Новогодняя коллекция детектива

Татьяна Устинова

Мой личный враг

Моему мужу, самому лучшему парню на свете

Движущийся сноп света рассек темноту, почему-то сильно напугав ее. Звякнули приготовленные заранее ключи, и сердце замерло, сжавшись в ледяной кулачок и мешая дышать. Во двор въехала машина и, расплескивая лужи, проползла к соседнему подъезду.

Ничего страшного, просто какие-то запоздалые соседи вернулись домой.

Она знала, свет в подъезде горел только начиная с третьего этажа, а взбираться предстояло на пятый. И лифт, как всегда, не работал.

Повздыхав около двери в могильную черноту подъезда, она решила, что нет ничего глупее, чем стоять во втором часу ночи, можно сказать, в двух шагах от собственной спасительной двери и бояться сделать эти два шага.

Надо себя заставлять, вспомнилось ей из какого-то анекдота.

Она открыла дверь, шагнула раз, другой и нащупала холодные ночные перила, наводящие на мысль о маньяках-убийцах, подстерегающих в темноте невинных барышень. Впрочем, невинные барышни не работают до двух часов ночи, тут же уточнила она.

С площадки первого этажа она оглянулась. Теперь казалось, что на улице гораздо светлее, чем в подъезде. Ей стало неприятно: со следующего пролета она уже не увидит прямоугольник входной двери, слабо сочащийся уличным светом.

И от зажигалки никакого толку. Горячий дрожащий язычок освещал только руку, делая окружающий мрак еще более непроглядным. Чтобы не затягивать путешествие, она спрятала зажигалку в карман и понеслась вверх по лестнице. В конце концов, где-то там, на третьем этаже, горел свет…

Ее ударили, когда до света осталось добежать совсем немного. Ударили вполне профессионально – она не слышала ни шагов, ни шума, ни даже вздоха. Она свалилась лицом вперед, стукнувшись головой о ступеньки, как кукла.

Человек, ударивший ее, был мастером своего дела. Он быстро посветил фонариком, убедился, что женщина жива, и, достав нож, слегка полоснул ее по щеке и еще раз – по уху. Чуть слышно звякнула серьга.

Затем он убрал нож и стал неторопливо спускаться вниз, где его ждала машина.

Комната была какая-то странная – очень знакомая и все-таки чужая. И люди в ней были смутно знакомые. Кажется, один из них – ее муж. А остальные кто?

Чудно все выглядело: то ли нарушение пропорций, то ли искривление пространства…

Ну да, конечно! Это оттого, что она смотрит на них сверху. И не с потолка даже, а с какой-то небывалой высоты.

И эта женщина на диване, с залитым кровью лицом, – она. И комната – ее собственная. С ней что-то случилось, и, кажется, совсем недавно.

Почему они так суетятся, если с ней все в порядке и она их отлично видит и слышит? И почему такое бледное и потерянное лицо у человека, который вроде бы ее муж?

Нужно его успокоить. Разве он не видит, что с ней все хорошо?

Она сделала попытку шевельнуться и стала вдруг стремительно падать со своей высоты прямо в эту комнату, полную людей и острого запаха беды – валокордина, нашатыря и белых халатов.

И это падение было гораздо страшнее того, что произошло с ней до этого.

Скорость падения все увеличивалась, и в последнее мгновение она увидела прямо перед собой собственное лицо с разрезанной щекой и синевой вокруг рта и глаз.

«Я не хочу обратно в нее, – молнией сверкнула мысль. – Я боюсь! Там темно и страшно».

И сразу навалилась боль, тупая, унизительная, мерзкая…

Она застонала, хватая за руки того человека, которому собиралась сказать, что с ней все хорошо.

– Вернулась… – отчетливо проговорил кто-то у нее над головой, и больше она ничего не видела и не чувствовала.

Пятью месяцами раньше

Французик, из-за которого Вика и затеяла все представление, был так себе, ничего особенного. Да и разглядеть его толком не удалось – гостей было великое множество, и французик в них потерялся, как воробей в курятнике, хотя Вика исправно подводила к нему знакомить всех вновь прибывающих.

Для Александры он перестал существовать, как только она поняла, что он меньше ее ростом.

Мужчин, которые были ниже ее, она просто не замечала. Слишком долго она проторчала у стенки на школьных и институтских дискотеках, где все потенциальные кавалеры доставали ей как раз до плеча, слишком свежи были в памяти многочисленные дурацкие прозвища, которыми ее начали награждать еще в детском саду, слишком долго она пробыла неизменной «правофланговой» на всех без исключения школьных спортивных мероприятиях, чтобы сейчас тратить жизнь на всяких низкорослых недоумков. Теперь, когда у нее есть Андрей, ей в высшей степени наплевать, какое впечатление она производит на всех остальных.

Ее позвали оценить заграничное Викино приобретение – французского журналиста, приехавшего творить в Москву. Она оценила – не слишком высоко. Теперь оставалось со спокойной душой поесть и дождаться Андрея.

Стоя в углу, она жевала бутерброд с тоненьким ломтиком вкусной белой рыбки и хрюкала от удовольствия.

За день она устала, набегалась, дважды промочила ноги, поругалась с оператором, чуть не опоздала с сюжетом к эфиру и получила выговор от желчного Михаила Андреевича, выпускающего редактора.

«С вашей организованностью, Саша, – сказал Михаил Андреевич, возвращая ей подписанный текст репортажа, – только на складе утильсырья работать».

И ни о чем не захотел слушать. Ни о пробках, ни об операторе, решившем именно сегодня помотать ей нервы, ни об опоздании политика, у которого она брала интервью.

Ну и ладно, день прошел – и слава богу, следующий будет лучше. В это Александра верила свято. Самое главное – сейчас приедет Андрей и можно будет тихонечко убраться восвояси.

Взяв еще один бутерброд, Александра перехватила тоскующий взгляд Димы Тимофеева, собственного корреспондента «Вестей» в Багдаде, который толковал о чем-то с Викой, и бегло ему улыбнулась. Димка закатил глаза и поднял брови, выражая отчаяние, но Александра спасать его не собиралась. Она слишком устала, неохота ввязываться в Викины светские беседы. Прилаживая бутерброд, чтобы половчее откусить, она осторожно повернулась в сторону балкона, где было не так людно, и нос к носу столкнулась с французом.

– Пардон, – пробормотал он и вежливо посторонился. Рядом с ним Александра чувствовала себя слонихой.

– Ничего, – лучезарно улыбнулась она с высоты своего роста.

Весь он был какой-то невзрачный. На худом загорелом лице – очочки, одет то ли бедно, то ли непривычно для русского глаза – темный свитер, темные джинсы, нелепая жилетка. И – господи, спаси и помилуй! – волосы собраны сзади в короткий хвост.

Он тоже улыбнулся. Улыбка у него оказалась приятной.

– Я, наверное, за всю жизнь столько не знакомился, сколько за сегодняшний вечер, – сказал он Александре по-русски. – И никого не запомнил.

Очень удивленная, Александра замерла с бутербродом в руках – со всегдашней своей неловкостью, за которую ее так ругал Андрей, она даже не догадалась пристроить его на тарелку. Знакомясь, французик пробормотал что-то вроде «Нотр-Дам, норсульфазол…», то есть изъяснялся явно по-своему, по-иностранному, это она точно запомнила. А теперь вдруг – на великом и могучем…

– Вы говорите по-русски? – с изрядным опозданием удивилась она.

– Говорю, – подтвердил он. – Как у каждого или почти каждого порядочного француза, у меня имеется русская бабушка вполне княжеского рода. Учить русский язык в семье считалось хорошим тоном.

– Надо же! – искренне восхитилась Александра – чуть ли не впервые в ее журналистской практике ей попался иностранец, говорящий по-русски.

Он учтиво стоял рядом, и было непонятно, что ей теперь делать – протиснуться мимо него вместе со своим бутербродом к окну или завязать с ним легкую и приятную беседу. Места между столом и французом было мало, поэтому Александра выбрала беседу, проклиная на чем свет стоит Вику, флиртующую с Димкой. Пусть бы сама развлекала своего француза – она, Александра, светскими талантами никогда не блистала.

– Вы впервые в Москве? – поинтересовалась она со всей непринужденностью, на которую только была способна. Должно быть, со стороны они выглядели забавно – изящный француз и она, зажавшая бутерброд в горсти, как последнюю гранату.

– Родители привозили лет тридцать назад. Я помню все очень смутно, – ответил он и опять улыбнулся смущавшей ее улыбкой. – Сейчас многое в Москве изменилось, верно?

Пожалуй, акцент в его речи все-таки был. Вернее, даже не акцент, а легкий намек на него, некая приятная неправильность интонации, которую трудно сразу уловить. Да, а как же его зовут? Она не собиралась с ним разговаривать и была уверена, что его имя ей не понадобится, поэтому плохо слушала Вику, когда та представляла их друг другу. И что теперь делать? Спросить? Или обойтись предложениями без обращения?

– Прошу прощения, – сказала Александра несколько смущенно, – но я не запомнила вашего имени. Меня зовут Александра Потапова. Я журналистка. Работаю корреспондентом в «Новостях» на Первом телевизионном канале. – До сих пор, представляясь, она испытывала прилив жгучей гордости. – А вы?

– Меня зовут Филипп Бовэ, – ответил француз, ничуть не смущенный нарушением этикета: наверное, он сам разбирался в нем не слишком хорошо. – Я приехал в Россию писать книгу. Пробуду здесь, возможно, около года.

– Вы журналист? – спросила Александра. В то, что он знаменитый писатель, она как-то не очень поверила.

– Не совсем журналист, – ответил он, подумав. – Когда-то хотел быть журналистом. Но так им и не стал. Появились… другие дела.

Понимающе кивая, Александра думала о том, как бы повежливее отойти от него. Конечно, она уже не школьница-переросток, а вполне зрелая женщина с надежно упрятанными комплексами, но все-таки возвышаться над ним – маленькое удовольствие. Хотя он был не намного ниже, сантиметра на три, пожалуй… Но и три сантиметра ее нервировали.

– Кажется, я не даю вам есть, – догадался француз.

– Я сегодня очень устала, – доверительно сообщила ему Александра, с сожалением рассматривая рыбу на прозрачном ломтике свежего хлеба: откусить при нем она не решалась. – Пятница – самый трудный день. Обязательно произойдет что-нибудь непредвиденное. Перед выходными все стараются как следует накачать народ, чтоб никто, не дай бог, не забыл, в какое ужасное время мы живем…

– Накачать? – переспросил он недоуменно.

Александра засмеялась.

– Ну, вывалить очередную кучу чернухи, – пояснила она весело.

– Ага. Чернухи, – сказал француз и тоже засмеялся. – К сожалению, я знаю только классический русский язык, и мне иногда трудно с пониманием.

– Ничего. Если вы собираетесь писать о нас книгу и будете собирать материал, от вашего классического русского не останется и следа, – пообещала ему Александра. – Будете говорить, как все сейчас говорят.

– Вы меня утешаете, – пробормотал Филипп.

Девушка ему нравилась, и говорить с ней было приятно. По крайней мере, она не смотрела ему в лицо завораживающим взором и не старалась поразить его воображение неземной красотой или потрясающим интеллектом.

Чуть ли не весь вечер он старательно придуривался, что ни слова не понимает по-русски, и вот – на тебе! – разговорился с какой-то случайной девицей, неизвестно как попавшей на эту вечеринку восходящих звезд и почти знаменитостей.

Она была высокой – вровень с ним или даже чуть выше – и крупной. Аристократической худосочности в ней не было и в помине. Длинные ноги, сильная шея, нежная кожа, очень короткие волосы. Филиппу этот короткий блестящий «ежик» просто не давал покоя – так хотелось его потрогать. С чего бы?

– Пойдемте на балкон, а? – не выдержала Александра. – Там никого нет и можно покурить. Вы курите?

– Курю, конечно, – сказал Филипп и как привязанный пошел за ней, разглядывая ее шею с оставленным завитком темных волос.

– Я только возьму еще бутерброд, – извиняющимся тоном сказала она. – А вы не хотите?

Филипп с удовольствием выпил бы кофе, да и не мешало бы также сделать пару звонков, однако придется выждать еще с полчаса – уехать сейчас просто неприлично.

Оказавшись на балконе, Александра заметно расслабилась. Здесь было темно и прохладно – из приоткрытой рамы тянуло осенней сыростью, пахло дождем и автомобильными выхлопами. Шум вечеринки заметно стих, но дверь, в которую должен был войти Андрей, просматривалась отсюда очень хорошо, так что она его не пропустит.

– Принести вам кофе? – спросил француз, про которого Александра совсем забыла.

– Да, если можно, – благодарно сказала она – кофе ей очень хотелось.

Глядя, как француз пробирается между гостями к столу с напитками, Александра внезапно его пожалела. Бедняга, все его бросили. Даже Вика. Он же не виноват, что не похож на Алена Делона и вообще сильно отличается от стандартного французского очаровашки, созданного русским женским воображением. Ни шарма, ни обаяния, ни пресловутой элегантности. Зачем он понадобился Вике?

Конечно, не всем удается заполучить на вечеринку настоящего француза, а Вике удалось. Может, в этом все дело? Теперь все увидели, что француз действительно был, и больше он ей не нужен. А может, он чей-то приятель? Или друг?

– Молока не было, – сообщил француз, возникая на пороге. – Сахар я захватил.

– Спасибо, – прочувствованно сказала Александра. – Где-то здесь была пепельница.

Они закурили, глубокомысленно глядя за окно, в черную осеннюю московскую ночь.

– Вы в «Останкино» уже были? – Александра съела свои бутерброды, утолив сосущий голод в пустом желудке, а кофе и сигарета настраивали ее на благодушный лад.

– Нет, – ответил француз. – Меня приглашал господин Митрофанов, продюсер программы… – Было видно, что он силился вспомнить, какой именно.

– «После бритья», – подсказала Александра. – Это хорошая утренняя программа. Кирилл Митрофанов в наших кругах человек известный.

– Я с удовольствием посмотрю ваш телецентр, хотя ничего не понимаю в телевидении. Должно быть, это интересно. Верно?

– Ужасно интересно, – воодушевилась Александра. – Я работаю уже три года, начинала ассистентом режиссера в одной крошечной программке, а сейчас – в девятичасовых «Новостях» на Первом канале.

Она явно гордилась своими успехами, эта странная девица, неловко жавшаяся в тень балкона. С ее внешностью могла бы носить себя с большей уверенностью. Такая не потеряется в любой толпе, подумал Филипп. Мимо нее никто не пройдет равнодушно. А она, похоже, себя стесняется.

– Вот вы где спрятались! – раздался вдруг торжествующий возглас хозяйки дома, и появилась Вика, таща за собой упирающуюся красавицу с длинной гривой платиновых волос и в облегающих кожаных джинсах.

Едва взглянув на эти джинсы, Филипп моментально понял, что последует дальше. Ему стало смешно.

– Это ты утащила от нас Филиппа? – Вика с дружеским укором погрозила Александре пальцем. – Он не может принадлежать только тебе. Есть и другие!

На балконе сразу стало душно от смешанного запаха экзотических духов, спиртного и сигарет. Александра съежилась на стуле, мечтая поскорее убраться отсюда и зная: стоит ей только встать, и все сразу увидят, какая она огромная. Как лошадь. И эта вобла с белыми волосами тоже увидит.

– Филипп, это моя подруга Лена, – сообщила Вика с дружелюбнейшей из улыбок, продолжая держать платиноволосую за руку. – Познакомься с моей подругой Элен, – с трудом выговорила она по-английски.

Филипп залопотал что-то, смешивая английские и французские слова, и Александра взглянула на него с веселым изумлением. Он явно делал вид, что ничего не понимает.

– Да, да, – надрывалась Вика на своем английском. – Это моя лучшая подруга Элен. Она… – Вика повернулась к Александре: – Как сказать «актриса»?

Александра подсказала нужное слово.

– Да, конечно, actress, – повторила Вика. И снова залопотала по-английски: – She is a very good actress. Last year… last year… Шурочка, скажи ему, пожалуйста, что в прошлом году ее приглашали на Бродвей!

Никто и никогда не называл Александру Шурой. Кроме Вики.

– Да ну его, Вик, пошли лучше к ребятам, – заскулила платиноволосая. – На что он тебе сдался? Плюнуть некуда…

Александре стало неловко:

– Last year, – быстро начала она, пока разговор двух задушевных подруг не зашел слишком далеко, – Helen was invited to visit New York and to take part in one of the Broadway shows.

– Fine! I spent a lot of time in NY last winter, and I like Broadway shows very much! What movie did you take part, or maybe musical? – восхитился Филипп.

– Он говорит, что прошлую зиму часто был в Нью-Йорке и что он очень любит бродвейские постановки. Он спрашивает, в каком спектакле вы играли, или, может, это был мюзикл?

– Пошел он в баню! – возмутилась платиноволосая. – Какое ему дело? Скажи, что это был спектакль для богатых. Для бо-га-тых. Он на такие не ходит.

Вика дернула подругу за руку.

– Заткнись, Ленка, – проговорила она с ангельской улыбкой. От этой улыбки Филипп внутренне содрогнулся. – Ты мне обещала. Он, конечно, ни черта не понимает, но тон есть тон. Сбавь обороты. Ты хочешь в Париж или не хочешь?

– С этим? – Сара Бернар смерила Филиппа взглядом. – У тебя что, крыша съехала?

– Да какая тебе разница, с этим или с другим? Паспорт-то у него вполне французский…

Филипп, не в силах сохранять на лице выражение приятной заинтересованности, торопливо затянулся и фыркнул. Александра с оглушительным, как ей казалось, грохотом стала выбираться из своего угла. Платиноволосая посмотрела на нее с высокомерной жалостью: сама она была ровно вдвое тоньше и изящней.

– Стой, – вдруг сообразила Вика, – не уходи. Я переводить совсем не могу, а Ленка только fuck you знает – ты же понимаешь, что это такое. Так что давай, Шурок, поработай. Ленка, спроси его о чем-нибудь. Ну соображай, соображай!..

За их спинами в глубине квартиры раздался взрыв смеха, и платиноволосая с сожалением оглянулась.

Это было уже слишком.

– Извините, я должен поговорить с мистером Королевым, – быстро проговорил по-английски Филипп и, повернувшись к Александре, добавил (также по-английски): – До скорой встречи, Алекс. – Сказав все это и коротко поклонившись, он удалился с балкона.

– Чего-чего?.. – переспросила Вика. – К Королеву ему надо? Подумать только, какая срочность!

«Хорошо, что он вообще с балкона не бросился, – мрачно подумала Александра. – А мог бы».

– И давно он называет тебя Алекс? – Вика вовсе не была дурой, и поспешный уход Филиппа ей не понравился – что-то тут было не так.

– Да не называет он меня Алекс, – с досадой ответила Александра. – Он вышел покурить, а я тут… уже курила. Ну вот и разговорились…

Почему-то Вика всегда заставляла ее оправдываться.

– Вик, ну хватит, а? – заныла истомившаяся по большой компании бродвейская знаменитость. – Можно я пойду? Или мне нужно при тебе весь вечер стоять?

– Лучше иди постой при этом французском дяденьке и Вальке Королеве. А потом пригласи его потанцевать, – настойчиво посоветовала Вика. – А лучше всего – в койку. И не выпускай, пока он тебе предложение не сделает.

Освобожденная из-под опеки платиноволосая радостно прогарцевала в квартиру, напоследок посоветовав Александре:

– Худеть нужно, девушка!

Вика засмеялась:

– Ленка всегда в своем репертуаре. Считает, если она красавица, то все остальные должны быть на нее похожи. Но говорят же – чем больше хорошего человека, тем лучше… Мужики всяких любят, верно, Шура? Я, правда, таких не встречала, но ведь Победоносцев-то пал жертвой… Сколько вы уже женаты? Год? Два?

– Полтора, – мрачно отозвалась Александра.

Под благодатным дождичком Викиных высказываний все ее комплексы ожили и выползли наружу. Сегодня ей уже обратно их не загнать. Скорее бы Андрей приехал!

– Ленку нужно пристроить, – доверительно сообщила Вика и вытащила у Александры из пачки сигарету. – Так невозможно жить, как она живет. В Москве – никого, ни родных, ни близких. Любовник, старый хрен, того и гляди бросит – уже давно на сторону поглядывает. А Ленка устраиваться никуда не хочет. Да без прописки особенно и не устроишься. Я ее попыталась секретаршей к нам пропихнуть, а Сорокин говорит – неси паспорт. Ему налоги на иногородних тоже нет резона платить. А у Ленки идея-фикс, хочет в шоу-бизнес или в модели…

Александре совершенно неинтересны были Ленкины злоключения, но она зачем-то слушала, как всегда, не смея уйти или прервать всемогущую Вику.

– Да еще машину разбила, – продолжала та, – а старый хрен пока ничего не знает. Узнает – вот будет история с географией… Хорошо бы ее замуж выдать, хоть за Филиппа этого. Он и впрямь не так чтобы очень, но гражданство, гражданство…

В комнате начались танцы. Изрядно набравшийся Вовик Бородин, молоденький мальчик из политической редакции, в приступе танцевального усердия налетел на стол. Зазвенела посуда, завизжали девицы.

– Пойду, – озабоченно сказала Вика и потушила сигарету. – А то еще кто-нибудь в салате уснет. Пошли, Шурка.

Александра поплелась за ней. Ноги ее уже не держали, настроение было испорчено окончательно. Андрей опаздывал просто по-свински, опять ужасно захотелось есть, да еще эта девица растревожила всегдашнюю рану.

Александра и сама знала, что не слишком изящна, но что с этим можно сделать? Худеть у нее не получалось. Работала она по двадцать часов в сутки, иногда по ночам, а ночью, как известно, всегда почему-то хочется есть. Не тратить же нервы и силы еще и на голодание! Ну не получается у нее – и все тут! Хватит ей постоянной и ежесекундной телевизионной нервотрепки со сменой начальства, сокращениями, увольнениями, появлением новых фаворитов и изгнанием старых! К тому же ко всем новым любимчикам следовало искать – и находить! – новый подход, а со старыми сохранять добрые отношения: кто знает, в один прекрасный день они могут быть с почетом возвращены на прежнее место, и тогда позволившие себе лишнее в момент временного унижения горько об этом пожалеют.

Где уж тут худеть…

Да и бабушка всегда говорила: «В нас ты пошла, Александра, в Потаповых. Все такие были: и мои мать с отцом, и тетки, и дядья, и ты такая же». Прикрываясь, как щитом, этими бабушкиными словами – что поделаешь? Судьба! – Александра малодушно позволяла себе плыть по течению.

И за это свое малодушие она себя ненавидела.

Свет в квартире погасили, остались только замысловатые светильники, привезенные Викиным отцом из каких-то дальних странствий. Разоренный стол сдвинули к стене, возле него бесшумно суетилась Люда, Викина домработница, собирая тарелки, стаканы и окурки.

Андрей все не ехал.

Платиноволосая сирота, нисколько не опечаленная собственным неустройством, плыла в объятиях какого-то типа, кажется, из редакции «Московских новостей». Странно, почему Вика не заставила ее пригласить француза?

– Я думал, что вы уехали, – проговорил Филипп прямо ей в ухо, как будто материализуясь из ее мыслей, – и даже грустил, что не успел сказать вам «до свидания».

– Муж опаздывает, – пояснила Александра, поворачиваясь в сторону темного силуэта, маячившего на фоне освещенной двери. – Обещал меня забрать и что-то не едет.

Почему-то ей было приятно говорить ему о том, что у нее имеется муж. Ей казалось, что это сообщение непременно удивит его. Но, похоже, он проглотил факт присутствия в ее жизни мужа, даже не заметив его. Так, по крайней мере, показалось Александре.

– Могу я пригласить вас потанцевать? – спросил Филипп.

– Потанцевать?! – изумилась Александра.

Ну ладно, разговаривать с мужчиной, который ниже тебя ростом, – еще куда ни шло, но танцевать с ним… Полный идиотизм!

– Я сказал что-то не то? – спросил Филипп, заметив ее реакцию. – Или Россия перешла теперь в мусульманство и танцевать с замужними женщинами запрещает Коран?

– Я не знаю, что там запрещает Коран, – начала Александра довольно громко, но тут же понизила голос, увидев, что Вика поглядывает в их сторону, – но я не могу танцевать с человеком, который… которому я… который мне…

– …который вам не нравится, – закончил Филипп и, обняв ее за талию, слегка подтолкнул к середине комнаты.

– …который ниже меня ростом, – прошипела смущенная Александра. – Над нами будут смеяться, слышите, Филипп?

– Никто не будет над нами смеяться, – успокаивающе заметил он, покачивая ее в ритме музыки.

Держать эту странную особу в объятиях, совсем близко от себя, было приятно. Появилось какое-то забытое чувство новизны и ожидания чего-то значительного, возможно, самого главного. Он уже давно забыл это светлое ощущение, точнее, радостное предчувствие чуда. А может, никогда его и не знал?

Хорошо, что ему попалась на глаза эта девушка с бутербродом, нежно прижатым к груди. Иначе бы он весь вечер злился на себя, что теряет время, или в лучшем случае выслушивал бы дифирамбы хозяйки дома, воспевающей артистический талант ее подруги.

Поначалу Александра упиралась, как осел на горной дороге, но Филипп, как ни странно, оказался сильнее.

– Если хотите помериться со мной силой, пойдемте лучше в другую комнату, – негромко посоветовал он. – Если мы свалимся, это и вправду будет смешно. Хотите попробовать?

– Нет, – буркнула Александра, покоряясь судьбе, – не хочу. Но это шантаж.

– Согласен, – кивнул Филипп. – А что прикажете делать? Ждать, когда на меня бросится малышка Элен, решив, что мой паспорт ей вполне подходит?

Втайне удовлетворенная тем, что француз не клюнул на платиновые волосы и обтянутую черной кожей попку в виде сердечка, а вот – поди ж ты! – танцует с ней, Александра заметила рассудительно:

– Они не знали, что вы понимаете по-русски.

– Но я понимаю по-русски, и мне даже не хочется думать, что было бы, узнай они об этом.

Александра осторожно двигалась в танце, стараясь по случайности не отдавить ему ноги. У него были широкие плечи и поджарое, жилистое тело. И пахло от него очень хорошо, каким-то дорогущим парфюмом.

Приятный мужик – с юмором, сдержанный и симпатичный, хотя сразу его и не разглядишь. Надо будет познакомить его с Андреем, и можно дружить. Вика удавится от злости.

Улыбнувшись, Александра кинула взгляд в сторону Вики и обнаружила Андрея. Он стоял в дверях, высоченный и красивый, ее драгоценный, любимый, талантливый муж.

– Прошу прощения, – быстро сказала она Филиппу, – приехал Андрей, мой муж. Мне хотелось бы познакомить его с вами. Вы не возражаете?

– Ничуть, – ответил Филипп галантно, и Александра начала пробираться к Андрею.

– Я тебя заждалась, – сказала она со счастливой улыбкой, добравшись наконец до мужа, и быстро потерлась щекой о его пиджак. – Познакомьтесь. Филипп Бовэ, журналист из Франции. Андрей Победоносцев, тоже журналист. Андрей у нас знаменитость. – Это было сказано с величайшей гордостью, заметил Филипп. Она сияла, как начищенный песком самовар из коллекции Филипповой бабушки. И Филиппу это не понравилось.

– Дела задержали, – как бы извиняясь, бросил Андрей и протянул Филиппу руку.

У него был красивый низкий голос, очевидно очень подходивший для телевизионного журналиста, и представительная внешность. Вдвоем с Александрой они смотрелись до неприличия хорошо – высоченные, спортивные, улыбающиеся ровными дружелюбными улыбками.

– Андрюша! – воскликнула Вика, оказавшись рядом. – Что такое? Почему ты опоздал? Александра познакомила тебя с господином Бовэ?

Она подставила щеку для поцелуя, и Андрей аккуратно, но с некоторой неловкостью, как показалось Филиппу, ее поцеловал.

Они заговорили о каком-то совещании, на котором сегодня утром объявили то ли о сокращении, то ли о перестройке в редакции политического вещания, и Филипп сделал шаг назад.

Александра Потапова кивнула ему и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

Через десять минут он уедет, и кончится это идиотское времяпрепровождение. У него куча неотложных дел, ведь только кажется, что год – это долго. Год пролетит, как один день. Кроме того, недели через четыре ему придется слетать в Париж, значит, к этому времени нужно подогнать все здешние дела. Он уже месяц в Москве, а не сделано и сотой доли того, что он запланировал. «Что поделаешь, Россия!.. – посетовал как-то его приятель. – Здесь пока раскачаются, жизнь пройдет». Но ждать, пока пройдет жизнь, Филиппу не хотелось.

Он давно потерял из виду Александру. Должно быть, она уже уехала.

В углу со стоном целовались, в кресле какая-то парочка самозабвенно тискала друг друга. Филиппу припомнилась собственная молодость, Сорбонна, дешевые обшарпанные квартирки, в которых так весело было когда-то пить пиво и щупать тощих обкуренных девчонок, чувствуя себя хозяином Вселенной.

Он направился к выходу, вспоминая, где оставил куртку – на вешалке или в машине. Пожалуй, в машине, но посмотреть на вешалке все же стоило, чтобы потом – спаси и помилуй, Пречистая Дева, – не пришлось возвращаться обратно.

Филипп подошел к вешалке, высматривая куртку. Вроде бы не видно. Приподнимая полы чужой одежды, Филипп продолжил изыскательские работы во втором ряду.

На кухне – совсем рядом – разговаривали. Сначала тихо, потом все громче и громче. Филипп вылез из вороха одежды и прислушался. Он слушал довольно долго, затем шагнул в полную темноту, к входной двери. Мимо него пронеслась Вика с красным и злым лицом.

Филипп осторожно, стараясь не щелкнуть замком, открыл дверь и стал спускаться вниз по лестнице. Ему нужно было подумать, а думать в лифтах он не умел.

То, что он услышал, очень ему не понравилось…

– Сашка, где материал о визите первой леди в питерский хоспис?

Вася Куренной, сменный редактор, выскочил на лестницу, где курили корреспонденты, и с размаху чуть не налетел на урну. Вид у него был безумный, глаза метали молнии… Ну прямо Зевс, или Прометей-громовержец, или кто там еще?..

– Сдала на эфир, – не поворачиваясь, ответила Александра – такие сцены повторялись каждый день, и все к ним давно привыкли. – А что?

– А то, что в аппаратной нет пленки, а через двадцать минут эфир! – Вася рванулся обратно в комнату, где сидели выпускающие, на ходу взывая: «Вова! Вова!»

Вовой звали ассистента режиссера, отвечающего за сбор материала на эфире.

Александра прислушалась к Васиным воплям, доносившимся уже из редакторской, и потушила сигарету.

– Пойду поищу кассету. Вдруг правда Вовка ее куда-то засунул, – сказала она своей лучшей подруге Ладе Ильиной.

Лада делала репортажи о культурной жизни столицы и отличалась необыкновенной красоты бюстом, а также умением никогда не перетруждаться. Она всем нравилась, потому что была миролюбива и незлопамятна.

– Да брось ты, – волнующим низким голосом проговорила Лада. – Ну куда они могли ее засунуть? В унитаз спустить? Вовка мимо нас в сортир вроде не проходил, мы бы заметили…

Такой у нее был юмор.

– Покури-ка лучше со мной. – Лада чиркнула спичкой о золоченый коробок, прихваченный вчера в ресторане. – Мне одной скучно. Как твой Победоносцев? Ему правда дают собственный эфир и делают руководителем программы?

– Истинная правда, – с удовольствием подтвердила Александра.

Успехи мужа радовали и волновали ее, позволяли надеяться на какую-то новую, небывалой красоты жизнь. Давно ли они были нищими, голодными корреспондентами, рыскающими по Москве в поисках сенсаций? Давно ли Андрюша Победоносцев, ничего не умеющий, средненький журналист из Набережных Челнов, приехал покорять столицу и был готов работать кем угодно, жить где угодно, есть раз в два дня, но только бы в Москве?

Они поженились, еще ничего не зная о своем будущем, и он стал стремительно набирать обороты, догоняя и перегоняя давно устроенных рафинированных московских мальчиков из «Взгляда» и разных прочих программ, возникших из неожиданно свалившейся на журналистов гласности.

– Ты к нему в штат пойдешь или у нас останешься? – спросила Лада, вытаскивая Александру из ее грез о муже.

– Не знаю, Лад, – сказала Александра. – Вроде с ним лучше, он платить будет хорошо, ты ж понимаешь… А с другой стороны, это конец света, с мужем вместе работать…

– Да уж, – подтвердила Лада, имевшая в любовниках всех начальников по очереди. – Как только они понимают, что могут тобой командовать еще и на работе, – все, ты пропала. Лучше сразу увольняться.

– Жень! – крикнула Александра, увидев высунувшегося в коридор редактора. – Ты не знаешь, пленка моя нашлась?

– Все нашлось, – отозвался издалека очкастый Женя. – Где Леша Никольский, дамы?

– Дамы не знают, – пробасила Лада и повернулась к подруге: – Ты сегодня еще снимаешь?

– И снимаю, и монтирую, – с тяжким вздохом сообщила Александра. – Сейчас поеду в Совет Федерации, там сегодня омский губернатор пресс-конференцию проводит. Может, интервью мне даст по старой памяти.

– Для кого стараешься-то? Для царицы Вики Терехиной?

– Для нее, – ответила Александра. – Отрабатываю приглашение на банкет. Не зря же она меня, ничтожную, приглашала в высшее общество. Я там целых два бутерброда сожрала. Или три.

Лада захохотала:

– А зачем ты вообще поперлась, если знала, что она тебя потом в покое не оставит?

– Андрюшке надо было с кем-то там увидеться, о чем-то поговорить… И потом, – Александра улыбнулась, – тусовка… Ты же знаешь, как это важно.

– Кому важно? – спросила Лада, вмиг перестав хохотать. – Тебе? Или Победоносцеву?

– Это одно и то же, – сказала Александра. – Сама знаешь: «Мы говорим – партия, подразумеваем – Ленин…»

– Оно конечно, – согласилась Лада, – подразумеваем. Только он, великий журналист Победоносцев, – создание собственных твоих рук. Все мы прекрасно знаем, где бы он был сейчас, если бы не ты. Ты Сорокина уговорила его в штат взять, ты его у себя прописала, ты с ним по ночам в монтажной сидела, ты за него тексты писала…

– Ну и что? – раздражаясь, перебила Александра – она не выносила разговоров о том, что сама себе сделала мужа. – Будь он тупицей, там бы и остался, где был, так что мое сидение в монтажной ни при чем. Конечно, я ему помогала в меру своих сил, но все, чего он достиг, он достиг сам.

– Я и не говорю, что он тупой, – пробормотала Лада, знавшая, что в подобные дискуссии с Александрой лучше не вступать. – Просто ты же с Викой стараешься не общаться, а вот Андрюше надо, и ты – сколько угодно…

– Потапова, к телефону тебя! – закричали из аппаратной, и Александра тяжело затрусила к распахнутой двери.

– Обедать пойдешь? Ждать тебя? – спохватилась Лада, позабывшая самое главное – пригласить Александру в буфет: есть в одиночестве она терпеть не могла.

– Еще не знаю, что с моей камерой, где она ездит, – задержавшись у двери в аппаратную, ответила Александра. – Если успею – пойду. Подожди минут пять, а?

Поесть как следует ей так и не удалось. Почему-то в кошельке оказалось очень мало денег: только на кофе и булку, на кусок мяса уже не хватило, а занимать у Лады Александра постеснялась – та и без того почти всегда за нее платила.

В Совете Федерации, после всегдашней волынки с пропусками, которая повторялась каждый день, хотя пресс-служба исправно заказывала Александре пропуск, а вся охрана прекрасно знала ее в лицо, она долго носилась по этажам, преследуя неуловимого омского губернатора.

Как всегда, никто не знал, будет ли пресс-конференция вообще, а если будет, то где именно. Знакомый парень из агентства Рейтер сказал, что все отменили, а Наташа Мигальцева из РИА «Новости» – что, наоборот, назначили на четыре часа. Время еще было, и Александра отправилась разыскивать министра финансов, который, по слухам, сегодня весь день провел в Совете Федерации.

Общаться с министром финансов было очень трудно – журналистов он на дух не выносил, поэтому взять у него интервью представлялось редкой удачей.

«Может, сегодня повезет, – размышляла Александра, карауля под дверью приемной председателя Совета Федерации. – Тогда в эфир пойдут два моих материала. Это хорошо, просто отлично. Вика будет довольна».

Александра боялась Вику Терехину, хотя ей стыдно было признаться в этом даже самой себе.

Министр финансов выскочил из приемной, когда Александра, устав маяться под дверью, отошла покурить и посидеть на круглом диванчике у лифта, оставив на стреме оператора Сашу. Ни на кого не глядя, наморщив чело, омраченное государственными заботами, министр быстро пошел в сторону лифтов, а журналисты кинулись за ним, как гончие за лисицей, понимая, что, если они упустят зверя, хозяин будет очень недоволен.

Александра швырнула сигарету в пепельницу и в волнении поднялась с диванчика. Ничего не подозревающий министр двигался прямо на нее, гончих его охрана теснила, увещевала и не пропускала.

– Владимир Федорович! – воскликнула Александра, когда многострадальный министр оказался рядом с ней. – Прошу прощения, меня зовут Александра Потапова, «Новости» Первого канала…

Министр покосился на нее и пробурчал, не сбавляя хода:

– И что?

– Вы не могли бы ответить на пару вопросов о вашей сегодняшней встрече с председателем Совета Федерации? Всего два, Владимир Федорович!

– Нет, – буркнул министр, – не мог бы.

Но Александра не отставала, хотя рослый охранник то и дело загораживал от нее шефа. Краем глаза Александра заметила, что ее оператор прорвался через заграждение и бегом догоняет их по коридору, неся тяжеленную камеру в обнимку, как ребенка.

– Владимир Федорович, всего пять минут! – умоляла она. – Первый канал, девятичасовые «Новости», пожалуйста, Владимир Федорович! Обещаю, что не задам ни одного вопроса про бюджет!

Министр снова покосился на нее и совершенно неожиданно засмеялся. Александра, не веря своим глазам, неуверенно улыбнулась в ответ. Подошел лифт, двери открылись, демонстрируя золотисто-малиновое богатое нутро, и министр широким жестом пригласил Александру внутрь.

– Ох, журналисты, – пробормотал он и опять засмеялся, – из гроба достанете или загоните в него, я еще окончательно не понял. Ладно, давайте ваши вопросы. Внизу, в конференц-зале. И только пять минут.

– И он дал мне интервью, ты представляешь? Конечно, никакие не пять минут, мы общались минут пятнадцать. Охрана никого и близко не подпустила, материал прошел только у нас, даже энтэвэшники сплоховали. – Александра откусила изрядный кусок раскисшего банана и перевернула на сковороде отбивную. – К началу омской пресс-конференции мы, конечно, малость опоздали, но это даже к лучшему, потому что мне нужно было всего секунд сорок видео, и вполне хватило того, что мы записали потом… Ты меня слушаешь?

– Пытаюсь, – ответил Андрей довольно холодно.

Он думал о своих делах, и сегодня Александра как-то особенно его раздражала.

Для него все это уже мелковато – радость от случайного интервью со случайным министром, а потом пресс-конференция, на которую они чуть не опоздали… У него другие, куда более важные думы, и Александра ему мешала. Какого черта он приехал с работы так рано!

– Андрюш, ну поговори со мной! – не отставала она. – Не хочешь меня слушать, расскажи, как у тебя с программой. Ладка сегодня спрашивала, уйду я к тебе или останусь в «Новостях», а я даже не знала, что ей ответить. Как ты думаешь, уйду я или останусь?

Раздражаясь еще больше, Андрей налил себе воды из стеклянной бутылки. С некоторых пор он употреблял воду исключительно в стеклянных бутылках, пластиковые презирал, как умеют презирать только те, кто еще вчера даже не подозревал о том, что вода бывает не только в водопроводном кране.

– Не знаю, уйдешь ты или останешься, – сказал он. – Сейчас обсуждать это просто глупо. Программы пока нет, штат не утвержден, и так далее, и так далее…

– Но он вот-вот будет утвержден. Садись, Андрюш, все готово…

Александра ловко постелила на крохотный столик чистую салфетку, как всегда делала ее бабушка, даже когда просто собиралась выпить чаю, поставила тяжелые фарфоровые тарелки, положила приборы. Ухаживать за Андреем доставляло ей удовольствие.

– Вика сегодня была в своем репертуаре – к эфиру чуть не опоздала, с гримершей целый скандал вышел, Вася крокодиловыми слезами плакал, потому что ей не понравились тексты, которые он написал. Писала бы сама, ей-богу. Швыряла стаканы, бесилась, орала. Стыд ужасный…

– Саш, она самая популярная ведущая, – щурясь от раздражения, сказал Андрей. – Вы даже не понимаете, что это значит! Вам бы потакать всем ее капризам, каждое слово ловить, каждое требование выполнять, а вы все языки чешете, какая она, плохая или хорошая. На ней вся программа держится…

– Программа держится на Васе Куренном и Михаландреиче, – возразила Александра, поняв наконец, что он злится. – И все об этом знают. Вику Терехину посадили в эфир потому, что у нее папа сам знаешь кто, только и всего. Викиной заслуги в этом нет.

– Да какое это имеет значение! – Андрей швырнул вилку. Есть ему не хотелось. Полдня он провел в баре, обсуждая с разными начальниками свою будущую программу, и теперь как раз подвернулся удобный повод отказаться от ужина и оставить жену виноватой. – Она там, где она есть. Никто из вас не ведет самые престижные вечерние «Новости» на самом престижном канале, и, значит, она лучше вас. Папа или мама, но у Вики есть то, чего нет у вас и никогда не будет, потому что вы в большинстве своем жалкие, серые мыши, и больше никто. Так что вопрос исчерпан, дорогая моя. Ясно?

– Ничего мне не ясно, – сказала Александра.

В последнее время он часто раздражался, но никогда не говорил таких глупостей.

Для того чтобы пробиться в первые ряды на телевидении, мало одного таланта или неземной красоты. Должна быть поддержка. Должны быть «свои». Не важно кто – муж, любовник, отец, но кто-то обязательно должен подпирать сзади, прикрывать тыл, двигать вперед. Талант мог блеснуть, ослепить на мгновение и навсегда исчезнуть. «Долгоиграющие» звезды оставались на небосклоне потому, что, так или иначе, их постоянно кто-то поддерживал, невидимый и всесильный. Андрею это должно быть известно лучше всех. Свои едва наметившиеся связи он выгрызал зубами, охранял бдительно и ревностно, защищал, взращивал, холил, подкармливал и удобрял…

– Что это ты так разошелся? – спросила Александра, глядя в красивое, жесткое лицо. – Или у тебя с программой проблемы? Рассказал бы, что ли…

– Нет у меня никаких проблем, – холодно ответил Андрей.

У него была только одна проблема, но Александре о ней знать не полагалось.

Андрей смотрел, как она убирает со стола: вид у нее был унылый, старые джинсы висели на попе складками.

– Неряха, – пробормотал он и вышел из кухни.

Он считал себя порядочным и справедливым человеком, а ни один порядочный и справедливый человек не мог долго находиться в таком положении, в каком оказался Андрей Победоносцев.

Осень накрыла Москву с головой. Целыми днями моросил скучный дождь. В метро вода со сложенных зонтов капала в ботинки и сумки. Все время хотелось спать, и было очень холодно – «отопительный сезон», как всегда, не успевал за погодой.

Было много нудной работы. Осень – время политических перегруппировок, склок и скандалов, о которых надлежало детально информировать население, слишком расслабившееся за лето на дачных участках.

Александра подозревала, что, если бы население вовсе перестало получать информацию, жизнь стала бы гораздо спокойнее.

– Сань, ты чего такая хмурая? – окликнул ее в баре Дима Тимофеев, то ли прилетевший, то ли на днях улетающий в Багдад.

Александра подвинулась, давая ему место рядом с собой. Он подсел, пристроил на краешек неубранного стола чашку кофе и достал «Житан». Почему-то в этом сезоне все корреспонденты и редакторы курили исключительно «Житан».

– Я не хмурая. Я устала и спать хочу, а у меня сегодня монтаж только в ночь…

– Замолвила бы словечко перед Победоносцевым, пусть бы он меня в свою программу взял. Спецкором в Женеве, а? Багдад надоел хуже горькой редьки.

– А в Астрахань спецкором не хочешь? – подколола Александра. – Багдад ему надоел! Видали мы таких, которым Багдад надоел…

Они посмеялись немножко, как очень хорошо знающие и любящие друг друга люди.

– Ты сама-то к нему в программу собираешься переходить или как? – спросил Дима, отхлебывая кофе.

– Или как, – буркнула Александра. – Не знаю я ничего. Может, он еще меня и не возьмет. Зачем ему жена под боком?

– Оно конечно, – согласился Дима. – Только под Викой работать тоже радости никакой, я же знаю… Я каждый день господу молитву возношу за то, что меня тогда Доренко взял.

– Ну а меня некому взять, кроме Андрея, – сказала Александра и прикурила Димин «Житан». Он оказался сухим и крепким, как махорка, которую она однажды попробовала на съемках в каком-то дальневосточном порту. – А потому будем ждать, что он решит. И спешить особенно некуда, он только с первого января запускается.

Дима отхлебнул кофе и задумчиво посмотрел на Александру, размышляя, дошли до нее редакционные слухи или еще нет. И если нет, имеет ли смысл сообщать ей о них. Он не был сплетником, но незатейливое журналистское любопытство все же напоминало о себе. Будь это не Сашка, а кто-то другой, он бы все-таки задал наводящий вопросик. Но ее он слишком хорошо знал и любил, чтобы приставать с расспросами.

– Когда бабы-Клавина годовщина? – спросил он, внезапно вспомнив, какое сегодня число. – Завтра или послезавтра?

– Завтра, – ответила Александра. – Ты хочешь прийти?

– Я улетаю, Саш, – сказал Дима. – А то бы пришел…

Они уставились в чашки, каждый в свою.

Бабу Клаву знали все Александрины друзья и подруги. Она растила внучку с двух или трех лет, после того как разошлись ее родители, подкинув ребенка уже очень пожилой свекрови. Она умерла два года назад, и Александра сильно по ней тосковала.

У входа в бар произошло какое-то движение, загремел опрокинутый стул, и Дима взглянул в ту сторону.

– Ка-акие люди! И Победоносцев с ними. Посмотри, Сашка!

Очевидно, только что закончился дневной новостной эфир, потому что в бар ввалилось сразу столько начальства, сколько бывало только после совещаний и каких-нибудь ответственных эфиров. Александра сразу углядела Вику. Яркая среди темных пиджаков – роза в густых зарослях крапивы, – она сияла ухоженным лицом и зубами американского производства. И Андрей тоже был там, будущий босс среди уже состоявшихся боссов – представительный, неторопливый, дорого и модно одетый.

У Александры никогда не хватало денег на шмотки, и Андрей ей в этом вопросе совсем не помогал, но себя одевал с умением и любовью, справедливо полагая, что встречают все-таки по одежке…

Вся компания разместилась за одним большим столом в середине зала, и Андрей с кем-то из «младших» начальников отправился за кофе с пирожными, которыми славился этот бар.

Неужели не подойдет?

Очевидно, эта мысль так ясно была написана у Александры на лице, что Дима Тимофеев решил: нужно ее срочно чем-то отвлечь.

– Хочешь еще кофейку? А может, сока, а, Сань?

– Что? – как будто очнувшись, спросила Александра и отрицательно покачала головой: – Нет, спасибо. И не делай никаких далеко идущих выводов, Димка. Просто я никак не могу освоиться с тем, что мой драгоценный муж так далеко пошел.

– Еще не пошел, – пробормотал Димка, которого раздражал успех Победоносцева.

– Пошел, пошел, – уверила его Александра. – И далеко. По крайней мере, гораздо дальше меня.

За столом в центре зала что-то бурно обсуждали, демонстрируя окружающим общий демократизм и почти американскую открытость. Вика хохотала, склонялась к плечу генерального продюсера и что-то шептала ему на ушко, как казалось Александре, завлекательно и нежно. Она была единственной женщиной за столом и держалась превосходно.

– Я пошел, – сказал Димка. – Слышишь, Сань? И перестань, бога ради, таращиться на них. Ты что, маленькая?

– Димка, когда я научусь быть такой же, а? Так же уверенно держаться, не замечать взглядов и чувствовать себя королевой? – Она повернулась к Димке, и в полумраке бара он увидел у нее в глазах отчаяние.

– Никогда, могу тебя утешить, – грубо ответил Димка. – Это совершенно не твое. Ты такая, какая есть, и этого достаточно.

В институте они пять лет просидели за соседними столами, что давало ему право быть откровенным, не боясь ее обидеть, а съеденные на кухне у бабы Клавы борщи делали это право почти законным.

– Ты не о том думаешь, – с нажимом сказал Димка. – Вика до конца жизни будет ехать в золоченой карете и вызывать фею по мобильному телефону.

Александра усмехнулась.

– И это вовсе не оттого, что она хорошая и умная, а ты глупая и плохая, – продолжал Димка. – Просто бесклассовое общество существовало только в воспаленном мозгу вождя мирового пролетариата, да и то недолго, насколько я помню историю. Мы совсем из другого класса, улавливаешь? Мы пойдем другим путем. Слышишь, Сашка?

Димка прав, думала Александра, сидя поздно ночью в монтажной. Ничего изменить нельзя. Так уж сложилось, что у Вики Терехиной и ей подобных от рождения есть все, а у нее, Александры Потаповой, только то, что она, может быть, заработает, в том числе и в этой монтажной.

Видеоинженер Гоша засыпал за пультом, толку от него не было никакого, и Александра отпустила его покурить на лестнице и купить в ночном киоске пару сосисок в тесте. В предвкушении этих сосисок она включила в розетку чайник и, набросив на себя куртку, уселась в кресло.

Ночью в «Останкино» было тихо и холодно, неоновый свет разгонял по углам мрак. Все курили прямо в аппаратных, хотя это было запрещено, и днем строгие пожарные в зеленой форме гоняли и штрафовали нарушителей. Ночь забирала остатки сил. Хотелось лечь под одеяло и ни о чем не думать – ни о работе, ни об Андрее.

Хотя об Андрее подумать следовало бы. Что-то явно не ладилось у него с программой – насколько она себе представляла, – но Александру он в свои сложности не посвящал. Что-то где-то буксовало и, естественно, беспокоило его, а она ничем не могла помочь. Она же не Вика Терехина, всесильная, знающая всех и вся и на всех и вся умеющая воздействовать. Она могла помочь, пока Андрей был слаб и беспомощен, и помогала изо всех сил.

Вспоминая те времена, Александра необыкновенно гордилась собой тогдашней. Все она могла: писала Андрею тексты, учила брать интервью, ездила за него на съемки, когда он болел. И любовь, выросшая из этого необычного сотрудничества, казалась незыблемой и вечной, как скала.

Что-то изменилось.

Каким-то его идеалам она перестала соответствовать. Или никогда и не соответствовала? Ну, конечно, не топ-модель, не знатна и не богата, однако не так уж и плоха, и Андрей для нее – свет в окошке, самый главный человек на свете. Со смертью бабы Клавы Александра осталась совсем одна. Андрей тогда просто спас ее от отчаяния и вселенского могильного одиночества…

И все-таки что-то изменилось.

Предчувствие надвигающейся катастрофы было таким острым, что она не могла усидеть в кресле. Откинув куртку, Александра вскочила, уронив стул, на который водрузила было уставшие за день ноги. В пачке, лежащей на столе, сигарет не оказалось, и она полезла в портфель за новой.

Вряд ли он совсем уж ее разлюбил, утешала себя Александра. Утешала и не верила себе. Она ведь всегда догадывалась: если что – он пойдет по трупам, но пребывала в наивной уверенности, что ее труп ко всем остальным никогда не присоединится.

Она знала, что не годится для той роли, которую Андрей с некоторых пор стал отводить своей жене. Всем ее «достоинствам» предшествует частица «не»: не светская львица, знакомств в нужных кругах не имеет, на каблуках больше пяти минут не простоит, бассейн и салон красоты не посещает – на бассейн нет времени, а на салон красоты – денег, Андрей спонсировать ее никогда не стремился.

Александра быстро закурила и выглянула в коридор: ей не хотелось, чтобы видеоинженер застал ее в таком состоянии.

Гоши на горизонте не было.

Александра выбросила сигарету, заварила себе кофе и, обхватив руками тяжелую фарфоровую кружку, натянула куртку чуть ли не на голову. Под курткой было тепло и приятно пахло меховой подкладкой.

Когда-то Андрей приходил к ней на ночные монтажи, даже когда сам не работал. Он сидел рядом, носил ей сигареты из киоска и писал смешные названия на ее кассетах. Счастливая, она была готова работать и днем и ночью, только бы он приходил…

Но он стал играть по другим правилам, и началось это, похоже, минувшей зимой. Тогда его, бесстрашного, отважного и талантливого корреспондента, поставили вести дневные «Новости». Потом он очень быстро перешел на вечерние и блестяще вел их, чередуясь с вечной суперзвездой Викой Терехиной, пересидевшей в кресле ведущего всех своих партнеров, а в сентябре главный продюсер общественно-политических программ предложил ему собственную программу – по вечерам в субботу, в самый что ни на есть прайм-тайм.

Все, о чем еще год назад они не смели и мечтать, внезапно свалилось им в руки. Александра была счастлива и горда, Андрей – раздражен и озабочен.

Она уговаривала себя, что все нормально, просто он осваивает новое жизненное пространство, примеряет на себя новое положение и новую должность, в которых ему, такому демократичному и, в общем, провинциальному, пока неуютно. Но время шло, настроение Андрея не менялось, хотя он давно и легко вошел в роль, будто надел пиджак, идеально подходивший ему по размеру.

Кофе остывал, грея ее ледяные пальцы. Вытяжка утробно гудела под потолком, и этот низкий настойчивый звук проникал, казалось, в самые глубины мозга и застревал там, путаясь в вялых ночных мыслях, которые уже ничто не могло прояснить – ни сигареты, ни кофе.

Видеоинженер Гоша плюхнулся в свое кресло, потирая уставшие за ночь глаза.

– Замерзла? – спросил он, обращаясь к бесформенной куче, громоздившейся на соседнем кресле. Александра выглянула из-под куртки и сказала, улыбнувшись:

– Наоборот, согрелась.

– Много еще? – Гоша хотел казаться сердитым и не мог: на Александру Потапову видеоинженеры никогда не сердились.

– Совсем чуть-чуть, Гошенька, солнышко, – подхалимским голосом сказала Александра. – Сейчас быстренько доделаем материальчик – и спать. Кстати, а где сосиски? Или ты их по дороге слопал?

Михаландреич позвонил часов в двенадцать. Александра спала, с головой накрывшись одеялом. Она приехала с работы в восемь утра и, не выпив даже чаю, заснула под монотонный перестук дождика по жестяному подоконнику.

– Потапова, выручай, – сказал Михаландреич без предисловий. – Юля Громова руку сломала, работать некому. Слышишь, Потапова? Ты проснулась или спишь еще?

– Сплю, – пробормотала Александра, понимая уже, что шеф-редактор не отвяжется. Все равно придется вставать, продирать заплывшие глаза, рисовать лицо на том месте, где ему полагается быть, и ехать на работу. Причем делать все это надо быстро.

– Потапова, это я, твой начальник, – ласково говорил в трубке голос Михаландреича. – Я знаю, ты всю ночь клеила Таджикистан (Александра монтировала фильм о Таджикистане) и работать сейчас не можешь. Но Громова в гипсе, она тоже работать не может. Придется тебе смочь, Потапова. Вставай, давай вставай! Машину я, так и быть, за тобой пришлю.

– Спасибо и на этом, – пробормотала Александра, не открывая глаз.

– Саша, вставай, – уже другим, твердым голосом повторил шеф-редактор. – Если ты не встанешь, то через полминуты заснешь. Я все это сто раз проходил. Кстати, Таджикистан вышел очень даже неплохо, это я тебе говорю! Вставай, Саша. Громовская съемка, на которую тебе ехать, через два часа.

– Удружил, Михаландреич, – поблагодарила Александра, нащупывая ногами тапки.

В квартире было холодно, как в склепе, и так же промозгло. Она встала с постели и, волоча за собой одеяло, вылезти из-под которого не было сил, отправилась в ванную. Там она включила горячую воду, а на кухне все конфорки и духовку. Дышать сразу стало нечем, но холод отступил к стенам и залитому дождем окошку.

Хлеба не было. Александра вчера не купила, зная, что будет всю ночь на работе, Андрея же такие мелочи жизни никогда не интересовали. Кофе тоже было маловато, всего полторы ложки. Хлопая дверцами шкафов, она поискала, чего бы поесть.

Была бы жива бабушка, она бы ее накормила. Сердясь на ее «непутевую, не как у людей» работу, поджав презрительно губы, она поставила бы перед Александрой плошку вкусно пахнущей деревенским молоком каши, большую кружку сладкого и крепкого кофе и, конечно, ломоть сказочной мягкости хлеба.

Где-то она все это умела добыть. И деревенское молоко, и свежий, будто только что из печи, хлеб никогда не переводились, когда бы Александра ни садилась за стол: утром так утром, ночью так ночью…

В шкафах тоже не нашлось ничего интересного, лишь засахаренный, старый мармелад, оставшийся от каких-то давних гостей.

Еще три дня назад следовало попросить у Андрюшки денег и запастись какой-нибудь едой. Неудивительно, что у нее быстро кончаются деньги – живут-то они вдвоем. В конце концов, нужно с ним поговорить, чтобы часть расходов он брал на себя, это будет справедливо…

В холодильнике оказались два яйца.

Александра воспряла духом – голодная смерть отступила перед омлетом с молоком и кусочками черного хлеба, которые, тоже неожиданно, обнаружились в хлебнице. Собрав воедино все составляющие будущего завтрака, она отправилась в ванную и, отмокая, долго стояла под горячим душем.

После кипятка она даже немного порозовела, и глаза открылись сами собой, без дополнительных усилий.

Проглотив омлет и запив его кружкой кофе, Александра переложила бумаги и документы из черного портфеля в коричневый и, моментально изменив таким образом собственный стиль, надела джинсы, водолазку и клетчатый пиджачок трехлетней давности. Потом она уселась на подоконник и, покуривая, стала ждать редакционного водителя Витю, которого выслал за ней Михаландреич.

Впереди маячил длинный, как школьный коридор, день, и даже в самых тяжких ночных кошмарах Александра не могла себе представить, чем он закончится…

– Мне бы на кладбище съездить, – сказала Александра шеф-редактору, вернувшись с первой за этот день съемки. – У меня бабушка два года назад умерла, как раз в этот день.

Михаландреич, сдвинув очки на лысину, потыкал горящей сигаретой в разложенные перед ним бумаги:

– Что пишут, Потапова, что пишут… Сдохнуть можно, как они пишут и что!.. Ты вот послушай, Потапова: «Противостояние на границе, обусловленное геополитическими интересами сверхдержав в данном регионе, ведет к перегруппировке сил, возрастанию конфронтации и в конечном итоге усилению военного давления не только внутри региона, но и на пограничных участках всех сопредельных держав…» Ты слыхала что-нибудь подобное, Потапова? Про «пограничные участки всех сопредельных держав» ты слыхала, а? Понимаешь, о чем речь? Понимаешь, Потапова?

Михаландреич щелчком сбил с сигареты пепел и кинул испепеляющий взгляд в сторону одного из молодых, только что пришедших с факультета журналистики корреспондентов.

«Молодой» с независимым и несчастным видом сидел в кресле в некотором отдалении от разошедшегося шефа. Вальяжно закинув ногу на ногу, он вцепился в кассеты так, что рука мелко дрожала.

Очевидно, представление продолжалось уже довольно долго, потому что сменный редактор Лена Зайцева за спиной у Михаландреича закатывала глаза и пилила себя ладонью по горлу, давая понять Александре: давно пора заканчивать промывать мозги несчастному страдальцу.

– Так вот, Потапова, – не унимался Михаландреич, – речь в этом бессмертном отрывке идет о наших погранцах на таджикской границе. Ты догадалась, Потапова?

– Мне бы отъехать, Михаландреич, – напомнила Александра. «Молодому» она сочувствовала, но не слишком.

«Высокий штиль» официальных сообщений она ненавидела и была совершенно убеждена: писать нужно доступно и красиво, так, чтобы за душу брало, будь то сообщение о таджикских пограничниках или о визите испанского короля. Только тогда запомнят, только тогда поймут и не переключат телевизор в первые же секунды официальной хроники. Стыдно выпускнику университета не уметь писать, прав Михаландреич…

– Заберите ваши листочки, – в сердцах сказал Михаландреич проштрафившемуся корреспонденту и зажег следующую сигарету. Александра помахала рукой, разгоняя дым. – Сядьте и напишите то, что вы хотите сказать, так, чтобы было понятно тете Шуре и дяде Васе. А также их сыну Боре и дочери Нюре, ясно вам? И никаких, избави боже, геополитических интересов! Про это вы в курилке… вот… с Потаповой потолкуете. Она у нас умненькая, про интересы, да еще геополитические, все соображает. Или нет… Вань! – крикнул шеф-редактор так, что корреспондент вздрогнул, а Александра, покорившись судьбе, опустилась на стул.

В дверь заглянул плечистый загорелый мужик в сером свитере, по-военному коротко постриженный. У него было сильное лицо, накачанная шея и руки-лопаты.

– Ванечка, ты прилетел! – радостно завопила Александра. – А я и не знала!

– Привет, Сашуль. – Одним огромным шагом мужик преодолел расстояние от двери до стола и, согнувшись, поцеловал Александру в щеку. – Я только ночью вернулся. Не знал, что ты на монтаже, а то зашел бы обязательно.

Он стиснул огромной ручищей ладошку Александры и заглянул ей в лицо. У него были серые, очень внимательные глаза.

– Ты чего шумишь, Михаландреич? – не отпуская ладошку, спросил он шеф-редактора.

– Молодежь учу, – пояснил тот охотно. – Отпусти ты, Ваня, Потапову, а возьми лучше юношу, посмотри его материал и объясни, как к таким материалам тексты пишут. Тебе все равно делать пока нечего. Правильно я понимаю?

– Хорошо, – легко согласился мужик и еще раз стиснул Александре руку. – Пойдешь обедать – не забудь меня пригласить! Небось отвыкла за долгие годы разлуки?

– Ох, отвыкла, – смеясь, сказала Александра. – Совсем отвыкла…

Этот человек всегда приводил ее в самое лучшее расположение духа.

Иван Вешнепольский был знаменит в России, как Ларри Кинг в Штатах. Он был политическим обозревателем такого высокого полета и такой сверхнадежной репутации, что за право владеть его программой боролись все ведущие каналы. Иван по привычке был верен Первому, на котором начинал, и его ток-шоу, несмотря на крайнюю политизированность, уже несколько месяцев лидировало во всех без исключения рейтингах.

Он был бесстрашен, упрям, в меру задирист и очень хорошо образован. О политике он умел рассуждать так, что даже у циничных коллег захватывало дыхание, а зрители присылали в его программу столько писем, сколько не получала ни одна передача за всю историю отечественного телевидения.

Поговаривали, что за спиной Вешнепольского маячит КГБ и даже контрразведка, что сам он пребывает в полковничьем звании и что его отец – большой человек в каком-то секретном ведомстве.

Слухи всегда носятся в воздухе. Ничтожества сами создают их себе, а титаны – не обращают внимания. Иван Вешнепольский был титаном.

– Как Андрюха? – спросил он напоследок, забирая со стола Михаландреича злосчастный текст. – Все нормально?

– Нормально, – улыбнулась Александра. – С первого января у него свой эфир.

– Ну, вот тогда он и помается, помяни мое слово. Не забудь про обед-то!

Он коротко кивнул «молодому», приглашая его следовать за собой. Тот смотрел на него во все глаза. Еще бы, такая знаменитость! Будет что рассказать семье за ужином или любимой в университетской столовке.

– Чего тебе надо-то, Потапова? Я так и не понял. Увлекся, понимаешь, этим молокососом…

Михаландреич придвинул к себе следующий текст и, нашарив рукой пульт, выключил громкость у вечно работающего телевизора в углу комнаты «Новостей». Александра вытянула у него из-под руки бумаги и отодвинула их на край стола.

– Что за фамильярности? – грозно спросил шеф-редактор.

– Никакие не фамильярности, Михаландреич! – сказала Александра. – Поговорите со мной, я уже полчаса сижу.

– Ну говори, – распорядился шеф-редактор. – Куда ты ехать-то хотела?

– Здесь недалеко, на кладбище. Сегодня у моей бабушки годовщина, я должна съездить, а после работы уже ночь будет…

Шеф-редактор посмотрел на Александру с сочувствием. Все знали, что, кроме бабушки, никого из родных у нее не было. Победоносцев не в счет.

– Езжай, Саша, – сказал Михаландреич. – Только пленку, которую наснимала, не забудь оставить. Я кого-нибудь посажу за монтаж и за комментарий. Тебе, поди, и машина нужна?

– Неплохо бы, конечно, – ответила Александра смущенно. – А то я буду ездить незнамо сколько.

– Водить давно пора, – пробурчал Михаландреич, но машину все-таки вызвал.

На лестнице Александра вспомнила, что у нее совсем нет денег, а приезжать к бабе Клаве с пустыми руками стыдно. Искать Андрея было некогда, поэтому Александра отправилась к Ивану Вешнепольскому.

– Вань, одолжи мне денежек, – попросила она, приоткрыв дверь его кабинета, где он что-то негромко втолковывал давешнему корреспонденту. – Совсем ничего нет, а мне нужно…

Улыбаясь до ушей, Иван вылез из-за громадного, заваленного бумагами стола и пошел к ней, на ходу доставая деньги.

– Сколько тебе? Сто? Двести?

В руках у него были доллары.

– Ты, Вань, совсем оторвался от жизни, – сказала Александра и заглянула к нему в бумажник. Порывшись, она вытащила бумажку отечественного производства и помахала ею у него перед носом: – Видел? Запомни, а то будешь потом в американской валюте требовать.

– Запомню, – пообещал Иван. – Ты еще вернешься?

– Конечно, – сказала она. – Куда же я денусь?

Но когда в комнату «Новостей» позвонил Андрей Победоносцев, Лена Зайцева, оглядевшись по сторонам и не увидев Александры, сообщила ему, что она уехала и сегодня уже не будет.

Михаландреич обедал, Вешнепольский тоже не заходил, и некому было уточнить эту информацию.

Александра купила бабе Клаве желтых лохматых хризантем. В портфеле у нее лежали ножницы и пустая стеклянная банка из-под кофе, чтобы было куда поставить цветы. Длинные толстенные стебли придется втрое или вчетверо укоротить, иначе не успеет она дойти до выхода с кладбища, как они отправятся на продажу по второму кругу.

Дождь все шел, и в мире было муторно и тоскливо, как в предчувствии большой беды.

По мокрой дорожке, засыпанной желтыми листьями, Александра добралась до бабы Клавы и тихо с ней поздоровалась. Старая береза над соседним памятником зашелестела под внезапно налетевшим ветром, обдав Александру дождем и жесткими листиками, похожими на золотые монеты.

Александра усмехнулась. Баба Клава, как всегда, выражала ей неудовольствие.

Не было случая, чтобы бабушка за что-нибудь похвалила Александру. Все она делала не так, всегда была нерасторопна и неумела, никогда не могла соответствовать высоким бабушкиным идеалам. Наверно, бабе Клаве казалось, что именно так нужно воспитывать детей, чтобы из них вышел толк. Наверное, она считала: если все время указывать человеку на его ошибки и промахи, он перестанет их делать.

Но Александра все время ее подводила. Промахи следовали один за другим.

Она хорошо училась, зато совсем не хотела шить, а это при более чем скудных финансах было просто необходимо. На даче ленилась полоть, забиралась под вишню и подолгу смотрела в траву, где копошились муравьи и божьи коровки. Бездомные собаки со всего района ждали ее у подъезда, и она раздавала им по частям собственный завтрак и носила в ветлечебницу их многочисленных щенков, а потом слонялась по подъездам, пристраивая их добрым людям.

Баба Клава запрещала ей близко подходить к собакам и сразу после школы усаживала ее за уроки, а потом за шитье или вязанье. Им нужно было на что-то жить – пенсии хватало только на хлеб.

В десять лет Александра вовсю шила фартуки на продажу в какую-то артель. Шила и сочиняла истории. Шила и мечтала о том, как у нее будет собака, а у собаки – смешные толстые щенки. Шила и думала о лете и море, которое видела по телевизору.

В шестнадцать она уже работала на почте, а в семнадцать – перепечатывала на древней пишущей машинке чьи-то курсовые работы. Но бабушка все равно была недовольна.

Так Александра и выросла, сознавая собственное несовершенство во всей его полноте…

– Привет, бабуль, – сказала она негромко. – Это я.

Пристраивая цветы, она сокрушалась про себя, что они «покупные», а не с дачи. «Покупных» цветов бабушка не любила, жалела истраченные впустую деньги. И приехала внучка не вовремя – во второй половине дня. Кто же на кладбище под вечер едет?

Нет, все, все Александра делала неправильно…

Мокрой тряпкой она протерла скромный памятничек с овальным портретом.

Баба Клава строго и неприязненно смотрела, как внучка наводит порядок на оскудевшей осенней могилке, засыпанной листьями.

– Я к тебе теперь, наверное, только весной приеду, – сообщила Александра портрету. – Не сердись.

Водитель, должно быть, заждался в машине, подумала Александра, да и следующая съемка приближалась неотвратимо, поэтому она заторопилась и вскоре ушла, с дорожки еще раз оглянувшись на бабу Клаву.

«Как это вышло, что я ни разу у нее не спросила, любит она меня или нет?» – думала Александра.

Дождь барабанил по зонту, в мокрых аллеях потихоньку сгущались сумерки…

«Почему я не спросила? Это ведь самое главное…»

Пресс-конференцию министра внутренних дел вместе с архивным видео Александра смонтировала и озвучила как раз к девятичасовому эфиру. Вика в студии язвила и гоняла Лену Зайцеву и еще двух-трех бедолаг, которым по должности полагалось присутствовать на площадке рядом с барыней.

– Уволюсь к едрене-фене, – сообщил Александре Михаландреич, сдирая с лысой головы наушники. – Достала, ей-богу!

– Сашка, ты уезжаешь или будешь эфир смотреть? – звучным голосом спросила издалека Лада Ильина. – Если уезжаешь, я тебя подвезу.

– Она не уезжает! – объявил из-за двери Иван Вешнепольский. – Зря я, что ли, торчу тут полдня?

– А почему он торчит тут полдня? – спросила у Александры Лада.

– Потому что жду, когда меня Сашка обедать поведет, – провозгласил Иван и вышел из комнаты «Новостей». Руками он запихивал в портфель какие-то бумаги, а подбородком придерживал папку, отчего говорил неразборчиво.

– Ну-ну, – неопределенно отреагировала Лада. – А в честь чего намечается обед?

– В честь Ванькиного возвращения из отпуска, – объяснила Александра. – И на Ванькины же деньги, потому что у меня ничего нет.

– Это хорошо, – похвалила Лада. – На свои деньги обедать нет никакого резона, раз у Ваньки есть. Я поехала тогда. Пока.

И Вешнепольский повел Александру в бар.

Находиться в его обществе было очень приятно.

Во-первых, он знаменитость, с которой каждый почитал за счастье поздороваться. Александра даже расстроилась, что Андрей скорее всего уехал домой и ее бенефис в обществе Ивана Вешнепольского проходит без должной оценки.

Во-вторых, Вешнепольский хорошо выглядел и был заметно выше Александры, так что она не чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов.

В-третьих, у него было родственное Александре чувство юмора и никакой «звездной болезни». Совершенно нормальный, приятный мужик, с которым легко разговаривать, в его обществе можно было не делать пресловутое «умное лицо».

Кроме того, он не провожал взглядом каждый съеденный Александрой кусок, не иронизировал по поводу ее кулинарных пристрастий и не предлагал ограничиться чашкой кофе и салатом. Для Александры, носившейся целый день из конца в конец Москвы, это было очень важно.

Они просидели в баре часа два с половиной, рассказывая друг другу последние новости и сплетни.

– Меня на НТВ зовут, – поделился Иван. – А я не знаю… Вдруг Первый канал без меня пропадет? Зато денег там больше намного…

– А тебе не хватает? – съязвила Александра.

Она знала, какие гонорары получают ведущие авторских программ, и гигантская разница в оплате между звездами и рядовым телевизионным народом приводила ее, как представителя масс, в трепет и негодование.

– Мне всегда не хватает, – нисколько не обидевшись, сказал Иван. – У меня, к примеру, джип «Тойота», а я хочу джип «Мерседес Гелиндваген». Ну и что?

– Вань, вот только не надо изображать из себя рвача и пижона, – с досадой посоветовала Александра. – Я, конечно, очень ценю твои предпринимательские способности, но свое «доброе имя», да простит мне такую банальность великий борец с пошлостью Иван Вешнепольский, ты, по-моему, никогда не продавал или продавал, но за о-очень большие деньги, – закончила она, закатив глаза.

– Продаю доброе имя! – подхватил Иван. – Продаю доброе имя за бешеные деньги! Кому доброе имя за бешеные деньги?

Они засмеялись еще и потому, что на них в недоумении оглянулась соседка и, узнав Ивана, долго потом на него косилась.

– Возьми меня в свою программу, Ванечка, – попросилась Александра. – Работаю как лошадь, денег мало, времени нет совсем, в отпуск уйти не могу, да еще все время под угрозой… Попадешь Вике под горячую руку, она вмиг уволит, ищи тогда место…

– Да приходи! – сказал Иван. – Запросто! Вот только слетаю по делам дня на два, вернусь, и поговорим. Если надоело корреспондентом, возьму редактором или исполнительным продюсером. Будешь договора заключать.

– Вань, возьми кем хочешь. – Обрадовавшись неожиданной удаче, Александра перегнулась через стол и с чувством поцеловала его в твердую, вкусно пахнущую щеку. – Правда возьмешь?

– Вот те крест! – смешно поклялся он, и они поднялись из-за стола.

На следующий день в горном кишлаке Иван Вешнепольский вместе со своим оператором попадет в плен к какому-то очередному полевому командиру, творящему на земле волю Аллаха. Ни поиски, ни переговоры никаких результатов не дадут.

Но сегодня, докуривая последнюю – одну на двоих – сигарету и строя планы на будущее, они не могли этого предположить…

– Поехали, – сказал Вешнепольский, – я тебя подвезу только до метро. У меня сегодня еще свидание.

– Неужели?

– Ужели.

– С очередной телевизионной барышней?

– Никаких барышень, Сашка, – проговорил Иван. – Все по-человечески.

– Ты меня пугаешь, Вешнепольский, – сказала Александра с напускной тревогой. – Ты что, влюбился?

Он посмотрел на нее сверху вниз и ничего не ответил.

– Ну и ну… – протянула Александра. – Как же это случилось?

– Само собой как-то, – нехотя отозвался Иван. – Пошли быстрей, уже пол-одиннадцатого. Придется мне тебя до дома везти. А где, кстати, Победоносцев?

– Если ты надеешься сплавить меня ему, то зря. Он, наверное, уже давно дома. Вань, подожди меня внизу, я только сбегаю, пакет возьму. Дома ни куска хлеба, Андрюха небось голодный сидит. Хорошо еще, что я вспомнила…

– Давай, – разрешил Иван. – Я пока позвоню.

По причине позднего времени работал только один лифт, и, притоптывая ногой от нетерпения, Александра почти вслух торопила его.

На пятом этаже было пусто, в коридорах горела ровно половина ламп, но дверь в комнату «Новостей» была открыта, и Александра на цыпочках, чтобы не попасться на глаза никому из начальников, прокралась в свой закуток за шкафом с кассетами.

Пакет с хлебом был задвинут глубоко под стол, и ей пришлось лезть за ним туда же. Придерживая мусорную корзину, чтобы она не рассыпалась, Александра уже протянула руку, как вдруг услышала совсем рядом Викин голос:

– Кто там?

И голос ее мужа:

– Да никого нет.

И снова Вика:

– Ты бы запер дверь на замок, Победоносцев. Не хватает нам еще разборок с сотрудниками.

Дверь скрипнула, закрываясь, повернулся ключ. Александра затаила дыхание. Ну и ну! Прямо как в комедии. До чего же смешно – сидеть под столом и слушать их разговор. Она представляла себе, как потом расскажет об этом Андрею.

И еще много лет спустя эта идиотская, наивная доверчивость мучила ее и не давала покоя.

Прошуршали по ковру колесики Викиного кресла. В двух сантиметрах от Александриного носа прошли черные ботинки ее мужа.

– Викуш, я все понимаю, – мягко сказал Андрей. – Все вопросы я решу. Только не хочу делать это наскоком…

– Да каким наскоком! – неожиданно взвилась Вика. Или она уже была на взводе? – Скоро год, как ты со мной спишь. Я пробила тебе эфир. Представила папаньке. Ты ему даже понравился. Все, поезд ушел, Андрюша. Обратной дороги нет, если только опять в Набережные Челны. Я уже три месяца жду, что ты разведешься. А ты? Ты морочишь мне голову! Я терплю у себя в штате твою толстую дуру, я вынуждена приглашать ее к себе домой, где мы с тобой фактически живем, я измучилась вся, у меня нервные срывы… – Она горько всхлипнула.

Александра под столом тихонько опустила руку, которой придерживала мусорную корзину, и, стиснув кулаки, прижала их к бокам.

«Этого не может быть, – тупо подумала она. – Я случайно попала в какой-то ночной кошмар. Или фарс. Скорее всего – фарс. Я забыла определение жанров.

Со мной что-то не то. Наверное, потому, что в этот день умерла бабушка».

Она пришла тогда с работы очень рано. Ее встретил вкусный запах – на плите варился куриный бульон. Бабушка сидела за швейной машинкой. Александра окликнула ее и, даже не заметив, что бабушка не ответила, стала ей с ходу что-то рассказывать. Потом вымыла руки – бабушка всегда очень сердилась, если, придя с улицы, она не сразу отправлялась в ванную, и подошла к ней. И поняла, что баба Клава умерла.

– Зайка, не плачь, – сказал Андрей, утешая Вику, как всегда утешал Александру. – Я знаю, что тебе трудно, мне тоже трудно. Но я ведь прожил с ней полтора года…

– Чести это тебе не делает, – проговорила Вика сердито, но уже с намеком на то, что прощение вскоре будет даровано.

– Мне нужно было где-то жить в Москве. Как бы я нашел работу, если б у меня не было прописки? – рассудительно заметил Андрей. – Я получил прописку и теперь свободен, солнышко. Не плачь.

– Я ее ненавижу, – явно накручивая себя, сказала Вика. – Толстая, мерзкая баба, только и всего. Вечное хихиканье с мужиками, неуверенная улыбка, безотказность эта коровья… Господи, как она меня бесит! Угораздило же тебя жениться на такой прописке! Я бы через два дня руки на себя наложила, если бы с ней жила…

– Да ну ее, – сказал Александрин муж. – Уволишь ее, как только захочешь. Обещаю тебе, сегодня или завтра я с ней поговорю. Развод получить легко, делить с ней квартиру я не собираюсь.

– И напрасно, – язвительно проговорила Вика. – Ты имеешь такое же право, как и она, ты ж там прописан…

– Я специально узнавал, Вик, – доверительно сообщил Андрей. – Квартира приватизирована на ее имя, и в завещании оговорены какие-то условия. Судя по всему, эта ее бабка была не промах, хотела внучку застраховать от неприятностей с жилплощадью…

– Да х… с ней, с бабкой! – капризно протянула Вика. – Я попрошу папаньку, и мне эту квартиру так отсудят, без всяких завещаний.

«Они делят мою квартиру, – подумала Александра. В голове у нее шумело, как с похмелья. – Они хотят отнять ее у меня. А где тогда мне жить?»

– Ну не сердись, – умоляющим голосом попросил Андрей. – Не сердись. Ты умница, красавица, ты деловая женщина…

– А женат-то ты на ней! – плаксиво пробормотала Вика. – Ну поговори ты с ней, ради бога, или я убью ее. Отравлю. Не доводи до греха. Уверяю тебя, эта сука давно все знает. Все всё знают. Просто она за тебя держится, надеется, что ты останешься. Подожди, она тебе еще заявит, что беременна, и ты тогда втюхаешься в миллион судебных разбирательств. Или будешь по гроб жизни алименты платить. Я знаю этих сук, которые виснут на мужиках, путаются у них под ногами, липнут к ним, потому что сами ни на что не способны. Нищенка проклятая, как я ее ненавижу…

– Все будет хорошо, – заверил ее Андрей, – и очень скоро. Убери ее с телевидения, если она так тебя раздражает. Уволь ее с волчьим билетом, расскажи знакомым, что она у тебя деньги украла или идеи какие-нибудь. Кассеты, например. Ты же все можешь, радость моя, и прекрасно знаешь всю эту кухню. Ну что?..

Александра поняла, что ее судьбу давно определили. Ей от них не уйти. Захотят – уволят. Или выгонят из квартиры. Или отравят. Или что там еще…

Неожиданно дверь у нее за спиной дернулась, и Иван Вешнепольский проорал совсем рядом:

– Александра!

Скрипнуло кресло, и в комнате все затихло.

– Сашка! – громче прежнего завопил в коридоре Вешнепольский. – Ты где? Выходи, или я сейчас уеду. Сколько ждать-то можно?!

– Она что, здесь? – еле слышно спросила Вика. – Почему Вешнепольский так орет?

У Александры оборвалось дыхание.

Какими-то остатками разума она поняла: если Иван сейчас уйдет, тогда ей совсем пропадать. Вика найдет ее здесь и выставит вон, при этом будет издеваться и потешаться над ней.

Это мгновение нужно пережить, приказала она себе. Просто пережить, сейчас, сию минуту, а потом – будь что будет.

Непослушной, как будто чужой, рукой она оттолкнула кресло, прикрывавшее ее убежище, и выбралась наружу. На застывшую в изумлении пару она не смотрела.

Александра открыла дверь, когда Иван дернул ее в последний раз, и почти что вывалилась наружу.

Иван не сразу ее узнал.

– Ты что? – спросил он, сообразив, что это Александра Потапова.

– Я же говорила тебе, какая это подлая тварь, – слабым голосом проговорила за ее спиной очнувшаяся Вика. – Конечно, она подслушивала. Ты бы проверил, может, у тебя «жучки» в телефонах? Может, она давно ведет наблюдение? Нет, ты видел эту сучку, а?

– Саш, ты что? – повторил Иван в полной растерянности.

Прижимая к себе пакет с хлебом и не оглядываясь на Ивана, не поспевавшего за ней, Александра стремительно шла по коридору, все убыстряя и убыстряя шаг. Не дойдя до лифта, она выскочила на лестницу и опрометью кинулась вниз по ступенькам.

Они пили уже часа три. Пили и ревели.

Александре с ее «полетным весом», как деликатно сформулировал когда-то сосед по даче, бывший летчик-испытатель, напиться было труднее всех, хотя она очень старалась. Ладка набралась в два счета, а третья лучшая подруга, субтильная Маша Вершинина, заливалась слезами два часа подряд, и, как подозревала Александра, выплакала весь поглощенный алкоголь, так что он пропал даром.

Лада узнала обо всем происшедшем сразу, когда появилась на работе.

Вся редакция «Новостей» гудела, как осиное гнездо, в которое только что наведался медведь.

Вика провела свою партию безукоризненно – от начала до конца.

Во все перипетии минувшей ночи были немедленно посвящены пять или шесть самых надежных подруг. Подруги отрабатывали расположение всесильной звезды с исключительным рвением. Через два часа все «Останкино» было ознакомлено с Викиной версией событий. Все знали, что Александра Потапова, выслеживая своего несчастного мужа, забралась под стол в комнате «Новостей», чтобы поймать влюбленных с поличным.

Выскочив из-под стола в самый разгар трудного объяснения двух благородных, но связанных обязательствами влюбленных – ибо какой-то муж всегда маячил у Вики на заднем плане, – Александра Потапова устроила дебош и непристойную драку. Она вцепилась в кроткую Вику, порвала на ней эфирный костюм, испортила прическу, перевернула кресла и папки с бумагами. Даже Андрей не мог ее утихомирить. С ней как будто сделался какой-то припадок.

Вы никогда не замечали? Может, у нее проблемы с психикой?

Вполне возможно и, знаете, даже скорее всего…

Утихомирить Потапову смог только подоспевший Вике на помощь Вешнепольский, знаток восточных и разных прочих единоборств. Кое-как скрутив хулиганку, он утащил ее из комнаты, но она вырвалась, прибежала обратно, но уже рыдая и умоляя не выгонять ее с работы. Даже в своем болезненном состоянии Потапова поняла, что Виктория Терехина, при всей ее кротости, не сможет терпеть на работе буйнопомешанную.

Иван, в ночь улетевший на Кавказ, ни подтвердить, ни опровергнуть ничего не мог.

Шеф-редактор, пришедший утром на работу, обнаружил в комнате «Новостей» полный хаос: разбросанные материалы, раскуроченные кассеты, опрокинутые кресла и разодранные папки.

В этот момент остолбеневшему от изумления шеф-редактору позвонила Вика, с точностью до секунды рассчитавшая время. Сообразить ему ничего не дали. Специальный корреспондент Александра Потапова в течение часа была уволена «за нарушение трудовой дисциплины».

– Радуйся, что уголовное дело не завели, – сказал Александре Потаповой Михаландреич. – Хулиганство все-таки, не хухры-мухры…

Он все понимал, этот пожилой человек, проработавший на телевидении тридцать лет.

Он ничем не мог помочь специальному корреспонденту Александре Потаповой, ибо его непосредственный начальник, продюсер общественно-политического вещания, был назначен на эту высокую должность Викиным отцом.

– Иди к Вешнепольскому в программу, – мучаясь от стыда, посоветовал шеф-редактор. – Он никого не боится, Ванька-то… А ты с ним дружна…

– Зачем ему лишние неприятности? – спросила Александра, улыбаясь. Она все время улыбалась, как фарфоровая китайская кукла, – в дверь постоянно заглядывали любопытные. – Мне теперь надо не в программу, а на лесопилку куда- нибудь.

Шеф-редактор закурил, забыв про сигарету, дымившуюся в пепельнице.

– Все образуется, девочка, – тихо сказал он Александре. – Пережди. Затаись.

Но как ей было затаиться, когда после неправдоподобно ужасной ночи, которую она провела одна, сидя на полу в кухне, за ней прислали машину с «жандармом», как она выразилась про себя, чтобы тот доставил ее на место преступления!

Лада Ильина, приехавшая, как всегда, к часу дня, застала коллег в непередаваемо возбужденном состоянии. Узнав пикантные подробности происшедшего, она кинулась звонить Александре домой, потом приехала ночевать, и вот уже три часа они усердно и истово напивались, не понимая, как жить дальше.

– И знаете, – сказала Александра, не слишком уверенно пристраивая свой стакан на полированную поверхность ветхого пианино, – я еще с ней встретилась, когда уходила. Я уходила, а она прибыла. Мы столкнулись на выходе. Она говорит: «Ну что, скушала? И это, говорит, моя дорогая, не конец. Это только начало. Посмеешь пикнуть при разводе или еще где, я тебя из Москвы выселю, не то что из квартиры твоей поганой. У Победоносцева, говорит, великие дела впереди, так ты лучше вообще его фамилию забудь, не позорь его имя…»

– Вот сука, – пробормотала Лада. – Не реви, Марья!

Маша судорожно всхлипывала, не в силах остановиться.

– Да к-как же мне н-не реветь, если к-кругом такое дерьмо!.. И Ваня пропал на Кавказе…

Даже в нынешнем бредовом состоянии, когда мозг, оглушенный алкоголем и снотворными, которые она приняла под давлением ночевавшей у нее Лады, не в состоянии был ничего воспринять, Александра не могла пропустить мимо ушей Машин истерический всхлип.

Она уже знала, что Вешнепольский и Серега Быстров, всегдашний оператор Ивана, попали в засаду в горах и были увезены в неизвестном направлении. Об этом с утра до ночи твердили в «Новостях», которые Александра смотрела теперь только по телевизору. Выдвигались версии, предлагались деньги за информацию, похитителей призывали освободить заложников, горы прочесывал спецназ, ситуацию контролировал президент… В общем, все как всегда.

Или почти как всегда. Невозможно было представить, чтобы на Ивана Вешнепольского, знаменитого и всеми любимого, кто-то осмелился вот так запросто напасть.

Но при чем тут Машка, лучшая подруга и провизорша из аптеки в Воротниковском переулке?

– Ты чего, Мань? – спросила Александра со своим обычным тактом, еще обострившимся от трехчасовых возлияний. – При чем тут Вешнепольский? Ты же его знать не знаешь! Это я рыдать должна, потому что он мой друг, а не твой…

– Как же я его не знаю, когда я его люблю!.. – икая, возразила Маша.

– Кого? – спросила Александра.

– Его. – И Маша опять залилась слезами.

– Чего это она, а? – Лада подошла поближе, достала платок из кармана джинсов и бесцеремонно вытерла Машину физиономию. – Тронулась с горя?

– Кого любишь? – спросила Александра. – Победоносцева?

– Пошел в ж… твой Победоносцев! – взвилась Маша. – Если хочешь знать, я его всегда терпеть не могла! Поду-умаешь, великий журналист, покоритель московских девиц! Хреноносцев он, а не Победоносцев!

– А тогда кого? – спросила Лада, до которой с некоторым опозданием стало доходить, о чем говорят подруги.

– Что – кого?

– Кого ты любишь-то, идиотка? Мы сегодня все одинаково любим Победоносцева Андрея…

– Ва-а-аню-у-у, – почти завыла Маша. – Я без него жить не могу…

– Да где ты его взяла-то? – почему-то рассердившись, спросила Александра. – А? По телевизору видела?

– Он в аптеку приходил… – с трудом выговорила Маша, – ас-аспирин покупал…

– О господи Иисусе, – пробормотала Александра.

Очевидно, алкоголь был ни при чем.

– Значит, он к тебе на свидание позавчера ехал, когда все это… стряслось? – подозрительно спросила она.

Маша горестно кивнула:

– Злой был, как нильский крокодил. Даже не поговорили толком. Это он из-за тебя переживал, Сашка… А теперь он пропал, пропал… И я его, наверно, больше не увижу…

– Заткнись, дура! – неожиданно вспылила Александра. – Он жив и здоров, конечно! Если бы его хотели убить, убили бы на месте! Подержат и отпустят, особенно если выкуп наши заплатят.

– Так ты из-за Вешнепольского ревешь? – удивилась Лада. – Он у тебя аспирин покупал?

– Он, – сказала Маша и улыбнулась, утирая кулаком слезы. – И алкозельцер. Он говорит – дайте что-нибудь от головы. А я ему – хотите цианистого калия?

– А он? – тупо спросила Александра.

– А он говорит – нет, мне пока что-нибудь полегче… За калием я попозже приду…

Лада подошла к дивану, на котором они рыдали, и посмотрела по очереди на обеих подруг.

– Что? – спросила она.

И тут они захохотали. Все втроем. Они хохотали так, что снизу стали стучать по батарее полоумные соседки, которых раздражал даже звук отодвинутого стула. Они корчились от смеха и катались по дивану. Они утирали слезы и кашляли, не в силах остановиться. Они взглядывали друг на друга, опухших от слез и горя, и хохотали еще громче.

Назло врагам.

Назло соседкам, полевым командирам и Вике Терехиной.

Ничтожество Победоносцев в качестве врага даже не рассматривался.

Отсмеявшись, они некоторое время молча полежали на диване.

– Пойду кофе сварю, – сказала Александра будничным голосом. – Сходи, Мань, за мороженым, как самая трезвая. Или за тортом. Только у меня денег нет.

– Зато у меня тьма, – таким же будничным голосом отозвалась Лада. – Я тебе сейчас дам…

– Нужно привыкать, – сказала Маша, когда они пили кофе, очень горячий и очень крепкий, – Александра умела заваривать кофе. – Как-то нужно взять себя в руки, Сашка. И тебе, и мне, и Ладе. Вика небось уже пронюхала, что она у тебя живет. Следующим номером ее уволит…

– Меня не уволит, – заявила Лада с полной категоричностью. – Меня невозможно уволить.

– Почему же? – язвительно спросила Маша.

– По кочану же, – тем же тоном ответила Лада и тряхнула своим необыкновенным бюстом. – Меня Васятка завсегда прикроет.

Васяткой звали ее нового, недавно приобретенного любовника из самых «верхов». Очевидно, с Васяткой не могла справиться даже всесильная Вика.

– Что с работой-то будем делать? – спросила Маша. – Куда бросимся? А, Сань?

– Шут его знает, – равнодушно ответила Александра. Денег у нее не было вовсе. Два последних дня ее кормила Лада.

– Можно, конечно, попытаться и на телевидение, но когда поспокойнее станет, не сейчас. Правильно я говорю, Ладка?

– Ну, Вешнепольский, наверное, и сейчас бы взял, но его нету, Вешнепольского… Так что надо где-то на стороне искать…

– На какой? – осведомилась Александра устало.

– Что – на какой?

– На какой стороне искать, я спрашиваю? Я умею только кино снимать и тексты к нему писать. Могу еще фартуки шить. А больше ничего…

– Хочешь, я поговорю с тетей Лидой?

Машина тетка заведовала аптекой, в которой она работала.

– Мань, я ничего не умею. Даже бутылки мыть. Разве такого работника кто-нибудь возьмет – будь это даже твоя тетя? И отстань от меня, мне нужно как следует оплакать мое телевизионное прошлое… – Внезапно голос у нее дрогнул и сорвался. Слеза капнула в чашку. Девчонки отвернулись.

– Мне нужно научиться жить без него, – продолжала Александра. – Это же наркотик, Мань, спроси хоть у нашей гетеры. Я каждый день слышала себя по телевизору. Я брала интервью у министров и вице-премьеров или вон у Ладкиного Васятки. Мне трудно… привыкнуть к мысли, что больше ничего этого в моей жизни не будет. Никогда. Никогда…

– Да пошла ты!.. – Лада вскочила и в волнении плеснула себе еще кофе. – Все забудется. Ты же знаешь, что такое наша среда. Все возникает из ничего и уходит в никуда. Через месяц никто ни о чем не вспомнит!

– Вспомнят, если Вике будет нужно, – рассудительно сказала Маша. – А значит – что?

– Что? – хором спросили Александра с Ладой.

Они привыкли, что Маша Вершинина всегда находит выход из положения. В школе она была самой умной и побеждала на всех олимпиадах, как по физике, так и по литературе. Она решала за них контрольные и выдумывала необыкновенные истории для бабы Клавы, когда требовалось «прикрыть» очередной поход в ветлечебницу.

– Нужно придумать что-нибудь, чтобы… ваша… Вика. – Маша никогда – боже сохрани! – не позволяла себе материться, в отличие от Лады, любившей щегольнуть фразочкой поцветистей. – …Ну, чтобы она поняла, что ты не имеешь на этого козла никаких видов.

Лада с Александрой переглянулись.

– Блеск! – восхитилась Лада. – И как это сделать?

Но Маша не заметила иронии. Захваченная новой идеей, она повернулась к подругам, глаза у нее блестели.

– Пока она считает, что ты преследуешь этого козла, житья тебе не будет. Как все истерички с маниакально-депрессивным синдромом, она может убедить себя в чем угодно.

Все-таки Маша закончила почти медицинский институт и в терминологии разбиралась здорово.

– Ну, ну!.. – поторопила нетерпеливая Лада.

– Нужно убедить ее, что он тебе совершенно не нужен, только и всего. Что тебя от него тошнит. Что ты не можешь видеть его мерзкую гладкую рожу. Что последний бомж тебе милее и роднее, чем этот… типус.

– Замечательно! – похвалила Александра. – И как же мне это сделать?

– Побыстрее выйти замуж! – провозгласила Маша и с торжеством поглядела на ошарашенных подруг. – Ну, в смысле, развестись, конечно, сначала.

– Конечно, – согласилась Александра, – сначала мне придется развестись…

Они не знали самого главного: ей предстояло не только развестись, но и сделать аборт.

Развели их очень быстро, за час.

Аборт занял полтора.

За вещами бывший муж прислал шофера, унизив ее еще и этим. Теперь можно было с уверенностью утверждать, что в курсе дела все, даже шоферы.

Разговаривать с ней ее бывший муж не стал, хотя, непонятно зачем, она сделала такую попытку.

– Мазохистка! – сказала ей Лада. Но Лада не знала об аборте…

На кредитной карточке у Александры были кое-какие деньги, что позволило ей заплатить за наркоз в хорошем медицинском центре.

После аборта никаких дел в жизни у Александры не осталось.

Конечно, можно было держаться, вспоминая Викино лицо, когда та говорила, что Александра не даст теперь прохода несчастному Победоносцеву. Можно было держаться, думая о Вешнепольском и Маше.

А потом, в какую-то минуту, держаться стало невозможно.

Спать было невозможно, есть тоже невозможно, поэтому Александра не спала и не ела.

Не вспоминать тоже было невозможно. И она вспоминала, разрывая себя этими воспоминаниями, разъедая собственное воспаленное сознание.

Она не плакала и не билась в истерике. Она думала свои думы, сидя в углу, каждый день в другом, не замечая, как зарастает пылью ее некогда ухоженный дом. Маленький рай, созданный в отдельно взятой квартире, которым она так гордилась.

Телефон не звонил, и телевизор она больше не смотрела.

Что она сделала не так? Чем не угодила? Почему именно Андрея выбрала Вика Терехина? За что заставила ее расплачиваться так жестоко?

Однажды после сильного ветра в доме погас свет, и Александра достала из буфета свечку. Свечка освещала только стол, на который Александра ее пристроила. В углах плясали и корчились тени. На лестничной клетке переговаривались соседи, выясняя, где погасло – только у них или в соседних домах тоже. Александре было все равно.

Улегшись щекой на полированную поверхность стола, она смотрела на пламя, такое отчетливое в темноте, что оно казалось ненатуральным.

Господи, она была уверена, что проживет с Андреем всю жизнь. Что они родят детей, и заработают кучу денег, и будут ездить на море, и в Лондон или Париж, и что там есть еще, такое же увлекательное и несбыточное?

Все случившееся было несправедливо. Несправедливо! Но что она могла поделать, слабая, глупая, не умеющая бороться – и побеждать! Наверное, родители, которых она никогда не видела, тоже не хотели ее, поэтому она и получилась такая… неудачная.

Ненужная.

Непонятное существо, которое всем мешает и путается у всех под ногами, доставляя лишние, ненужные хлопоты.

Свет все не давали, и Александра была этому рада. В темноте было не то чтобы уютно, а… безопасно.

И баба Клава умерла из-за нее. Из-за того, что ей пришлось надрываться, поднимая на ноги ребенка, который оказался Александрой. Даже из могилы она заботилась о непутевой внучке – если б не хитро составленное завещание, осталась бы она сейчас и без квартиры!

Бедная баба Клава! Она надеялась вырастить из внучки человека… Но ничего у нее не получилось. Внучку выкинули с работы, вытолкали взашей, отобрав к тому же ребенка и мужа.

У таких, как она, не может быть ни ребенка, ни мужа – недостойна, не заслужила.

Хорошо бы просидеть так всю жизнь, без света, перед тонко дрожащей свечкой. Не видеть, не разговаривать, не вспоминать…

Маша умоляла ее попить транквилизаторов и снотворных, но лекарства действуют на тех, у кого внутри что-то болит, и это что-то можно лечить и даже вылечить. А у нее внутри ничего не осталось, только вязкая черная гуща, в которой трепыхалась крошечная, слабая, трусливая душонка, оказавшаяся неспособной отстоять жизнь собственного ребенка.

– Что же мне делать? – прошептала Александра, и пламя свечи заколебалось. Тени бросились врассыпную. – Не знаю, не знаю…

Дали свет, но она все сидела, глядя на почти растаявшую свечку. На часах было четыре утра.

Четыре утра – трудное время, самое трудное, когда сидишь на ночном монтаже и кажется, что этой ночи не будет конца. Ручка выпадает из пальцев, забываются самые простые слова, и сигареты не помогают. Хочется только одного – спать. Спать долго и сладко, накрывшись ватным одеялом, вытянувшись на угретой постели и зная, что можно долго-долго не просыпаться.

В четыре часа почему-то обязательно перегреваются видеомагнитофоны, и нужно ждать, пока они остынут, подремывая в кресле под недовольное ворчание видеоинженера на извечную тему – только идиот мог придумать ночные монтажи, дня им не хватает, видите ли…

Александра тускло улыбнулась.

Это был ее мир, ее работа, вся ее жизнь с тех самых пор, как очередной Ладкин любовник пристроил Ладку на телевидение и не в меру боевая подруга моментально сосватала туда и Александру. Как счастливы они были, как гордились собой и своими успехами, какое интересное, важное, необыкновенное дело они делали вместе со всеми ребятами из общественно-политической редакции!

Все остались, только Александры больше нет. Нет и, наверное, никогда не будет.

Но ей нравилась эта работа! Она хорошо, добросовестно и профессионально делала ее уже несколько лет.

Однако профессионализм и умение работать не сможет отнять у нее даже Вика Терехина. Пусть муж предал ее, пусть программа, в которой она работала, перестала в ней нуждаться, но ведь то, что она знает и умеет, осталось с ней!

Эта неожиданная мысль как-то приободрила ее.

Раздумывая над тем, что вдруг пришло ей в голову, и спасаясь от непрерывных телефонных звонков Лады и Маши, Александра собралась и под вечер вышла на улицу, доплелась до метро, проехала несколько станций и вышла где-то, как впоследствии оказалось, на «Маяковской». Она немного постояла на Тверской, соображая, куда бы пойти, вверх или вниз, и пошла вниз, к Пушкинской площади.

Вспоминая потом этот вечер, Александра не могла понять, какая сила привела ее именно на это место и именно в это время.

Почему она не уехала на метро в другую сторону или не пошла вместо Пушкинской к Белорусскому вокзалу? Почему около булочной у нее развязался шнурок на ботинке и она довольно долго завязывала его, перегнувшись через толстый пуховик, собравшийся на животе складками? Почему пережидала, пока какой-то отчаянно сигналивший идиот выберется из переулка возле Театра Станиславского на Тверскую, – тоже довольно долго?

Александра не была суеверна, и религиозна тоже не была, но мистика происшедшего всю жизнь потом занимала ее и заставляла верить в то, что провидение существует.

Она очень устала в толпе и, добравшись до перехода под Пушкинской площадью, решила поехать домой. Спускаясь по мокрым ступенькам, Александра поскользнулась и ухватилась за куртку какого-то мужчины, поднимавшегося ей навстречу.

– Добрый вечер! – весело сказал мужчина. – Вы меня не помните? Меня зовут Филипп Бовэ, мы встречались на какой-то вечеринке около месяца назад.

– Д-да, – отозвалась Александра с некоторой запинкой. – Помню…

Она тогда ждала Андрея, а он все не ехал и не ехал, и Вика суетилась вокруг с какой-то своей подругой, а потом они танцевали, и все в ее жизни было превосходно…

– Да-да, – повторила Александра, захлебываясь в этих воспоминаниях, и, чтобы окончательно не утонуть в них, быстро сказала: – У вас русская бабушка.

– Совершенно точно, – подтвердил Филипп.

Что-то с ней случилось, решил он. Человек не может так разительно измениться за короткое время.

Переступив ногами в скользких ботинках, Александра случайно взглянула ему в лицо: никакого любопытства, только сдержанное сочувствие и, пожалуй… тревога?

У нее в голове как будто щелкнуло.

Как будто хозяин дома вернулся после долгого отсутствия и, войдя, первым делом зажег свет, потом огляделся и замер в недоумении – вроде все как всегда, но появилось что-то новое. А может, ему только кажется?..

– Филипп, вы женаты? – спросила Александра совершенно бездумно.

– Нет, – ответил он, слегка удивленный. – Почему вы спрашиваете?

– Тогда вам просто необходимо срочно жениться на мне, – сказала Александра. – Понимаете?

– Нет, не понимаю, – искренне ответил Филипп. – Может, объясните?

Он оглянулся по сторонам. На ступеньках московского метро в час пик разговаривать было трудно.

– Хотите есть? – спросил он, почему-то твердо уверенный, что она голодная. Во-первых, голодная, а во-вторых, сумасшедшая. – Пойдемте поедим где-нибудь. И поговорим.

– О чем? – пролепетала Александра – ей стало страшно.

– О женитьбе, – невозмутимо ответил Филипп Бовэ. – Мне не каждый день делают предложение. Да еще на улице. Разве это не стоит обсудить?

– Так что для вас в этом – прямой резон, – проговорила она с улыбкой дельца-пройдохи, заключающего квартирную сделку со старушкой божьим одуванчиком. Ей было так стыдно, что волосы на шее противно встали дыбом. – Вам не придется платить за квартиру и… пользоваться услугами проституток…

– Вместо проституток, как я понимаю, вы предлагаете себя, – холодно проговорил Филипп. – Я не ошибаюсь?

Она взглянула на него и, дивясь собственному мужеству, кивнула. Ему показалось, что через секунду она умрет от разрыва сердца.

Александра смотрела в окно, на церквушку и театр «Ленком», у которого уже начался вечерний съезд машин. Все парковались, сигналили и ругались, и в узкой улочке в обе стороны давно и безнадежно змеилась чудовищная пробка. Светофор дисциплинированно переключался с красного на зеленый, но все его усилия были тщетны – с места никто не двигался.

Почему-то Александре показалось, что в этой безнадежной пробке сосредоточилась вся тоска, какая только существует в природе, и безысходность, и невозможность спасения – окружающий мир не пускает ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад…

Какой-то резкий звук заставил ее вздрогнуть. Она с изумлением взглянула на мужчину, сидящего напротив, – она совсем о нем забыла.

Филипп хмуро вернул на место упавший стакан.

Угораздило же его влипнуть в историю с этой полоумной девицей, осатаневшей от жизненных катастроф настолько, что она решилась предложить себя совершенно незнакомому человеку! И можно ли ей верить? Впрочем, он же сам слышал тот разговор на кухне – ее, теперь уже бывшего, мужа и этой теледивы. Разговор совершенно недвусмысленный. Он даже вспомнил острое чувство брезгливости, охватившее его в темной передней, и сочувственной жалости к Александре. Филиппу всегда были отвратительны карьеры, сделанные в женских постелях. Как правило, очень ненадежные, они требовали постоянных усилий именно в этом, постельном направлении…

– Почему я? – спросил он у Александры, которая таращилась в свою пустую тарелку, и с удивлением осознал, что ее ответ ему не безразличен.

Почему для осуществления своего дикого плана она выбрала именно его? Не кого-нибудь из близких, кто понял бы ее, поддержал и… отговорил?

Она улыбнулась тарелке пристыженной, дрожащей улыбкой и забормотала, не поднимая глаз:

– Видите ли, вы приехали в Москву… издалека и надолго. Вам нужно где-то жить, что-то есть и с кем-то спать… – На этом патетическом месте она покраснела. – Мы с вами можем… сотрудничать вполне взаимовыгодно…

– Да уж! – не удержался Филипп.

– Ну вот… Вам не нужно будет за все это платить – ведь, как я поняла, денег у вас не слишком много, а у меня будет временный муж, которого при случае я смогу предъявить Вике в доказательство того, что… Андрей может чувствовать себя вполне свободно…

– Ерунда какая! – беспомощно сказал Филипп. – Ну просто редкостная ересь!

– Да нет же, – возразила Александра, стараясь говорить как можно убедительнее. Внутри у нее все тряслось, и даже мелькнула мысль отпроситься в туалет, а потом, от греха подальше, сбежать. Но, с другой стороны, он ведь еще не отказался…

– Именно так! – с досадой перебил Филипп. – Вы ведь совсем меня не знаете. Я могу оказаться кем угодно – извращенцем, алкоголиком, болезным…

– Больным, – машинально поправила Александра.

Вообще в этот вечер он говорил намного хуже, чем тогда, в гостях, хотя, по идее, должно было быть наоборот – все-таки почти месяц он провел в языковой среде, как это называется в учебниках. Но он говорил плохо, с акцентом, все время сбиваясь на английский, но какой-то такой, которого Александра почти не понимала.

– О'кей, пусть будет «больным», – согласился он с тихим бешенством. – Я – чужой. Совсем чужой для вас. Неужели у вас нет никого… поближе? Кого бы вы знали? Кто смог бы объяснить вам весь чудовищность того, что вы придумали?

– Всю чудовищность, – опять поправила его Александра. – Всю, а не весь… Мой самый близкий и самый хороший друг попал на Кавказе в плен. Как раз на следующий день после того, что случилось. Да и вряд ли он смог бы жениться на мне… Он любит мою лучшую подругу Машу. Правда, он мог бы взять меня на работу, хотя… хотя я не уверена, что пошла бы к нему, – добавила она, вдруг задумавшись. – У нас очень сложный мир, и портить Ивану карьеру я, конечно, не стала бы…

– Конечно, – согласился Филипп. Кое-что о ней он уже знал – сам понял, без ее объяснений.

– Понимаете, Филипп, – продолжала она, рисуя вилкой в тарелке какие-то узоры; вилка дрожала и мерно постукивала о фарфор, – сама по себе я никому не нужна. У меня нет родных, да дело даже не в этом… Я предлагаю вам сделку. На этот год, что вы пробудете в Москве. Я же не совсем ненормальная, я понимаю, как все это дико, неприглядно и… бессовестно. Но я уверена, что вам эта сделка тоже будет некоторым образом выгодна…

– Некоторым образом, – согласился Филипп, не зная, что и думать. – Более или менее.

– Ну вот, видите! – воскликнула Александра с облегчением, как будто он был новым корреспондентом, который после долгих мучений наконец-то написал читабельный текст. – Мы заранее обговорим все условия. Я не буду вам мешать, Филипп. Совсем не буду. И, если вам противно, вы, конечно, вовсе не должны будете спать со мной…

Она не сомневалась, что в основном его пугает именно перспектива делить с ней постель. Ведь все остальное было вполне приемлемо и ничем ему не грозило. Получил бы бесплатную кухарку и домработницу, вот и все. Зря она ляпнула про постель. Конечно, он перетрусил. Любой бы на его месте перетрусил. Вот счастье-то какое – переспать с Александрой Потаповой!

– О'кей, – сказал Филипп с какой-то странной, неопределимой интонацией. – Позвольте мне подумать, Алекс. Скажите мне номер вашего телефона.

Он записал телефон, держа ручку в левой руке, и спрятал записную книжку.

– Как же так, – сказал он вдруг и улыбнулся, впервые за вечер, – я ведь ниже вас ростом? Что мы будем с этим делать?

Через два дня он позвонил и официальным тоном заявил, что принимает предложение.

– И не мечтайте, что мы будем жить как соседи, – холодно добавил он напоследок. – Мы будем жить как муж и жена. Или никак.

– Ну, ты, Потапова, дура… Знала я, конечно, что ты малость с приветом, но не думала, что все так далеко зашло…

– Заткнись, Ладка, – приказала Маша. – Она уже приняла решение, так что все разговоры теперь – просто сотрясение воздуха. Только почему ты с нами-то не посоветовалась?

Лада с грохотом переставляла на кухне какую-то посуду.

– Да чего ей с нами советоваться? – заорала она оттуда. – Она все лучше всех знает. Один муж уже отбыл в неизвестном направлении, чудом ноги унесли, теперь будем выращивать второго. Вот это хорошо, вот это дело! Нет бы на работу устроиться, а она…

– Нет, правда, Сань, чего ты с нами-то не поговорила? – тихо спросила Маша. – Боялась, что отговорим?

Александра сидела на диване, уныло глядя в сторону. Теперь вся затея с замужеством представлялась ей чудовищной нелепостью. А ведь еще полдня назад все казалось таким логичным…

– А если он тебя, козу драную, убьет через три дня? – продолжала бушевать Ладка. – А?! Ты ж ни черта его не знаешь! Иностранец какой-то, да еще у Вики Терехиной в гостях взятый… Нет, Потапова, тебя лечить надо. Мань, что там у вас в аптеке есть для психов? Давай вези, будем Потапову пользовать, так дальше жить невозможно. Ну что ты придумала, убогая? Ну куда тебя несет?!

– Ладка, не ори, – попросила Маша устало.

У нее вообще был очень усталый и какой-то неряшливый вид, будто она целый день таскала мешки с углем. Александре она не нравилась. Об Иване по-прежнему не было ни слуху ни духу.

– Ори не ори – поезд ушел… – сказала Лада и, судя по артиллерийскому грохоту, швырнула на плиту чайник. Через секунду она появилась в дверях, сердитая и взъерошенная. Уперев руки в бока, она двинулась к Александре, и та поняла, что пощады не будет.

Лада не любила просто так расставаться со своим гневом. Ей обязательно нужны были жертвы и разрушения, сопровождавшие, как правило, ее ураганные эмоции.

– Нет, ты мне скажи, Санька, как это в голову тебе пришло – сватать за себя чужого мужика неизвестной науке национальности, да еще в кафешке возле метро? – подступая ближе, снова начала она. – Чего ты морду-то воротишь? Или я не понимаю ничего? Или я не твоя подруга жизни?

– Ты моя подруга жизни, – с готовностью подтвердила Александра. – Только не наступай на меня своим бюстом, я тебя умоляю. И какая разница, где я его сватала. Если б не возле метро, то это лучше или хуже?

– Пошла в задницу со своей журналистской демагогией!

– Лада!

– Мань, если ты не можешь слушать, выйди в коридор и постой там.

– Это моя идея – насчет Сашкиного замужества, поэтому в коридор я не пойду, – сказала Маша. – А если ты будешь непрерывно ругаться, мы тебе кляп вставим в одно место, и я даже знаю в какое.

Лада от возмущения потеряла дар речи. Фыркнув, она повалилась в кресло, схватила со столика какой-то журнал трехмесячной давности и с мстительным видом начала его перелистывать.

– Ну, правда, Саш, расскажи, что за француз и почему ты за него замуж выходишь? – попросила Маша, закрывая глаза.

– Потому что ты мне велела, – буркнула Александра.

– Я велела вообще!

– Я и выхожу «вообще», – сказала Александра, с жалостью рассматривая похудевшее Машино личико. – Он журналист, приехал книгу, что ли, писать. На год. Я с ним договорилась, что на этот год он становится моим мужем. Живет у меня, за жилье не платит, я за ним ухаживаю, стираю, готовлю, убираю. Потом он уезжает обратно, а я к этому времени, имея замужний статус, уже нахожу работу. Вика про меня забывает, и Победоносцев… тоже…

– Замечательно, – похвалила Маша, не открывая глаз. – Похоже на то, как мужик, чтобы отомстить барину, на воротах повесился.

– Вот именно, – сказала Лада из-за журнала. – Нормальные люди за фиктивные браки бешеные деньги получают, а наша предприимчивая, наоборот, все расходы на себя берет. А, предприимчивая?

– Это нужно мне, – мрачно сказала Александра. – Я не хочу ставить крест на своей работе. У меня еще вся жизнь впереди. Как вы не понимаете, это же совсем просто!

Она поднялась с дивана и, протиснувшись между Ладой и пианино, подошла к окну. Ей так хотелось, чтобы ее поняли. Но как им объяснить?.. Ведь все очень логично и… хорошо продумано.

– Мне наплевать на этого мужика, – четко сказала она. На улице снова шел дождь, капли тяжело стучали о жесть подоконника. – И на всех остальных, по правде говоря, тоже. Наверное, я больше никогда в жизни никому из них не смогу доверять. И не захочу. Но если для того, чтобы меня взяли обратно на работу, мне придется ухаживать за параличным – я буду ухаживать! И если мне придется еще раз умолять чужого человека жениться на мне, я, черт вас возьми, буду умолять! Я спать с ним буду, трусы его буду стирать, морду его каждый день созерцать – только ради того, что, может быть, у меня появится надежда когда-нибудь вернуться на работу. Ясно?

Подруги молчали, глядя на нее во все глаза.

– Я не знала, что ты такая… фанатичная, – выговорила наконец Маша. – Ну совершенно вроде Ваньки. Он такой же придурок…

– Трусы ты, конечно, будешь стирать, в этом как раз никто не сомневается. Трусы перестираешь, а работу не добудешь, и что? – спросила Лада и пристроила журнал домиком себе на голову. – Куда ты его потом денешь? А если от него невозможно будет отвязаться? И ты его что, пропишешь?

– Да нет, конечно, – сказала Александра. – Не пропишу. Я тебя хотела попросить, чтоб ты нашла кого-нибудь, кто понимает во всей этой юридической кухне – контракты, сроки, условия…

– Пропади ты пропадом! – плюнула Лада. – Найду, конечно. А деньги на жизнь он тебе будет давать или ты ему?

– Об этом мы еще не договаривались, – пробормотала Александра.

– А между прочим, надо бы договориться, – подала голос Маша. – И так мы с Ладкой понять не можем, на что ты целый месяц живешь? Чужого мужика на шею сажать глупо.

– Моя шея сейчас никакого не выдержит, – улыбнувшись, проговорила Александра. – Ни своего, ни чужого. Так что хочешь не хочешь – придется обговаривать.

– Я дам тебе денег, – быстро сказала Лада. – И не выпендривайся ты, ради бога. У меня их полно. Васятка только и способен, что деньги давать, а больше он ни на что не годен. Надо же как-то использовать его высокие чувства. Давай хоть деньги его проживать, пока очередная революция не грянула.

– Без меня проживешь, – отозвалась Александра.

Баба Клава никогда ни у кого не брала в долг. Только давала. И Александре брать не разрешала.

– Ты нам его покажешь? – спросила Маша, но как-то через силу. Александре казалось, что она весь вечер разговаривает через силу. Может, потому и гроза оказалась такой непродолжительной. Маше явно было не до чужих проблем.

– Покажу, – пообещала Александра. – Ну что, девицы?

Маша молчала, а Ладка с силой махнула рукой.

– Женитесь, – сказала она с отвращением, – разводитесь, топитесь… Кроме того, как я понимаю, нам все равно ничего не изменить, если только сдать тебя в психушку…

– Правильно! – воскликнула Александра с подчеркнутым энтузиазмом и опрометью, чтоб ничего больше не слышать, бросилась на кухню, где чайник, судя по доносившимся звукам, давно уже намеревался убежать с плиты.

Когда она заварила кофе, внезапная и острая боль вдруг скрутила живот. Такое с ней часто теперь случалось.

Боль эта напоминала о том, как она сидела под столом в комнате «Новостей» и слушала разговор своего мужа с Викой, а потом стояла перед Михаландреичем, подписавшим ее заявление, а затем дожидалась в кресле очереди на аборт…

– Ты чего? – испуганно закричала Ладка, пришедшая за чашками. – Чего ты, Сашка?!

– Мне плохо, – выговорила Александра черными губами. – Очень плохо. Совсем…

Они ушли не скоро, вдоволь насуетившись над дрожавшей в ознобе Александрой.

Маша искала в коробке с лекарствами какие-то препараты, снимающие спазмы, Ладка все порывалась вызвать «Скорую», а потом поехала в аптеку, поскольку Маша, конечно же, ничего подходящего не нашла. Они бестолково метались по квартире, ругались и, кажется, даже всплакнули в коридоре – иначе почему бы у них обеих глаза стали вдруг такими красными?

Александру вся их суета раздражала.

Они ничем не могли помочь – ясно, как божий день, и метались исключительно для успокоения собственной совести, так, по крайней мере, казалось Александре.

– Не нужно мне ничего, – раздраженно цедила она, пока они поили ее ромашковым чаем и звонили Машиной тетке, которая разбиралась во всех болезнях и точно знала, что и в каком случае нужно делать.

Потом ей стало стыдно за свои несправедливые злобные мысли, и она принялась благодарить их, умоляла не поднимать паники. Это у нее не первый приступ, она консультировалась с врачом, и тот заверил ее, что в конце концов все должно пройти. Когда успокоятся расшатанные нервы.

– А когда они успокоятся? – деловито спросила Маша.

На этот вопрос Александра не могла ответить, как не могла и рассказать им про аборт. Страшно даже подумать, как много всего она потеряла. И в черном списке этих потерь работа шла вовсе не первым номером. Переложить на них еще и тот, самый черный, ужас?.. Нет, ни за что! Это ее крест, и, как бы он ни был тяжел, она должна нести его одна, сама, без посторонней помощи.

Никто ни в чем не виноват, виновата только она.

Она оказалась плохой женой, слабой и никчемной. Она не смогла защитить то, что было ей дорого, – Андрея, его ребенка и собственную жизнь. Андрей не виноват, что Вика оказалась интересней, свободней, сильнее и умнее его жены, размазни и рохли! И никогда этого не понять Маше с Ладкой, которые клянут изменщика Победоносцева на чем свет стоит. Вот она его понимала хорошо. Наверное, он бы очень удивился, если б узнал, насколько хорошо она его понимала!

Он попробовал пожить с ней, благодарный за то, что она когда-то помогла ему. А она оказалась… недостойной. Господи, это же так понятно и объяснимо!

Она никогда не оправдывала ничьих ожиданий.

Не должна была родиться – и родилась, заставив родителей разойтись и пристроить ее бабушке, которой и без Александры жилось нелегко. Она не была очаровательным ребенком, потом превратилась в некрасивого подростка, и девушка из нее получилась весьма далекая от совершенства – «слишком много мяса», как выражалась обычно та же Вика.

И она никогда не умела бороться, быстро уставала, несмотря на свою богатырскую внешность, и уставала не физически, а душевно. Ей скучно было по сто раз переписывать контрольные по геометрии, чтобы в конце концов получить вожделенную пятерку, и вовсе не хотелось драить пол в кабинете у ботанички, хотя всем было хорошо известно, что это единственный путь в самое сердце ботанического рая. Ей нравился английский и совсем не нравилась химия, и она никогда не могла заставить себя полюбить химию и разлюбить английский, и это стоило ей золотой медали.

Ей было лет восемнадцать, когда баба Клава впервые высказала мысль, поразившую Александру. «Господи, – сказала бабушка в сердцах, – кто же тебя замуж-то возьмет, такую недотепистую! Дал бы бог дожить до этого дня, я бы, кажется, в Киев на богомолье съездила, если б тебя пристроила…»

Бабушка боялась, что ее не удастся «пристроить», и переживала из-за этого. Вот так… Раньше Александра никогда об этом не задумывалась. Она даже заставила себя поверить, что баба Клава смирилась с ее недостатками и даже приняла их. Но теперь можно не сомневаться – бабушка мечтала избавиться от нее, хотя бы от взрослой. Ребенка она не могла бросить на произвол судьбы, но этот ребенок, выросший в Александру, продолжал раздражать и огорчать ее.

Баба Клава не дожила до ее замужества, да и вряд ли Андрей понравился бы ей. Ведь он не забрал Александру к себе, а, наоборот, пришел жить к ней.

Конечно, она очень старалась. Наводила немыслимый блеск в своем доме, с сумасшедшим упорством вкалывала на работе, стремясь заработать побольше денег, и отчаянно сожалела, что бабушка не видит ее успехов, когда – правда очень редко – успехи все-таки были. Ей очень нравилось, что у нее есть муж, и телевидение, и собственный дом, похожий на дома всех «нормальных». Подруги приходили к ним в гости, по праздникам собирались шумные компании, на Новый год все бегали на бульвар запускать импортную хвостатую ракету, привезенную Димкой Тимофеевым из какой-то заграницы… И все было просто чудесно. Наверное, бабушка ошибалась: Александра всем нужна, всем необходима, вон сколько у нее друзей, и – самое главное! – Андрей, с которым она проживет долгую интересную жизнь…

Только одно маленькое сомнение, затаившееся в самом потаенном уголке души, не давало ей покоя. Въедливое и коварное, как колорадский жук, которого нужно было обирать, ползая в жару на коленях вокруг кустов ненавистной картошки, оно отравляло Александре жизнь даже в самые лучшие мгновения. И ничем его было не истребить…

Ей казалось: по какой-то неведомой причине она, Александра Потапова, временно заняла чужое место. Об этом никто еще не догадывался, никто, кроме нее самой.

Так получилось, что место жены этого красивого, преуспевающего человека, подруги этих образованных, блестящих людей однажды оказалось почему-то свободным. То ли хозяйка отошла куда-то, то ли ее еще и вовсе не было, но Александра по какому-то непонятному стечению обстоятельств вдруг оказалась в ее владениях. И как самозванец, играющий чужую роль, как нищий, завладевший троном принца, она ловила каждую секунду своего чужого счастья, упивалась ею и ждала беды, уверенная, что, когда обман раскроется, пощады ей не будет…

Так в общем-то все и вышло.

Нет, не осуждала Андрея его бывшая жена и – напрасно беспокоилась Вика Терехина – не собиралась возвращать его обратно.

Все наконец-то встало на свои места. Андрей прозрел и понял, что ему не место рядом с ней, никчемной толстой дурой, телевидение перешагнуло через нее, так и «не заметив потери бойца», как пелось в какой-то революционной песне, – самозванка получила по заслугам. И теперь нужно было начинать заново строить себя, возрождая из пепла, как возрождалась какая-то птица Феникс, историю которой Александра с детства не могла запомнить. Однако самое трудное и печальное состояло в том, что Александра не знала, для чего нужно стараться, кому понадобится новая, возрожденная Александра Потапова. Самой себе она была не нужна. Саму себя она ненавидела и презирала и знала, что теперь так будет всегда, что бы она ни делала, за что бы она ни взялась.

И все-таки ей требовалось начать все сначала.

Она долго не могла понять, для чего именно.

Для чего она затеяла всю эту историю с Филиппом Бовэ, рискуя укрепить подруг во мнении, что от горя она все-таки спятила. Почему паралич, сковавший ее в первые дни после катастрофы, так быстро прошел, уступив место ежедневным заботам: что поесть, когда постирать, чем занять время, которого раньше так катастрофически не хватало… Ведь душа-то умерла, осталось лишь громоздкое, вялое тело, требующее постоянных забот.

И все же что-то держало ее на поверхности, не давая с головой ухнуть в отвратительную зловонную жижу воспоминаний и разодранных в клочки иллюзий. Это «что-то» осторожно прокрадывалось из фальшиво-смиренных глубин подсознания, когда Александра, наглотавшись снотворного, заставляла себя спать. Оно растекалось ледяной лужей в мозгу, заставляя ее трястись в настоящем ознобе, оно требовало – борись, не сдавайся, докажи всем, что ты лучше, умнее, сильнее, чем о тебе думают. Думают все, даже самые близкие, те, кто действительно тебя любит. Пусть они узнают, какая ты на самом деле.

Придумай себе новую жизнь и сделай ее такой, как тебе хочется, и тогда посмотрим… Тогда мы еще посмотрим, так ли ты ничтожна и слаба, как всем кажется…

Она засыпала только под утро, но просыпалась, как от толчка, всегда ровно в семь, чтобы броситься на кухню готовить Андрею завтрак. Он очень рано уезжал и много работал, ее бывший муж…

Ночные видения, в которых она неизменно была победительницей, днем рассеивались, но из них вызревало цепкое, до горлового спазма, желание сделать что-то такое – необыкновенное, удивительное, невозможное, – чтобы все поняли наконец, какая она, Александра Потапова!

Филипп Бовэ держал около уха нагретую телефонную трубку и злился. Он начал злиться с самого утра, когда принял решение позвонить, и теперь уже злился как-то по инерции, понимая, что дозваниваться все равно нужно.

Он набрал один номер, где никто не ответил, потом другой, затем, сверяясь по записной книжке, третий. В этом, третьем, месте трубку взяли сразу, но переадресовали Филиппа на четвертый номер, который он торопливо набрал, опасаясь, что не выдержит и швырнет легкую пижонскую трубку в стену.

– Это я, – сказал он, услышав ангельской чистоты голос. – Я в Москве, так что особенно не возбуждайся.

Обладательница ангельского голосочка засмеялась переливчатым бриллиантовым смехом, в котором сочетались умеренная радость от его звонка, нежный упрек, намек на чувственность, легкий вызов и еще три десятка разных оттенков, которые Филипп давно научился различать, – как будто выучил специальную азбуку для привилегированных. Сегодня ему очень не хотелось пускать эту азбуку в ход.

Переждав нежный смех, он спросил почти сердито:

– Как дела?

– Почему такой странный голос? – пропел ангел на том конце телефонного провода. Или провода уже давно отменили? И, вообще говоря, ангелы не поют, а трубят…

Внезапно развеселившись, Филипп ответил, что с голосом у него все в порядке, просто проблемы со связью.

«Да еще какие, – подумал он стремительно, – да еще какие проблемы со связью…»

– Зачем ты звониишь? – растягивая гласные, спросил ангел. – Соскучился?

– Нет, – сказал Филипп честно. – Очень много работы и очень много проблем. По правде говоря, мне некогда скучать…

Ангел обиделся. Это тоже входило в азбуку для привилегированных, поэтому Филипп понял сразу.

– Ну-ну, – сказал он неопределенно. – Не стоит сердиться, дорогая, это тебе не идет.

Иногда он ненавидел штампы, которыми разговаривал и с этим ангелом, и со всеми другими, ему подобными. Иногда, как сейчас, он радовался, что они существуют. Этот специальный язык изобрели для того, чтобы можно было говорить сколько угодно и не быть пойманным за язык, а в итоге ничего не сказать.

По-русски так разговаривать было невозможно.

– Я не сержусь, – поколебавшись, пропел – или все-таки протрубил? – ангел. – Я просто очень, о-очень по тебе соскучилась. А ты все пропада-аешь в своей гадкой Москве с белыми медведями.

– Белые медведи на Северном полюсе, – сказал Филипп, – а на Южном – пингвины.

– Что? – опешил ангел, неожиданно съехав со своего ангельского тона. – Филипп, я не понимаю, как-то плохо слышно…

– Я женюсь, – сказал Филипп, решив разом покончить с жизнью – зачем длить мучения? – Я женюсь здесь, в Москве. Ничего страшного, это всего лишь на год, потом мы разведемся, здесь же, в Москве. Этого требуют дела – и только. Я просто ставлю тебя в известность. Покуда я буду женат, встречаться мы не будем.

– Филипп, ты заболел? – спросил ангел нормальным человеческим голосом, забыв добавить в него серебристость колокольчика и свежесть утреннего средиземноморского бриза. – У тебя температура? Или тебя похитила эта… как там ее… ах нет, я забыла… Да! Русская мафия?

– Мафия? – переспросил Филипп. – Впервые в жизни слышу это слово. Где ты его взяла?

– Но как же, – растерянно забормотал ангел, – это теперь все знают. Все знают, что она в Москве всех похищает и творит всякие беззакония…

– Кто? – спросил Филипп.

– Мафия, – совсем убитым голосом сказал ангел. – Русская мафия.

– А-а… – протянул Филипп и замолчал, зная не только из литературы, но и по собственному жизненному опыту, что, взявши паузу, нужно держать ее до последнего, не сдаваясь.

Конечно, ангел паузы не выдержал, и Филипп понял, что первый раунд – за ним.

– Филипп, может, ты все-таки объяснишь, что происходит? – холодно спросил ангел. – Или я не имею совсем никаких прав?

– Ты имеешь все права, – заверил Филипп, – и можешь спрашивать о чем угодно, только я пока отвечать не буду. Я имею на это право, как ты считаешь?

– Филипп, ты невыносим! – со слезами в голосе выкрикнул ангел. В эту минуту Филипп себя ненавидел. – Ты свихнулся там, в своей Москве! Господи, как я ненавижу этот твой тон, если бы ты только знал… Зачем ты мне звонишь? Чтобы сказать, что ты меня бросаешь? Ну так придумай что-нибудь более оригинальное, чем какую-то идиотскую женитьбу! Тебе тридцать восемь, а ведешь ты себя, как… как…

– Как мальчишка? – подсказал Филипп гнусным голосом. – Как свинья? Как осел?

От злости ангел моментально овладел собой, чего Филипп и добивался, затевая все представление.

– О'кей, – сказал ангел, и в голосе его, даже не зная азбуки для привилегированных, можно было расслышать ярость. – Я больше не скажу тебе ни одного слова. Считай, что мы никогда не встречались. Но если однажды после чашки кофе ты начнешь блевать и корчиться в предсмертных муках – вспомни меня. Я не из тех, кого можно запросто бросить.

– Я и не знал, что тебе не дает покоя слава Марии Медичи, – заметил Филипп. – Но обещаю: умирая, буду думать исключительно о тебе.

– Ничтожество, дрянь, сволочь, – отчетливо выговорил ангел и положил трубку.

Слава Пресвятой Деве, представление закончилось.

Филипп брезгливо швырнул трубку в угол дивана и некоторое время сидел, унимая раздражение и что-то похожее на отвращение к самому себе, – непонятный коктейль чувств, которому он не находил названия.

Да, конечно, он сделал все правильно, и очень хорошо, что ему даже не пришлось искать предлог для расставания. Он, можно сказать, упал ему прямо в руки – его дала ему сумасшедшая девица, которая через два дня должна стать его женой.

Связь, которую он разорвал, не приложив к тому особых усилий, давно тяготила его. Он понимал: еще полгода, год – и ему придется или жениться, что было совершенно невозможно, или ввязываться в длительные унылые скандалы не только с самим ангелом, но и с его семейством. От одной мысли об этом Филиппа передернуло.

О том, что ангел вполне серьезно собирается поймать его и обратить в истинную семейную веру, Филипп догадался относительно недавно, когда его отъезд в Москву, вроде бы никак ангела не касающийся, неожиданно закончился грандиозным скандалом, да еще в общественном месте.

Филипп долго не мог взять в толк, почему он должен выслушивать явный бред о крушении какого-то божественного, ниспосланного свыше чувства, о предательстве и равнодушии от независимой и очень молоденькой девицы, с которой он спал, когда ему этого хотелось. Она решила, что он попался, вот в чем дело, и хорошо, что Филипп, хоть и с некоторым опозданием, но все же это понял. Нужно было срочно предпринять что-то такое, что заставило бы ее, хотя бы временно, держаться от него подальше.

Конечно, он был уверен, что, обдумав со всех сторон тяжкое оскорбление, нанесенное им, недоумком, не понимающим своего счастья, она вскоре бросится за ним в погоню. Изучив азбуку общения с подобного рода существами, позднее он добрался, можно сказать, до высшей математики и теперь с точностью до дня мог предсказать, как будут развиваться события.

Конечно, он справился бы с ситуацией, как справлялся всю жизнь, но эта внезапная женитьба очень ему помогла…

Филипп покосился на телефон, лежавший в углу дивана.

Может, стоит позвонить невесте и о чем-нибудь с ней поговорить?

В полированном боку телефона отражался во много раз уменьшенный прямоугольник окна, за которым, словно с трудом переставляя ноги в мокрых резиновых сапогах, тащился осенний московский день с ранними сумерками, залитыми водой тротуарами, грязными боками измученных машин и переполненными троллейбусами.

Филиппа Бовэ редко занимали такие мелочи, как погода или грязь под ногами, но в Москве все было не так, как в остальном мире, к которому Филипп за свои почти сорок лет жизни неплохо приспособился. В Москве пришлось ко всему привыкать заново.

В этом городе он чувствовал себя не в своей тарелке. В нем все было по-другому, как на Марсе. Другие правила жизни, другие отношения между людьми, другие светофоры, собаки, еда, питье, женщины, бизнесмены, автомобили…

Правильного, чистенького и блестящего, как парниковый огурец, европейца Москва ошеломила с первой же минуты, вывалив на него наглость, хамство и тяжеловесную, неотвязную услужливость таксистов в Шереметьеве, бравших «до центра» сотню долларов. Потом к этому добавились постоянно висящий в воздухе автомобильный смрад, то и дело принимающийся дождь, низкое серое небо, неприветливые лица прохожих и непрерывная истерия водителей в бескрайних, вонючих, вынимающих всю душу пробках.

Каменная сердцевина этого города пугала и завораживала одновременно. Ничего не помогало – ни вывески знаменитых европейских бутиков, ни глянец, наведенный в последние годы на несколько главных центральных улиц, ни вездесущий «Макдоналдс», подмигивающий рекламой кока-колы и телевизоров «Самсунг». Все равно этот громадный, мрачный, бестолково выстроенный город никак не становился европейской столицей. Царь Петр давно уже умер, бояре исправно научились брить бороды, пить кофе и даже полюбили европейские машины, которые в народе именовались идиотским словом «иномарка», а Европа по-прежнему отстояла от Москвы так же далеко, как Великая Китайская стена от аэропорта имени Кеннеди.

Первые несколько дней в Москве Филипп Бовэ всерьез сомневался, что сумеет довести свою затею до конца. Ему казалось: долго он тут не выдержит. Но Москва продолжала преподносить сюрпризы.

Оказалось, что в нее можно втянуться, она действовала как наркотик, да и русские Филипповы корни не дремали.

На Поварской, возле вполне обитаемого особняка, в котором родилась и выросла Филиппова бабушка, они вдруг ожили и так сдавили сердце, что Филиппу пришлось постоять возле чугунной островерхой ограды, держась за один из прутьев. Какая-то пожилая женщина с нелепой сумкой в ромашках заглянула ему в лицо, но ничего не спросила. «Все в порядке, – сказал ей Филипп и улыбнулся. – Спасибо». – «Не за что», – тихо ответила она, и Филипп еще долго провожал взглядом желтую сумку с ромашками.

Москва жила по каким-то особым законам, но Филипп пробыл в ней еще слишком недолго, чтобы понять, что это за законы. Он был уверен, что в конце концов во всем разберется, ведь именно за этим он сюда и приехал. А пока что, как и все здесь, он был малость не в себе. Наверное, потому он и согласился на эту авантюру с женитьбой. Более разумного объяснения он не мог придумать, даже для себя.

Историей о том, что ему целый год не придется платить за квартиру, пусть тешится его будущая жена. Для него самого это никак не могло быть побудительным мотивом. Думать о том, что он пытается всего лишь сэкономить, все равно что убеждать себя, будто самый лучший способ заработать – это начать петь в церковном хоре.

Конечно, она ему нравилась, эта девица. Вся, целиком, от очень коротких, стильно подстриженных волос до маленьких ступней, обутых в трогательные дешевые ботиночки. У нее была изумительная фигура – не худая, но и не слишком полная, как раз такая, о которой можно сказать – «совершенство форм». Бестелесных созданий, состоящих из острых углов, ребер, локтей и жеребячьих выпуклых коленок, Филипп не любил, красоты их не понимал, в ресторанах с ними скучал и никогда не мог взять в толк, чем хороша талия, которую можно обхватить двумя пальцами, и кому это может доставить удовольствие.

Итак, тело как раз было привлекательным. Филипп не без удовольствия думал, что целый год это тело будет в его личном пользовании. Но Александра Потапова, его будущая жена, состояла не только из тела…

Зачем ему громадный, грязный, тяжелый мешок ее проблем? Не успеет он и глазом моргнуть, как ему придется помогать ей тащить его, или он ничего не понимает в жизни.

Именно такие женщины, как Александра, и умеют подобраться совсем близко, так что очень скоро и не различишь, где одна душа и где другая и когда они начинают сливаться воедино. Именно такие женщины и могут со временем стать необходимыми, как воздух и вода, да простится ему банальность этого сравнения. Именно они, а не волшебные создания с ангельскими голосами по-настоящему опасны: с ними очень легко привыкнуть к мысли, что жизнь и вправду можно с кем-нибудь разделить, и тогда одиночество тебе не грозит…

Все это так, но решение принято, и менять его он не собирается. Он женится в Москве на неизвестной сумасшедшей только для того, чтобы отвязаться от ангела и его семейства. И только.

И все-таки – позвонить или нет, и если позвонить, то что сказать?

Филипп покосился на телефонную трубку и, тяжело вздыхая – будто старик, обремененный годами, – отправился на кухню варить кофе.

Насыпав в турку четыре ложки кофе, он неожиданно вспомнил зловещее обещание начинающей Марии Медичи: отравить его при случае. Очевидно, он и впрямь вывел ее из себя, раз она не только не сумела скрыть обиду, но еще и вслух пожелала ему смерти. Это было серьезным нарушением все того же неписаного свода правил, которому беспрекословно подчинялись все без исключения ангелы, их друзья и подруги, родственники и знакомые. Маленькая дурочка, решившая, что уж от нее-то он не уйдет.

Вновь поднялось острое, как игла, чувство недовольства собой.

Не так нужно было поступить, не так. Следовало хотя бы поговорить по-человечески. Но – Пресвятая Дева! – как он ненавидел подобного рода объяснения и разговоры, как не любил – и не желал – углубляться в лабиринты высоких душевных терзаний, предаваться которым обожают женщины!

Нет уж, пусть все остается как есть. Со своим взбунтовавшимся чувством вины он как-нибудь справится, главное, обошлось без длительных и многотрудных объяснений.

Задумавшись, Филипп чуть было не проворонил кофе.

Телефон зазвонил, когда он с цирковой ловкостью, буквально в последнюю секунду, схватил турку с огня. Чертыхнувшись, Филипп осторожно пристроил кофе на край невиданного доисторического сооружения, которое именовалось почему-то плитой, и, отыскав в углу дивана трубку, нажал кнопку.

– Алло!

– Привет, – сказал холодный мужской голос совсем близко.

– Привет, – ответил Филипп и присел на край дивана. Этого звонка он не ожидал.

– Может, ты объяснишь мне, что происходит? – Голос окончательно заледенел. Филиппу казалось, что из трубки прямо ему в ухо дует холодный северный ветер.

– Что я должен объяснить? – спросил он, помедлив.

– Ты что, в самом деле собрался жениться? Или просто придумал себе новую игру?

– Почему это тебя интересует? – полюбопытствовал Филипп, против воли начиная говорить обычным в разговорах с этим человеком отстраненно-равнодушным тоном, ненавистным им обоим. – И как ты об этом узнал?

– К несчастью, я твой сын, и потому меня это интересует. Давай лучше не будем задерживать друг друга. Мне, как и тебе, эти разговоры не доставляют никакого удовольствия…

Поборов искушение отключить телефон, Филипп Бовэ с силой потер затылок.

Это была его пожизненная каторга, наказание за грехи, и не было на свете ничего хуже этого наказания…

– Хорошо, давай поговорим, – согласился он.

Они разговаривали, наверное, минуты три. Потом Филипп долго пил кофе, грея о большую кружку озябшие руки. Он думал свои тяжелые, как жернова, думы и совсем забыл, что собирался позвонить Александре.

Андрей Победоносцев сидел за громадным, красного дерева столом в кабинете продюсера общественно-политического вещания Первого канала, ожидая, когда Илья – так запросто он называл теперь этого великого человека – закончит разговор по телефону.

Кабинет был шикарный, только что евроотремонтированный, и очень напоминал хозяина.

Вообще Андрей придерживался теории, что кабинеты гораздо больше похожи на своих хозяев, чем, например, автомобили или собаки. Про собак ему рассказывала бывшая жена. У нее была какая-то очередная слюнявая мечта: когда у них появятся дети, они купят им здорового доброго пса, и он будет катать их зимой на санках.

Вот, черт побери, запомнилась же ему эта глупость и до сих пор лезет в голову, хотя в его голове не может и не должно быть места ни для каких глупостей. Андрей даже опасливо глянул на великого человека, развалившегося в кресле по ту сторону громадного стола, как будто он мог подслушать крамольные Андреевы мысли. Но великий человек многозначительно кивал и иногда одобрительно похохатывал в трубку, не обращая внимания на Андрея.

Андрей поправил безупречную складку на брюках и переложил слева направо тяжелую кожаную папку, с которой никогда теперь не расставался.

Викин подарок.

Илья Цветков позвонил ему сегодня утром на мобильный и предложил встретиться после обеда. Позвонил сам, даже не через секретаршу. Это была неслыханная и невиданная милость, о которой Андрей еще месяц назад не смел и мечтать.

– Ну и что? – потягиваясь среди алых шелковых простыней, спросила Вика, когда, совершенно ошеломленный, он положил трубку и сказал ей, кто звонил. – Поду-умаешь! Привыкай, дорогой. Теперь они будут с тобой считаться.

– Почему? – тупо спросил Андрей.

– Потому, что ты теперь со мной, – нараспев произнесла Вика и, перекатившись на необъятной кровати, игриво ущипнула его за живот. Ему было больно, но он стерпел. – Потому, что теперь они все будут делать то, что нужно тебе, понимаешь? Ты думаешь, этот Цветков, который в АПН три рубля зарплаты получал, не дорожит своим местом, где ему со всех сторон текут в карманы ручьи твердоконвертируемой валюты? А вывел его в люди мой папанька, облагодетельствовал, можно сказать. Так что привыкай, Андрей Николаич. Не всем так везет, как тебе…

Конечно, после этого ему пришлось долго и старательно заниматься с ней любовью, как бы в порыве чувств. Он уже научился виртуозно симулировать порывы, когда этого требовал неровный Викин темперамент. Сегодня утром ей хотелось, чтобы все было быстро и грубо и как бы насильно, словно она монахиня, которую дикари-индейцы заманили в пампасы под тем предлогом, что они жаждут быть обращенными в христианство.

Но ради одного звонка от Ильи Цветкова Андрей согласился бы на все, что угодно, не только на такое в общем-то довольно приятное занятие, как удовлетворение чувственных Викиных фантазий.

Впрочем, фантазии были не так чтоб очень… Средненькие были фантазии, это Андрей уже давно понял. Потом, попозже, нужно будет дать ей понять, что он все же не электроаппарат для сексуальных развлечений, который он однажды увидел в московском секс-шопе.

При воспоминании об аппарате столичный и, конечно же, очень раскованный – никто не посмеет в этом усомниться! – журналист Андрей Победоносцев покраснел неровным морковным цветом, торопливо распахнул папку и стал быстро перебирать какие-то никому в данный момент не нужные бумажки.

Вот так с ней всегда, с этой раскованностью. Стараешься, стараешься, да и попадешь впросак. Как недавно в стриптиз-баре. Засунул красотке в трусики бумажку. Все вроде правильно. Но красотка почему-то взглянула на него, как на заразного, и вся тусовка потом пялилась на него, будто он вырядился в пиджак из магазина «Весна».

Только после третьей рюмки мужики, пригласившие его на стриптиз, сжалились и объяснили, в чем дело. Не могли сказать заранее, сволочи!.. Оказалось, что это стриптиз-бар такого уровня, где на засунутую им в прозрачные трусики аппетитно-новенькую зеленую бумажку можно купить разве что зубочистку, а девушки получают «чаевые» не в общем зале, а в «отдельных кабинетах».

Поди разберись, а ошибок, да еще таких грубых, тусовка не прощает…

Ах, как Андрей ненавидел эту тусовку! Всю целиком. Из этой тусовки он никого не знал настолько хорошо, чтобы ненавидеть именно этого человека. Он ненавидел их всех – неистово, яростно, безоглядно… Их – закормленных, устроенных, крепко вцепившихся в жирный кусок. Не то что остальные олухи. Некоторым эти куски перешли по наследству. Другие на них женились. Третьи, добывая их, в буквальном и переносном смысле закладывали душу дьяволу.

Они имели все, о чем Андрей только еще мечтал: замки в Ницце и дачи в Рублево-Успенском, джипы, любых, самых недоступных девок, яхты, виллы, конюшни и личные самолеты… И наплевать им на несправедливое устройство мира. Мир устроен ими и для них.

Вся остальная шваль, живущая на так называемые зарплаты и пенсии – кстати, никто не знает, что это такое? – и мечтающая купить к Новому году детям по шоколадке, существовала постольку, поскольку деньги, собиравшиеся в нескольких, всем известных карманах, все-таки кто-то должен был реально делать.

И – до ночных кошмаров, до дрожи в руках, до ломоты в искусственных голливудских зубах – Андрей Победоносцев мечтал стать одним из них. Тем, кого он так яростно ненавидел, – ведь они уже обскакали его, им теперь только вверх и вперед, а ему еще карабкаться, лезть, ползти, сбрасывая в пропасть слабых и зазевавшихся…

– Андрюш, проснись! – пророкотал голос положившего трубку Ильи Цветкова. – Утомился?

– Да нет, все в порядке, – торопливо выныривая из своих мыслей, отозвался Андрей.

Зря он так размечтался, да еще в кабинете большого начальника. Кто знает, что там у него на физиономии отражалось?

– ВэГэ звонил, – многозначительно пояснил Цветков, называя самого большого телевизионного начальника всем известной корпоративной кличкой и тем самым как бы приближая Андрея к себе. Возможность произносить эти инициалы с видом некоей причастности к «самым верхам» дорогого стоила, и Андрей это оценил.

Пожалуй, Вика права – им теперь действительно придется с ним считаться.

– Так вот, Андрюш… – Илья постучал по столу немыслимой красоты зажигалкой. – Ты что думаешь про свой эфир?

– А что? – насторожился Андрей.

А вдруг они вовсе и не собираются с ним считаться, а, наоборот, решили подложить свинью? Так сказать, испытать на прочность новоиспеченного тестя – прикроет или нет?

– Ты уже готовишь первую программу или еще нет?

– Ну, снимать еще не снимаю, и штат пока не утвержден… Да в чем дело-то?

– Я поговорил тут с Кириллом, – так звали генерального продюсера, который, по слухам, ничего не решал – этакий свадебный генерал, прикрывающий собой какую-то сверхсекретную личность, реально управляющую первым каналом, – и мы решили: в январскую сетку ставим тебя на место Вешнепольского.

– Что?.. – переспросил ошарашенный Андрей. – Что?!

Ничего подобного он не ожидал.

Программа Ивана Вешнепольского была самой популярной политической программой на Первом канале, и выходила она по выходным, в самое что ни на есть лучшее время – после вечерних «Новостей». В отличие от многочисленных однодневок, она жила уже больше двух лет – срок для политической программы не просто большой, а грандиозный. Иван Вешнепольский, сгинувший несколько недель назад где-то на Кавказе, был как бы символом Первого канала, неподкупным – по крайней мере, с виду, ибо ни в чью неподкупность Андрей Победоносцев не верил, – компетентным, знающим, вызывающим безусловное, стопроцентное доверие зрителей. И он, Андрей Победоносцев, всего несколько месяцев читавший в эфире «Новости», может занять его место? Место всесильного, непобедимого, знаменитого Ивана?

– Я не очень понимаю… – начал Андрей, лихорадочно соображая, как именно ему следует реагировать на сообщение Цветкова. – А если Иван к тому времени отыщется?

– Не отыщется, – мрачно сказал Цветков.

– Почему? – глупо спросил Андрей.

– Потому, – ответил Цветков. – Н-да… Может, кофе выпьешь?

– Спасибо… – пробормотал Андрей, и Цветков, оттягивая момент объяснения, вызвал секретаршу.

– Кофе, – приказал он. – Моих сигарет и бутербродов, что ли. Ты с чем ешь? С колбасой, с рыбой?

– Все равно, – отозвался Андрей, понимая, что это вопрос «для плезиру». Он еще не дорос до того, чтобы заказывать бутерброды секретарше продюсера общественно-политического вещания.

Пока ждали кофе, Илья Цветков зачем-то внимательно изучал старую сетку вещания, а Андрей нервно курил.

Что-то здесь было не так. Если поставить на место программы Вешнепольского любую другую – например, из жизни слонов или о корейском фольклоре, – она моментально обретет невиданную популярность, просто в силу инерции зрительского мышления. Все давно привыкли включать телевизор именно в это время и именно на первой кнопке. Для Андрея возможность выхода вместо программы Вешнепольского – это даже не миллион по трамвайному билету. Это как если бы вдруг обнаружилось, что он побочный сын султана Брунея и папа перед смертью завещал ему алмазные копи и несколько нефтяных скважин…

Так не бывает. Таких предложений не делают просто так, даже если ты зять… своего тестя. Конечно, тесть – это немало, но тут есть что-то еще, это точно.

Что же?

И Андрею вдруг стало страшно. Так страшно ему было только раз в жизни – на катке. Его били одноклассники, и в какой-то момент он понял, что они забьют его насмерть. На счастье, пришел пьяный сторож с берданкой и разогнал их, но ужас, разлившийся в животе, собачий, нутряной страх, заполнивший все его существо, и обреченность, невозможность ничего изменить – ему с ними не справиться, остается лишь покорно ждать смерти – он запомнил до мельчайших оттенков. На всю жизнь. Ему никогда не отделаться от страшного воспоминания… Никогда…

– Ладно, Андрей, – сказал Илья Цветков, мешая в чашке сахар. – Скажем так: Вешнепольский пропал в очень подходящий момент. Ну, так совпало, понимаешь? Когда-нибудь он, конечно, найдется. Вешнепольский – не иголка в стоге сена и даже не собственный корреспондент НТВ. Он – фигура, а все фигуры рано или поздно возвращаются на свои места. Н-да…

Андрей затравленно смотрел на Цветкова, и ему казалось, что сейчас его будут убивать, как тогда на катке. Он чувствовал: Цветков произнесет еще две фразы, и деваться ему, Андрею Победоносцеву, будет некуда. Он влип – так, со всего маху, влипает в варенье жадная глупая оса, желающая в один присест наесться сладкого на всю жизнь. Она наедается, конечно. Но оставшаяся жизнь ее становится смехотворно короткой…

– Ты меня слушаешь? – спросил Цветков. – Ну так, значит. В своем первом эфире, сразу после Нового года, ты расскажешь зрителям, что мы решили продолжить дело принципиального и честного журналиста Ивана Вешнепольского. И потому начинаем новую программу. В этой программе мы будем так же объективно и глубоко, как Ваня, рассказывать, образно говоря, о «делах наших скорбных». А для начала мы покажем фильм, который Иван сделал накануне своего исчезновения и за который, мы уверены, он и поплатился. Понимаешь?

– Пока да, – согласился Андрей, неотрывно, словно загипнотизированный, глядя на ложку, которой Цветков зачем-то продолжал крутить в чашке.

– Потом ты поклянешься довести до победного конца расследование об исчезновении Ивана. Вот, собственно, и все. Дальше будешь просто время от времени клясться в любви к нему или что-то в этом роде…

Андрей Победоносцев, талантливый журналист и восходящая звезда Первого канала, ничего не понял.

– Ну и что? – спросил он осторожно. – Для чего это все?

Цветков швырнул ложку и воззрился на Победоносцева.

– Ты что, ни х… не понял, что ли? – как-то даже весело спросил он. – А?

Это было обидно.

– Да все я понял, – злясь и от злости обретая уверенность в себе, отрубил Андрей. – А можно посмотреть этот фильм, который Вешнепольский снимал?

Цветков довольно долго разглядывал Андрея, и невозможно было понять, что он хотел высмотреть на его лице. Андрей даже взмок немного под этим взглядом.

– Этого фильма нет и никогда не было, Андрюша, – сказал Цветков ласково. – Ты его сделаешь и поставишь в эфир. Ну? Понял, что ли?

Вешнепольского убрали, чтобы его именем подготовить небольшой общенациональный скандал. Результатом его должна была стать громкая отставка очень популярного в народе вице-премьера по делам национальностей. А уж дальше, после отставки, либо Матросская Тишина, либо место посла в теплой стране с берущим за душу названием «Тринидад и Тобаго». В «верхах» еще окончательно не решили.

Очевидно, Вешнепольский отказался копать под вице-премьера, молодого энергичного мужика, с которым, по слухам, дружил, а может, ему и не предлагали. Вице-премьер, активно занимавшийся миротворчеством, с разгону почти что затушил тлеющий в течение многих лет военный пожар. И просчитался.

Окончание войны вовсе не входило в планы экспортеров и импортеров оружия и марихуаны.

Все войны в истории человечества – может, за исключением тех, что велись за теплую и сухую пещеру, – приносили баснословные доходы тем, кто умел на них зарабатывать. В разные эпохи они велись под разными лозунгами – то крест, необходимый, чтобы обратить неверных в истинную Христову веру, то изгнание самозванцев, то чистота арийской расы… Война, пожалуй, самый доходный бизнес, куда там наркотикам и нефти…

Резвый вице-премьер, искренне считавший, что войну можно и нужно остановить, встал кому-то поперек горла. Еще одно усилие – и процесс было бы не остановить. «Процесс пошел» бы, как говаривал самый первый президент одной шестой части суши. Поэтому следовало быстро и ловко подготовить общественное мнение к отставке вице-премьера, а уж дальше – перечисленные выше варианты. По усмотрению «верхов». Вешнепольскому доверяло процентов семьдесят россиян. Вице-премьера он наверняка не стал бы топить, а, наоборот, бросился бы спасать, и неизвестно, что бы из этого вышло.

Вешнепольского убрали, компромат на вице-премьера приготовили, выбрали время и человека, который всю эту чернуху бухнет в эфир.

За утопление вице-премьера в эфире полагались такие деньги, какие Андрею Победоносцеву не могли и присниться. Деньги переводились прямиком на счет в швейцарском банке. Все солидно, как у больших.

– Ну теперь-то понял? – спросил Цветков со страдающей миной. Называть вещи своими именами ему было непривычно и неприятно. «Господи, навязали на мою голову еще и этого козла, – тоскливо думал продюсер общественно-политического вещания. – Цацкайся теперь с ним, разобъясняй очевидное, бери грех на душу…»

Бледный до зелени Андрей Победоносцев раздражал Цветкова.

«Думал небось, деньги тут просто так на всех сыплются, – распаляя себя, молча скрежетал продюсер. – Думал, к Вике в кроватку прыгнул, и все дела. Нет, дорогой, давай поработай продажной шлюхой, которую за деньги всякий купить может, ты же не Ванька Вешнепольский, ты же хлипкая, скользкая гусеница. Вон потный весь. Наверное, в сортир захотелось».

– Андрей, я понимаю, конечно, что все это для тебя несколько… неожиданно, – продолжал Цветков сердечно. – Но такова жизнь и таков мир, в котором мы живем. А ты теперь человек свой, доверенный. И поверь мне, старому и опытному волку, это немало. Со всеми подряд я, естественно, такие вопросы не обсуждаю. Материалы, из которых ты слепишь фильм про вице-премьера, я тебе поближе к делу покажу. Сейчас у меня их просто нет, – зачем-то соврал он – все давно было готово. – Нужно только сделать так, чтобы народ поверил, что это действительно фильм Вешнепольского. Ну, текст там, и все такое. Кто-нибудь из твоих гавриков напишет?

– Надо подумать, – постепенно выходя из транса, сказал Андрей. – Надо подумать хорошенько…

– Ну, подумай, подумай, – разрешил Цветков, испытывая жгучее желание швырнуть в своего собеседника чашкой с остывшим кофе. – Созвонимся тогда…

Андрей не сразу понял, что его выставляют. А когда понял, обрадовался чуть не до слез.

– Вике привет, – сказал Цветков ему в спину.

Победоносцев оглянулся. Илья сидел в кресле, по-прежнему развалясь, и в глазах у него была непонятная чернота. А в вальяжной позе привиделась Андрею расслабленность только что пообедавшей кобры.

«Это он меня схавал, – с опозданием понял он. – Ам – и нет меня…»

– Спасибо, – поблагодарил Андрей. – Обязательно передам.

– И скажи, что мы нормально поговорили, – все еще не выпуская жертву из своих когтей, добавил Цветков, наслаждаясь видом трясущегося лица, несколько минут назад еще очень даже гладкого и самодовольного. – А то она волновалась. Хотя я сам буду ей звонить, так что…

И он махнул рукой, отпуская Андрея на волю.

– Почему ты орешь как бешеный, я не понимаю! – Вика осторожно накладывала краску на дивной красоты ресницы. Время от времени она опускала руку с изящно изогнутой щеточкой и вглядывалась в свое отражение, становившееся с каждой минутой все совершеннее и совершеннее. Андрей метался по спальне, время от времени возникая и пропадая в зеркале, перед которым сидела Вика. – Чего ты так испугался, дурочка?

Андрей заскрежетал зубами.

Дурочка! Это невыносимо.

– Ты же все заранее знала! – заревел он. – И не предупредила! И не спросила у меня, хочу ли я ввязываться во все это дерьмо! Ведь сейчас я уже не могу отказаться!

– Не можешь, – с удовольствием подтвердила Вика, завинчивая тоненькую трубочку с тушью: очевидно, совершенство наконец-то было достигнуто. – А зачем тебе отказываться? Илюха сказал, сколько бабок за это положено?

– Я жить хочу, – почти застонал Андрей Победоносцев. – На эти бабки, конечно, можно устроить грандиозные похороны, но я-то хочу еще пожить!

– Поживе-ешь! – пообещала Вика. – Поживешь, мой зайчик. Кому ты нужен? Ты же не Ванька, которого все боялись, правда? Или в Набережных Челнах все до сих пор думают, что политику на Первом канале делают чистые душой работники пера и телекамеры?

Андрей вдруг перестал метаться и замер, во все глаза глядя на Вику.

– Набережные Челны-то тут при чем? – спросил он хрипло.

– При том, – ответила Вика, осматривая себя в зеркале. Осторожным пальчиком она нежно провела по своей щеке. – Тебе обратно захотелось, подальше от тягот московской жизни? Поздно, дурочка ты моя… ты же еще утром хотел карьеру делать. Или передумал?

Андрей молчал. Вика подула на пальчик и повернулась к нему:

– Привыкай, мой милый, нас с тобой ждут большие дела. Что Вешнепольский? Вешнепольский – это только начало. А поначалу всегда страшно. Ты еще выйдешь не только в генеральные продюсеры, но и в председатели совета директоров, Андрюша. С моей помощью, разумеется. И никто тебя не убьет. Этот вице-премьер – из молодых, да ранний – за своей спиной никого особенно не имеет, так что успокойся, пожалуйста. А как, ты думал, делаются деньги на политическом телевидении? Только так. Тебе кого-то «заказывают», ты его топишь и получаешь свои проценты. Даже не обязательно знать от кого. Зато как приятно – того сняли, этого убрали, а ты смотришь и знаешь, что твоими руками все сделано…

Андрей схватился за голову и тут же опустил руки: Вика смотрела на него очень внимательно, как только что на кисточку для ресниц.

– И не надо меня разочаровывать, Победоносцев, – проговорила она неожиданно жестко. – Мы еще только начинаем. Я понимаю, конечно, ты со своей коровой привык мочалку жевать да голодными глазами на чужие «Мерседесы» пялиться. Отвыкай. Если хочешь чего-нибудь добиться, действовать надо! Знаешь, как мне трудно было своих убедить, что ты все сделаешь в лучшем виде? А не убедила бы – и денежки мимо носа тю-тю… Понял, зайчик?

– Значит, все это – ты, – пробормотал Андрей – скорее для себя, чем для Вики.

– Конечно, я, а кто же еще? – подтвердила Вика, снова принимаясь изучать себя в зеркале. – Ты – милый, симпатичный, удачливый журналистик. Журналюшка. Журналюнчик. Пора тебе на большую дорогу, иначе зачем мне все это? Ведущий пошлых «Новостей» в качестве постоянного мужа мне не подходит. Я могла бы иметь их два десятка. Так что – служи! Отрабатывай. А чтоб не трусил попервости, я тебе говорю точно – Вешнепольский пропал навсегда. Поиски его, как обычно, спустят на тормозах. Из окружения Глебова – так звали незадачливого вице-премьера – тебе никто угрожать не посмеет. Если будут какие-то накладки: в суд, например, какой-нибудь придурок подаст или еще что-нибудь, – тебя прикроют. А потом научишься так работать, чтобы никому ничего и в голову не приходило. Одевайся, милый, мы опоздаем…

Она прошествовала мимо Андрея, сияя ухоженным лицом, бриллиантами, немыслимой красоты платьем. Он отшатнулся от нее в испуге.

Он еще не до конца осознал весь ужас случившегося. Конечно, он не откажется. Не посмеет. И… денег много. Жаль, если… того… мимо носа. Да у него никто и спрашивать не будет, согласен он или нет! Он должен отрабатывать свое место в Викиной постели, и еще место зятя, и еще множество всяких разных мест помельче, доставшихся ему вместе с Викой. Если он будет умненьким и покладистым мальчиком, денежки поплывут рекой, а если ошибется, прикрывать его никто не станет – врет любимая молодая супруга. Выкинут его и сделают вид, что не знают и никогда его не знали, и тут же быстренько подыщут кого-нибудь – из тех, кто идет сзади и готов в любую минуту столкнуть в пропасть Андрея, вырвавшегося вперед и закрывающего дорогу…

Еще вчера он, наивный, думал, что сам себе хозяин! Что Вика лишь придаст ему, энергичному и крутому парню, несколько дополнительных штрихов. Папа-начальник здесь подтолкнет, там поддержит, слева замолвит словечко, справа даст прямое указание. Только и всего. Он заберется на самую высокую вершину, а там будет видно – так ли уж нужна ему Вика или он вполне может обойтись без нее.

Идиот, тупица!

Итак, он займет место Вешнепольского, который, очевидно, давно гниет в какой-нибудь речке, сделает подложный фильм по подложным материалам, выдаст его в эфир вместе с подложным комментарием о причастности вице-премьера Глебова к беззакониям, творящимся на Кавказе. Вице-премьер, вполне возможно, сядет на несколько лет, Андрей же получит эфир в самое лучшее время и изрядную сумму денег.

А что будет, когда вице-премьер выйдет? Или он не выйдет? А если вернется Вешнепольский? Ведь прямо ему никто не сказал, что Вешнепольский там, откуда нельзя вернуться? Что тогда будет с ним, с Андреем Победоносцевым, милым и симпатичным журналюшкой – так, кажется, назвала его Вика?

– Дуся, ты собираешься? – крикнула любящая женушка из необъятного холла.

– Да! – отозвался Андрей, не осмелившись сказать, что ни на какую тусовку он сейчас идти не может – ему просто станет там плохо…

– Кстати, – проговорила Вика, появляясь на пороге. Она была в одной туфле, вторую осторожно, как драгоценность, держала в руке. – Я тебе советую самому этот фильм не клеить. Ну, который как бы Вешнепольского. Найди какого-нибудь козла, лучше всего безработного, и пусть он склеит, вроде по Ванькиным материалам. Конечно, его посвящать ни во что не нужно. Но если что – ты ни при чем, ты кино не делал, ты виноват только в том, что как следует не проверил информацию, которую тебе подсунул кто-то слева. С честными и неподкупными журналистами, которые стремятся донести до народа истину, такое бывает. Тебя простят…

– Да-да, – торопливо согласился Андрей, ненавидя трусливую фальшь в собственном голосе. – Конечно. Мы с тобой это еще обсудим, хорошо, Викуш?

Глубокой ночью, уже после того как он станцевал все ритуальные танцы и Вика, вполне им довольная, мирно посапывала рядом, он неожиданно придумал, как подстраховаться и прикрыть себя от возможных опасностей. Даже странно, что эта мысль не пришла ему в голову раньше.

Зачем искать кого-то, кто сделал бы за него грязную работу? Такой человек уже есть.

Похвалив себя за сообразительность, он попил на кухне воды – разумеется, из стеклянной бутылки, – на цыпочках вернулся в темную спальню и осторожно забрался под шелковое одеяло. Волнения и тревоги этого вечера наконец-то оставили его.

– Ну что, что? – торопила Лада. – Тьфу на тебя, Сашка, из тебя слова не вытянешь! Что такого-то?

– Да ничего, – зашипела в трубку Александра, – просто я не хочу это обсуждать, особенно по телефону. Я боюсь, он сейчас приедет, и мне будет стыдно…

– Что за глупости! – возмутилась Лада. – Ну ладно, ты его нам не показываешь, так хоть расскажи, как вы живете? Может, уже пора милицию вызывать?

– Нет, еще не пора, – терпеливо ответила Александра. – Когда будет пора, я скажу.

– Да, скажешь, дождешься от тебя такой милости, как же, – пробурчала недовольная разговором Лада.

Она уже минут двадцать пыталась добыть у Александры какие-нибудь сведения о ее новом муже, но Александра молчала, как партизан на допросе. И это было совсем на нее не похоже. Обычно все три девицы свободно обсуждали свои личные дела «на партсобрании», как назывались их коллективные разговоры по душам.

– Ну, хоть чего-нибудь расскажи! – жалобно попросила Лада.

Так получилось, что ни она, ни Маша не присутствовали на историческом бракосочетании Александры Потаповой и никому не известного типа «с турецким именем», как выразилась Машина тетка, узнав обо всей затее. Маша неожиданно слегла с каким-то ранним гриппом, пришедшим в Москву уже в ноябре, а могущественный Васятка увез Ладу с собой в Париж, где открывалась европейская художественная выставка. Александра «отдержала» все мероприятие в одиночестве, и теперь девчонки изнемогали от любопытства. Александра с ужасом думала, что будет, когда поправится Маша. Пока еще она была слаба, и бомбардировка по телефону шла в основном из Ладкиного района.

– Ну что тебе рассказать? – скучным голосом спросила Александра. – Я ведь уже сто раз говорила – ничего особенного не было. Подписала я какие-то бумаги сроком на год. Кстати, спасибо тебе за Александра Львовича. – Так звали юриста, который по Ладиной протекции и, как подозревала Александра, на Ладины же деньги консультировал ее по вопросам семьи и брака. – Очень толковый дядька, после того, как он просмотрел бумаги, я почувствовала себя гораздо спокойнее.

– Ну?

– Ну и все. – Александра потерлась внезапно зачесавшейся спиной о диван. – Потом нас в посольстве записали и… в загсе, ты ж понимаешь. Все как у людей.

– И ты с ним сразу переспала? – Ладино любопытство раздувалось, как воздушный шар над баллоном с гелием. Того и гляди лопнет.

– Сразу, сразу, – скороговоркой выговорила Александра. Обсуждать эту тему она решительно не могла. Стеснялась.

– Ну и как? – не унималась Лада. – Кто лучше, он или Победоносцев?

– Ладка, я тебя в последний раз прошу, заткнись, пожалуйста, а? Я тебе все расскажу, когда смогу. Сейчас – не могу. Ну хоть режь меня!

– Но он хотя бы не извращенец? – Лада, как профессиональный журналист, пыталась получить ответы на свои вопросы не мытьем, так катаньем. Но Александра тоже была когда-то профессиональным журналистом.

– Нет, – сказала она со всей холодностью, на какую только была способна в разговорах с Ладой. – Он не извращенец. Нормальный мужик, даже приятный. В этом смысле…

– В каком? – переспросила неугомонная Лада.

– В постельном, – пояснила Александра. – Ладка, если ты будешь так нахально ко мне приставать, я тебе его никогда не покажу, слышишь? А я тебя знаю, ты тогда просто подохнешь от любопытства…

Чем-то эта фраза напомнила Ладе прежнюю Александру Потапову, которую она знала с тех пор, как в первом классе их посадили за одну парту: маленькую Сашу в бантах и оборках и маленькую Ладу с короткой мальчишеской стрижкой и в юбочке, едва прикрывавшей попу.

Ладе казалось, что та Александра перестала существовать даже не тогда, когда ее драгоценный Андрей решил, что она ему больше не нужна, и, недолго думая, выбросил ее на помойку, а когда он женился на ней, преследуя свои гнусные цели… Встречая его в коридорах и барах «Останкина», она демонстративно отворачивалась, хотя Вика – Сашка этого не знала – и пыталась вызвать Ладу на дружескую беседу.

На беседу Лада не могла не пойти. Она сидела напротив Вики в полутемном уютном пресс-баре, покуривала, прихлебывала кофе и слушала Викины откровения о высокой и чистой любви, посетившей их с Победоносцевым, о невозможности изменить течение жизни или, наоборот, дважды войти в одну реку…

Вот тут, на реках и течениях, все дело и застопорилось. К их столу стремительной походкой очень занятого человека подходил знаменитый Васятка, которого знали в лицо не только все журналисты, но и «простые россияне», как принято было писать в политических текстах.

Прижимая к уху мобильный телефон, он равнодушно кивнул Вике, подставил Ладе для поцелуя вкусно пахнущую одеколоном и офисом, чуть потемневшую от дневной щетины щеку и, закатив глаза, попилил ладонью по горлу, давая понять любимой, как его достали неотложные государственные дела. Лада с кокетливой торопливостью покидала в сумку сигареты и зажигалку и, прощебетав что-то вроде «пардон, нам пора», последовала за Васяткой к выходу.

В конце концов, не одна Вика умела режиссировать любительские спектакли…

После этого начальница от Лады отвязалась, признав в ней если не равную, то, по крайней мере, соотносимую с собой силу.

А хрена Победоносцева Лада просто не замечала. Ни в коридорах, ни в барах, ни в комнате «Новостей». Наверное, ему плевать было на ее презрение, но она ничего не могла с собой поделать, опасаясь, что, если вдруг он заговорит с ней, она вцепится в его гладкую лоснящуюся харю и закатит такой скандалище, что уже никакой Васятка не поможет.

– Ладка, ты чего молчишь? – осторожно позвала Александра. – Обиделась, что ли?

– Конечно, – с готовностью согласилась Лада. – Конечно, я обиделась. Ты же мне не рассказываешь, каков твой новый муж в постели. И вообще, Потапова, как ты решилась переспать с чужим человеком? Ты же у нас образец высокой нравственности и моральной чистоты.

– Пожила бы ты с бабой Клавой, тоже была бы образцом нравственности и чистоты… – пробормотала Александра.

Но если честно, ответа на Ладин вопрос она не знала.

Когда Филипп позвонил ей и сказал, что согласен жениться, только если она будет с ним спать, она испытала сложное чувство. С одной стороны, ей вдруг стало противно и страшно, хотя, когда она так навязчиво предлагала ему себя и свою квартиру в придачу, ей казалось, что все будет легко и просто, – после всех бед мужчины для нее перестали существовать. С другой стороны, его намерения ей почему-то польстили.

Впрочем, понятно почему – она была уверена, что уж спать-то с ней он никак не захочет, а тут, поди ж ты, наоборот…

– Баба Клава тут ни при чем, – задумчиво сказала Лада. – Ее уже два года как нет, а ты все еще образец. Хотела бы, давно б загуляла…

Слушая вполуха Ладины рассуждения о жизни и любви, Александра думала о том, что уже скоро десять, а следовательно, вот-вот явится муж. За две с половиной недели она привыкла к тому, что он приезжает примерно в одно и то же время, а если задерживается, то всегда звонит. Недавно Александра с изумлением обнаружила у него мобильный телефон. Дорогая игрушка как-то выбивалась из его общего сиротского стиля, но попросить объяснений она не решилась. В конце концов, это вовсе не ее дело.

В замке деликатно щелкнул ключ, и Александру с ног до головы обдало ледяной волной.

– Приехал! – гиппопотамским шепотом сообщила она Ладе.

– Кто, турок? – заинтересовалась Лада. – Уже зашел, да? Ты где? На диване или на кухне?

– На ди… на диване, – выговорила Александра. Проклятая трусость! Наверное, она никогда не научится вести себя со спокойным достоинством.

– Я приехал, – негромко окликнул ее Филипп из прихожей. – Алекс!

Это чудовищное имя он дал ей еще на Викиной вечеринке и с тех пор так ее и называл. Алекс! Подумать только!

– Я здесь, – сказала Александра. – Лад, ты прости меня, я больше не могу разговаривать…

– Ты вполне можешь разговаривать, сколько тебе нужно, – сказал Филипп, услыхав последнюю фразу.

– Он говорит, что можешь, – сообщила в трубку неугомонная Ладка. – Это он великодушие изображает, да?

– Нет, – сказала Александра, провожая глазами Филиппа, отправившегося в ванную. – Ему просто наплевать.

– На тебя?

– Ну и на меня, конечно, – быстро проговорила Александра. – Но я стараюсь при нем особенно не трепаться, все-таки квартирант…

– Он твой любовник, – сказала Лада отчетливо. – Любовник, понимаешь? Поэтому ты можешь разговаривать, он может разговаривать, все могут разговаривать! У вас совершенно равные права, юродивая! У него еще меньше, потому что он приезжий.

– Из Парижа, – напомнила Александра.

– А нам без разницы, – сказала Ладка. – Хоть из Вашингтона. Приезжий, он и есть приезжий. Ну ладно, не сопи, я тебя отпускаю на волю. Да, Сань, тебя что-то Света Морозова искала, это Ванькин редактор. Ну, я дала ей твой домашний телефон.

– А зачем, не знаешь? – быстро спросила Александра тихим шепотом. – Может, с Ванькой чего?

– С Ванькой все то же, – отрезала Лада. – И с Манькой. Нет, она про какое-то видео говорила. Ну, я думаю, она позвонит…

Положив трубку, Александра некоторое время посидела на диване, выжидая, когда Филипп выйдет из ванной.

– Ужин готов, – сообщила она. – Ты… будешь?

– Да, спасибо, – рассеянно сказал он, явно думая о чем-то другом.

Александра быстро постелила салфетку, как всегда делала бабушка, поставила тарелку и высокий стакан, плетенку с хлебом, вилку и нож.

– А ты? – спросил Филипп.

– Я не хочу, – соврала она. Сидеть с ним за одним столом было чертовски неловко. Во-первых, он совсем с ней не разговаривал, а во-вторых, это было слишком похоже на семейную жизнь с Андреем.

– Очень вкусно, – сказал он равнодушно. – Ты прекрасно готовишь.

– Спасибо, – поблагодарила Александра.

Деликатно щелкнул вскипевший чайник. Она насыпала себе растворимого кофе в кружку и залила кипятком.

– Я положил на твое пианино деньги, – вдруг сказал Филипп. – Мне не хотелось бы, чтобы ты покупала еду на свои. Да, я давно хотел спросить, ты водишь машину?

– Нет, – с удивлением ответила Александра. – У нас никогда не было машины. Нечего было водить.

– Тогда мы будем по субботам ездить на… базар вдвоем. – Он слегка запнулся перед словом «базар». – Это проще, чем таскаться каждый день по магазинам. А обедать вне дома, как я понимаю, у вас не принято.

– Может, где и принято, – сказала Александра несколько растерянно, – только денег очень много надо. А так – ходи хоть три раза в день.

– Понятно, – отозвался Филипп.

– А у тебя что, есть машина? – поинтересовалась Александра вежливо.

Он махнул рукой.

– Какая-то есть, – сказал он со странной усмешкой. – Для поездок на базар вполне подойдет.

Денег на пианино было довольно много, по крайней мере, так показалось Александре на первый взгляд. Взять их в руки она не решилась: вдруг он еще передумает или захочет оставить только часть – ей тогда будет стыдно.

– Пресвятая Дева, какой холод! – донеслось до нее из кухни. Александра заглянула туда. Филипп стоял, уставившись в темный омут московского сталинского двора. В стекле мутно отражалось его лицо.

– Не очень и холодно, – сказала Александра рассудительно. – Уже затопили. Было холодно, пока не топили…

Он повернулся к ней и внезапно захохотал, запрокинув голову и сверкая очень белыми, неестественно белыми зубами. Может, искусственные, как у Андрея?

– Что случилось? – спросила она осторожно.

– Ничего, – сказал он весело. – Ничего не случилось. Значит, сейчас не холодно, а пока не топили, было холодно? Замечательно!

Вот и пойми тут, о чем он говорит.

Как же они проживут целый год в одной квартире? Да она через три недели такой жизни взбесится…

Зазвонил телефон, и Александра кинулась к нему, как белогвардеец к последнему пароходу в Стамбул, отходящему от одесской пристани.

Звонила очень отдаленно знакомая Александре Света Морозова, работавшая у Вани Вешнепольского редактором.

– Ничего не известно? – первым делом спросила Александра, как только Света представилась.

– Что может быть известно, Саша? – с усталой досадой сказала Света. – Ничего не известно. Ждем, надеемся, только и всего. Надеемся, что жив. Может, и хорошо, что так долго нет никаких сведений. Труп… – она запнулась, – уже давно нашли бы, это же очевидно.

Совсем не очевидно, подумала Александра, но спорить не стала.

– Саша, мы готовим специальный выпуск программы. Он выйдет в эфир сразу после Нового года, по Ваниным материалам, – заговорила Света совсем другим, деловым тоном. – У нас лежит полным-полно видео, которое он приготовил к эфиру, и даже кое-какие письменные материалы. Из этого нужно собрать пятнадцатиминутный фильм. Сможете?

Александра быстро села на диван.

– Почему я, Света? – в полной растерянности спросила она. – Я уже не работаю почти два месяца, вы, наверное, не знаете…

– Про то, что вы не работаете, я знаю, – сказала Света деликатно. – Но сейчас дело не в том, работаете вы или нет. У нас просто физически некому этим заняться. Творческую группу расформировали сразу же, как только Быстров и Вешнепольский пропали. Я осталась фактически одна. Но я совсем не умею «делать политику». А вы пишете, насколько мне известно, очень похоже на Вешнепольского.

– Еще бы не похоже! – пробормотала Александра. – Конечно, похоже. Он же меня когда-то учил…

– Ну тем более! – с энтузиазмом воскликнула Света. – Конечно, это будет оплачено, и режиссер с вами будет работать.

– Я не знаю, – пробормотала Александра, опасаясь, что Ваниному редактору известны не все душераздирающие подробности ее биографии, а подводить человека под монастырь ей не хотелось.

– Это не имеет никакого отношения к Вике Терехиной, – жестко сказала вдруг Света. – И не будет иметь. Мы решили, что лучше всего сделаете эту работу вы. Вы дружили с Ваней, вы знаете его стиль, вы очень профессиональный корреспондент, и этого вполне достаточно.

– Я боюсь, что у вас будут неприятности, – призналась Александра.

– Не будут, – заверила ее Света. – Давайте встретимся послезавтра часов в двенадцать в пресс-баре. Я вас в лицо помню, а вы меня?

– Нет, – улыбнулась Александра.

– Ну, вот и славно, – заключила Света. – Пропуск-то вы хоть не сдали?

Филипп пребывал в ванной. Эта ежевечерняя и очень простая процедура почему-то занимала у него чудовищное количество времени, и свет за собой он никогда не гасил, так что, живи он в коммуналке, его в скором времени постигла бы участь Васисуалия Лоханкина, думала Александра. Пока он, как енот-полоскун, лил воду в ванной, у Александры было «личное время», единственное время за вечер, когда она чувствовала себя относительно спокойно – как смертник, которому в очередной раз отложили исполнение приговора.

Нервы – так говорила она себе.

Все дело в этих проклятущих нервах и еще в сильнейшем стрессе, который ей пришлось пережить, так формулировал ее состояние нанятый Ладкой психолог, навещавший ее первое время после катастрофы.

Через полчаса Филипп Бовэ выйдет из ванной, придет в спальню и упадет животом поперек дивана, нисколько не стесняясь своей наготы. Его кожа в скудном свете торшера всегда сияла просто неприличным здоровьем и не менее неприличным альпийским загаром. И вообще весь он был очень… приятный: широкий, плечистый, вкусно пахнущий. Пожалуй, даже нелепая прическа идеально ему подходила. Александра еще не встречала мужчин, которым бы шли длинные волосы, а Филиппа невозможно было представить с короткими. Конечно, он ниже ее ростом, но в постели это не имело никакого значения, а выходить с ним она никуда не собиралась.

Каждый вечер повторялось одно и то же.

С ужасом парализованного, оказавшегося на рельсах и уже заслышавшего приближение поезда, она ждала минуты, когда оттягивать неизбежное будет уже невозможно и придется гасить свет, крепко-накрепко зажмуривать глаза и ждать этого первого, самого страшного прикосновения…

Не зря она ничего не могла рассказывать Ладке, хотя в былые времена на «партсобраниях» обсуждалось все, и с самыми мельчайшими подробностями.

Как же она его боялась!

Его неизменной и, как представлялось Александре, холодной вежливости, его телефонных звонков, его акцента, его бритвенных принадлежностей в ванной, его записных книжек, которые она не смела взять в руки и переложить. Ей казалось, что если уж Андрей, которого она любила, не смог ее вынести, то этого абсолютно чужого человека она должна постоянно раздражать.

Почему-то он благодарил ее за ужин. Почему? Может, он смеется над ней?

Александра старательно выискивала истинную причину его благодарности и вежливости по отношению к ней и никак не могла ее найти. На первый взгляд все – лучше некуда, просто образцово-показательный брак. Но… деньги? Зачем он предложил ей деньги? Чтобы потом упрекнуть в том, что она живет на чужой счет? Или обвинить в воровстве? Все возможно. Александра в этом уже убедилась. Ведь уволили же ее с работы «за хулиганство». А зачем он предупреждает ее, когда задерживается? Боится застать у нее другого мужчину?

Но это уже настоящая паранойя. И самое грустное – Александра прекрасно сознавала, что это паранойя, однако ничего не могла с собой поделать.

Хуже всего то, что ей нравилось спать с ним. Понравилось с самого начала и с тех пор нравилось все больше и больше. Это было совсем не так, как с Андреем, которому она «вверила себя» на всю оставшуюся жизнь и должна была быть довольна всем, что бы он ни делал. С Филиппом все было проще, ярче, естественнее.

Как будто он брал ее с собой в волшебную страну, окруженную Великой пустыней и Кругосветными горами. В этой стране не было никого, кроме них двоих, не было проблем, не было неразрешимых вопросов и чудовищных ответов. В этой волшебной стране она была… нужна. Там она оправдывала любые, даже самые смелые ожидания, там она была свободна, легкомысленна и ни за что не отвечала. За все отвечал Филипп.

К этой стране было очень легко привыкнуть, и поэтому Александра всякий раз боялась предлагаемого путешествия. А вдруг в следующий раз он не захочет взять ее с собой? Или она ему наскучит? И что будет с ней потом, когда он уедет, если она к тому времени приживется в волшебной стране настолько, что не сможет без нее обойтись?

Скорее всего он сам не придавал никакого значения их отношениям и был бы очень удивлен, если бы узнал, какие нагромождения Александра возвела вокруг такой простой житейской вещи, как секс.

Вода в ванной перестала течь, и Александра, повыше натянув одеяло, заставила себя думать о другом.

Звонок Светы Морозовой разрушил хрупкое равновесие, которое она так старательно выверяла в последние недели.

Неужели она сможет вернуться на работу, хотя бы временно? Неужели кто-то вспомнил о ней, когда понадобилось доделать Ванин фильм? А вдруг сложится так, что она и дальше будет заниматься любимым делом?

Александра снова и снова вспоминала телефонный разговор, старательно ища подвох, и не находила его. Вроде бы его и не было.

Правда, что-то смутно тревожило ее, какая-то мысль билась в подсознании, но она никак не могла ухватить ее. Раньше, когда был Андрюха, можно было бы посоветоваться с ним, а сейчас советоваться не с кем. Ладка, конечно, скажет «вперед и с песней», ей все равно, лишь бы деньги платили, Маша в их работе ничего не понимает.

В глубине души Александра знала, что согласится. Вдруг это и есть тот шанс, которого она ждала, о котором грезила по ночам, страстно мечтая совершить что-нибудь невиданное, огромное, потрясающее воображение! Не упускать же такую возможность, хотя то неуловимо тревожное, что было в разговоре, по-прежнему смущало ее. Может, все дело в расходившихся нервах?

Скорее всего так.

И все же она продолжала сосредоточенно перебирать все детали разговора, и, когда Филипп вышел из ванной и упал животом на одеяло, она пристально смотрела в стену, и лицо у нее было бледным от напряжения.

Филипп с трудом втиснул свою побитую во всех империалистических войнах «девятку» в крошечный кусочек свободного пространства у какого-то ярко освещенного магазина. В магазин и из магазина валом валил народ, и это позволяло надеяться, что здесь можно купить все необходимое, не тратя время на бесконечные заезды в муниципальные булочные и молочные.

Внутри магазин был вполне европейским. Из дивной красоты витрин лился неземной матовый свет. Сыры были круглыми и желтыми, как и полагается сырам, куски мяса – сочными и аппетитными, фрукты – жизнерадостными и глянцевыми, как на рекламной картинке. Пирожные в легкомысленных кружевных салфеточках хотелось немедленно съесть, а потом еще облизать пальцы.

Усмехаясь, Филипп покатил свою тележку между рядами, высматривая знакомые коробки и банки. Наверное, ему придется все-таки взять продукты на себя. Три дня он ждал, что Алекс возьмет оставленные им деньги, но они так и продолжали лежать на пианино.

Очевидно, эта сумасшедшая решила: если он сказал, что в субботу они поедут на базар, значит, до субботы она не должна до них дотрагиваться. Очень на нее похоже.

Интересно, на что она живет?

С утра до ночи она писала какие-то статьи. Если он правильно понял, эти статьи ей заказывали ближние и дальние друзья и подруги, нахватавшие работы, с которой не успевали справиться. Она писала за них, они ей что-то платили, а потом публиковали под своими фамилиями.

Интересно, что можно на этом заработать? Ему казалось, что очень мало.

Каждый вечер, во сколько бы он ни приехал, его ждал накрытый льняной хрустящей салфеточкой стол с тяжелой фарфоровой тарелкой и высоким стаканом. Эта салфеточка, каждый день свежая, и тяжелый фарфор, и серебряные приборы кое-что рассказывали ему о ней, и он уже не мог бы сказать, что совсем ничего о ней не знает.

Странно, но она начинала по-настоящему нравиться ему.

Она все время пряталась от него. Он был уверен – чтобы не мешать ему. Хотя чему, собственно, она могла помешать, если он добирался до дома часов в десять вечера? По телефону она говорила приглушенным голосом, как будто из-под подушки. Однажды он даже специально зашел в спальню, чтобы посмотреть, – может, и вправду из-под подушки. Она говорила, сидя на полу, за диваном, и вся так и вскинулась, когда он вошел. От неожиданности он пробормотал по-французски какое-то извинение и быстро ретировался, прикрыв за собой дверь.

Она ужасно, чудовищно его стеснялась, как семнадцатилетняя девочка, а не вполне взрослая женщина, да еще побывавшая замужем.

Свою первую ночь с ней Филипп вспоминал со смесью какого-то истерического веселья и удовольствия.

Конечно, свет был погашен в первую же секунду и плотно задернуты толстые шторы, очевидно, служившие для затемнения еще во времена Второй мировой войны. Конечно, она тряслась, как внезапно схваченный за уши заяц, который за секунду до этого мирно поедал морковь, не догадываясь об ожидающей его участи – «худшей, чем смерть», как писали в каком-то готическом романе, где героине тоже предстояла ночь с мужчиной. Конечно, она продолжала называть его на «вы», чем ужасно его веселила.

Но все последующее удивило многоопытного Филиппа Бовэ. Временная московская жена оказалась пылкой и нежной, как искрящееся вино в ледяном бокале. В какую-то минуту она вдруг забыла, что должна стесняться и трястись, и превратилась в живую, чувственную и неопытную девушку, остро реагирующую на все его прикосновения и ласки.

Должно быть, ее муж был просто больной, решил Филипп, когда она наконец уснула и он смог снять затемнение и зажечь торшер. Он довольно долго рассматривал ее, привыкая. Ему тоже необходимо было свыкнуться с мыслью, что теперь она будет спать у него под боком и что это именно она, та, которую он встретил на вечеринке в свою первую неделю в Москве и вслед которой смотрел, прямо физически ощущая, что должен забрать ее себе.

Теперь, вспоминая о ней по дороге домой или, очень редко, среди дня, он с удовольствием предвкушал, как вернется в ее квартиру, где его будет ждать льняная салфеточка на столе, горячая еда и целая ночь с ней вдвоем под толстой и легкой периной…

Филипп расстегнул куртку. Почему-то в этом магазине вдруг стало чертовски жарко. И все полки с банками и коробками остались, оказывается, далеко позади, а он глубокомысленно и уже, наверное, давно изучает стенной холодильник с мороженым.

– Вам помочь? – спросила из-за плеча продавщица.

– Нет, спасибо, – ответил Филипп по-французски, чтобы отстала, и улыбнулся ей лучезарной улыбкой.

Пришлось возвращаться и делать второй заход, не позволяя мыслям вернуться к Алекс.

С тележкой, доверху наполненной едой, он скучал в очереди к одной из многочисленных касс, когда неожиданно услышал восклицание, явно обращенное к нему:

– Филипп! Филипп, это вы?

Он оглянулся, выискивая московских знакомых, и неожиданно обнаружил прямо перед собой… Вику Терехину и Андрея Победоносцева.

Вика сияла ему навстречу зубами, косметикой, голубой норковой шубой, а высившийся за нею Андрей, глядя на Филиппа сверху вниз, рассеянно вспоминал, кто это.

«Пресвятая Дева Мария», – в приступе острой жалости к себе подумал Филипп.

– Вы меня не помните? – искрилась дружелюбием Вика. – Меня зовут Вика, – перешла она на английский.

– Кто это, Викуш? – пробасил сверху Андрей.

– Ах, боже мой, один французик, из «Фигаро» или еще откуда-то, – нетерпеливо ответила Вика. – Ты вряд ли его помнишь, он однажды был у меня в гостях. Привет, Филипп! – опять перешла на иностранный язык Вика.

– Привет! – тоже по-английски идиотски-радостным голосом отозвался Филипп.

– Гуд ивнинг, – старательно выговорил по-английски Андрей.

– Кстати, Катька мне рассказывала, что он женился на твоей бывшей. И вроде живет в ее квартире.

– Что-что? – переспросил Андрей и посмотрел на Филиппа с внезапно пробудившимся интересом.

– А что? – развеселилась Вика. – Или тебе не нравится последователь идей чучхе, великого корейского вождя и учителя? Давай спросим, а? Умираю от любопытства…

– Как-то он не очень… – сказал Андрей, оценивающе глядя на Филиппа. – Мелкий какой-то. И в очках…

– А хвост-то, хвост ты видишь? – наподдала со своей стороны Вика. – Хотя твоя бывшая такая дура, что ей все равно, наверное.

Филипп улыбался все менее старательно.

– Послушайте, – обратилась к нему Вика опять по-английски, и Филиппу пришлось сделать внимательное лицо. – Это правда, что вы… что вы… женились на Александре Потаповой? Она… она… – Английский перетек в русский: – Работала у меня, понимаешь, туземец?

Филипп кивнул довольно холодно: ему надоело изображать Петрушку перед двумя этими типами.

– Ну и что он кивает? – с интересом спросил Андрей. – Что понимает или что женился?

– А черт его знает, – радостно отозвалась Вика. Ее очень веселила мысль, что она может говорить этому человеку в лицо любые гадости, а он все равно не поймет ни слова. – Is it true? Правда?

– What? – спросил Филипп, притворяясь, что ничего не понял, и колесом тележки наехал Вике на ногу.

– Черт! – вскрикнула она так, будто он по меньшей мере оттяпал ей палец. – Вот сволочь неуклюжая!

– Вик, не расходись, – предупредил Андрей. – Может, он отдельные слова понимает.

Филипп опять развеселился.

Надо же, какой деликатный мужчина: заботится о том, чтобы не оскорбить тупого иностранца. И вообще вся эта сцена была до невозможности смешна, вместе с Викиным английским, репликами, которыми они перебрасывались между собой, и – самое главное! – его нелепая попытка отомстить с помощью магазинной тележки.

К счастью, подошла очередь в кассу, и Андрей с Викой, покинув Филиппа, двинулись вперед, а он остался за сверкающей перекладиной турникета.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила кассирша, и Филипп толкнул свою тележку вперед.

На выходе из магазина кто-то брал у Вики автограф, собралась небольшая толпа, охрана нервничала, девушки, продававшие почти у самых дверей шикарные заморские букеты, вытягивали шеи. Вика сияла. Андрей был мрачен.

«С чего бы это? – подумал Филипп. – Ревнует? Завидует?»

– Сто тридцать девять долларов, – объявила кассирша. – Будете платить наличными или карточкой?

– «Америкэн Экспресс», – возвращаясь с небес на землю, вежливо сказал Филипп. – Подойдет?

– Конечно! – Кассирша засияла привычной леденцовой улыбкой.

Он расписался и покатил свою тележку на улицу. Ему даже в голову не пришло вынуть из пакета чек на эти сто тридцать девять долларов. Но если бы он только мог себе представить, что подумает его жена, сгружая в холодильник еду, купленную на сумму, которую она зарабатывала примерно за целый месяц, он бы не просто выбросил чек – он бы сжег его, а пепел для верности съел…

Бросая машину в пучину вечно перегруженного Лубянского проезда, Филипп, конечно же, не заметил припаркованную на другой стороне у фотоателье бежевую «шестерку», хотя «шестерка» провожала его сегодня по всей Москве.

– Двадцать один семнадцать. Вышел из магазина «Седьмой континент», – сказал водитель «шестерки» в диктофон, вглядываясь сквозь снежную пелену в очертания старой «девятки», номера которой он знал так же хорошо, как собственное имя. Потом он кинул диктофон на свободное сиденье и с тяжким вздохом двинулся следом.

Материала оказалось так много, что Александра даже приблизительно не представляла себе, когда она его разберет. Одних тридцатиминутных кассет было штук двенадцать, и на всех одно и то же: война, огонь, трупы… Совещались какие-то военные – то в самолетах, то в землянках, то в низеньких, устланных коврами, очень нерусских комнатах. Тяжелые грузовики лезли в горы. Ооновские машины с сине-желтой эмблемой полукругом стояли около каких-то полуразвалившихся зданий. Кое-где в кассеты были вложены сопроводительные бумажки, расписанные по минутам – на какой минуте что. С этими кассетами было проще. Но как разобраться с остальными, Александра просто не понимала.

Ванькины тексты, о которых Света Морозова сказала, что они «почти готовы», никакой ясности тоже не добавляли, ибо состояли из обрывочных предложений, начатых и брошенных заметок, без дат, без выводов, без ссылок на видео.

Словом, работа предстояла не то что гигантская, а прямо-таки чудовищная.

Кроме того, Александра, никогда не писавшая и не снимавшая военную тему, точки зрения Вешнепольского не знала. Следовало идти в архив, брать десятка три, а может, и больше Ванькиных программ и старательно их смотреть, вникая в его оценки политических и военных событий.

Была и еще одна сложность, очень мешавшая Александре. Приставленный к ней режиссер оказался молоденьким, глупым и амбициозным выпускником ВГИКа, который телевизионную камеру видел ровно три раза в жизни, а монтажом занимался и того меньше. Многоопытная Александра сразу поняла, что собирать весь материал ей предстоит вдвоем с видеоинженером – дай бог ему здоровья! – а мальчик-режиссер будет путаться под ногами, мешать и учить всех уму-разуму.

Первый день, когда она после двухмесячного перерыва приехала в «Останкино», ошеломил ее.

Ничего не изменилось. Здесь по-прежнему бурлила яркая, деловая, тусовочная жизнь. Все куда-то неслись и непременно опаздывали, терялись камеры и операторы, не хватало монтажного времени и приходилось воровать его друг у друга, ввязываясь в драки за лишние десять минут. На втором этаже главного корпуса заканчивались съемки новогодней программы, поэтому на всех лестничных площадках толпились и курили зайцы, гномы, феи, несколько бородатых Дедов Морозов, барышни из массовки в вечерних платьях, музыканты из оркестра во фраках и бабочках. Стойкий, как краска для волос «Белль Колор», табачный запах висел в коридорах, небольшая очередь толкалась у киоска, где разогревали пиццу, табличка «Вас здесь не стояло» красовалась на двери в приемную продюсера музыкально-развлекательных программ.

Весь этот, чуточку показушный, блеск жизни ошеломил отвыкшую от него Александру. Она забыла, какое здесь все особенное, но уже, поняла она с острой болью, чужое, не ее, потому что ей все время приходилось прятаться – она до смерти боялась встретить знакомых журналистов или Вику с Андреем.

Во время разговора со Светой в пресс-баре она воровато косилась на дверь, так что Света в конце концов спросила, не опаздывает ли она куда-нибудь. Александра уверила ее, что не опаздывает, но, притворяясь спокойной, продолжала сидеть как на иголках. Хорошо, что аппаратная, в которой предполагалось монтировать фильм, была в другом здании, напротив того, где в основном обитали новостные программы.

Александра засела за просмотр кассет в первый же день, и никогда раньше это в общем-то не слишком интересное занятие не доставляло ей такого удовольствия.

Это было не просто «возвращение к себе». Это был второй шанс, который милостивая и капризная судьба неожиданно ей подкинула. Она наслаждалась каждой минутой, проведенной в этой прокуренной комнате в кресле, с которого клоками свисала обивка, и нельзя было облокачиваться на спинку, потому что оно тут же заваливалось на пол. Видеомагнитофон гудел родным утробным басом, инженер в некотором отдалении зевал до слез, разгадывая кроссворд и стараясь не напоминать о себе, чтобы – не дай бог – не загрузили работой. Окон не было, а потому время суток и даже время года потеряли свою определенность: то ли на дворе день, то ли ночь, то ли осень, то ли зима… В соседней аппаратной за тонкой стенкой что-то в двадцатый раз с выражением говорил Михалков. Там «ловили синхрон», то есть с филигранной точностью вырезали из монолога одну необходимую для интервью фразу.

Под вечер пришлепала Лада и притащила Александре пластмассовый стакан с тепловатым, а точнее – прохладным кофе и пирог с мясом.

– Жри! – сказала она торжественно. – Очень вкусно.

В одну минуту Лада прогнала видеоинженера с насиженного места, отправив его покурить, сама взгромоздилась на стул и спросила строго:

– Ну, что тут у тебя?

– Конец света, – радостно сообщила Александра, хлебая кофейную бурду. – Ничего не понимаю. Завтра пойду в архив, посмотрю хоть, что он показывал. А то – лес темный.

– Здорово, – оценила Лада ее состояние. – И потому ты счастлива?

– Посиди дома, повой в потолок, а потом говори, – оборвала ее Александра.

– Знаю, знаю… – сказала Лада, рассматривая дырчатые потолочные панели. – Ты у нас несчастная страдалица, а я – ехидна. Что наш муж?

– Все хорошо, – ответила Александра.

– Наш муж объелся груш, – задумчиво произнесла Лада. – Машка, между прочим, совсем черная стала. Что за год такой, у всех трагедии…

– Я на него смотреть не могу, на Ваньку. Как вижу его на пленке, сразу перематываю, – почему-то шепотом сказала Александра. – Не могу…

– Как же ты работать будешь? – спросила Лада. – Тебе на него, как я понимаю, ближайший месяц придется день и ночь смотреть.

– Справлюсь, наверное. – Александра задумчиво покосилась на магнитофон. – Ты знаешь, мне кажется, он найдется. Не верю я, что такого мужика какие-то мудаки могли убить…

– Я его очень мало знала, – печально сказала Лада и закурила тонкую пижонскую сигаретку: она всегда курила не то, что все остальные. – Только в лицо. Ну, и здоровались в коридоре. Не знаю, что тебе сказать, Саш. Васятка тоже говорит – найдется. Просто цену набивают, потому и тянут так долго…

– К Мане нужно бы съездить. – Александра встала и сунула руки в карманы джинсов. – А то я со своими проблемами совсем от нее оторвалась. А ей на самом деле еще тяжелее, чем мне.

– У нее надежда есть, – задумчиво возразила Лада. – А у тебя нет.

– У меня нет, – согласилась Александра. – Это точно.

– Как бонапартист воспринял твой выход на работу, да еще с утра до ночи? – уже обычным своим тоном спросила Лада. Она не была ни распущенной, ни циничной, но, разговаривая подобным образом, проще жить…

– Не заметил, – сообщила Александра, с наслаждением откусывая от пирога. – Про «с утра до ночи» он еще не знает, но, думаю, когда узнает, тоже не заметит. Знаешь, Лад, он тут еды привез из «Седьмого континента» почти на сто пятьдесят долларов. К чему бы это, ты не знаешь?

– На сколько? – выпучила глаза впечатлительная Ладка.

– На сколько слышала, – подтвердила Александра. – Я думаю, может, он жулик?

– Говорила я тебе – не выходи за него! – воскликнула Лада. – А может, он не жулик, а миллионер?

– Это я миллионер, а не он, – отозвалась Александра. – По крайней мере, я больше похожа на миллионершу. Если б ты только видела, во что он одет…

– Я не видела! – отрезала Лада. – Ты же его в секрете держишь, как будто он принц Чарлз, а мы с Маней две герцогини и мечтаем его у тебя отбить.

– Да не в этом дело!.. – с досадой возразила Александра. И они замолчали.

– Поедем, что ли? – предложила Лада. – Девятый час. Я уже все материалы на эфир сдала, мне больше делать нечего.

– Поедем, – согласилась Александра.

– Тогда я за вещами схожу, а ты спускайся. Моя машина на той стороне стоит, почти у входа. Я сегодня рано приехала, мне хорошее место досталось…

Это была вечная проблема – в «Останкине» всегда негде было оставить машину.

– Странно, – внезапно решившись, сказала Александра, когда Лада была у самой двери. – Почему именно меня попросили смонтировать этот фильм? Что-то тут не так.

Лада обернулась, вопросительно посмотрела на подругу:

– Что «не так»? Что ты все время выдумываешь?

– Не могу понять, в чем дело, – призналась Александра. – То ли кажется мне, то ли правда я что-то упустила…

Почему-то интуиция на этот раз подвела Ладу Ильину.

– Когда кажется, креститься надо, – сказала она сердито. – У тебя просто нервное расстройство.

И ушла.

В холле у Александры развязался ботинок. Она нагнулась, чтобы зашнуровать его, а когда выпрямилась, прямо на нее шла Вика Терехина в голубой норковой шубе и высоких, до безупречных бедер, сапогах.

– Я что тебе сказала, дрянь паршивая? – подойдя вплотную, ласково спросила Вика. Александра даже попятилась от нее: не хватало только публичного скандала в переполненном вечернем останкинском холле. – Ты что, не поняла? – наступала на нее Вика. – Мне повторить? Я по два раза не повторяю! Что тебе тут надо? Что ты здесь делаешь? Тебя однажды выставили отсюда, еще хочется? Так я мигом организую!

Александра молчала. У нее пересохло во рту и сдавило горло.

– Здесь тебе не место! – Вика говорила спокойно, даже весело. – Здесь не место шлюхам, не умеющим держать себя в руках. Забудь про телевидение, дура, иди где-нибудь полы помой, в каком-нибудь вокзальном сортире! Там твое настоящее место. Поняла? Еще раз увижу – вышвырну из здания к черту!

Она обошла Александру, как неодушевленный предмет, и, обернувшись, добавила, как будто забила последний гвоздь в гроб Александры Потаповой:

– Сучка!

Александра выскочила на улицу, перебежала дорогу, добралась до Ладиной машины и только тут позволила себе заплакать.

Филипп разговаривал по телефону, а Александра без звука смотрела кассету с одной из программ Вешнепольского. В архиве ей дали десятка два обычных, непрофессиональных кассет, которые можно было смотреть на домашнем видеомагнитофоне. Это ее очень обрадовало, потому что какое-то время не нужно было ездить в «Останкино», а следовательно, отпадала опасность встретиться с Викой.

Конечно, она придумала тридцать три достойных ответа, которыми при случае могла бы сразить Вику наповал, но отлично знала, что никогда ими не воспользуется. Слаба и труслива была Александра Потапова. Однажды, на экзамене по химии, она упала в обморок, и бабушка потом сказала, что она ведет себя «недостойно».

Филипп разговаривал по-французски. Александра не понимала ни слова и не понимала даже, о чем можно разговаривать так подолгу. В последнее время у него появилась такая манера: приезжая домой, он ужинал, садился на диван со своей щегольской мобильной трубкой и говорил, говорил… Александре страшно было представить, сколько денег у него уходит на эти разговоры.

Может, у него во Франции любимая, которая ждет не дождется его приезда? Спросить бы, но как-то неловко…

Он уезжал из дома довольно рано, около девяти, и приезжал в десять вечера. Чем он занимается целый день, Александра не представляла.

Ну какие особые занятия могут быть у иностранного журналиста в чужой столице?

Присутствовать на каких-нибудь встречах, брать интервью, скучать на популярных театральных постановках и толкаться в толпе возле Царь-пушки. Что еще?

Но этой программы явно маловато на двенадцать часов, да еще каждый день. Он не писал заметок, его лэп-топ большую часть времени простаивал закрытый. Что-то он на нем, конечно, делал, но к скорбному писательскому труду это, совершенно очевидно, отношения не имело.

Раз в неделю он привозил продукты, и все время на баснословные, по меркам Александры, суммы. По субботам уезжал на полдня, а вечером писал на компьютере какие-то факсы. По воскресеньям опять уезжал, только это называлось «в тренажерный зал», потом смотрел телевизор или приглашал Александру в театр. Когда она отказывалась, а она всегда отказывалась, не смея согласиться, хотя иногда ей очень хотелось бы куда-нибудь пойти, он уходил один и на своем не настаивал.

Это была очень странная, но очень спокойная жизнь. Как раз то, что Александру полностью устраивало.

С ее французским мужем было уютно и… предсказуемо. Она всегда знала, во сколько он приедет и что будет делать. Он по-прежнему горячо благодарил ее за ужин, и никакого подвоха в этих благодарностях она не могла выискать. Занимаясь своими делами, он почти не обращал на нее внимания, но однажды починил древний утюг, который Александра умудрилась уронить с гладильной доски, налетев на нее по дороге в ванную.

Она боялась нарушить хлипкое равновесие, гарантировавшее ей в данный момент относительную безопасность. И еда, которую он привозил, тоже была очень кстати: в последнее время у Александры совсем не стало денег. Статьи она забросила, занявшись фильмом, а деньги за него обещали выплатить только к Новому году. Не на что было даже починить ботинки. Ноги в них сразу же противно сырели, а о том, чтобы попросить у Филиппа денег на новые или хотя бы на починку, не могло быть и речи.

Филипп попрощался традиционным «о'ревуар», которое Александра уже научилась различать, швырнул телефон в угол дивана, потянулся и потер красное уставшее ухо.

– Врубай звук, – велел он Александре. – Так же неудобно.

Изумленная, она повернулась к нему и спросила:

– Где ты взял это слово?

– Какое? – не понял он.

– Ну… «врубай»…

Он хмыкнул:

– Когда-то на одной вечеринке московская журналистка что-то говорила мне про мой слишком правильный русский язык и неформальную лексику. Не помнишь?

– Нет, – соврала Александра.

– Я услышал это слово за бизнес-ленчем. Рядом кто-то сказал: «Врубай телефон, позвонить надо».

Почему-то Александра развеселилась.

– За бизнес-ленчем еще не такое услышишь, – заметила она. – Но всеми этими словами и выражениями нужно уметь пользоваться.

– Еще я выучил слово «братва», «сто пудов» и… как его… А, вот еще: «мимо рыла» и «это совсем не канает», – похвастался Филипп.

Александра захохотала – он так старательно произнес всю эту чушь и был так откровенно горд собой, что она не выдержала.

– Я никогда не слышал, как ты смеешься, – сказал Филипп и посмотрел на нее как-то странно. – Тебе идет…

Она моментально закрыла рот, удивляясь, что так расслабилась и позабыла об осторожности, которой требовало его присутствие.

Он ничего больше не сказал, тем более что в этот момент громко затрезвонил телефон.

– Алло! – проговорил Филипп в трубку, и Александре показалось, что у него недовольный голос. – Это тебя. – Он протянул ей трубку и зачем-то ушел на кухню.

Проводив его взглядом, Александра сказала:

– Да!

– Саша, – просипел в трубке дрожащий голос, совсем незнакомый, – Саш, ты можешь прямо сейчас ко мне приехать?

– Кто это? – перепугалась Александра. – Кто это говорит?

– Саш, это я, Маша, – ответил голос. – Не пугайся. Но я тебя умоляю, если можешь, приезжай скорее…

– Мань, это ты? – переспросила Александра, не зная, что и думать. – Что случилось?

– Приезжай, – сказала Маша и повесила трубку.

Нажав знакомую с детства облезлую кнопку звонка, Александра прислушалась к тишине за дерматиновой дверью. Внутри у нее все мелко тряслось.

– Ну что? – негромко спросил Филипп.

Александра покачала головой. В подъезде старого дома было холодно и сыро, как в погребе. И пахло так же – плесенью, мышами и почему-то картошкой. В соседней квартире неожиданно залаяла собака, Филипп звякнул ключами от машины, которые держал в руках, и все опять стихло.

Александра позвонила еще раз.

Оглушительно бабахнула подъездная дверь, кто-то торопливо бежал вверх, перескакивая через ступеньки. Филипп посторонился, освобождая дорогу.

– Сань, это ты? – закричала Лада, не добежав до них одного пролета.

– Я, – отозвалась Александра. – Маня не открывает.

– Нужно еще раз позвонить, – спокойно сказал Филипп.

– Ну не открывает же! – в приступе какого-то необъяснимого ужаса выкрикнула Александра. Филипп подошел и сам нажал звонок. И долго не отпускал.

– Здрасте, – негромко проговорила Лада, когда он отпустил звонок. – Это вы Филипп?

– Я, – согласился он. – Филипп Бовэ. А вы Лада?

Она коротко кивнула, и все насторожились, потому что за дверью послышалось какое-то шебуршанье – будто пробежала мышь.

– Мань! – позвала Александра, почему-то уверенная, что подруга стоит с той стороны двери, прижавшись ухом к замочной скважине. – Это мы с Ладкой. И Филипп.

Загремел замок, звякнула цепочка, и дверь открылась.

– Быстрее! – прошипела Маша. – Быстрее заходите!

Все втроем они вломились в крохотную прихожую, и Маша моментально закрыла дверь. Снова прогремел замок и звякнула цепочка. Зажегся свет.

Маша стояла в дверях, прижав к груди желтые старушечьи кулачки. Глаза у нее были дикие.

– Что стряслось? – хрипло спросила Лада. – Что такое, Мань?

– Как хорошо, что вы приехали, – сказала Маша, и неожиданно ее затрясло. – Господи, какое счастье, что вы приехали…

– Да что случилось-то, дура? – заорала Ладка могучим прокуренным басом. – Я чуть инфаркт не схватила, когда ты позвонила, а Васятка, наверное, до сих пор меня в кровати ищет, не понимает, куда я делась!..

– Выпейте, – сказал Филипп, сунув Маше под нос невесть откуда взявшийся у него в руках стакан воды. – У вас есть какое-нибудь успокоительное?

Маша взглянула на него с печальным изумлением, а Лада пробормотала сердито:

– Успокоительное нужно мне. Мань, дай я пройду. И не трясись ты, как припадочная, умоляю тебя.

Расплескивая воду, Маша взяла стакан. Лада с грохотом что-то уронила на кухне и через секунду появилась в прихожей со склянкой в руках. Отобрав у Маши стакан, она сунула ей под нос склянку.

– Сначала это, потом то. Ну, залпом!

Маша покорно выпила и вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Давайте сядем, – предложил Филипп.

В комнате почему-то было темно.

– Ты что, в темноте сидела? – удивилась Александра. – Почему?

– Я боюсь, – прошептала Маша еле слышно. – Ужасно боюсь.

Филипп зажег свет, по-хозяйски взял Машу за руку и усадил в кресло.

– Меня зовут Филипп Бовэ, – сказал он. – Я муж вашей подруги.

– Я знаю. – Маша улыбнулась нервной улыбкой. – Это я придумала, что ей нужно срочно выйти замуж второй раз…

– За меня? – поразился Филипп.

– За кого угодно, – пояснила Маша.

– Я думал, – сказал Филипп с расстановкой, – что из вас троих сумасшедшая только моя жена. Но оказывается, я ошибался.

Лада хмыкнула одобрительно и плюхнулась на диван. Всем почему-то полегчало.

– Мань, ну давай, говори, в чем дело, – велела Александра.

– Вчера вечером, когда я шла с работы, меня остановили два каких-то типа. Сначала я думала, что они собираются меня ограбить. А у меня денег-то – сорок рублей… Потом… Один держал мне руки, а второй достал нож и сказал, чтобы я никуда не ходила и ни с кем не говорила. А то будет хуже. – Голос у Маши был безжизненный и как будто чужой. Александра коротко и глубоко вздохнула, не отводя глаз от ее лица. – Они разрезали на мне пальто. На такие длинные узкие полосы. Я могу показать. И сказали, что в следующий раз так же изрежут меня. И ушли.

Наверное, меняется погода, подумала Александра. Слышно, как ветер бьется о старые рамы.

– И что это значит? – пытаясь скрыть беспокойство, сердито спросила Лада. – Куда ты не должна ходить? В аптеку свою? Или в бассейн, где ты фигуру улучшаешь?

– Я не знаю, – прошелестела Маша. – Но я всю ночь не спала и на работу сегодня не ходила…

– В милицию звонила? – спросила Александра.

Маша кивнула.

– Что они сказали?

Маша пожала плечами.

– Ну, Маня! – потребовала Александра, тоже начиная сердиться. – Ну что?

– Я знаю – что, – неожиданно подал голос Филипп, и все трое в недоумении уставились на него. Он как-то совсем выпал из их поля зрения. – Они сказали: «Мимо рыла». Или в данном случае уместнее: «Не канает»? Я правильно употребляю неформальную лексику?

Лада захохотала, Александра хихикнула, и даже Маша улыбнулась.

– Почти, – сказала она. – Почти…

– В общем, на работу ты не ходила, свет не зажигала, сидела и тряслась, а позвонила почему-то только в одиннадцать, – резюмировала Лада. – Ясненько…

– Я хочу, чтобы вы остались у меня ночевать, – строго и серьезно сказала Маша. – Я боюсь. Филипп, вы сможете вернуться домой один?

Филипп пожал плечами, вид у него стал недовольный.

– Давайте мы лучше заберем вас к себе, – предложил он, подумав. – Всем будет спокойнее, и ваша подруга сможет вернуться домой, к… Васятке.

– Из дому я никуда не поеду, – твердо сказала Маша. – Простите, Филипп. Считайте, что мы все трое сумасшедшие. И одна оставаться я тоже не могу…

Александра смотрела на Филиппа, не отрываясь, и Лада тоже уставилась на него круглыми немигающими глазищами, как будто именно он принимал решение, как будто от него что-то зависело.

«Ничего от него не зависит, – сказала себе Александра. – Он совершенно чужой для нас человек. Даже странно, что он меня подвез. Андрюха бы ни за что ночью никуда не поехал, особенно к Мане…»

– Я совершенно уверена, что приступом нас брать никто не будет, – уже нетерпеливо добавила Маша. – Просто у меня… стресс. Я не могу сидеть одна. Вы меня понимаете, Филипп?

– Пытаюсь, – вежливо отозвался Филипп. – Алекс, я оставлю тебе мобильный. Если вдруг что-то произойдет, даже самое безобидное – пробки вылетят или телефон отключат, – немедленно звони в эту свою милицию и мне. Ты умеешь им пользоваться?

– Я умею, – заявила Ладка и подошла поближе, блестя глазами. – Где он, ваш мобильный?

Филипп вынул из кармана нагревшуюся трубку и положил на стол.

– Вы не оставляете мне выбора, дамы, – сказал он и скорчил смешную гримасу. – Придется уехать, хотя – бог свидетель! – лучше бы я остался.

Александра смотрела на него во все глаза.

– Я утром приеду, – робко сказала она. – До работы.

– Я тебя дождусь, – пообещал Филипп. – Пока, Алекс!

– Алекс? – пробормотала Маша.

– До свидания, Филипп, – громко сказала Лада. – Наконец-то мы с вами познакомились. Я даже рада, что все не так плохо, как мы предполагали.

– Ладка! – выкрикнула Александра.

– Все гораздо лучше, чем вы предполагали, – заверил ее Филипп. – Могу еще добавить, что все гораздо лучше, чем предполагал я сам. До свидания, дамы. Не забудьте запереть на засов городские ворота.

Он шагнул к Александре и быстро поцеловал ее в губы, обдав запахом дорогого одеколона, кофе и сигарет.

Александра как сидела, так и осталась сидеть. Вид у нее был слегка ошалелый.

– Что это значит? – спросила вернувшаяся из прихожей Маша. – Он всегда такой?

– Он первый раз в жизни такой, – пробормотала Александра.

– Санька, ты просто больная, он же классный! – завопила Лада. – Кажется, на этот раз мы не промахнулись. Как это ни странно.

– Что ты несешь? – перебила ее Александра. – Слушать тошно.

– Я даже готова ему простить, что он называет тебя Алекс, – торжественно объявила Лада. – Мань, а теперь садись и говори, в чем дело. Зачем ты его выставила?

– Девочки, – сказала Маша, – вчера какие-то бандиты изрезали мне пальто и велели никуда не ходить. А сегодня утром в почтовом ящике я нашла письмо.

– Господи Иисусе, какое еще письмо? – испуганно спросила Александра. – От кого?

– От Вешнепольского, – сказала Маша. – Сейчас я вам его покажу.

Это было даже не письмо, а коротенькая записочка, нацарапанная на мятом, в желтых разводах листочке из школьной тетради в клетку. Листок был свернут военным треугольником.

«Маня! – было написано на его внутренней стороне. Александра читала, держа листок близко к слабому свету торшера, а в ухо ей сопела Лада. – Я жив и скоро выберусь. В моем кармане, где беспорядок – ты еще постоянно меня за него ругала, – возьми желтый японский пакет и отправь по адресу. Будь осторожна. Я очень тебя люблю. Иван».

– Что это значит? – потребовала объяснений Лада. – Это его почерк? Ты точно знаешь?

Маша кивнула. Александра перечитывала записочку, шевеля губами от усердия.

– Господи, он жив! – сказала она, поднимая глаза. – Мань, он жив!

Она даже взмокла от волнения.

– Как она к тебе попала, эта записка? – спросила Лада, забирая у Александры листок.

– Я пошла с ведром к мусоропроводу, – монотонно начала Маша. – Пошла потому, что услышала, как соседи вышли с собакой. Я целый день носа высунуть не смела, а тут услышала их и пошла. Пока я там ковырялась с мусоропроводом, какой-то мужик мимо прошел, я не обратила внимания. Марат прыгал как ненормальный. Марат – это соседская собака. Я к своей двери подхожу, а в ящике что-то лежит. Вот… записка…

– Ты точно помнишь, что, когда ты выходила, записки не было?

– Точно, Лад, – устало сказала Маша. – Конечно, точно. Да и какое это имеет значение? Я вытащила письмо, поняла, что оно от Вани, но искать того мужика не побежала, хотя он только что прошел вверх, следовательно, был еще в подъезде. Я перепугалась… И перепугалась еще больше, когда прочитала это письмо…

– А те, вчерашние… они, выходит, знали, что ты его получишь или уже получила… – пробормотала потрясенная Александра. – И предупреждали…

Лада деловито изучала тетрадный листок. Зачем-то она его понюхала и даже попробовала на зуб.

– Мань, у тебя есть еще какие-нибудь записки Вешнепольского? – спросила она, выплюнув катышек бумаги.

– Есть, – сказала Маша. – Он здесь сто раз какие-то тексты писал.

– Неси! – приказала Лада. – И какую-нибудь лупу или очки.

– Какую тебе еще лупу! – возмутилась Маша. – Тоже нашлась мисс Марпл. Я тебе говорю без всякой лупы – это Ваня писал. И мы должны решить, что делать дальше.

– Вот сейчас возьмем лупу и решим, – безапелляционно заявила Лада.

Александра прекрасно ее понимала.

Им было очень страшно. И еще страшнее оттого, что предстояло принять решение, от которого, возможно, зависела жизнь Ивана Вешнепольского, знаменитого журналиста, лучшего друга Александры Потаповой и возлюбленного Маши Вершининой.

Совершенно неожиданно для себя они попали в эпицентр каких-то непонятных и опасных событий, и теперь нужно было смотреть во все стороны, остерегаясь нападения, ждать подвоха, принимать ответственные решения, соблюдать конспирацию и ни в коем случае не ошибиться. Колоссальная ответственность! И не на кого ее переложить, не с кем ее разделить. Не было рядом с ними сильных и храбрых мужчин, говорящих низкими голосами: «Я все улажу!» Уладить все предстояло им самим. Вот только непонятно, как именно можно хоть что-нибудь уладить…

Поэтому Ладка разглядывала записку и собиралась сличать почерки, Александра все повторяла про себя: слава богу, что он жив, а Маша ходила по комнате с сухим иезуитским блеском в глазах и, кажется, понимала далеко не все, что ей говорили.

Пока Ладка подковыривала столовым ножом край старой складной лупы, которая никак не хотела открываться, Александра снова взяла записку в руки.

– Маш, а что это за карман? – спросила она, оглядываясь на подругу. – Вот тут написано: «…в моем кармане, где беспорядок – ты меня еще постоянно за него ругала…»

– Понятия не имею, – ответила Маша и опять принялась ходить из угла в угол. Отросшие волосы мешали ей, и она нетерпеливо заправляла их за уши. – Честное слово, Сань. Я целый день над этим думаю, ничего понять не могу. Что за карман? Что за пакет? Что за адрес?

– Мань, свари кофе, – приказала Лада, справившаяся наконец с лупой. – Сань, давай письмо. Ну-с, приступим!

Кофе сварился как раз к тому моменту, как Лада со стуком сложила лупу и сказала задумчиво:

– Пациент скорее жив, чем мертв. Вроде его почерк. А может, и не его…

– Не помогла лупа? – язвительно осведомилась Маша.

– Черт разберет эту лупу, – сказала Лада. – Вроде бы все похоже…

– …и не похоже… – докончила за нее Маша жалобным голосом и водрузила в центр стола сахарницу. Шел первый час ночи.

– Кстати, ты зря иронизируешь, Мань, – сказала Лада, наливая всем кофе. – Если это подложная записка, то, даже если мы найдем этот пакет и куда-то его отправим, это будет означать, что мы действуем на руку врагу, только и всего.

– Ага, а вчерашние бандиты? Зачем они меня пугали, если это подложная записка? – выпалила Маша – очевидно, она давно уже над этим раздумывала. – Пугать меня есть резон только в том случае, если записка настоящая и пакет существует, и они боятся, что я его куда-нибудь отнесу.

– А может, они тебя для того и пугали, чтобы ты так подумала, – высказала предположение Лада. – Чтобы ты решила, что записка подлинная, нашла бы этот пакет и собственными руками навредила Вешнепольскому. Есть и другой вариант: ты находишь пакет, а они его у тебя отнимают. На улице. Им даже искать не придется, ты им его сама принесешь.

– Следующего раза я не переживу, – мрачно сказала Маша.

– Интересно, что там может быть, в этом пакете? Документы? Деньги? – не унималась Лада.

– Много денег в карман не положишь, – заметила Маша, продолжая ходить по комнате. – Документы, впрочем, тоже…

– Сядь, Мань, – попросила Александра. – Не мельтеши.

Маша боком присела к столу, зажав коленями худые безвольные руки.

– Значит, будем исходить из того, что записка настоящая, – задумчиво проговорила Лада. – Хотя до конца я в этом не уверена.

– Не уверена! – возмутилась Маша. – Может, тебе еще одну лупу принести?

– Давайте думать, девочки, – прекратила их спор Александра. – Мы должны найти пакет и кому-то его передать, а мы даже не знаем, где он может быть и как он выглядит. И не знаем, сколько у нас времени. Может, его уже совсем нет.

Они в молчании попили кофе. Грязный тетрадный листок лежал перед ними на столе.

– Ну, адрес или имя, очевидно, есть в пакете. Найдем пакет – узнаем, кому он адресован, – сказала Лада. – Но что это за карман? Где всегда беспорядок?

– Я не знаю! – в отчаянии воскликнула Маша. – Даже предположить не могу!

– У тебя есть его вещи? – спросила Александра.

– Да нет почти. Куртка и два свитера. Первым делом я посмотрела в карманах куртки. Там ничего нет. В свитерах нет карманов, но я и свитеры перетряхнула… – Маша чуть не плакала. – Это все совсем не то. Про что-то другое он пишет…

– Давай еще раз посмотрим, – предложила деятельная Лада. – Вдруг ты проглядела?

С видом праведника, по несправедливости обреченного на вечные муки в аду, Маша потащилась в другую комнату. Лада пошла за ней, а Александра снова стала читать записку.

– Мань! – крикнула она. – А за какой беспорядок ты его ругала?

– Не знаю, – отозвалась Маша, появляясь на пороге. – Ни за какой. Я вообще его никогда не ругала. Я его люблю…

– Это мы знаем, – пробормотала Александра. – А почему пакет японский? Что за японский пакет?

– И про пакет не знаю, – повторила Маша с выражением глубокого отчаяния. – Он мне доверился, попросил помочь, а я даже не могу взять в толк, о чем он пишет…

И она заплакала.

Александра не утешала ее, прекрасно понимая, что утешить ее нечем. Нужно постараться понять, о чем идет речь в записке, и тогда прояснится хоть что-то.

Пришла из соседней комнаты Лада и сказала невесело:

– Ничего. Ни в карманах, ни за подкладкой, ни даже в свитерах. Ни-че-го.

– Что же это за японский пакет? – бормотала Александра. – Может, от фотографий? Мань, ты не помнишь никаких пакетов от фотографий? Они вроде бывают японские…

– Нет у меня никаких японских фотографий, – всхлипывая, с трудом выговорила Маша. – И своих фотографий он мне не показывал. Я видела только ту, что висит у него в кабинете, где он с папой римским. Когда мы только познакомились, он приносил мне ее, хотел похвастаться. Я тогда решила, что он больной… – И Маша засмеялась сквозь слезы.

– А в квартире у него ты была? – сердито спросила Лада. Она всегда сердилась, когда чего-то не понимала или переживала слишком сильно…

– У него дом за городом, а не квартира, – сказала Маша. – Была, конечно. У меня даже ключи есть, хотя я никогда туда без него не ездила.

– Беспорядок… – пробормотала Александра. – Беспорядок… Кавардак, хаос, свалка, помойка, месиво, бардак…

– Ты чего, Сань? – с тревогой спросила Маша. – Ты о чем?

– Не мешай, – приказала Александра и даже глаза закрыла. – Я пытаюсь придумать, чем можно заменить слово «беспорядок». Что-то такое, мне кажется…

– Что? – шепотом спросила Лада.

– Сейчас, еще раз… Беспорядок, бардак, свалка, помойка, куча, мусор… Ах черт! – Она легла щекой на прохладную поверхность стола. Прямо перед ее носом было Ванькино письмо и пепельница с дымящейся сигаретой.

Что-то ускользало от нее, что-то такое, о чем она уже догадалась, но только никак не могла ухватить это, осознать… Нечто подобное с ней уже было. Совсем недавно в каком-то важном разговоре она точно так же пыталась выловить что-то очень существенное – то ли слово, то ли фразу, царапнувшую сознание, – и ничего у нее не получилось.

А сейчас?

Девицы сидели по обе стороны от нее, не смея дохнуть.

– Беспорядок, – снова забормотала она. – Грязь, мусор, помойка, свалка, бардак… Ах черт!..

Внезапно что-то прояснилось у нее в голове, будто расступился туман и горная вершина, только что казавшаяся неопределенным, расплывчатым пятном, обозначилась отчетливо и ясно.

Александра открыла глаза и выпрямилась.

– Что? – шепотом спросила Лада. – Что ты придумала?

– Бардачок, – торжественно и скромно, с осознанием собственной победы произнесла Александра. – Бардачок в машине. Мань, вспомни, был у вас разговор про бардачок?

– Бардачок?.. – растерянно переспросила Маша. – Кажется, был когда-то… И вроде действительно я ругалась, потому что он сунул туда ключи от дома и потом никак не мог найти. Мы выгребли оттуда всю помойку, и на самом дне оказались ключи…

– Вот! – заорала Александра. – Вот оно! Пакет в машине, в бардачке! Понимаете, тупицы?! Где его машина?

– Саня, ты гениальнейшая из женщин! – одобрительно завопила Лада. – Настоящий мастер работы со словом. Где его машина, Мань?

– В гараже, на даче, – сказала Маша. Происходящее она воспринимала с некоторым опозданием и недоверием.

– Ключи есть?

– Есть, кажется. – Маша оглянулась по сторонам, как бы в поисках ключей. – Они все на одной связке… Там и от гаража, наверное…

– Вот кто истинная мисс Марпл! – вновь провозгласила импульсивная Лада, но Александра, окрыленная своей победой, на грубую лесть не поддалась.

– Маш, а у него одна машина? – спросила она, подумав.

– У него «десятка», не очень новая, и «Тойота», недавно купленная. Джип. Он все мечтал, что купит джип и поедет со мной в какую-то псковскую деревню карасей ловить и в бане париться…

– Только не рыдай, – предупредила Лада.

– Вот тебе и японский пакет, – заключила Александра. – То, что мы ищем, в бардачке, в «Тойоте». Если я не ошибаюсь, «Тойота» – это японская машина?

– Господи, как здесь пусто, – пробормотала Лада, сворачивая на проселок. Ее очаровательная ярко-красная «Хонда», очень похожая на нее саму, обиженно ревела, преодолевая раскисшую от вчерашнего снега дорогу. Кое-где стояли уже застывшие глубокие лужи, от которых капризная красавица «Хонда» шарахалась в испуге.

– Ваня говорит, асфальт на следующий год положат, – с заднего сиденья подала голос Маша. – Только он не хочет. Говорит, понаедут толпы «новых русских», будут по поселку носиться как полоумные…

– Это уж точно, – подтвердила Лада. – У Васятки на Рублевке знаете что творится? Просто конец света, а не зона отдыха.

Они старательно пытались болтать всю дорогу от Москвы до Ильинки, но у них это не очень получалось.

– Далеко еще, Мань? – спросила Лада, переваливаясь через очередную лужу.

– Нет, почти приехали, – глядя в окно, сказала Маша. – Вот сейчас направо и все время прямо. С правой стороны высоченный желтый забор.

– Жалко, что вчерашний снег растаял, – прокашлявшись, сказала Александра. Она сидела на переднем сиденье, стискивая на коленях рюкзачок, с которым никак не хотела расстаться.

– Почему? – спросила Маша.

– А помнишь, в фильме «Место встречи изменить нельзя»? Они там по снегу проверяли, подъезжал кто к булочной или нет…

– Заткнись, дура, – велела Лада. – Здесь тебе не «Место встречи…».

– Тормози, Ладка, приехали, – спохватилась Маша. – Вот он, желтый забор. А вон дом за забором. – Они смотрели на дом из машины, и выходить им не хотелось. – А вон с правой стороны гаражи с железными воротами.

– Они автоматически открываются? – спросила Лада и решительно отстегнула ремень.

– Пульт, конечно, есть, – подтвердила Маша, – но я не знаю, где он. Придется в дверь заходить, с участка.

Они немного помолчали.

Ночью все это казалось интересным приключением. И было не так страшно. Окрыленные победой над Ваниной запиской, они, конечно же, решили, что утром поедут на дачу, заберут из машины этот проклятый пакет, и дело с концом. А там – судьба покажет.

Александра позвонила Филиппу и тонким голосом соврала, что должна срочно ехать в «Останкино». Неискушенный в ее вранье, Филипп сразу же поверил и сказал, что тогда он не будет ее ждать и они увидятся вечером.

– А как же ты без телефона? – робко спросила она.

– Обойдусь, – сказал он равнодушно. – Только отключи его, чтобы не вводить никого в заблуждение.

Почему-то Александру это обидело, как если бы, уезжая на курорт, он оставил дома обручальное кольцо. Конечно, глупо обижаться на Филиппа, ночью притащившегося с ней к Мане и добросовестно поверившего в ее ложь о работе. Да и кроме того, он же… он же чужой человек. Потому на него нельзя обижаться.

– Мань, а нам обязательно отсюда заходить? – осторожно спросила Лада. – Нет калиточки поменьше?

– Есть, – объяснила Маша. – С той стороны дома. Правда, оттуда в гараж не заедешь. Но мы вроде и не собираемся заезжать, верно?

Да, ночью им все представлялось совсем по-иному. Не так, как сейчас. Открывшаяся их взору картина казалась таинственной и даже зловещей.

Пустынная поселковая улица. Ни звука.

Слышно только, как кричат в хмуром небе замерзшие галки и негромко, интеллигентно гудит отопитель «Хонды». За высоченным забором с резными фигурками просвечивают голые, сиротские ветви деревьев, а глубже, за деревьями, высится молчаливый необитаемый дом.

И им предстоит открыть дверь в это спящее царство, войти в него и даже пробыть там некоторое время. Ужас! Лучше убраться отсюда и позвонить на Петровку.

– Ваня написал не на Петровку, – хмуро проговорила Маша. – Хотите, я одна схожу, а вы меня в машине подождете?

– Хотим, – заявила Лада, открывая дверь. – Давай доставай ключи, у меня мороз по коже дерет, я тут долго стоять не могу.

«Хонда» легкомысленно свистнула, докладывая, что она заперла себя на все замки и будет верно ждать возвращения хозяйки.

– Ах ты, моя умница, – обернувшись, сказала ей Лада.

На улице сильно похолодало, и хрупкий снежный наст лежал на жухлой, порыжелой траве. Он приятно хрустел под ногами, и на нем оставались четкие темные следы.

Калитка отворилась совершенно бесшумно, хотя Александра заранее решила, что она непременно должна заскрипеть.

– В дом не пойдем, – напомнила идущая в хвосте Лада. – Вдруг там менты камер каких-нибудь понаставили.

Они гуськом пошли по дорожке. Для того чтобы попасть в гараж, нужно было обойти дом справа и вдоль забора дойти до приземистого симпатичного строения из желтого кирпича, в котором Вешнепольский держал свои машины.

– Тихо как… – сказала Александра.

– Тут вообще замечательно, – отозвалась Маша, оглядываясь. Глаза у нее блестели. – Ваня говорит, детей мы будем растить здесь, а в школу возить в Москву.

– Вы их родите сначала, – буркнула Лада, – а уж потом повезете… Ты точно знаешь, какие ключи от гаража, а какие от машин?

– Точно, точно, – с досадой отмахнулась Маша, – сто раз уже говорила.

Подойдя к затейливой железной дверце, похожей на ту, что была за очагом в каморке у папы Карло, Маша стала возиться с ключами.

– Ванька-то какой затейник, – удивилась Александра. – Я и не знала… Забор у него со зверями, дверь с орнаментом…

– А в доме как красиво! – подхватила Маша, вставляя ключ. – Приезжайте, девчонки. Вот он вернется, и приезжайте. Будем пить шампанское, смотреть старые фильмы и валяться на диванах.

Дверь в темную глубину гаража тоже открылась беззвучно. Оттуда сразу потянуло холодом и специфическим приятным запахом машин. Маша боязливо оглянулась и сказала:

– Свет с правой стороны. Сейчас я зажгу…

Яркий желтый свет залил громадное выстуженное и почти пустое помещение. У гофрированных железных ворот дремал синий джип, а чуть поглубже сверкала полированными дельфиньими боками «десятка».

Александра шагнула внутрь, следом за ней протиснулась Лада.

– Мань, давай ключи от «Тойоты». Я лучше тебя открою. Ты не знаешь, он сигнализацию включает, когда машины в гараже?

– Вроде да, – сказала Маша.

– Вроде или да? – потребовала Лада, забирая у Маши ключи. – А то сейчас разорется на весь поселок…

– Открывай, – нервничая, прошипела Александра.

Машина доверчиво подмигнула фонарями, что-то невнятно произнесла, щелкнули замки.

– Открылась… – почему-то с удивлением прошептала Лада. – Кто полезет? Ты, Мань?

Маша осторожно приблизилась к джипу и потянула на себя дверь пассажирского сиденья.

– Я сейчас, – бормотала она, – я очень быстро…

Она нагнулась, заглядывая внутрь. Александра замерла, вытягивая шею.

– Черт! – вскрикнула вдруг Маша и отшатнулась, будто наткнулась вдруг на ядовитую змею. – Черт возьми!

Александра все поняла прежде, чем Маша успела объяснить, в чем дело.

Содержимое бардачка было выворочено и валялось на сиденье и на полу. Обшивка кресел и дверей распорота, из них во все стороны торчали клочья белого поролона. Коврики сбиты. С мясом выдрано зеркало заднего вида. Джип, такой благополучный и надежный снаружи, был совершенно искалечен внутри.

– Закрывай, Лада! – крикнула Маша. – Закрывай быстрее!

Она захлопнула дверцу и понеслась к «десятке», на ходу доставая из сумочки фонарь, который они все-таки догадались прихватить с собой. Добежав до машины, Маша трясущимися руками вытащила фонарь и быстро посветила внутрь.

Александра и Лада были уже у затейливой дверцы. Маша выключила фонарь и через секунду стояла рядом.

– Ну что? – спросила Лада.

– Все то же самое, – тяжело дыша, ответила Маша. – Бежим!

На улице оказалось светлее, чем думала Александра. Она выскочила первой и, пропустив девиц, навалилась на дверь, как будто за ними гнался людоед. Маша быстро и точно, с одного попадания, вставила ключ, замок повернулся, закрываясь, и они стремглав помчались по дорожке, огибающей дом, прямо к спасительной машине…

Наблюдатель был не слишком добросовестным. Кроме того, ему почти сразу надоело слоняться вокруг явно пустого дома, в который никто и не собирался приезжать. Он замерз, промочил ноги и мечтал не то чтобы согреться, а хотя бы покурить и переобуться. В машине у него были сигареты и сухие носки, и он с легким сердцем решил, что ничего не случится, если он на десять минут отойдет от этого проклятого дома.

– Ты чего?! – вытаращил глаза его напарник, когда он дернул запертую дверь машины. Легко ему таращиться, когда он целый день продремал в теплом и сухом салоне, слушая кассету, на которой квакали грудастые девчонки, уверенные, что они поют.

– Носки переодеть, – мрачно сказал наблюдатель. – Заболею, к фигам…

Он вернулся к дому не через десять минут, а через двенадцать. «Вот козлы, – вяло сердился он на своих нанимателей. – Заказали пустой дом сторожить. Однозначно, козлы, блин…»

И вдруг краем глаза он неожиданно уловил какое-то движение на безмолвном участке. Совершенно уверенный, что за забор забежала очередная выброшенная дачниками собака, он не спеша повернулся и… остолбенел – там кто-то бежал, явно не собака. Это были люди, довольно много, – с перепугу он сразу не углядел, сколько именно. Они удалялись от него к другой стороне участка, а он даже не представлял, что ему делать.

Он был недобросовестный, не слишком умный и слишком молодой наблюдатель. Конечно, из его головы моментально вылетели все инструкции, которые ему давали, отправляя «на точку». Да он их почти и не слушал. Только думал, что все вокруг козлы…

Он еще раз растерянно посмотрел на людей с другой стороны забора, трясущейся от волнения рукой дернул «молнию» куртки и достал из-за пояса пистолет.

Никаких звуков Александра не услышала. Она просто бежала по мокрой садовой дорожке, зная, что спасение уже близко. Сквозь неплотные доски забора виднелся красный блестящий бок верной «Хонды». Что-то неожиданно и сильно дернуло ее за сумку. Не останавливаясь, она рванула ее на себя, и вдруг прямо перед носом увидела, как на мокром гравии дорожки появилась маленькая продолговатая ямка, потом вторая, потом еще одна…

– Пригнитесь! – не своим голосом закричала Лада. Или это была Маша?

В нас стреляют, поняла Александра, – совсем как в кино про бандитов. Вот до чего дошло.

Очень уж все обыденно. Тысячу раз видано и слышано – с экрана, конечно. Она даже не испугалась.

Калитка распахнулась и закрылась, с силой бабахнуло пружиной. Александра рванула переднюю дверь «Хонды» и услышала, как с другой стороны участка, визжа тормозами, к забору подлетела машина. Едва она, головой вперед, воткнулась в сиденье, Лада рванула с места. «Хонда» взревела, из-под бешено крутящихся колес полетела грязь. Александра оказалась наконец в сидячем положении, и желтый забор Ваниного дома стал стремительно удаляться в боковых зеркалах.

– Догонят, – сквозь зубы сказала Маша.

– Не догонят, – выкручивая руль, отрезала Лада. – У них машина с другой стороны, а у нас уже шоссе близко…

Колесо попало в выбоину, иностранная машина в испуге присела, задев за что-то днищем.

– Ну, давай, – просила ее Лада, – давай, ты же можешь… Не дай пропасть, маленькая…

Александра оглянулась. Бешено мчащийся назад переулок был необитаем. Не сбрасывая газа, Лада свернула влево – так резко, что машину занесло, потом вправо, и еще метров через пятьдесят они оказались на асфальте.

«Как это Ладка помнит, куда ехать?» – в удивлении подумала Александра.

– Ну все, хрен теперь догоните, – продолжала бормотать Лада. – На асфальте мы – сила, правда, девочка? Покажем козлам вонючим, какие мы с тобой быстрые, да, девочка?

Отчаянно сигналя и подрезая всех подряд, она вылетела сразу на середину многополосного шоссе и еще прибавила газу.

– Ладка, разобьемся… – прошептала Александра.

– До ГАИ, – словно отдала приказ Лада, не отрываясь от дороги, – до первого ГАИ едем так, а потом притормозим…

Гаишную будку они прошли на скорости девяносто и сразу за ней свернули на МКАД.

– Объедем кружок, – сказала Лада уже обычным, будничным голосом. – Никогда тебя не продам. – Она наклонилась и поцеловала «Хонду» в руль. – Ни за что. Ты моя хорошая!..

Потом она выпрямилась и в зеркало заднего вида осмотрела свой экипаж.

– Все живы? – поинтересовалась она. – Дайте мне сигарету.

– Я так и не поняла, чего мы побежали-то? – наверное, в двадцатый раз спрашивала Маша.

– С перепугу, – тоже в двадцатый раз хмуро отвечала Александра. – Ну, умны мы, конечно, очень, надо сказать…

– Я бы еще добавила – не по годам умны, – подхватила Лада.

Они не спеша ехали по средней полосе и, не переставая, курили. В машине висел плотный сизый туман, но окна они не открывали.

– Значит, нас ждали, – сказала Маша задумчиво.

– А может, и не нас, – возразила Александра. – Просто следили, и все.

– Ага, а стрельба? Зачем в нас стрелять, в идиоток? – спросила Лада.

– Ну, на нас же не написано, что мы идиотки, – рассудительно заметила Маша. – Они, может, думали, что мы не идиотки, а как раз очень умные.

– Были бы умные, догадались бы хоть кого-нибудь снаружи оставить, – буркнула Лада. – Для смеху. А мы, как стадо баранов, поперлись в гараж, потом рванули бежать…

– Не баранов, а баранок, – поправила Александра. – И не как стадо, а как сиамские близнецы, неразрывно связанные общей пуповиной.

– Мозги у нас связаны общей пуповиной, – заявила Ладка. – Ведь чуть не застрелили! Это сдохнуть от смеха можно… Охранник, наверное, был какой-то недоделанный.

– В общем, хочу я вам сказать, дамы, как нас называет мой муж Филипп Бовэ, – начала Александра, – вляпались мы в какой-то черный криминал, и как из него выбираться, я, например, не представляю.

– Это Вешнепольский ваш нас втравил, – буркнула Лада.

– Прекрати! – тут же взвилась Маша. – Тебя насильно никто не тащил. Сидела бы у Васятки на даче, смотрела телевизор…

– Ладно тебе, Мань, – примирительно сказала Александра. – Самое плохое, что мы так ничего и не сделали. Ясно, что пакета нет, кто-то забрал его раньше нас.

Лада посигналила грузовику и перестроилась в правый ряд.

– Нет, – задумчиво проговорила она, – они уверены, что пакет у тебя. Иначе не стали бы предупреждать, чтобы ты никуда не ходила и никому не звонила.

– Да кто эти «они»? – с раздражением спросила Александра. Этот вопрос мучил ее со вчерашней ночи. – И сколько их? Мы ж ни черта не знаем. Кто в этом задействован, в чьих интересах идет игра, как Ванькин плен связан с этим пакетом?

– Может, на Петровку пойдем? – предложила Лада. – Или в отдел по борьбе с терроризмом? Никто не знает, есть такой?

– И что мы там скажем? – спросила Маша. – Что Вешнепольский, которого «ищут пожарные, ищет милиция», положил мне в ящик письмо, совершенно бессвязное, но мы почему-то решили, что речь в нем идет о его машине, хотя речь о машине там вовсе не идет. Ну а потом мы приперлись без разрешения на его участок, влезли в гараж, машины почему-то оказались вскрытыми и изуродованными, а затем в нас кто-то стрелял, но доказательств тому никаких нет.

– Следы на дорожке, – вяло подсказала Александра. – Я сама видела.

– Я тебя уверяю, нет там никаких следов. Как только мы скрылись, они вернулись на участок и все там привели в первозданный вид. Нет следов и не было. Да никто и искать ничего не будет!

– Поговорить бы с кем-нибудь, кто в этом хоть что-нибудь понимает, – тоскливо сказала Лада. – Плохо наше дело, бабоньки. Домой, Мань, тебе никак нельзя. После нашего сегодняшнего налета на ювелирный магазин Бергера все, кто еще сомневался в нашей причастности к криминалу, наконец-то уверились, что мы в курсе всех дел.

– Что еще за ювелирный магазин Бергера? – спросила Маша.

– Метафора, – пояснила Александра, усмехнувшись.

– Я буду Атаманша, – объявила Лада.

– Я Шурка Бульдозер, – подхватила Александра.

– А Маня у нас типичная Манька Золотая Ручка. Облигация – это как-то затасканно, а вот Ручка вполне сойдет, – закончила Лада. – Ну, роли распределены, можно валить в «малину».

И все трое захохотали.

– Вряд ли они нас разглядели, – отсмеявшись, сказала Александра. – Через забор не перелезть, а в переулок за нами никто не выскочил. И… стреляли только из одного места. Правильно? То есть вряд ли это было широкомасштабное наступление.

– Все равно нас вычислить – раз плюнуть, – заметила Лада. – С кем Маня могла пойти на «дело»? Только с нами. Мань, тебе есть куда съехать на время?

– К тете Лиде, – беспечно махнула рукой Маша. – Скажу, что воды горячей нет или отопление отключили. Она рада будет до смерти.

– А вещи? – спросила Александра.

– С вещами надо бы что-то придумать, – поддержала ее Лада. – Хотя лучше бы там вообще пока не появляться…

– Господи! – вдруг схватилась за голову Маша. – Во что же мы влипли, девочки?

– В дерьмо, – коротко сказала Лада. – И хуже всего то, что мы даже точно не знаем, в какое именно.

– Да, домой нельзя… – начиная осознавать происшедшее, зашептала Маша. – Убьют… Но кто? За что? Пакет мы не нашли, значит, может, убьют и Ваньку. Если найдут меня, в одну минуту вычислят и вас. А потому встречаться нам нельзя. Господи, как же я боюсь!

Александра неожиданно заревела. Лада посмотрела на нее и тоже зашмыгала носом. Маша достала из кармана белоснежный носовой платочек и, уткнувшись в него, присоединилась к общему хору.

Ревели они долго и старательно, оплакивая свои загубленные молодые жизни.

– Что делать-то будем? – трубно сморкаясь, спросила Лада. – Думайте давайте. Не знаю, может, Васятке рассказать?..

– Какое отношение Васяткин МИД может иметь к кавказским и околокавказским разборкам? – засомневалась Александра. – Он же у тебя не криминальный авторитет, чтобы в этом соображать. Он просто госчиновник супервысокого уровня, вот и все. Ты его напугаешь до полусмерти, еще – не дай бог! – он тебя со страху бросит, на что ты тогда жить будешь?

– Васятка бросит, найду Гриню, – отмахнулась Лада. – Это как раз не проблема. Но если не Васятка, то кто еще поможет?

– Да никто, – сказала Маша. – Об этом можно даже не думать. Никто никому не поможет. Сами вляпались, сами и вылезать будем. Ах, черт возьми, знать бы как…

Они решили, что Маша прямиком едет к тете и про квартиру в Потаповском переулке забывает до лучших времен. Что созваниваться они будут только из автоматов. Что с завтрашнего дня Маша сляжет с высокой температурой недели на три и, следовательно, в аптеке не появится. Что Лада стороной попытается навести Васятку на разговор о Вешнепольском – может быть, он слышал в своих верхах, кому понадобилось его исчезновение. Что про Ванькину записку и обстрел на участке они никому не скажут. Александра доделает фильм по его материалам. Может, что-нибудь прояснится из видеокассет. Хотя надежды мало. Самое плохое – что они не знают подоплеки дела, а пакет пропал.

– Надо искать, – мрачно сказала Александра.

– Где?! – чуть ли не с возмущением спросила Лада.

Александра вздохнула. Искать действительно было негде.

Они примолкли. Пора возвращаться в Москву и начинать жить по новым правилам. Но знать бы – по каким? Им до сих пор казалось, что все это какая-то глупая игра. Хорошо бы остановиться и сказать: «Я не играю» – и бежать куда глаза глядят, время от времени радостно подпрыгивая от ощущения собственной свободы.

Но… это не игра, и к этой мысли им еще предстоит привыкнуть.

«Бедная баба Клава, – подумала Александра с грустной усмешкой. – Кажется, на этот раз твоя непутевая внучка вляпалась по полной программе…»

Домой она приехала поздно, измученная всем пережитым, заплаканная и бледная.

– Ужасно устала, – сказала она Филиппу. – И сумку порвала.

Нужно же как-то объяснить сквозную дырку в рюкзаке, пока Филипп сам ее не обнаружил и не спросил, что случилось.

Но Филипп Бовэ не был наивным иностранцем. За свою жизнь он перевидал немало пулевых отверстий и, сунув палец в аккуратную дырочку, спросил себя, за кого принимает его дорогая супруга.

Едва за ней закрылась дверь в ванную, он вытащил телефон и набрал номер.

– Павлик, – сказал он по-русски, – ты можешь мне помочь?

– Ну? – спросила Вика. – И что дальше?

– Ничего, – бодро ответил Андрей. – Все отлично.

– Да ладно, не надо мне свистеть, ты не на летучке. Говори толком, что у тебя с эфиром, что с фильмом этого козла, Вешнепольского! А то что-то все волнуются. Время-то идет…

«Она не дает мне дышать, – с привычным пафосом подумал Андрей. – Просто невозможная баба. Истеричка, шлюха, ведущая – из рук вон плохая, журналист – никакой».

И самое главное, что больше всего его бесило, – она получила над ним абсолютную власть, ничем не ограниченную!

Как же это вышло?

Ведь все начиналось так хорошо, так романтично. Он, женатый на Александре Потаповой, как бы позволил себе влюбиться в Вику. Она страдала, требовала, чтобы он развелся… Он тянул и мямлил, а она сулила ему золотые горы, почти умоляла, почти унижалась…

А теперь что? А теперь он, как чеховский герой, вынужден жить с постоянной оглядкой, под неусыпным контролем и присмотром, ничтожный, маленький человечишка, взятый из низов для «облагораживания», которого нужно еще «поднимать до себя»…

То ли дело Александра – смотрела ему в рот, ухаживала и превозносила его. А что теперь?

– Дуся! – повторила Вика нетерпеливо. – Я жду.

Она покачивала ногой в лакированной туфле, на которой вспыхивал и пропадал отблеск огней тысячедолларовой люстры. Андрея это раздражало, но приходилось терпеть. Отчитываться. Служить.

– Я все уладил, – сказал он, морщась. – Фильм делается, к Новому году будет. Я попросил Светку, она его подсунула моей бывшей жене…

– Что?! – вскричала Вика и перестала качать ногой. – Твоей суке?

– Викуш, не сердись, – умоляюще сказал он. – Она не сука, а просто дура. Ей наплели семь бочек арестантов про то, что это имеет огромное значение для спасения Вешнепольского. Ну она и ухватилась за этот фильм. Говорят, из аппаратной сутками не вылезает…

– Ты что, – подозрительно тихим голосом спросила Вика, – видишься с ней?

– Нет, нет… – заспешил Андрей, стараясь потушить разгорающийся скандал. – Не вижусь, конечно. Только иногда встречаю эту ее, Ладу, что ли. Но она меня не видит и не замечает. Отворачивается. Я считаю, это замечательная идея. Если что – после этого фильма мою бывшую на работу точно никто не возьмет!

– Но она там наклеит совсем не то, что нам нужно! – взвизгнула Вика. – Ты ублюдок, ты хочешь все дело испортить!..

– Да какая разница, что она там наклеит! – заорал Андрей, не в силах более сдерживаться. – Я потом все переклею… На это нужен день, ну, может, два! А пойдет все, как будто это она собирала. Ты же сама не хотела, чтобы она возвращалась на работу. Ну и успокойся, теперь она никогда не вернется! Все, нет ее, сдохла, пропала, утонула…

– А я-то думала, какого хрена она в «Останкино» таскается… – задумчиво проговорила Вика, забыв, что минуту назад чуть не билась в истерике. – Я ей сказала, пусть идет навоз возить, а она все шмыгает и шмыгает, мне девчонки рассказывают.

– Забудь ты о ней, – посоветовал Андрей, притворяясь, что заботится о душевном спокойствии супруги. – Она тебе не противник. И не соперница…

– Еще бы она была мне соперницей, дуся! – язвительно бросила Вика. – Нет, это и вправду хорошо задумано – прикрыться ее именем. Ты молодец, Победоносцев. И главное – благородно до невозможности: поставить в программу нечто, сделанное бывшей женой. И хорошо, и умно. Никаких личных претензий, все строго по-деловому… Дай я тебя поцелую, зайка. Мы далеко пойдем, это точно…

Они смачно поцеловались, думая каждый о своем. Но со стороны это выглядело очень мило.

– А Вешнепольский не вернется? – задал Андрей давно мучивший его вопрос.

– Нет, дуська! – игриво воскликнула Вика. – Ну, ты дурачок, ей-богу! Разве ребята, которые это затевали, совсем больные? Не-ет, дуська, они как раз здоровые. Только тебе еще нужно продумать, что сделать потом с твоей сукой. Ну, после эфира. Она ведь такая… непредсказуемая. Еще пойдет доказывать, что кино не ее…

– О боже! – простонал Андрей, бледнея, это не приходило ему в голову.

– Не переживай! – пропела Вика. – Придумаем что-нибудь!

Александре приснился кошмар. В последнее время они часто ей снились. И все очень похожие друг на друга.

В них Филипп почему-то гнался за ней по залу какого-то заброшенного аэропорта, где она должна была встретиться с Иваном и передать ему огромный мешок из-под сахара с напечатанными на нем японскими иероглифами. Мешок этот мешал ей бежать, она все время хотела его бросить, но знала, что нельзя… Потом в нее целился какой-то киллер с лицом Иисуса Христа и грустными глазами, которые говорили, что ему совсем не хочется ее убивать, но придется. Затем она оказывалась под столом в комнате «Новостей», и мусор из корзины сыпался ей на колени, а в щели между столом и полом она видела лакированные ботинки Андрея. Потом Иван тащил ее в машину, и у нее в руке был зажат тот злосчастный пакет с хлебом, из-за которого она тогда вернулась…

Плача, она села в постели.

За окном, за белой пеной кружевных занавесок, было совсем темно. Филипп не любил толстые портьеры, оставшиеся со времен бабы Клавы, и как-то так получилось, что Александра тоже постепенно от них отвыкла, теперь они редко их закрывали.

– Сколько времени? – спросил проснувшийся Филипп.

– Полшестого, – ответила Александра, перегнувшись через него, чтобы взглянуть на будильник. – Спи. Еще целый час можно спать.

– А ты? – спросил Филипп. – Опять что-нибудь приснилось?

«Еще как, – хотелось сказать Александре, – еще как приснилось…» Но она не могла обсуждать с ним свои проблемы. И теперь дело было даже не в том, что он «чужой человек». Просто это стало опасно. Как ни крути, она ничего о нем не знает, кроме того, что он ведет странную жизнь. А от ее молчания в данном случае зависела безопасность Лады, Маши и ее собственная.

Они теперь почти не виделись. По телефону общались ровно двадцать секунд, сообщая друг другу, что живы и здоровы. Лада с Васяткой опять улетела в дальние края, Александра не вылезала с работы, Маша успешно симулировала какую-то сложную болезнь и жила у тетки.

– Алекс, мне не нравится, что ты совсем перестала спать, – сказал Филипп в темноте. Голос у него был холодный. – Может, ты скажешь мне, в чем дело?

– Ни в чем, – поспешно отозвалась Александра, и он шевельнулся. В мертвенно-бледном свете уличного фонаря она увидела, что он повернулся на бок и подпер голову рукой. Очень смуглый, с длинными волосами – ну просто герой какого-нибудь героического американского сериала.

– Я не должен задавать вопросов, правильно я понимаю? – спросил он вежливо.

– Филипп, мне нечего тебе сказать, – заторопилась Александра, испытывая огромное искушение выложить ему все, разделить с ним ужас перед тем, во что они неожиданно влипли, и понимая, что делать этого нельзя. – Просто у меня очень тяжелая жизнь… Муж бросил, с работы выгнали, потом взяли обратно, но при каких-то странных обстоятельствах. Человек, о котором я делаю фильм, пропал. Я не имею права ошибиться с трактовкой его материалов, потому что, во-первых, он знаменитость, а во-вторых, мой друг… Или наоборот. Во-первых, друг, а во-вторых, знаменитость…

– Ты его сильно любила, что ли? – вдруг перебил он.

– Кого, Ивана? – удивилась Александра.

– Да не Ивана, – с досадой сказал Филипп. – Того. Который бросил.

– Черт его знает, – задумчиво проговорила Александра и вдруг поняла, что это правда. – Не знаю.

– Не знаешь? – переспросил Филипп.

– Когда выходила замуж, то была уверена, что люблю, – начала она медленно, как бы оценивая со стороны правдивость своих слов. – Бабушка умерла, мне было очень одиноко, я, как всегда, едва сводила концы с концами… Это ведь только кажется, что у нас приличные деньги платят, а на самом деле как у всех: задерживают, дают меньше, чем ожидаешь, и так далее… Он был умный, перспективный, свой. Почему бы и нет? Но с ним было трудно. Как-то сразу очень трудно. Он моментально перестал меня замечать. Мы с ним жили, как… с тобой. Ой, прости…

– Все в порядке, – заверил Филипп.

– Ему наплевать было на мои дела, а я за него очень болела. Думала, он в программу меня возьмет. В новую. Его раздражало то, что я мало чего добилась. Ему нужно было все сразу: признание, деньги, прайм-тайм, дружба с начальством…

– Так не бывает, – уверенно сказал Филипп.

Александра засмеялась.

– Еще как бывает! – воскликнула она. – Теперь у него все это есть.

– Вряд ли, – стоял на своем Филипп. – Это было бы слишком просто. Жизнь была бы слишком простой, – добавил он, подумав.

Александра легла щекой на подушку и прикрыла глаза, чтобы не видеть, как матово поблескивает католический крестик у него на шее. Почему-то ее это очень смущало.

Когда они занимались любовью, крестик свешивался на нее, и она ловила его губами…

– Ты знаешь, – стремясь отделаться от непристойных мыслей, заговорила она, – вчера я опять столкнулась с Викой. Ну, на которой женился Андрей. Она мне все время говорит, что я сука и чтобы я не попадалась ей на пути. Но в последнее время как-то поостыла, без прежнего, так сказать, энтузиазма… Наверное, мы правильно сделали, что поженились.

– Это точно, – загадочно сказал Филипп. – Это ты тонко подметила.

Он давно сдерживался, чтобы не засмеяться, а тут не выдержал. Она так добросовестно отводила от него глаза, так искренне печалилась о каких-то идиотах, не стоящих того, чтобы плюнуть в их сторону, что, даже понимая, как это для нее важно, все-таки рассмеялся.

– Ты что? – с удивлением спросила она.

Он обхватил ее коротко стриженный затылок и с силой притянул к себе.

– До церемонии поднятия флага еще час, – сказал он шепотом. – За это время можно успеть многое.

Удивительно, как действовал на нее этот человек! Она моментально забыла обо всем на свете. Остался только он, его католический бриллиантовый крестик, который по неизвестным причинам совершенно завораживал Александру, и неуемная радость от того, что у них много времени и они могут с пользой его потратить.

– Ты сегодня поздно? – спросил Филипп, когда они уже попивали кофе, собираясь разбежаться на целый день, каждый по своим делам.

– Не особенно, – ответила Александра, соображая. – Мне немного осталось, я думаю, за неделю мы все закончим. Вообще фильм получился ничего.

– Покажешь?

Александра пристально на него посмотрела.

Он пробегал глазами какую-то англоязычную газету и прихлебывал кофе из огромной белой кружки. «Мое приданое!» – гордо объявил он, водружая эту кружку на стол в первый же день пребывания в доме у Александры. В длинных загорелых пальцах – вкусно дымящаяся сигарета.

«Зачем ему мой фильм?» – в некотором смятении, до конца еще не осознанном, подумала Александра. Он выглядел совершенно равнодушным. Наверное, таким он и был. Тогда зачем?

– Впрочем, если не хочешь – не надо, – сказал он, мельком взглянув на нее. – Я не особенно увлекаюсь российской политикой.

– Да нет, почему же, – пробормотала Александра. – Я могу принести…

Он развернул газетную простыню и перегнул ее.

– Дня через два я улетаю, – сообщил Филипп. – Вернусь пятого января.

«Только и всего, – подумала Александра. – «Вызван с докладом в Малый Совнархоз. К обеду не жди, твой пупсик». Или суслик? Кажется, все-таки суслик…»

Она стремительно поднялась, открыла воду и стала мыть посуду, хотя, как правило, утренние чашки они оставляли на вечер. Ей не хотелось, чтобы он заметил ее огорчение.

– Что ты хочешь к Рождеству? – спросил он, как показалось Александре, с некоторым самодовольством.

– Бриллиантовое колье, – буркнула она, не сдержавшись, и тут же прикусила язык.

– Что-что? – удивленно переспросил он.

– Если можешь, – попросила она довольно кисло, – дай мне денег. Не пугайся, мне нужно всего лишь починить ботинки. «Старые-то совсем прохудились…» – добавила она сварливым тоном старухи из «Сказки о рыбаке и рыбке».

Она понимала: сердиться на то, что он уезжает, смешно и унизительно, к тому же нарушает все условия их договора, однако не смогла преодолеть своих чувств. Ей стало ужасно себя жалко. Почему-то она не подумала, что у него могут быть свои планы на Новый год, и заранее решила все за них обоих.

Лада с Васяткой в теплых странах и прилетят не раньше конца европейских каникул. Маша в глубоком подполье. Сослуживцев у Александры теперь нет, поэтому наплыва гостей не предвидится. Она собиралась нарядить елку, напечь пирогов – в этом она была мастерица – и накрыть стол со свечами для них двоих. Для себя и своего мужа.

Она давно уже продумала меню, идиотка. Господи, какая идиотка!

Она воображала, как они будут чокаться тонкими бабы-Клавиными фужерами, оставшимися еще от царских времен, когда куранты ударят в двенадцатый раз. А потом будут есть все, что она наготовит, и смотреть телевизор, лежа на полу и поставив бокалы на животы, не в силах пошевелиться – именно так нужно наедаться на Новый год! Часа в три они пойдут гулять, чтобы порастрясти пироги и индейку, которую она тоже придумала ради него. Они придут с улицы, когда на Первом канале уже начнется какая-нибудь старая комедия, и будут пить кофе, заедая его пирогами, мороженым и комедией…

Слеза капнула в чашку, которую Александра старательно терла под краном.

– Я не понял, – сказал Филипп, – при чем тут ботинки?

– Не нужно мне никаких подарков, – злым голосом сказала она. – Дай мне денег на починку ботинок, и все.

Зашуршала газета, он поднялся. С замершим сердцем Александра ждала. Он протопал в коридор и оттуда громко сказал:

– Я не могу ничего отменить. Слышишь, Алекс?

– Пошел к черту, – сквозь стиснутые зубы произнесла она, но так, чтобы он не слышал, и с мстительным стуком сунула его чашку на полку.

Он подошел сзади и укусил ее за шею, довольно сильно.

– Ты что, больной?! – взвизгнула Александра, поворачиваясь. Он был уже в куртке и очках, загадочно поблескивающих.

– Деньги по традиции на пианино, – сообщил он. – Пока.

– Пока, – пробормотала красная как рак Александра.

Он уже был в дверях, когда в кармане у него зазвонил мобильный.

– Алло! – сказал он, поворачивая ключ.

– Фил, это я, – озабоченно откликнулся знакомый голос. Только один человек называл его Филом.

– Ну что? – спросил Филипп.

– Ничего утешительного, – сказал голос. – Можешь подъехать?

– Так я и знал, – пробормотал Филипп. – Когда?

Фильм был доделан и сдан Свете Морозовой за два дня до Нового года. Филипп давно улетел, и от него не было ни слуху ни духу. Почему она решила, что он непременно будет звонить? Дура, сказочница, ругала она себя. Ты думаешь, если он с тобой спит и, кажется, даже получает от этого удовольствие, значит, ты ему нужна? Или он тебе нужен? Уехал – и слава богу! Меньше народу – больше кислороду.

«Мне не нужны никакие мужики, с уходом Андрея я перестала им доверять, и неизвестно, когда теперь вновь воспрянет мое надломленное «я». Хотя…

Разве Андрей был мужиком? Так, какое-то существо, капризное, недовольное, зависимое… Слизняк в дорогих брюках…

Позвольте, но я чуть не умерла, когда он меня бросил».

Ты чуть не умерла вовсе не из-за него, а оттого, что он бросил тебя как-то особенно подло. Отвратительно подло. Тебе бы радоваться, что он тебя бросил. Умница, молодец, как это он догадался! Если б не он, такой решительный, и его новая любовь, еще более решительная, ты прожила бы с ним всю жизнь, терпела бы его подлости, боялась бы его взгляда, прощала бы ему все капризы и издевательства… Ты же слабая. Слабая и трусливая. У тебя не хватило бы характера развестись с ним, даже если бы ты в конце концов все про него поняла.

«Нечего о них думать, – злилась на себя Александра, – да еще сравнивать их друг с другом. И без них забот полон рот. Фильм сдала, работы опять нет, денег тоже нет, история с Иваном еще не закончена. Пока все тихо, но неизвестно, что будет дальше…»

Она шла по Тверской, намереваясь дойти до Маяковки, сесть на метро и вернуться к себе на Сокол. Был ранний вечер, всего четыре часа – она специально посмотрела на часы, – но уже стемнело, и это ее угнетало.

В магазинах, полных предновогодних вещей, толпились люди.

В витринах, шикарно и по-иностранному украшенных, вовсю буйствовало Рождество. Искусственные елки, в миллион раз краше настоящих, сверкали почти натуральным снегом, водопадами огней, многажды отраженными друг в друге громадными шарами на золотых, белых, синих бантах… Зимние коллекции сочетали в себе теплый уют и неброскую элегантность. Крошечные женские головки приникали к меховым воротникам почти с живой нежностью.

В ювелирном магазине творилось нечто невообразимое. Озабоченные мужчины в длинных кашемировых пальто тыкали мобильными телефонами в раскрытые атласные коробочки, из которых брызгал во все стороны острый ледяной свет, и требовали показать им то одно, то другое. В кассу стояла очередь.

В «Елисеевском» было как в метро в час пик – не войти и не выйти, в дверях затор.

То и дело попадались озабоченные дяденьки со спеленутыми елками в руках и на плечах. Машины у магазинов стояли в два ряда, и никто не слушал осипшего гаишника, пытающегося навести порядок…

Ах, как Александра любила Новый год! Не было в году праздника лучше. Когда она, маленькая, играла в куклы, у ее кукольной семьи все праздники были – Новый год.

Даже в свои двадцать пять лет Александра все еще свято верила, что этот праздник – волшебный. Она совершенно точно знала, что желание, загаданное с двенадцатым ударом колокола, обязательно сбудется, а в душистой глубине елки, пахнущей хвоей, детством, счастьем, живут тролли, которые – конечно же! – приготовят ей подарок.

Она всегда была чрезвычайно озабочена добычей этого необыкновенного дерева, и бабушка, как ни странно, разделяла ее заботы.

Баба Клава выстаивала за елкой огромные очереди – в Москву почему-то завозили раз в тридцать меньше елок, чем требовалось, – а потом они с маленькой Александрой везли ее на санках, иногда издалека, за несколько километров, смотря по тому, где был елочный базар. Они привозили ее и отдыхали у подъезда, обе очень гордые собой, и отвечали на взволнованные вопросы соседей по поводу елки с сознанием своего превосходства, а потом тащили ее на четвертый этаж, потому что в обычный лифт она не входила, а грузового в старом доме, конечно, не было. И баба Клава, ненавидевшая малейший беспорядок, никогда не ругалась, если с елки на пол натекала лужица растаявшего снега или сыпались упругие зеленые иголки.

И тролли никогда не подводили.

Подарков всегда было два – от бабушки и от троллей. От бабушки – что-нибудь очень практичное, но веселое. Например, новое платье с кружевами, или носки с забавными кисточками, или шапка с необыкновенным помпоном – когда и как бабушка успевала все это сшить и связать, Александра не представляла.

Тролли придумывали что-нибудь «для души»: новую куклу, необыкновенной, завораживающей красоты пластмассовые бусы, шкатулку с секретом, маленькие, с палец, фигурки жениха и невесты в настоящих нарядах…

Господи, что это были за подарки и что за праздник! Александра вспоминала его потом целый год и с замиранием сердца ждала следующего…

Те игрушки стояли в кладовке, задвинутые на самую верхнюю полку, и Александра уже проверила их сохранность.

Елками торговали теперь везде и без всяких очередей. У Александры было немного денег, и она рассчитала, что на елку, мандарины, кусок буженины и бутылку шампанского ей вполне хватит. И даже останется немного, чтобы дожить до возвращения Филиппа. Если он вернется, конечно.

Мысль о том, что он может не вернуться, ужасала ее. Александра твердо решила не думать об этом, но опасливая мыслишка время от времени возникала в глубине сознания и обнаруживала себя, как утопленник, всплывающий вдруг на поверхность заросшего пруда.

Вот и сейчас она шла и опять размышляла о том же.

В конце концов, Филипп ей ничем не обязан. Возможно, у него изменились планы – а они вполне могли измениться: мало ли кто ждет его в Париже, – и он не вернется. Он имеет на это право, у них всего лишь фиктивный брак. Нет, не фиктивный, а как раз настоящий, но временный и по расчету. Значит…

Но додумывать до конца эту до смерти пугавшую мысль она не стала. «Как бог даст», – сказала она себе словами бабы Клавы. Будь что будет…

В витрине какого-то дорогого магазина ей бросилось в глаза белое кашемировое пальто. Она прошла было мимо, но вернулась, не в силах оторвать от него взгляда. Потрясающее, длинное, очень уютное пальто. Простота и элегантность. Элегантность и шик. Шик и сдержанное достоинство очень дорогой вещи.

В таких пальто беззаботные и веселые дамы приезжают тридцать первого декабря в Большой театр на «Щелкунчика». Под его нежным кашемировым теплом обязательно должно быть маленькое черное платье и скромная нитка натурального жемчуга и, конечно, аромат дорогих духов. А рядом обязательно должен быть уверенный в себе и в жизни мужчина и маленький мальчик с розовым ротиком и блестящими от возбуждения глазами, вывезенный в театр впервые.

Александру, застывшую у витрины и уже сочинившую к этому пальто целую жизнь, вдруг кто-то толкнул с такой силой, что она едва не упала.

– Чево пялисся, дура? – спросил налетевший на нее поддатый мужик. – Пшла вон!

Вот и все.

Никаких сказок, никаких троллей и никакого «Щелкунчика»… Будь оно все проклято.

Александра поддернула сползающий с плеча ремень портфеля, сунула руки в карманы и нарочито бодрой походкой зашагала к метро. Она боялась грубостей и долго потом их переживала.

Водитель бежевой «шестерки» убедился, что она нырнула в метро, и нажал на газ. Следовало добраться до Сокола раньше этой фигуристой девицы с мечтательным лицом и занять привычную наблюдательную позицию.

Елка в этом году получилась совершенно необыкновенной. Намного лучше, чем всегда. Каждый Новый год Александра говорила себе это и к следующему Новому году благополучно забывала.

Александра нарядила ее утром тридцатого числа, немножко полюбовалась и стала развешивать по квартире бумажные фонари и гирлянды. Пусть в этом году она совсем одна, но нарушать традиции нельзя ни при каких обстоятельствах. Занимаясь украшением своего дома, она то и дело заглядывала в дверь большой комнаты, где стояла елка. Елка была до потолка и уже вовсю пахла, пригревшись в домашнем тепле. Вечером Александра зажжет на ней огоньки, будет смотреть в ее волшебную глубину и ждать чуда. Интересно, тролли уже там? Нет, наверное, они придут, когда стемнеет и она ляжет спать.

А завтра ночью, ровно в двенадцать, она пожелает, чтобы нашелся Ваня, и позвонил Филипп, и она вернулась на работу, и тогда, конечно же, все сбудется. Или этих желаний слишком много для одного Нового года?

Паркет был натерт до зеркального блеска. Смешиваясь с ароматом хвои, в квартире витал едва слышный запах полироля – она протерла всю мебель – и теста, которое Александра все же поставила, втайне надеясь, что, может быть, кто-нибудь из старых приятелей заглянет к ней завтра, не побоявшись запрета всемогущей Вики. Она собиралась печь пирог с мясом и два сладких рулета, с орехами и изюмом. На буженину денег, конечно, не хватило, но без нее легко можно обойтись, когда есть пироги. Даже если никто не придет, все равно она правильно решила – что за Новый год без пирогов!

Стоя на шаткой стремянке, она старательно привязывала к люстре ярко сверкающий фонарь из разноцветной фольги, когда раздался звонок в дверь.

Александра вздрогнула и уронила фонарь.

Кто это может быть? Она никого не ждет! Никто не может прийти к ней сегодня.

Ладони внезапно и сильно вспотели. Резко забилось сердце.

Маша? Она звонила утром, сказала, что перезвонит первого. Ладка на Канарах. Кто же?

Звонок нетерпеливо и длинно прозвучал во второй раз.

Медленно, как под гипнозом, Александра слезла со стремянки, вытерла о джинсы вспотевшие руки. Подойти или нет? В раздумье она ногой убрала с дороги упавший фонарь. Он тихо зашуршал по паркету, но Александре показалось, что он загрохотал, как пустое ведро.

Третий звонок.

Она вышла в прихожую, ожидая чего угодно – выстрела, взлома, разбойного нападения с автоматами. Все-таки они до нее добрались. Вычислили. Нашли. И сейчас будут убивать. Она закрыла глаза.

– Алекс! – раздался из-за двери приглушенный и нетерпеливый голос Филиппа. – Открывай, у меня заняты руки!

И, в продолжение, возмущенный вопль соседки напротив:

– Что вы шумите, молодой человек?!

Александра накинулась на замки, в одну секунду открыла все три, изо всех сил дернула медленную тяжелую дверь…

Он стоял в окружении каких-то коробок, коробочек, пакетов, сумок… Они занимали буквально всю лестничную площадку. Вид у него был сердитый – наверное, замучился тащить все это наверх: лифт уже дня три не работал.

Совершенно растерявшись, Александра стояла и молча смотрела на него.

– Можно мне войти? – уже обычным, вежливым тоном спросил Филипп.

– Откуда ты взялся? – очнулась наконец Александра.

– Из Шереметьева, – ответил он, перелезая через коробки. Добравшись до Александры, он поцеловал ее долгим и каким-то неуместным для лестничной площадки поцелуем, от которого Александра покачнулась, и распорядился: – Помоги мне все это внести. Вот та, что длиннее всех, – легкая. Там антенна.

– Какая антенна? – пробормотала Александра, вцепившись в его куртку – другую, не ту, в которой он уезжал, – и радостно заглядывая ему в лицо.

– Обыкновенная, телевизионная, – объяснил Филипп, тоже глядя ей в глаза. – Если я и дальше буду смотреть ваше телевидение, меня придется сдать в дом для сумасшедших.

– В сумасшедший дом! – поправила Александра, задыхаясь от счастья. – Не в дом для сумасшедших, а в сумасшедший дом!

– Вот именно, – сказал он, подхватывая какую-то коробку. – Придержи дверь, Алекс.

Он вошел в квартиру и длинно свистнул:

– Вот это да! Как же ты ее приперла?

От глупого, невозможного, не поддающегося никакому анализу счастья она как бы совершенно потерялась, не зная, что делать, что говорить, как не таращить на него глаза.

Господи, спаси и помилуй, он же приехал! Приехал к ней на праздник. Из Парижа.

В это невозможно поверить, но вот же он, смуглый и румяный с мороза, в распахнутой куртке, и очки привычно сдвинуты на середину переносицы, и волосы завязаны в привычный стильный хвост. Было время, когда ей не нравилась его прическа, но только не сейчас. Сейчас она от нее в восторге.

Да что же с ней такое творится?

Как лунатик, она ходила за ним, пока он таскал свои коробки, в том числе и ту, в которой была антенна и которую должна была тащить она. Потом он стянул с плеч куртку, влез на стремянку и привязал фонарь. И принюхался.

– Пироги, – тонким голосом пояснила Александра. – Я поставила пироги. Надо посмотреть, может, уже подходят. Что-то мне показалось, я переложила сдобы…

– Остановись, – сказал он и приложил к ее губам длинный загорелый палец. Она сразу замолчала и заморгала глазами.

Ей очень хотелось его обнять. Его приятно было обнимать, одетого и раздетого, какого угодно. У него красивое сильное тело – широкие развернутые плечи, прямая спина и крепкие ноги. А, черт, зачем она об этом думает?!

– Я очень рад тебя видеть, Алекс, – тихо сказал он.

– Я тоже, – пробормотала она. – Как это ты догадался приехать?

– Сам не знаю, – сказал он и потянул ее на пол, под елку. – Давай уже начнем праздновать Новый год…

Они «праздновали» часа полтора. «Праздновали» бы и дальше, но внезапно очень захотели есть. Пришлось подниматься с толстого и теплого ковра, на который Филипп кинул еще атласное одеяло, собирать разбросанную одежду и, поминутно целуясь, отправляться в ванную.

«Это не я, – уверенно сказала себе Александра, увидев свое отражение в зеркале. – Не может быть, чтобы это была я. Не может быть, чтобы ко мне на Новый год приехал Филипп. Или может?»

– Алекс, твои пироги вылезли из кастрюли, – сообщил Филипп, сунув в дверь голову. Увидев, что голая Александра стоит посреди ванны и скептически рассматривает себя в зеркало, он пролез дальше и ущипнул ее за попу.

– Ты очень красивая, – заверил он ее. – Не смотри на себя так критически. Ты самая красивая из всех известных мне женщин.

– Ты просто извращенец, – пробормотала Александра и покраснела.

– Конечно, – согласился он.

Пресвятая Дева, как же он рад, что ему удалось прилететь!

Странно даже подумать, что еще вчера он сомневался, стоит ли затевать все это. Одно только выражение ее лица, когда она наконец открыла дверь, стоило того, чтобы вернуться в Москву почти на неделю раньше. Ему решительно нечего было делать в Москве эту неделю, но он замучился, думая о том, как она встретит Новый год – одна. Он знал, что две ее лучшие подруги не смогут быть с ней, а на остальных мало надежды. Он все думал и думал и в конце концов решился.

В Париже его внезапного отъезда никто не заметил. Мать давала ежегодный благотворительный бал – ей было не до Филиппа. Сын гостил у друзей в Лондоне и тоже Филиппом не интересовался. Оказалось, по-настоящему он нужен лишь своей временной московской жене, которая окаменела при виде его и от счастья двух слов связать не могла.

Решив лететь в Москву, Филипп промчался по немногочисленным открытым магазинам, тратя деньги с русской бесшабашностью и думая только о том, как она его встретит. Но действительность превзошла все его ожидания…

Подставив лицо под горячую воду, он с удовольствием слушал, как она поминутно роняет что-то на кухне и иногда жалобно вскрикивает:

– Черт побери!

Улыбаясь, он закрутил кран и вышел, обвязавшись полотенцем.

– Ты знаешь, – сказала она озабоченно, не поворачивая головы, – у меня совсем нет еды. Я же не знала, что ты приедешь… Только пироги, но их придется ждать.

– Еды полно, – возразил он. – Я все привез.

– Да? – недоверчиво спросила она, оборачиваясь к нему. Руки у нее были в муке. Увидев его в полотенце, распаренного и влажного после душа, она отвела глаза. Филипп засмеялся.

– Я сейчас принесу, – сказал он.

Через пять минут он жарил на тяжелой чугунной сковороде отбивные размером с небольшой поднос, рядом в кастрюльке грелась вода для цветной капусты. Чуть затуманенные, как будто только что с грядки, твердые огурчики с желтыми цветочками на наивных попках соседствовали в раковине с крошечными помидорами на пахучих ветках, и Александра, раскатывая на столе тесто для рулета, все косилась на них, как на заморскую диковину…

Пожалуй, даже бабушка одобрила бы такой Новый год и этого мужчину, подумавшего обо всем.

И в первый раз после ее смерти Александре показалось, что она довольна внучкой…

С утра Андрей выпил. Потом, когда Вика была в ванной, а она валялась в джакузи часа по два, он, воровато оглянувшись на домработницу Люду, выпил еще. Не то чтобы ему хотелось напиться, но на душе было как-то муторно, а тут еще этот Новый год…

Он был убежден, что всякие слюни и сопли по поводу того, что это исключительно семейный, домашний и еще какой-то праздник, всего лишь утешение для нищих и неустроенных придурков, которым некуда деваться в новогоднюю ночь.

Они с Викой, например, пойдут сегодня в ресторан, где будет вся тусовка, а потом поедут танцевать в престижнейший загородный клуб. На билеты ухлопано столько, что страшно подумать. А уж под утро – к родителям супруги, в Рублево-Успенское, где будет другая тусовка, и она должна будет оценить Андрея.

Смотрины, блин…

Так что пить, тем более с утра, не следовало бы. Но было противно, так противно, как будто вчера на банкете в «Останкине» его накормили червями.

Все шло как надо, можно даже сказать – все шло просто замечательно. Поэтому его состояние было неправильным, ненужным, от него следовало избавиться, и он выпил, хотя знал, что Люда все видала и, конечно же, доложит «барыне».

Нынешний Новый год выгодно отличался от предыдущего, проведенного в квартире у первой жены. Вот для кого это было святое – семейный праздник! Дура чертова. Будь она хоть чуть-чуть поумнее, разве попался бы он на крючок к этой шлюхе, что мокнет сейчас в джакузи, и ее высокопоставленному папаше?!

Как она его тогда раздражала, со всеми ее пирогами, елками, свечками, гостями, подругами… Как ему тогда было душно, тесно, словно Гулливеру в лилипутском домике, как он мечтал о хорошем ресторане, об обществе великих и могучих, где он был бы свой, равный.

Теперь все есть – ресторан, компания, правительственная дача тестя. Даже «БМВ».

Андрей вытер со лба холодный пот. Сейчас его стошнит. Несмотря на выпивку.

Он трус, жалкий и презренный. Он боится того, что наступит после, когда придется выходить на работу и делать то, для чего его наняли. И недаром боится. Дорогая супруга, контролируя каждый его вздох, фильм тем не менее смотреть не стала. Предусмотрительная, умная сука хотела остаться вообще ни при чем.

Его убьют. Таких случаев сколько угодно. Даже Вешнепольского в конце концов прикончили, а он был – сила. Куда до него Андрею Победоносцеву.

От страха и жалости к себе он тяжело вздохнул, хотя ему хотелось завыть.

У него неразрешимые проблемы, а его бывшая жена небось вовсю печет свои пироги. Для нового мужа. Ну, конечно, их не сравнить: его, Андрея, и того, нового. Только и достоинств, что француз. Во всем остальном – ниже всякой критики. Конечно, другого такого, как он, Андрей, его толстуха вряд ли бы еще раз заполучила, но все-таки противно, что его место занял этот облезлый. Могла бы получше найти, и не так скоро. Все говорила «люблю, люблю», а через два месяца – бац, и за другого. Как это ей в загсе разрешили?! Для Андрея разрешение тесть получал, а для нее кто? Небось французик этот недоразвитый…

Пошатавшись по квартире, Андрей вошел в спальню и упал поперек кровати на французское покрывало ручной работы.

Еще предстояло «подумать» о бывшей жене, как называла это Вика. Чтоб не наплела лишнего про фильм. Она ведь удивится, ох как удивится, когда он выйдет…

А, собственно говоря, что она может сделать? К кому кинуться?

Конечно, есть этот замминистра, с которым спит грудастая Ладка, но станет ли он связываться? Хотя… если и не станет, то что все-таки подумает, узнав, что фильм подложный? Как отреагирует его окружение, если он решит просто рассказать кому-нибудь об этом?

Андрей застонал.

И что значит «подумать»? Напугать ее как следует? Отправить почтовым переводом на Камчатку? Убить?..

Убить, конечно, вернее…

– Что ты все валяешься, Андрейка? – На пороге стояла Вика в халате, стоимость которого, наверное, равнялась месячному бюджету небольшого города. Она любила такие вещи. – И джинчику уже тяпнул, а?

У нее было отличное настроение, она не собиралась с ним ссориться, это он сразу понял и расслабился. По крайней мере, сегодня ему ничего не угрожало.

– О делах думаю, – сказал он с нарочитой озабоченностью. – Всякие мысли одолевают.

– А пусть они тебя не одолевают, – посоветовала Вика. – Все будет хорошо, я знаю. Ты мне верь. Ты мне веришь, Андрейка?

Дьявол, как ему надоели эти собачьи кликухи – от дуси до Андрейки! Где она только их берет?!

– Верю, – через силу улыбаясь, сказал он. – Верю, конечно. Ты же все у нас знаешь…

– Я слышала, что Михайлова снимают, – пропела Вика из-за двери гардероба стиля деко. – Говорят, сразу после праздников…

«Михайлова? Да ведь это Ладкин любовник! – пронеслось у него в голове. – Неужели и его достали? – запаниковал он. – Да или нет? Они или не они?»

– А… почему? – просипел он.

– Кто его знает, – беззаботно ответила Вика. – Но как только снимут, я его шлюху в один момент под увольнение подведу. Надоела она мне, как прыщ на заднице.

– Да-да, – сказал Андрей, теперь уже уверенный, что это Викин папанька организовал для дочки отставку незадачливого замминистра.

И ужас, вполне оформившийся и вполне реальный, заставил его встать, аккуратно оправить за собой французское покрывало ручной работы и, сохраняя видимость достоинства, выйти в туалет, где можно было посидеть в безопасности, закрывшись на защелку.

Сразу после Нового года Филипп все-таки улетел.

– Дела, – коротко сказал он Александре, и больше никаких объяснений. У них все было чудесно в постели, но в обычной жизни они по-прежнему почти не общались. Только теперь это сильно ее тревожило.

Что никакой он не журналист, она догадалась давно, но просто не разрешала себе об этом думать.

То, что он писал, никак не походило на обычные журналистские заметки. То, что он читал, никак не походило на знакомство с жизнью страны, о которой он вроде бы собирался писать. В компьютере у него стоял пароль, дискеты он всегда носил с собой, как будто боялся, что Александра будет за ним шпионить. Он отправлял куда-то десятки факсов, иногда даже на японском языке. Или это был китайский?

Но сам факт, что в его лэп-топе стоит еще и японская версия «Windows», поверг ее в состояние, близкое к панике.

Может, он шпион? Обычный шпион, или, как их называют в кино, резидент. Его схватят, посадят в тюрьму, и Александру вместе с ним. За пособничество.

Он часто повторял, что он не слишком удачливый журналист и заработки у него невелики. Александра поначалу безоговорочно ему верила. Но деньги он тратил не как человек, ограниченный в средствах. Он никогда не помнил, сколько заплатил в магазине, на сколько в очередной раз подорожал бензин и сколько он оставил «на хозяйство».

Каждое утро он клал на пианино деньги – не бог весть что, но на шампунь, колготки и проездной хватало. А мобильный телефон, круглосуточно доступный, а «девятка»? Какой бы старой она ни была, наверное, все же не даром ему досталась…

Его джинсы и куртки стоили бы в Москве целого состояния, в этом отношении Александру просветила Лада. Она зашла к ней как-то в отсутствие Филиппа и, конечно, первым делом залезла в гардероб.

После этого, загружая в стиральную машину его льняные рубашки со скромной надписью «Хэрродз» на изнанке воротничков, Александра робко выразила удивление, что у него такая дорогая одежда. Он ответил, что в Москве это действительно очень дорого, а в Париже все почти даром.

Она старалась не особенно задумываться над этим – ей сразу становилось страшно, да к тому же она не могла взвалить на себя еще и эту проблему. Сил не было.

После того как их обстреляли на Ванькиной даче, наступило затишье. Ее фильм, отданный Свете Морозовой, куда-то канул, а телефон, оставленный Светой, не отвечал. Это очень пугало Александру. К тому же она не могла поговорить с девчонками, потому что конспирация по-прежнему соблюдалась строго, хотя Александра уже не понимала, нужно ее соблюдать или нет. Ведь ничего же не происходит!

Проводив Филиппа – до дверей, а не в аэропорт, – она решила, что следует разобрать шкафы. Она всегда разбирала шкафы, когда была не в своей тарелке. Она ненавидела эту работу и начинала злиться, едва только подумав, что надо бы это сделать. А злясь, Александра забывала обо всем остальном.

Она решительно подошла к зеркалу, повязала голову легкомысленным шарфиком – якобы для того, чтобы защититься от пыли, которой не существовало в шкафах у Александры Потаповой, а на самом деле, чтобы потянуть время, – и приступила к уборке.

Едва только она открыла дверь встроенного стенного шкафа в коридоре, как в нос ей пахнуло горьким и тонким ароматом французской туалетной воды. Пахло Филиппом, и это было нечто новое в ее жизни. Содержимое шкафа тоже принципиально изменилось. Ровными рядами, как в магазине, лежали аккуратно сложенные мужские свитера. На вешалках висели куртки – справа две куртки, принадлежавшие Александре, кожаная и дубленка, а слева штук пять, принадлежавших Филиппу, не считая той, в которой он улетел.

«Зачем ему так много?» – окинув неподготовленным взором кучу барахла, удивилась Александра.

Этот человек стал занимать слишком много места не только в ее шкафах, но и в ее жизни. Так много, что пришлось даже разбирать шкаф – крайняя мера! – чтобы не тосковать и не думать о том, кто же он на самом деле – неужели шпион или бандит?

В его вещах был идеальный порядок. Не было никакой необходимости перекладывать их с места на место, но Александре хотелось подержать их в руках, и она вытащила со средней полки всю стопку – надо же под ней протереть и обновить средство от моли!

Как будто погладила Филиппа. На ладони остался едва уловимый приятный запах.

Александра осторожно сгрузила стопку на диван и вернулась в коридор.

В образовавшемся пустом пространстве она заметила какой-то смятый полиэтиленовый пакет. Странно, откуда он там взялся? Пакеты лежали отдельно и совсем в другом месте. Александра достала его – он оказался довольно тяжелым – и заглянула внутрь.

И ничего не поняла.

Внутри лежал какой-то заплесневелый высохший ком. Похоже, когда-то это был хлеб, полбуханки черного и батон, и перегнутая пополам прозрачная файловая папка вся в серых и черных точках плесени.

Александра потянула ее за уголок. В ней оказалась видеокассета и черная компьютерная дискета без этикетки.

Вскрикнув, Александра уронила пакет на пол. Он сухо и твердо стукнулся о паркет. В руках у нее осталась грязная файловая папка.

Сразу стало нечем дышать, потому что она уже поняла – это именно та папка, которую они безуспешно пытались найти в раскуроченной Ваниной машине…

Александра бросилась в комнату, нетерпеливо спихнула с дивана кучу Филипповых свитеров и дрожащими руками вытряхнула содержимое папки.

Дискета была нема и черна – никаких надписей. На кассете – профессиональной, не общеупотребительной – почерком Вешнепольского было написано: «Алексею Глебову», – и больше ни слова.

Оказывается, она стояла возле дивана на коленях, потому что, увидев надпись, быстро села на пол. Дискета и кассета лежали прямо перед ней как смертоносный, не обезвреженный снаряд.

Ванька все перепутал.

Вот в чем дело.

В угаре того страшного вечера, когда он тащил ее вместе со злополучным хлебным пакетом в свою машину, он по рассеянности сунул эту папку не в бардачок, а в ее пакет, который сам же и нес. А она потом неизвестно зачем запихнула ее в шкаф, к которому не прикасалась со времени развода. Филипп занял его своими вещами, их было очень много, и за ними затерялся задвинутый к стене пакет с заплесневелым хлебом.

Александра поднялась и пошла на кухню. Налила себе попить.

Это лежало на диване, безмолвно и угрожающе.

Нужно звонить.

Но куда? Куда?!

Алексей Глебов – вице-премьер по делам национальностей. По слухам, хороший Ванькин друг, у которого он не раз получал и подтверждал информацию. К нему не прорваться. Если бы она все еще работала в «Новостях», можно было бы придумать какое-нибудь интервью. Хотя организовать интервью с человеком такого уровня – дело непростое и, главное, не быстрое. Теперь же это вовсе отпадало.

Доверить эту папку кому-нибудь из друзей, кто мог бы такое интервью сделать, нельзя.

Нет, нельзя.

Но при чем здесь Глебов? Значит, все-таки Вешнепольский не просто попал в плен, что-то тут было… Или это никак между собой не связано и кассету Ванька приготовил в каких-то других целях?

У Александры заболела голова – всегдашний признак внезапного и сильного выброса адреналина в кровь.

«Думай! – приказала она себе. – Думай, ты это умеешь».

Итак, есть папка, есть адресат и нет возможности ее передать. Значит, угрозы, выстрелы на пустой даче, Манино изрезанное пальто – все не случайно. Не было никакого затишья, было ожидание – кто шевельнется первым. Как на охоте.

Александра ходила по комнате. Елка тонко подрагивала серебряным «дождем» и цепляла Александру колючей лапой.

Александра сунула в карманы ледяные влажные руки.

«Думай, думай, – мысленно твердила она. – Выстраивай логические цепочки. Найди то, что помогло бы разложить по полочкам события последних нескольких месяцев. Давай же!»

Темнело, и отступивший на время животный страх перед темнотой, перед невидимыми существами, поджидающими в этой чернильной морозной мгле, вновь захлестнул душу.

– Не трясись! – вслух приказала себе Александра и поняла, что ее голос тонок и слаб и от страха она готова привычно поднять лапки кверху.

Еще можно сделать вид, что нет и не было никакой кассеты с дискетой. Ваньке она вряд ли уже поможет, а дела вице-премьера Глебова никак ее не касаются. Шутки и приключения кончились. Теперь у нее в руках то, за чем, очевидно, охотятся какие-то неизвестные ей темные силы, и она должна принять решение.

Какое?

Выбросить папку в помойку? Положить ее обратно за Филипповы свитера? Утопить в унитазе? Варианты, конечно, весьма достойные. Особенно последний.

Но это не экзамен по химии. В обморок, конечно, упасть можно, однако нельзя пребывать в нем вечно. Очухавшись, все равно придется принимать какое-то решение.

Если бы она была посильнее! Если бы она умела бороться и побеждать!

Ничего этого она не умела…

Отдать папку Маше, чтобы она справлялась как знает? Тоже вариант. У Мани нет даже той мифической близости к сильным мира сего, которая была у нее, пока она работала. Маню в два счета пристукнут – ведь уже предупреждали! – и папка достанется невидимому, виртуальному врагу.

Ах черт, какая жалость, что ее выгнали с работы и она давно упустила из виду всю ситуацию – кто за кем стоит, кто кого поддерживает, топит, лоббирует… Кто против кого дружит. Может, это и помогло бы…

Не зажигая света, Александра принялась варить кофе. На ощупь сделать это было непросто.

Посмотреть кассету нельзя. Для этого нужен профессиональный видеомагнитофон. Возможно, из кассеты можно было бы что-нибудь узнать. Конечно, она посмотрит дискету, но – голову можно дать на отсечение – через Ванины пароли ей вряд ли пробраться.

Может, отдать ее кому-нибудь из его группы? А кому: Свете, которая не отвечает на звонки, или Владику Донскому, режиссеру?

Кофе из чашки выплеснулся Александре на колени. Охнув, она поставила чашку на стол.

Стоп.

Света Морозова позвонила ей домой и сказала, что готовится фильм по материалам Вешнепольского. Александра, сказала тогда Света, самая подходящая кандидатура, потому что всю Ванину группу сразу же расформировали. Группу не расформировали бы так быстро, если бы не знали точно, что Иван никогда не вернется. Программа Вешнепольского выходила в редакции общественно-политического вещания, его сотрудники подчинялись продюсеру этого самого вещания, который группу моментально распустил. Именно это царапнуло ее ухо, но тогда она так и не смогла понять, что же ее задело в Светиной речи.

Знали точно…

Никуда Ванька не пропал, его хладнокровно убрали, и готовится что-то очень важное, ради чего все это и было проделано.

Очевидно, это «что-то» связано с Глебовым, раз за этим стоит высокое телевизионное начальство, приказывать которому имеет право только еще более высокая власть.

Зачем же им понадобился совершенно нейтральный фильм, который она склеила? Она-то тут при чем?

Холодея от предчувствия надвигающейся беды, Александра бросилась в коридор, роняя вещи, сорвала с вешалки свой портфель и, дрожа от нетерпения, откопала в нем записную книжку. Пришлось все же зажечь свет, потому что совсем стемнело и ничего было не разобрать. Боясь ошибиться, она набрала номер, молясь, чтобы кто-нибудь ответил.

– Але, – буркнул в трубке заспанный голос.

– Михаландреич, – торопливо сказала Александра, – это Саша Потапова. С Новым годом!

– Здорово, Саша Потапова, – пробурчал шеф-редактор недовольно. – И тебе того же.

– Михаландреич, я прошу прощения, что беспокою, но, помните, у Вешнепольского была редакторша Света Морозова?

– Помню, – ответил шеф-редактор с некоторым удивлением. – Мы с ней в университете вместе учились. В шестьдесят шестом году. Она год как на пенсию ушла. А что ты спрашиваешь?

– Это точно? – переспросила Александра упавшим голосом. – Точно ее звали Света Морозова?

– Это так же точно, как то, что меня зовут Михаил Андреевич Барсуков, – нащупав свой обычный тон, приободрился шеф-редактор. – Да на что она тебе? Она у Ваньки по старости лет и не делала ничего, только молодняку грамматические ошибки исправляла. Выгнать ее Ванька не мог, ты же его знаешь. Он за нее сам работал. Он за всех сам работал…

Свете Морозовой, с которой общалась Александра и которой она отдала фильм, было лет тридцать пять. Она сказала, что она Ванькин редактор, и они в это поверили – и Александра, и Лада. Да и смешно было бы не поверить. Конечно, никто из них не помнил точно Ванину редакторшу, а девицу, которая сказала, что это она – Света, они сто раз видели в лифтах и барах. Она была… как бы это выразиться… своя, «останкинская».

– Останкинская колбаса, – пробормотала Александра. – Спасибо, Михаландреич.

– Не за что, Потапова, – откликнулся шеф-редактор. – Ты как там? Говорят, замуж вышла?

– Вышла, Михаландреич, – подтвердила Александра нарочито-бодрым голосом. – До свидания.

– Ну, до свидания, – согласился шеф-редактор.

Итак, Света тоже не Света.

Кому же понадобился военно-полевой фильм о локальном конфликте, сделанный по материалам пропавшего журналиста? И зачем?

Прижав к щекам руки, Александра раскачивалась на стуле. Как китайский болванчик, подумала она. Впрочем, что за странное выражение? Она никогда не знала, что это за болванчик и почему он раскачивается.

Соображай. Соображай, трусиха, дура!

Фильм такой, каким она его смонтировала, никому не может быть нужен. Просто фильм о войне. Даже не слишком интересный, потому что делал его не сам Иван, который умел показывать такие вещи.

Будем мыслить как мисс Марпл.

Значит, важно не содержание, а форма. Значит, нужен просто какой-нибудь фильм, смонтированный по материалам Вешнепольского. Значит, он подлежит дальнейшей обработке. Значит, что-то с ним будут еще делать…

Что?!

Сидя почти в течение месяца в аппаратной, которую, кстати, кто-то оплачивал, – и, как только что выяснилось, не Ванин редактор, – Александра не скрывала от окружающих, что монтирует фильм по материалам Вешнепольского. То есть в курсе дела теперь, наверное, пол-«Останкина»: видеоинженеры, случайные корреспонденты, забегавшие что-то подклеить, начальники смен… И что из этого?

Трудно думать как мисс Марпл. Гораздо легче думать как Александра Потапова.

Зачем нужно было, чтобы этот фильм клеила именно она? И кому?

Да, начнем отсюда: кому это может быть нужно?

«Мотивы, мотивы, Ватсон» – так, кажется, говаривал Шерлок Холмс.

Если в фильм будет что-то добавлено, что-то такое, к чему Вешнепольский не имеет отношения и что, допустим, изменит общественное мнение относительно чего угодно, «заказчики» всегда могут сказать, что они ни при чем. Что «добавление» сделано человеком, смонтировавшим фильм. Этого человека можно будет легко обвинить в том, что за несанкционированное «добавление» он получил хорошие деньги, разве нет?

У Александры Потаповой запятнанная репутация, и в трудовой книжке – увольнение в связи с «несоответствием». Она – идеальный вариант для козла отпущения. Даже не для козла, на козла она не тянет, – для козы.

Если все это так, дело пахнет керосином. И Викиными духами.

Ну вот, она и добралась, кажется.

Чудовищные игры на уровне телевизионного руководства, очевидно, стоили Вешнепольскому жизни. Возможно, они будут стоить жизни и Александре Потаповой, если после показа злополучного фильма разразится скандал, а в том, что он будет показан в измененном варианте и скандал разразится, Александра теперь почти не сомневалась. Где-то на заднем плане маячит еще и Алексей Глебов – не с ним ли связан весь этот сыр-бор?

И что же прикажете делать?

Скорее всего это Викина идея – подсунуть ей фильм и избавиться от нее раз и навсегда. Чей заказ выполняет Вика, она скорее всего никогда не узнает. И на какой день назначен фейерверк, тоже неизвестно.

Нет, не будет она спускать в унитаз эту кассету, провались все пропадом. И Маше ее тоже не повезет.

У Александры даже руки потеплели от бешенства. От самого настоящего, первоклассного, почти неконтролируемого бешенства.

Хотите всех на кривой козе объехать? Не выйдет, голубчики! Ничего у вас не выйдет. Вы думали, что все организовали лучше некуда. Вы только не учли, что на пути у вас окажется Александра Потапова, бывший журналист, очень смелый и ловкий человек…

Александра зажгла свет во всех комнатах – не будет она никого бояться! – боком присела к компьютеру и, почти не думая, написала:

«Уважаемый господин Глебов! Этот пакет просил передать лично Вам Иван Вешнепольский. По моим сведениям, в ближайшее время по Первому каналу будет показан фильм, якобы по материалам Вешнепольского, но скорее всего подложный. О его содержании мне ничего не известно, но уверена, что он имеет к Вам прямое отношение. С уважением, Александра Потапова».

Она пустила текст на печать и, сверяясь по записной книжке, набрала номер.

Если этот человек ей не поможет, останется еще Ладин Васятка. Если не поможет и Васятка, можно будет попробовать организовать публичный скандал – ведь у нее полно друзей в прессе. Это, конечно, очень опасно, но так просто Александра Потапова не отступится.

– Катя, – сказала она, когда трубку сняли, – это Потапова.

– Привет, Саш, – ласково отозвалась трубка. – Что-то у тебя голос странный.

– Кать, мне нужно с тобой встретиться, – твердо сказала Александра. – Когда у вас в министерстве пресс-конференция Глебова?

– Послезавтра, – безмятежно отозвалась Катя. – Аккредитоваться хочешь?

– Нет, – сказала Александра, – не хочу. Ты его на ней увидишь?

– Конечно, – сказала Катя и добавила серьезно: – Что случилось, Саша?

– Я сейчас к тебе приеду и все привезу. Только боюсь, что послезавтра будет уже поздно…

– Приезжай, – пригласила трубка, подумав. – Ты меня пугаешь.

– Я сама боюсь, – созналась Александра.

Екатерина Матвеева работала руководителем пресс-службы Министерства по делам национальностей и иногда вела глебовские пресс-конференции.

После разговора с Александрой Потаповой Екатерина Матвеева быстро разыскала по мобильному телефону вице-премьера, чего не делала никогда в жизни.

Грязная файловая папка с кассетой и дискетой – почему-то ни Александра, ни Екатерина не догадались ее заменить – оказались в портфеле у Глебова в тот же вечер.

А еще через два дня грянул гром.

На летучке у продюсера общественно-политического вещания Андрею Победоносцеву наговорили много приятных слов. Первый эфир прошел блестяще. Секретный материал из архивов Вешнепольского вызвал массу откликов и бурю справедливого негодования общественности в адрес коррумпированного вице-премьера Глебова. Оказывается, Глебов замешан в махинации с оружием, наркотиками и, можно сказать, лично организовал похищение Вешнепольского, разгадавшего его козни. Ни у кого не осталось сомнений, что теперь Генеральная прокуратура возбудит уголовное дело против проштрафившегося Глебова и очень скоро выяснится, куда он запрятал Вешнепольского.

Вице-премьер моментально и с громким треском был снят с должности, но Генеральная прокуратура никаких дел не возбудила. Прошло некоторое время, и всем заинтересованным лицам стало ясно, что все «будет спущено на тормозах».

– Папанька говорит, что ему накануне стукнул кто-то, – задумчиво сказала Вика Андрею, когда спустя десять дней никаких дополнительных разоблачительных сообщений в прессе не появилось. – Он приготовиться успел. И компромат там какой-то всплыл. Папанька сам не видел, но ему знающие люди сказали. Пришлось уголовное дело придержать. Иначе бы он своими материалами много ненужного шума наделал…

– Ну а мне-то что теперь делать? – спросил Андрей.

Комплименты начальства несколько согрели его истерзанную душу, но то, что вице-премьер до сих пор не сидел в Матросской Тишине, а разгуливал на свободе, расстраивало его ужасно. В конце концов получилось, что он – единственный публичный враг Алексея Глебова.

Именно Андрей Победоносцев обнародовал «секретные» материалы Ивана Вешнепольского, не побоявшись бросить вызов могущественному чиновнику, позабывшему, что такое честь. Именно Андрей Победоносцев заявил на всю страну, что Глебов взяточник и махинатор. Можно сказать, крикнул. И никто его не поддержал.

В могучем хоре его голос не потонул, а остался, так сказать, соло. И Андрей был совершенно уверен, что вице-премьер расслышал его очень хорошо. А с ними, с вице-премьерами, хрен поймешь – сегодня он безработный или подследственный, а завтра, глядишь, уже премьер… Опала опалой, но неизвестно, сколько она будет продолжаться и чем для вице-премьера закончится. Может, повышением. Тогда Андрея Победоносцева ждет, как бы это сказать… понижение… Узнал же он откуда-то о готовящемся ударе. Узнал и соломки подстелил, зараза…

На даче у Викиных родителей было просторно и красиво. Как в Лувре. В Лувре Андрей не был, но так он себя здесь ощущал.

Вика о чем-то думала, задумчиво включая и выключая ногой торшер светлого дерева с резными фарфоровыми купидонами, на котором Андрей однажды прочел имя мастера.

– Да не вылезет он, – убеждая скорее себя, чем Андрея, проговорила она. – Нечего даже и думать. Но кто же его предупредил? Ладно, бог с ним… В случае чего… Да нет, не будет ничего такого.

– Чего не будет? – Раздражение и испуг смешались в душе Андрея. – Чего? – повысил он голос. – Не темни, Вика, я тебя умоляю!

– Не надо меня умолять, – холодно сказала она. – Ничего не будет. И не пугайся ты каждого звука, так ты меня с ума сведешь. Ну, плохо, конечно, что его не додавили…

– Я же тебе говорил! – закричал Андрей, моментально теряя над собой контроль, однако следя за тем, чтобы не выплеснуться за пределы, когда уже нельзя будет взять себя в руки. – Я тебя предупреждал, что меня подставят!

– Подставили Вешнепольского, а не тебя, жалкий деревенский сопляк! – проговорила его женушка с таким презрением, что он даже попятился. – Ты же ничего не можешь. Еще ничего не произошло, а у тебя поджилки трясутся! Не смей устраивать мне сцен, недоносок! Лучше займись своей сукой, которая уж точно в курсе всех дел.

Андрей хотел закричать, но раздумал и спросил, опять с замиранием сердца:

– Каких дел?

– А таких, – сказала Вика. – Все забыл с перепугу? Она фильм делала? Она. А какой фильм вышел – тот, что она сделала? Не тот. И она это где хочешь заявит. Хоть в прессе, хоть в прокуратуре. Ладно бы Глебов в тюрьме сидел, а так… Что, если кто-нибудь из его стаи примется копать и до нее докопает?

– Она не знает, что монтировала ту кассету для меня, – возразил Андрей.

– А то она эфир не видела! – воскликнула Вика. – Нет, ты и вправду того или притворяешься? Она в титрах твоей программы была, придурок! А кино она монтировала совсем не то. В ее кино про Глебова ни слова не было. Конечно, при случае ты все на нее свалишь, а если она станет опровергать? Что, в суд пойдем? Права качать, как шахтеры?

– Я думал, Глебов сгинет… – пробормотал Андрей.

– Все так думали, – отрезала Вика. – На то и мозги, чтобы думать. Я тебе телефончик дам. Ты позвонишь, скажешь адрес и заплатишь. И все.

– Что? – спросил Андрей. – Убить?..

– А у тебя есть другие предложения? – улыбнулась Вика.

– Как же ты одна справилась, Санька? – удивленно спросила Маша.

Они сидели втроем у Маши на кухне, в Потаповском, пили кофе и обсуждали свои не слишком веселые дела.

– Сама не знаю, – сказала Александра. – Такая злость напала, я думала, что кого-нибудь поколочу или окна разобью, что ли…

– Позвонила бы, – перебила Ладка.

– На Канары? – спросила Александра.

– Да хоть бы и на Канары, – ответила Лада. – Все равно не отдых был, а черт знает что. Ни секса, ни кайфа, одни телефонные звонки с утра до ночи.

– Почему? – спросила Маша.

– У него неприятности какие-то, – поморщилась Лада.

Ей не хотелось об этом говорить. Уже несколько дней Васятка не звонил и не приезжал, а она, будь он неладен, как-то незаметно к нему… привыкла. Остальные любовники появлялись и исчезали, не оставляя следов, а к этому вот… привыкла.

– У всех неприятности, – подытожила Маша. – Черт побери их совсем…

– У меня приятности, – вклинилась Александра. – Вчера Леша Бобров позвонил, они делают какой-то опрос для «Нестле», и мне предложили смонтировать…

– Ты уже один фильм смонтировала, – заметила Лада. – Остановись.

– Но деньги же… – жалобно отозвалась Александра, понимая, что Лада права. – И нужно приехать всего один раз. И монтажная не в «Останкино», а рядом со мной, на Соколе.

– А деньги сразу дадут? – спросила недоверчивая Лада.

– Сегодня же, – заверила ее Александра. – Боброва я давно знаю, он себе не возьмет, а сотрудникам заплатит.

– Знаем мы таких Бобровых, – хмуро сказала Ладка. – И тоже довольно давно.

– Да что ты все бухтишь? – повернулась к ней Маша. – Не пропадет твой Васятка. Выберется. Он в замминистры без тебя вышел! Что это ты взялась за него переживать?

Они помолчали. Александре смерть как не хотелось ехать в монтажную, да еще на ночь глядя, поэтому она, как могла, тянула время.

– Нашлась, значит, Ванькина кассета, – задумчиво проговорила Маша. – И все это время она была у тебя в шкафу…

Александра рассказала девицам все, включая беспримерный подвиг Кати Матвеевой, поверившей ей и заставившей поверить Глебова. Тогда же они решили, что конспирацию можно пока отменить.

– Но видишь, все равно ничего не помогло, – пробормотала Александра. – Глебова сняли, а от Вешнепольского ни слуху ни духу…

– Был бы жив… – сказала Маша, встала и ушла на кухню.

– Что-то мне кажется, – раздумчиво проговорила Лада, – что этим дело не кончится. Глебов – он, поди, не совсем дурак и наверняка попытается найти тех, кто его подставил.

– Ну, к нам это отношения не имеет, – уверенно заявила Александра. – Те где-то намного выше. Очевидно, даже выше Викиного папаши.

– А Победоносцев? – заводясь с полоборота, начала Лада. – Он на всю страну его «прославил»! А вдруг Ванька вернется?!

Они тяжело задумались.

– А как бонапартист отреагировал на перспективу провести ночь без тебя? – спросила Лада. – Не выразил желания встретить-проводить?

– Да чего меня встречать-провожать, когда от монтажной до дома ровно семь минут, а сейчас еще рано? – Александра чувствовала необходимость заступиться за Филиппа, которому, конечно, и в голову не пришло, что ее нужно бы встретить с работы.

– Ты бы хоть ему намекнула, чтобы он к подъезду выдвинулся, – посоветовала из кухни Маша. – Постоял бы, воздухом подышал…

– Идите вы… – буркнула Александра и поплелась в прихожую одеваться.

Куртка была холодной и влажной. Сразу после Нового года вместо крещенских морозов пришла оттепель, лил дождь, подъевший почти весь снег, на тротуарах стояли глубокие лужи, и по дороге от метро Александра попала под дождь. Куртка промокла, и одеваться было противно.

– Подожди, – приказала Ладка, поднимаясь. – Я, конечно, не Филипп, король Франции, но, так и быть, отвезу тебя хотя бы туда. Кто знает, во что ты еще по дороге можешь вляпаться…

– Ничего страшного, – убеждал Филиппа усталый молодой врач, приехавший на «Скорой». – У нее просто нервный шок, довольно сильный, и еще эти порезы…

– Да, да, порезы, – повторил Филипп.

Он не мог смотреть на Александру, он отворачивался от дивана, на котором она лежала, неподвижная и бледная, как неживая. Ему было стыдно. Он знал, как виноват перед ней.

– Ничего страшного, – твердил врач, который с первого взгляда понял, что Филипп иностранец. И это раздражало его еще больше.

«Да, – думал он язвительно. – У нас на улицах, случается, убивают. Нечего по ночам болтаться. А уж коли ты такой заботливый, мог бы оторвать задницу от кресла и подождать у подъезда, глядишь, ничего бы и не было…»

– Вы слышите меня? – спросил он раздраженно. – Ну хотите, я заберу ее в больницу?

– Нет, нет, спасибо, – сказал Филипп, очнувшись, и посмотрел на врача так, что тому показалось: сейчас этот бледный взъерошенный мужик кого-нибудь ударит. Он даже отступил немного. Кто его знает, может, и вправду переживает…

Зазвонил телефон. Филипп долго не мог сообразить, где он звонит, пока фельдшер не тронул его за плечо и не кивнул на надрывавшуюся трубку.

– Я уже еду, – сказали в трубке, когда Филипп ответил. – Насколько все плохо? Нужно везти в больницу?

– Вроде нет, – сказал Филипп спокойно. – Но, если можешь, привези… врача.

– Хорошо. Только это займет какое-то время. Ничего?

– Ничего, – ответил Филипп.

Теперь почти все – ничего.

«Ишь ты, – подумал, раздражаясь, врач со «Скорой», – мне он не доверяет. Требует другого. Ну, и пошел к черту…»

– Милицию вызывали? – спросил он грубо. – Вызовите, они хоть протокол составят…

– Она поправится? – вдруг спросил нервный иностранец. – Вы точно уверены, что она поправится?

Врач чуть не заскрипел зубами:

– Да говорят вам, нет никакой опасности! У нее два пореза, совершенно бессмысленных и не представляющих угрозы для жизни. Чистенькие, никакой инфекции, только крови много. Через две недели они заживут. Ну, через три. Если вы положите ее в хорошую клинику, и следов никаких не останется. Вообще никаких. Вы меня понимаете?

– А почему она в обмороке? – спросил Филипп, чувствуя себя идиотом. Она была не в обмороке, она спала, ей вкололи снотворное. Но Филипп хотел, чтобы врач подтвердил это.

– В обмороке она была очень недолго, – призвав на помощь все свое терпение, в который раз начал объяснять врач. Ему казалось, что он говорит с душевнобольным. – Она пришла в себя, заплакала, почувствовала боль, я вколол ей снотворное. – Он ткнул пальцем в ампулу со спиленной головкой. – Если повезете ее в больницу, я напишу вам, что именно я колол…

– Да, – сказал Филипп, – да, пожалуйста…

Фельдшер маялся у двери. Он был еще моложе врача, и ему давно уже надоела и эта квартира, и тупой иностранец, и его явно преувеличенные опасения за пострадавшую девицу. Интересно, в этих их Европах все такие пугливые суслики?

– Спасибо, – поблагодарил Филипп. – Спасибо.

Он забыл что-то еще, что обязательно нужно сделать… Что же? Ах да… Заплатить.

Он вынул из бумажника деньги и протянул врачу. Должно быть, там было много, потому что врач вдруг перепугался.

– Что вы, что вы, не надо… – забормотал он, оглядываясь на фельдшера, у которого тоже стало растерянное лицо. – Нет, нет, я не возьму.

Филиппу было не до споров. Кроме того, ему хотелось, чтобы они поскорее уехали. Он чуть не за пазуху сунул деньги все еще что-то бормочущему врачу и вежливо сказал:

– Большое спасибо, вы очень нам помогли.

Врач дико на него посмотрел, стиснул в кулаке деньги и направился к двери. За ним – фельдшер. В ночной тишине Филипп отчетливо слышал, как они спускаются по лестнице, что-то громко обсуждая, как натужно и неохотно заводится мотор машины, на которой они приехали, и как она выезжает со двора, хрустя по намерзшему на асфальте льду.

Они остались вдвоем, Филипп и его жена.

«Зачем я отпустил ее на эту дурацкую работу? – горестно думал Филипп. – Вполне мог бы не отпускать. Она послушалась бы. Она всегда всех слушается и меня бы послушалась…»

Он подошел к дивану и сел рядом на ковер. Александра дышала ровно, у нее было удивленное лицо и уже не такое безжизненное, как в первое мгновение, когда ему показалось, что она непременно умрет. Ухо перевязано, на щеке налеплен толстый больничный пластырь.

Как, должно быть, она испугалась! Или не успела?

Бедная, одинокая девочка, которую некому поддержать и которой приходится справляться с жизнью в одиночку.

– Я заберу тебя в Париж, – сказал ей Филипп по-французски. – Я не знаю, согласишься ли ты, но, если не согласишься, мы что-нибудь придумаем. И никто не посмеет тебя обидеть. Даже мой сын.

Зазвонил телефон, Филипп снял трубку.

– Я уже в подъезде, – сообщила трубка. – Врача привез. Он говорит, что все равно нужно будет в больницу, если ранение лицевое.

– Сейчас посмотрим, – сказал в отдалении чей-то голос, очевидно этого самого врача. Филипп поднялся с пола и вышел в коридор.

– А лифт не работает, что ли? – спросили в телефоне.

– Нет, – сказал Филипп. – Придется пешком.

– А этаж-то пятый… – с наигранным испугом проговорили в телефоне. – Прибытие откладывается на неопределенный срок. Кто знает, сколько потребуется времени, чтобы поднять себя по лестнице.

Но в гулком подъезде уже звучали шаги. Филиппу показалось, что поднимается человек сорок.

Он открыл дверь. Оказалось не сорок, а всего пятеро.

– Привет, – сказал Филипп. – Хорошо, что тебе удалось приехать.

В палате у Александры было просторно и красиво. Как в санаторном люксе, подумала она, хотя никогда не была в санатории, тем более в люксе. По ту сторону – зимний подмосковный бор, засыпанный снегом, а по эту – тепло, чисто, спокойно. Телевизор, ковры, цветы, картины.

Как бы дико это ни звучало, но ей нравилось здесь лежать.

Когда она проснулась и в недоумении уставилась в лепной потолок со старинной бронзовой люстрой, ей показалось, что ее похитили и держат в заложниках. Она резко села, намереваясь бежать, но в голове зашумело, в ушах зазвенело, в глазах потемнело, и побег пришлось отменить.

За окном в тихом и чистом зимнем бору начинались сумерки, и Александра, забыв про побег, легла на подушку и стала смотреть в этот меркнущий между соснами закат и вспоминать, как на зимних каникулах баба Клава возила ее, маленькую, на дачу. Как скрипел снег под полозьями санок, как здорово было идти с электрички к дому и предвкушать его ровное тепло – соседка всегда топила печь к их приезду. И на ужин в первый вечер всегда было что-то вкусное: «Докторская» колбаса с черным хлебом – сколько хочешь! – или ветчина в импортной банке, специально прибереженная в дорогу, и чай с конфетами, тоже пока не наешься.

Конечно, и в каникулы они с бабушкой работали не покладая рук. Вернее, работала бабушка и Александру заставляла. Ни разу в жизни Александра не видела ее без дела. Она была превосходная портниха, у нее был хороший вкус и необыкновенная ухватка, как сказали бы сейчас, профессионализм. Александра, томясь, шила фартуки, а бабушка – платья, блузки, брюки и даже пальто.

Но все-таки на каникулах бабушка загружала ее меньше.

У Александры были лыжи, довольно неказистые, но вполне подходящие для деревенских горок. И санки с загнутыми полозьями, очень красивые. «На них еще твой папа катался», – говорила баба Клава с гордостью, но папу Александра не помнила.

Почему-то теперь ей стало очень жалко себя. Она лежала и тихо плакала, и слезы перестали катиться только тогда, когда толстый бинт на щеке совсем промок.

Почему-то ее абсолютно не волновало, что с ней случилось и заживут ли раны. И где она находится.

Но оказалось, этот день все-таки смог ее удивить и вывести из состояния странной апатии, в которую она впала.

Когда совсем стемнело, Александра решила выйти в коридор и посмотреть – есть ли еще кто-нибудь в этом сказочно тихом доме.

Она осторожно села, придерживаясь рукой за какие-то очень уместно прилаженные к стене поручни. Голова уже не так кружилась, и в глазах уже почти не темнело. В кресле, рядышком с кроватью, лежал длинный и толстый халат, и Александра, поколебавшись, надела его.

Она выглянула в коридор и увидела там молодого мужчину, сидевшего в кресле у противоположной стены. Как-то сразу, с первого взгляда, Александра поняла, что он – не врач.

– Проснулись? – спросил он приветливо. – Меня зовут Володя. А вы уверены, что вам уже можно ходить?

Александра не сразу сообразила, о чем он ее спрашивает. Но почему-то вдруг появилась мысль – впервые с того момента, как она пришла в себя, – что вид у нее, должно быть, ужасный. Еще бы! Щека заклеена, ухо вроде совсем оторвано – она потрогала нашлепку, но сквозь сто слоев марли ничего разобрать не смогла, лоб густо залит йодом. Позднее Александре сказали, что она падала головой вперед и сильно ударилась.

– Давайте-ка я вас обратно в комнату провожу, – озабоченно сказал Володя. – Вы зря встали. Там такая кнопочка есть, ее можно нажать и вызвать сестру.

– Мне не нужна сестра, спасибо, – ответила Александра, не узнавая собственного голоса. – Я просто хотела узнать, где я.

– В больнице, в отделении косметической хирургии, – охотно объяснил разговорчивый Володя. – Ваш муж приедет часов в восемь. Вы довольно долго спали…

– Да уж! – проговорила Александра и тут же подумала: «Ну, что ж, если Филипп приедет, жить можно». – А вы кто? – спохватилась она. Черт бы побрал ее слоновью прямолинейность.

– Я – Володя, – как будто из этого что-то следовало, повторил молодой человек. – Я ваш охранник.

– Кто? – переспросила Александра. – Вы из милиции?

– Нет, – мягко сказал Володя. – Нет, я не из милиции.

Александра ничего не поняла, но спрашивать не стала. Она до смерти устала от тайн, недомолвок, секретов, обманов, конспирации, страха… Главное – в восемь приедет Филипп, а все остальное… Какая разница!

– У вас есть сигареты? – спросила она. – Я не знаю, можно ли здесь курить, но если у вас есть сигареты…

– Конечно, есть, – ответил Володя. – У вас в комнате, – он сказал: в «комнате», а не в «палате», – на маленьком столике – пепельница.

– А здесь точно можно курить? – для верности уточнила Александра.

– Конечно, – успокоил ее Володя. – Здесь все можно.

Опустившись в кресло, Александра с удовольствием закурила Володину сигарету и тут только сообразила: он же сказал – «охранник». Значит, какая-то опасность угрожает ей и в этом чудесном тихом месте. Боже! Ей хотелось заплакать. Неужели и тут нельзя отдохнуть – нет, хотя бы передохнуть – от бесконечных опасностей, подстерегающих ее в последнее время?

Потом принесли ужин на легкомысленном подносе с забавными ножками. В устойчивой вазе посередине подноса стояла маленькая красная розочка.

– Давайте я вам в постель подам, – сказала принесшая поднос девушка. – И вы поешьте. У нас все очень вкусно.

Александра еще жевала что-то, когда дверь распахнулась и в палату ворвался Филипп. В руках у него был пакет и огромный нелепый букет в целлофановых кружевах и лентах. Он бросил в угол свои свертки, стремительно подошел к замершей Александре и поцеловал ее в единственное доступное место – под правый глаз.

– Ну что? – спросил он. – Жива?

– Жива, – ответила она не слишком уверенно. – Что случилось, Филипп?

– Какой-то хулиган ударил тебя на лестнице ножом, – сказал он, как будто об этом она и спрашивала. – Я вышел, но было уже поздно. Я его не видел.

Конечно, он его не видел!

– Зачем ты меня сюда привез? – спросила она. – У меня что, тяжелые ранения?

– Нет у тебя никаких ранений. – Филипп открыл дверь в коридор и сунул букет охраннику Володе. – Просто разрезана щека. И ухо. Через неделю все пройдет. Здесь только проследят, чтобы не осталось следов.

– А могут? – спросила Александра довольно равнодушно.

– Нет, – сказал Филипп, усмехнувшись, и добавил: – Ты была и останешься самой красивой женщиной на свете.

– Ну да, конечно, – согласилась Александра без энтузиазма.

Постучав, вошел Володя и поставил цветы на журнальный столик – теперь они были в роскошной вазе.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

– Зачем мне охрана, Филипп? – спросила Александра, когда за Володей закрылась дверь. – И откуда она? Ты ее что, нанял?

В ее тоне было такое глубокое недоверие, что он засмеялся.

– Я попросил знакомых посмотреть за тобой, – сказал он. – Это не надолго. Пока я не найду того, кто тебя ранил…

– Ты подозреваешь международный заговор? – спросила она с улыбкой и – осеклась.

Конечно, ему неизвестно, из-за чего все произошло. Но она-то знает! Знает совершенно точно. Едва приняв решение передать Глебову Ванину кассету, она уже твердо знала, что рано или поздно ее обязательно убьют. Непонятно только, почему все же не убили.

– Филипп, – сказала она и села в кровати, – я тебя очень прошу, не нужно никого искать. Таких случаев сколько хочешь… И твоя дурацкая охрана ни к чему. Скажи своим знакомым, пусть ее заберут.

– В чем дело, Алекс? – спросил он строго. – Что с тобой?

– Ничего! – Она чуть не плакала.

Не рассказывать же ему, что все это время она участвовала в неких чужих подковерных играх и это едва не стоило ей жизни. Она не могла его в это посвятить потому, что, во-первых, не доверяла ему, а во-вторых, боялась за него. Он мог вскипеть, сделать что-нибудь неосторожное и оказаться втянутым в совершенно ненужные ему русские разборки. Или – еще хуже! – он мог пойти в милицию, а то и просто испугаться и уехать…

Неужели мог бы? Неужели он мог бы испугаться и уехать?..

Он сидел в кресле, хмурый и напряженный, и о чем-то думал. И, как всегда, Александра не представляла о чем.

Если бы она прочла сейчас его мысли, ее жизнь раз и навсегда стала бы в миллион раз легче и понятней…

– Охрана останется, – сказал он твердо. – По крайней мере, пока ты здесь и я могу быть с тобой только вечером.

– Не ищи ты никого, ради бога! – взмолилась она. – Мне совершенно это не нужно. Я не хочу никому мстить, Филипп. Тем более это обычное… хулиганство.

Он знал, что это не обычное хулиганство, но возражать не стал.

– И что это за больница? – продолжала она тоном сварливой жены, надеясь отвлечь его и не очень в это веря: он был очень упрям, как ишак, – Александра его уже знала. – Что это за шикарные апартаменты? Мое пребывание здесь не подорвет твой французский бюджет, распланированный на годы вперед? Имей в виду, я не смогу заплатить даже за ужин, который только что съела…

Ее хитрость удалась – он внезапно захохотал и пересел с кресла на край кровати.

Хорошо бы обнять ее и забраться к ней под толстое теплое одеяло. А потом рассказать, как однажды, еще в Сорбонне, он впервые влюбился, как ему казалось тогда, всерьез, и какие чудовищные глупости он совершал. Или спеть ей французскую песенку про трех медведей. Или сказать, как она ему нравится, даже с бинтами на всех видимых частях тела, даже в халате, делавшем ее похожей на какой-то забытый комедийный персонаж…

Он давным-давно ни в кого не влюблялся и был уверен, что не влюбится никогда, но он влюбился в Александру Потапову и осторожно радовался, что она – его жена.

Он давно готов был прожить с ней всю свою жизнь.

– Ты не слушаешь меня? – удивленно спросила Александра.

Он не просто не слушал, он не слышал ни слова.

– Обещай мне, что не будешь заниматься никакими поисками, – сказала она, глядя ему в глаза. – Слышишь, Филипп?

– Какими поисками? – уточнил он. Ему не хотелось давать ей пустых обещаний.

– Ах, господи, поисками человека, который напал на меня в подъезде, – сердясь, сказала Александра, уверенная, что он нарочно придуривается.

– А-а… – протянул Филипп. Поисками этого человека он и не собирался заниматься. Он был ему не нужен. – Да, да, могу тебе обещать, что не буду его искать. Обещаю.

Должно быть, последствия удара головой о ступеньки лестницы все-таки были серьезней, чем казалось на первый взгляд, потому что она отнеслась к его словам с полным доверием и успокоилась, решив, что Филипп не будет вообще ничего предпринимать.

– Звонили твои дамы, – сообщил он, поправляя ей волосы. – Я сказал, что ты здесь. Завтра они приедут.

Господи, как же она забыла!

Лада и Маша… Их нужно предупредить – пусть спрячутся, уедут куда-нибудь, хоть на время…

– Ты сказал им, что я… что меня…

– Я сказал им, что в подъезде на тебя напали хулиганы, – проговорил Филипп. – Что ты так разволновалась?

– Они точно завтра приедут? – спросила она с отчаянием.

– Вот телефон, – сказал Филипп. – Звони. Я тебе мешаю?

– Нет! – выпалила она. – Нет, что ты! Я так тебя ждала…

Это была истинная правда.

Как и когда так получилось, что он стал ей нужен, она не знала. Но это была правда, такая же очевидная, как то, что солнце давно село и за окнами до самого Северного моря лежала холодная, сверкающая звездами ночь.

Только бы не лез в ее дела. А то придется еще и его спасать…

– Я поеду, – сказал он, расстроенный тем, что она как-то сразу перестала о нем думать, будто его здесь и не было.

До чего же он испугался, когда нашел ее на лестнице. Он был уверен, что опоздал, и чуть не умер, дожидаясь «Скорой», и потом, когда она лежала на диване такая бледная и неживая…

– Ты завтра приедешь? – спросила Александра, с вожделением глядя на телефон.

– Да, – пообещал он, – конечно.

– Только не изображай из себя Джеймса Бонда, – попросила она. – Не лови никаких бандитов. Это простая случайность и вообще… только мое дело.

Он мог бы сказать, что о ее делах ему известно уже давно. После того, как она приехала домой с простреленным рюкзачком. И нападение на лестнице не имело к этим ее делам никакого отношения.

Но, конечно же, он промолчал.

– Этой не слишком утешительной информацией я и заканчиваю сегодняшний выпуск «Новостей», – сказал ведущий, скорбно глядя в камеру. – До свидания, желаю вам хороших выходных.

Прощание вышло неудачное, но в общем и целом программа получилась неплохой. В ней была необходимая динамика, напряжение и правильное соотношение плохих и хороших новостей. Примерно три к одному в пользу плохих.

Оператор сдернул наушники, камера отъехала. На мониторе было видно, что в эфир пошла реклама.

– Всем спасибо, – сказал Андрей, научившийся этой фразе еще у Ивана Вешнепольского.

– Отлично, Андрей Михайлович! – сказала редакторша Юля, молоденькая и хорошенькая, с которой у Андрея намечался роман. Он давно бы уже наметился окончательно, если бы не страх перед Викой. Нужно все хорошенько обдумать, чтобы она – не дай бог! – ничего не заподозрила…

Андрей стирал перед зеркалом сложный многослойный грим, собираясь перед отъездом еще посидеть в баре. В кармане пиджака зазвонил телефон.

– Да, – сказал Андрей, рассматривая в зеркале свою физиономию. Физиономия, с его точки зрения, была хороша – значительная, симпатичная, глаза умные и усталые. Так и должно быть.

Звонил, как это ни странно, тесть.

– Андрюша, – пробасил он, и Андрей моментально подобрался, бросил ватку, которой снимал грим, и закрыл дверь.

– Я, Владимир Георгиевич! – откликнулся он бодрым голосом, которым полагалось разговаривать с тестем. Бодрым и немного усталым.

– Посмотрели твою программу. – Неизвестно почему, тесть всегда называл себя во множественном числе. – Неплохо, неплохо… Шуму многовато. Слышишь, Андрей? Шуму бы поменьше…

Шумом тесть называл музыкальное сопровождение. Оно мешало ему слушать. Будь его воля, он бы вообще убрал музыку из всех телевизионных передач.

– И говоришь очень коротко, – продолжал напутствовать тесть. – Нужно подольше, попонятней. Ведь не только мы, простые люди смотрят. Им нужно разъяснять подробно, обстоятельно.

– Времени мало! – сказал Андрей, как бы ни на что не жалуясь, а, наоборот, посмеиваясь над собой и соглашаясь с тестем. Ему самому понравилась интонация, с которой он это сказал. Очень правильно найденная интонация. Он вообще быстро учился, телевизионный ведущий Андрей Победоносцев.

– Вот про время я и хочу поговорить, – продолжал тесть. – Приезжай вечерком на дачу. Викушку можешь захватить. Она с матерью хоть час побудет, а мы с тобой поговорим…

Что-то случилось, понял Андрей. Что-то, из-за чего его срочно вызывают на ковер.

Что будет? Взбучка, гроза, отставка?.. Нет, он ведь минуту назад хвалил эфир. Или это ничего не значит? Или, наоборот, значит многое?

– Что-то случилось, Владимир Георгиевич? – чуть дрогнувшим голосом спросил Андрей.

– Пока нет, – сказал тесть. – Приезжай, дружок. Вику целуй.

Едва погасла кнопка отбоя, Андрей набрал Викин номер.

– Что случилось? – спросил он отрывисто. – Минуту назад тесть звонил.

Она засмеялась:

– Неужели? Я думала, он домой позвонит… Что сказал?

– Сказал, чтобы вечером приезжали. Хочет поговорить. Чтобы вместе приезжали, – торопливо доложил Андрей.

– Ну, значит, вместе и поедем, – пропела Вика. – Папаньку обижать никак нельзя. Сказано – вместе, значит, поедем вместе.

– Что стряслось-то? – тоскуя, спросил Андрей. Но он уже знал – пока она в таком игривом настроении, выведать ничего не удастся. Это называлось «помучить». «Мне так приятно помучить моего мальчика». Или: «моего гадкого мальчика…» Откуда это? Кажется, из О'Генри. Бывшая жена читала ему что-то такое и хохотала ужасно. Дура.

– Ты опять перепугался, – поняла Вика. – Глупый. Когда ты научишься быть храбрым и сильным, а? Все отлично, просто замечательно. Кстати, Михайлова все-таки сняли. – И она радостно засмеялась. – Ну, Василия Михайлова, любовника нашей Лады, – пояснила она в ответ на тяжелое молчание Андрея. – Через месяцок-другой я и ее уволю. Вот красота-то!

– Красота, – согласился Андрей, хотя ему не было никакого дела до Василия Михайлова.

– Пока, дорогой, – сказала Вика, – дома увидимся. А то мне массаж делают, и телефон мешает…

Тесть почти никогда ему не звонил, соблюдал субординацию. Иногда звонили его секретарши, чтобы передать что-нибудь для Вики, которая в данный момент была недоступна. И теща тоже звонила редко – поддерживала недосягаемый имидж тестя. Зачем же он позвонил сейчас? Что ему понадобилось, интересно? Вряд ли он собирается уволить его из зятьев, пока об этом разговора не было. Тогда что?

Может, он хочет проконтролировать то дело с Глебовым?

Глебов давно и безнадежно был в отставке, сидел тихо, не рыпался, как и предполагала умная, как анаконда, Вика. В последнее время Андрей даже начал о нем позабывать. Только приятно греющий душу швейцарский счет изредка напоминал ему о том, что Глебов на свободе, а Александра Потапова скорее всего обо всем догадалась. Но проблема его бывшей жены находилась в стадии решения, и тестя это не могло волновать.

Вешнепольский тоже не подавал никаких признаков жизни. Сгинул и сгинул. Непостоянная в привязанностях зрительская аудитория неумолимо и быстро его забывала. Появились новые талантливые ведущие. Андрей Победоносцев, например…

Нет, все в последнее время шло неплохо. Андрей чувствовал себя преуспевающим и напористым, ему казалось, что начальники и впрямь готовы считать его своим и у корыта он теперь не самый крайний… А история с Глебовым… Да она давно в прошлом! В их мире, где сенсации рождались и умирали в течение десяти минут, Глебов, считай, уже день позавчерашний…

Так утешал себя Андрей и все-таки боялся.

Вика слегка подтрунивала над ним – ведь она-то все давно знала. Ей-то папочка небось в первую очередь новость сообщил…

Когда они приехали на дачу и Андрей прошел в кабинет тестя, был уже поздний вечер. Андрей сел в гостевое кресло и преданно посмотрел на тестя.

– Ну, ты молодец, Андрюша, – сказал тесть. – Хвалю. Помог, спасибо. У вас там скоро одна вакансия освободится… Что ты скажешь, если назначим тебя заместителем генерального продюсера?

Александра выписалась из больницы только в конце февраля. Она и сама не знала, почему провалялась в ней так долго. Примерно через неделю пребывания там у нее пропало желание жить.

– Депрессия, – так объяснил Филиппу ее состояние лечащий врач. – Ей нужно серьезно лечиться. Состояние запущенное. Вы не знаете, чем может быть вызвана такая серьезная депрессия?

Филипп знал, но говорить врачу не собирался. В самом деле, не объяснять же этому чужому, холодно заинтересованному человеку, как жила его жена последние полгода. Он просто счел бы, что у Филиппа тоже депрессия. Или психоз.

Александра лежала, не читая и не включая телевизор, и все время смотрела в окно. Ее не радовали даже постоянные визиты ее драгоценных подруг, которых Филипп, ревнуя, уже начинал ненавидеть. Смешно, но он ничего не мог с собой поделать.

Хуже всего то, что на него навалилась целая куча дел. Он крутился день и ночь и приезжал лишь на несколько минут поздним вечером. Но ей, видимо, было все равно, занят он или свободен.

Ее шрамы давно зажили, и – прав был тот, самый первый врач со «Скорой» – следов от них почти не осталось.

Александра медленно приходила в себя, но все еще была далека от прежней Александры. Тогда Филипп решил, что все его дела могут подождать две недели, и сказал ей, что в начале марта они поедут в санаторий.

– В какой еще санаторий? – вяло удивилась она.

– Не знаю в какой, – откровенно сказал Филипп. – Под Москву. Где-то с севера.

– На севере, – поправила Александра. – А ты тоже собираешься там жить или будешь наезжать, как образцовый муж?

– Нет, мы будем вместе, – сказал Филипп. – За тобой нужен пригляд.

– Не пригляд! – совсем развеселилась она. – Так не говорят. Говорят: за тобой нужен глаз да глаз.

– Ну, пусть глаз, – согласился Филипп. – И чем скорее ты поправишься, тем раньше мы поедем.

Это очень ее воодушевило. Хоть какой-то проблеск в той серо-черной мути, в которую превратилась ее жизнь.

Прошло полгода после исчезновения Вешнепольского, а от него по-прежнему не было ни слуху ни духу. Маша сохла и худела, Александра видела, что ее надежды тают, у нее уже нет сил убеждать себя в том, что он вернется. Лада старалась крепиться, но ее Васятка, снятый с работы, общаться с ней перестал, а Александра подозревала, что в конце концов Ладка в него влюбилась. Так что было от чего впасть в депрессию.

Но перспектива поездки в санаторий, где они вдвоем с Филиппом будут гулять, читать, спать и есть, неожиданно ее увлекла. О том, что убийца обязательно предпримет вторую попытку, она старалась не думать, уверенная почему-то, что это должно произойти в Москве. Значит, приведение приговора в исполнение откладывалось.

Санаторий, когда-то, наверное, очень дорогой и привилегированный, пребывал в некотором запустении, впрочем, весьма романтичном. Огромная территория, одной стороной спускающаяся к Истринскому водохранилищу, другой глубоко уходила в дремучий лес. Веселые отдыхающие катались там на лыжах. Главный корпус был выстроен в стиле сталинского ампира, но Александра с Филиппом поселились в коттедже неподалеку.

Коттедж всеми окнами смотрел в лес, в нем было четыре замечательные комнаты. Самая большая, гостиная, где под замысловатой лампой стоял уютный стол, имела даже небольшой «фонарик». Там хорошо было курить, забравшись в кресло и глядя в лес. Мебель была тяжеловесной и не казенной.

Александра сразу стала гулять, потом пошла в бассейн, а потом записалась в баню… После долгих поисков они с Филиппом нашли себе на лыжной базе подходящие ботинки и вышли на лыжах в лес. Но кататься было плохо – пришла следующая за крещенскими морозами оттепель, с деревьев капало, на лыжи налипали пудовые комья снега, приходилось то и дело останавливаться и счищать их палкой.

Ели они в санаторной столовой, в главном корпусе. Еда была не слишком разнообразной, но довольно вкусной.

Такой образ жизни Александру вполне устраивал. Иногда, правда, ей приходилось идти в бассейн или столовую в одиночестве, потому что Филипп работал или разговаривал по телефону, а баню он вообще глубоко презирал, но в теплом коттедже среди леса она как-то сразу расслабилась и перестала думать об ужасах, еще ожидающих ее или уже прошедших.

Они тихо и мирно прожили в своем коттедже около недели, когда неожиданное событие в очередной раз перевернуло всю жизнь Александры Потаповой.

Размахивая рюкзачком и стараясь не угодить в лужу, Александра шлепала к своему коттеджу. В синем свете фонарей, который по неизвестным науке причинам назывался дневным, косо летел мокрый снег, под ногами хлюпала жидкая каша. Хорошо, что они еще не уезжают. Если завтра эту кашу прихватит морозцем, проехать можно будет разве что на «бэтээре».

Навстречу попались соседи – развеселая компания с собакой. Им все было нипочем – снег так снег, дождь так дождь. Судя по тому, сколько ящиков с водкой они перетаскали из своей машины, отдыхать они собирались всерьез. На этот раз они почему-то не шумели, мимо Александры протопали очень быстро и рысью направились к главному корпусу.

На подъездной дорожке возле коттеджа стоял громадный, как танк, черный джип, а за ним поблескивал мокрыми боками черный «Мерседес». Обходя их, Александра по щиколотку увязла в ледяной жиже, ботинки мгновенно промокли, и, вылезая на почти оттаявший асфальт, она ужасно разозлилась на машины и их хозяев, которые ни о ком, кроме себя, не думают.

Оказавшись на асфальте, она потопала ногами и с презрением оглянулась на джип. В салоне над водительским креслом горел свет – из-за тонированных стекол казалось, что джип необитаем, – и водитель, перегнувшись через руль, неотрывно смотрел на Александру.

Струсив, она протиснулась мимо «Мерседеса» к крыльцу и была остановлена невесть откуда взявшимся громилой в распахнутой кожаной куртке. Он материализовался из мрака, куда не доставал свет горевшей на крыльце лампочки, и преградил ей дорогу.

– Девушка, вы куда? – тихо спросил он.

Александра ахнула, понимая, что ее жизни пришел конец, что, даже заори она, Филипп ничего не сможет сделать – громила был ровно вдвое выше его. У нее мгновенно взмокли ладони, в голове стало пусто, в ушах зазвенело. Она попятилась от крыльца, хотя понимала, что путь к спасению отрезан машинами, а в джипе сидит еще один бандит.

– Девушка! – Громила надвигался на нее, не делая, казалось, ни одного движения. Голос его звучал теперь более настойчиво.

Чувствуя себя затравленным зайцем, Александра увидела третьего – он возник у нее за спиной совсем рядом и молча стоял, не вынимая рук из карманов. Страх, огромный, осязаемый, вытеснил из нее все чувства, она превратилась в дрожащий сгусток черного ужаса.

– Что вам здесь надо, девушка? – продолжал спрашивать тот, что стоял перед ней. Он говорил негромко, но звук его голоса больно бил в уши.

– Я здесь живу, – выдавила она, разлепив наконец непослушные холодные губы. – Я домой иду… Вот мой дом, то есть коттедж, то есть я здесь не живу, а отдыхаю… А что?

Громилы выслушали ее невнятное бормотание совершенно невозмутимо, и, когда она замолчала, стало так тихо, что слышно было, как снег сечет крыши машин и откуда-то доносится музыка – наверное, в главном здании началась дискотека.

Рассмотрев ее, они, очевидно, решили дать ей пока пожить. Непонятно. Скорей бы уж убили, и дело с концом. Лишь бы избавиться от этого унизительного страха.

Потом один из них спросил, так же негромко:

– Вы здесь одна живете?

«Зачем они спрашивают? – пронеслось в голове у Александры. – Может, боятся, что кто-нибудь выйдет, если я пискну?»

– Нет, – несколько приободрившись – все же пока жива и здорова, – ответила Александра. – Я живу с мужем. А что? Вы… к нам?

Потрясающая глупость, но со страху ничего умнее не пришло в голову. Громилы переглянулись – едва заметно, но выразительно, и Александра вытерла о джинсы взмокшие ладони.

– Мужа как зовут? – с сомнением спросил громила-начальник.

Александра молчала, сознавая, однако, что Зои Космодемьянской из нее не выйдет, а раз так, все равно придется отвечать…

– Ну что, девушка? – поторопил громила.

– Мужа зовут Филипп Бовэ, – в отчаянии выпалила она. – Он французский гражданин, и если со мной что-нибудь случится, он позвонит послу и…

Громилы тихонько хмыкнули, и старший из них распахнул перед ней дверь ее собственного коттеджа.

– Заходите! – пригласил он.

На подгибающихся ногах Александра поднялась на скользкое крыльцо и покорно шагнула в тепло и свет. Громила протиснулся следом, и дверь закрылась.

Она ожидала найти в доме хаос и разрушение, но, как ни странно, все было в порядке. В гулкой тишине бодро щелкало отопление, горел свет, пахло кофе и одеколоном ее мужа. У закрытой двери в гостиную сидел в кресле еще один бандит, точная копия двух первых, а на соседнем кресле лежал автомат.

В течение секунд, показавшихся Александре часами, все молча смотрели друг на друга.

– Говорит, что живет здесь, – раздался из-за спины голос ее конвоира, и она чуть не подпрыгнула от неожиданности.

В голове у нее шумело, желудок свело от боли.

Что же все-таки стряслось?!

– Вы что, только приехали? – мягко спросил автоматчик, и тут Александра не выдержала:

– Да я из бани пришла! Из бани, понимаете? Что вам здесь надо? Где Филипп? Что вы с ним сделали?! – Ее вопль, неожиданно прозвучавший в полной тишине, ошарашил громил. – Кто вы?! Как вы сюда попали?!

Она продолжала вопить – может, услышат соседи? – и громилы, как ни странно, заметно взволновались. Автоматчик даже пробормотал просительно:

– Тише, тише…

– Да что «тише, тише»! – продолжала бушевать Александра, у которой от страха отказали тормоза. – Что вам нужно? Где мой муж?!

– Я здесь.

Александра тихонько охнула и замолчала.

Филипп стоял в дверях гостиной и с интересом следил за действом.

Громилы подтянулись, и автоматчик сделал попытку объяснить происходящее:

– Говорит, она ваша жена…

– Так оно и есть, – весело подтвердил Филипп. – Прошу прощения, господа, что забыл предупредить. Проходи, Алекс. Что, в этой вашей бане опять нет воды?

– Опять нет, – пролепетала Александра, роняя рюкзак. – Ты жив, да?

– Да, я жив, – вежливо ответил Филипп и, шагнув к ней, помог расстегнуть куртку.

Александра сняла куртку, тараща глаза, как сова, внезапно разбуженная среди дня.

– Что такое? – с некоторым опозданием удивилась она.

– Проходи, – пригласил Филипп, пропуская ее в гостиную. Он кивнул громилам и закрыл двустворчатую дверь.

В кресле у овального стола сидел мужчина и переключал кнопки на телевизионном пульте. В телевизор он не смотрел, он смотрел на них, но программы зачем-то переключал.

Когда они вошли и Филипп закрыл дверь, мужчина поднялся навстречу.

– Здравствуйте! – с улыбкой сказал он. – Напугали вас мои ребятки?

Александра молча смотрела на него во все глаза.

В жизни он оказался намного симпатичней и моложе, чем на экране телевизора. И джинсы со свитером шли ему необыкновенно. У него были веселые темные глаза, а на макушке петушком торчали волосы.

Когда Александра уходила из лечебного корпуса, бабулька-дежурная как раз смотрела по телевизору девятичасовые «Новости». Показывали его пресс-конференцию в Париже, где он встречался с Шираком.

Он говорил неторопливо, значительно, смотрел тяжело, журналисты лезли к нему со всех сторон, а он был величественен и отстранен, как и полагается быть представителю великой державы. Не то что… сейчас.

Он протягивал ей руку, и, по-видимому, нужно было ее пожать, что Александра и сделала с некоторым замешательством.

– Павел, – представился он, как будто можно было не знать, как его зовут. Но, очевидно, он давал ей понять, что она может называть его просто по имени.

– Александра, – жалобно проскулила она. – Добрый вечер…

– Добрый, – он явно наслаждался, видя ее замешательство. Точь-в-точь как десятиклассник, которого на дискотеке пригласили сразу три девушки.

Филипп пододвинул ей кресло, и все вежливо сели, как на светском рауте.

– А вы же… во Франции, – выпалила Александра, тыча рукой в телевизор. – Или нет?

– Нет, – сказал Филипп. – Он в России. Кофе хочешь, Алекс?

– Я сегодня вернулся, – охотно объяснил гость. – Как раз чтобы встретиться с вашим мужем. А делегация прилетит завтра.

Господи, спаси и помилуй! Он прилетел из Франции раньше, чтобы встретиться с Филиппом?!

– Пей! – приказал Филипп, подавая ей чашку. – Я туда коньяку налил. Ты будешь? – спросил он у гостя, и от этого непринужденного «ты» Александра чуть не облилась кофе.

– Коньяк буду, – деловито ответил гость. – Кофе нет. Он у меня сейчас из ушей пойдет.

Филипп плеснул темную, вкусно пахнущую жидкость в два бокала. Они глотнули и с задумчивыми лицами положили в рот по дольке лимона.

– Привык тут с вами, – кивнув на лимон, сказал Филипп, как бы сокрушаясь. – У нас лимоном не закусывают.

«Я просто сошла с ума, – пронеслось в голове Александры. – Шла из бани и по дороге чокнулась. Или сплю. Не могу же я в самом деле пить коньяк в каком-то санатории с самим…»

– Вы журналистка? – спросил гость. – Филипп говорил, что вы на телевидении работаете?

– Я пытаюсь, – сказала Александра и поставила чашку, которая вздрагивала у нее в руке. – У меня не всегда получается, но я пытаюсь… А вы… давно знакомы… с Филиппом?

Они переглянулись, и гость ответил:

– Лет десять. Или даже больше. А что?

Смутившись, она затрясла головой:

– Нет-нет, ничего. Просто я не знала о таких… знакомствах моего мужа…

– А-а… – протянул гость. Вид у него стал задумчивый. Он снова быстро взглянул на Филиппа.

Александра в их переглядываниях ничего не поняла, и чувство неловкости усилилось.

– Так вы журналистка? – настаивал гость, и ей пришлось объяснить:

– Я работала в «Новостях»… до недавнего времени… А сейчас я… – Почему-то ей не хотелось говорить ему, что она без работы. – А сейчас я перехожу в другую программу.

– Телевидение – это хорошо. Как-никак четвертая власть, правда?

– Конечно! – с готовностью согласилась Александра. – Вас, например, журналисты о-очень любят.

– Боюсь, что я их не очень люблю.

Голос не утратил любезной заинтересованности, но сказано это было так, что Александра поняла – тему прессы лучше не развивать.

Некоторое время все сидели молча.

– Наверное, я мешаю вам разговаривать? – дошло наконец до Александры. – Я уйду сейчас…

Она сделала попытку встать, но Филипп удержал ее:

– Мы уже все обсудили, не дергайся.

Гость одним глотком допил коньяк и поднялся.

– Спасибо, ребята! – сказал он душевно и протянул руку Филиппу. – Я жду твоего звонка, как договорились.

Александре он тоже пожал руку.

– Я очень рад, что у Филиппа такая чудная жена. – Он говорил так естественно, что Александра поверила ему, забыв на миг, что он политик и складно врать – его профессия. – Я рад, что вы теперь совершенно здоровы и прекрасно выглядите. Когда я видел вас в последний раз, вы выглядели намного хуже, а ваш муж… вообще никуда не годился. Хорошо, что все обошлось.

– А когда мы виделись в последний раз? – удивленно взглянула на него Александра.

Он засмеялся:

– Мы не виделись. Я вас видел. Вы лежали на диване и выглядели совсем не так хорошо, как сейчас.

– Павлик! – поморщившись, сказал Филипп. – Ты вроде ехать собирался…

– До свидания! – окончательно попрощался Павлик. – Если будут проблемы – звоните. У Филиппа все мои координаты.

Он шагнул в коридор, громилы подобострастно протрусили вперед, распахнули перед ним дверь, и все вышли.

Александра обошла вокруг стола, зачем-то понюхала пустую рюмку из-под коньяка и тихонько опустилась в кресло – у нее вдруг кончились силы.

Под окнами заурчали машины, колеса отчетливо прошуршали, расплескивая мерзлую воду. Хлопнула дверь, вернулся Филипп.

– Эй! – позвал он.

Александра не отозвалась, продолжая смотреть телевизор. Филипп стоял в проеме двери, держась руками за косяки.

– Ты что, действительно сильно испугалась?

Александра добавила громкость. Он пожал плечами – ненавистный французский жест, могущий означать что угодно.

– Кофе сварить?

– Ой, да делай что хочешь, – устало отозвалась она. – Мне надоело твое вранье. Зачем ты все время врешь? Чтобы я не проникла в твои страшные тайны? Зачем ты тогда со мной живешь? Зачем я тебе?

– Ты – моя жена, – сказал он, моментально раздражаясь. Она знала – говорить с ним в таком тоне нельзя. Через пару минут он выйдет из себя и вообще перестанет разговаривать. Ну и пусть. Она так перетрусила, стоя в темноте перед домом и приготовившись расстаться с жизнью, а потом этот гость с коньяком и в джинсах – как удар дубиной по голове, и непонятный разговор, и многозначительные взгляды… В данный исторический момент ей все равно, обозлится Филипп или нет.

– Я телевизор хочу посмотреть, – буркнула она. – А ты пей свой кофе…

– Как угодно, – сказал он почему-то по-английски, собрал чашки и ушел в кухню. Полилась вода, звякнуло блюдце, он что-то запел, фальшиво как всегда, и ушел в ванную.

Александра старательно смотрела фильм из серии «Наше новое кино». Показывали возвышенную страсть наркомана и проститутки. Весь фильм они кололись и трахались в каких-то ночлежках, потом их за что-то били, потом они кого-то били, и в конце концов действительность разбила-таки их чистую любовь вдребезги.

Убогий фильм был вязкий, как ночной кошмар, но зато он не мешал думать.

– Я пошел спать, – из-за двери сообщил Филипп.

– Валяй! – отозвалась Александра.

Тонкость мужского восприятия порой поражала ее до глубины души. Он оставил ее чуть ли не в слезах, растерянную, наедине с тяжкими думами и, ничего не объясняя, ушел спать – разбирайся как знаешь, твое дело.

«Конечно, я ему совсем не нужна, – горестно думала Александра. – Какое это имеет значение – жена я ему или не жена. В конце концов, это была моя идиотская идея – пожениться. Я думала, это снимет с меня часть проблем. А теперь появились новые – прошло полгода, а я до сих пор не знаю, кто он…»

Все странные и необъяснимые обстоятельства, которым она не придавала значения – или старалась не придавать, – вдруг всплыли в памяти, ей никак не удавалось прогнать тревожные мысли. Она чувствовала себя пленником в осажденной крепости, уверенным в своей обреченности.

Ее муж, французский журналист, приехавший собирать материал для книги, никаких заметок не делал, записок не писал, дискеты из лэп-топа носил с собой. Несколько раз он летал во Францию «по делам», приставил к ней охрану, пока она была в больнице, да и сама больница, и этот дурацкий санаторий, наверное, стоили уйму денег! Такое впечатление, что в кошельке у Филиппа лежит неразменный рубль. Или доллар. Конечно, белое кашемировое пальто так и осталось в мечтах, но они ели, пили, платили за телефон и бензин и вот даже отдыхать поехали…

Почему весьма небогатый, по его собственному признанию, журналист тратит на нее какие-то немыслимые суммы? Старается усыпить бдительность? Или что-то проверяет?

А сегодняшняя встреча под покровом ночи у черта на рогах, в заштатном санаторном коттедже с человеком, чье имя не сходит с газетных полос, ежедневно упоминается в новостях, имя, вокруг которого постоянно рождаются и умирают скандалы, сплетни, слухи, которого то обвиняют во всех смертных грехах, то возводят в спасители Отечества, – это выше ее понимания!

Однажды он приезжал в «Останкино». Александра видела его эскорт и его самого – издали. Его встречал известный политический обозреватель, все лифты были блокированы, лестницы перекрыты, милиция на входе придерживала рядовой телевизионный народ, рвущийся на работу. Был вечер, самое оживленное для «Останкино» время. Александра несла из киоска булки и сигареты и видела, как он прошел в лифт – стремительно, ни на кого не глядя. Известный политический обозреватель, растерявший всю свою вальяжность, забавно трусил сбоку и сзади.

Металлические двери лифта закрылись, и, как по команде «отомри», весь огромный холл вдруг пришел в движение. Все заговорили, задвигались, расслабились, не сознавая того, что несколько секунд находились в напряжении…

Это был первый и, насколько знала Александра, единственный раз, когда его снимали в студии. Все остальные интервью он давал у себя в кабинете, на фоне флага, герба и вечной зеленой лампы – некоего властного символа еще со времен Ильича.

Тем более непонятным и пугающим был его сегодняшний визит, и разговор тет-а-тет с ее мужем, и коньяк, и «ты», и то, что он видел ее после ранения, и десятилетнее знакомство с Филиппом, если только они оба не врали. Кем он был десять лет назад? Кажется, каким-то начальником отдела в научном институте или что-то в этом роде…

А Филипп? Кем он был десять лет назад? А сейчас он кто?

Международный террорист и продолжатель дела Эрнесто Че Гевары? Незаконный сын алмазного короля или последнего секретаря политбюро?

У него французский паспорт, он одинаково хорошо говорит по-русски, по-английски, по-французски и, кажется, даже по-японски, учился в Сорбонне, если не врет…

– Алекс! – позвал из спальни предполагаемый международный террорист. – Иди спать. Ты все равно ничего умного не придумаешь, и все твои выводы – полное дерьмо.

По-русски он говорил теперь даже слишком хорошо. Александра поняла – несмотря на тон, все-таки это была попытка к примирению.

Повздыхав, так, чтобы он слышал, она встала и поплелась в спальню. Филипп лежал и читал газету.

– Садись. – Он похлопал по одеялу, как будто она была его любимой собакой.

– Все дело в том, что ты мне совсем не доверяешь, – сказала она печально. – Я нужна тебе только в постели. И все.

– Ты нашла себе новую причину для страданий? – спросил он и отбросил газету. – Все дело в том, что ты мне доверяешь. Вот это в самом деле странно и… неразумно.

Он подтянулся и сел, серьезно глядя на нее.

– Ты живешь со мной и ни о чем не спрашиваешь. Ты заботишься обо мне, боишься за меня, и тебе ничего от меня не надо. Ты умная, ты неплохой журналист, у тебя масса связей – начни ты копать, наверняка раскопала бы что-нибудь. Но ты даже не пытаешься.

– А есть что копать? – дрогнувшим голосом спросила Александра.

Она испугалась. Все ее подозрения и гроша медного не стоят, пока они не подтверждены. Подтверждены или опровергнуты. Как же ей хотелось, чтобы они были опровергнуты! Еще одного удара – теперь уже с его стороны – она просто не переживет. Ей никогда не удавалось хорошо «держать удар»…

– Всегда есть что копать, – с досадой сказал Филипп. – Но дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что ты безгранично мне доверяешь. Я ведь могу улететь и не вернуться, и ты никогда меня не найдешь. У тебя даже кредитки моей нет. Я живу в твоей квартире, сплю на твоем диване, а ты даже не знаешь, чем я целыми днями занимаюсь.

– У тебя своя работа… – неуверенно проговорила Александра: получалось, что она еще и оправдывается.

– И дело не в том, что тебе на меня наплевать, – как бы размышляя вслух, продолжал он. – Дело в том, что ты мне доверяешь. – Филипп вдруг улыбнулся и, вытянув длинную руку, прижал ее к себе. – И это самое удивительное, что случилось в моей жизни.

– Что «это»? – спросила Александра, замирая от его запаха, от тепла, исходящего от его тела.

– Ты, – ответил он, и они замолчали.

Она всегда раскисала от его случайных нежных слов. Сразу хотелось обнять его, прижаться лицом к теплому плечу и ни о чем не думать. Пусть бы он читал, или разговаривал по своему телефону, или дремал перед телевизором. Но минуты нежности случались очень редко, и сейчас ей не хотелось упустить такое мгновение, потратить его на выяснение отношений, на всякие объяснения…

«Мы все обсудим, но потом, потом…» – сказала себе Александра, боясь спугнуть его любовно-ласковый настрой.

Слишком они разные. Из разных культур, из разных миров. Он был так же недоступен ее пониманию, как теория кварков, и никогда не стремился проложить хотя бы шаткие мостки через разделяющую их пропасть. Он почти ни о чем ее не спрашивал. Она пыталась было делиться с ним своими переживаниями, но он или засыпал через пять минут, или отвлекался на телефон и больше к разговору не возвращался.

Он не имел никакого понятия о том, какие цветы она любит, где проводит время, с кем встречается и чем занимается.

«А если я тебе изменяю?» – как-то спросила она его, еще перед Новым годом. Он пожал плечами: «Я все равно не могу тебя контролировать. И не буду. И потом, это было бы… – он поискал слово. – Нечестно».

Подумаешь – нечестно! Но изменять ему ей и в голову не приходило. В постели с ним она чувствовала себя богиней, красавицей, волшебницей. Любовь с ним была не просто приятной. Она была опустошающей, бурной, страстной – совсем как в романах. Он изобретал какие-то немыслимые игры, возбуждающие ее до того, что она впадала в сексуальное буйство, хотя и очень этого стеснялась. Он любил ее почти каждую ночь, если только не приезжал совсем усталый или навеселе. Никогда не скажешь, какой бешеный любовный темперамент таился в этом мужчине! Хотя что она понимает в мужских темпераментах?

Филипп зашевелился, потянувшись за сигаретами, и Александра слегка отодвинулась от него.

– И все-таки откуда ты его знаешь? – спросила она, понимая, что муженек сам ни за что не догадается рассказать ей хоть что-нибудь, успокоить ее.

– А? – переспросил он рассеянно. – А… он работал во Франции. Года два, что ли…

Вот и поговорили.

Чего она только не передумала, лежа на его плече, а он и думать забыл, что час назад бросил ее в слезах перед телевизором наедине с тысячью разных вопросов, в состоянии полного уныния.

– Я с тобой разведусь, – в сердцах сказала она. – Ей-богу!

– Я тебе разведусь, – пригрозил он, несказанно ее обрадовав. – Хочешь, съездим в Париж?

От неожиданности она резко повернула голову, больно задев его по подбородку, и уставилась ему в лицо. Филипп, сморщившись, потер подбородок.

– А деньги? – спросила она осторожно.

– Найдем, – сказал он.

– Подожди, но ведь жить там на что-то нужно… И билет. И отель.

– Какой отель, у меня там квартира! – бросил он с досадой.

– Ах да, – вспомнила она. – Так ты это серьезно? Мы правда уедем? – уточнила она для верности.

«Может, тогда меня и не убьют. Не поедет же киллер за мной в Париж», – мелькнуло у нее в голове.

– Правда, – заверил он. – И так все это слишком затянулось…

– Что затянулось, Филипп? – не поняла она.

– Я хочу показать тебе Париж. – Он затушил сигарету. – Я имел в виду, что это нужно было сделать давно. Месяц назад. Или два. И не сочиняй никаких страшилок. Мы прилетим, поживем у меня, и ты задашь мне все свои вопросы. Обещаю тебе ответить на каждый. У тебя паспорт есть?

– Есть, – сказала Александра. – Когда я устроилась на телевидение, мы с бабушкой стали мечтать, как я повезу ее в Карловы Вары. Она умерла, а паспорт есть.

От волнения у нее дрожали руки. Господи, неужели он позвал ее с собой? Неужели правда?

– Когда умерла моя бабушка, мне было пятнадцать, – задумчиво начал Филипп. – Мы жили вместе, как ты с бабой Клавой. Родителям всегда было не до меня. И вдруг она умерла и оставила меня одного. Бросила, понимаешь? Глупо, конечно, но я долго не мог ей этого простить. Зачем она ушла? А я как же? – Он снова закурил, хоть и непохоже было, чтобы волновался. – Меня моментально, в тот же год, выперли в колледж. А потом в университет. И мне даже в голову не пришло, что может быть по-другому.

Затаившись, Александра слушала его исповедь и даже вздохнуть боялась, чтобы не вспугнуть этот неожиданный порыв откровенности.

Она и знать не знала, что он тоже вырос с бабушкой и очень рано ее потерял. Но у него ведь оставались родители…

– В наследство мне досталась бабушкина квартира. Но я въехал в нее лет, наверное, через десять. А пока учился – снимал, причем в самых паршивых районах, где подешевле. Весело мы тогда жили…

Он замолчал, Александра подняла на него взгляд.

– Ох и поездили мы тогда! В основном автостопом. Побывали таким образом в Германии, потом в Швейцарии. Ну и как только не подрабатывал… Помнится, пиццу развозил. Потом в цветочном магазине служил посыльным. – Он так и сказал – «служил». – Носил рекламу магазина: здоровенный такой картонный щит на животе и на спине. Помню, очень мне нравилась эта работа: слонялся рядом с магазином и читал. Вообще говоря, учился я неплохо.

– Кошмар какой-то, – заметила Александра.

– Ну какой кошмар! – возразил он с досадой. – Вы, русские, избалованны очень. Вам подавай все сразу и немедленно: карьеру, деньги, должности… А нет – так вы горюете, спиваетесь, ни черта не делаете, в бандиты определяетесь… Дворниками вы быть не желаете и удивляетесь, почему на улицах такая помойка. В банках мальчики сидят, которые едва читать научились. А вы все убиваетесь: разорили страну, продали державу… Нет бы учебник какой почитать, глядишь, и поумнели б…

Пораженная его обличительной речью, Александра молчала. Никогда раньше он не излагал ей своих взглядов на историческую родину. Казалось, его вообще мало интересовала окружающая действительность, хотя, считала Александра, для иностранца он разбирается в ней даже слишком хорошо.

Но что он понимал – француз, впервые приехавший в Россию, когда все самое тяжелое и страшное уже стало прошлым? Ничего-то он не видел, про социализм, должно быть, только читал, очереди за мылом и колбасой обошли Париж стороной, идеологию марксизма в Сорбонне вряд ли преподавали, да и бабушка едва ли читала ему на ночь трогательные рассказы о детстве Володи Ульянова.

– Любите вы нас поучить, – нарушила молчание Александра, внезапно почувствовав острую обиду «за державу». – Все-то вы, иностранцы, знаете. Хотя это просто смешно – делать какие-то выводы, прожив полгода в Москве. У вас уже триста лет порядок, а мы, между прочим, спасли Европу от татаро-монгольского ига.

Филипп внезапно захохотал, чем испугал Александру. Она сердито посмотрела ему в лицо – и что, интересно, хохочет? Но, подумав, засмеялась и сама.

– Господи, и что это мы об этом заговорили?

– Не знаю. – Филипп снова притянул ее к себе. – Я думаю, ничего особенного не произойдет, если ты на время перестанешь морочить себе голову работой и съездишь со мной во Францию.

– Конечно, – ответила она и вздохнула. – Все равно я пока никому не нужна…

– Вот именно, – задумчиво проговорил Филипп.

Они долго лежали молча, думая каждый о своем, и уснули поздно, привычно обнявшись под теплым одеялом.

Ночью выключили отопление, и Александра встала, чтобы достать второе одеяло. Подсунув холодные пятки под горячие мужнины ноги, она стала думать о Париже, истово, напряженно: а вдруг сила мысли поможет реализовать его план, и она увидит этот удивительный город, о котором столько читала? Они будут гулять по Елисейским Полям и Люксембургскому саду, обязательно посидят на лавочке в квартале Вогез и отыщут окна квартиры, некогда принадлежавшей Гюго… А за это время решатся все ее проблемы. Сами собой.

Александра теснее прижалась к своему мужу.

Как хорошо, что когда-то, давным-давно, она догадалась сделать ему предложение!

И провались пропадом все ее подозрения, которые он так и не опроверг!..

В Потаповском переулке царило уныние – вернувшись из санатория, Александра сообщила девицам, что, возможно, поедет в Париж.

– Навсегда? – мрачно спросила Лада.

– Да нет, конечно! – воскликнула Александра. – На неделю, наверное. Да и это еще неизвестно…

Лада подняла глаза на Машу и спросила:

– А ты как думаешь, а?

– Да все, по-моему, ясно, – как-то непонятно ответила Маша. – К этому давно шло…

– Что «шло»? – раздражаясь, спросила Александра. – Что?

Маша печально вздохнула и подошла к окну, за которым дотлевала слякотная зима. Было сумрачно, маятно, мокро. Галки кричали, как на кладбище. Мокрые ветки деревьев четко вырисовывались на фоне серого неба.

Тоска, тоска…

– Мы рады, что у тебя все сложилось с этим… Филиппом, – сказала Маша, не поворачиваясь. – Мы рады, что ты его нашла, и что он тебе нужен, и ты ему нужна. Наверное, это первая твоя удача в жизни. Я горжусь, что подкинула тебе эту идею. – Она улыбнулась. – И очень хорошо, что ты уезжаешь, ведь еще ничего не кончилось, и на тебя, возможно, опять откроют охоту. Но нам грустно, потому что ты – наш лучший друг, а он увезет тебя скорее всего навсегда.

– Ты что, сдурела? – недоуменно спросила Александра. – Он сказал – на неделю.

– Мало ли что он сказал, – отозвалась Лада с дивана. – Мы же не слепые. И не глухие. Хотя уезжать тебе надо обязательно. Месяц с лишним ты проторчала под неусыпным надзором – в больнице охрана, в санатории муж, да еще друг детства Павлик наезжал, а с ним, как я понимаю, шутки совсем плохи… Так что теперь хорошо бы тебе уехать подальше и на подольше. Этот Филипп молодец, правильно придумал.

– Дамы, да он совсем не то имел в виду! – воскликнула Александра, смутно догадываясь, что все будет именно так, как они говорят. – Он даже думать не думает увозить меня навсегда!

– Еще неизвестно, как ты приживешься в этом Париже, – не слушая ее, продолжала Маша. – Какие у него доходы? Не будешь ли голодать или подметать мусор?

– Если до этого дойдет, вернусь обратно, – мрачно сказала Александра. – Что вы придумали ерунду какую?

Маша смотрела в окно, Ладка лежала на диване, Александра, сгорбившись, сидела на стуле между ними.

Все решено – вот что таилось в их молчании. Решено не ими, им остается только подчиниться. Подчиниться и начать новую жизнь – друг без друга, без любимых людей и даже без надежно устроенного будущего.

Они проиграли. Неизвестно кому, неизвестно когда и неизвестно в чем, но они проиграли. Жизнь их теперь изменится. Сами они станут другими. Залижут раны – не век же им кровоточить! – и будут жить дальше. Но уже иной жизнью – они никогда не исчезнут совсем, эти раны…

– Неужели правда, девочки? – спросила Александра плача. – Неужели правда?

– Не хнычь! – отрезала Ладка. – Без тебя мокро.

– Я не могу! – всхлипнула Александра. – Я не могу!..

– Тогда иди прогуляйся, – грубо сказала Лада. – Давай, одевайся и иди. Придешь, когда перестанешь реветь.

Александра понимала, что Ладе тяжелее, чем ей. Ее Михайлов пропал, как будто его никогда и не было. Вика явно примеривалась ее уволить, а Ладка в тоске по Михайлову даже не собиралась защищаться.

Александра тихо оделась в прихожей и побрела вниз по лестнице. Слезы туманили ей глаза, хотелось не просто плакать – громко рыдать.

Из Потаповского она свернула направо, к Маросейке.

Не уедет она навсегда, что они придумали, ей-богу! И Филипп вовсе не собирается жить с ней до конца дней своих, да еще в Париже. Конечно, ей бы этого хотелось, но тут их желания расходятся. Странно, но она не могла вспомнить, когда ей впервые пришло в голову, что она хотела бы прожить с ним всю жизнь. А как же теория о том, что она вообще никогда больше не будет доверять мужчинам? Но эта теория почему-то не касалась Филиппа – ему она доверяла. Безоговорочно.

Старательно оглянувшись по сторонам, Александра стала переходить Маросейку, как вдруг хриплый вопль ударил ей в уши:

– Назад! Назад!!

Она непроизвольно оглянулась, чтобы посмотреть, кто это так вопит, но в этот миг какая-то неведомая сила дернула ее, швырнула в сторону, и она, будто со стороны, увидела, что вся улица Маросейка – так ей показалось – в ужасе смотрит на нее, лежащую в куче мокрого заплеванного снега, а в переулок на бешеной скорости сворачивает ободранная и грязная машина. Завизжали тормоза, машину занесло, мелькнули и погасли задние огни.

Все стихло.

– Вставай! – сказали Александре сверху, и прямо к ее физиономии протянулась рука. – Можешь встать?

Ошеломленная, еще не понявшая, что с ней произошло, Александра взглядом поднялась по этой руке до синей замызганной куртки – «молния» сломана, воротник замотан грязным шарфом, – потом, в удивлении приоткрыв рот, не мигая, уставилась на лицо. Лицо было смутно знакомым.

– Ты кто? – спросила Александра.

– Не узнаешь? – в свою очередь спросил ее спаситель и усмехнулся.

– Ну зачем ты ее выставила? – в пятый раз спрашивала расстроенная Маша. – Она теперь будет рыдать до самого дома, еще под машину попадет…

– Не попадет! – огрызнулась Лада, чувствуя себя хуже некуда. – Не могу ее скорбную рожу видеть!

– Ну и не смотрела бы. Ты же знаешь Саню: она теперь в Париж не поедет, с тобой останется. Потому что тебе без нее плохо.

– Мне одинаково плохо что с ней, что без нее, – пробормотала Лада. – Уволит меня сука эта, что я буду делать? У тебя есть в запасе еще один Филипп Бовэ?

– Нет, – сказала Маша. – Ты куда? На работу?

– На работу, будь она неладна. Приеду, позвоню Сане. И ты позвони, хорошо?

– Ну, конечно, – успокоила ее Маша. – Не гони.

Если бы Лада выехала на Маросейку, она увидела бы Александру, лежавшую в куче снега, и человека, склонившегося над ней, но она дала газ, решительно развернулась в тесном Потаповском переулке и двинулась в другую сторону, ни о чем не подозревая и только чувствуя себя виноватой перед Александрой, которую только что так грубо выставила из Машиной квартиры…

Машина сделала еще два поворота и оказалась на Бульварном кольце.

– Ну что? – спросил пассажир у водителя.

– Да ты же видел! Черт его знает, откуда этот мужик выскочил!

– Вот зараза, придется все сначала начинать…

– Я говорил – лучше в подъезде, а ты – нет, нет, так вернее…

– Да пошел ты! Ни хрена не умеешь, даже девку сшибить. А если опять к ней охранника приставят?

– Да кому она нужна, охранника приставлять.

– Ну приставили же тогда!

– Да не знаю я, зачем тогда приставили!..

– Не нравится мне она, вот что. Мы же не знаем, что это за девка и кому она мешает.

– Да тебе-то что? Лишь бы деньги платили. Пристрелить ее ничего не стоит, вон она, разинув рот, по улицам ходит…

– Однако кто-то ее все-таки вытащил…

– Случайность какая-то, да и все. Может, ему деньги понадобились, тому бомжу, вот он и кинулся.

– Если бы ты соображал побыстрее, он бы не кинулся! Вот зараза!

Они помолчали.

– Будешь звонить-то?

– И не подумаю. Сделаем дело, тогда и позвоню.

Добравшись до «Останкино», Лада первым делом позвонила Александре, но трубку никто не снял. На третьем гудке включился автоответчик, и голос Филиппа Бовэ попросил оставить информацию. Лада велела Александре позвонить ей, как только она появится дома, и положила трубку.

– Тебя Терехина спрашивала, – озабоченно сказал Вася Куренной.

Вика с утра была не в духе, в воздухе пахло грозой, и Вася до смерти боялся, что она разразится в его смену.

– Что ей нужно, не знаешь? – спросила Лада.

– Не знаю, Лад, – сочувственно ответил Вася. – Знаю только, что она с самого утра рвет и мечет. Может, уедешь, а мы скажем, что тебя не было сегодня?

– Нет, – решительно сказала Лада, – не нужно.

Не в ее правилах отступать. Даже проигрывая.

Бедный Вася Куренной, подумала Лада, он, поди, не догадывается, что ему предстоит лишиться еще одного грамотного и профессионального сотрудника. И не на время, а навсегда. Вика не даст ей работать в непосредственной близости от себя, пусть даже и в соседней редакции. Нет, придется искать что-нибудь очень далекое от сферы ее влияния, а может, и совсем уходить, менять профессию, привычки, образ жизни…

Лада справилась бы с этим, справилась легко, она была сильной, умной и уверенной в себе. Но без идиота Михайлова, бросившего ее, едва под ним зашатался стул, без этого презренного труса и ублюдка ей совсем не хотелось бороться.

Чтоб он сдох где-нибудь!

Почему они так трясутся за свои драгоценные карьеры, эти чертовы мужики? Почему не видят того, что у них под носом и что можно взять, не прилагая никаких усилий и никому ничего не доказывая?! Как он смеет бросать ее, словно тряпку, которой вытирает стекло в своей драгоценной машине?!

Небось машину он не бросил, продолжает вытирать и поить дорогим 95-м бензином, а она, умница и красавица Лада Ильина, мечта любого мужчины…

Она так замучилась без него, что даже подаренные родителями на двадцатипятилетие две недели на любом курорте – с открытой датой, езжай когда хочешь – лишь напомнили ей о тех двух чудовищных неделях, что она провела с Васяткой на Канарах.

С утра до ночи он звонил по телефону, пытаясь отсрочить преждевременную гибель своей блестящей карьеры, что-то выяснял, кого-то о чем-то просил, умолял, унижался и чуть не плакал. Ладу он не замечал. Он просто забыл, что поехал с ней отдыхать и что в настоящий момент она где-то рядом!

Что Викин гнев по сравнению с этим унижением!

– Ты слышала? – спросила влетевшая в комнату Лена Зайцева. – Победоносцева назначили замом генерального. Ну как? А?!

– Что? – переспросила Лада. – Андрея?

– Ну конечно, Андрея, – кивнула Лена. – У нас другого нет! Михаландреич в обмороке лежит. Можешь пойти посмотреть.

– Да что мне смотреть! – с досадой сказала Лада.

Она давно знала, что они проиграли, а те, другие, победили.

– Ильина, зайди к Терехиной! – крикнули из коридора. – Она тебя видела и вызывает!

– Иду! – крикнула в ответ Лада.

Не отрывая руки от замусоленной куртки, Александра звонила в дверь Машиной квартиры. Ей казалось, что дверь никогда не откроется. С ее одежды текла грязная вода. Палец, которым она жала на звонок, стало покалывать. Тогда она отпустила этот дурацкий звонок, снова прижалась к куртке – неужели это он? – и заколотила в дверь ногой.

– Не сходи с ума! – сказал ей человек, к которому она прижималась, боясь отпустить его хоть на секунду.

– Маня! – заорала Александра. – Маня, открой!

– Сань, это ты? – спросила за дверью изумленная Александриным буйством Маша. – Подожди секундочку…

– Открывай! – заревела Александра, наваливаясь на дверь.

Неожиданно легко дверь поддалась, и Александра головой вперед влетела в квартиру, волоча за собой человека в синей куртке.

– Ты что? – закричала Маша и попятилась. – Что случилось?! Что с тобой стряслось, Санька?!

– Вот! – сказала Александра и заплакала. – Вот, Мань…

Человек в синей куртке стоял в темном углу, бессильно опустив большие руки. И молчал.

– Да вот же он! – прорыдала Александра, размазывая по щекам грязь. – Это же он! Ты что? Не узнаешь, дура?!

Маша перевела взгляд с одного на другую, сделала шаг назад и неловко, некрасиво упала в обморок.

– Ну, ты, наверное, и сама все понимаешь. – Вика указала Ладе на стул. – Теперь прикрывать тебя некому, это нам хорошо известно. Так что больше я тебя видеть не желаю. Хочешь, в суд на меня подавай, хочешь, в Министерство труда. Мне вполне хватило и той суки. Ее подруг я тут не потерплю. Тебе понятно, солнышко?

– Вполне, – отозвалась Лада и добавила, понимая, что терять ей все равно нечего: – Котик.

Вика недоуменно уставилась на нее, а потом рассмеялась:

– А ты храбрая девочка! Сложись все иначе, ты могла бы вполне успешно на меня работать.

– Вик, – сказала Лада и закурила Викину сигарету, – я взрослая, обеспеченная маменьки-папенькина дочка. Не тешь себя надеждами – даже если я год просижу без работы, с голоду не умру. Более того, моя работа или неработа на бюджете моей семьи никак не отражается. Я не Потапова. И только полные идиотки, вроде твоей подстилки Кати Бергер, добровольно согласятся с тобой работать, и смотреть тебе в рот, и ждать, когда ты их облагодетельствуешь.

– Интересно! – весело сказала Вика. – Похоже, я тебя недооценила. Все думала – и что это Михайлов Василий Андреевич в ней нашел? А оказывается, не только титьки, но и характер имеется.

– Ты хочешь сказать, не только характер, но и титьки? – уточнила Лада, рассматривая Вику. Бесшабашная храбрость кипела и бурлила в ней, переполнявшая ее ярость требовала немедленного выхода, но она взяла себя в руки. – Так что все о'кей, – сказала Лада. – Из твоей программы я, конечно, уйду, но ты-то с кем останешься? С Катей Бергер, которая в материале про британский королевский дом написала «прынц»? У тебя ведь даже титек нету, один папашка героический. Но они все только до поры до времени героические, правда?

– Ах ты, дрянь, – начала Вика – с ней давно, можно сказать, никогда так не разговаривали. – Мерзкая, паршивая, глупая…

В дверь робко постучали.

– Да! – гаркнула Вика, как император Николай Палыч на плацу перед Преображенским полком. Лада даже вздрогнула.

– Простите, – пробормотала только что помянутая Катя. – Там Ильину к телефону…

Зная, что Вика не выставит ее, она осторожно вдвинулась поглубже. Остренькие глазки перебегали с одной дамы на другую – ей до смерти хотелось выяснить, что происходит между ними.

– Это Потапова звонит, – пояснила верная Катя и сделала постное лицо, как будто проговорилась случайно.

– Пардон, – сказала Лада, величественно и неторопливо поднимаясь. – Я только отвечу на звонок.

Но Вика еще не уничтожила свою собеседницу и потому не могла позволить, чтобы Лада Ильина закрыла за собой дверь.

– Говори отсюда! – приказала она. – Я разрешаю. А ты уйди! – заорала она на Катю.

Слегка перетрусив, Лада взяла трубку:

– Алло!

Трубка разразилась целой какофонией звуков. В ней кто-то что-то кричал – явно не одна Александра, – кто-то плакал, и Лада долго не могла ничего понять.

– Да что случилось-то? – крикнула она наконец под пристальным Викиным взглядом.

Выслушав ответ, Лада Ильина швырнула трубку на аппарат и резко повернулась. Кресло упало, колесико отвалилось от пластмассовой ноги и покатилось по ковру. Лада в нетерпении ногой распахнула дверь в коридор и помчалась в комнату «Новостей», сметая все на своем пути.

– Ты что?! – грозно крикнула ей вслед Вика. – Вернись!!

Но Лада даже не оглянулась.

Зато оглянулись сотрудники, толпившиеся в коридоре. Оглянулись и замерли, не веря своим глазам, восхищаясь тем, что можно не услышать приказания начальницы.

– Что случилось? – растерянно спросил Вася Куренной, выбежавший из своей каморки на шум, который производила Лада в комнате «Новостей».

– Михаландреич! – не отвечая, заорала Лада так, что ее слышал весь коридор. Роняя чужие вещи, она искала на вешалке свое пальто. – Махаландреич!!

В дверях столпились любопытные.

– Ты что? – спросила Лена Зайцева, но Лада отмахнулась.

– Михаландреич! – еще громче завопила она.

– Ладка, что случилось? – протискиваясь к ней, повысил голос Куренной. – Ты меня слышишь? Нет?

В толпе у порога возникла лысина шеф-редактора, журналисты посторонились, пропуская его.

– Что стряслось, Ильина? – деловито спросил он, усаживаясь за свой стол. – Что ты вопишь на все «Останкино»?

– Вешнепольский вернулся, Михаландреич!! – проорала Лада ему в лицо, не попадая руками в рукава наконец-то найденного пальто. – Он жив, и он вернулся, Михаландреич!!

Она побежала к двери – все расступились, – вернулась, поцеловала ошеломленного шеф-редактора в лысину и пропала.

В два часа ночи Филипп увез уже переставшую что-либо соображать Александру домой. От счастья, водки, слез и позднего времени она как бы потерялась немного, плохо представляла себе, где она и что вокруг происходит.

В машине она бессвязно что-то бормотала, принималась петь и лезла к Филиппу с поцелуями, мешая вести машину.

– Успокойся! – сказал он, возвращая ее на место. – Или вместо дома мы окажемся в Институте Склифосовского.

Он очень тщательно выговорил эту фамилию – Склифосовский. Александра захихикала и завалилась в другую сторону, на стекло.

– Сиди смирно! – прикрикнул Филипп, и тогда она начала петь.

Он засмеялся, не зная, что ему с ней делать, и немного ревнуя к высокому большому человеку, из-за которого она пришла в такое состояние.

Когда Филипп приехал, он сидел на диване, а три подруги, расположившись вокруг него, преданно, не отрываясь, смотрели ему в лицо и ревели. Одна начинала, другая подхватывала, и завершала хоровое выступление третья. Маша держала его за руку и не отпускала, даже когда он пробовал вытащить руку, чтобы налить им водки.

Знакомясь с Филиппом, он улыбнулся летящей короткой улыбкой, совершенно преобразившей его сожженное загаром очень усталое лицо. Он будто извинялся перед чужим человеком за близких ему людей, устроивших такой кошачий концерт, и Филипп почувствовал ревность, зависть и еще что-то неопределимое.

Стоило просидеть полгода в какой-то дыре, чтобы тебя встретили так, как встретили его эти девчонки…

– Вы Сашкин муж, да? – спросил этот человек. – Я Вешнепольский. Иван.

Филиппу тоже налили водки, и он покорно выпил, удивляясь тому, что этот человек так откровенно любим и нужен всем трем «дамам», которых Филипп привык считать своими.

Он ничего не понял из их бессвязных рассказов о том, как Александра встретила Ивана на улице, как они шли потом до Машиного дома, как колотили в дверь и как Машка – дура! – упала в обморок.

Филипп видел, что Ивану до смерти хочется остаться вдвоем со своей Машей, но он держался, принимая их истерическую радость и еще не веря, что жив и здоров и – с ними! Благодарный им за столь буйный прием, он молча улыбался и тискал Машину руку, иногда прикрывая глаза, как будто от боли…

Иван проводил их до машины, именно он. Маша, повисшая на его руке, в счет не шла. Она ничего не видела и не понимала, кроме того, что держится за эту большую, загорелую, любимую руку…

– Мне бы с вами поговорить, – обратился Иван к Филиппу, прощаясь. Уже погруженная в машину, Александра стучала в стекло и неистово махала рукой, как будто уезжала в Антарктиду. – Я отосплюсь, немного сориентируюсь в ситуации и позвоню.

– Пожалуйста, – с удивлением сказал Филипп.

«Что он может обо мне знать? – мелькнула у него мысль. – Сегодня мы видели друг друга первый раз в жизни».

– Вы… поосторожнее, – посоветовал Иван, обнимая Машу за плечи. – Черт знает, что здесь творится. Я завтра же позвоню. А Сашка пусть дома посидит.

– Вам что-то известно? – спросил Филипп довольно холодно.

– Сегодня днем я вытащил ее из-под машины, – сказал Иван. – Вылетела, как из-под земли, и пропала. Ни номеров, ничего… Не думаю, что это случайность.

У Филиппа екнуло сердце, по позвоночнику прошел холодок.

– Да, – согласился он, – это не случайность. Вот что, Иван… Вы завтра, когда… выспитесь, позвоните мне на мобильный. Договоримся о встрече.

– Мне бы нужно кое-что выяснить, – морщась, проговорил Иван.

– Нет, – твердо сказал Филипп, – не нужно. Сначала поговорите со мной.

Тон у него странным образом изменился. Теперь он говорил так, что Иван Вешнепольский, журналист и солдат, обожженный боями и пленом, не стал ему возражать.

– Доедет? – спросил Филипп, кивая на Ладу, заводившую мотор «Хонды» на другой стороне.

– Доедет, – улыбнулся Иван. – Она часто ездит, не приходя в сознание.

И они расстались до завтра.

Александра на соседнем сиденье перестала петь и сообщила Филиппу, что сегодня вернулся Иван Вешнепольский.

– Я знаю, – сказал Филипп. – Ты мне лучше ответь, как я тебя на пятый этаж потащу? Лифт-то опять не работает…

Из всех отмечавших в Потаповском переулке возвращение Ивана Вешнепольского Лада Ильина оказалась самой трезвой.

После разговора с Викой алкоголь ее не брал, да она и не слишком старалась напиться. Она была счастлива, что вернулся Иван, счастлива, что счастлива Маша. Полвечера она проревела над их внезапным сказочным воссоединением, а полвечера – над своей загубленной жизнью.

Было и еще кое-что.

Иван произвел на нее удручающее впечатление. Она знала его меньше всех, может быть, поэтому сразу увидела, как чудовищно, непоправимо он изменился. Ни Санька, ни Маня в счастливом угаре встречи не обратили на это внимания, а Лада не могла отделаться от мысли, что это совсем не тот человек, который в сентябре водил Александру в бар обедать.

Он очень похудел, как-то усох и съежился, а был громадный, широкий, необъятные плечи, руки-лопаты. Он носил свитера, не признавая официальный пиджачно-галстучный стиль, и, когда засучивал рукава, больше походил на кузнеца, чем на журналиста. Ему совершенно не шла его легкомысленная светлая машина, и, как подозревали редакционные барышни, поголовно в него влюбленные, именно поэтому он купил массивную и широкую «Тойоту».

Лада смотрела на него, и у нее от жалости прерывалось дыхание. Ребенок, которого хочется утешить… А еще несколько месяцев назад трудно было даже представить, что Иван Вешнепольский способен вызывать жалость.

Едва ли он сможет теперь работать, подумала Лада. Безжалостная и беспристрастная камера сразу покажет то, что увидела Лада, – безмерную усталость, пустые глаза, вялые, раздавленные, что ли, эмоции, которые раньше били через край, так что их приходилось сдерживать… И не будет Ивану Вешнепольскому ни снисхождения, ни пощады, и останется ему одна только смертная мука – не справился, не выстоял, не удержал себя на этой стороне, шагнул туда, откуда уже не вернуться обратно, в нормальную жизнь…

Лада кое-как приткнула «Хонду» к сугробу – все остальные места были уже давно заняты – и поплелась к подъезду. Предстояла обычная ежевечерняя эпопея поиска ключей. Происходила она обычно у подъездной двери, под лампочкой. Ругаясь и чуть не плача, Лада рылась в сумке, вытаскивала из нее что угодно, но только не ключи, злилась, совала все обратно… Иногда, придя в неистовство, вываливала все содержимое на близстоящую лавочку и копалась в нем, как собака в отбросах, так же по-собачьи рыча от злости.

Сейчас на лавочке, сгорбившись, сидел какой-то алкаш, и долго трясти перед его носом раззявленной сумкой не было никакого резона. Сразу вспомнились все пережитые страхи и ужасы, и Лада решила позвонить дежурной бабульке Раисе Никитичне, чтобы она открыла. А ключи от квартиры можно и внутри поискать. Там, по крайней мере, светло, и железная дверь защищает от мира.

Отгоняя страшные мысли, Лада быстро пробежала оставшееся до подъезда расстояние, опасаясь, что алкаш увидит ее и непременно привяжется. Добежав до двери, она нажала кнопку. Домофон переливчато и очень громко запел, и краем глаза Лада заметила, что алкаш встрепенулся и медленно поднялся с лавочки.

А Раиса Никитична, должно быть, видела седьмой сон.

Намеренно не глядя в сторону алкаша, она нащупала в сумке никогда не использовавшийся газовый баллончик – «психологическое оружие», как говаривал ее отец, и в это время алкаш хриплым замученным голосом проговорил:

– Лада…

Она стремительно обернулась, держа баллончик наготове.

– Это я, – сказал алкаш и откашлялся, как провинциальный трагик на премьере. – Не надо меня поливать из этой штуки…

– Господи боже ты мой, – пробормотала Лада, рассматривая алкаша во все глаза. – Тебя выгнали не только с работы, но и из дома? И теперь ты ночуешь на вокзалах и в люках теплотрассы? Полное и окончательное падение? Деградация личности?

Он неожиданно засмеялся громким хриплым смехом.

– Я забыл, какая ты, – сказал он, так же неожиданно перестав смеяться. – Ты меня разлюбила за то, что я тогда… устроил? На Канарах?

Лада взяла его за шелковый пятисотдолларовый шарф и втащила на крыльцо, под свет.

– Где твоя машина, убогий? – дрогнувшим голосом спросила она. – Почему ты сидишь на лавочке, как последний бомж? Зачем ты приехал? Порасспросить меня, как я провела время на Канарах?

– Моя машина вон там. – Он ткнул рукой куда-то в сторону. – Я вылез из нее, когда начал засыпать. Я думал, что усну и пропущу тебя. Если ты, конечно, вернулась бы до утра…

– Конечно, – согласилась Лада. Он не имел никакого права на ревность или недовольство, и оба они это знали.

В скудном свете лампочки Лада заметила, что у него было серьезное и грустное лицо, глаза в густых тенях, и дневная щетина уже не делала его похожим на капитана пиратского брига.

– Ну что? – спросила она, не зная, что делать дальше: пригласить его к себе? отправить домой? покурить с ним на лавочке, как в десятом классе? – Плохо все?

Он посмотрел на нее сверху вниз.

Он ее так любил, что даже не знал, как ей сказать об этом.

Его отставка все упростила. Не замутненные никакой внешней шелухой чувства теперь окончательно определились. Он не сразу это понял, а когда понял, Лады Ильиной уже не было рядом.

«Ладно, как-нибудь обойдется», – решил он и, наплевав на многолетний дипломатический опыт, бросился вперед. В конце концов, хуже не будет. Куда уж хуже…

– Я развелся с женой, – сообщил он. – Потому и не приезжал так долго. Разводился.

– Зачем? – спросила Лада. – Что за героические подвиги?

– Лад, – сказал он, впервые проявляя признаки нетерпения, – я люблю тебя. Ты это отлично знаешь. Я хочу жениться на тебе, родить ребенка и повезти его в Диснейленд. Или еще куда-нибудь.

Василий Михайлов и впрямь был помешан на детях. Его жена, супербизнес-леди, вообще не понимала такого слова – ребенок. И Васятка возился с племянником и племянницей, тратил на них время, деньги, силы, помнил их дни рождения, склонности, характеры, в выходные возил в парки и бассейны, на каникулы забирал к себе на дачу, несмотря на отчаяние и ужас дорогой супруги. Супруга, кстати, на это время обычно съезжала в отель. Ладу это страшно забавляло.

– Как же она тебя отпустила? – спросила Лада. Зажигалка щелкала, летели искры, но пламени не было. Васятка достал из кармана свою и дал ей закурить.

– Зачем я ей теперь нужен? Теперь я – никто. – Он беспечно махнул рукой. – Мне сорок лет, у меня ничего нет, кроме квартиры и машины. Даже перспектив никаких. Дачу забрали. Денег в банке – кот наплакал. Назначат скорее всего в Африку или, если кто-нибудь поспособствует, в Болгарию какую-нибудь.

– Ты знаешь, – сказала Лада, – кажется, я тоже нынче безработная.

– Неужели? – весело удивился он. – Что так?

– Выгнали, – сказала Лада и, потянувшись, поцеловала его в твердые, холодные на морозе губы. – Пошли домой. Из своей квартиры, как я догадываюсь, ты должен выехать и благородно оставить ее супруге?

– Точно, – сказал он, вглядываясь в нее и стараясь убедиться, правильно ли он все понимает. – Ты пустишь меня в свою?

– Так и быть, – сказала она. – Сначала – так сначала. Только с ребенком придется подождать, сначала кто-нибудь из нас должен пойти на работу. Хотя я знаю твой психоз на этот счет, Михайлов…

Все встало на свои места и наконец-то заняло правильное положение.

Работа? Сделал же он карьеру один раз, сделает ее еще трижды, подумаешь! Теперь все будет в десять раз легче, он знал это точно.

– Ужас, – сказал он, и у него затряслись губы. – Как я замерз…

– Алекс, – терпеливо просил Филипп, – расскажи мне про ту машину, которая вчера тебя чуть не сбила.

У Александры болела голова. Ее казалось, что, если резко ее повернуть, она не удержится на шее и покатится прямо под диван. «Вот было бы хорошо», – подумала она.

– У тебя похмелье, – объяснил ей Филипп. – Чем ты вчера запивала свою водку?

Если бы она помнила! Она и про машину-то ничего не помнила. Только про одного Вешнепольского.

– Не знаю, – вяло ответила она. – Я переходила Маросейку, когда какой-то мужик закричал «берегись!», или «назад!», или что-то в этом роде… Я ничего не поняла. А потом я увидела, что это Ванька… А почему ты спрашиваешь?

– Потому что машина ехала прямо на тебя, – сказал Филипп, решив быть с ней откровенным. – Так мне, по крайней мере, сказал твой Вешнепольский. – Трудную фамилию он преодолел с блеском. – А он не похож на фантазера.

– Ванька? – неожиданно удивилась Александра. – Нет, не похож.

Она полежала с закрытыми глазами и потом спросила:

– Почему ты дома?

– Я не хочу оставлять тебя одну, – пояснил Филипп. – Мне не нравится то, чего я не понимаю. А сейчас я не понимаю, кому и зачем нужно сбивать тебя машиной.

Если бы не головная боль, тошнота и жизнерадостная дрожащая зелень в глазах, Александра, наверное, испугалась бы и что-нибудь выдумала – чтобы он успокоился и отстал от нее. Но сейчас ей было не до этого.

– Филипп, ты ничего не знаешь, – с трудом ворочая языком, сказала она. – Мы с девчонками попали в переплет. Но теперь вернулся Ваня, и он, наверное, что-нибудь придумает… Ну, как нам выбраться…

– Наверное, – довольно злобно проговорил Филипп.

Опять Ваня! Конечно, Ваня придумает! Филиппу надоели собственные игры в благородство и незаинтересованность.

– Твоего Ваню нужно спрятать куда-нибудь, и желательно подальше, – отрезал он. – А еще лучше, если бы никто не знал, что он в Москве.

– Филипп, ты ничего не понимаешь, – страдальчески морщась, сказала Александра. – Не лезь ты в эти дела, ради бога. Иностранцу в них делать нечего. Русским-то не под силу разобраться.

Ну вот, пожалуйста! Он не в силах разобраться в сложных русских делах, его жена не может доверить ему свою страшную тайну. Пресвятая Дева, вот надоело-то! «Достало» – так, кажется, говорят по-русски? Он не может позволить себе тратить время на урегулирование конфликтов, не имеющих к нему отношения, но все зашло слишком далеко.

– Я договорился с твоим Иваном, что как только он придет в себя, то сразу со мной свяжется, – мрачно сказал Филипп. – Мы с ним поговорим и завтра же улетим в Париж.

– Что? – переспросила Александра, разлепляя глаза. – Зачем ты его вызвал, Филипп?

На предполагаемый отъезд в Париж она не обратила никакого внимания.

– Затем, что я должен с ним поговорить, – отрезал Филипп. – Мне надоели эти ваши… танцы и игры в шпионов. Я хочу знать, что происходит и что я должен – и могу – делать дальше.

– Уезжай! – выговорила она. – Уезжай. Только не лезь в это дело, прошу тебя.

Внезапно слезы подступили к глазам и хлынули градом. Они скатывались по щекам и противно текли по шее, за воротник. Александра села – слезы мешали ей видеть.

– Уезжай сейчас же! – Она вытирала их кулаком и торопливо бормотала: – Я не хочу… Я не стану ничего объяснять… Я не желаю никакой… помощи, пропади ты пропадом. Машина просто проезжала мимо.

– И та пуля просто пролетала мимо твоего рюкзака, – закончил Филипп. – Все ясно. И те бандиты с ножами просто проходили мимо твоей подруги.

Про нападение на нее саму он не стал говорить. Какой смысл? Она все равно ему не поверит.

Утром он позвонил, чтобы выяснить про вчерашнюю машину. Никто ничего не знал. Значит, машина эта, понял Филипп, вписывается в общую картину с простреленным рюкзаком и изрезанным пальто. А следовательно, с нападением на лестнице это никак не связано.

– Ты знаешь про рюкзак? – удивилась Александра. – Откуда?

– У меня есть глаза, – объявил Филипп. – Неужели ты думаешь, что я не отличу пулевое отверстие от простой дырки?

– Да какое тебе дело до этого? – заорала она и, охнув, схватилась за голову, в которую сразу же толкнулась боль.

– Есть мне до этого дело! – тоже заорал он, яростно сверкая черными угольными глазами. – И самое прямое, потому что я твой муж и люблю тебя!

Александра зажмурилась. Но небеса не разверзлись, и ангелы не затрубили в свои трубы. Он просто сказал, вернее проорал, что любит ее.

Она и не думала, что это прозвучит так обыденно. И оглушающе.

– Ну что это за чудовищное самомнение?! – снова закричал он, должно быть, собравшись с силами. – Почему ты на все бросаешься в одиночку или в компании твоих полоумных девиц?! Почему я ни разу не услышал от тебя никакого внятного объяснения, что происходит в моем доме, черт тебя возьми! – Он так и сказал, точнее – прокричал: «В моем доме».

Вскочив с дивана, Филипп швырнул сигареты, пнул стул. Стул свалился с оглушительным грохотом. Истеричные соседки как будто ждали этого и неистово застучали по батарее. Филипп подскочил к Александре и поднял ее за отвороты пижамы. Она была выше его, а потому прямо перед собой увидела его взмокший лоб.

Он был в такой ярости, что она перепугалась не на шутку.

– Филипп! – дрожащим голосом окликнула она мужа.

– Что?! Что – Филипп?! – продолжал он бушевать в двух сантиметрах от ее лица. – Ты готовишь себя в резиденты русской разведки?! Зачем ты полезла туда, где ничего не понимаешь? Почему не посоветовалась с кем-нибудь, кто в этом разбирается? Мало тебя пугали? Еще охота? Или рассчитываешь на посмертную награду? – Это было смешно, и Александра осторожно хихикнула. Голова странным образом прошла.

– Убил бы тебя, кретинку, – с отвращением сказал Филипп и отпихнул ее от себя.

В дверь неистово зазвонили. Очевидно, соседки пришли выяснять отношения.

Саданувшись плечом о косяк, Филипп вылетел в коридор, распахнул дверь и заорал так, что Александра прикрыла ладонями уши:

– Что вам нужно?! Какого дьявола вы нас терроризируете?! Нет, это вы послушайте! Если мы вам мешаем – меняйте квартиру! Я спущу вас с лестницы, если еще раз, даже случайно, вы попадетесь мне на глаза! Понятно?! – В ярости он захлопнул дверь в коридор, и шум баталии отдалился.

Он орал там довольно долго, соседка слабо повизгивала. Внезапное превращение интеллигентного и сдержанного человека в квартирного склочника было для нее полной неожиданностью. К войне она не была готова – все в подъезде ее боялись – и потому сдалась довольно быстро. Дверь бабахнула, закрываясь, и стало тихо.

Филипп стремительно прошел в кухню, попил там воды из бутылки, зачем-то переставил чайник со стола на подоконник, вернулся к Александре и обнял ее так, что у нее хрустнули ребра.

– Ты меня достала, честное слово, – сказал он.

От него пахло одеколоном и табаком, он был сильный, теплый и очень любимый.

– Что это ты так разошелся? – спросила Александра, пристроив подбородок ему на плечо.

– Потому что ты – идиотка, – сообщил он. – Когда приедет твой Иван…

– Не мой, – быстро перебила Александра.

– Хорошо, – согласился он. – Когда приедет не твой Иван, я хотел бы поговорить с ним наедине. Я могу это сделать?

– Что ты задумал, Филипп? – с тревогой спросила Александра и отстранилась.

– Давай не будем начинать все сначала! – прикрикнул он на нее. – Твоя голова уже не отваливается? Тогда пойди и прими ванну, а я приготовлю поесть.

При слове «поесть» на ее лице отразилось такое глубокое отвращение, что он засмеялся.

– Иди-иди! – подтолкнул ее Филипп, выпроваживая из комнаты. – Тебе есть совершенно не обязательно.

Наверху стукнула дверь, и он с деловым видом стал спускаться по лестнице, как будто возвращался из гостей. Ждать ему надоело.

Он давно уже все спланировал и выбрал место, где никто ничего не увидит и не услышит.

Сначала он думал, что лучше всего подойдет пустырь, на котором уже года два шла какая-то бесконечная стройка. Там почти никто не ходил, а она, срезая расстояние, беспечно бегала через него к метро. Он не сомневался, среди нарытых ям, труб и всякого строительного хлама ее даже не сразу найдут.

Но потом решил – не стоит усложнять. Вполне сгодится и дом напротив. Целый подъезд в нем был куплен какой-то фирмой, жильцов выселили, но ремонт еще не начинался, и двери были заколочены. Он все аккуратно проверил и теперь точно знал: куда и как отойти, сколько это займет времени и где лучше затаиться.

Итак, дело только за ней.

Интересно, кому она понадобилась?

Девка как девка, одета простенько, если не бедно. Портфельчик на ладан дышит, в магазине покупает лианозовский йогурт и «Докторскую» колбасу.

Ладно, кто бы она ни была, за нее заплачено. И неплохо.

Конечно, в стрелки экстра-класса он не вышел, но тоже был не в последних и цену себе знал.

Эта деваха – простая мишень. Совсем простая. Жаль, конечно, что не получилось на машине… Но это не его просчет – он сразу предлагал застрелить.

Что-то она сегодня никуда не выходит. Неужели опять все сорвется и снова придется ждать удобного случая? Плохо. Сегодня нужно звонить и что-то докладывать. А докладывать нечего.

Он локтем поправил пистолет у себя на боку.

Заболела, что ли?

Убийца вошел в телефонную будку, набрал номер и послушал. На третьем гудке включился автоответчик: «…мы обязательно свяжемся с вами…»

И к телефону не подходит. Может, спит после вчерашнего перепоя?

Он посмотрел на часы. Когда она не ехала на работу, то около двух всегда бегала к метро, в супермаркет, за хлебом и какой-нибудь едой.

Еще полчаса.

Он обошел круг и вернулся на исходную позицию.

– Ты куда? – изумился Филипп, увидев, что она обувается.

– В магазин, у нас хлеба нет, – озабоченно ответила Александра.

– Да пропади он пропадом, твой хлеб! – воскликнул Филипп, поражаясь ее тупости, а может, беспечности. – Ты сегодня никуда не пойдешь. И завтра тоже. Ты поедешь со мной или с охраной в аэропорт и улетишь в Париж.

– В какой аэропорт? – спросила Александра. – В какой Париж?..

Филипп даже застонал:

– В город Париж. Знаешь такой? Или я должен спрятать твою одежду, чтобы ты сидела в квартире голая?

Он бросал все свои дела в Москве, чтобы увезти и спасти ее, а она – пожалуйста! – идет за хлебом.

Александра помолчала, оценивая ситуацию.

Что он мог знать о ее делах? А если что-то знает, то много ли? И почему он поднял панику? Правда, вчерашний инцидент с машиной она помнила смутно. Вполне возможно, что машина предназначалась специально для нее, а не просто ехала мимо… Тогда стоит послушаться. Вдруг ее караулят за дверью с кинжалом наготове?

Прислушавшись, она уловила слабые трели и не сразу поняла, что это такое.

– Мобильный, Филипп, – сообразив, сказала она и стала расшнуровывать ботинки.

Филипп ответил на звонок и сообщил ей, что Вешнепольский с Машей уже едут.

– А хлеба нет… – проворчала Александра, но Филипп так сверкнул на нее глазами, что она заткнулась и отправилась на кухню.

Через полчаса она сунула в духовку сметанный пирог с изюмом и постелила на стол четыре льняные салфетки.

– Позвони своей Ладе, – велел из-за газеты Филипп. – Пусть приезжает тоже.

– У нас что, общий сбор? – удивилась Александра.

– Да, – сказал он невозмутимо. – Общий сбор.

Почему ей даже в голову не пришло его ослушаться? И когда он успел стать средоточием ее жизненных интересов? Пожалуй, в его компании она согласна даже подметать парижские улицы. Но все-таки – что в нем такого особенного?

Обычный, ничем не выдающийся мужик, с непонятной биографией и раздражающим пристрастием к каналу «Евроспорт» и чтению газет за завтраком. Он не умел гасить за собой свет, постоянно терял ключи, кошельки и деньги. У них не было никакой – смешно сказать! – духовной близости. Он не смотрел с ней по телевизору старые фильмы, от души презирал детективы и был равнодушен к тому, что называют домашним уютом.

Никакой романтики, никакой утонченности. Зато чувства долга – в избытке. Может, в этом и дело?

Дверной звонок и телефон зазвонили одновременно. Филипп пошел открывать, а Александра сняла трубку.

– Алло! – сказала она с Филипповой интонацией, но в трубке молчали, и она, повопрошав еще немного, положила ее на место.

– Привет, Сашка, – сказал Иван. – Ну что? Это ты фильмец смонтировала, которым Глебова утопили?

– Я, Вань, – сразу повинилась Александра. – Ты представляешь, я такая дура, даже не сразу все поняла.

– Могу тебя утешить, – сказал Иван, и в его голосе послышалось что-то от того, настоящего Ивана Вешнепольского, – я тоже поначалу ничего не понял. А Серега Быстров уже никогда не поймет.

Маша тревожно взглянула ему в лицо. Она уже знала: Серега Быстров – его оператор и ближайший друг – погиб там, откуда Ивану как-то удалось выбраться.

– Поговорим? – предложил Филипп. – Сварите кофе, дамы!

– Нас удалили и задвинули в угол, – констатировала Маша, когда за ними закрылась дверь.

– Сейчас Ладка приедет, велели вызвать, – сообщила Александра и спросила, понизив голос: – Ну как он, Мань?

– Да никак, – так же тихо ответила Маша. – Никак. Ничего не рассказывает. Все утро куда-то звонил. Как выбрался, тоже не говорит. Сказал только: «Выбрался потому, что не все люди сволочи».

– И то хорошо, – задумчиво сказала Александра, – как бы иначе жить…

– Утром он что-то узнал про твоего мужа, – сказала Маша, оглядываясь на дверь. – Даже повеселел.

– Ничего плохого? – осторожно спросила Александра.

– Да говорю же, нет! Наоборот, улыбнулся, в первый раз, наверное…

– Мань, как ты думаешь, он отойдет?

– Должен отойти! – твердо сказала Маша. – Я тогда пропаду, а он, сама понимаешь, этого допустить никак не может. Хотя, конечно, забудется это не скоро. И Быстров… – Маша горестно махнула рукой и отвернулась.

Затрезвонил дверной звонок. Филипп моментально выскочил и сказал Александре:

– К двери не подходи!

– Да это же Ладка! – возмутилась Александра.

– Кто бы ни был, – отрезал Филипп.

Лада влетела в квартиру и заорала с порога:

– Что за спешка?! Должно быть у человека право на личную жизнь или нет? Что такое опять произошло?!

– М-м-м… – протянула Маша. – Похоже, кажется, Васятка вышел из большевистского подполья…

– А что? – спросил Филипп в коридоре. – Васятка опять брошен в постели один?

– Вот именно! – торжественно подтвердила Лада. – Все мужики слетелись к родным очагам, как божьи пташки. А, Мань? Верно я говорю?

– Не шуми, – попросила Маша. – У них военный совет. Проходи и садись. Все равно раньше, чем они посовещаются, к Васятке ты не уедешь.

– Кофе, сигарету и булку! – потребовала Лада и села, скрестив совершенные ноги, обтянутые джинсами. – Сейчас умру от голода. Сексуальный марафон длиной в двенадцать часов забрал у меня остатки сил!

– Что-то непохоже, – пробормотала Александра, но кофе налила, поставила пепельницу, а булку не дала – велела ждать пирога.

– Ну, приступай! – разрешила Маша, видя, что Ладка через минуту лопнет, как мыльный пузырь, если немедленно не поделится новостями. – Излагай. Все равно ждать.

Они обсудили все, что интересовало их в данный момент, и съели полпирога, когда из комнаты, что-то еще договаривая, вышли Иван и Филипп.

– Вот что мы хотим сказать вам, дамы, – с ходу начал Филипп, когда все три повернулись к нему. – Вы блестяще провели всю партию. Честное слово. Но на этом нужно остановиться.

– Что значит – провели всю партию? – спросила Александра. – Какую партию?

– Саш, – сказал Иван и сел на свободную табуретку, которая под ним скрипнула, – на той кассете, которую ты у себя нашла, была очень короткая, по-моему минуты на три – три с половиной, шпионская съемка глебовского зама и еще трех гавриков, которым Глебов мешал. На дискете – копии документов, которые предполагалось передать в Генеральную прокуратуру. Компромат.

– Что за гаврики? – перебила Лада.

– Это не имеет никакого значения, – терпеливо ответил Иван. – Эти ребята – совсем не нашего уровня, и не нам наставлять их на путь истинный. Я сумел передать Мане записку, смысл которой сводился к следующему: если мои документы – ну, кассета с дискетой – помогут Глебову удержаться на работе, я останусь в живых. Его отставка была совсем не нужна тем, у кого я оказался. Я был уверен, что они-то точно меня пристрелят, но вышло наоборот…

– А сначала ты был у других? – дрожащим голосом спросила Маша.

– Я был у тех, кто организовал мой плен и смещение Глебова, – пояснил Иван. – После какого-то очередного боя я оказался на другой стороне.

– Как бы у своих, – уточнила Лада.

– Как бы, – усмехнулся Иван. – Саша нашла пакет и в конечном счете догадалась, что отставка Глебова будет подкреплена фильмом, вроде бы моим, а на самом деле не моим, и предупредила его. Я был абсолютно уверен, что вы этого не сможете, девчонки. Это очень трудно… Я не знал, что за моей дачей следят, даже не предполагал, иначе не стал бы писать никаких записок.

– А кто был на даче? – спросила Александра.

– О кассете знал Илья, – хмуро сказал Иван. – Я собирался дать ее в эфир и сказал ему…

– Общественно-политический продюсер? – ахнула Лада.

– Очевидно, он немедленно сообщил… кому надо, и ее стали искать, чтобы она не всплыла. Думали, что она у Маши или в моей машине… Вы знаете, Маше даже угрожали. А я ее у тебя в пакете забыл, представляешь?

– Ну и что? – спросила Александра. – Дальше-то что? Это все высшие эшелоны власти, а нам угрожают вполне конкретные бандюги.

– Глебова в отставку выперли, но с меньшими потерями, чем могли бы. Сашка будет мешать до тех пор, пока есть опасность, что она сдаст всю историю с подложным фильмом в прессу, пусть даже никаких доказательств у нее нет. Все равно это вызовет новый виток разбирательств, а они никому не нужны. Я мешаю потому, что меня должны были полгода назад похоронить, я же приперся в Москву. А без моих похорон, – Иван улыбнулся Маше, – затея вообще теряет всякий смысл.

– Ну-ну, – поторопила Александра, – что теперь делать? Куда кидаться?

– Тебя Филипп должен увезти и спрятать, – сказал Иван. – Я свяжусь с нужными людьми и пообещаю не вылезать ни с какими заявлениями в обмен на жизнь. Пригрожу: если меня в один прекрасный день пристрелят, из-за границы придут мои бумаги, и тогда мало никому не покажется. Для начала я назначил на завтра пресс-конференцию у Лешки Венедиктова на «Эхо Москвы», и мне уже по поводу нее звонили… Так вот, завтра я нашумлю, обрадую народ возвращением, а потом лягу на дно.

– Надолго? – спросила Лада, задумчиво его изучая.

– Думаю, что навсегда, – сказал он, скривившись. – Я ни на что больше не годен…

– А зачем мне щеку резали? – поинтересовалась, ни к кому конкретно не обращаясь, Александра. – Чтобы я умерла от потери крови?

– Не знаю, – сказал Иван, и Александре показалось, что он врет.

– Ивана здесь пока подстрахует Павлик, – подал голос Филипп. – Ему, конечно, неинтересно в чужие дрязги влезать, но выхода у него нет.

– Он что, тебе обязан? – язвительно спросила Александра, но Филипп только взглянул на нее и ничего не ответил.

– На этом я хочу поставить точку, – сказал Филипп после непродолжительного молчания. – Поблагодарим Пречистую Деву за то, что она сохранила всем вам жизни и даже отчасти здоровье. Завтра Алекс и я улетим в Париж и вернемся, когда вся эта история станет… – он поискал слово, – неактуальной. Если мы все рассчитали правильно, у Ивана не будет проблем с безопасностью. Соответственно, у Маши тоже. Лада не имеет к этой истории непосредственного отношения, ей вряд ли что-нибудь угрожает.

– Васятка назначения ждет, – сообщила Лада, – так что мы тоже, наверное, отбудем.

– Очень хорошо, – кивнул Филипп.

– И все-таки… кто? – с необычной для нее злобой спросила Маша. – Кто все это затеял? Я хочу…

– Нет, – перебил Филипп, – нет. Это не имеет значения и никак вас не касается. Вы и так чуть не сорвали всю комбинацию. Хватит.

– Почему? – спросила Александра и поднялась, сжимая руки. – Почему мы все должны уезжать, прятаться, ложиться на дно и ждать, что Павлик нас подстрахует? В чем мы виноваты? Мы с Ладой ни за что ни про что потеряли работу, меня использовали как дуру, как пешку в играх вокруг этого фильма. Нас едва не застрелили на Ванькиной даче, Маню чуть не исполосовали ножом вместе с ее пальто, меня лишь случайно не убили, и теперь мы должны… уползти? Затаиться? Мы что, хотели в это влезать? Или сами это затеяли? А Вика Терехина и Андрей Победоносцев? Они сильнее? Они-то остались при своих! А с фильмом, между прочим, Андрей меня подставил…

– Это не имеет значения, – сказал Филипп сдержанно. – Если тебе от этого будет легче, считай, что они победили. Хотя о роли Вики Терехиной я вообще ничего не знаю, а о роли твоего бывшего мужа только догадываюсь.

– Они – никто, Саша, – сказал Иван. – Исполнители.

– Хороши исполнители! – возмутилась Лада. – Андрея вчера замом генерального назначили. За красивые глаза, что ли?

– Забудьте о них, – приказал Филипп. – Займитесь чем-нибудь полезным. Придумайте, где мы все вместе съедемся летом во время отпуска, и начинайте планировать, сколько вы возьмете платьев. Кажется, именно этим занимаются порядочные замужние женщины?

Иван засмеялся, а Александра посмотрела на Филиппа с презрением и жалостью.

– Это в ваших Европах они этим занимаются, – сказала она. – И вообще ты-то как оказался во всем этом, муж мой?

– Я поинтересовался, где моей жене прострелили рюкзак, – помолчав, непонятно объяснил он. – И зачем. И получил ответы на большинство вопросов. Вот только про пакет ничего не знал.

– Значит, все… – сказала Лада задумчиво. – Сушите весла. Будем продолжать нормальную жизнь и зализывать раны.

– Да, – сказал Филипп, – до поры до времени. Так говорят, Алекс?

– А что потом? – спросила Александра.

– А потом… я скажу – что, – невозмутимо ответил он. – Все ясно или еще есть вопросы?

К машине – ярко-алой щегольской «Хонде» – вышли пятеро. Среди них и она.

Не слишком удобно – ее то и дело закрывали чужие спины. Но попробовать стоило, потому что высокий мужик в распахнутой новенькой куртке был, как он узнал накануне, какой-то бывший политзаключенный или военнопленный, и убийство девахи расценили бы как попытку покушения на него, этого высожара. Ну, промазал снайпер!..

Он улыбнулся.

Он даже вспомнил – раньше тот мужик вел программу по Первому каналу. Она ему нравилась.

Сейчас он пристрелит девку, и все подумают, что стреляли в телевизионщика. Кому нужна эта дуреха!

Все проверено и просчитано. Не с первого выстрела, так со второго, но он ее уложит. И позвонит, и доложит, что дело сделано. Надоело за ней таскаться: то в больнице лежала – интересно, кто это ее порезал? – то за забором в санатории сидела, оттуда уходить – хуже не придумаешь.

Он подул на руки – такая у него была примета – и слился с оружием. Сейчас, сейчас… Еще секундочку…

– Так вы правда завтра улетаете? – спросила Лада.

– Никуда мы не улетаем! – уверенно отозвалась Александра. – У меня ни билета, ни визы…

– Билет и виза по традиции на пианино, – негромко сказал Филипп. – И – да, мы улетаем завтра.

– А нам что делать? – спросила Маша растерянно, глядя на Александру. – Как мы без тебя-то?

– Мы улетаем не в космос, – терпеливо пояснил Филипп. – Увидимся, когда немного спадет напряжение.

– Сань, я не могу, – кривя губы, выговорила Ладка. – Я не могу без тебя оставаться…

И все три заревели, как вчера на диване вокруг Ивана.

Все время, пока они стояли, Иван ощущал какое-то смутное беспокойство, от которого холодела спина под толстым свитером и шевелились волосы на голове. Он оглядывался, потирал затылок, но не мог понять, в чем дело. Ему хотелось поскорее скрыться куда-нибудь, уйти с открытого пространства старинного сталинского двора, сесть в машину и уехать. А девицы дружно и сладко рыдали, оплакивая предстоящую разлуку.

– Ты что? – спросил Филипп, заметив, что Иван все время оборачивается и шарит глазами по сторонам.

– Так, что-то такое… – сказал Иван, морщась, – странное чувство…

Он тряхнул головой, прогоняя неприятное ощущение, и понял, что в следующее мгновение в них будут стрелять.

Он понял это седьмым, нет, пятнадцатым чувством, той частью мозга, в которой на сотую долю секунды вспыхнула картинка: горная речка, серые камни, заросли колючих цветов на той стороне и уверенность, что это – последнее, что он видит в жизни. Сейчас убьют. Все.

Он бросился вперед, закрывая собой Машу.

Тихо и очень страшно звякнуло, рассыпаясь, стекло «Хонды». Выстрел был почти неслышным. Иван увидел изумленное лицо Лады и маленький водопадик раскрошенного стекла, лившийся по борту машины.

– Ложись!! – закричал он, не слыша себя и толкая Машу под машину, за колесо. На том месте, где секунду назад стояла Лада, возник и пропал Филипп.

Иван знал, что будет еще второй выстрел. А может быть, и третий. Они представляли собой прекрасную мишень – группа людей в яркой одежде вокруг машины.

Время остановилось.

Второй выстрел ударил ближе и определенней. Или так показалось?

Иван дернулся, перекатился, увлекая за собой Машу, и оказался с той стороны, где затаились Филипп, Александра и Лада. В руках у Филиппа был пистолет.

– Откуда? – спросил он.

– Со второго этажа вроде, – тяжело дыша, бросил Иван.

Филипп поудобнее перехватил пистолет, одним движением выпрыгнул из-за машины, упал животом в снег и начал стрелять. Выстрелы грохотали, как камнепад в горах. Кто-то визжал, тоненько и надсадно.

А потом стало тихо, и в этой тишине визг казался особенно громким и пугающим…

– Заткнись! – приказал Иван и дернул Ладу за руку. Александра приподнялась, обхватила ее и прижала к себе.

– Спугнул? – спросил Иван у Филиппа.

– Конечно, – ответил он. – Шум какой подняли…

Иван поднял из снега Машу, быстро с головы до ног ощупал и опять толкнул в снег. И длинно замысловато выругался.

Андрей давал интервью хорошенькой девице из телевизионной рубрики «Московского комсомольца». Девица не столько спрашивала его, сколько слушала себя, и Андрея это раздражало. Зачем ей это интервью, если он, Андрей Победоносцев, ее не интересует?

О том, что его тоже никогда не интересовали люди, у которых он брал интервью, он, конечно, забыл. Теперь он – известный ведущий, первоклассный ведущий, а не какая-то мелкая газетная сошка.

– Вы надеетесь, что сможете совмещать две такие трудные должности, как ведущий политической программы и заместитель генерального продюсера?

– Пока еще я не пробовал себя в таком качестве. Мое назначение состоялось совсем недавно, – начал Андрей значительно, но с известной бойкостью, чтобы не наскучить. – Попробую и тогда точно смогу сказать – получится это у меня или нет.

Журналистка улыбнулась обворожительной улыбкой.

– Ваша программа заняла в эфире место некогда знаменитой и очень популярной программы Ивана Вешнепольского. Вы намерены освободить это место, если господин Вешнепольский пожелает вернуться в свое эфирное время?

«Не пожелает! Ни за что не пожелает!» – подумал Андрей. Ему было смешно. Хорошенькой газетной девочке и во сне не может присниться, сколько он всего знает. Один только намек на то, что ему известно, и девочка на следующий день проснулась бы знаменитой.

Но – ничего не поделаешь. Не быть тебе знаменитой, девочка…

Андрей помолчал, делая вид, что думает. Помолчать очень полезно. Это создает видимость того, что интервьюируемый подходит к интервью серьезно. Неопытным газетчикам вроде этой девчушки такая серьезность всегда льстит. А там – бери их голыми руками…

– Я еще не встречался с Иваном, – смеясь глазами, сказал наконец Андрей, – но, думаю, места в эфире всем хватит.

– Тем более что распределением места в эфире как раз занимаетесь вы. Как заместитель генерального продюсера, – подколола девчушка.

Андрей не ожидал от нее такой наглости. Он был уверен, что давно – сразу же! – сразил ее наповал.

«Иван Вешнепольский мне уже не страшен. У меня теперь дорога только вверх и вперед. А что Иван? Кому он теперь нужен? Позавчерашний день…»

Андрея уже предупредили: Вешнепольский трясется за свою шкуру. В обмен на собственную безопасность готов сидеть тихо и не высовываться.

Дело закрыто. Навсегда. Андрей Победоносцев выиграл.

Он сильный, умный и очень осторожный. Он всех обошел, оставил далеко позади. И теперь ему никто не страшен. И не нужен.

Он сидел и снисходительно смотрел на журналистку. Так на экзамене профессор смотрит на бестолковую беременную студентку: выгнать вроде жалко, а что еще с ней делать – непонятно.

– Кто бы ни занимался распределением эфирного времени, – изрек наконец Андрей, – Иван Вешнепольский, естественно, был и останется вне конкуренции. Я думаю, что на завтрашней пресс-конференции он расскажет о своих планах. Мы все обязательно там будем. Его возвращение, когда мы уже потеряли всякую надежду, – редкая удача, хотя «удача» – глупое слово, когда речь идет о жизни и смерти. Его возвращение – это счастье. И не только для его близких, но и для коллег, потому что Иван – удивительный человек.

У Андрея дрогнул голос, и он замолчал.

Самое поразительное и непостижимое состояло в том, что он действительно верил в то, что говорил в данный момент. Особенно если говорил на камеру. Или вот девочке из телевизионной рубрики…

– То есть вы не будете развлекать публику дрязгами и склоками за эфирное время? – моментально попадаясь на удочку, уточнила она.

– Нет, – покачал головой Андрей. – Для этого мы слишком уважаем друг друга…

Проводив журналистку, Андрей вызвал секретаршу и попросил кофе.

– Обедать не пойдете? – спросила секретарша с милой развязностью всех секретарш, приближенных к сильным мира сего.

– Нет, – ответил Андрей, не расположенный в данный момент к созерцанию ее славной мордашки, – кофе, если можно.

В этом тоже был определенный шик, учитывая, что кофе Андрей не любил и не понимал, зачем его вообще пьют. Никакой радости и бодрости от кофе он не испытывал, только горечь во рту и сосущее чувство в желудке.

Конечно, интервью он провел с блеском, и завтра оно появится в газете, снабженное его фотографией. Фотограф долго крутился у него в кабинете, выискивая какие-то многозначительные планы и позы. Андрей терпел, понимая, что это необходимо. И говорил хорошо, он был в этом уверен.

Он чувствовал себя сильным, умным и на голову выше всех остальных. О том, как он трясся от страха, не в силах овладеть собой, о том, что почему-то не звонит человек, занимающийся «делом» Александры Потаповой, о том, что вечером ему предстоит докладывать Вике обо всех своих сегодняшних делах, он старался не думать.

Хоть недолго, хоть два часа в день, но он может себе позволить побыть тем, кем он на самом деле являлся.

Победителем.

Филипп разговаривал по телефону третий час подряд. Говорил он все время по-французски. Под мелодичное грассирующее стрекотание чужого языка Александра задремывала, но через секунду просыпалась – усталый мозг, не в силах остановиться, все время подкидывал ей в дрему одно и то же – сыплющееся в снег, как будто толченое, стекло, тихий хлопок выстрела и Ладин шакалий вой… Сердце подкатывало к горлу, ноги становились чужими и неуклюжими, и снова Филипп падал животом на снег и, распластавшись, медленно-медленно поднимал пистолет.

– В кого стреляли? – внезапно очнувшись, спросила Александра своего мужа. – В Ивана?

Он покачал головой. Точно он не знал, и у него не было времени выяснять это.

По логике – нет, не в Ивана. Убийца явно был не случайный стрелок, и рабочее место он себе подготовил давно и удобно. Со второго этажа дома напротив двор хорошо просматривался, и путь к отступлению был наилучший – через давно заколоченное парадное прямо на людную улицу. Проход в парадное был расчищен, дверь открывалась легко и бесшумно.

Он очень хорошо подготовился, этот парень. Вряд ли он сумел бы так подготовиться, если бы охотился на Ивана. Кроме того, Ивана логичнее было бы караулить у его собственного дома…

Ничего этого Филипп не стал рассказывать Александре. Он был зол и озабочен только тем, что ее нужно увезти в Париж. Конечно, желательно целую и невредимую.

Она тряслась как осиновый лист уже несколько часов подряд. Филипп не мог заниматься ее утешением. Он думал только о завтрашнем отъезде и о том, что ей еще предстоит узнать в Париже и как она к этому отнесется.

Могло быть все, что угодно.

– Машина приедет к пяти часам, – сообщил он Александре после очередного разговора. Она по-прежнему сидела в углу дивана, накрытая пледом и еще одеялом сверху.

– Какая машина? – спросила она, открывая глаза.

– Чтобы отвезти нас в Шереметьево, – терпеливо сказал Филипп. – Завтра. В пять.

– А твоя? – спросила Александра.

– Что – моя? – не понял Филипп.

– Ну, твоя машина…

Его «девятка» стояла на тротуаре за домом. Филипп предполагал, что она там и останется.

– Мы прилетим, и она нам еще понадобится, – соврал он с ходу. – Я перегнал ее в гараж. Ты хочешь поесть?

Она покачала головой.

– Что с тобой, Алекс? – спросил он, решив быть внимательным и нежным, хотя это у него никогда не получалось. – Ты заболела?

Она опять покачала головой.

– Тебе пора бы привыкнуть к тому, что вокруг тебя все время стрельба и поножовщина, – сказал Филипп, рассматривая ее лицо. – Сегодня был просто еще один эпизод гражданской войны. Забудь о нем.

– Я не забуду о нем никогда, – сказала Александра тихо. – Тебе хорошо говорить, ты не уезжаешь неизвестно зачем в чужую страну и не бросаешь в опасности близких тебе людей.

– Все обойдется, – сказал Филипп, стараясь быть как можно более убедительным. – Поверь мне. Через пару месяцев ты не будешь никому нужна, потому что дело Глебова полностью и окончательно сдадут в архив. Павлик сказал, что он вот-вот получит какой-то министерский портфель. Даже если не получит, все равно время работает на тебя. Поживи со мной в Париже, отдохни и реши, чего ты на самом деле хочешь. Если захочешь вернуться в Москву – я отпущу тебя. Слышишь?

Она пошевелилась под кучей теплых одеял, но ничего не сказала.

– Иван не нуждается в твоей защите. Мы же тогда вам все рассказали. Он справится без тебя, Алекс!

– Я очень боюсь, – из-под одеяла сказала она. – За всех. За себя, за тебя, за ребят. Ты точно уверен, что от нас отстанут, если мы затаимся?

– О боже, боже… – пробормотал Филипп. – Я женился на забавной, красивой и славной девушке. И что вышло?

– Что? – спросила Александра.

– В меня стреляют, и я стреляю в ответ. Объясняюсь с милицией. Ищу… как это называется… заказчиков. Прошу государственного деятеля вмешаться в какие-то полукриминальные дела, и он вмешивается… Я плохо кончу. Слышишь, Алекс?

Сбросив одеяло, Александра обняла его за шею.

– Я боюсь, – повторила она. – Лучше бы меня убили тогда, на лестнице.

– Не болтай, – сказал Филипп холодно. – И, если тебе это важно, я могу сказать, что убивать тебя на лестнице никто не собирался.

– Как не собирался? – несколько даже обиделась Александра. – А мои боевые ранения? А больница?

Филипп молчал, и Александра заволновалась.

– Нет, ты уж договаривай! – Она всмотрелась в его лицо. – Я что-то не понимаю. Если не хотели убить, тогда зачем?

– Пугали, – сказал Филипп неохотно.

– Меня? – поразилась Александра.

– Меня, – отрезал Филипп и поднялся. – Нужно дожить до завтра, Алекс. И тогда все будет хорошо. Ты задашь мне все свои вопросы, и я на них отвечу. А пока давай полежим немного…

Они и вправду лежали, не засыпая и не читая, и думали каждый о своем.

Александре хотелось подумать о бабе Клаве, от которой она уезжала так далеко и так надолго, но у нее не получалось. Баба Клава все время отступала куда-то в тень, словно специально освобождая место для других мыслей и чувств.

Вот-вот замкнется один круг. И начнется какой-то другой, о котором Александра еще ничего не знает. Что там будет, в этом втором круге? Будут ли в нем ее девочки, и Филипп, и Иван Вешнепольский? И каково ей самой будет в чужой стране с чужим языком, привычками, обычаями? Ведь, наверное, там у Филиппа Бовэ есть родственники и друзья, как-то они к ней отнесутся? И вдруг ей снова придется страдать из-за собственного несовершенства?

А может, еще их убьют по дороге в Шереметьево и не нужно будет никому ничего доказывать…

Почему-то она шла по дорожке к своему деревенскому дому, но не со стороны электрички, а со стороны леса, и она боялась этого леса и хотела побыстрее дойти.

Александра так и не продала этот дом после бабушкиной смерти, хотя ездить ей было совсем некогда. Катерина Максимовна, соседка, приглядывала за ним и раз в год писала Александре письма, в которых уведомляла, что все в порядке, дом стоит – и еще сто лет простоит! – имущество в сохранности.

Бабушку она увидела в огороде. Заслонившись от солнца ладонью, она смотрела на приближавшуюся Александру.

Сердитая, поняла Александра.

– Наконец-то, – сказала бабушка язвительно. – Я уж думала, не дождусь.

– Привет, бабуль, – поздоровалась Александра тихо. – Что это ты в город не едешь?

Там, в этой перевернутой реальности, бабушка жила почему-то в деревне.

– Мне и тут хорошо, – сказал бабушка независимо. – Я его сроду не любила, город этот. То ли дело здесь – красота, воздух, лес какой! Старики говорят, на сто верст! Всю жизнь в городе промаялась, а зачем? Здесь только и жить.

Солнце валилось в луга – лохматое, красное и нестрашное. Было тепло и пахло полем, травами, близким дождем.

– У вас дождь был? – спросила Александра.

– Был, – согласилась бабушка. – Это у вас там ничего нет. А у нас тут все есть.

Они сели на крылечко, как и вправду сидели когда-то – маленькая Александра с тряпичной самодельной куклой и бабушка с вязаньем. Солнце переливалось и путалось в спицах, и Александра никогда не могла понять, зачем летом вязать такие теплые и толстые носки.

– Видишь, как хорошо? – спросила бабушка, когда они посидели немного молча. – Все у меня хорошо. Ты не переживай за меня, Саша. Хоть я и не в городе живу, а все знаю, все вижу. Конечно, может, мне не стоило в деревню переезжать, я бы за тобой ухаживала, а может, присоветовала бы что-нибудь, уберегла, защитила…

– Да что ты, бабуль, – пробормотала Александра. – Ты о чем?

– О том! – вспыльчиво сказала бабушка. – Не перебивай. Я же ведь не старая дура безмозглая, как некоторые бабки. Ты меня слушай. Ты поезжай, Саша. Может, и хорошо. Мне вот тут видишь как хорошо, хоть я и одна, без тебя. А поначалу знаешь как себя ругала? Ведь переехала и бросила тебя одну-одинешеньку, девочку мою маленькую…

– Бабушка! – закричала Александра. – Не плачь!

– А кто плачет? – гордо спросила бабушка и высморкалась в белоснежный платок. – Я? Я никогда не плачу. Это ты у нас по этой части мастерица.

– Бабуль, – начала Александра, торопясь и понимая, что свидание это скоро закончится, – а ты… ты…

Нет, не могла она решиться и спросить ее об этом. Не могла.

– Тебе было трудно со мной? – быстро договорила она. – Все-таки маленький ребенок, такая обуза…

– Какая обуза! – махнула рукой бабушка. – Лучше тебя и ближе тебя у меня за всю жизнь никого не было. Что делать, характер такой… А ты все терпела да ласкалась, как щенок. Я бы за тебя жизнь отдала, Саша. Вот как любила…

Александра потянулась ее обнять, прижалась, чувствуя знакомый запах свежести и высушенного на солнцепеке белья. Ах, что это был за запах, единственный в мире, оберегающий от бед и несчастий, от болезней, напастей, дурных снов, плохих людей… Она вдыхала его, стараясь запастись, надышаться впрок, и рыдала, не в силах остановиться.

– Саша! – сказала бабушка строго. – Грех так убиваться. Не плачь. Посмотри, красота какая.

Александра кулаком вытерла слезы, и бабушка подала ей свой платок, не тот, который был у нее в руке, а свежий, из кармана – льняной, отглаженный и с ее инициалом, затейливой буквой «К».

Бабушка любила вещицы с ее инициалами. Куда-то они пропали из дома, когда ее не стало, и Александра даже позабыла о них, а теперь вот вспомнила.

Все еще вздрагивая, Александра посидела, тесно прижавшись к ней боком и мусоля платок.

– Ну, – сказала бабушка, – иди. А то на электричку опоздаешь. Вот всегда с тобой беда – нет бы на час раньше приехать, я бы тебя накормила. А сейчас голодная поедешь, что ты там будешь есть, в городе своем?

– У меня все есть, бабуль, – улыбнулась Александра. – Не ворчи.

– Езжай! – сердито приказала бабушка. – И в следующий раз пораньше приезжай. Или на выходные…

– Алекс! – позвал ее кто-то осторожно. – Вставай, Алекс!

Она открыла глаза.

Филипп стоял над ней, наклонившись и рассматривая ее лицо.

– Ты улыбаешься? – спросил он и поцеловал ее. – Сегодня у тебя нет похмелья? Если нет, приготовь завтрак, а я соберу свои вещи.

– Мне приснился такой потрясающий сон, – сказала Александра, приподнимаясь на локтях и проверяя себя, все ли она помнит. Оказалось – помнит все, до мельчайших деталей. – Слышишь, Филипп?

Она даже засмеялась тихонько.

– Про мою бабушку. Как будто она теперь живет в деревне, а я к ней приехала в гости. И она мне сказала, что она меня очень любит и с детства любила…

– А как может быть иначе? – искренне удивился Филипп. – Она тебя вырастила. Не отдала в детский приют или на удочерение. Конечно, она тебя любила.

Это было совершенно новое чувство, перед которым меркли все остальные.

Может, и вправду бабушка любила ее? И маленькая – а потом большая – Александра была нужна ей? Может, бабушка видела в ней не только одни недостатки? Может, зря она так убивалась над собственным несовершенством, если бабушка все равно любила ее такой, какой она была?..

Это была необыкновенная, почти кощунственная мысль, ведь Александра двадцать пять лет прожила с убеждением, что ее нельзя любить «просто так», а можно только «за что-то».

Как жалко, что это был сон и что он был такой короткий! И Филипп со своими призывами влез так некстати…

Задумчиво улыбаясь, Александра откинула одеяло и обнаружила, что спала в джинсах. Как легла вчера вечером, так и в конце концов уснула.

Нужно принять душ, и умыться, и освоиться со своим новым состоянием, в котором бабушка ее любила.

Нащупав в переднем кармане какой-то комочек, Александра сунула туда руку и вытащила мокрый и мятый носовой платок.

Он был из белоснежного льна, и в уголке у него была вышита затейливая буковка «К».

В два позвонили из приемной верного друга Павлика, и вежливый мужской голос сообщил, что машина будет к пяти часам, номер такой-то.

– Филипп! – крикнула Александра, положив трубку. – Сказали, что приедут в пять. Номер рядом с телефоном на бумажке записан.

Филипп выглянул из спальни, где складывал в чемодан какие-то вещи.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Алекс, я прошу тебя все-таки что-нибудь взять из того, что тебе нужно. Я, конечно, кое-что собрал, но я представления не имею о том, где твои очки, часы, трусы и серьги.

Александра виновато на него посмотрела.

Она сидела на диване все время, что он лихорадочно готовился к отъезду – выгребал из холодильника еду, выносил мусор, задумчиво посвистывал перед щитком с электрическими пробками и, наконец, бестолково пихал в чемодан какие-то ее вещи. Себя он собрал легко и быстро. С ее барахлом ему действительно было не управиться, тем более что он сразу сказал, что вещей нужно взять очень мало. Только то, без чего действительно невозможно обойтись, и то, что будет непосредственно надето на отъезжающего.

Ей было очень стыдно, что она совсем ему не помогает, а просто сидит сложа руки. Как инвалид.

Бабы-Клавин платок был припрятан на самое дно элегантного кожаного рюкзачка – подарок Филиппа к Новому году. С этим рюкзачком Александра сама себе очень нравилась и казалась необыкновенно стильной.

Она даже не позволила себе усомниться в том, что платок ей дала именно бабушка, когда Александра поехала в деревню навестить ее. Да и откуда еще ему было взяться?! В гардеробе таких платков не было, Александра, любившая порядок, знала это точно. В ящиках комода тоже. Как раз недавно в приступе нелюбви к себе Александра перебирала в комоде вещи и не видела там никаких платков.

Значит, все правда! Значит, Александра действительно виделась с бабушкой, и разговаривала с ней, и она сказала, что всегда любила свою внучку…

В это невозможно было поверить, это невозможно было описать словами, это было началом новой, совершенно особенной жизни, в которой Александре было отведено совсем другое место.

Место любимого ребенка.

Почему же она раньше не догадалась, что бабушка любила ее?

Филипп был прав – она не пристроила ее в детский дом или, как щенка, в хорошие руки, хотя вполне могла это сделать, и никто бы не осудил ее. Разве старому человеку под силу растить младенца? Да потом жить с этим подросшим младенцем на одну пенсию?

Нет. Оставила у себя. Растила, учила, обшивала, кормила и поила, и устраивала праздники, и возила в деревню, и катала на санках, и прятала под елку подарки… Конечно, она ругалась, ворчала и никогда ничем не была довольна. И наверное, трудно было рассмотреть за этим… любовь.

Вот Александра и не рассмотрела.

– Алекс! – сказал Филипп. – Если ты не в силах оторвать задницу от кресла, чтобы собраться, свари хотя бы кофе!

Иногда она его раздражала. Как сейчас, например.

Сидит, и на лице трагическое выражение, и руки сложены безвольно, и голова опущена печально, и весь вид как бы говорит о глубине отчаяния, захлестнувшего ее тонкую натуру.

Тонкая натура даже не поинтересовалась, откуда у него пистолет и почему он так хорошо стреляет. И что именно он сказал приехавшим на стрельбу омоновцам. И не поблагодарила за то, что он заставил Павлика вмешаться и помочь ее драгоценному Ивану. И не проявляет никакого интереса к тому, что через несколько часов она будет в Париже, где им предстоит еще очень многое объяснить друг другу.

– Прости, Филипп, – пробормотала Александра. – Конечно, я веду себя ужасно. Но я сейчас же возьму себя в руки…

– Да уж, постарайся, пожалуйста… – пробормотал Филипп.

Она заставила себя встать, включила чайник и моментально вытряхнула из чемодана то, что он туда напихал. Вся его укладка никуда не годилась, и ей пришлось начинать заново. Это заняло ее на некоторое время, и, когда чемодан был собран, было около четырех.

Она не стала звонить девицам, опасаясь, что совсем расклеится и не сможет никуда ехать. Они и накануне так договорились, что она позвонит им из Парижа, когда – если – до него доберется.

В дорогу она приготовила себе самый лучший черный брючный костюм и куртку – в Париже тепло, сказал Филипп. Тепло и дождь.

В молчании они попили кофе, и Филипп выставил в коридор два своих щегольских чемодана. В чемодане поменьше были его вещи, а в чемодане побольше – вещи Александры.

Время ползло с медленным шуршаньем, как старый удав.

Без десяти пять Александра в двухсотый раз выглянула в окно, хотя Филипп строго-настрого запретил ей даже приближаться к окнам.

Красная «девятка», расплескивая мерзлую воду, проползла за угол. Соседский «Запорожец» мирно дремал, заканчивая свой век в луже. Грязная «Нива», устало фырча, остановилась у подъезда. Из нее вылез лысый дядька с третьего этажа и стал тянуть из багажника какие-то трубы.

Телефонный звонок обрушился на Александру, как знамение судьбы, заставив ее сильно вздрогнуть. Филипп был в ванной и не мог ответить на звонок. Помедлив, она взяла трубку.

– Госпожа Бовэ? – спросил низкий мужской голос. Александра Потапова никогда не думала о себе как о госпоже Бовэ, но тем не менее кивнула, как будто собеседник мог ее видеть. – Меня зовут Сергей Говоров. Я буду у вас через четыре минуты. Вас предупредили, что я приеду?

– Да-да, – растерянно сказала Александра. – Мы ждем вас.

– Отлично, – ровно сказал Сергей Говоров. – До встречи.

Александра бросилась в ванную и вытолкала из нее Филиппа, который зачем-то вздумал бриться, потом кинулась в туалет, проверила, выключен ли утюг и чайник, хотя это уже сто раз было проверено, на ходу, пролетая мимо изумленного всплеском ее активности Филиппа, она побрызгалась духами, схватила элегантный рюкзачок и замерла около двери.

Филипп что-то восхищенно пробормотал по-французски. Когда позвонили в дверь, на часах было ровно пять.

– Здравствуйте, – сказал, шагнув в коридор, громадный мужик. – Это я Сергей Говоров. Не узнаете меня?

Это был один из тех громил, что насмерть перепугали ее в санатории. Помнится, он тогда сидел под дверью их гостиной, а на соседнем кресле скромно, но красноречиво покоился автомат.

– Мы с вами в тот раз не познакомились, – сказал громила чуть смущенно, глядя на Александру.

– Ничего, – стараясь быть вежливой, пролепетала Александра, – зато сейчас познакомились… Хотите кофе?

– Мы будем пить кофе в Шереметьеве, – сказал Филипп из-за двери. Все-то всегда слышал ее муж!

– Да, – согласился громила озабоченно. – Сейчас лучше поедем. Пробки всякие, и мало ли что…

Вдвоем с Филиппом они обошли квартиру, вдруг показавшуюся Александре совсем чужой, и он подхватил ее тяжеленный чемодан, как будто он был из бумаги. Громила взялся за второй.

Они вышли на лестницу, и Александра повернула ключ, запирая на замок всю свою прошлую жизнь.

Невзгоды бедного детства, болезни, обиды, тяжелая безрадостная учеба, работа по ночам, вечное и беспросветное безденежье, бабы-Клавина смерть за швейной машинкой, предательство Андрея, тяжелые ночные раздумья, когда кажется, что невозможно дождаться утра, и стыд, стыд за себя, доверившуюся, ничего не замечавшую, – все осталось там, за коричневой дерматиновой дверью, за низким порожком, который она осторожно перешагнула, не слишком уверенно держась в новых лакированных ботинках.

Странно улыбаясь, она стала спускаться по лестнице, и гуськом, громила первый, Филипп последний, они вышли из погребальной сырости подъезда в промозглые мартовские московские сумерки прямо к ожидавшему их черному джипу.

– Старый знакомый, – сказала джипу Александра.

– Что? – спросил сзади Филипп.

– Ничего, – ответила она, отчаянно пытаясь не заплакать. – Все хорошо.

Внутри джип был обжитым и уютным – с газетами и бутылкой минеральной воды на сиденье, с открытой пачкой сигарет на щитке, со смешным медвежонком на зеркале и стойким запахом кожи и одеколона.

Филипп покидал в багажник вещи и открыл Александре заднюю дверь.

– Садись! – пригласил он вежливо.

Она заплакала, когда джип стал выбираться со двора, где прошла ее жизнь, но быстро справилась с собой и больше уже не плакала.

Даже когда «Боинг» как будто чуть осел на задние колеса и стал стремительно набирать скорость, а потом оторвался от земли, поднимаясь все выше и выше и радуясь собственной сумасшедшей свободе.

Аэропорт имени Шарля де Голля, где через три часа приземлился их самолет, оказался совсем непохожим на Шереметьево. Других международных аэропортов Александра не видела и потому судить о них не могла.

Шарль де Голль был громадней и суматошней. Похоже было, что здесь внезапно пересеклись все человеческие дороги. Обилие самолетов, людей, разноязычная речь, сверкание витрин и чистых стекол, одетые прозрачными панцирями ленты эскалаторов, бесконечные объявления по меньшей мере на трех языках и неизменное «аттенсион силь ву пле», повторяющееся каждую минуту, заставили Александру притихнуть и взять Филиппа за руку. Почему-то он тоже нервничал, и она никак не могла понять, в чем дело. В конце концов, он-то вернулся домой…

Их очень быстро пропустили через границу, даже не досматривая. Таможенник как-то не по-русски отдал честь, и сразу за терминалом к ним бросился какой-то мужчина в дорогом темном костюме и что-то быстро и непонятно застрекотал. Филипп, улыбаясь, слушал.

– Он говорит, что очень счастлив, что ты в Париже, и надеется, что город и Франция тебе понравятся, – перевел Филипп. – Пошли, Алекс. Времени довольно много, а нам еще ехать.

– А… вещи? – осторожно спросила бдительная Александра, наученная еще бабушкой никогда не оставлять вещи без внимания.

– Вещи принесут в машину, – сказал Филипп, странно морщась.

– А кто это? – спросила она тихонько, кивая на спину шедшего впереди мужчины.

– А… это Ламон, – ответил Филипп. – Ты не хочешь есть?

В самолете она съела все до крошечки, и ей было так вкусно, что она даже утащила у Филиппа из тарелки кусок какого-то нежного мяса в сложном соусе. Всю дорогу он пытался ее напоить, но пить ей не хотелось, тем более красотка-стюардесса слишком явно удивилась, когда она попросила джин с тоником.

– Что это с ней? – спросила Александра у Филиппа.

– Ничего, – пожал плечами Филипп. – Просто она не понимает, как можно пить джин с тоником, если ты не английский морской пехотинец и если можно пить шампанское.

Подумав, Александра решила джин с тоником больше не заказывать, а шампанское она не очень любила.

Они пробирались сквозь толпу к какому-то боковому выходу. Александра смотрела по сторонам, и все очень ей нравилось. Она все время забывала о том, что она не обыкновенная туристка, приехавшая на недельку развеяться в веселый Париж.

– Есть? – переспросила она. – Пожалуй, хочу. От волнения, наверное.

Филипп что-то быстро спросил у их провожатого, и тот ответил с некоторым даже почтением.

Интересно, кто он такой, этот Ламон? Может, полицейский?

– Ужинать будем дома, – сказал Филипп. – Там все приготовлено. Дотерпишь до дома? Это еще часа полтора.

– Дотерплю, – сказала Александра. – Господи, какая красота, Филипп! Как здорово, что мы сюда прилетели. Ты мне покажешь потом Париж? Сад Тюильри, «Комеди Франсез» и «Гранд-опера»?

– Ты забыла Лувр и Эйфелеву башню, – сказал Филипп. – Покажу.

Двери бесшумно разъехались перед ними, и они оказались на улице, довольно далеко от всех основных выходов, как поняла Александра.

Прямо перед ними дремал у тротуара длинный и низкий черный лимузин. Сбоку у него было три двери вместо обычных двух, и Александре показалось даже, что он бронированный. Возле него стоял шофер в форме. Как в кино.

Увидев процессию, шофер кинулся вперед и с поклоном открыл перед Александрой заднюю дверь лимузина. Александра попятилась.

– Это моя машина, – негромко сказал сзади Филипп. – В обморок не падай!

Он что-то громко и весело сказал шоферу, очевидно здороваясь, и Александра, путаясь в собственных разлетевшихся в разные стороны чувствах и мыслях, подумала отстраненно, что теперь, пожалуй, придется быстренько выучить французский язык. В Москве в этом не было необходимости.

Шофер улыбался, стоя навытяжку у распахнутой двери лимузина, и Филипп подтолкнул Александру вперед.

Повинуясь, она не села, а как бы даже прошла вперед, в кожаное светлое и богатое помещение, Филипп плюхнулся следом, дверь захлопнулась. На переднем сиденье, за перегородкой, оказался все тот же Ламон, шофер проворно сел за руль, и необыкновенный автомобиль тронулся.

– Где тут у нас джин? – растерянно пробормотал Филипп себе под нос и открыл какую-то дверь в стене этого передвижного замка. Осветился небольшой шкафчик, в котором оказались бутылки и стаканы. Филипп произвел в этом шкафу какие-то манипуляции и сунул Александре в руку до половины наполненный стакан. Лед в нем приятно позвякивал.

Лимузин летел. За тонированными стеклами было не разобрать – куда.

– Что все это значит, Филипп? – спросила Александра тихо. В ушах у нее стучала кровь. Она быстро глотнула из стакана. Филипп явно переборщил с джином, а тоника не долил.

Он тоже глотнул из своего и пробормотал:

– Все-таки нужно было напоить тебя в самолете…

– Филипп! – крикнула она, не в силах сдерживаться дальше. – Я прошу тебя, хватит уже балагана. Кто ты такой, черт тебя возьми?!

– Меня зовут Жан-Пьер-Филипп де Бовэ, граф де Бриссар, – проговорил Филипп отчетливо. – Моя семья очень богата, и на протяжении нескольких последних столетий мы занимаем довольно… высокое положение. – Он улыбнулся, рассматривая Александру. – После смерти моего отца десять лет назад главой клана остался я. Мой отец был министром иностранных дел. Может быть, ты даже помнишь такую фамилию. Он вовсю встречался с Горбачевым, и мы даже принимали у себя его и его жену. Я старался не лезть в политику. Моя стихия – предпринимательство. Когда-то я всерьез мечтал стать журналистом и даже работал в одной из газет, которую отец купил, когда вышел в отставку. Он считал, что, если я хочу быть журналистом, значит, у меня должна быть собственная газета. Собственная в прямом смысле слова. Очень скоро я понял, что никаким журналистом я никогда не буду. Империя требовала и требует неусыпного контроля и наблюдения…

– Ты император? – спросила Александра, рассматривая лед в своем стакане. Она была уверена, что если случайно оторвет взгляд от стакана и посмотрит на Филиппа, то непременно упадет в обморок.

– В некотором роде, – сказал Филипп. – В нашей собственности нефтяные и алмазные прииски, отели, банки и даже один автомобильный завод. Да, еще газета, журнал и два телеканала. Не очень большие, но вполне приличные. Я приехал в Москву неофициально для того, чтобы спокойно изучить обстановку, понять, смогу ли я работать на русском рынке, заручиться поддержкой в правительственных кругах. То есть купить того, кто мне нужен, и потихоньку начинать внедрение, если я приду к выводу, что оно будет… продуктивным. Я стараюсь всегда проверять выводы своих экспертов… Павлика я знаю давно. Действительно, он когда-то работал в Сорбонне. То, что его вынесло в теперешнее положение, очень мне помогло. Я обещал ему денег на очередные выборы, а он обещал мне очень выгодные контракты. Когда на лестнице тебя ранил тот придурок, Павлик быстро провел расследование и выяснил, что это попытка удалить из Москвы меня, а вовсе не прикончить тебя. Естественно, даже приехав неофициально, я многим мешал. Кому нужен французский денежный мешок, обещающий поддержку одной стороне и тем самым ослабляющий другую? По логике вещей, я должен был бы схватить тебя в охапку и улететь первым же рейсом. Недаром и ранили тебя так странно. Я должен был увезти тебя в Париж, лечить в лучших клиниках, устраивать к косметологам и так далее… Я ничего этого не сделал, остался в Москве, потому что мне обязательно нужно было выяснить, что именно ты скрываешь. Я выяснил, постарался обеспечить безопасность твоим друзьям и увез тебя. Вот и все.

– Все? – переспросила Александра подозрительно тихим голосом. – Что значит – все? Зачем ты врал? Почему не сказал сразу, что я не гожусь тебе в жены? Почему ты морочил мне голову и притворялся, что ничего не знаешь о моих делах, когда ты знал все с самого начала? Зачем ты привез меня сюда, император хренов, если знал, что здесь тебе придется все мне рассказать и отправить обратно в Москву? А?!

– Алекс. – Филипп старался говорить как можно убедительнее. – Я ничего не рассказывал тебе потому, что мне не хотелось объяснять все это почти постороннему человеку, каким ты была тогда. И еще… пусть это очень глупо, но я хотел пожить с тобой, как все нормальные люди. И понять, почему все-таки ты сделала мне предложение.

– Мне кажется, уже тогда, у Вики, я влюбилась в тебя! – задыхаясь от злости, проговорила Александра. – Помнишь, когда ты так откровенно не клюнул на ее красотку-подругу.

– Я не мог этого знать, – задумчиво сказал Филипп. – Ты никогда мне не говорила. У меня есть замок. В него мы сейчас и едем. Есть квартира на Елисейских Полях, в ней я обычно живу на неделе, чтобы не мотаться каждый день за город. Вертолет я не люблю, а на улицах всегда пробки. Моя мать участвует во всех без исключения благотворительных мероприятиях и этим живет. Мой сын ненавидит меня за то, что я не разрешаю ему делать то, что он хочет.

– А что он хочет? – спросила Александра и поставила бокал на столик – она боялась выронить его из дрожащих рук.

– Например, обойти на яхте вокруг света, – криво усмехнувшись, сказал Филипп.

– Сколько ему лет, твоему сыну? – спросила Александра, сосредоточенно сдвинув брови.

– Двадцать, – ответил Филипп. – Его мать была моей подружкой в университете, я женился на ней, когда она забеременела. Ален родился, и через несколько недель она умерла от передозировки наркотиков. Мы все тогда кололись, и она тоже. Во время беременности она держалась потому, что за ней все время кто-нибудь приглядывал – или я, или кто-то из моих близких. Но мой сын почему-то уверен, что это я убил ее, потому что она не соответствовала мне по положению и происхождению.

– А она не соответствовала? – спросила Александра.

– Нет, – покачал головой Филипп.

– Значит, император то и дело женится на простолюдинках, – подвела итог Александра. – Филипп, первым же рейсом я лечу в Москву. Скажи своим обезьянам, пусть отвезут меня в аэропорт.

Пять лет спустя

Вцепившись мертвой хваткой в пальцы мужа, Александра ослепительно улыбалась. На приемах она всегда чувствовала себя неуклюжей дылдой и только рядом с Филиппом обретала уверенность. Стоило ему отвернуться или – хуже того! – отойти, как она тут же терялась, приходила в смятение и забивалась в какой-нибудь угол. Светской женщиной она так и не стала.

Филипп знал это, и это его забавляло.

Остановив официанта, он ловко выдернул у Александры свою руку и взял с подноса два бокала с шампанским.

– Постарайся сегодня не напиться, – проговорил он ей на ухо, и она неожиданно фыркнула прямо в бокал, забрызгав вином его смокинг.

Филипп засмеялся, радуясь тому, что он так хорошо ее знает, что ему так нравится ее смущать, что дома она будет обзывать его бесчувственной скотиной – раз он таскает ее на приемы специально для того, чтобы продемонстрировать всем, какая она иди- отка.

Изящным движением Александра достала из ридикюля свой носовой платок и обмахнула лацканы смокинга. Кончик носа у нее вздрагивал, как у кролика.

– Ты самая красивая женщина в этом зале, – негромко сказал Филипп.

– Ты необъективен, – с застывшей улыбкой ответила она, пряча платок.

Он молчал, и Александра взглянула ему в лицо.

Он смотрел на нее с такой осязаемой нежностью, что она едва удержалась, чтобы не поцеловать его руку, в которую опять вцепилась, как в спасательный круг.

– Ты самая лучшая на свете, – повторил он. – И не смей комплексовать.

– На мне эти чертовы каблуки, – пожаловалась она, наверное, в тридцатый раз за этот только что начавшийся вечер.

На каблуках она была заметно выше его.

– Приедем домой, и я тебя побью, – сообщил он, улыбаясь приближавшемуся пресс-секретарю американского посольства. – Привет, Боб!

На лице у Александры появилось паническое выражение, она обернулась и… моментально расслабилась.

– Бобби, как хорошо, что это ты! – весело сказала она. – Я думала, в этой толпе нет ни одной нормальной физиономии. Сплошь голливудские оскалы.

Филипп переглянулся с Робертом, и они вдруг громко и радостно захохотали, как двадцатилетние оболтусы в пиццерии, а не официальные лица на приеме в посольстве.

– Не смей называть открытые и дружелюбные американские улыбки оскалами. Тем самым ты ущемляешь национальную гордость и посягаешь на святая святых – чувство собственного достоинства. – Роберт снова неизвестно почему захохотал и поцеловал Александру в щеку. – Привет!

– Привет! – радостно отозвалась она. – Ты один или с дамой?

– Я с Джоном. – Это была его любимая шутка. Джоном звали посла, и Роберт на всех официальных мероприятиях должен был неизменно маячить у него за спиной.

– Джон сегодня твоя дама? – Александра покосилась на столик с фруктами, который как раз провезли мимо. Ей очень хотелось грушу, но она не решилась ее взять.

– Я сегодня его дама. – Роберт помолчал, а потом неожиданно добавил: – Синди звонила.

Синди звали его жену, с которой он разводился. Он любил ее, а она категорически не хотела уезжать из Штатов, где возглавляла какой-то феминистский комитет. Ему предстояло еще несколько лет прожить в Париже, а Синди это не устраивало: женщина не может и не должна отказываться от карьеры ради какого-то там мужчины, кроме того, это ущемляет ее права.

– Ну и как? – спросил Филипп, помолчав.

– Без перемен и комментариев. – Роберт махнул рукой, на лице его промелькнули усталость и раздражение. – Так что сегодня я с Джоном, как и вчера, и завтра, и через неделю… Кстати, он хотел тебя видеть. Поговоришь с ним?

– Ну вот, – прошипела Александра. – Ты его уведешь, а я буду стоять посреди зала, как Александрийский столп, и все будут на меня натыкаться. – Она изо всех сил старалась развеселить Роберта.

– Что такое Александрийский столп? – спросил тот, и Александра вздохнула:

– Чему только вас учат в ваших Гарвардах и Йелях? Александрийский столп – это я. Я, понимаешь? Александрийский столп – это Александра, длинная, как столб.

Они еще посмеялись, радуясь, что удалось поговорить по-человечески.

Сценарий был хорошо известен всем троим.

Сейчас к ним будут подходить люди, очень много совершенно разных людей, и задавать одни и те же вопросы. Филиппа атакует кто-нибудь из «нужных» людей. Струнный квартет заиграет Моцарта, со всех сторон будут сверкать улыбки и бриллианты, ноги ее в узких туфлях быстро устанут, и, может быть, в конце вечера удастся что-нибудь съесть.

– Я забыл сказать, какая ты красивая, – сказал Роберт негромко. – Филиппу повезло. Вот черт, почему ему всю жизнь везет?

Александра взглянула на мужа.

Разве это ему повезло? Это ей повезло!

Он, ее муж, – самый лучший человек на свете. Умный, добрый, чуткий, сильный – сколько их там еще, этих слов, которые можно сказать о ее муже? Все слова, сколько их ни есть, – про него.

Глядя в веселые глаза Филиппа, черные, как ночная вода в Сене, она вдруг почувствовала волнение и глубоко вздохнула. Они давным-давно женаты, ей скоро тридцать, а он действует на нее так, что даже на дурацком приеме она забывает обо всем, стоит ему только взглянуть попристальней.

Мистика какая-то.

– Ты не умрешь от горя, если я пойду пообщаюсь? – Филипп погладил ее руку под тонкой перчаткой.

– Ты только и мечтаешь сбыть меня с рук, – сказала Александра.

Она знала, что у него своя программа, и по-другому быть не может – он в этом вырос, он аристократ, высшее общество, сливки и все такое.

Опять она мучилась от собственного несоответствия. Филипп же вел себя так, будто это она делает ему честь своим присутствием. Ни разу он не дал ей понять, что она не умеет держаться, или ведет себя скованно, или слишком виснет на нем, хотя она действительно не умела держаться, была скованна и не отрывалась от него ни на секунду. Она прекрасно осознавала свои недостатки и чувствовала себя ужасно.

– Кстати, здесь сегодня какие-то русские, – сообщил Роберт. – Сам приглашал. Не знаю только, где они, и фамилии забыл.

Александра укоризненно посмотрела на него.

– Бобби, ты просто болван, – сообщила она ему. – Я бы лучше пообщалась со своими, чем с твоими соотечественниками.

– Прости, – сказал Роберт с притворным раскаянием, все это были элементы их общей игры.

Подошла целая компания – телевизионный продюсер из Голливуда, восходящая звезда его сериала, юная и прелестная, ростом с Александру, но державшаяся, как и подобает красавице, непринужденно и застенчиво одновременно, и два дипломата, наперебой подносившие звезде шампанское и зажигалки. Курила она так, словно втайне гордилась тем, что у всех на глазах совершает нечто совершенно непристойное.

Александре она понравилась.

Филипп отошел с Робертом, Александра осталась болтать с голливудской звездой, радуясь, что все получилось не так уж плохо.

– Представляете, мы снимали десять часов, – говорила красавица Аманда, – и все время на этой чертовой речке. Ветер ужасный, а у нас в сериале, видите ли, жаркое лето!

Александра засмеялась. Она обожала Париж, в нем всегда легко и приятно, как в хорошем сне. Даже в ноябре, самом унылом месяце года, этот город был по-особому мил.

– И как вы живете в этом жутком холоде? – продолжала Аманда.

– Они привыкли, – сказал Стивен Крейтон, ее продюсер, и качнул бокал в сторону Александры. – За вас, Алекс! Уговорите мужа приехать в Калифорнию или приезжайте без него. Голливуд стоит того, чтобы в нем побывать хотя бы разок.

Александре стало неловко под его взглядом. Рядом с ним она всегда испытывала неловкость и чувствовала себя, как когда-то в присутствии Вики Терехиной, – неуклюжей, бедно одетой самозванкой. Стивен был очень высок – выше ее на целую голову, – очень хорош собой и смотрел на нее как-то странно – то ли оценивающе, то ли с легким презрением. Его любезность пугала Александру. Филипп умудрялся общаться с ним свысока, как принц с учителем танцев. Стивен был единственным человеком, в присутствии которого ее муж становился высокомерным и холодным.

Подошли еще двое – моложавый генерал и его жена. Улыбки стали еще ослепительней, а разговор совсем неинтересным.

Аманда неожиданно взяла Александру под руку.

– Давайте побродим? – тихонько предложила она. – Если я сейчас же не отойду от Стивена, меня стошнит прямо на его ботинки.

Александра с радостью пристроилась рядом с ней.

«Что за милая девушка!» – растроганно подумала она.

Они взяли еще шампанского и медленно пошли в соседний зал, обе очень высокие и очень разные, улыбаясь друг другу и почти не разговаривая.

– Стивен мерзкий человек, но отличный продюсер, – неожиданно сказала Аманда. – Он вас раздражает, я вижу. Он всех раздражает. Он снимает этот сериал уже десять лет, и, кажется, еще тогда у них вышла какая-то история с вашим мужем.

– История? – переспросила Александра, но Аманда равнодушно пожала плечами:

– Кто-то кого-то любил или, наоборот, не любил. Все как в сериале.

Она засмеялась, а Александра почувствовала вдруг острый приступ ревности. Кто кого там любил или не любил?

Они остановились у изящного столика, на котором, потрескивая, горели свечи и рядом стоял навытяжку официант. Александра улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ неожиданно широкой искренней улыбкой.

Александре стало весело.

Не так уж он и плох, этот прием. Вокруг полно приятных людей, и Моцарт, на удивление кстати, и бальный зал с натертым паркетом, в котором отражаются огни громадной люстры, и приглушенная англо-французская речь, и оголенные плечи дам, и льдистые всполохи бриллиантов – все было как в старых фильмах, которые она любила.

Рядом с Амандой она не чувствовала себя чрезмерно высокой, и от Стивена они избавились вполне благополучно… Так что все о'кей.

Оставалось немного – продержаться, пока ее не отыщет Филипп. Главное теперь – не столкнуться с официантом, не перевернуть столик с напитками, не забыть, как зовут жену австрийского консула, показавшуюся на горизонте, – у нее сложное имя, и, кажется, они знакомы…

И тут ее окликнули:

– Александра?!

В голосе, странно знакомом, основной интонацией было удивление. Александра резко повернулась.

Андрей Победоносцев в смокинге и бабочке взирал на нее с недоумением и без всякого энтузиазма. Вика у его локтя даже застонала чуть слышно:

– О-о…

– Значит, все-таки ты, – констатировал Андрей без улыбки. И спросил деловито: – Что ты здесь делаешь?

Аманда извинилась и отошла, а изумленная Александра некоторое время молча переводила взгляд с одного на другого.

– Здравствуй, дорогая, – вдруг произнесла Вика и улыбнулась холодной любезной улыбкой, как хозяйка, заставшая горничную в неположенном месте. Александре показалось, что у нее сейчас потребуют объяснить свое поведение. – Ты что это здесь делаешь? И куда пропала? Не видно тебя, не слышно…

По старой памяти они были с ней строги, но справедливы и готовы выслушать оправдания.

Как будто и не было всех этих лет!

Как будто только вчера она сидела под столом в комнате «Новостей», не представляя, почему у нее до сих пор не разорвалось сердце. Не зная еще, что ждет Ивана Вешнепольского, тащившего ее домой в ту страшную ночь. Не ведая пока, чем грозит им будущее…

– Привет, – выдавила Александра. – Вы давно из Москвы?

– Мы из Лос-Анджелеса, – возразил Андрей с некоторой досадой, как будто весь мир должен был знать, что он прилетел из Лос-Анджелеса. – А ты откуда взялась? Где пропадала?

– А сюда-то как попала? – вставила Вика, оглядывая Александру с головы до ног.

– Я здесь живу, – пояснила Александра бесцветным голосом. – С мужем.

– Вот как… – Андрей был рад, что все объяснилось так просто.

Когда-то давным-давно он даже заплатил кому-то, кто взялся ее убить. Ее не убили, она как сквозь землю провалилась. Он даже рад был. Все-таки бывшая жена, шут с ней, пусть живет, а то нехорошо как-то, честное слово…

Он далеко ушел, если взять за точку отсчета тот момент, когда они расстались, – разбогател, посерьезнел, перестал дрожать и понял, что может быть не только «шестеркой», но и самым настоящим боссом. В полном смысле этого слова.

Но Александра на американском приеме в Париже… Это было как-то… неправильно и нервировало его.

– И где твой муж? – спросила Вика.

– Где-то здесь. – Александра кивнула на толпу. Может, Филипп увидит ее, придет и спасет?

– Он официант? – снова спросила Вика.

– Не совсем, – улыбаясь, ответила Александра.

Они не виделись пять лет. Нет, почти шесть, наверное. Сердце тяжело стучало в груди, кровь прилила к щекам, и даже разболелась голова. Все давно прошло, и, однако, как противно и гадко стало на душе. Как будто она по-прежнему неудачница и круглая дура, о которую так легко было вытереть ноги.

Все ее прошлое – до Филиппа и без Филиппа – вдруг обрушилось на нее и накрыло с головой. Стало трудно дышать. Неужели она не выплывет?

Все давно ушло, сказала себе Александра. Мы изменились. И все вокруг изменилось.

Ладка с Михайловым и их близнецы живут в Костроме, откуда Михайлов родом. Он открыл туристическую фирму, возил иностранцев по Золотому кольцу, преуспевал и процветал. Ладка рассказывала, что каждое утро Васятка благодарит господа за то, что он когда-то лишил его всего: карьеры, работы, зарплаты, и ему пришлось все начинать сначала.

Они построили дом с видом на Волгу, громадный и надежный, как утес. Близнецам было уже три. Ладка работала на местном телевидении, и, естественно, равных ей не было.

Маня сидела с новорожденной дочкой, на крестины которой они все собирались съехаться в Москву в начале лета.

Александра прилетела в Москву, как только Иван позвонил и сказал, что Маню увезли в роддом, но все-таки опоздала. Маленькая Санька, названная в честь Александры, уже родилась. Лада успела раньше. «Мне ближе», – сказала она, когда Александра ввалилась в приемную дорогого и современного медицинского центра. Потом они поплакали немного, пока Иван на них не прикрикнул. Он работал в представительстве агентства Рейтер и про телевидение не хотел ничего слышать. Ему было труднее всех.

Все устроилось и образовалось. Так или иначе.

Все, так или иначе, было забыто или почти забыто.

Конец истории.

И вот теперь Вика с Андреем стояли перед ней, вполне осязаемые и непохожие на призраков. Гладкие и сытые, как доберманы, с ледяными ухмылками на равнодушных физиономиях, и им было в общем-то все равно, растерзать жертву или отпустить. Она больше не представляла для них никакой опасности.

– И все-таки что ты тут делаешь? – подала голос Вика, и Александра поняла: решили растерзать. – Ты где работаешь-то, дорогая? В ночном клубе?

Им это показалось забавным, и они засмеялись. Андрей, прихлебывая виски, сказал добродушно:

– Выглядишь ты хорошо. Молодец.

Какой прогресс! Когда он был ее мужем, таких слов он ей не говорил. Неряха, слышала она. И только.

– Ей без этого нельзя, – подхватила Вика. – Верно, Шура? Будешь плохо выглядеть, кто тебя снимет?

Никто и никогда не называл Александру Шурой.

– Как у вас дела? – спросила она жалобно. – Что происходит на отечественном телевидении?

– За телевидение не беспокойся, все о'кей, – холодно сказал Андрей. – Мы ему не дадим пропасть. Вот я для пользы дела записал интервью в Си-эн-эн. Так что живем…

– Ты записал интервью для Си-эн-эн? – уточнила Александра.

– Я давал интервью Cи-эн-эн, – раздражаясь, пояснил Андрей.

– В качестве кого? – не поняла Александра.

Похоже, она действительно отстала от жизни. Неужели он стал так знаменит, что им заинтересовалось Си-эн-эн?

– Как ведущий и как продюсер, – охотно пояснила Вика. – Он теперь большой человек, Шура. Пока ты в ночных клубах плясала, он стал о-очень большим человеком. Даже по масштабам Си-эн-эн.

– Я создаю свой канал, – небрежно обронил Андрей. – Совместно с Евровидением. Политика, качественные новости, высококлассное кино… Все очень просто, добротно и профессионально. Денег туда вложено… – И он очертил рукой ту гору денег, которую вложил в свой простой, добротный и профессиональный канал.

– А чьих денег? – простодушно спросила Александра. Не зря она почти пять лет пробыла замужем за бизнесменом мирового уровня. Кое-что теперь соображала. – Американских?

Андрей с Викой переглянулись, на их лицах появилась озабоченность.

Зря они так, пожалуй… Следовало быть осторожнее. Кто ее знает, эту дуру. И непонятно, как она оказалась на приеме и почему на ней умопомрачительно дорогое платье. Они не могли отказать себе в удовольствии вновь поиграть с ней в «кошки-мышки». Развлечение, по старой памяти, казалось им невинным и приятным, но осторожность все-таки не помешает.

– Да, в общем, это совсем не важно, – сказал Андрей. – А ты давно здесь живешь?

– Почти шесть лет, – ответила Александра.

– В Москве бываешь? – продолжала расспрашивать Вика. – Или не тянет?

«Тянет дать тебе в морду», – хотелось сказать Александре, но она промолчала.

Филипп наблюдал за ней издали, решив, что не будет подходить, пусть справляется сама.

Александра была явно растеряна и неловко улыбалась, и его это злило.

Пора бы ей знать себе цену. Она умна, хороша собой, образованна и богата. Почему, черт возьми, она позволяет себе лепетать и оправдываться?!

А она и вправду лепетала и оправдывалась, он видел это по ее лицу. Ее собеседники стояли к нему спиной, мужчина и женщина, и он догадывался, что это те русские, о которых говорил Роберт. По-видимому, они оказались какими-то знакомыми его жены, но у него не было ни малейшего желания поддерживать это знакомство.

Он довольно долго стоял так и злился, наблюдая, как двое русских гипнотизируют Алекс, пока кто-то не тронул его за плечо.

– Почему ты один? – спросил Роберт, и Филипп резко обернулся. Он не любил, когда его заставали врасплох. Роберт взглянул на него и засмеялся. – Впрочем, понятно: кто посмеет нарушить уединение его высочества, когда у его высочества такое выражение лица! Как это у тебя получается?

– Тренировка, – пробормотал Филипп и добавил: – Ален звонил пятнадцать минут назад. В пятницу он прилетает из Штатов. Приезжай обедать, слышишь, Бобби?

– Приеду, – пообещал Роберт. – Черт знает, сколько я его не видел. Год? Два? Мне трудно осознать, что он – твой сын.

– Я и сам этого долго не осознавал, – признался Филипп. – Да и он тоже. Но Алекс многое нам объяснила, а то враждовали бы до сих пор…

Они помолчали.

– Кстати, твоя Алекс разговаривает сейчас с теми русскими, что приехали по твою душу. Ты знаешь, кто они?

По его душу? Филипп вопросительно посмотрел на Роберта:

– Какие русские?

– Мадам Виктория Те-ре-хин, – по складам выговорил Роберт, – и месье Андрэ Победоносцев. Я даже научился произносить эти фамилии. Ты их знаешь?

Филипп де Бовэ граф де Бриссар соображал очень быстро.

Майкл Олдридж предложил ему проект финансирования какого-то телевизионного канала и долго говорил что-то об освоении нового рынка и передовых технологиях. Филипп его почти не слушал. К чему? Если дойдет до дела, оценкой перспектив будут заниматься эксперты, а вовсе не увлекающийся и склонный к риску Майкл. Ни о чем конкретном речь тогда не шла. Очевидно, Майкл решил не упоминать о России из боязни отпугнуть потенциального инвестора. Филипп обещал Майклу, что встретится с ним и предполагаемыми продюсерами канала, и тот, очевидно, решил ковать железо, пока горячо.

Бог рассудил так, что продюсерами оказались эти двое.

Бог иногда бывает справедлив, подумал Филипп.

Справедлив и непредсказуем.

– Я хочу забрать Алекс и уехать домой, – сказал Филипп. – Встречаться с ними я не готов.

– Я тебе ее приведу, – вызвался Роберт. – Хоть постою рядом с красивой женщиной.

Филипп видел, как он подошел к Алекс и вся троица недоуменно уставилась на него. Потом лицо Алекс просияло, и она взяла Роберта под руку. Понимая, что те двое сейчас оглянутся, чтобы увидеть ее мужа, он сделал шаг в сторону и оказался за мраморной колонной.

«Еще не время, ребята, – мысленно сказал он тем двоим. – Вы все поймете, но не сейчас: попозже, попозже…»

Филипп уже знал, что будет делать. Когда Роберт подвел к нему Александру, он обдумывал последние, самые эффектные детали.

Он думал, что Александра тут же выложит ему все о разговоре с этими русскими, и очень удивился, когда она сказала только:

– Ты уже можешь уехать?

– Да, – ответил он, помедлив. – Пошли?

Роберт проводил их до лестницы и вернулся обратно, по-американски небрежно сунув руки в карманы.

– Как прием? – осторожно ступая на высоких каблуках, спросила Александра.

Филиппу не понравилось, что она молчит о своих недавних собеседниках.

– Ален прилетает в пятницу, – сообщил он. – С девицей, представляешь?

Александра остановилась посреди лестницы и всплеснула руками.

– Неужели? – радостно спросила она. – Нет, правда?

– Правда, не вопи. Он съездит в Лондон и вернется на Рождество. – Филипп подал ей руку. – А мы-то собирались к нему лететь…

– И что за девица? – Александра обхватила его руку потной ладошкой, и Филиппу до смерти захотелось поцеловать эту испуганную неуверенную ладошку. Понимая, что ведет себя не слишком прилично, он поднес к губам ее руку и поцеловал и потом еще раз – в запястье.

– Ты что? – зашипела его жена, поглядывая по сторонам – не видел ли кто. – Спятил?

Она быстро и густо покраснела.

– Правила существуют для того, чтобы их нарушать, – сказал он ей на ухо. – Значит, я могу нарушать их где и когда хочу.

Вылощенные лакеи с неторопливым достоинством подали им одежду. Облачившись в длинный консервативный черный кашемир, Филипп ждал, пока будет готова Александра, а она в миллионный раз поразилась нереальности происходящего.

Не может быть.

Это происходит не с ней.

Этот мужчина с осанкой и манерами принца крови не может быть ее мужем.

Это не над ней лакей раскрывает громадный черный зонт. Это не ее машину спокойный услужливый шофер подгоняет к ярко освещенному подъезду, открывает для нее дверь и понимающе улыбается – трудный день, длинный вечер, хочется скорее домой.

Принц крови опустился рядом с ней в мягкость сиденья и вздохнул с облегчением, вытягивая уставшие ноги.

Хлопнула дверь. Лимузин поехал.

– Дождь, – сказала Александра, глядя в окно.

Филипп покосился на нее. Иногда он пугался ее странного состояния, иногда оно его раздражало. Когда она улыбалась так, что, казалось, вот-вот заплачет, или вдруг уходила гулять одна и долго не возвращалась, он знал – с ней происходит что-то, чего ему никогда не понять, как бы близок он ей ни был.

Филипп никогда не спрашивал, в чем дело, и был уверен – даже начни она объяснять, он все равно не поймет и не почувствует ее состояния.

Он очень занятой человек. У его жены тоже могут быть какие-то свои дела, он готов был терпеть, но, когда они вместе, она должна принадлежать ему, всецело и безраздельно.

Ему и его детям.

Ему и его жизни.

Он потянулся за сигаретой и сердито щелкнул зажигалкой.

Филипп де Бовэ, граф де Бриссар, финансовый гений, аристократ и богач, разменявший четвертый десяток, любил жену и терялся, чувствуя свою острую зависимость от нее.

По тому, как он зажег сигарету, Александра поняла, что он хочет с ней поговорить, что он устал, что весь вечер он занимался делами, а теперь вот она молчит и вообще… жизнь не удалась.

– Так с кем прилетит Ален? – спросила она, припадая щекой к его кашемировому плечу. – Что за девица?

– Не знаю. – Филипп был благодарен ей за то, что она вернулась к нему. – Он просил его встретить. Съездишь?

– Конечно, – отозвалась она. – А девица будет жить у нас или они оба в отеле?

– Алекс, я ничего не знаю. Но уж, конечно, не в отеле! Или мы с тобой, два старых хрена, будем следить за их нравственностью?

Он бросил сигарету, залез к ней под шубу и стиснул грудь в низком вырезе вечернего платья.

Она моментально перестала соображать и забыла, о чем они говорили. Он погладил ее, атласную и жаркую под нагревшейся шубой.

– Ты развратник, – сказала она придушенным голосом и выудила из корсажа его руку. От ее придушенного голоса, мягкого тепла и мгновенного отклика он пришел во всегдашний щенячий восторг.

– Конечно, развратник, – согласился он с таким самодовольством, что Александра захохотала и перехватила его руку, предпринявшую вторую попытку.

Лимузин свернул на светофоре, въехал в ворота и остановился у освещенного подъезда. Шофер открыл дверцу, и Александра выбралась на зеленый, как продолжение лужайки, ковер, устилавший крыльцо.

– Спокойной ночи, Ламон, – сказала она шоферу.

– Спокойной ночи, мадам, – бодро откликнулся он, и через минуту Александра и Филипп уже были дома.

Она сразу же пошла под душ, а Филипп стал кому-то звонить – в первом часу ночи!

Смывая с очень коротких волос шикарную укладку, Александра думала об Андрее с Викой.

Все давно в прошлом, а вот поди ж ты, она перепугалась, как школьница, вызванная на педсовет. Значит, прошлое все еще имеет над ней власть, а она-то надеялась, что оно похоронено и забыто, что пять лет навсегда отделили ее от унижений и неуверенности – составных частей той ее жизни. Но оказывается, она все та же доверчивая, неловкая, слишком крупная девушка, затеявшая тягаться с сильным, уверенным и ловким противником.

Ничего не помогло: ни Филипп, ни дети, ни блестящее окружение.

Наверное, это у нее в крови – плебейская боязнь жизни, неумение ни с чем справляться в одиночку, жить без опеки и поддержки всесильного мужа.

После того ужасного года, когда Филипп спас ее, уже здесь, во Франции, на ее долю выпало немало трудностей: ненависть двадцатилетнего Алена, презрение свекрови, работа, которую она взяла штурмом, ни разу не воспользовавшись протекцией Филиппа… Все она преодолела, не утратив жизнерадостности и чувства юмора. Но, как только что выяснилось, гораздо труднее оказалось не унизиться перед раздвоившейся тенью отца Гамлета – двумя тенями, вылезшими из своих гробниц, куда она так старательно и долго их заталкивала.

Александра вышла из ванной, задумчиво вытирая волосы, и увидела Филиппа, который ел грушу.

Ей не хотелось посвящать его в свои проблемы. Да он просто рассмеется ей в лицо и скажет, что это и не проблемы вовсе. И будет прав. Она справится сама. Она отпустит своих призраков на свободу – если сумеет – и не станет обременять его своими проблемами и внутренними противоречиями.

– Давай быстрей, – сказала она Филиппу и повесила ему на шею мокрое полотенце. – Спать очень хочется.

Филипп все рассчитал правильно: Андрей Победоносцев и Вика Терехина в сопровождении Майкла Олдриджа прибыли за полчаса до того, как его жена должна была вернуться из аэропорта вместе с Аленом, его подружкой и детьми.

Дворецкий распахнул дверь, пропуская троицу в кабинет, полный книг и антикварной мебели, и Филипп неторопливо поднялся навстречу.

Вечно жизнерадостный Майкл с ходу пожал ему руку. Пока он был всем доволен: Филипп Бовэ согласился на встречу, а это что-нибудь да значило.

Вид у парочки был довольно подавленный. Филипп об этом позаботился заранее.

Он специально назначил встречу у себя дома, а не в офисе, где все было как в обычном процветающем учреждении. Богатство его квартиры производило на честолюбивого завистливого человека удручающее впечатление, заставляя в полной мере осознать собственную ничтожность, и Филипп об этом знал.

Он посвятил в свои планы дворецкого и секретаря, поэтому гостей довольно долго продержали в приемной, выясняя, кто они и есть ли у них разрешение на вход. Потом их повели самой длинной дорогой, минуя личный лифт семьи Бовэ, поднимавшийся прямо в апартаменты.

Подавление психики шло по нарастающей: колонны, фонтанчики, кремовая мебель, молчаливый слуга в ливрее, похожий на всех европейских монархов сразу, панорамный лифт в сдержанном сверкании огней и зеркал, вид на залитые дождем Елисейские Поля внизу, золотистые ковры и стены в пентхаусе, греческие вазы по обе стороны резной дубовой двери – простор, уют и почти аскетическая простота, наводящая на мысль не просто о больших, а об астрономически больших деньгах.

О деньгах, добытых не сию минуту кем-то оборотистым и ловким, а наследуемых в течение пятнадцати поколений. О деньгах, заботливо сбереженных и приумноженных, деньгах, которые были, есть и будут всегда. О богатстве, которому глупо и невозможно завидовать, ведь мало кто в здравом уме и твердой памяти завидует султану Брунея или английской королеве.

Такому богатству можно благоговейно внимать, им можно восхищаться, перед его величием можно трепетать, чего Филипп и добивался, затевая свое шоу.

В его кабинет – тонкое дизайнерское сочетание антиквариата и модерна – гости вошли уже в трепещущем состоянии.

Несмотря на то что они были неподдельными «новыми русскими» со всеми необходимыми для признания их таковыми атрибутами – мобильный телефон, пиджак от «Кензо» и часы от «Картье», – все же в обстановке фамильной Филипповой квартиры они чувствовали себя очень неловко.

Наверное, так чувствовал себя нищий, облаченный в одежды принца, – слишком чисто, слишком непривычно, и того гляди дашь маху! Тогда схватят за шиворот, выбросят из дворца…

Конечно, они его не узнали, эти нищие, переодевшиеся в принцев. Столько лет прошло. В Москве он ходил в джинсах и свитерах, у него была какая-то немыслимая машина, да и встречались они всего пару раз.

Бывший муж его жены был очень хорош собой, породист и самоуверен. Немного рыхловат, но это все от «новорусского» образа жизни – кабаки, девочки, поздние ужины, два сменных шофера и дела, дела… В бассейн не выбраться. На корт тем более. А разве вы играете в теннис? Конечно! Сто долларов в час, ракетка еще тысячу, тренер олимпийской сборной. Отдохнуть? Куда там! Мировой бизнес рухнет, финансовые рынки встанут, банки обанкротятся – все работает, пока шеф на месте. Вот улетел в Париж по делам, каждую минуту звонят, консультируются, умоляют дать руководящие указания. Что делать, приходится давать и консультировать, такова участь любого делового человека, а как же иначе…

Всю эту примерную схему разговора Филипп знал наизусть.

Пожимая мягкую руку Андрея, Филипп яростно и горячо ненавидел их обоих.

Надо остыть, приказал он себе. Это просто смешно.

Усаживаясь за длинный переговорный стол, он чувствовал себя уже почти вменяемым и только удивлялся силе своих эмоций. Очевидно, все это задевало его гораздо глубже, чем он думал.

Деловые люди, нервничая, заняли позиции слева и справа от него, и несколько минут все говорили о погоде и политике – темы всегда актуальные и одинаково бессмысленные.

Неслышно отворилась дубовая дверь, и Дени занял свое место за маленьким столом у стены. Лэп-топ открыт, ручки и блокноты на месте, сам Дени – сосредоточенность и внимание. Подали кофе и минеральную воду.

До приезда Александры оставалось двадцать минут.

Впервые в жизни участвуя в им же срежиссированном спектакле, Филипп не только не вникал в суть дела, но и вообще не слушал. Он заранее знал все, что им скажет. Жалко усилий Майкла, не посвященного в его коварные планы, но потом он что-нибудь ему подкинет.

Опустив глаза на сцепленные руки, Филипп внимательно изучал, как плещется свет в бриллианте обручального кольца.

Время шло.

Филипп молчал.

Месье Андрей выдохся, перечисляя все выгоды и достоинства предлагаемого проекта. Упомянуты были также выборы в России, которые не за горами, и чьи-то политические интересы.

«Куда вы лезете? В какие выборы?» – думал Филипп, изучая бриллиант.

Не чувствуя никакого дискомфорта, он продолжал держать паузу, наблюдая, как собеседники постепенно съезжают с проторенной дороги в кювет – начинают перебивать друг друга, путаться и повторяться.

Майкл бросился на выручку, заговорил горячо и убежденно, и Филипп позволил себе взглянуть на него.

– Одно из главных преимуществ проекта – его уникальность, – убеждал Майкл. – В России пока нет подобных информационных структур, и если мы первыми выйдем на рынок, то освоим огромные пространства. Холдинг будет контролироваться непосредственно вами…

– Мной? – вежливо переспросил Филипп.

– Ну, разумеется, я имел в виду специалистов, работающих у вас… – заспешил Майкл, ругая себя за оговорку.

Филипп взглянул на часы.

Развязка драмы близилась.

– Может, пора уходить? Что он на часы смотрит? – быстро спросила Вика у Андрея и улыбнулась Филиппу шикарной улыбкой.

– Да подожди, он сам скажет, – отозвался Андрей с тихой досадой.

«Уж я скажу!» – злорадно подумал Филипп.

Майкл, которого никто не слушал, распинался на заднем плане, описывая достоинства проекта.

За толстой дубовой дверью кабинета послышались движение, возня и нарастающий шум – смех и неуместно громкая речь. Бедный Майкл с недоумением оглянулся, Филипп откинулся на спинку кресла, и тогда распахнулась дубовая дверь, и улыбающийся дворецкий доложил по-английски, чтобы все сразу было всем понятно:

– Ваша семья, господин граф!

Мимо него уже протискивался четырехлетний Патрик, следом за ним – вихрь кудрей и бантов – почти трехлетняя Клодия, названная в честь бабы Клавы, с кроликом Питером на буксире, потом радостно-возбужденный Ален, волочивший за руку смущенную девушку, затем Алекс в строгом костюме, и замыкал исход семьи Бовэ из дубовой кабинетной двери Мистер Билл, бело-рыжий сенбернар, названный в честь американского президента, с которым Филипп дружил. Ошалевший от счастья Мистер Билл скакал по бесценному паркету с грацией новорожденного теленка, время от времени взлаивал от избытка чувств и слюнявил все вокруг.

Компания, заставшая главу клана и отца семейства в разгар переговоров, на миг замерла в изумлении.

Майкл вопросительно улыбался. У Виктории Терехиной отвалилась челюсть. Андрей Победоносцев превратился в соляной столб. И только Филипп чувствовал себя совершенно непринужденно.

– Приехали? – спросил он, как бы не веря своим глазам, и, отшвырнув кресло, распахнул объятия.

Первой бросилась к нему неискушенная во всякого рода дипломатических тонкостях Клодия, за ней Патрик. Они наперебой вопили, что приехал Ален и вот посмотри, что привез, и пробудет в Париже долго-долго, а Моника работает с ним, и Ален обещал, что мы все вместе поедем в Дисней!

Ален, сообразив, что, очевидно, это не слишком ответственные гости, раз отец допускает такой семейный перерыв в переговорах, тоже заорал и, как в детстве, обнял его за шею. Дворецкий поймал наконец за ошейник Мистера Билла. Тот горестно залаял гулким, как из бочки, лаем. Девушка, видимо упомянутая детьми Моника, прыснула со смеху, и только Алекс стояла, напряженно выпрямившись, и на ее губах таяла неуверенная, отстраненная улыбка.

Позади Филиппа что-то с грохотом упало. Он подозревал, что это несостоявшийся телевизионный магнат Андрей Победоносцев свалился со стула.

Ален познакомил отца со своей девушкой. Филипп пожал протянутую узкую руку, снял съехавшую шляпу с буйных кудрей дочери, подхватил на руки Патрика, отдал шляпу тихо материализовавшейся в кабинете Глории, гувернантке детей, потрепал подсунувшуюся морду Мистера Билла, протиснулся к Алекс и наконец повернулся лицом к троице, сидящей за переговорным столом.

«Ну, вот он, – пронеслось у него в голове, – момент истины».

– Господа, – весело сказал он, – я хотел бы представить вас своей семье.

Глория незаметно забрала у него из рук Патрика, Ален вопросительно посмотрел на отца. Троица поднялась.

– Алекс, – заговорил Филипп, глядя жене в глаза, полные тревоги и недоумения, – это госпожа Терехина и господин Победоносцев. Из России. С Майклом ты встречалась.

– Хелло, Майкл! – улыбнулась Александра.

«Господи, что происходит?! – думала она лихорадочно. – Что он задумал, мой ненормальный муж? Откуда он их взял?»

И тут же вспомнила: телеканал, Майкл, финансы, ее муж, заключительное звено цепочки…

– Господа, – продолжал Филипп, – это моя жена Алекс. Дальше, в порядке убывания, мой сын Ален, его подруга Моника, мой второй сын Патрик, моя дочь Клодия. Господа из России приехали обсудить со мной вопросы финансирования нового телевизионного канала, – объяснил он семье. – Мы закончим максимум через полчаса. Я хотел бы, чтобы ты осталась, Алекс.

Дождь шел не переставая. По дороге в аэропорт она даже жалела, что поехала без шофера. Она любила автомобили и ездила виртуозно, но громадный, как гиппопотам, «Мерседес» Филиппа был слишком тяжел. Да и дети, пристегнутые на заднем сиденье, проявляли, мягко говоря, нетерпение.

Она волновалась перед встречей с Аленом и его девушкой, бегала по залу ожидания за Патриком и Кло, которые от обилия людей, витрин, неописуемо волнующих тележек с багажом, эскалаторов и огней пришли в восторженное состояние. А потом, завидев Алена, впали в настоящее буйство. Так что домой вся компания прибыла в некотором изнеможении.

Андрей Победоносцев и Вика Терехина за столом в кабинете ее мужа – смещение времени, искривление пространства – это зрелище потрясло ее.

Хорошо бы закрыть дверь и, открыв ее снова, убедиться, что это всего лишь игра воображения. Но они действительно находились в кабинете Филиппа! Вполне реальные, непохожие на тени! Правда, у них были довольно странные лица. И вся повадка сытых доберманов как будто стекла с них на пол, прямо на раритетный английский ковер.

Александра внимательно изучала этот ковер. Просто не могла оторвать от него глаз. «Красивая вещь», – уныло думала она.

– Майкл, – обратился ее муж к Олдриджу, – я не хочу больше морочить вам голову. Завтра в одиннадцать я жду вас в своем офисе. У меня есть к вам встречное предложение. Алекс и я, мы когда-то были знакомы с этими господами и хотели бы в оставшиеся полчаса поговорить с ними наедине. Надеюсь, вы поймете меня правильно.

Пока ошарашенный Майкл пожимал всем руки, пока Дени чуть не за рукав тащил его к выходу, а он все порывался обратиться к Филиппу с какой-то речью, пока неторопливо закрывались тяжелые двери, все четверо стояли по обе стороны разделяющего их стола и молчали, не поднимая глаз.

Дверь бесшумно закрылась, и Филипп негромко сказал:

– Прошу садиться.

Александра села, сцепила на коленях холодные руки и выпрямилась, ни на кого не глядя.

– Будем говорить по-русски? – спросил Филипп. – Я думаю, так удобнее. Мы лучше поймем друг друга.

Ему очень не нравилась реакция Алекс.

Черт побери, ему никогда не нравилась реакция Алекс на двух этих мерзавцев! Всю свою жизнь она хотела и не могла от них отвязаться. Дурочка, она думала, что они что-то собой представляют, что их презрение, высокомерие и чванство имеют под собой какую-то основу. Он докажет ей, что это не так. Он избавит ее от них и сделает это раз и навсегда, без сложных психологических заходов и экскурсов в прошлое.

Много лет назад эти двое оскорбили его жену так сильно, что до сих пор, судя по ее реакции, встреча с ними – худший из ее кошмаров. Она всегда слишком легко сдавалась, когда дело касалось этой парочки. Она проигрывала борьбу, даже не пытаясь вступить в драку.

Сегодня сила на ее стороне, и она должна – должна! – ею воспользоваться.

– Господа, – начал Филипп по-русски, и Вика в полном ошеломлении уставилась на него, – не будем делать вид, что видим друг друга впервые в жизни. Я женился на Алекс пять лет назад, когда господин Победоносцев решил, что уже достаточно созрел, чтобы делать деньги на госпоже Терехиной и ее связях. Он бросил свою первую жену, отобрав у нее работу, средства к существованию и веру в людей. Но вера – категория не материальная, так что бог с ней, с верой. Я – французский журналист русского происхождения, которого вы, госпожа Терехина, как-то пригласили на свою вечеринку. Тогда иностранцы были в моде, так я и угодил на ваш светский раут.

Вика изменилась в лице, смутная тень пробежала по гладкому лбу, она уставилась на Филиппа и вдруг… вспомнила. Вспомнила и изумилась так, что у нее непроизвольно открылся рот. И этот рот, независимо от хозяйки, пробормотал:

– О господи…

Филипп продолжал:

– Алекс вышла за меня замуж, что вызвало у вас бурю восторга. Я прекрасно помню вашу чистую радость. Алекс по наивности придавала значение тому, что вы делали с ней и какую возню затеяли вокруг нее, и потому ваши выходки приобретали значение и для меня.

Вика уронила ручку и ойкнула, как выпускница ПТУ на последнем экзамене, вытянувшая незнакомый билет. Андрей глотнул холодный кофе. Щеки у него горели тяжелым температурным румянцем.

– Все эти годы мне не было до вас никакого дела. Хотя вам, месье Андрей, я многого не могу простить. Хотя бы то, что вы бросили беременную жену в годовщину смерти ее бабушки!

Андрей отшатнулся от Филиппа, как от ядовитой змеи, и прикрыл глаза, не заботясь больше об имидже.

Александра взглянула на Филиппа и ужаснулась: что он делает? для кого он придумал эту пытку? кого он наказывает? Они недостойны даже пыль вытирать с его машины, а он хочет разбудить в них чувства? Заставить их… сожалеть? Стыдиться?..

Внезапно Филипп встал. Александра смотрела на него в благоговейном ужасе – в нем клокотала ярость, и оттого он даже улыбался, злобно-насмешливой, недоброй улыбкой. Не улыбался, а скорее скалил зубы, как волк, готовый вцепиться в свою добычу.

– Считайте, что вы уже на финише, господин Победоносцев. Бог мне судья, но раз уж он привел вас ко мне, я не пущу вас дальше. Мне подготовили ваше досье, и, смею вас уверить, я пресеку вашу блестящую карьеру. – Филипп сделал упор на слове «блестящую». – Я не говорю, что разорю вас, разорить можно только богатого человека. Но я отниму у вас все, что вы… – он поискал слово, – намылили за время вашей бурной телевизионной деятельности. Вам не помогут никакие связи мадам Терехиной. Тем более старший господин Терехин давно в отставке. Забудьте о выборах, о левых фирмах, через которые вы сами у себя покупаете программы, забудьте о письмах премьеру и попытках акционировать государственный канал, чем вы до последнего момента столь активно занимались. Забудьте о люстрах в шесть тысяч долларов для вашего кабинета и о бюджетных вложениях в ваше личное благосостояние. А также о бриллиантовых кольцах для многочисленных секретарш, с которыми вы спите. Кстати, напрасно. Славы Билла Клинтона вам все равно не сыскать, а хлопот с ними много, не так ли?

Филипп притормозил, стараясь взять себя в руки, но ярость, занявшаяся, словно высохший лес от случайной искры, разгоралась все сильнее. Как же он ненавидел этих ублюдков! Его ненависть не укладывалась в точно выверенные рамки задуманного плана. И потому он не мог остановиться.

А остановиться бы следовало.

Они не стоили его усилий, он хорошо это понимал. Испуганные, некомпетентные, ошарашенные масштабом свалившегося на них бедствия, они не годились в серьезные противники. И кроме того, он совсем упустил из виду реакцию своей непредсказуемой жены, ради которой все и затевалось. Пока он метал громы и молнии, Александра не отрываясь смотрела в пол.

Никогда – никогда! – он не мог понять, какие мысли роятся у нее в голове. Ни пять лет назад, ни сейчас. Она не смотрела на него, и он не знал, как она относится к тому, что он помогает ей избавиться от призраков.

Упиваясь идеей мести, он совершенно не учел в своей схеме ее, Александру, – пропустил самое главное.

Вполне возможно, она вовсе не нуждалась в его вмешательстве, не хотела показательных судов и не жаждала крови. Она же совсем другая, его жена. Инопланетянка. С чего он взял, что инопланетный разум подчиняется земным законам?..

На Филиппа навалилась усталость.

Снова он ступил на чужую территорию. Да не ступил, въехал на бульдозере, решив по привычке, что стоит только ему захотеть, и его власть, влияние, деньги и еще бог знает что повернут время вспять, изменят прошлое, откроют дверь в волшебное беспроблемное завтра…

– Старый болван, – пробормотал Филипп по-французски себе под нос и, будто очнувшись, посмотрел вокруг уже трезвым, холодным взглядом.

Алекс изучала переплет забытого Майклом блокнота. Вика остекленевшим взором смотрела в пространство. Андрей, закрыв лицо рукой, как-то странно горбился на антикварном стуле.

– Так вот, господа, – сделав над собой усилие, чтобы тотчас же не выставить их за дверь, сказал Филипп, – мои сотрудники заняты сейчас тем, что изучают инвестиционную привлекательность вашего проекта. Если они дадут «добро», я буду участвовать в проекте.

Андрей отвел руку от лица и воззрился на Филиппа. Филипп в свою очередь бросил на него беглый взгляд и продолжал:

– Я знаю, сколько денег вложено в этот проект. И знаю, сколько вы уже успели украсть. Я не дам вам выйти сухим из воды и перекрою все каналы, по которым к вам в карман текут денежки. Поверьте, это очень просто, намного проще, чем вам кажется. Я уже кое-что предпринял. Вы не всесильны, уверяю вас. Я не дам вам работать ни в одном смежном бизнесе: ни в рекламе, ни в прессе, ни на радио. Как это говорят по-русски, Алекс? Шаг влево, шаг вправо считается побегом и карается расстрелом? Вы будете делать то, что я вам скажу, иного я не потерплю. Возглавлять канал, который я собираюсь купить, будет моя жена. И если она сочтет возможным дать вам работу, она вам ее даст. Если нет, то, вернув мне все вложенные в канал деньги, которые осели у вас на счетах, можете считать себя свободными. Можете открыть чайную или торговать фруктами, на ваше усмотрение. О решении госпожи Бовэ вас проинформируют позже.

Он поднялся из-за стола и взял Александру за руку. На Вику и Андрея она так и не взглянула, и это очень задевало Филиппа.

– Не могу сказать, что встреча с вами доставила мне удовольствие, – закончил Филипп. – До свидания, господа.

И он вышел из кабинета, широко шагая и, как на поводке, ведя за собой Александру.

Дубовая дверь распахнулась, появился вежливый и невозмутимый дворецкий, готовый проводить посетителей графа де Бриссара на улицу.

– Сань, да он не мужик, а пупсик просто! – завопила Ладка и вскочила с дивана, колыхнув бюстом, который после рождения близнецов стал еще пышнее. – Он стер в порошок Победоносцева! Господи, твоя воля, есть справедливость на свете!

– Лад, не ори, Сашку разбудишь, – сказала вошедшая с подносом Маша. Из-за маленькой Саши Вешнепольской они теперь все время путались в именах.

Маша составила на столик кофейные чашки, сахарницу и вывалила мороженое в яркой упаковке.

– Кому какое, разбирайте, – предложила она.

Александра прилетела накануне, в ночь. Ее встречал Иван, и ночевала она у них на даче. Лада приехала из своей Костромы в одиннадцать утра, всех перебудила, радостными воплями взбудоражила весь дом и до сих пор не могла поверить, что Александра привезла такие потрясающие новости.

– А дети у тебя с кем? – спросила Александра, чтобы чем-нибудь отвлечь Ладу от упоительных мыслей о страшной мести, настигшей врагов.

– С Михайловым, конечно, – махнула рукой Лада. – Михайлов им и мать, и отец, а я так… ехидна.

– Все ты врешь, – засмеялась Маша.

Каждое лето она подолгу жила в Ладкином доме на Волге и диву давалась, какая из ветреной подруги получилась идеальная жена и мать. Недаром Васятка вкалывает на семью как бешеный, а в свободное время только и делает, что развлекает сыновей и ублажает их мамашу.

– Ну, вы приедете летом или нет? – допытывалась Лада у Александры, послушно переключившись на другую тему. – Ты три года обещаешь, что приедешь и детей привезешь. Конечно, куда нам до богатых и знатных, и в домике у нас всего двенадцать комнат, и горничную мы вам справить не можем…

Александра захохотала и облилась кофе.

– Вот дура, – сквозь смех сказала она Ладе. – Приеду, конечно. В прошлом году Клавка еще маленькая была, куда ее, к черту, тащить!

Клавкой она звала дочь.

– Ты сегодня уедешь или останешься ночевать? – спросила Маша, вытирая лужицу кофе, содеянную Александрой.

– Нет, поеду, – сказала Лада, сразу став озабоченной. – Рада бы остаться, но у Васятки завтра встреча какая-то важная. Я ему нужна для поддержания морального духа.

– В кроватке? – спросила Маша.

– А хоть бы и в кроватке, – беспечно ответила Лада. – Люблю Михайлова в кроватке! И на полу тоже…

И они опять засмеялись.

– Значит, ты ехала четыре часа, чтобы вечером пилить обратно? – недоверчиво спросила европеизированная Александра. – Из-за меня?

– Из-за тебя, душечка, – радостно согласилась Лада. – Из-за тебя, милая. А за такие новости, что ты привезла, я бы двадцать часов за рулем отсидела…

– Дорога плохая, снег идет… Осталась бы, – настаивала Маша. – Ванька обещал пораньше приехать, мы бы выпили. Сашку уложили бы и посидели. Тем более ты ее и не видела совсем…

– Хрен с ней, с дорогой, – возразила Лада, обгрызая мороженое с пластмассовой палочки. – У меня машина – зверь.

Теперь она водила широкий, как океанский лайнер, «Лендровер» и очень им гордилась.

«Лендровер», как и дом на Волге, был как бы символом новой жизни – спокойной, семейной, «детной». Для такой жизни нужна была большая, устойчивая и проходимая машина. У Михайлова тоже был джип, на который он обменял свой представительский «Фольксваген» – и по тем же соображениям.

– Ты мне лучше скажи, Потапова, что ты теперь с собственным телевизионным каналом будешь делать? – Лада деловито облизала последние капли мороженого и в поисках сигарет похлопала себя по карманам стильного джинсового комбинезона. Маша поставила ей тяжелую хрустальную пепельницу и включила кондиционер. С появлением маленькой Сашки они с Иваном старались меньше курить в доме, и если уж курили, то под вытяжкой.

– Куда ты его засунешь? Эх, нам бы его пяток лет назад!.. – вздохнула Лада, мечтательно затягиваясь. – Мы бы с Саней делали классное телевидение, а Маня считала деньги. Она это умеет.

– Ага, – с иронией сказала Маша, – и не было бы ни мужей, ни детей, ни собак, ни дома, ни яхты – одна сплошная работа.

Они помолчали.

– Когда Филипп провожал меня, у него было такое лицо, будто я уезжаю навсегда, – задумчиво проговорила Александра. – Он сделал все это для меня и из-за меня, а я даже не поблагодарила его.

– Больная! – фыркнула Лада.

– Нет, – раздумчиво произнесла Александра. – Нет. Просто дня два-три назад я вдруг поняла, что мне нет никакого дела ни до Вики, ни до моего бывшего благоверного. А Филипп думал, что есть. Черт возьми, он был совершенно уверен, что та история до сих пор не дает мне покоя. Хотя я и сама так считала. До самого последнего времени…

– А канал? – осторожно спросила Маша. – Ты же всегда мечтала о телевидении. У тебя не сложилось несколько лет назад, и Филипп дал тебе второй шанс. Да еще какой! Я совершенно уверена, твой муж считает, что ты не смогла себя реализовать. Он, дети, чужая страна, его деньги не дали тебе возможности делать то, что ты хочешь.

– А что она хочет? – спросила Лада. – Кто-нибудь знает?

Александра повернулась спиной к окну, в которое все это время смотрела. За окном шел снег, засыпая дорожки, вымощенные, как в сказке, желтым кирпичом, и Ладин «Лендровер».

– Я знаю, чего я хочу, что мне больше всего нужно, – сказала Александра.

– Что же? – спросила Маша.

– Мне нужен мой муж, наши дети и еще жизнь, которой я буду жить с ними до самой смерти, хотя это и звучит несколько высокопарно, и Вешнепольский, – улыбнулась Александра, – назвал бы это пафосом, с которым нужно бороться. Я не хочу никакой мести, не нужна она мне…

– Глупость какая, – возразила Лада. – Что еще за христианское всепрощение? Тебе дали в руки оружие, ну и пали по гадам, пока патроны не кончатся!

– Пока я буду палить, Филиппу надоест меня ждать. И Клавке с Патриком тоже, – сердито отозвалась Александра. – Хочешь, я тебе его подарю, этот канал, вместе с Викой и Андреем?

– Эх, хорошо бы! – вздохнула Лада. – Я бы навела там шороху. Но у меня Васятка, близнецы, Кострома, домик и местная телевещательная станция «Волжанин». Управляйся сама со своим каналом, подруга. У меня времени нет.

– Ну и у меня нет, – твердо сказала Александра. – И я знаю только одного человека, у которого есть время, талант и уйма организаторских способностей. А, девчонки? Уговорим?

– А может, и уговаривать не придется, – задумчиво проговорила Маша.

– Если надо уговаривать, я в Москве останусь, – решительно заявила Лада. – Михайлов одну ночь без меня переспит. Это ты здорово придумала, Санька! Все-таки ты из нас самая умная. Какого мужика тогда отхватила!.. А мы тебя еще ругали…

До сих пор еще ничего не было известно, и собравшиеся в зале заседаний леди и джентльмены от телевидения нервничали, прикрывая это бесконечными разговорами об одном и том же.

О генеральном директоре нового, исключительно многообещающего и созданного как раз под выборы канала ходили самые разнообразные слухи. Иногда нелепые. Говорили, например, о какой-то француженке русского происхождения, купившей контрольный пакет акций, о ком-то с НТВ, о том, что новый канал – один из засекреченных проектов «Медиа-Моста», а также что за всем этим стоит Лужков и его окружение.

Руководство канала еще не было сформировано, но, по слухам, знаменитый Андрей Победоносцев по каким-то причинам в руководство не вошел, а собирался работать рядовым сотрудником. Глупо, конечно, но потом, как гром среди ясного неба, грянуло его увольнение с Первого канала, и страсти еще более накалились.

Новый канал получил совершенно исключительное и невиданное финансирование, и вон те три иностранца – видите, сидят? – по виду американцы, вроде бы представители инвестора, они будут следить, чтобы деньги расходовались по назначению.

Никто ничего не понимал, но приобщиться к выгодному дельцу желало очень много разных людей, как профессионалов, надеявшихся на небывалые карьерные взлеты, так и обыкновенных жуликов, жаждущих припасть к только что выставленному корыту.

И все-таки кто же, кто тот счастливец, который займет самое высокое кресло и будет непосредственно заниматься «раздачей слонов»? Посмотрите на Терехину. На ней в последнее время лица нет, одни гримасы остались… И «Новости» она не ведет… Может, она? Тогда прости-прощай все надежды… Работать с ней невозможно, да она и не даст никому работать…

Ближе к двенадцати все стали рассаживаться за овальным столом орехового дерева, старательно обходя «председательское» место.

– Опаздывает начальник-то, – шепнул один телевизионный деятель соседу. – Нехорошо с этого начинать, неловко…

Хлопнула дверь приемной, шеи вытянулись, и головы как по команде повернулись в сторону двери. Послышались быстрые шаги, но шел явно не один человек.

В конференц-зал не вошел, а влетел хорошо известный всем присутствующим Иван Вешнепольский, за ним семенил Михаил Андреевич Барсуков – телевизионная легенда, до последнего времени работавший шеф-редактором «Новостей» на первом канале.

– Добрый день, господа, – сказал Иван и быстро сел в пустующее «председательское» кресло. Из кожаной коричневой папки в разные стороны торчали бумаги. – Наш французский инвестор, я думаю, в настоящий момент подлетает к Парижу, поэтому официально представлять меня некому. Но мы, по-моему, между собой все знакомы. На всякий случай – меня зовут Иван Вешнепольский, и руководить каналом «СТН» буду я.

Он повыше задрал рукава серо-голубого джемпера, как будто собирался рубить дрова.

«Аудитория у ваших ног», – вспомнилось ему откуда-то, и он усмехнулся.

– Михаландреич будет возглавлять у нас службу «Новостей», – сообщил новый генеральный и открыл свою растрепанную папку. – Теперь оргвопросы, все по порядку.

Когда Александра улетала, в Москве шел снег, а Париж встретил ее дождем. Приятный переход из зимы в подступающую весну.

Всю дорогу она представляла себе, как сегодня увидит детей и подарит им все, что накупила в Москве и что передали им две любимые тети, Лада и Маша, как удивится Филипп, как обрадуется Глория, не любившая долгих отлучек мадам, и как будут счастливы дети, когда узнают, что вскоре они все вместе поедут в Москву на крестины, а потом на Волгу…

– А где Филипп, Ламон? – спросила Александра шофера, едва только он забрал у нее сумку.

– Господин граф в офисе, мадам, – сказал Ламон, пропуская ее вперед. – Он распорядился приехать за ним к восьми. Сегодня граф собирается поехать в замок.

«У него плохое настроение, он не знает, чем себя занять», – подумала Александра.

– Отвезите меня в его офис, Ламон, – попросила она, забираясь в лимузин. – Вы не говорили ему, что поехали за мной?

Она хотела сделать Филиппу сюрприз и не знала, не проболтался ли шофер.

– Нет, мадам, – ответил Ламон, и в зеркале заднего вида Александра поймала его веселый взгляд. – Я сделал все, как вы просили.

Ехали они очень долго. Шел дождь, и Париж был запружен машинами.

«Завтра пойду гулять под дождем, – мечтала Александра. – На Монмартр, к Сакре-Кер».

Такой свободной, как сейчас, она себя еще никогда не чувствовала. Кажется, раскинь руки – и полетишь. Было бы желание. Но в данный момент такого желания у нее не было.

Офис корпорации, принадлежавшей семье Бовэ, Александра знала плохо и несколько раз спускалась и поднималась с этажа на этаж, прежде чем нашла офис президента.

– Мадам? – изумилась секретарша. – Я немедленно доложу господину президенту о вашем приходе.

– Нет, нет, – чуть задыхаясь, сказала Александра, – я войду без доклада…

– Никак нельзя, мадам, – переполошилась секретарша. – Господин президент проводит совещание.

– Это не имеет значения, – успокоила ее Александра. – Поверьте мне.

Она отстранила секретаршу и решительно открыла дверь.

Сердце ухнуло и остановилось.

Президент замолчал на полуслове и уставился на нее. Присутствовавшие разом вздохнули и тоже воззрились на Александру.

– Что стряслось? – быстро спросил Филипп по-русски. – Тебя опять обстреляли или только побили?

– Поедем домой, – сказала Александра. – Ну их к дьяволу, твои дела. Поедем домой.

Присутствующие с интересом следили за ними, поворачивая головы от одного к другому – прямо как зрители на теннисном матче.

Филипп помолчал секунду и спросил:

– Что ты сделала с каналом?

Александра махнула рукой:

– Подарила Вешнепольскому. Он лучше меня управится. Ты едешь домой или нет?

– Да! – сказал Филипп и захохотал. – Да. Ты ненормальная. Впрочем, я всегда знал, что женат на сумасшедшей.

Татьяна Полякова

Она в моем сердце

– Вы считаете, вас что-то связывает с этой девушкой? – задал он вопрос, глядя в мои глаза, точно надеясь прочитать в них ответ. Этот взгляд вызвал беспокойство. Я прикрыла веки, делая вид, что просто хочу устроиться на кушетке поудобнее, пожала плечами.

– Что нас может связывать? – промямлила чуть слышно.

– Яна, – нахмурился он, откидываясь в кресле, но продолжая сверлить меня взглядом. – Вы чего-то недоговариваете. Я хочу вам помочь. Это возможно лишь при одном условии: вы должны быть со мной откровенны.

– Я… я стараюсь, – вздохнула я, отводя глаза в сторону.

Конечно, он прав, я трачу свое и его время впустую.

Он досадливо покачал головой, откинул седые волосы со лба и едва заметно поморщился, наверное, был уверен: я этого не замечу.

– Так у нас ничего не получится.

– Я действительно стараюсь… – голосом провинившегося ребенка произнесла я.

– Простите, но я вам не верю.

– Не верите? – теперь в моем голосе звучала обида, он улыбнулся, положил свою широкую ладонь на мою руку, чуть сжал пальцы.

– То, что произошло с вами… подобное, безусловно, вызывает шок, но, согласитесь, ваши друзья, которые были с вами, не восприняли это… так остро. – Он тщательно подбирал слова, не желая меня обидеть.

– Наверное, я слишком впечатлительная.

– И все же… я чувствую, что-то вам мешает рассказать главное… Что, Яна?

Что мне мешает? Я и сама вот уже час пыталась ответить на этот вопрос. Боюсь, что меня сочтут сумасшедшей? Вряд ли… Я жалела, что пришла сюда, и теперь ломала голову, как бы прекратить этот вконец измотавший меня разговор. Очень хотелось вскочить и бежать из кабинета сломя голову, ничего не объясняя. Аркадий Павлович позвонит Людке, а она решит, что я окончательно съехала с катушек, и будет донимать меня дельными советами с удвоенной энергией.

Благодаря ее стараниям я и оказалась в кабинете психолога. Две недели Людка уговаривала меня встретиться с самым крутым специалистом в городе, как она его называла, и я в конце концов согласилась. Не только из-за желания отделаться от нее. Вдруг возникла надежда, что он в самом деле поможет. Я расскажу о том, что меня мучило эти полгода, и кошмар станет прошлым, которое можно… нет, не забыть, но хотя бы не думать о нем постоянно.

Людка, день ото дня наблюдая мою унылую физиономию, заявила, что я неуклонно скатываюсь в депрессию и без помощи психолога вряд ли выберусь из этой ямы. Обзвонила всех знакомых, навела справки… результатом ее кипучей деятельности стало мое появление в кабинете Аркадия Павловича. Едва войдя сюда, я почувствовала гнетущую тоску.

Кабинет больше напоминал операционную: белые стены, кушетка, стол и стулья тоже белые. Глянцевый белый пол. Плотные шторы на окнах слегка выбивались из общей гаммы, не блиставшей разнообразием, они были темно-зеленого цвета. За столом сидел мужчина лет шестидесяти, в светлых брюках и медицинском халате, возможно, он считал необходимым носить его, если уж мы находились в поликлинике. Здесь, как объяснила мне Людка, он арендовал помещение, всего один кабинет. Оказавшись в царстве стерильной белизны и покоя (звуки из внешнего мира сюда не просачивались), я тут же решила, что приходить сюда не стоило. С некоторых пор белый цвет вызывал наплыв тех самых чувств, от которых я безуспешно пыталась избавиться. Следовало извиниться и сразу уйти. Но я сочла это невежливым.

Мужчина окинул меня взглядом, приветливо улыбнулся и предложил сесть. Задал стандартные вопросы: имя, возраст, семейное положение, место работы… Записывал мои ответы на разноцветные карточки, которых на его столе было в избытке. Сложил их в конверт, написав на нем мою фамилию.

– Ну-с, располагайтесь с удобствами, – сказал он, кивнув в сторону кушетки. – Немного поговорим.

К тому моменту я уже знала, ничего рассказывать я не хочу. Яркий свет сменил приглушенный, от настольной лампы, но мое состояние это отнюдь не улучшило…

– Вы раньше встречали эту девушку? – вдруг спросил он.

– Нет, – испуганно покачала я головой.

– Может быть, где-то видели ее случайно? Или она вам напомнила кого-то?

– Нет, – поспешно повторила я.

Дурацкий кабинет с невыносимой белизной, тип со своими вопросами… надо уходить, и пусть говорит Людке что угодно, а она сколько угодно донимает меня болтовней и повышенной заботой. «Между прочим, тебе хотят помочь, – напомнила я самой себе. – Людка права, одной мне не справиться. Это я пришла к нему. И задавать вопросы – его работа. Почему бы в самом деле не сказать ему правду? Ведь это так просто… Интересно, как он отреагирует… Напомнит о шоке, о галлюцинации, вызванной этим самым шоком… Скажи ему, и узнаешь…»

– Хорошо, – хлопнув себя руками по коленкам, бодро произнес он. – Давайте еще раз вернемся к событиям того дня. Постарайтесь припомнить все в мельчайших деталях. Итак, вы решили встретить Новый год в лесу…

Идиотская идея, которая могла прийти только в Вовкину голову. Подобных идей у него было пруд пруди, удивительно, что столько лет мы шли у него на поводу, как пресловутое стадо баранов. Свое двадцатилетие он отметил весьма оригинально: многочисленным гостям были предложены прыжки с парашютом. Сначала все крутили пальцем у виска, но ближе к знаменательной дате заговорили, что это круто и уж точно запомнится надолго. Я дольше всех сохраняла благоразумие, но в конце концов сдалась. На самом деле было здорово, потом, когда все уже сидели за импровизированным столом неподалеку от летного поля и взахлеб повествовали о своих ощущениях.

Кроме экстремальных затей, были и вполне безопасные и мне глубоко симпатичные. Вовка то и дело придумывал праздники: день первого гриба, когда мы дружно отправлялись в лес, или праздник шуршащих листьев, его я особенно любила. Мы бродили в осеннем парке, и ноги по щиколотку утопали в опавшей листве. Много чего было.

В прошлый Новый год мы дружно рванули на Филиппины, сняли виллу на десять человек, добираться до нее пришлось больше суток: сначала самолетом до Манилы, потом на суденышке. Его так раскачивало, что мы напоминали зеленых человечков соответствующим цветом лица, затем еще пять километров на мотоцикле с тележкой, в которую мы набились, точно селедки в бочку… Но наши мытарства того стоили, потому что в конце концов мы очутились в раю, покидать который через восемь дней ужасно не хотелось.

Само собой, и в этот раз все ждали, что придумает Вовка. Ноябрь пролетел, пришел декабрь, а Вовка все помалкивал.

– Куда махнем на Новый год? – заволновались самые нетерпеливые.

Вовка хитро ухмылялся, а двадцатого декабря, когда терпение у всех истощилось, заявил:

– Остаемся дома.

– С чего вдруг? – удивились мы, вместо того чтобы вздохнуть с облегчением.

– Что за Новый год без елки? – веселился Вовка.

– И без поздравления президента, – поддакнула я.

– Вот именно. Едем за город, елка-красавица, лыжи… поздравление президента я вам организую… – Увидев кислые физиономии девчонок, Вовка добавил: – А свои наряды продемонстрируете первого января, в Серегином клубе, куда он всех нас приглашает.

Идея встречать Новый год в лесу поначалу энтузиазма не вызвала, но, как было уже не раз, в конце концов все согласились, что это круто. Вовка выбрал место неподалеку от города, на лыжах предстояло пройти не больше пяти километров. Машины решили оставить на турбазе, куда можно будет вернуться ближе к утру и отдохнуть в нормальных условиях.

На турбазу отправились в полдень, чтобы оказаться на месте еще засветло и не спеша подготовиться. В последний момент Людка заявила, что Новый год будет встречать со своим парнем. Он намеревался сделать ей предложение. На лыжах ходить Пашка не умеет, а нашу затею считает глупой. Людку обозвали предателем, но быстро простили, напомнив друг другу о ее мечте выйти замуж, которая вот-вот должна осуществиться. Домик на турбазе был снят заранее. Перекусив в местном кафе, мы переоделись в лыжные костюмы и друг за другом отправились по заснеженному полю в сторону леса. Новый год встречать планировали все-таки за праздничным столом, оттого шли изрядно нагруженные: складные столы и стулья, скатерть и даже свечи в стеклянных подсвечниках, чтобы не погасли на ветру. Выпивка, закуска, мангал, уголь… в общем, мы больше напоминали караван верблюдов, чем лыжников. Парни джентльменски большую часть ноши взвалили на себя, девчонки шли с рюкзаками, довольно тяжелыми, но не настолько, чтобы испортить удовольствие от похода.

Нас было девять человек – шестеро мужчин и три девушки. Когда-то мы учились в одной школе и, за исключением Юрки и Арсения, даже жили в одном дворе. Дружба наша началась в незапамятные времена и, как ни странно, только крепла. Периодически кто-то в кого-то влюблялся, иногда появлялись люди со стороны, то задерживаясь на весьма длительное время, то совсем ненадолго. Парочки распадались, возникали вновь, но это не мешало нам по-прежнему проводить вместе большую часть свободного времени. Обиды забывались быстро, вчерашние любовники вновь становились друзьями. Не будь Вовки, мы бы, наверное, отправились в свободный дрейф и жизнь в конце концов развела бы нас в разные стороны, но Вовка находился рядом, притягивая нас, точно огромное светило планеты, и мы были ему за это благодарны, оттого и откликались на самые безумные его затеи.

В тот день стоял приятный морозец, снег ослепительно блестел на солнце, и я порадовалась, что захватила солнцезащитные очки. Мужчины шли впереди, сменяя друг друга, прокладывали лыжню. Я шла сразу за ними. Вера, замыкавшая нашу группу, чуть отстала, Вика повернулась и крикнула ей:

– Давай, давай двигайся.

– После Рождества сяду на диету, – дыша с трудом, ответила Вера. – И в фитнес-клуб начну ходить.

Мы дружно засмеялись, в клуб она собиралась уже лет пять. Он, кстати, был в трех шагах от ее дома, но добраться до него оказалось не так просто. Верке вечно что-то мешало: то работа, то учеба (одного диплома ей было мало, и теперь она получала второе высшее образование), то еще что-нибудь.

– Ты бы курить бросила, – проворчала Вика.

– Курить я бросить не могу. Это нанесет непоправимый урон моей психике. Единственная радость на работе – уйти в курилку на десять минут и забыть, что начальник неумеха и свинья.

– Так шла бы к Сереге в клуб, он тебя звал менеджером…

– По-твоему, менеджер ночного клуба – предел моих мечтаний?

– По крайней мере не пришлось бы мучиться.

Местность здесь холмистая, начался подъем, и болтовню пришлось прекратить. Лес темной стеной высился справа, некоторое время мы шли параллельно, а теперь направились к нему. Вовка с сосредоточенным видом взглянул на компас в своих часах, намереваясь вывести нас к месту, где был неделю назад, и обещал, что от эдакой красоты дух захватит.

– Еще немного осталось, – порадовал он и зашагал быстрее.

Окрыленные этим обещанием, мы задвигались куда веселей. Ели, припорошенные снегом, солнце в легкой дымке, я вздохнула полной грудью, беспричинно улыбаясь. Впрочем, причина была. Вовка прав, от здешней красоты дух захватывало.

А потом Серега сказал, ткнув лыжной палкой куда-то вправо:

– Смотрите… – И, чуть помедлив, с недоумением: – Что это?

Мы замерли, вглядываясь в том направлении, в первые секунды даже не поняв, что перед нами. Огромная сосна, старая, с полукруглой кроной, с нижней ветви которой свешивался…

– Ангел, – пробормотала Вера, поравнявшись со мной. И в самом деле, это больше всего напоминало фигуру ангела, которым кто-то решил украсить сосну. Хрустальная игрушка в человеческий рост, не меньше, распростертые крылья, опущенная вниз голова, длинные белые локоны. Ангел медленно покачивался, и в воздухе словно раздавался едва слышный звон, точно от множества колокольчиков.

– Ангел, – повторил Сергей, но в голосе его звучало беспокойство. Мы переглянулись с сомнением и невысказанным вопросом: что это за странная фантазия повесить его в лесу на сосне?

– Ждите здесь, – кивнул нам Володя, сбросил рюкзак и побежал вперед, мужчины последовали за ним.

С минуту мы с девчонками наблюдали за тем, как они стремительно удаляются. Из ступора нас вывела Верка:

– А мы чего стоим?

Путаясь в лямках рюкзака, я наконец-то смогла избавиться от него, бросила в снег и побежала за мужчинами. Девчонки, тяжело дыша, скользили рядом, парни успели поравняться с сосной и замерли, вскинув головы. Разбежавшись, я едва не сбила с ног опередившую меня Вику.

– Да что за черт, – испуганно бормотал Серега, а Вовка в ответ произнес:

– Вот тебе и Новый год…

– Мамочка! – взвизгнула Вера, заваливаясь в сугроб.

– Зачем вы за нами потащились? – покачал головой Вовка. – Я же сказал…

Я завороженно смотрела на подвешенную к сосне фигуру. Хрустальная игрушка оказалась девушкой. Мертвой девушкой. Босые ноги: узкие девичьи ступни с посиневшими ногтями. То, что я сначала приняла за крылья, оказалось белой тканью с прорезью для головы, руки девушки были раскинуты в стороны и привязаны к палке, скрытой балахоном. Голова опущена на грудь. На затылке узел веревки, которая свисала с нижней ветки сосны. Фигуру девушки покрывал тонкий слой снега, волосы казались ослепительно-белыми и блестели в лучах зимнего солнца.

Я боялась поднять голову и увидеть ее лицо, но оно притягивало взгляд. Полупрозрачное, точно редкий фарфор, абсолютно спокойное, как будто смерть для нее стала долгожданной наградой, освобождением. Ресницы, белые от снега, длинные, как у куклы. Она была невероятно красива, даже смерть не смогла обезобразить ее черты. Снежный ангел.

А потом словно что-то ударило в грудь, и я едва устояла на ногах, потому что вдруг поняла – у девушки мое лицо.

– Так, – сказал Вовка, вытирая лыжной шапкой вспотевший лоб. – Девчонки двигают на турбазу, ты, Серега, с ними. А мы здесь останемся. – Он достал мобильный и чертыхнулся. – Связи на одно деление. Попробую дозвониться.

– Надо ее снять, – прошептала Верка.

– Ты что? До приезда ментов ничего трогать нельзя.

«Неужели они не видят? – удивляясь, думала я. – Не замечают? У нее волосы длиннее и совсем белые, а я шатенка. Но лицо мое, мое… Или я просто спятила?» Я окинула пристальным взглядом своих друзей. В самом деле не замечают?

– Ну, чего стоите? – рявкнул Вовка.

– Давай я с тобой останусь, – предложил Сергей. – А они пусть идут на турбазу. Какой смысл торчать здесь впятером? Девчонки напуганы, да и мало ли что… – Он поежился, тревожно озираясь по сторонам.

– Она что, повесилась? – брякнула Верка.

– Откуда я знаю? – отмахнулся Вовка.

– Не глупи, – вздохнул Арсений. – Ты же видишь, у нее руки привязаны к палке…

– Ее убили? – не унималась Верка. – И убийца где-то здесь?

– Да уведите вы их отсюда, – взмолился Вовка и, повернувшись к Сереге, добавил тише: – Где у нас водка? Блин, ментов ждать замучаешься, нормальные люди уже за стол садятся…

– Чтоб я еще хоть раз… – заголосила Верка и, не договорив, неуклюже развернулась и покатила по лыжне.

– Двигайте за ней, вернетесь на турбазу – позвоните.

Поднимать брошенные рюкзаки мы не стали и возвращались налегке. Обратная дорога заняла куда меньше времени, но на турбазу мы вернулись, когда уже начало темнеть. Все это время я думала о девушке, о нашем странном сходстве, было оно или мне просто показалось? Могут быть два человека так похожи? У меня нет ни троюродных, ни двоюродных сестер, не говоря уж о родных. Никто из наших на сходство внимания не обратил. Может, и не было никакого сходства? Выходит, это временное помешательство от страха? Неизвестно, что хуже: вдруг обзавестись двойником или узнать, что у тебя с мозгами проблемы? Вовка считает, девушку убили. Правильно считает. Что это за самоубийца, решивший свести счеты с жизнью со связанными руками. Убийца псих, кому еще придет в голову сотворить такое: повесить тело на сосне, вырядив в балахон. А если убийца еще там? Наши парни постоять за себя сумеют… А если у него оружие или псих не один? Но все эти мысли, даже беспокойство за оставшихся возле трупа друзей, перекрывала навязчивая фраза, которую я мысленно то и дело повторяла: «У нее мое лицо…»

На турбазе было шумно. С визгом и смехом народ толпился возле огромной елки, дети катались на санках с горы, к ним присоединились взрослые.

– Испортим людям праздник, – вздохнула Верка, снимая лыжи.

– Необязательно трубить о нашей находке, – отмахнулась Вика, за все это время она впервые что-то произнесла.

– Менты приедут, начнутся разговоры…

Арсений отправился в администрацию, Витька то и дело набирал номер Вовки, наконец тот ответил.

– Ментам дозвонились, только у меня сомнение, что они нам поверили. Напрягайте всех, кого сможете. Если повезет, успеем еще Новый год встретить.

Мы побрели в снятый нами домик ожидать вестей. Вскоре вернулся Арсений. Он у нас адвокат и с полицией связь поддерживает, вроде даже друзьями успел обзавестись. Вряд ли ему эти самые друзья сегодня сказали спасибо.

– Обещали поторопиться, – буркнул он. – Администрацию предупредил, все в шоке, спрашивают, что делать. Как будто я знаю. Бормочут «нельзя людям праздник портить, это не у нас случилось» и прочее в том же духе.

– Ну, понять их можно, – пожал плечами Юрка.

– Черт, и выпить нечего, рюкзаки в лесу бросили…

– Выпивку раздобыть – плевое дело…

– Давайте хотя бы Серегу с Вовкой дождемся…

Я в разговорах участия не принимала. Легла на диване в гостиной и закрыла глаза. Снежный ангел…

– Янка, ты чего молчишь? – устраиваясь рядом, спросила Вера.

– Отстань от нее, – накинулась на подругу Вика.

Я обрадовалась, что меня оставили в покое, хотя мое состояние назвать спокойным можно было лишь в припадке черного юмора.

Время шло, я продолжала лежать на диване, Верка то и дело выходила покурить, остальные без толку слонялись по дому. Народ потянулся к кафе провожать старый год, там были накрыты столы для отдыхающих. Наконец Арсений, сидевший возле окна, вскочил с кресла и громко сказал:

– Менты приехали.

Мы друг за другом вышли на крыльцо. В нескольких метрах от дома остановились две машины без каких-либо надписей на бортах, из ближайшей показались Сергей с Вовкой, начали выгружать лыжи и наши рюкзаки. В сопровождении троих мужчин направились к нам.

– Вот так подарок вы нам преподнесли, – со смешком заметил один из вошедших, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Ага, – хмыкнула Верка. – Долго готовились.

Вика пихнула ее локтем, и все замолчали.

– Придется ответить на вопросы, – шепнул Володя, поравнявшись со мной. – Толку от этого никакого, но они обязаны…

Следователи устроились в гостиной, куда нас вызывали по одному. Я вошла последней. Мужчина, беседовавший со мной, быстро что-то записывал. Казалось, мои ответы его интересуют мало, так, наверное, и было. Я не могла сообщить ему ничего нового, один и тот же рассказ он выслушивал уже в девятый раз.

– Распишитесь вот здесь, – сказал он, протягивая мне авторучку.

Я покорно расписалась, он убрал бумаги в кожаную папку и кивнул мне, давая понять, что я могу идти. Я поднялась, но неожиданно для себя задала вопрос, вновь устроившись в кресле:

– Вы видели девушку?

– Да, – ответил он и взглянул с некоторым удивлением.

– Вам не показалось, что она похожа… – Я замолчала, не решаясь произнести «на меня». Он видел девушку, я сижу перед ним, и на наше сходство он просто обязан обратить внимание. Если оно было… так было или нет? Та, мертвая, с полупрозрачным лицом, и я, живая, здоровая, физически уж точно. – Она вам никого не напоминает? – смешалась я.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился он и вдруг кивнул: – Ваш приятель сказал, вы приняли ее за ангела, огромную хрустальную игрушку. Издалека, наверное, похоже. Кто знает, чего добивался этот псих…

– Убийца?

– Чокнутый сукин сын… извините… хотя, может, он был не один. Иногда просто диву даешься, на что способны люди… Счастливого Нового года, – произнес он и улыбнулся, должно быть, желая меня подбодрить. Прозвучало издевательски.

За праздничным столом в тот вечер мы все-таки оказались, в кафе нашлись свободные места. Собственно, ничто не мешало нам устроиться в арендованном домике, но мужчины решили, будет лучше оказаться в компании посторонних людей, это позволит отвлечься. Разговоров о недавней находке мы старательно избегали, но весельем за столом не пахло.

– Да, этот праздник мы запомним надолго, – вдруг усмехнулась Вера и выразительно посмотрела на Володьку, тот нахмурился и кивнул.

– Вовка-то тут при чем? – вступилась за друга Вика. А я спросила:

– Вам ничего не показалось странным?

Все дружно уставились на меня, а я поспешно отвела взгляд, уже жалея о своем вопросе.

– Странным? – хмыкнула Вера. – Да это черт знает что. Какой-то псих натянул на девицу дурацкий балахон, подвесил на дереве…

– Все, хватит, – перебил ее Арсений и укоризненно посмотрел на меня. – Мы ведь договорились…

Выходит, они не заметили? Или так же, как и я, боятся говорить об этом? Не заметили или боятся? Народ вокруг шумел, танцы чередовались с забавными розыгрышами. Администрация помалкивала о находке, однако на появление полиции внимание обратили, хоть машины и без опознавательных надписей, а приехавшие следователи были в штатском. Но, похоже, всем не до этого.

Подруги изо всех сил изображали веселье, мужчины налегали на выпивку, а я сидела с задумчивым видом под укоризненными взглядами друзей. Часа в два я поднялась и сказала:

– Пожалуй, мне пора спать.

– Вот еще… – возмутилась Верка.

– Пусть идет, – заметил Виктор и кивнул мне.

Я отправилась в домик и попробовала уснуть. Само собой, это не удалось.

Турбазу мы покинули ближе к обеду, помятые, невыспавшиеся и несчастные. Разбрелись по домам. О том, чтобы вечером встретиться в ночном клубе, никто не заговаривал.

Второго января позвонил Вовка:

– Собирай вещички, сегодня летим в Израиль.

– Ты что, спятил? – опешила я.

– Я в порядке. Лучший способ избавиться от неприятных мыслей – сменить обстановку. Шевелись, через два часа за тобой заеду. Билеты куплены, гостиница заказана. Завтра будешь купаться в теплом море.

Никуда ехать мне не хотелось, но, выпив кофе и поглядывая в кухонное окно на заснеженный двор, я решила: Вовка прав.

Неделя на Красном море пролетела незаметно, я старательно гнала от себя воспоминания, и мне это почти удалось. Рождественские каникулы закончились, и жизнь вроде бы вошла в привычную колею. А потом мне приснился сон. Снег, блестевший на солнце, цепочка лыжников и сосна. Я вглядывалась в лицо девушки, и она вдруг открыла глаза. Бледно-голубые, словно льдинки, в обрамлении пушистых белых ресниц. Посиневшие губы дрогнули, силясь что-то произнести, а я проснулась от собственного крика. С той ночи гнетущая тоска стала моей постоянной спутницей. Я боролась с ней, как могла, но становилось только хуже.

Ничего о погибшей девушке я не знала, хотя и покопалась в Интернете. О страшной находке писали все местные газеты, однако сообщения были крайне лаконичны. «В семи километрах от города, неподалеку от турбазы «Крутой Яр», обнаружен труп молодой женщины с признаками насильственной смерти». Вот, собственно, и все. Нежелание правоохранительных органов раскрывать подробности более-менее понятно. Сотворить такое мог только псих, а нервы обывателей стоило поберечь. Сообщения датировались вторым января, после этого никаких упоминаний об убийстве не было. Что тоже понятно, праздники, в такое время куда приятней читать о чудесах, чем о трупах.

В полицию никого из нас ни разу не вызвали и даже не звонили. Каждый день, приходя на работу, я первым делом заглядывала в Интернет в надежде что-то прочитать о девушке. Мне казалось, знай я ее имя, стало бы легче. А еще было бы неплохо увидеть ее фотографию и убедиться, что никакого внешнего сходства между нами нет. Разыгравшаяся фантазия, шок, я готова придумать множество объяснений…

Дни складывались в недели, недели в месяцы, а сообщений по-прежнему не было. Я подумывала разыскать следователя, с которым беседовала в тот вечер и чью фамилию смутно помнила, но не решалась. Непременно придется объяснять свой интерес, чтобы он не счел его праздным любопытством, хотя какое, в сущности, имеет значение, что он обо мне подумает?

К следователю я так и не пошла, зато, встретившись как-то с Арсением, спросила:

– Ты что-нибудь знаешь о той девушке?

Мы сидели в кафе, он рассказывал мне о своем новом приобретении: спортивном мотоцикле, – и мой вопрос вызвал недоумение.

– Что я могу знать?

– Ну… у тебя ведь знакомые в следствии… ты мог бы поинтересоваться.

– Янка, завязывай. Все наши, конечно, делают вид, что ничего не происходит, но ты… по-моему, ты слишком… как бы это сказать… ты зациклилась на этом убийстве.

– Убийцу нашли?

– Нет, – поморщился он. – Разумеется, я навел справки, и мне эта история покоя не дает. Но… я понимаю, что не могу ничего исправить… так зачем же…

– Но они хотя бы знают, кто она такая?

– У нее редкое имя: Виола. Фамилию не помню. Она из какого-то районного городка. Кажется, некоторое время жила за границей, потом вернулась сюда. Из родственников только мать, та утверждает, что в последние годы с дочерью практически не общалась и очень мало знает о ее жизни. И уж тем более ничего не знает о том, были ли у нее враги и кто мог сотворить с ней такое.

– А фотография? В полиции наверняка есть фотография?

– Ты меня пугаешь, – нахмурился он. – Боюсь, все даже хуже… зачем тебе ее фотография?

Я могла бы ответить, и Арсений перестал бы считать меня слегка свихнувшейся или, наоборот, уверился бы в том, что я спятила. Но фотографию бы попытался раздобыть, хотя бы для того, чтобы убедиться: это моя глупая выдумка, не более. Но я лишь пожала плечами.

Само собой, об этом разговоре узнали все наши, и Людка начала допекать болтовней о психологе. Теперь он сидел рядом и терпеливо слушал мой рассказ. Я как раз подошла к моменту, когда все мы оказались возле сосны.

– Вы подняли голову и увидели ее лицо, – повторил он. – Что было дальше?

– Ничего, – пожала я плечами. – Сережа с Володей остались ждать полицейских, а мы вернулись на турбазу.

– Хорошо, – кивнул он, заставив меня теряться в догадках, чего хорошего он нашел во всем этом. – На сегодня, пожалуй, хватит.

Он перебрался за стол, быстро записал что-то в одной из карточек, а я поднялась с кушетки и теперь топталась возле двери.

– Жду вас в понедельник, в это же время.

– Спасибо, – промямлила я, торопясь уйти, уже зная, что позвоню в понедельник и откажусь от его услуг, по неведомой причине храня свою тайну.

Я вышла на улицу, щурясь от яркого солнца, нашла в сумке очки и вздохнула с облегчением. Длилось оно недолго, на углу здания я заметила Людку, она укрылась в тени деревьев, с разнесчастным видом обмахиваясь журналом, точно веером. Всю неделю стояла жара. Я напомнила себе, что с понедельника я в отпуске, следовательно, нужно сполна наслаждаться жизнью. Людка, увидев меня, бросилась навстречу:

– Ну как?

– Ты чего здесь пасешься? – спросила я недовольно.

– Что значит «чего»? Переживаю. Как все прошло?

– Задолбал твой мозгоправ. Толку-то от его вопросов.

– Он лучший в городе…

– Это я уже слышала. Глупо тратить на трепотню с ним свой отпуск. И деньги. Они мне еще пригодятся.

– Яна, он действительно хороший специалист. И тебе поможет. Надо просто набраться терпения.

– С чего ты взяла, что мне надо помогать?

– Полгода прошло, все уже благополучно забыли об этой девушке, а ты…

– Я бы тоже забыла, не напоминай ты о ней так часто.

– Здрасте, это я, оказывается, виновата, – возмутилась Людка. – Ты же ходишь точно привидение, молчишь и все думаешь, думаешь…

– Я мечтаю о большом и светлом. При чем здесь девушка?

– Кому ты вкручиваешь? – махнула она рукой. – С того самого дня тебя точно подменили…

«Она меня не отпускает, – с тоской подумала я, вовсе не Людку имея в виду. – Она сама или наше странное сходство. Словно часть ее души поселилась во мне. Звучит романтично до дурости, но отмахнуться от этого невозможно».

– Ладно, потопали. Ты на машине? – спросила я.

– Пашка довез… мы опять поссорились. Вчера заявил, что друзья мне дороже, к Сеньке приревновал. Вот уж глупость…

– Молчала бы о том, что вы с Сенькой полгода были любовниками, глядишь, ревновать бы не стал.

– Господи, когда это было? Четыре, нет, пять лет назад. После него у меня еще с десяток любовников сменилось, и что, ко всем ревновать?

– Десяток, в отличие от Сеньки, рядом не крутится.

Моя машина стояла на парковке, Людка устроилась на переднем сиденье рядом со мной, и я спросила:

– Куда тебя отвезти?

– В торговый центр, туфли купить надо. Ты по магазинам прошвырнуться не желаешь? Очень способствует оптимистическому восприятию жизни.

– Давай прошвырнемся, – пожала я плечами. – Заодно Ирке подарок купим.

– Она тебе сказала, куда мы завтра идем? – разулыбалась Людка.

– Конечно.

– Ресторанчик из дорогих. Я там ни разу не была. А ты?

– И я.

– Хорошо иметь богатого папу.

– Ага.

Ира Нефедова работала вместе с нами, и мы уже года два как дружили. Поначалу Людка считала ее задавакой, совершенно безосновательно, кстати. Но потом подобрела. Родители у нас с Людкой самые обыкновенные, мой папа инженер, мама работала в отделе образования на довольно скромной должности, у Людки мать учительница, отец – водитель, зарплату, которую мы с подругой получали, казалась им заоблачной. С работой нам, кстати, помог Володька, у него знакомых в городе тьма-тьмущая. Устроил сначала меня, а потом, когда освободилось место, и Людку.

Ира могла вовсе не работать, ее отец считался одним из самых состоятельных людей в области, что не помешало ей закончить университет с отличием и вкалывать наравне с нами. В фирме отца она работать отказалась, вот он ее и устроил к приятелю. Это был единственный известный мне случай, когда она воспользовалась связями отца.

Людка никогда с этим не согласится, но в основе ее настороженного отношения к Ирине в начале нашего знакомства таилась обычная зависть. Нефедова за двадцать четыре года своей жизни успела побывать в таких местах, о которых мы только в книжках читали, одевалась в Милане и ездила на дорогущем «БМВ», у меня был «Рено», кредит за который я еще не выплатила, а у Людки старенькая «Хонда», которую теперь приходилось делить с Пашкой.

Пашка до сих пор ходил в женихах, жили они вместе, о свадьбе последнее время помалкивали, и пару раз Людка туманно высказывалась, что вблизи многое в нашей жизни выглядит вовсе не так шоколадно, перефразируя известные строки, что «большое видится на расстоянии». По тому, как блестели Людкины глаза, когда она заговорила о завтрашнем вечере в дорогущем ресторане, становилось ясно: она не станет возражать против романтической встречи.

– Тебе надо завести любовника, – брякнула она, как видно, мысли наши двигались в одинаковом направлении.

– Конечно, надо, – кивнула я.

– Нет, серьезно. Легкие, ни к чему не обязывающие отношения. На худой конец, сойдет кто-нибудь из наших. А что? Витька, к примеру, совершенно откровенно на тебя пялится.

– С Витькой у нас уже был роман, и ничего хорошего из этого не вышло.

– Ой, а я и забыла.

– Ничего удивительного, он прошелся частым гребнем по всем девицам нашего сплоченного коллектива, а ты даже собиралась за него замуж.

– Он умеет произвести впечатление, когда хочет. Но терпеть его долго совершенно невозможно. Одна его дурацкая манера ржать, точно конь ретивый, чего стоит. Ну, если не Витька, тогда Арсений. С ним у тебя ничего не было.

– У него есть девушка.

– Правда? Почему я ничего об этом не знаю?

– Потому что много болтаешь и никого не слушаешь.

– Вот уж спасибо…

Мы наконец въехали на парковку торгового центра, и сватовство Людка на время оставила. Туфли мы ей купили, а мне платье, ухнув на него сумасшедшие деньги, но подруга заверила, что оно того стоит.

– Завтра как раз в ресторан и наденешь. Мужики будут штабелями укладываться к твоим ногам.

– Посмотрим. Если ни один не упадет, половину суммы слуплю с тебя, чтоб впредь не давала опрометчивых обещаний.

– А если на тебя свалится большая любовь?

– Тогда туфли пойдут тебе в подарок.

– Серьезно? Надеюсь, завтра тебе счастье обрушится на голову.

Я отвезла Людку домой, а сама отправилась к папе, по пятницам я обычно его навещала. Я – поздний ребенок, мама родила меня, когда ей исполнилось сорок, в пятьдесят семь она как-то вернулась с работы очень уставшей, сказала, что неважно себя чувствует, и прилегла отдохнуть. Папа пошел разбудить ее к ужину, но она уже не дышала. Я тогда училась на первом курсе, другая жизнь, другие заботы, наверное, это и помогло справиться с потерей. Папа мамину смерть переживал очень болезненно. Незадолго до этого его отправили на пенсию, он и так-то чувствовал себя потерянным, а тут такое горе.

– Ему надо на работу устроиться, – хмуро заметила Людка, заглянув к нам через месяц после похорон.

– Кто его возьмет?

– Батя твой отличный специалист. Главное, проявить настойчивость.

Неделю мы прочесывали Интернет в поисках вакансий, а потом я сообщила папе, что его приглашают на собеседование. Он пожал плечами, но на собеседование отправился. На работу его приняли, интерес к жизни понемногу возвращался. Через три года Людка вдруг заявила:

– Твоему отцу не помешают романтические отношения.

– Я с ним говорила на эту тему, никого на месте мамы он не представляет, – пожала я плечами.

– Попытка не пытка. У Вики сестра двоюродная не замужем.

– Ты спятила, что ли? Сколько ей лет?

– Понятия не имею, но годится ей в тетки. Вика говорит, она хорошая, по молодости были серьезные проблемы со здоровьем, и детей она иметь не может, муженек ее бросил, нашел себе какую-то дурищу лет на пятнадцать его моложе. Все-таки мужики ужасные свиньи…

– Ты кого имеешь в виду? – потеряв нить разговора, уточнила я.

– Ну, не папу же твоего… короче, давай знакомить.

Через неделю Вика пришла к нам со своей двоюродной сестрой, действительно годившейся ей в тетки. Милая женщина, которая явно испытывала неловкость от нашей затеи. Папа, конечно, все понял, но вел себя по-джентльменски.

– По-моему, она симпатичная, – заметила я, когда гости ушли.

– Да… но, в общем, зря ты это затеяла, дочка.

Однако он ей позвонил. Хорошо зная папу, не сомневаюсь, сделал он это из благородных побуждений, опасаясь, что женщина чувствует себя отвергнутой невестой. Они встретились, погуляли в парке… потом она позвонила, а через пару дней вновь позвонил он. В общем, стали встречаться. Где-то через год папа сказал мне, пытаясь скрыть смущение:

– Ты не будешь против, если мы с Софьей Ивановной… – и замолчал.

– Что ты, папа, – бросилась я к нему в объятья. – Я так за тебя рада…

Отец переехал к Софье, а я осталась в нашей трехкомнатной квартире, которая теперь казалась несуразно большой.

С Софьей мне повезло. Мы очень быстро подружились. Заменить мне маму она не пыталась, но рядом с ней я совершенно определенно не чувствовала себя сиротой. Наблюдать их трогательную заботу друг о друге было приятно, и новый дом отца стал для меня родным.

У папы я засиделась допоздна, а вернувшись к себе, часа полтора болтала по скайпу с подругой, которая уже год жила в Берлине. Вечер по всем статьям можно было назвать удачным, но стоило мне оказаться в постели, тоска, ставшая привычной за эти месяцы, вновь явилась. Не помогли ни любовный роман, ни старая комедия, которую крутили по одному из телеканалов.

Я долго лежала с закрытыми глазами, пока наконец не заснула. Утром встала в дурном расположении духа и решила убраться. Какое ни есть, а занятие. Иногда помогает избавиться от назойливых мыслей. Но не в этот раз. Ближе к обеду я вдруг поняла, что в ресторан идти не хочу. Никакой причины для этого не было. Наверное, просто сработало предчувствие. Мой ангел-хранитель в тот день, должно быть, очень старался, но не преуспел. В какой-то момент я всерьез попыталась изобрести подходящий предлог остаться дома. Внезапная болезнь… или еще что-то в этом роде. Я даже взяла в руки мобильный, с намерением позвонить Ирине, но слишком хорошо знала, что последует за этим: Ира позвонит Людке, та примчится и будет битый час твердить, что по мне психушка плачет. С какой такой стати я выдумываю болезни, чтобы субботним вечером торчать дома в одиночестве?

В общем, наплевав на предчувствие, я в конце концов начала сборы, даже не догадываясь, что приготовила мне судьба. Впоследствии я не раз думала: останься я тогда в своей квартире и… Что? Бог его знает… Ведь в ресторане в тот вечер я все-таки оказалась…

День рождения у Ирины был во вторник, и она уже успела его отметить в кругу семьи. В ресторан она пригласила лишь нас с Людкой, затевалось что-то вроде девичника. Подозреваю, Нефедова, как и Людка, считала, что романтическое приключение пойдет мне на пользу. Знали бы мои подруги, чем для меня все это обернется…

Около пяти в дверь позвонили. Я пошла открывать и на пороге обнаружила Людку.

– Шикарно выглядишь, – сказала я, она ответила с серьезным видом:

– Пока красилась, трижды сознание теряла от такой-то красоты. А ты почему не готова?

– Готова, – пожала я плечами. – Осталось только новое платье надеть.

– Нет, так не годится. Ты ж в ресторан идешь, а не собираешься участвовать в городском конкурсе скромниц.

В повседневной жизни косметикой я пользовалась редко, считая, что у меня и без того яркая внешность. Ресницы и брови темные, чего ж краску переводить? Губы пухлые, иногда я этого стеснялась, помадой не пользовалась, если только блеском, да и то зимой. Тени я терпеть не могу, а кожа у меня без видимых дефектов и выглядит на редкость свежо, несмотря на мой унылый вид. Сама Людка называла ее «мечтой косметолога».

Волосы я успела уложить и искренне считала, что к походу готова. Людка страдальчески закатила глаза.

– Ты, конечно, красотка, но мужики по большей части ужас какие безглазые, надо подчеркивать достоинства, не то они их, чего доброго, не разглядят. Давай-ка садись, через двадцать минут будешь королевой бала.

Я махнула рукой, но в кресле устроилась. Людка настояла, чтобы я села спиной к зеркалу, и принялась колдовать над моей физиономией. Потратила она больше двадцати минут, и я уже начала томиться. Удовлетворенно кивнув, она развернула меня к зеркалу, должно быть, насмотревшись передач, где дурнушки за полчаса превращаются в красавиц. Взглянув на себя в зеркало, я лишь головой покачала.

– Ну? – нахмурилась Людка.

– По-моему, ты перестаралась, – сказала я, потянувшись за салфетками.

– Спятила? Классно получилось. Роковая красотка…

– Вот именно, – кивнула я. – Сама подумай, ну какая из меня женщина-вамп?

– Офигительная. – Людка сгребла салфетки и забросила их куда-то в угол. – Я что, зря старалась? Короче, я намерена получить свои туфли в подарок, так что надевай платье, и пойдем разбивать сердца мужиков.

Я пожала плечами и потащилась в спальню переодеваться.

Ровно в шесть мы входили в ресторан. Ира уже ждала нас в зале за столиком, сервированным на троих.

– Вот это да, – ахнула она, когда мы приблизились к столу, моя боевая раскраска впечатление произвела.

– Все, что есть сказать, адресуй Людмиле Алексеевне. Это благодаря ей я выгляжу вождем племени сиу.

– Я бы на твоем месте такую подругу на руках носила.

– Ага, – подхватила Людка, – жертвую собой, лишь бы подруги сегодня блистали.

Я махнула рукой, и мы расхохотались, обращая на себя внимание.

Я вспомнила про букет и протянула его Ирине, а Людка вручила наш подарок. Подскочивший официант принес вазу для цветов и принял у нас заказ.

Людка начала вертеть головой в поисках подходящей жертвы.

– Девочки, в моей душе зреет убежденность, что вечер будет необыкновенным, – хихикнула Ира. – Три красотки на любой вкус: брюнетка, блондинка и шатенка.

– Главное, чтоб нас за шлюх не приняли, – хмыкнула я.

– Да что за наказание, – возмутилась Людка. – Начинай получать от жизни удовольствие.

Надо сказать, первая половина вечера прошла отлично, повеселились мы от души, хотя, вслед за Людкой окинув взглядом ресторан, я не без ехидства отметила: придется ей остаться без подарка. Зал практически полон, и мужиков в избытке, но они либо с дамами, либо очень мало напоминали предмет моих мечтаний. Хотя с мечтами тоже не все ясно. Последнее время они меня посещали редко, да и раньше я затруднялась ответить, какие мужчины мне нравятся, то есть определенные душевные качества назвать, конечно, могла, а что касается внешности… Обычно я отделывалась словом «симпатичный», без конкретики, но теперь заподозрила, что молодые люди с одутловатыми лицами и брюшком, а также бодрячки под пятьдесят к этой категории не относятся. А именно этими представителями сильного пола был заполнен зал. Правда, была еще компания мужчин, молодых, спортивных, но по некоторым признакам стало ясно, что в женском обществе они нуждаются меньше всего. Признаться, это никого из нас не огорчило. Ира – завидная невеста, меня приключения последнее время интересовали мало, а у Людки есть Пашка, в общем, если амурчик сегодня где-то вздремнул и женихов проворонил, нас это не особенно расстроит. Вчерашние покупки хоть и стоили денег, но утрату я переживу, и моя подружка тоже.

Когда мы и думать забыли о приключениях, в зале появились трое мужчин и направились к столу с табличкой «Заказан». Не обратить на них внимание было затруднительно, прежде всего потому, что подобрались они словно нарочно, являясь нашим зеркальным отражением, только в мужском варианте. Первым шел рослый блондин в льняном пиджаке, за ним шатен с длинными волосами, которые на концах сворачивались в кольца, такой шевелюре любая девушка позавидует. Обоих смело можно было назвать красавцами. Замыкал шествие брюнет: стильная стрижка, неброский костюм, под ним белая футболка под горло, он был чуть ниже блондина и не так широк в плечах, как шатен, назвать его красавцем трудно, но впечатление он производил куда большее, чем его приятели. Продолжая наблюдать за ним, я с прискорбием отметила, что именно такие, как он, по неведомой причине притягивают женщин точно магнит.

Троица устроилась за столом, официант резвой рысью устремился к ним.

– Мама дорогая, – ахнула Людка, которая, как и я, пялилась на компанию мужчин, забыв о приличиях. – Вот свезло так свезло… девчонки, мой – блондин.

– А почему не брюнет? – усмехнулась я.

– Спятила? С таким только свяжись и ставь на себе жирный крестик…

– Проехали, – с усмешкой махнула рукой Ира. – Про брюнета ничего не скажу, но, судя по наглой роже, он ничуть не лучше тех двоих. А их я очень хорошо знаю.

– Правда? – Людка перегнулась к ней через стол, глаза сверкали от возбуждения.

– Блондин – Серега Вавилов, отец его женить собрался на сестре Юрки Галанова, это, кстати, шатен. А у Сереги две официальные подружки, одна, между прочим, беременная. Да и так девок пруд пруди. У обоих папаши круче некуда, вот и надумали породниться. Юрка насчет баб поспокойней, у него другая страсть: из-за карточного стола не вылезает. Отец с ним намучился. Это я все доподлинно знаю, потому что мой папуля с отцом Сереги большие приятели.

– Упс, – сказала Людка. – Была мечта, и нету. Бабники и картежники нам без надобности. Что скажешь, Янка?

– Первая здравая мысль за весь вечер, – кивнула я, удивляясь тому, что рассказ Ирины о троице слегка задел.

– Да, с женихами сегодня непруха, – засмеялась подружка.

Блондин, оглядевшись, кивнул Ирине, поднялся и, широко улыбаясь, направился к нам.

– Привет, – сказал он, поцеловал подругу, опираясь на спинку ее стула, бросил быстрый взгляд на меня и продолжил: – Отдыхаете?

– У нас девичник, – ответила Ира.

– Жаль. Я не против составить вам компанию.

– А твои друзья?

– Уверен, они тоже возражать не станут. Объединим усилия?

– У нас своя культурная программа.

– Да? Ну, если вдруг заскучаете, милости прошу к нам. – Он сделал ручкой и вернулся за свой стол.

– Я угробила на этого придурка полгода, – нахмурилась Ирина и головой покачала. – Терпеть его не могу.

– Есть еще брюнет, – хихикнула Людка. – Но на него, как я понимаю, нет претенденток.

– Впечатление он производит, – серьезно ответила Ира. – Вот только не уверена, что приятное. По-моему, он старше этих папенькиных сынков лет на семь. Надо будет поинтересоваться, что за тип… Странно, что я его раньше не видела, всех Серегиных дружков я хорошо знаю.

Следующие полчаса мы все это живо обсуждали, приходилось признать, хотим мы этого или нет, а неизвестный брюнет очень нас занимал.

Я повернула голову, решив взглянуть на него еще разок, глаза наши встретились. Я поспешно отвернулась, чувствуя, что он продолжает смотреть на меня. Вскоре на это и девчонки обратили внимание.

– Янка, – хихикая, зашептала Людка, – брюнет с тебя глаз не сводит. Не зря я тебе физиономию красила. Носить мне туфли задарма.

– Людка права, – кивнула Ирина. – Может, стоит познакомиться?

– Не уверена. В любом случае ему как минимум следует оторвать зад от стула. Первый шаг делает мужчина.

– Вот это по-нашему, по-девчачьи, – засмеялась Людка. – Пусть не думает, что он сокровище, у нас такие штабелями у подъезда.

– Нет, он точно тобой заинтересовался, – где-то через полчаса заметила Ирина. – И даже не скрывает этого.

– А чего тогда ждет? Надеется, она сама кинется к нему в объятия? До чего ленивый мужик пошел. Он что, так и будет глазами зыркать, а задницу от стула не приподнимет?

– Давайте сменим тему, – предложила я, но все-таки косясь в сторону брюнета. Наши взгляды вновь встретились без всякой моей к тому охоты, но ничего похожего на интерес я в его глазах не уловила. Суровое лицо, и смотрел он исподлобья, точно на внезапно возникшее препятствие. Если он намеревался свести со мной знакомство, мог бы улыбнуться.

– Странный тип, – пробормотала я.

– Мужиков не поймешь, – покивала Людка. – Давайте выпьем, ну их всех к лешему.

Мы выпили, вскоре я отправилась в дамскую комнату, боковым зрением уловив движение за столом троицы. Вышла в холл и в огромном зеркале увидела свое отражение, а через мгновение в нем возник брюнет, он не спеша следовал за мной.

Я юркнула в туалет, прикрыла дверь поплотнее, поправила прическу, подкрасила губы. Сердце бешено застучало… «Чего это я так разволновалась? – подумала я, облокотясь на умывальник и разглядывая свое лицо в зеркале. – А вдруг он моя судьба? Почему бы и нет?» Хотя свою судьбу я представляла иначе, не знаю как, но иначе… Внешность обманчива, в глубине души он может быть нежным и добрым… верится с трудом. Хватит торчать в туалете. Я потянулась к дверной ручке и вдруг замерла испуганно. Это уж слишком. Сделав глубокий вдох, я решительно направилась в коридор. Брюнет прохаживался в самом его конце, там, где коридор выходил в холл. «Он меня ждет», – подумала я, знать не зная, стоит ли этому радоваться. И едва не споткнулась. Проклятые каблуки, не хватает еще растянуться на мраморном полу.

Услышав мои шаги, мужчина резко повернулся и пошел навстречу. Я нерешительно улыбнулась, гадая, как следует себя вести.

– Какого дьявола тебе здесь нужно? – понизив голос, спросил он, едва скрывая бешенство. Само собой, ничего подобного я не ожидала и слегка обалдела, продолжая глупо улыбаться, он схватил меня за предплечье, больно сжал. – Убирайся отсюда.

– Вы ресторан имеете в виду? – брякнула я. Он нахмурился, глядя на меня с недоумением. – Руку отпустите, – осмелела я. – Должна сказать, вы выбрали странный способ знакомиться.

Руку он отпустил, сделал шаг назад, чем порадовал, но продолжал меня разглядывать.

– Я ведь предупреждал, держись от меня подальше, – сказал он и криво усмехнулся, а я возмутилась:

– Да на что вы мне сдались! Выпили лишнего? Или вы просто чокнутый?

Ответить он не успел. В холле появилась Ира, рядом с ней двигал шатен.

– Успели познакомиться? – весело спросил он. – А мы решили: вдруг помощь понадобится?

– Своему приятелю больше не наливайте, – пробормотала я.

– Это моя подруга Яна, – затараторила Ирка. – Мы вместе работаем.

Брюнет взглянул с сомнением.

– Юра. – Его приятель протянул мне руку, я машинально ее пожала, он задержал ее в своей руке и поцеловал с шутливым поклоном. – Алекс, у тебя прекрасный вкус, хотя мне больше нравятся блондинки. – Он подмигнул Ирине и весело заржал.

– Значит, твоего друга зовут Алекс? Это Александр или Алексей? – улыбнулась она.

– Предлагаю вернуться за стол, – веселился Юра. – Выпьем за знакомство.

Мы направились в зал, Алекс все еще хмурился, вроде бы о чем-то размышляя. За нашим столом сидел блондин, положив руку на спинку Людкиного стула, по ее лицу не скажешь, что она от этого в восторге. Завидев нашу компанию, вздохнула с облегчением.

Юра махнул рукой официанту, и тот кинулся за стульями. За столом вшестером оказалось тесно, но мужчин это не смутило. Появилось шампанское, мы выпили за знакомство. Алекс сидел напротив меня, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Давно вы вместе работаете?

– Два года. Но мы с Яной дружим с детского сада, в одном классе учились и в университете в одной группе, – затараторила Людка.

– Вот как, – кивнул Алекс, вроде бы в этом сомневаясь, и внимательно посмотрел на меня.

Бутылка шампанского быстро опустела, вслед за ней и вторая. А я почувствовала настоятельную потребность сбежать отсюда, хотя явных причин вроде бы не было. Хорошо сидим, и все такое. Людка потащила Алекса танцевать, он подчинился с видимой неохотой, Юра пригласил Ирину, а Сергей потянул за руку меня.

– Я отлучусь на пару минут, – сказала я, взяла сумку и поспешила к выходу. Скажи я девчонкам, что отправляюсь домой, они бы начали возражать, в общем, пришлось уходить по-английски.

– Вызвать вам такси? – спросил портье.

– Да, пожалуйста.

Такси я решила дожидаться на улице, ближе к выезду с парковки, держалась в тени, на случай, если меня хватятся раньше времени.

Такси подъехало очень быстро. Я захлопнула дверь, устроившись на сиденье, и в этот момент увидела, как из ресторана выходит Алекс. Взглянул в мою сторону и зашагал в конец парковки. Пока таксист разворачивался, я могла наблюдать, как Алекс садится в машину. Должно быть, о том, что после возлияний делать этого не стоит, он ничего не слышал. Выглядел он, кстати, абсолютно трезвым, если не принимать во внимание его странную выходку. Я порадовалась, что так легко смогла улизнуть, но радость очень быстро сменило беспокойство. Темно-вишневый джип Алекса следовал за нами. Вскоре в этом не осталось никаких сомнений, хоть он и держался на расстоянии, не теряя нас из виду.

«Может, лучше переночевать у папы?» – подумала я, но таксист уже свернул к моему дому, и менять планы, пожалуй, было поздно.

Двор тонул в темноте. Я заранее приготовила ключи и деньги. Сунула купюры водителю и бросилась к подъезду. Джип замер в десятке метров от гаражей, фары потухли. Я захлопнула стальную дверь и бегом припустилась на третий этаж.

Оказавшись в квартире, свет включать не стала, сбросила туфли и направилась к кухонному окну, выходящему во двор. Сумерки сгущались, но я отчетливо видела джип, который переместился ближе к подъезду и теперь стоял на парковке. Фары не горят, есть ли кто в машине, отсюда не разглядишь. Я напряженно прислушивалась и вдруг задалась вопросом: следует ли открыть дверь, если Алекс позвонит? Странно, что такая мысль вообще пришла в голову. Не в моих правилах заводить мимолетные интрижки, а ничего серьезного с подобным типом у меня быть не может, в этом я уверена.

Признаваться в подобном весьма неприятно, но я ждала продолжения нашего знакомства. И дело вовсе не в том впечатлении, которое Алекс произвел на меня, то есть дело-то как раз в этом… Я точно знала: в моем отношении к нему нет ни капли интереса, который возникает у девушки к мужчине. Меня влекло нечто совершенно иное, чему определения я пока не находила. Включив чайник, я по-прежнему двигалась в темноте и уже с чашкой чая вернулась к окну. Машина все еще на парковке. Домофон молчал, и мой мобильный тоже. Узнать номер квартиры или моего мобильного для Алекса труда не составит. Может, как раз этим он сейчас и занят.

И тут я заметила силуэт в глубине двора. Мужчина не спеша прогуливался, вроде бы о чем-то размышляя. На минуту он возник на дорожке, той, что вела от парковки к подъезду. Алекс, а это был он, стоял, задрав голову, вглядываясь в окна. На какой-то момент взгляды наши встретились, я испуганно отшатнулась. «Он меня не видит», – попыталась себя успокоить, но, вновь приближаясь к окну, соблюдала осторожность. Алекса не было. Может, он направился к подъезду? Дверь подъезда отсюда я видеть не могла, ее скрывал козырек. Вновь прислушалась. Тишина. На цыпочках добежала до входной двери и дрожащей рукой набросила дверную цепочку. Мне показалось, с той стороны кто-то есть, прислушивается так же, как и я. Хотя из-за двери не доносилось ни звука.

Простояв не меньше минуты, я досадливо чертыхнулась, внезапно разозлившись, и вернулась в кухню. Выглянула во двор. Фары джипа вспыхнули, и машина, через мгновенье покинув парковку, исчезла в темноте.

Вместе с облегчением возникла досада, точно некая разгадка, которая уже маячила на горизонте, внезапно ускользнула.

Я включила свет в гостиной, прилегла на диван. Что со мной происходит? Этот тип мне совсем не нравится… а чувство потери все не проходило.

– По-моему, я спятила, – покачав головой, произнесла я вслух. Прихватила пижаму и пошла в ванную. Вспомнила, что на лице сегодня полкило косметики, и начала не спеша смывать ее ватными тампонами. Вот тогда меня и посетила догадка. Я стояла, опершись руками в раковину, смотрела на себя в зеркало и громко произнесла: – Он принял меня за ту, другую…

Теперь было странно, как эта мысль не появилась раньше, и становилось понятным поведение Алекса, резкие слова, обращенные ко мне, замешательство, то, как он приглядывался весь вечер, словно сомневаясь, кто перед ним. Интерес к рассказам Людки о нашем совместном детстве и даже то, что он поехал за мной, вдруг нашли логическое объяснение, он желал убедиться, что его не разыгрывают и я совсем другой человек, а вовсе не та, за кого он принял меня поначалу.

– Боже мой, – пробормотала я испуганно, сама удивляясь собственному страху. Он принял меня за Виолу. Теперь я в этом уверена. А это значит, наше сходство вовсе не моя фантазия. Мы действительно похожи, так, что он был уверен: она – это я.

Умываясь холодной водой, я пыталась решить, что теперь делать. Ответ вроде бы очевиден: поскорее забыть эту историю и Алекса в придачу. Говорят, у каждого где-то есть двойник, со своим я столкнулась в очень скверной ситуации. Теперь я знаю: с головой у меня проблем нет – и, значит, могу рассказать о том, что мучило меня все эти месяцы. Могу? Мы с ней не в трамвае столкнулись, девушку убили… Я что, боюсь, это каким-то образом коснется меня? Убийца начнет охоту? Откуда ему знать о моем существовании, если даже в полиции на наше сходство не обратили внимания? Да я и сама до сегодняшнего вечера в нем сомневалась… Ее убили, и убийца где-то рядом. Что мне в таком случае мешает отправиться к следователю? И прямо заявить о своих страхах? А если я тем самым привлеку убийцу? Глупость. Почему же глупость? Сейчас об этом никто не знает… Никто, кроме Алекса. Сначала я нахожу убитую девушку, а потом встречаю человека, который был с ней знаком. Случайность? Конечно, но из тех, что заставляют верить в судьбу. Если молчать о нашем с Виолой сходстве, можно считать, что я в безопасности. Мое появление у следователя никак не повлияет на поиски убийцы. С девушкой мы не встречались, ничего о ней я не знаю… Им может сообщить Алекс… судя по его реакции, он не знал, что она умерла. А если… если знал? И наша встреча вывела его из равновесия, он не мог понять, как мертвая вдруг оказалась живой. «Глупость, – вновь одернула я себя. – Тогда его первые слова должны были звучать иначе. Нет, он не знал…» Я вздохнула с подозрительным облегчением. Неужто я готова была записать его в убийцы? На том основании, что подобные мужчины кажутся мне самовлюбленными мерзавцами, способными на любой гнусный поступок? А теперь вдруг радуюсь, что это не так. Мое поведение отдает идиотизмом или чем похуже, хотя куда уж хуже. Алекс не из тех, кто влюбляется в девиц вроде меня, и я в отместку записала его в негодяи, но толика надежды во мне живет, и я готова признать, что он необязательно мерзавец. Куда это меня занесло? Сейчас я должна решить: идти к следователю или нет? «Нет! – истошно вопило все мое существо. – Незачем усложнять себе жизнь. Но если я не пойду, а убийца где-то рядом… да с какой стати ему меня убивать?» Он псих, и причина ему, похоже, не нужна. А вот наше сходство его очень заинтересует.

Я вернулась в кухню, выпила еще чаю и постаралась успокоиться. Я исхожу из того, что убийца маньяк, потому что сделать то, что он сделал с Виолой, мог лишь чокнутый. А если все эти киношные декорации нужны как отвлекающий маневр? Ищите маньяка на здоровье, пока не надоест. А причина ее гибели в другом, и убил ее отнюдь не псих, а расчетливый мерзавец. Я ведь даже не знаю, насколько продвинулось в своей работе следствие…

Может, убийца уже сидит в тюрьме? Завтра же поговорю с Арсением. А еще необходимо встретиться с Алексом. С Виолой он был знаком. Решение вопроса: стоит идти к следователю или нет? – теперь откладывается. Для начала я должна хоть что-то узнать о ней.

Утром около одиннадцати позвонила Ирина.

– Ты одна? – спросила она с особенным выражением.

– Разумеется, – ответила я, не сразу сообразив, что подруга имеет в виду.

– Мы с Людкой сейчас приедем, – и повесила трубку.

Через полчаса они уже звонили в дверь. Людка в сарафане и с пляжной сумкой в руке, на лицах обеих подруг сияли улыбки.

– Собираешься на пляж? – спросила я, кивнув на сумку.

– Погода подходящая, – засмеялась она. – Ну, рассказывай.

– О чем?

Девчонки переглянулись.

– Ладно, давай колись. Как у вас все было? Он оправдал твои надежды?

Подружки уже были в кухне, Людка устроилась на подоконнике, а Ира заваривала чай.

Решив, что, если она занята делом, мне суетиться ни к чему, я плюхнулась на стул и принялась грызть печенье.

– Нет, ты смерти моей хочешь, – возмутилась Людка. – Рассказ с подробностями будет?

– Вынуждена вас разочаровать, – усмехнулась я.

– Он только с виду хорош? – нахмурилась Ира, расставляя чашки.

– Вы не находите, что наша беседа лишена смысла? – съязвила я.

– Хорош умничать. Алекс у тебя ночевал или ты у него?

– Ах, вот вы о чем, – кивнула я. – Ни он у меня, ни я у него.

– Иди ты, – не поверила Людка.

– С чего вы вообще взяли, что мы ночуем вместе?

– Как с чего? Ты тихо смылась, и он следом. Дураку ясно…

– Не знаю, как дураку, а я ушла, потому что голова разболелась.

– А он?

– Может, и у него с головой неладно, – пожала я плечами.

– Заливаешь… Блин, а мы-то в предвкушении эротических откровений… Я ни свет ни заря вскочила, так не терпелось узнать. Ирка, ты ей веришь?

Та сморщила нос:

– Если честно, не очень.

– А я совсем не верю.

– Ну и зря, – сказала я. – Вчера я вызвала такси и через полчаса была уже дома.

– Могла бы позвонить.

– Могла, но поленилась.

– Ну, вот… когда вы смылись, я сама позвонить хотела, но Ирка отсоветовала. Говорит, не мешай людям получать удовольствие. Пришлось до утра терпеть.

– Сочувствую.

– А он, это… шагов не предпринимал? Заветный номерок не спрашивал?

– У меня – нет, – я перевела взгляд на Ирину.

– Мне он не звонил, если ты об этом. – И добавила: – Странно… я была уверена, ты его заинтересовала. Он же глаз с тебя не сводил.

– Может, он стеснительный? – предположила Людка и весело фыркнула, покосилась в мою сторону и рукой махнула: – Шифруется она. Врать подругам грешно.

– Врать мне ни к чему. Продолжить с ним знакомство я не прочь, да вот боюсь, он далек от этой мысли. Ты о нем что-нибудь узнала? – спросила я Ирину.

– Поспрашивала вчера этих олухов. А утром я к отцу на всякий случай заглянула. Информация должна быть достоверной.

– И что сказал отец?

– Об Алексе он весьма высокого мнения. Парень из очень состоятельной семьи, с семнадцати лет жил за границей. Папаша и сейчас там живет.

– Ага, – хихикнула Людка. – Мало все от жизни взять, надо еще это все вовремя переправить в Лондон.

– Мать у него умерла несколько лет назад, поговаривают, отец тоже чувствует себя неважно. На парня вот-вот свалится огромное состояние. Хотя он и сейчас не бедный. В отличие от известных вам оболтусов на папиной шее не сидит, у него свой бизнес. Что-то связанное с технологиями, моему разуму недоступными. Парня вдруг потянуло на родину, он решил здесь открыть филиал своей фирмы. Наш губернатор очень к нему благоволит. Говорят, завод строить будут. Папаша Юрки Галанова обещал ему всяческую поддержку, это он их с губернатором свел, взамен сосватал ему сынка в помощники. Надеется, что тот под чутким руководством старшего товарища человеком станет.

– То есть Юрка будет его компаньоном?

– Ничего подобного. Для начала просто менеджером. А вот если себя покажет… Юрка идеей загорелся. Алекс для него кумир. Раньше он от Криштиану Роналдо тащился, теперь вот от Алекса.

– Разносторонние интересы, – кивнула я.

– Ага. Алекс пока решал вопросы, связанные с бизнесом, летал туда-сюда, теперь вроде надолго обосновался. Фамилия его Верховцев. Верховцев Александр Викторович. Тридцать три года, не женат. О подружках ничего не известно. Здесь он мог просто не успеть ею обзавестись. Так что у тебя все шансы…

– Уверена, именно о такой партии он и мечтал, – хмыкнула я. – А уж как рад будет его папа…

– Вот это ты зря, – серьезно произнесла Ирина. – От отца он не зависит, материально по крайней мере, а денег у него столько, что может позволить себе жениться по любви. Ты красива, умна, и на чужие деньги тебе плевать. В общем, вы идеальная пара.

– Жаль, что он об этом не догадывается, – заметила я с усмешкой.

– Поможем парню осознать эту простую истину, – смеясь, сказала Людка. – А там, бог даст, и меня пристроишь. И будем мы, девчонки, загорать то в Ницце, то в Майами… Чего-то не очень весело, – скроила она забавную мордаху. – Так всю жизнь прозагорать можно…

– Он тебе нравится? – серьезно спросила Ира.

– Мне не нравятся его деньги. Я из-за этого комплексую. А так… пожалуй, да. – Небольшая ложь, так куда проще, чем объяснить истинную причину моего интереса к Алексу.

– Надеюсь, позвонить у него ума хватит, – заметила Людка.

– Давайте сразу договоримся: никакого сватовства, – отрезала я.

– Как скажешь, – пожала Ира плечами. – Ну что? Вы на пляж? А я маме обещала на дачу съездить.

На пляж мы отправились, а ближе к вечеру я позвонила Арсению. Оказалось, несколько дней его не будет в городе, так что наш разговор откладывался.

В понедельник к психологу я не пошла и просто болталась по городу, вроде бы чего-то ожидая. Покопавшись немного в бездонных глубинах своей души, выяснила: я жду, что Алекс себя проявит. Его интерес ко мне, как и мой к нему, далек от досужих фантазий девчонок, но он, безусловно, должен быть. Наше сходство с Виолой не могло не вызвать вопросов. Однако Алекс объявиться не спешил, и я принялась ломать голову, как с ним встретиться. Первый и самый простой способ: позвонить самой. Раздобыть номер его телефона может Ирина. Но вот что я ему скажу при встрече? Вы оставили глубокий след в моей душе? А если дурака не валять и прямо заговорить о Виоле? Тоже не годится. Если у него есть повод что-то скрывать, он заявит: никакой Виолы я знать не знаю. Ну да, я напомнила ему давнюю знакомую, но зовут ее Ольга или Света.

Если бы у меня были доказательства их знакомства с убитой… Это вообще из области фантастики, мне даже фамилия девушки неизвестна, где ж мне знать о ее знакомствах. Вся надежда на Сеньку. Придется терпеливо ждать его возвращения.

Но терпением меня бог обидел, оттого неожиданное предложение Ирины вызвало живейший интерес, несмотря на всю его бредовость. Предложение последовало поздно вечером. Она позвонила, когда я уже собиралась спать.

– Сегодня с Юркой немного поболтали, оказывается, они сейчас заняты подбором сотрудников. Спрашивал, нет ли у меня кого на примете.

– И ты посоветовала меня?

– Я сказала, что подумаю. Отчего бы тебе свое резюме не отправить? Вдруг повезет и тебя пригласят на собеседование? Сделаешь вид, что ты просто заинтересовалась предложением, знать не зная, к кому устраиваешься.

– Шито белыми нитками, – хмыкнула я.

– Ничего подобного, совпадение, не более. Если Алекс тебя интересует…

– Хорошо. Куда резюме отправить?

– Сейчас скину электронный адрес.

Адрес я получила через пять минут, на резюме времени ушло чуть больше. Я указала все свои достоинства, скромно умолчав о недостатках. На него просто обязаны обратить внимание.

Ждать пришлось недолго, мне позвонили уже во вторник, а на среду назначили собеседование. В десять утра я тормозила перед зданием на улице Гороховой. Оно напоминало стеклянный куб, в народе его называли «аквариум». Нужной вывески возле центральной двери я не обнаружила. Охранник объяснил, куда мне следует пройти, на лифте я поднялась на третий этаж. Возле кабинета 318 ожидали пятеро претендентов, три молодых человека и две девушки. Меня встретили настороженными взглядами.

Дверь кабинета распахнулась, в коридор вышла женщина лет сорока, раскрасневшаяся, явно довольная, и быстро направилась к лифту. В кабинет, робко спросив «можно?», просочилась одна из девушек, сидевших рядом, а я от нечего делать принялась оглядываться.

Обычный офис, стены белые, под ногами плиточный пол. Все выглядит достойно, но без излишеств. А если меня и вправду на работу примут? Зарплату обещают солидную. Деньги, конечно, вещь хорошая, но коллектив оставлять жалко… Эк меня занесло, я, кажется, совсем забыла, зачем сюда пожаловала. Своей очереди пришлось ждать больше часа. Войдя в кабинет, я увидела за столом представительного молодого человека в темном костюме, несмотря на жару. А с чего мы, собственно, взяли, что на собеседовании будет присутствовать сам хозяин фирмы? Выходит, я напрасно теряю время. Это так огорчило, что я мгновенно потеряла интерес к предстоящему разговору, отвечала на вопросы без энтузиазма и ждала момента, когда смогу уйти. Как назло, молодой человек по имени Павел Владимирович оказался дотошным, а потом и вовсе удивил, заговорив на темы весьма далекие от предполагаемой работы. Улыбался все шире и пару раз сделал мне комплимент. А главное, прощаться со мной не спешил. Работу я, скорее всего, получу, но радости от этого не испытываю. Когда я уже решила проститься, не дожидаясь, пока Павел утомится нашей беседой, дверь распахнулась, и в кабинет вошел Алекс. На этот раз он был в джинсах и темной футболке, но выглядел по-прежнему впечатляюще.

– Павел… – начал он, и тут взгляд его переместился в мою сторону. Алекс нахмурился, а Павел поспешно поднялся и заговорил с несколько заискивающей интонацией:

– Вот, девушка пришла к нам на работу устраиваться.

Алекс придвинул стул, сел и сказал резко:

– Она нам не подходит.

Павел моргнул растерянно, рот его приоткрылся, но он, судя по всему, просто не знал, что на это ответить. Терять мне было нечего, и я спросила с насмешкой:

– Потому что очень на нее похожа?

Рот Павла приоткрылся еще шире, выглядел он слегка обалдевшим. То ли его мой тон поразил, то ли слова, смысла которых он не улавливал.

– Выйди, – бросил Алекс, чуть повернув голову в сторону подчиненного. Тот кинулся прочь, едва не уронив стул, и скоренько скрылся за дверью. Алекс положил руки на стол и теперь с преувеличенным вниманием их разглядывал.

– Вы не ответили на вопрос, – сказала я.

Он вскинул голову и усмехнулся:

– Помнится, в ресторане мы перешли на «ты».

– Потенциальному работодателю «тыкать» не принято.

– Тебе в самом деле нужна работа?

– А зачем я пришла, по-вашему?

– Хороший вопрос. Так зачем ты пришла на самом деле?

– Вы знаете, что Виола погибла? – подумав, спросила я.

– Теперь знаю. Проявил интерес после нашей встречи в ресторане. Удивляюсь, как я мог вас перепутать. Ты… совсем другая, – после некоторой заминки добавил он.

– Вы хорошо знали друг друга?

– Послушай, – он сменил позу, слегка перегнувшись ко мне через стол. – Я не хотел ее видеть, а теперь не хочу о ней слышать.

– Вы…

– Я никогда не стану твоим работодателем, так что смело «тыкай».

– Когда ты видел ее в последний раз?

Алекс, присвистнув, покачал головой:

– С чего ты взяла, что я стану отвечать на твои вопросы?

– А следователь их успел задать?

– Мне нечего им сообщить.

– Нечего сообщить или о вашем знакомстве они не догадываются?

– Скрывать его у меня причин нет. Последний раз мы виделись больше года назад. Чтобы тебя не одолевали сомнения, скажу: в момент убийства я был очень далеко отсюда, чему есть подтверждение. Я не горю желанием тратить время на бессмысленные беседы со следователем, ничего о ее жизни за последний год я не знаю. Да и вообще знал о ней немного, только то, что она пожелала мне рассказать. Не уверен, что все в ее словах было правдой. Так вот, бежать сломя голову к следователю я не вижу смысла, но если к нему отправишься ты… ради бога. Уж как-нибудь переживу.

– Я…

– Тебе-то что до всего этого? – зло спросил он.

– Наше сходство…

– На свете полно похожих людей…

– До такой степени похожих, что их можно перепутать? – не сдавалась я.

– Я же сказал, сейчас я удивляюсь, как мог принять тебя за Виолу, решить, что она – это ты.

Может, он и прав. Сегодня на моей физиономии не было косметики, наверное, в этом все дело…

– Я предупредил, что не хочу говорить о ней, а последние десять минут мы только этим и заняты. Если уж нельзя избежать разговоров, я предпочту беседу со следователем. Всего хорошего.

Он поднялся, шагнул к двери и широко распахнул ее. Мне ничего не оставалось, как убраться восвояси.

Я почти бегом бросилась из офиса, стиснув зубы от злости. Ну, и чего я добилась, явившись сюда? Миленький получился разговор. Доверительной беседы не вышло, возможный шантаж он, кстати, с ходу пресек: каюсь, я рассчитывала, что, если он вдруг заартачится, припугну его следователем, а он сам посоветовал к нему отправиться. А что, интересно, я могу ему сказать? Алекс хорошо знал Виолу, свидетельство тому наша встреча в ресторане. Но если он обознался, выходит, не очень хорошо ее знал, но не это скверно, а то, что я, уже полгода зная о нашем сходстве, помалкивала. Не была уверена? Ну, так и он не уверен. Имени девушки Алекс не назвал…

– Сукин сын, – пробормотала я. – Знает, что я к следователю не пойду, а если решусь, неприятностей огребу столько же, сколько и он. Если не больше.

Уже в машине я посидела немного, силясь привести мысли в порядок. Идея явиться в офис совершенно идиотская. Ничего не выяснила, но подставилась. Могла продолжать делать вид, что о Виоле мне ничего не известно. А что бы это дало? Алекс, кстати, не спросил, откуда я знаю ее имя. Ему это просто неинтересно или он располагает информацией, что я была среди тех, кто обнаружил труп? А чего я, собственно, ждала от нашего разговора? Ответ вроде бы прост: я хочу понять, что нас связывает с девушкой. То есть в случайное сходство я не верю? Но иным оно просто быть не может, всех своих родственников я хорошо знаю, а подобное сходство предполагает очень близкое родство. Или сходство лишь предлог, и на самом деле я хочу знать: кто и по какой причине ее убил? Теперь я злилась не столько на Алекса, сколько на себя. Идиотизм чистой воды затевать собственное расследование, а именно этим я, похоже, и собираюсь заняться.

В досаде покачав головой, я завела машину и направилась к дому.

Вечером позвонил Арсений, и на следующее утро мы наконец встретились в кафе, в центре города, недалеко от конторы, где он работал.

– Рад тебя видеть, – сказал мой друг, целуя меня, придвинул мне стул и сам устроился напротив. Приглядываясь ко мне, спросил: – Как отпуск? Уже решила, куда поедешь? Кстати, через неделю могу составить тебе компанию.

– Прекрасная идея, – без энтузиазма кивнула я и поспешила перейти к делу. Как только он услышал о девушке, его хорошее настроение мигом улетучилось.

– Ты опять за свое?

– Да, опять, – твердо сказала я. – Пойми наконец, пока я не узнаю…

– Что ты хочешь знать? – нетерпеливо перебил он.

– По возможности все. Кто она, где жила, чем занималась и почему…

– Ее убили? – невесело усмехнулся Арсений.

– Почему он или они поступили с ней так… не просто убили, а устроили этот жуткий маскарад.

– Потому что убийца – псих.

– Есть подозреваемые?

– Не знаю, – нахмурился он. – После нашего разговора я пытался… короче, как продвигается следствие, очень меня интересовало. Узнать удалось немного. Обычно мой приятель из Следственного комитета куда более откровенен, а тут… Возможно, я не прав, но такое впечатление: они что-то скрывают.

– Не хотят слухов, что в городе появился маньяк? Ты хоть фамилию ее смог узнать?

– Да, – едва заметно поморщился Арсений. – Крымова. Виола Крымова, – повторил он.

– А фотографию ее видел?

Вопрос его вроде бы озадачил.

– Ты что, забыла, я видел ее там, в лесу, стоя рядом с тобой…

– Я спрашиваю про фотографию. В лесу ты был не в том состоянии, чтобы обратить внимание на одну странность.

– Какую странность? – опешил он.

– Раздобудь фотографии и поймешь.

Арсений схватил мою руку, больно сжал.

– Яна, ты меня пугаешь. Объясни немедленно, что ты имеешь в виду?

– Мы с ней фантастически похожи. – «Так похожи, что на днях нас спутали», – едва не брякнула я, но вовремя остановилась. Арсений запросто мог сообщить об этом своему дружку-следователю, сочтя сей факт крайне важным, а я считала это преждевременным.

Он нахмурился и судорожно вздохнул, кадык нервно дернулся.

– Я видел фотографию. Она блондинка и…

– Не смеши. Я могу стать блондинкой через пару часов.

– Возможно, сходство есть… один тип лица… и все такое… да, у меня возникло странное чувство, но… черт… ты поэтому все эти месяцы?.. Но почему ты не сказала сразу?

– Потому что решила – это глюки.

– А сейчас ты думаешь по-другому?

– Раздобудь ее фото, мы проверим, кто из нас прав.

– Давай рассуждать здраво: у тебя нет сестры…

– Уже не знаю.

Он едва не закричал:

– Не знаешь?

– Мои родители поженились, когда маме было тридцать пять лет, а папе сорок. У обоих первый брак, но это ничего не значит.

– У тебя есть сестра, о которой ты не знала? И твои родители молчали?

– Отец мог тоже не знать. Такое сплошь и рядом.

– Мать ты исключаешь?

– Невозможно представить, что она бросила ребенка. Папу я бы тоже исключила. Всегда пребывала в уверенности, что он очень любит мою мать, измены не в его характере. Значит, Виола должна быть старше меня на несколько лет. Или я совсем не знаю своего отца.

– Я тебя прекрасно понимаю, но мы торопимся с выводами. Сходство – это лишь сходство.

– Раздобудь фотографию и узнай о ней все, что можешь.

– Я постараюсь, – кивнул он. – Очень постараюсь.

– И еще. Пообещай, что никому из наших не проболтаешься. Пусть этот разговор останется между нами. Не хватает мне только слаженного хора друзей с дурацкими доводами. Звонков по телефону и прочего.

– Хорошо, – согласился Арсений.

– Это уж точно в твоих силах, – добавила я.

– Я… я знаю, где она жила до того, как все случилось, – подумав, произнес он с некоторой неохотой. – Поселок Лебяжий, Верхняя улица, дом восемь.

– Это точно?

– Абсолютно.

– Она жила одна?

– Похоже, что так. Поселок находится…

– После первого курса мы все лето на Лебяжье озеро купаться ездили, – напомнила я.

– Конечно, а я и забыл… – усмехнулся Арсений. – Потом Веркины предки купили дачу в Заводи, и мы переместились туда…

Далее наш разговор потек в ином направлении, но нервозность в моем друге еще чувствовалась. Вряд ли он мне поверил, но сомнения уже появились. Главное, чтоб он помалкивал о нашем разговоре. К чести Арсения, держать язык за зубами он умел.

Поселок Лебяжий здорово изменился с тех пор, когда я была здесь в последний раз. Находился он всего в пятнадцати километрах от города, а с учетом того, что город за последние годы разросся, раздвинув свои границы, вполне мог считаться пригородом. Хотя официально относился к Павловскому району. Кто и когда проводил границы, мне неведомо, но с некоторых пор Лебяжий был на слуху. Он вдруг стал очень популярен среди богатых людей, земля там стоила сумасшедшие деньги, особняки строили соответственные, а вот за газ, свет и прочие блага платили по сельскому тарифу, что многим в областной администрации не давало покоя, так же как и людям простым, которые платили за хрущевку в городе больше, чем хозяева особняков в Лебяжьем. Справедливость пока не восторжествовала, хотя не раз возникал вопрос о том, чтобы перекроить границы и сделать Лебяжий микрорайоном областного центра.

Вопрос возникал и вновь исчезал с повестки дня, злые языки утверждали, что причина тому проста: кое-кто из администрации области и сын губернатора, в частности, имели в Лебяжьем свои дома. Само собой, вовсе не это заставило меня отправиться в поселок. Хотелось взглянуть на дом, где жила Виола, и постараться хоть что-то разузнать о девушке у соседей. Задача усложнялась тем, что сделать это надлежало, по возможности не привлекая внимания.

О ее гибели соседи наверняка знали и вряд ли захотят откровенничать, чего доброго, особо сознательные могли и в полицию позвонить. Но подобная перспектива не останавливала. Ощущение такое, будто меня сносит в водоворот событий и ничего уже, по большому счету, от меня не зависит. Говоря высоким слогом: я повинуюсь своей судьбе.

Свернув с трассы возле указателя «Лебяжий», я по дороге, не широкой, но зато совсем недавно заасфальтированной, поднялась на холм, откуда теперь и обозревала поселок, выйдя из машины.

Справа озеро, чуть левее особняки за высокими заборами, с этого места казалось, что построены они как попало, вразброс. На соседнем пригорке то, что осталось от прежнего поселка, фабрика, которую уже давно закрыли, и цепочка домиков, образующих центральную улицу.

Легкий ветерок принес ощущение прохлады, впрочем, особой жары сегодня не было, градусов двадцать пять, не больше.

Сразу за поселком начинался лес и тянулся, уходя за горизонт. Вдоволь налюбовавшись видом, я вернулась в машину.

Дорога вывела меня к ближайшему особняку, на заборе число 27 и название улицы «Нижняя». Надо полагать, их здесь всего две, и, следуя логике, Верхнюю надо искать в старой части поселка. Однако я все-таки прокатилась по Нижней улице, таращась на дворцы за коваными оградами. Классика вперемешку с современными зданиями из стекла и бетона. Встречались и вовсе занятные строения. Лай собак за заборами, и ни одной души. Машин я тоже не встретила. Вероятность, что мне удастся поговорить хоть с кем-то, стремительно скатывалась к нулю. Выходит, Виола девушка не бедная, если могла позволить себе дом в таком месте. Впрочем, выводы делать рано.

В конце концов дорога привела меня в старую часть поселка. Кстати, асфальт здесь же и закончился, что, впрочем, не удивило. «Улица Верхняя», – прочитала я на очередном доме и стала двигаться медленнее. Восьмой дом оказался куда скромнее тех, что я видела раньше. Стоял чуть на отшибе, ближе к лесу. Забор из сетки-рабицы, двухэтажное строение из белого кирпича с четырьмя окнами на фасаде. Справа к дому пристроен гараж. По ту сторону дома угадывался яблоневый сад, а в палисаднике бурно разрослись кусты гортензии. В общем, симпатичный дом, довольно большой, но не огромный. Поражать здесь богатством никого не собирались.

В начале улицы похожие дома, а дальше и вовсе деревянные. Улица в этом месте была односторонняя, то есть здания высились только с правой стороны, слева вдоль склона холма росли высоченные липы. Тут я обратила внимание на табличку, прикрепленную к забору интересующего меня дома. На табличке надпись «Аренда» и номер мобильного. Остановив машину, я с некоторым недоумением смотрела на табличку. Она успела выцвести на солнце, так что неясно, когда она здесь появилась.

Виола собиралась сдать дом в аренду или идея возникла уже после ее гибели? Арсений говорил, у девушки есть родственники, мать он точно упоминал.

Я вышла из машины и прогулялась вдоль забора. Возле соседнего дома никто не появился, то ли не обратили внимания на мой интерес, то ли там вовсе никого нет. Обычно сельские жители куда любопытнее.

Я подошла к калитке восьмого дома, оглядела забор в поисках звонка и, не найдя ничего похожего, громко крикнула, надеясь привлечь к себе внимание:

– Извините, я могу войти?

Тишина. Калитка запиралась на щеколду, и открыть ее труда не составит. Подумав, я так и сделала. Поднялась на крыльцо и позвонила в дверь.

Звонок заливался на все лады, но открывать дверь не торопились. Возле соседнего дома тоже никакого движения.

Прождав минут пять, я вернулась к калитке, прошлась до соседнего дома, потом назад, к своей машине. Соседи просто обязаны обратить на меня внимание, но никто так и не появился.

Заподозрив, что приехала сюда напрасно, я достала мобильный и набрала номер, что значился на объявлении. Возможно, хоть с кем-то удастся поговорить. Женский голос бодро произнес:

– Дом вашей мечты. Слушаю…

Ясно, я имею дело с риелтором. Особого смысла в разговоре с девицей я не видела, вряд ли она что-то знает о прежней хозяйке, но и отступать не хотелось. По крайней мере у меня появится предлог заглянуть к соседям, узнать, как тут живется и все такое. Собственно, что мне мешает сделать это сейчас? Девушка в ответ на мой вопрос бойко выдавала информацию: жилая площадь, площадь участка, количество плодовых деревьев и прочее в том же духе.

– Я сейчас нахожусь в поселке, – смогла-таки произнести я, едва наметилась пауза. – Не могли бы мы…

– Вы хотите осмотреть дом?

– Да, хочу.

– Сможете подождать минут тридцать? Я подъеду…

Я заверила, что подождать могу. Девица отключилась, а я направилась дальше по улице, надеясь на встречу с человеческим существом. Не тут-то было.

Улица сделала резкий поворот вправо. Здесь еще сохранились старые дома, но их век подходил к концу, за ними уже возводили хоромы в несколько этажей, некоторые были почти готовы, другие на начальной стадии, но, судя по всему, к следующему лету ничего от прежнего поселка тут попросту не останется. Сейчас в домах, должно быть, жили строители, слишком неприютно выглядели строения: окна грязные, занавески отсутствуют… увиденное вызвало легкую грусть, меня мало что связывало с этим поселком, и все же… новое уж слишком беззастенчиво теснило старое, и прежний тихий уголок остался лишь в воспоминаниях. Интересно, а лебедей на озере еще можно увидеть? Или о них напоминает только название?

Миновав очередной забор, я замерла, потрясенная открывшимся отсюда видом: озеро и лес, ближе к горизонту приобретавший темно-синий оттенок и сливавшийся с небом. Казалось, там, вдали, плещется море.

На пригорке в сотне метров от меня стоял дом, деревянный, с большой открытой верандой, крышу поддерживали колонны с резными капителями. Широкие ступени лестницы вели к двустворчатым дверям, выкрашенным белой краской. Дом был старый, построенный еще до революции, но выглядел образцово. Лужайку перед домом совсем недавно подстригли.

Забором хозяева от внешнего мира отгораживаться не стали, и это слегка удивило. В стороне от дома баня и бревенчатый сарай. Дорога обрывалась как раз возле крыльца. Слева выложенная плиткой парковка на три машины сейчас пустовала. Жалюзи на окнах опущены.

– Куда ж вы все попрятались? – вздохнула я. Пришлось возвращаться к машине. В поселке, по крайней мере в этой его части, по-прежнему ни души.

Я взглянула на часы, времени до приезда риелтора еще достаточно, и, заметив узкую дорожку, я спустилась чуть ниже по склону. Здесь тоже стоял одноэтажный дом, обшитый вагонкой, вдоль забора заросли сирени. Покосившаяся калитка и тропинка, ведущая к низкому крыльцу. Дом точно не был брошенным, на окошке я видела горшки с цветами, но чувствовалось вокруг какое-то запустение, так бывает, когда в доме доживают свой век одинокие старики. Кстати, они часто не прочь поговорить.

Взглянув в очередной раз на часы, я прикинула: стоит вернуться к машине или попытать счастья здесь? Решила, что, если машина риелтора подъедет, я ее непременно услышу, и направилась к калитке. Она оказалась приоткрытой. Вступив на частную территорию, сразу почувствовала чей-то взгляд. Осмотрелась, сделала шаг вперед и едва не вскрикнула. Прямо передо мной стояла женщина с секатором в руках. Появилась она весьма неожиданно, точно из-под земли. На самом деле просто вышла из-за кустов, которые, вероятно, в тот момент и подстригала, странно, что ни звука я при этом не услышала.

На вид ей было лет семьдесят, высокая, худая, на узком, темном от загара лице выделялись глаза, бледно-голубые, точно выцветшие. Я подумала, что глаза ее в действительности должны быть еще светлее, потянулась к солнцезащитным очкам с намерением их снять, чтобы проверить свою догадку, но вовремя опомнилась: если женщина была знакома с Виолой, не стоит ее пугать нашим сходством.

– Здравствуйте, – сказала я и улыбнулась. Женщина стояла не шевелясь и даже не моргая. Было что-то странное в ее взгляде. «Да она не в себе», – испуганно решила я, отступая на шаг, но все-таки произнесла: – Я хотела спросить… дом, который сдается в аренду…

– Убирайся отсюда, – резко сказала она, шагнув вперед, и почти закричала: – Убирайся!

Я попятилась, а потом побежала и обернулась, лишь оказавшись за калиткой. Женщины на тропинке не было.

Тишина такая, что уши закладывает, и ни души. На мгновенье я усомнилась, а вдруг мне все это привиделось и на самом деле не было никакой тетки с секатором. Я оглядела кусты, надеясь ее обнаружить, но она точно испарилась. В замешательстве я еще некоторое время стояла неподалеку от калитки, пока не услышала звук подъезжающей машины, и со всех ног бросилась по тропинке вверх.

Изрядно запыхавшись, я поднялась к дому Виолы как раз в тот момент, когда рядом затормозил синий «Опель». Его хозяйка, увидев меня, приветливо помахала рукой и вышла из машины.

– Добрый день, – девушка широко улыбнулась, протянула мне руку и представилась: – Анна.

Рукопожатие у нее оказалось по-мужски крепким, хотя девушка старше меня на пару лет, худышка, невысокого роста. Симпатичная, если не считать манеры постоянно улыбаться. Улыбка, точно приклеенная, раздражала, поневоле задаешься вопросом, то ли девица идиотка, то ли я ей идиоткой кажусь.

– Хотите арендовать дом? – затараторила она. – Места лучше, чем здесь, вы не найдете. До города двадцать минут на машине, озеро, лес, прекрасное тихое место, достойные соседи.

– Ожидая вас, я немного прогулялась, – смогла-таки произнести я минут через десять непрерывного монолога. – И никого не встретила, если не считать хозяйку вон того дома, – ткнула я пальцем в дом, стоящий внизу. – Но она, по-моему, не в себе.

– Тут вы можете рассчитывать на то, что отдыхать вам никто не помешает, – радостно закивала девица. – Вы намерены снять дом на лето?

– Да, – кивнула я. – Хочется пожить на природе.

– Уникальное место. Земля здесь на вес золота. Недавно мы продали дом, может быть, вы видели, дальше по улице, желтый с колоннами. – Я кивнула, а Анна продолжила: – Он ушел за пятьсот тысяч долларов.

Я свела глаза у переносицы и не смогла удержаться от язвительности:

– Мои друзья в Майами купили дешевле. – Кстати, это правда.

– Вот-вот, – кивнула девица. – Уникальное место.

Она открыла калитку, и мы направились к дому.

– Давайте сначала осмотрим участок. Прекрасный сад…

Мы обошли дом по периметру, ничего особенного тут не было, но девушка десяток яблонь, беседку и зеленую лужайку описывала с таким энтузиазмом, что я заподозрила у себя слепоту, а еще подумала: Анне стоит сменить профессию, налицо литературный талант и колоссальная фантазия.

– Что скажете? – задала она вопрос несколько неожиданно.

– Мне нравится, – промямлила я и поспешно спросила: – А почему хозяева здесь не живут?

– Они уже два года в Германии. Цены на здешнюю недвижимость растут, и продавать дом они не торопятся.

«Выходит, Виола вовсе не хозяйка дома?» – растерялась я.

– Дом все это время пустовал?

– Только последние полгода.

– Полгода? То есть зимой тут были жильцы? Я думала, дома арендуют только на летнее время.

– В основном, конечно, в летнее время арендуют. Но и для постоянного проживания здесь созданы все условия. Правда, магазин в поселке совсем маленький, но по дороге есть супермаркет. Если вы работаете в городе, очень удобно…

– А предыдущие арендаторы долго тут жили? – не отставала я.

– Кажется, четыре месяца. – Впервые словоохотливость ей изменила, улыбка продолжала украшать лицо девицы, но взгляд она поспешно отвела.

– То есть с сентября по декабрь?

– Да, первого января истек срок аренды.

– Большая семья здесь жила?

– Вы имеете в виду хозяев?

– Нет, арендаторов.

– Честно говоря, не знаю… договор мы заключили с молодой женщиной.

– Вряд ли она жила одна. Странная фантазия поселиться тут в одиночестве, да еще осенью.

– Я вас уверяю, в любое время года здесь восхитительно, – вновь затараторила девица. – Чувствуете, какой воздух? Давайте пройдем в дом…

Достав из сумки связку ключей, девушка принялась возиться с замком, а я – оглядываться.

– Она с самого начала планировала прожить тут четыре месяца? – спросила я. Анне мой вопрос не понравился, она нахмурила бровки, но сразу же опять заулыбалась.

– Сначала дом сняли на сентябрь, чудесное время, золотая осень… здесь очень живописно. В доме, который недавно продали, жил художник, сам он из Москвы, но практически круглый год находился тут.

– А почему вдруг решил дом продать?

– Он умер, – вздохнула девушка, точно это досадное обстоятельство вызывало у нее чувство неловкости. – Наследники продали дом, потому что им сделали выгодное предложение.

– Еще бы… – буркнула я. – Значит, этот дом сняли на сентябрь?

– Да, а потом продлили аренду еще на три месяца.

Девушка наконец открыла дверь, распахнула ее пошире, предлагая мне пройти, по-прежнему растягивая рот в улыбке, однако брови непроизвольно хмурила.

Передо мной был большой холл, лестница на второй этаж, дверь в просторную кухню открыта, дальше еще три двери. Воздух здесь был спертым, и жара, точно в сауне. Анна бросилась открывать окна, продолжая что-то говорить.

Признаться, я ее не слушала, мое внимание привлекла входная дверь. На ней было три замка и навесная цепочка, этого хозяевам показалось мало, изнутри дверь запиралась на засов, такой бы больше подошел воротам замка.

Я приоткрыла дверь, толстенную, сантиметров десять шириной. Такие запоры я видела впервые, двенадцать металлических стержней, дверь железная, хоть и была обита с двух сторон деревом.

– Хозяева к осаде готовились? – спросила я, когда Анна вновь появилась в холле. Улыбка с ее лица исчезла, она поспешила ее вернуть и торопливо произнесла:

– Уверяю вас, здесь совершенно безопасно. Вам, наверное, известно, кто живет в этом поселке?

– Вы сына губернатора имеете в виду?

– И его тоже…

– Тогда хозяева дома просто параноики, – пожала я плечами.

– Это не хозяева… – девушка тут же пожалела о своих словах, но было поздно.

– Не хозяева? – переспросила я. – А кто?

– Арендатор. Я не хотела вам говорить… в общем, девица, что снимала дом, была явно не в себе. С манией преследования. Через день после того, как заселилась, позвонила нам и попросила разрешения врезать дополнительные замки. Мы считали, замок вполне надежный, но она настаивала. Тогда мы связались с хозяевами, разрешение они дали, так как она все расходы взяла на себя.

– Девушка жила здесь одна?

– Послушайте, у хозяев сейчас проблемы, и они готовы снизить арендную плату, лишь бы покрыть расходы на содержание дома. Нигде дешевле дачи на лето вы не найдете. Такого уровня, я имею в виду, тем более в престижном месте. Все удобства, природный газ, две ванные комнаты, четыре спальни… – Она назвала цену, а я вдруг сказала:

– Мне это подходит. – И сама удивилась своим словам. Я что, спятила? Ухлопать свои кровные на аренду этого дома, вместо того чтобы отдыхать у моря?

На мгновение мне показалось, что Анна бросится мне на шею от счастья, но тут же в ее взгляде появилось сомнение.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Но вы ведь даже дома не видели.

– Я его не покупаю, а арендую на месяц. Место действительно чудесное. Вот только эти запоры не дают мне покоя. Скажите, что стало с той девушкой, которая арендовала дом?

Анна внимательно посмотрела на меня, поджав губы.

– Мне кажется, вы знаете. Соседи сболтнули, да? – Я пожала плечами, не желая лгать. – Она погибла. Говорят, ее убил какой-то псих. Но вовсе не в доме. Это совершенно точно. Если хотите мое мнение, она здесь от кого-то пряталась. Я видела ее всего один раз, но впечатление было… по ней психушка плакала. Будь моя воля, я бы с ней никаких дел иметь не стала. Но меня никто не спрашивал.

– Она платила наличными?

– Нет. У нас это не принято. Помню, она говорила, что приехала из-за границы. Первого января истекал срок аренды, я ей позвонила за две недели, но она не отвечала на звонки. Пришлось сюда тащиться, но и здесь я ее не застала. А после новогодних праздников у нас появились следователи и сообщили, что девушка погибла.

Стало ясно: больше ничего Анна мне рассказать не сможет, если виделась с Виолой всего один раз. Они заключили договор аренды, он наверняка хранится в офисе, и в договоре есть паспортные данные арендатора. Но если я попрошу взглянуть на договор, это покажется девушке подозрительным. В самом деле, с чего мне вдруг им интересоваться? Паспортные данные раздобудет Арсений, а с Анной лучше поскорее проститься. Но я все-таки положилась на удачу и задала еще вопрос:

– Девушка жила в нашем городе, я имею в виду место ее регистрации?

– Насколько я помню – нет, – ответила Анна. – Она из соседней области, какой-то районный город, название из головы вылетело.

Анна выжидающе смотрела на меня, точно боялась, что я сейчас скажу: «Я передумала, этот дом мне не подходит». Собственно, так и следовало поступить. Но пока дом был единственной ниточкой, связывающей меня с Виолой.

– Когда я смогу переехать? – деловито осведомилась я.

– Как только заключим договор и вы перечислите деньги.

– В таком случае займемся этим сегодня.

Девушка улыбнулась. На сей раз улыбка выглядела вполне искренней.

– Может быть, все-таки осмотрите дом? – предложила она, и мы прошлись по первому этажу, заглянули на второй, а также в подвал.

Беглый осмотр ничего не дал, я и не надеялась, что мне вдруг откроются тайны Виолы, но чувство возникло странное, словно я подглядывала за кем-то в замочную скважину.

Мы вышли на крыльцо, Анна заперла дверь и на всякий случай ее подергала. Направляясь к машинам, спросила:

– Едем в офис?

– Да, – ответила я, девушка продолжала поглядывать на меня с сомнением, то ли беспокоясь, что я сбегу по дороге, то ли ожидая иного подвоха.

Чуть замешкавшись возле своего «Опеля», махнула мне рукой:

– Тогда поезжайте за мной.

Оказавшись в машине, я развернулась, пропуская вперед «Опель» Анны. По дороге, как и следовало ожидать, возникли сомнения: я что, действительно хочу снять этот дом? Зачем? Что мне это даст, кроме незапланированных трат, пусть не огромных, но все равно существенных? Ответ был один: этот дом зачем-то сняла Виола. Поначалу на месяц, а потом продлила аренду до конца года. Единственный способ разобраться в этой истории: попробовать пройти ее путь. Тут мой внутренний критик взбеленился:

«Спятила? Какой путь? А главное: какая история? Разбираться в ней должны следователи, а вовсе не ты. Хочешь им помочь, расскажи о том, что тебя мучило все это время».

«И как им это поможет? – съязвила я. – Скорее еще больше запутает, уведет следствие в сторону… В конце концов, в Лебяжьем можно прекрасно отдохнуть: озеро, лес… а у меня отпуск. Теплое море подождет, иногда полезно отдохнуть на Родине…»

«А если путь, который ты решила пройти, закончится удавкой на шее?»

Я невольно поежилась. На минуту возникло желание позвонить Анне, извиниться и сообщить, что я передумала. Однако я упрямо продолжала следовать за ней.

Офис находился в самом центре города, бывшая трехкомнатная квартира на первом этаже, одно из окон превратили в дверь, к ней вели несколько ступеней, выложенных оранжевой плиткой, над дверью прозрачный козырек.

Крохотная приемная и три кабинета. В приемной сидела девушка и что-то печатала на компьютере. На нас взглянула мельком и молча кивнула. Мы прошли в один из кабинетов, все четыре стола пустовали.

– Садитесь, – предложила Анна и устроилась за одним из них. – Паспорт у вас с собой?

– Да, конечно, – я протянула паспорт.

На составление договора ушли минуты, Анна положила передо мной распечатанные листы, я их бегло просмотрела и поставила свою подпись, отрезая себе путь к отступлению. Каюсь, такой соблазн возник.

– Отдам на подпись и вернусь, – сказала Анна и ненадолго ушла.

Я поглядывала за окно, по-прежнему пребывая в сомнениях: спятила я или все делаю правильно? Ответить на этот вопрос не так просто. Наконец Анна вернулась.

– Деньги нужно перевести на расчетный счет, вот здесь реквизиты. Как только они поступят, я вам позвоню. Когда вы планируете переехать?

– В субботу.

– Тогда вам стоит поторопиться. Обычно деньги поступают на третий день. Если все будет нормально, в пятницу встретимся в поселке, подпишем акт приема-передачи. В доме есть все необходимое: посуда, постельное белье…

Она вдруг вскочила и протянула мне руку, а я, кивнув, ее пожала.

«Ну вот, я стала счастливой обладательницей загородной недвижимости, – с усмешкой думала я, возвращаясь домой. – Хоть и взятой в аренду. Четыре спальни – это круто. Может, стоит пригласить кого-нибудь из друзей? Сомневаюсь. Во-первых, они решат, что у меня не все дома, и будут правы, а во-вторых… во-вторых, друзей во все это впутывать не стоит». Тут мои мысли потекли в ином направлении. Анна встречалась с Виолой, но на наше сходство внимания не обратила. Правда, я была в солнцезащитных очках. Возможно, наше сходство не так уж в глаза бросается. У себя в офисе Алекс сказал: теперь ему кажется странным, что он мог нас перепутать. В ресторан я отправилась после того, как Людка полчаса колдовала над моей физиономией, а в офис Алекса явилась, лишь слегка подкрасив губы. Выходит, все дело в макияже. Отсюда вывод: Виола в отличие от меня косметикой не пренебрегала. И что? Да ничего. Сейчас я рада любым сведениям о ней, даже самым незначительным.

В тот же день я перевела деньги, а уже в пятницу Анна мне позвонила: деньги они получили. Через час мы встретились в Лебяжьем, подписали необходимые бумаги, и девушка передала мне ключи.

– Вы будете здесь жить одна? – уже собираясь уходить, спросила Анна нерешительно.

– Нет. У нас довольно большая компания.

Она улыбнулась, точно я избавила ее от подозрений.

– Хорошего отдыха. Переселяйтесь хоть сегодня, совершенно необязательно ждать субботы.

Закрыв за Анной дверь, я прошлась по дому. Обстановка как в гостинице, ничего лишнего. В спальнях две кровати, тумбочки, комод и встроенный шкаф. В шкафах одеяла, в комоде постельное белье и полотенца. Гостиная куда уютнее, мягкая мебель в чехлах, камин, на полке которого милые безделушки. В буфете аккуратно расставлены чашки и фарфоровые фигурки котов. Целая коллекция. На стенах картины в простеньких рамах, в основном пейзажи. Стол и с десяток стульев. Кухня небольшая, здесь предполагалось только готовить, обеденный стол отсутствовал. Я заглянула в шкафы. Безукоризненная чистота и порядок. От Анны я знала, что раз в неделю приезжает уборщица, но от ее услуг отказалась.

Шкафы для хранения продуктов пустые, нет даже соли. «Глупо рыться в шкафах, – подумала я. – От Виолы здесь ничего не осталось. Все ее вещи должны быть в полиции, или их забрали родственники».

Я вышла на застекленную веранду второго этажа, она успела до того прогреться, что долго тут находиться возможным не представлялось. Я торопливо открыла створку окна, чтобы впустить свежий воздух. Отсюда открывался прекрасный вид, но не он меня заинтересовал, а участок рядом. Оказывается, соседний дом обитаем. За домом огород и цветник, женщина в пестром платье и панаме возилась с цветами. Судя по ее фигуре и тому, как она двигалась, ей за шестьдесят.

– Здравствуйте! – крикнула я.

Женщина повернулась в мою сторону, приложив ладонь козырьком ко лбу, и кивнула, постояла так немного, точно размышляя о чем-то, и занялась цветами.

Я подумала, а не навестить ли соседку прямо сейчас, чтобы познакомиться, но решила знакомство отложить до вечера. Для начала перевезу вещи, которые могут понадобиться.

Машину я бросила возле ворот. Стоя рядом, я искала ключи в сумочке и тут почувствовала чей-то взгляд. Первой на ум пришла соседка, которую я видела несколько минут назад. Я оглянулась, но возле дома ее не увидела. А вот в окне второго этажа следующего за ним дома дрогнула занавеска. Выходит, мое появление здесь не осталось незамеченным, хотя соседи и не спешат свести со мной знакомство.

Этот взгляд из-за занавески вызвал неприятное чувство. Я ощущала себя героиней триллера, оказавшейся среди монстров, старательно изображавших из себя добропорядочных граждан. А если это не мои дурацкие фантазии? Монстры, конечно, чепуха, но о смерти Виолы соседи могут знать куда больше, чем я предполагала. «Вот и выясни, знают или нет», – посоветовала я самой себе, наконец-то найдя ключ и садясь в машину.

Я выехала из поселка, и тут явилась догадка, которую следовало проверить немедленно. Я включила навигатор, потом вспомнила, что в бардачке лежит карта области, достала ее и нашла то место, где располагалась турбаза «Крутой Яр». Примерно в пяти километрах восточнее мы обнаружили труп… Я криво усмехнулась. Хотя Лебяжий находился в другом районе, но расстояние между двумя точками всего-то двадцать километров. По прямой через лес даже меньше. Теперь я почти не сомневалась, тайну гибели Виолы надо искать здесь. Зачем-то она снимала дом в поселке. Конечно, мои догадки притянуты за уши, если отнестись к ним критично. Сотворить с ней такое мог лишь псих, а у психов своя логика, мало общего имеющая с логикой обычного человека. Виола могла стать случайной жертвой, вот и все. Но, даже не располагая никакими сведениями о ней, я считала, что все далеко не так просто.

Севка говорил, она довольно долго жила за границей. Логично предположить, именно там познакомилась с Алексом, в России он бывал наездами. Хотя, конечно, могли встретиться и здесь. Судя по регистрации, Виола из районного городка в соседней области, пока я не знаю, из какого. Зачем ей снимать дом в Лебяжьем? Алекс не хотел ее видеть, а вот она, вполне вероятно, искала с ним встреч. В этом случае проще снять жилье в областном центре, а вовсе не в поселке. Я не знаю, где она работала и работала ли вообще… В Лебяжьем работу вряд ли возможно найти, единственная фабрика давно закрыта. Если только продавщицей в магазин или домработницей в один из недавно выстроенных дворцов.

Но девушка, согласная на такую работу, не станет снимать дом. Нет, неспроста она здесь поселилась. Ее либо интересовал сам дом (вероятность этого весьма ничтожна, следует признать), либо кто-то из обитателей поселка.

Хозяева дома живут за границей… может быть, дело в этом? Хозяева в Германии, а где жила Виола, я не знаю. На этот вопрос и многие другие мог бы ответить Алекс. Мог бы, но не будет, о чем мне недвусмысленно и заявил.

– Что ж, поживем – увидим, – буркнула я, убирая карту.

Оказавшись дома, я довольно быстро собрала вещи, они уместились в небольшой чемодан, который я обычно брала с собой в путешествия, и разослала друзьям эсэмэс: «Уехала отдыхать, вернусь – позвоню. Убедительная просьба беречь мои деньги и без острой необходимости не беспокоить». Потом набрала номер Арсения.

Новостей для меня у него не оказалось, слегка заискивающе он заверил, что сделает все возможное, но сейчас у него работы по горло. Я поведала, что уезжаю за город, намеренно не называя место, и попросила немедленно сообщить, если новости вдруг появятся.

– Для остальных я вдалеке, – предупредила я.

– Почему? – насторожился он.

– У тебя никогда не возникало желания побыть в одиночестве?

– Янка, мне все это не нравится, – упавшим голосом произнес он.

Я захлопнула мобильный, огляделась, прикидывая, не забыла ли чего, и подхватила чемодан. Я просто уезжала за город, а чувствовала себя так, точно отправлялась на другой конец света. В длительное и небезопасное путешествие с неизвестным концом.

По дороге в Лебяжий я заглянула в супермаркет, купила кое-какие продукты и прихватила торт, решив вечером наведаться к соседке. Мне казалось это вполне естественным. Кто не знает, что с соседями надо дружить? Женщины обычно не прочь поговорить. Возможно, с Виолой они были знакомы, почти уверена в этом. А значит, соседку наверняка допрашивали, и от разговора со мной в восторг она не придет. Сомнения одолевали, но надежды я не теряла.

Загонять машину в гараж не стала, бросила возле дома, правда, укрыв за воротами, ближе к крыльцу. Пусть все видят, что в доме появились жильцы.

Весело напевая, я перенесла чемодан в дом. Внезапное веселье к моему душевному состоянию отношения не имело, небольшой спектакль, если вдруг отыщутся зрители. Заварила чай и вышла в сад. На первом этаже тоже была веранда, но открытая, там я в конце концов и устроилась. На присутствие соседки в огороде ничто не указывало, впрочем, отсюда я не могла ее видеть, мешали деревья и довольно высокий забор, разделявший участки. «Наверное, не стоит идти к ней сегодня, – с сомнением подумала я. – Торт в холодильнике до завтра не испортится».

Допив чай, я переоделась в купальник и сарафан, взяла шляпу, полотенце и отправилась на озеро.

Дорогу к озеру отыскала не сразу, пришлось сделать изрядный крюк, в результате я оказалась на его противоположном берегу, песчаном, пологом. Вокруг сосны. Стайка ребятишек плескалась в воде, радостно вопя во все горло. Я искупалась и легла подальше от их развеселой компании. Читала, купалась и чувствовала себя вполне счастливой. Учитывая мое недавнее состояние, это было странно. Или нет? Выходит, переезд пошел мне на пользу.

Ближе к вечеру начал прибывать народ. Большинство на машинах, но были и те, кто пришел пешком, наверное, жители поселка. Вскоре машины уже стояли вплотную друг к другу, как на парковке. Ничего удивительного, жара стоит уже третью неделю, вот горожане и потянулись на природу после рабочего дня.

Часов в восемь я вернулась в дом. Приготовила легкий ужин и вновь устроилась на веранде. Спокойствие с наступлением темноты сменила тревога. «Просто я в незнакомом месте, одна в большом доме», – попыталась я себя успокоить. Надо выбрать комнату для ночлега. Поднимаясь по лестнице, я вдруг подумала: «Интересно, где спала Виола?» И погнала эту мысль прочь. Вот уж о чем не стоило гадать ближе к ночи…

В конце концов я выбрала спальню с занавесками и покрывалом на кровати в яркий цветочек, окна выходили в сад. Я распахнула окно, решив, что обойдусь без кондиционера, включила настольную лампу и, прихватив книгу, устроилась на кровати, стоявшей ближе к окну. Часа полтора читала, потом решила, что пора спать. Выключила свет. Как только в комнате стало темно, вновь возникло беспокойство. Полежав немного, пялясь в потолок, я отправилась в туалет. Потом зачем-то зашла в комнату напротив. В доме, что находился внизу, горел свет в одном окне. Погас, но через мгновение вспыхнул вновь. Больше ничего интересного на улице не происходило. Чуть дальше светился одинокий фонарь, ни людей, ни машин.

Очень скоро стало ясно: утверждение это ошибочное. Сначала я заметила неясную тень возле деревьев прямо напротив дома, но, приглядевшись, поняла: там кто-то стоит. Мужчина. В спортивной куртке с капюшоном, надвинутым на самые глаза, точно он не хотел, чтобы его узнали. Глупости, может, просто комары досаждают. Он стоял, сунув руки в карманы куртки, и разглядывал дом, в котором я поселилась. Кроссовки белым пятном выступали из темноты. Человек отправился на вечернюю пробежку, заметил, что плакат «Сдается» исчез (его забрала Анна), вот и остановился… Но, несмотря на все доводы, было в этой фигуре что-то скрытное, нехорошее, чувство такое, точно мне по затылку провели холодными пальцами. Человек развернулся и начал спускаться по тропинке к дому чокнутой старухи.

Я открыла окно, звук шагов слышался вполне отчетливо, скрип калитки, потом хлопнула дверь. Свет в окошке погас, теперь тишину нарушал только стрекот кузнечиков.

– Выходит, женщина живет не одна, – пробормотала я.

Закрыв окно, я вернулась в спальню, но о сне оставалось только мечтать.

«Что он высматривал? – гадала я и пыталась себя утешить: – Человеком двигало обычное любопытство: соседи появились…»

В какой-то момент я подумала сесть в машину и рвануть домой. Оказаться в привычной обстановке, почувствовать себя в безопасности. Тогда какого черта я сюда приехала? Бежать сломя голову только потому, что какой-то придурок пару минут постоял под окнами?

Я выключила свет и постаралась уснуть. Время шло, а я продолжала таращиться в темноту, пока не услышала под окном странный шорох. Впрочем, в том состоянии, в котором я находилась, все шорохи казались странными. Я прислушалась и вскоре была почти уверена: под окнами в саду кто-то ходит. Осторожно, не желая привлекать к себе внимания.

Я резко поднялась и направилась к окну. Из темноты проступали силуэты деревьев, вот и все, что удалось увидеть, сколько бы я ни вглядывалась. На ум пришел мужчина, которого я заметила на улице не так давно. Но если его появлению возле дома еще можно было найти какое-то объяснение, то ночью в чужом саду ему точно делать нечего. Вновь возникло желание бежать отсюда сломя голову. Вместо этого я распахнула окно и громко спросила:

– Кто здесь? – Тишина. Где-то рядом проехала машина. – Кто здесь? – повторила я.

И тут услышала топот, будто человек сорвался с места и бросился бежать, раздвигая ветки. Однако увидеть его я не могла, но, судя по звукам, он направлялся в дальний конец сада. Снова стало тихо. В темном небе мерцали звезды, в другое время я бы залюбовалась этим зрелищем, но сейчас летняя ночь таила в себе опасность.

Я включила свет, взяла мобильный, лежавший на тумбочке, и спустилась на первый этаж. Подошла к входной двери, задвинула щеколду, мрачно ухмыляясь. Виолу так же, как и меня, посетили ночные гости? В этом причина ее привязанности к замкам? Тут я подумала об открытой веранде, туда вела дверь из кухни, обычный стеклопакет, но снабженный решеткой, которая запиралась со стороны дома. Закрыть ее на ночь я не потрудилась и теперь подходила к двери с опаской. Свет в кухне я включила, его хватало, чтобы полностью осветить веранду. Она была пуста. Я вздохнула с облегчением и тут же замерла, нахмурившись. Дверь плотно закрыта, но ручка находилась в горизонтальном положении.

– Спокойно, – сказала я, быстро подходя к двери, очень рассчитывая, что просто не помню, в каком положении должна находиться ручка, если дверь заперта, и, досадуя на себя за эту уловку, потому что была уверена в правоте своей догадки. Потянула дверь на себя, и она открылась. – Черт, – сквозь зубы пробормотала я, заперла дверь и торопливо задвинула решетку.

Грудь сдавило от страха так, что стало трудно дышать. Кто-то пытался проникнуть в дом. А если я сама себя пугаю? Я не могу сказать с уверенностью, заперла я дверь или нет. Я должна была это сделать… но сам момент не отпечатался в памяти. Я запирала входную дверь, это я помню отчетливо, потом прошла в кухню… «Прекрати, ты просто забыла запереть эту чертову дверь на веранду…» Но в саду точно кто-то был. Я слышала, как он убегал. А если в доме я не одна? Я очень медленно повернулась. По спине пробежал холодок, ощущение постороннего совсем рядом. Я бросилась к шкафу, выдвинула ящик и схватила нож. Осторожно выглянула в коридор, нож в одной руке, в другой мобильный. В холле висело зеркало, я увидела свое отражение и досадливо покачала головой: «Господи, я похожа на сумасшедшую».

Прошла по всему первому этажу, с опаской заглядывая в каждый угол, поднялась на второй этаж и там проверила комнаты, понемногу успокаиваясь. Вернулась в спальню, подумала и на всякий случай приперла дверь прикроватной тумбочкой. Только после этого легла в постель, окно оставила открытым. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. До самого рассвета я читала. На счастье, летние ночи короткие. Выключив настольную лампу, я вздохнула с облегчением и наконец уснула.

Спать я планировала как минимум до обеда, раз уж ночь выдалась бессонная, но в восемь утра уже была на ногах. Как ни странно, чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Однако ночные страхи вовсе не казались глупыми. Легче всего было отбросить их, забыв, как дурной сон, но впереди у меня еще ночь, и не одна, так что просто отмахнуться, пожалуй, не получится.

Выпив кофе и наскоро позавтракав, я, устроившись на веранде, решила разобраться, что в ночных приключениях было правдой, а что я с перепугу сама навыдумывала. Оказалось, все не так просто: я не запирала дверь на веранду или ее открыл ночной гость, по-прежнему не ясно. А это основной вопрос. Допустим, некто пытался проникнуть в дом. С какой целью? Тут ответов множество: случайный воришка считал дом необитаемым и решил поживиться… Окно было открыто, он не мог не обратить на это внимание. Самый неприятный для меня ответ: убийца Виолы надумал вернуться. Его беспокоит наше сходство? Решил заодно и от меня избавиться? Или в доме хранится нечто, представляющее для него опасность? Уверена, следователи осмотрели дом снизу доверху… обязаны осмотреть. Убили ее не здесь… хотя тоже наверняка не скажешь. Кроме следователей, есть еще хозяева. Дом полгода пустовал, но генеральную уборку после сдачи дома проводили, об этом я знала от Анны. Логично предположить: никаких вещей Виолы в доме не осталось и рыскать тут предполагаемому убийце ни к чему. А если он в этом не уверен? Или еще вариант: вещь, или что там может быть, на первый взгляд никаких подозрений не вызывает. Тогда как ее найду я?

Я старательно еще раз осмотрела дом и вскоре могла поздравить себя с тем, что потратила время впустую. Хотя одна находка все-таки заставила задуматься. В той самой спальне, где я провела ночь, в углу стояла крепкая сучковатая палка. Я вертела ее в руках и так, и эдак, ломая голову, зачем кому-то понадобилось тащить ее в дом. Орудие защиты? Использовать ее как дубину, конечно, можно, но для этого полено подошло бы куда больше. Палка легковата, сильного удара не получится.

Тут взгляд мой переместился к двери, и возникло нечто вроде догадки. Я подошла и подперла ее палкой, верхний конец как раз упирался в дверную ручку, не позволяя ее повернуть. Вспомнив, как сама ночью двигала тумбочку, я криво усмехнулась. Сразу двумя загадками меньше: теперь я знала, Виола ночевала в этой спальне и палку использовала как запор. Ожидала незваных гостей? Тех самых, что были этой ночью?

Вместо того чтобы перепугаться окончательно и отправиться в родную квартиру, наплевав на потраченные деньги, я вышла из дома и немного прогулялась. Путь мой лежал вдоль забора, окружавшего арендованный дом. Калитки сзади не было. Забор довольно высок, и легко взобраться на него не получится. Трава здесь густая, но я очень скоро обнаружила широкую доску. Приставила ее к забору. При некоторой ловкости подняться по ней не проблема. Подумав, я перебросила доску в сад, изрядно попотев. Если у кого-то вновь возникнет желание заглянуть ко мне, пусть запасается инвентарем. Теперь сомнений не было, ночью кто-то бродил в саду, хотя вопрос «с какой целью?» все еще оставался.

Повязав косынку и нацепив очки от солнца, я направилась по едва заметной тропинке и тут услышала:

– Доброе утро! – повернулась и увидела соседку.

С этой стороны ее участок был огорожен сеткой-рабицей. Женщина стояла возле застекленной теплицы всего в нескольких метрах от меня и приветливо улыбалась.

– Здравствуйте, – обрадовалась я и припустилась к ней со всех ног.

– А я смотрю, машина возле дома, и свет всю ночь горел, – сказала женщина, подходя вплотную к ограждению. – Значит, ты теперь моя соседка?

– Сняла дом на время отпуска… места у вас здесь красивые.

– Это да, – кивнула женщина. – Грибов, ягод полно. Правда, теперь за ними ходить приходится далековато… село-то вон как застроили…

– Меня Яна зовут, – сказала я.

– Нина Ивановна, – кивнула женщина. – Так ты что же, в таком доме одна жить будешь?

– Друзья обещали приехать. Одной, если честно, страшновато.

– Оттого со светом спала?

– Мне ночью показалось, в саду ходил кто-то… а сейчас в траве доску нашла: думаю, с ее помощью через забор и перелезли.

– Да ты что? – Нина Ивановна нахмурилась. – На прошлой неделе к Козинцевым на участок влезли, у них дом дальше по улице. Украли мобильный телефон и компьютер, мальчишка на веранде вечером оставил.

– А мне сказали, здесь безопасно.

– Ну, летом, бывает, шалят. Ребятня из садов, километрах в двух за озером сады, а на днях цыган видели, шляются тут… свои-то вряд ли полезут. Да своих-то и не осталось никого. Считай, только в трех домах прежние хозяева. Одни бабки старые. У Козинцевых внук, а у меня и нет никого… Земля теперь у нас дорогая, продали свои домишки мои товарки, в город подались, а здесь видала, что понастроили? У них-то охрана, камеры всякие, а у нас забор, пальцем ткнул, и нет его… хотя и взять у нас нечего…

– Наверное, действительно ребятишки в сад лазили… – кивнула я, желая продлить разговор.

– Я бы на твоем месте участковому сообщила. Мало ли что…

– А где у вас участковый?

– Уж теперь и не знаю. Раньше Юрий Степанович каждый день наведывался, подойдет, спросит, как дела… помер еще пять лет назад. С тех пор участкового ни разу не видели, вроде есть, а вроде и нет. Может, на Нижнюю улицу заглядывает, а к нам почто? Начальство все там.

– А пять лет назад участковый здесь жил?

– Нет, в городе. Мы к Павловску относимся, там райотдел, а тут опорный пункт был, но как фабрику закрыли, решили, что опорный пункт без надобности. Степаныч из города ездил, машина у него имелась, «газик», и к нам, и в соседние деревни, и в сады, всюду заедет… основательный был человек, царство ему небесное.

– Павловск далеко отсюда?

– Километров пятнадцать. Но ты ведь на машине… может, шевелиться их заставишь.

В этом я сомневалась, заставить полицейских шевелиться не под силу даже президенту, но в Павловск решила наведаться.

Поболтав с Ниной Ивановной еще некоторое время, я вернулась в дом, взяла ключи от машины и вскоре уже направлялась в сторону Павловска, сверяясь с навигатором. Рассчитывать, что полицию впечатлит мой рассказ о ночном госте, дело зряшное, но вдруг удастся что-нибудь узнать о Виоле? Должен на них произвести впечатление тот факт, что домом, где несколько месяцев назад жила погибшая девушка, вдруг кто-то заинтересовался? Полиция райотдела раскрытием убийств не занимается, но о нем, конечно, наслышана. Вот и посмотрим, как там отнесутся к моему появлению.

Ранее мне в Павловске бывать не доводилось, хоть и расположен он совсем рядом с областным центром. Городок ничем не примечательный. Население тысяч пятьдесят, в общем-то немало, но чем здесь люди заняты, оставалось лишь гадать. Кажется, некогда были ткацкие фабрики. На въезде большой транспарант: «Вас приветствует город текстильщиков». Выходит, фабрики еще остались.

Заметив указатель «Центр», я двинулась в том направлении, рассудив, что райотдел должен быть в центре. Панельные пятиэтажки, универмаг, здание библиотеки. Впереди площадь с памятником неизвестному мне выдающемуся деятелю, должно быть, уроженцу Павловска. Клумбы с петуньей, старенькие дома из красного кирпича, построенные еще в позапрошлом веке. Из достопримечательностей две церкви, одна тут же, на площади, другая чуть дальше, краеведческий музей и торговые ряды, довольно обветшалые. Судя по лесам, им пытались придать благопристойный вид. Напротив рядов новенькое здание гостиницы и ресторан «Магнолия». На углу бар, возле него паслись личности, город отнюдь не украшающие. Общее впечатление от города довольно приятное. Как любит выражаться Людка, «бедненько, но чистенько».

Объехав весь центр, райотдела я так и не обнаружила. Пришлось обращаться с вопросами к прохожим.

– Поезжайте прямо, – указав направление рукой, ответила мне девушка лет двадцати в коротком цветастом платьице и туфлях на устрашающе высоких каблуках, оставалось лишь гадать, как она может в них передвигаться. – У заправки свернете в переулок.

– Спасибо, – кивнула я и проехала дальше, наблюдая в зеркало за тем, как девушка переходит дорогу. Шла она на полусогнутых, но подбородок вздернула, ясное дело, ей легче терпеть неудобства, чем расстаться со своими туфлями.

Я покачала головой, восхищаясь чужим упорством, и перевела взгляд на свои ноги, обутые в старенькие босоножки. «Женщина должна выглядеть так, точно в любую минуту готова встретить свою судьбу», – вспомнила я еще одно Людкино изречение и вновь головой покачала, на сей раз досадуя на себя. Вряд ли сегодня я встречу свою судьбу, так что переживать не стоит. Хотя… вдруг моя большая любовь обретается в районном городке? Впрочем, сейчас любовь интересовала меня мало.

Показалась заправка, а потом и переулок, я свернула и вскоре тормозила возле здания райотдела. Дверь по случаю жаркой погоды была распахнута настежь и приперта кирпичом, чтоб не закрывалась от ветра.

Я вышла из машины, почувствовав внезапное волнение. Вошла в здание и огляделась. После солнечного дня казалось, что здесь царит полумрак, а еще было очень душно, кондиционер, наверное, сочли избыточной роскошью. За столом с надписью «Дежурный» сидел мужчина и листал журнал. В абсолютной тишине раздавался лишь шорох страниц да доносились редкие автомобильные гудки с улицы. Мои шаги показались оглушительно громкими, и я поневоле пошла осторожнее, ступая на носки, и едва не рассмеялась, до того это показалось глупым.

Мужчина поднял голову и посмотрел на меня.

– Я бы хотела встретиться с участковым, – скороговоркой произнесла я и добавила: – Вы мне не поможете?

– Участковый? – вроде бы удивился он. – Адрес назовите.

– Поселок Лебяжий, – ответила я и опять затараторила: – Я сняла там дом на время отпуска, а ночью кто-то проник на веранду…

– Что-нибудь украли?

– Нет. Я открыла окно, закричала, и он убежал. Но… вдруг опять явится?

– Замок смените. – Мужчина смотрел выжидающе. Лицо покраснело от духоты, на лбу выступил пот, который он смахнул ладонью. Наверняка считает, что я его от дел отрываю.

– Я живу одна, и сменить замок некому. К тому же, если его открыли один раз…

– А участковый вам что сделает? – Мужчина снял трубку и набрал номер, бросив взгляд на прикрепленный к стене лист бумаги, бодро осведомился: – Суслов у себя? Да… А когда выходит? Понятно… – Он повесил трубку и вновь повернулся ко мне: – В отпуске ваш участковый. Будет только в следующем месяце.

– А кроме Суслова, мне никто не может помочь? – задала я вопрос, уже предполагая ответ. Но мужчина удивил. Поскреб затылок, повертел карандаш в руке.

– Вы заявление хотите написать? Если ничего не украли…

– Я понимаю. Но дом большой, а я одна… если бы кто-то из ваших приехал… ну, чтобы немного попугать воришек…

Он посмотрел на меня так, точно вместо носа на моем лице появился свиной пятачок, в общем, сам не знал, смеяться или плакать над моей наивностью.

– Сейчас в отделе и нет никого… разъехались кто куда…

– Зайти попозже? – с готовностью кивнула я.

Он вздохнул.

– Одиннадцатый кабинет. Попытайтесь, может, Сергей Петрович вас примет.

– Спасибо, – обрадовалась я.

– Направо по коридору…

Мужчина проводил меня взглядом, а я призвала на помощь свое везение. Мир, как известно, не без добрых людей. На двери одиннадцатого кабинета я увидела табличку «Замначальника Лебедев Сергей Петрович» и постучала.

– Да, – ответили из-за двери, и я вошла.

Вполоборота ко мне стоял мужчина лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, в джинсах и голубой рубашке. Из пластмассового электрочайника наливал кипяток в большую кружку, белую, с красным горохом.

– Можно? – спросила я, делая шаг к нему, он повернулся, небрежно бросив:

– Проходите… – И вдруг замер.

Девушка я, конечно, красивая, но подобную реакцию наблюдала впервые. Глаза мужчины расширились, губы дрогнули, силясь что-то произнести… Тут мой взгляд переместился на его руки, и я охнула:

– Вы же ошпаритесь!

Кружка была наполнена до краев, но он продолжал лить воду, кипяток стекал по ладони, но он вроде бы этого не замечал. Мой вопль вывел его из ступора.

– Черт, – буркнул он, поставил кружку на стол, вернул чайник на место и досадливо потряс рукой. – Вы ко мне? – спросил со вздохом первое, что пришло в голову, и указал на стул: – Присаживайтесь.

– Вам надо руку обработать, – сказала я, устраиваясь на кончике стула, теряясь в догадках, что бы это все значило. – У вас ожог.

– Ерунда, – отмахнулся он. – Вода остыть успела…

Вот уж неправда… С чего это ему вздумалось изображать героя? Тут я сообразила, что сняла очки, как только вошла в отделение, и кое-какие догадки появились. Он заметил мое сходство с Виолой? Выходит, так. Значит, он ее видел. Живой или мертвой. Он точно знает, что она умерла, вот и опешил, увидев, как я вхожу в кабинет. То, что он знает об убитой, неудивительно. Следователи интересовались ее последним местом жительства и с Лебедевым наверняка беседовали. И все же… реакция чересчур бурная. Может, он до жути покойников боится?

– Слушаю вас, – кивнул Сергей Петрович, устраиваясь напротив, покосился на свою багровую ладонь и убрал ее со стола. Выглядел вроде бы спокойным, но нервозность в нем все-таки чувствовалась. Или настороженность? Скорее второе, чем первое. Наша встреча и на меня произвела впечатление, да такое, что понадобилось время, чтобы вспомнить, зачем я сюда пожаловала.

– Я… возможно, я обращаюсь не по адресу… – стараясь выиграть время и привести мысли в порядок, начала я. Чем больше я нервничала, тем спокойнее он становился.

– Разберемся, – сказал нараспев. – Как вас зовут?

– Яна. Лазарева Яна Дмитриевна.

– Сергей Петрович, – он улыбнулся, словно хотел подбодрить меня. – Так что случилось, Яна? Ничего, что я без отчества?

– Ничего. Я хотела сказать, без отчества даже лучше.

– Кофе хотите? – поднимаясь, вдруг предложил он.

– Спасибо, не беспокойтесь…

– Никакого беспокойства. – Он направился к тумбочке у окна, где стояли чайник и чашки, достал банку кофе. – Я с понедельника в отпуске, – заметил со смешком. – Заглянул на работу на пару часов.

– Извините, – пробормотала я.

– Все нормально. Я вас слушаю, слушаю… – Он стоял ко мне спиной, и я подумала, что кофе лишь предлог избежать моего взгляда.

– Я арендовала дом в Лебяжьем. Сегодня ночью кто-то проник на веранду…

– Вы кого-нибудь видели?

– Нет. Услышала шум. Распахнула окно, спросила «кто там?», он бросился бежать, но было темно… Дверь на веранду оказалась открытой.

– Может, вы сами ее не заперли? А в сад залезли мальчишки? Скорее всего, мальчишки. В чужом саду вишня вкуснее. А сады в Лебяжьем знатные… впрочем, время идет, и жизнь меняется. – Он поставил передо мной чашку и вновь улыбнулся. – Вот сахар. Не стесняйтесь.

Помешивая ложкой напиток, я разглядывала Лебедева, который успел устроиться за столом. Он о чем-то размышлял, прихлебывая кофе.

– В каком доме вы живете?

– Дом номер восемь, Верхняя улица.

Я наблюдала за его реакцией, но она не последовала, в том смысле, что адрес впечатления не произвел. Он молча кивнул.

– Из дома ничего не пропало?

– Нет. Я проверила утром…

– Из сада тоже ничего не стибрили? Бывает, бочки железные крадут или ведра, сдают в металлолом.

– Не было там никаких бочек, – пожала я плечами.

– Давно дом арендуете?

– Вчера заселилась. До меня там полгода никто не жил…

– Уверен, пацаны к вам ночью наведывались. Рассчитывали, что в доме никого нет… – Он достал из ящика стола визитку и на обратной стороне написал номер мобильного, протянул мне. – Если вдруг опять что-то вас напугает… звоните. Попробую разобраться, кто вам мешает спать по ночам.

– Вы же в отпуске! – нахмурилась я.

– С моей работой отпуск – понятие условное, а с зарплатой… в общем, отдыхать я буду в здешних краях. А в Лебяжьем отличная рыбалка.

– Спасибо, – пробормотала я, убирая визитку.

– Вы с семьей отдыхаете?

– Одна.

– Вот как… – теперь он меня разглядывал.

– Что в этом особенного? – задала я вопрос с некоторой обидой.

– Ничего. Хотя… девушки предпочитают побережье теплого моря, или вас тоже рыбалка интересует?

– Теплое море подождет. Есть один проект, вот и решила поработать над ним в отпуске, – соврала я. – Все руки не доходили.

– А где вы работаете? – Я назвала место работы и должность, а он опять засмеялся: – Боюсь, я в этом совсем ничего не смыслю…

Кофе я выпила, пора выметаться. Я поднялась, взяла сумку и сказала:

– Спасибо.

– Пока не за что. – Он проводил меня до двери, распахнул ее и сказал: – Всего доброго.

Оказавшись в машине, я еще некоторое время сидела, пялясь в пустоту. Ничего о Виоле я не узнала, зато загадок теперь еще больше. Мое появление вызвало у Сергея Петровича шок, но под конец он успокоился, чего обо мне никак не скажешь. Он узнал меня, то есть узнал Виолу? На этот вопрос можно ответить утвердительно. Растерялся человек, что такого? Потом понял, что ошибся… Растерялся так, что кипятком ошпарился? Если он видел Виолу только на фотографии, сомнительно, что сразу обратил внимание на сходство. Его коллеги в этом смысле страдали слепотой. Надо было попытаться его разговорить. Интересно, как? Спросить: вы меня за покойницу приняли? Нет, не зря я подалась в Лебяжий. Под окнами тут же возник какой-то тип, ночью неизвестный пытался проникнуть в дом, а мент льет себе кипяток на руку. Я права, разгадка гибели девушки где-то здесь, рядом. Вот только успеть бы все выяснить и не лишиться головы при таком бурном развитии событий.

Ближе к вечеру я вспомнила про торт и решила навестить соседку. Подошла к ее калитке, нерешительно оглядываясь. В палисаднике ее не видно, я поразмышляла, стоит ли нарушать границы чужих владений без приглашения. Калитка закрыта на щеколду, ничего похожего на звонок нет. Вздохнув, я все-таки открыла калитку и по песчаной дорожке направилась к крыльцу. Не успела сделать и десятка шагов, как входная дверь открылась, на крыльце показалась хозяйка.

– Я к вам, Нина Ивановна, – с улыбкой произнесла я, очень надеясь, что из вежливости меня не выставят сразу. – Извините, что без приглашения.

Я протянула женщине торт, она взяла его и сказала:

– За торт спасибо, хотя зря потратилась, я сегодня пироги пекла. Заходи.

Я оказалась в просторной прихожей, прямо передо мной двустворчатая дверь в кухню, за столом сидела очень полная женщина лет шестидесяти пяти, в кофте и темной юбке, отделанной кружевом. Седые волосы были перехвачены пестрым шарфом.

– Здравствуйте, – с некоторой растерянностью поздоровалась я, не ожидая застать в доме еще кого-то, кроме хозяйки. Она говорила, что живет одна. Выходит, это подруга или родственница…

– Здравствуйте, здравствуйте, – ответила толстуха. – Это вас ночью ребятня напугала? Нина как раз рассказывала…

– Соседка моя, Прасковья Федоровна, у ее внука компьютер украли, – со смешком представила гостью Нина Ивановна. – А это Яна. Очень хорошо, милая, что зашла… Сейчас чайку попьем, поболтаем.

– Нина сегодня с пирогами, – подмигнула мне толстуха. – А пироги у нее – язык проглотишь.

Женщины до меня, судя по чашкам на столе и по большому блюду с пирогами, чай уже пили. Я придвинула старенький венский стул и устроилась между ними. Пока Нина Ивановна доставала еще одну чайную пару и потчевала меня пирогами, Прасковья расспрашивала о моем ночном приключении.

– Небось из садов наведывались. В прошлом году у меня все яблоки оборвали. Уехала к сыну на два дня, вернулась, урожай как ветром сдуло. Еле-еле внуку набрала мешок, а было яблок столько, что ветки прогибались.

– В полиции тоже сказали, что мальчишки, скорее всего, за вишней лазили.

– А компьютер тоже детня стащила? – усмехнулась Нина Ивановна.

– А кто еще? – пожала плечами Прасковья. – Хотя пес их знает… что ни говори, а порядка в прежние времена больше было…

– Ворья всегда хватало, – махнула рукой Нина Ивановна и ко мне повернулась: – Так ты к участковому ходила? Не обижаешься, что я по-простому к тебе обращаюсь? По возрасту ты мне вроде внучки…

Я заверила, что обращение на «ты» мне даже приятно, и продолжила:

– Участковый в отпуске. Меня принял замначальника райотдела по фамилии Лебедев.

Фамилия ничего женщинам не сказала, они на нее попросту не обратили внимания.

– Вона как… А был ли толк от вашей беседы?

– Советовал не переживать, а если опять ночью гости появятся, звонить ему. Хотя он тоже в отпуске.

– Молодой? – хитро улыбнулась Прасковья.

– Кто? – не поняла я.

– Начальник этот?

– Ну… лет тридцать пять.

– Молодой, – кивнула она удовлетворенно. – Приглянулась ты ему, да и как не приглянуться – красавица. Вот он с телефоном и сунулся.

– Ну, если сам начнет сторожить, тоже неплохо, – засмеялась Нина Ивановна. – Будешь спать без опаски, да и нам спокойней.

Я выпила чаю, похвалила пироги, а женщины немного поругали местную власть и заведенные порядки, при которых участкового годами в глаза никто не видит. Я, как могла, поддерживала беседу, прикидывая, каким образом повернуть разговор в нужное русло, не вызывая подозрений.

– А раньше хозяева дома, где я теперь живу, на воров не жаловались?

– А кому жаловаться-то? Они здесь появлялись раза два, с тех пор как Ольга Васильевна померла. Дом Егору от матери достался, пока жива была, приезжал в отпуск, а как ее не стало, думали, сразу дом продаст, он ведь за границей живет, в Германии, кажись, но не продал. Должно быть, деньжищи залупил такие, что ого-го, он из тех, что ложку мимо рта не пронесет, хотя, может, жалко дом-то, вырос тут…

– Чего жалеть, сама говоришь, был два раза, а до денег он жадный. Продаст, помяни мое слово, как только покупатель найдется.

– Он же его в аренду сдавал, это выгодно, – встряла я. – По крайней мере на оплату коммунальных услуг и налоги…

– Сколько с тебя за месяц слупили? – поинтересовалась Прасковья. Я назвала сумму, а она заохала. – Совсем люди бога не боятся, такие деньжищи. И вы, городские, с приветом, коли деньги на ветер бросаете.

– Чего ты чужие деньги считаешь? – попеняла ей Нина Ивановна.

– Да мне что, деньги и вправду не мои. Я б тебе, девонька, комнату сдала задешево. Живи себе, в озере купайся…

– Мы с друзьями хотели, нас пять человек, и, в общем-то, получалось недорого… – Разговор, против воли, вновь куда-то в сторону отклонился, я попыталась исправить положение: – Хорошо здесь дома сдаются?

– Да и не слышала, чтоб сдавали, – развела руками Прасковья. – Только твой… Может, кто из богатеев на Нижней сдает, но нам туда идти нужды нет, и что у них делается, не знаем.

– Риелтор сказала, дома нарасхват, и мне очень повезло…

– Тю… брешет, лисья душа. До тебя жили в доме муж с женой, месяц, может, два. Потом девица заселилась, в сентябре вроде, да, Нина?

– В сентябре, – кивнула та, выразительно взглянув на подругу. Та немного смешалась и продолжила:

– С зимы не было никого. Стоит пустой. Ребятня небось прослышала, что хозяев нет, вот и в сад полезли.

– Девушка здесь с осени жила? – задала я вопрос, очень надеясь, что ничем не выдала своего живейшего интереса. – Когда на лето дачи арендуют, это понятно. А осенью тут что делать?

– Ну, у каждого свои резоны… жила и жила, нам что?

– В городе за эти деньги можно снять хорошую квартиру, – не отставала я. – И добираться сюда хоть и недалеко, но время все равно потратишь.

– Да не работала она нигде, – махнула рукой Прасковья, Нина Ивановна вновь остановила ее взглядом, но разговорчивой соседке промолчать было трудно, чему я от души порадовалась. – С мужем развелась и здесь от него пряталась.

– Ничего такого она не говорила, – нахмурилась Нина Ивановна.

– Ну да, это мы уж сами так решили про то, что прячется. А про мужа говорила, жизни с ним нет, а развод ей не дает. Уж потом ясно стало: и тут соврала, не было мужа законного, хотя, может, и жила с кем.

– Язык у тебя, Прасковья, – покачала головой Нина. – Мало ли что мы с тобой напридумывали?

– Пряталась она здесь, да не убереглась…

– В каком смысле? – вытаращила я глаза.

– В таком… убили девку…

– В этом доме? – ахнула я.

– Нет. Где-то в городе… так что не переживай. Следователи сюда приезжали, нас о ее житье-бытье расспрашивали, а чего мы знаем? Заселилась ближе к осени, жила одна… Правда, ухажер у нее завелся. Видеть не видела, а машина подъезжала. Всегда поздно. А утречком, пока еще все спят, отчаливал. Мимо меня ездил, я слышала. Должно быть, женатый, чего так таиться? Хотя, может, мужа боялась или полюбовника, не знаю, кем ей доводился тот, кого она мужем называла. Нас следователи расспрашивали. Какая машина, не запомнили ли номер. Для меня все машины одинаковые. Цвет блестящий такой, вот это знаю, а остальное…

– Запугаешь девчонку, Прасковья, сбежит в город, я без соседки останусь, – проворчала Нина. – Вечером хоть свет в окнах, все на душе спокойнее.

– Чего мне бояться, если это не здесь произошло, – пожала я плечами. – И что, убийцу нашли?

– Кто ж перед нами отчитываться будет? Более не приезжали. Да и толку-то от разговоров с нами? Я с Виолой этой несколько раз всего и виделась, и то мельком, она к Таньке ходила да вертелась возле докторского дома, не знаю, чем он ей глянулся.

– Что за дом? – не удержалась я.

– Желтый, с колоннами. Там раньше доктор жил.

– А мне риелтор сказала, дом принадлежал известному художнику из Москвы.

– Это уж потом. Вообще-то дом барский, в революцию его подпалили, потом перестроили то, что от огня осталось, и сделали там больницу при фабрике. Лет двадцать назад больницу закрыли, а в доме в одной половине поликлинику оставили, а в другой доктор жил, из города приехал. Мальчишечка у него был такой славненький, Ленка моя в него влюбилась, все мечтала подружиться. Только они с матерью здесь не часто появлялись, парнишка в городе учился, а летом его к морю возили. Не нашего поля ягода. Да и доктор тут редко когда ночевал, квартира, считай, пустовала… Куда это меня понесло? – вдруг спросила Прасковья, видимо, потеряв нить разговора.

– Тебя не переслушаешь, – усмехнулась Нина. – Доктора почто приплела?

– Я спросила, почему вы дом назвали докторским, – влезла я.

– Ах, ну да… фабрику закрыли, а вслед за ней и поликлинику. Поезжай в Павловск, если приспичило. Дом продали художнику, но по старинке мы его докторским зовем. Художник помер, и дом опять продали. А уж кому – не знаю. Но задорого, это точно. Домработница Евсеевых сказала. Дом-то крепкий, еще сто лет простоит, если новый хозяин его, конечно, не снесет. Огородится забором, и будем к озеру в обход ходить.

– А Татьяна – это кто? – решилась спросить я. – Вы сказали, что девушка к ней ходила.

– Танька-то? Соседка. Вон ее дом. – Прасковья ткнула пальцем в окно, как раз в сторону того самого дома, с хозяйкой которого мне несколько дней назад так и не удалось свести знакомство.

– Вот оно что, – кивнула я. – Я, кстати, к ней заходила, когда дом собиралась арендовать. Думала поспрашивать, как тут дела обстоят, но она разговаривать со мной не захотела.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Прасковья. – Она малость не в себе. Людей сторонится, сама ни к кому не ходит и к себе не пускает.

– Но с девушкой они подружились?

– Точно. Мы с Ниной голову ломали, с чего вдруг? Но у Таньки не спросишь, а у девушки тем более.

– Почему не спросишь? Вы же соседи?

– Она с Ниной лет двадцать пять не разговаривает. Ну и со мной, раз мы с Ниной дружим, не больно лясы точит. Дурная она. Ум за разум зашел.

– Хватит болтать, – добродушно заметила Нина, но взгляд, которым она одарила подругу, вовсе не был так уж добродушен. – Татьяна одна много лет живет, – продолжила она, точно оправдываясь. – А одиночество еще никого счастливым не сделало. Оттого и странности. Хотя особых странностей не вижу. К нам с тобой не ходит? Так подругами мы никогда и не были. А к кому ей еще ходить? На все село только мы втроем и остались из прежних жителей. Кто помер, кто уехал.

– Вчера вечером к ней мужчина приходил, – сказала я.

Соседки переглянулись.

– Что за мужчина?

– Не знаю. Видела, как он в дом вошел.

– Вот тебе раз, – удивилась Прасковья. – Это кто ж такой? Родни у нее нет… Может, знакомый? А знакомому откуда взяться? Она столько лет сидит здесь безвылазно.

– Племянник у нее был. Помнишь, жил целое лето? Лет десяти мальчишка. И потом, когда стал постарше, приезжал как-то.

– Не помню. Когда это было?

– Давно. Ему сейчас, должно быть, за тридцать, а может, и больше.

– Ну, если он столько лет не появлялся…

– Последний раз он был в то лето, когда доктор… – Нина посмотрела на меня, кашлянула и заговорила вновь: – Выходит, восемнадцать лет назад.

– Небось думает, Танька помрет скоро, вот и решил заглянуть. Дом у нее хоть и не ахти, но землица-то золотая. Наследство получит.

– Танька здоровее нас с тобой, а наследство ему и так отойдет, больше некому.

– Тогда, может, совесть пробудилась. Слушай, так это, наверное, он и был? – всплеснула руками Прасковья.

Понимать ее слова можно как угодно, я вообще не представляла, что она имеет в виду, и Нина, как видно, тоже. Заметив наше замешательство, соседка пояснила:

– Помнишь, ты говорила, Танька ремонт затеяла, машина подъехала, чего-то выгружали. А потом стучали целый день. Наверное, племянник.

– Может, и так, но могла и нанять кого.

– Так не было рабочих-то. Мы б увидели. Хоть один из дома вышел бы, чтоб покурить. А то ты их не знаешь. Грязи натащат, болтаясь туда-сюда. А здесь машина чего-то выгрузила, весь день стучали, и ни души не видно. И Танька в магазин ходила. Она уходила, а стучать не переставали.

– Племянника мы бы точно увидели. Не пешком же он пришел. А если и пешком, то мимо меня.

– Это если с остановки. Но мог по нижней дороге пройти. И проехать на машине мог, никто бы не увидел. Загнал машину в сарай, и все дела.

Тут я подумала, что соседки не меньше меня увлечены частным сыском и никакое событие незамеченным здесь не останется.

– Да с какой стати племяннику прятаться? – не выдержала Нина.

– Это да, – кивнула Прасковья. – Вроде ни к чему. Хотя Таньку не поймешь. Встречу ее в магазине, непременно спрошу.

– Ответит она тебе… пошлет, сама знаешь куда.

– Это очень даже возможно. А ты, девонька, ничего не путаешь? – повернулась она ко мне.

– Не путаю. А когда Татьяна ремонт затеяла?

– Перед Рождеством. Дня за три, наверное.

В этот момент с улицы раздался звонкий детский голос.

– Баба!

– Кирюха мой, – встрепенулась Прасковья и подалась к окну, тяжело поднявшись из-за стола. Открыла створку окна и спросила: – Ты чего кричишь?

– Баба, можно я на озеро поеду?

– С кем?

– С Вовой из тридцать первого дома…

– Какой Вова, еще утонете.

– Да он с братом. С Вадиком. Можно, баба?

– Поешь сначала.

– Я не хочу…

– Как же, не хочешь… пойду кормить, – поворачиваясь к нам, сказала она. – Целый день на улице, поесть некогда. В городе сидел бы в квартире в четырех стенах, а здесь приволье…

Нина пошла проводить подругу до двери, а я быстро собрала чашки, вымыла их и разложила на полотенце. Нина, застав меня за этим занятием, всплеснула руками:

– Да ты с ума сошла, что ж я, посуду не помою?

– Спасибо вам за чай и за пироги. Никогда не пробовала ничего вкуснее. Мне, наверное, тоже пора.

– Торт возьми, чего добру пропадать.

– Нет-нет, это подарок.

– Ну, тогда пирогов возьми.

– Не откажусь.

Она стала складывать пироги в бумажный пакет, а я подошла к угловому шкафу с открытыми полками. На верхней стояли иконы, а чуть ниже фотография девушки в серебристой рамке. Фотография довольно старая, слегка отретушированная. Темноволосая девушка с белозубой улыбкой, очень красивая.

– Это ваша… – начала я.

– Дочка, – кивнула Нина, взяла фотографию из моих рук и вернула на прежнее место.

Я хотела спросить, где она сейчас, но под взглядом Нины неожиданно сникла. Помнится, соседка говорила, что одинока, выходит, девушки на фотографии уже нет в живых? И хозяйка не хочет говорить об этом…

– Спасибо вам, – заторопилась я. – Жду вас в гости с ответным визитом.

– По гостям ходить времени нет, – ответила она. – В огороде работы полно. А ты приходи, если вдруг заскучаешь.

– Спасибо, – еще раз сказала я и, прихватив пакет, направилась к двери.

Уже выйдя на улицу, я обернулась. Нина стояла у окна и смотрела мне вслед. Я помахала ей рукой, а она, точно нехотя, улыбнулась.

Ночь прошла спокойно, но уснуть я не могла довольно долго, на сей раз беспокоили меня не шаги в саду, а собственные мысли. Прежде чем отправиться в спальню, я тщательно проверила все двери. Решетку у входа на веранду закрыла и только после этого поднялась наверх. Уже в спальне взгляд мой натолкнулся на палку, стоявшую в углу, и я решила ею воспользоваться: подперла дверь. Однако окно оставила открытым. Логики в этом не было, но что поделать…

Мой визит к соседке заставил задуматься. Виола, оказывается, смогла подружиться с Татьяной, по крайней мере бывала у нее. А вот меня Татьяна встретила неласково. Смерть Виолы заставила ее избегать незнакомых людей или была еще причина? Предположим, я ей просто не понравилась. Вряд ли она обратила внимание на наше сходство, ведь я была в очках. Виола блондинка, а я шатенка. Соседки сходства между нами не заметили, хотя в доме Нины я очки сняла. Правда, виделись они несколько раз, да и полгода все-таки срок… С мужчиной, который вошел в дом Татьяны, тоже не все ясно. Предположительно это племянник, но видели его последний раз в незапамятные времена. Самый интригующий момент: стук в доме, который слышали соседки. Вроде бы в доме что-то ремонтировали. Через несколько дней после убийства Виолы. Совпадения или в этом что-то есть? Интересно, соседки следователю об этом рассказали? О том, что она бывала у Татьяны, безусловно. А значит, вопросы Татьяне задавали. Глупо подозревать одинокую пожилую женщину. Дом у нее старый и ремонта, безусловно, требует. И все-таки данное обстоятельство выглядело подозрительно. Прасковья сказала, что видела Виолу не раз возле дома врача. Чем дом ей был так интересен? Что она вообще здесь делала четыре месяца? Болтала с одинокой старухой? Соседкам она сказала, что разводится с мужем, а они решили: она тут прячется. Это очень похоже на правду. Вот только от кого она пряталась, если мужа у нее не было? Об этом соседки, скорее всего, узнали от следователя… Есть еще таинственный друг или любовник, появлявшийся здесь под покровом ночи… Сколько ни ломала я голову, толку было немного.

Утром, встав пораньше, я позавтракала вчерашними пирогами и отправилась на озеро, по дороге решив взглянуть на дом доктора. Если он интересовал Виолу, значит, и мне не худо к нему приглядеться.

С пляжной сумкой в руках я шла по дороге и вскоре поравнялась с домом с колоннами. Жалюзи на окнах по-прежнему опущены. Не спеша я разглядывала дом, вокруг ни души, и на мое досужее любопытство вряд ли обратят внимание. На веранде кресло-качалка, на кованом столике букет засохших цветов. Оглядевшись, я направилась к веранде и поднялась по широким ступеням. Плетистые розы доставали почти до крыши, двустворчатые двери, выкрашенные белой краской, вели в дом. «А если хозяева все-таки здесь?» – подумала я с некоторым опозданием, хотя тишина, царившая в доме, говорила скорее об обратном.

Я решила обойти дом по периметру. Вряд ли он раскроет свои тайны, если они вообще есть, но любопытство не позволяло сразу покинуть это место. Едва я свернула за угол, как услышала шум подъезжающей машины. Дорога здесь тупиковая, следовательно, машина принадлежит хозяевам. Им может не понравиться, что я брожу тут без их ведома.

Досадуя на невезение, я быстро пересекла лужайку за домом, надеясь пройти к озеру. Меня ждал сюрприз: в этом месте крутой обрыв. О том, чтобы спуститься вниз, не могло быть и речи, непременно шею свернешь.

Я припустилась назад, стараясь держаться подальше от дома, и вскоре увидела красную спортивную машину, она как раз тормозила возле крыльца. До тропинки, которая вела к озеру, оставалось не более десятка метров, и я вздохнула с облегчением: не придется объяснять, что мне понадобилось на чужой территории. Тут дверца машины распахнулась, и появился хозяин, а я застыла на месте, так и не преодолев оставшиеся до тропинки метры. Причина подобной реакции объяснялась просто: хозяином спортивной машины оказался Алекс.

Немного придя в себя, я вновь понадеялась на то, что на меня не обратят внимания. Алекс, насвистывая, обошел машину, открыл дверь со стороны пассажира и начал выгружать пакеты с логотипом супермаркета, поставил их на верхнюю ступеньку веранды, а я гадала, что предпринять: продолжать стоять столбом, чтоб не привлекать к себе внимания, или припуститься со всех ног по тропе.

Тут Алекс повернулся, и размышления стали излишними. Если меня потрясло его появление, то он, заметив меня, был удивлен ничуть не меньше.

– Ты девушка во плоти или греза, навеянная солнечным утром? – насмешливо спросил он, направляясь ко мне.

– Как поэтично ты выражаешься, – съязвила я.

– Могу выразить свои чувства иначе… Какого черта ты тут делаешь?

– Уже вторую нашу встречу ты начинаешь с этой фразы. Я здесь отдыхаю.

– В моем доме?

– К сожалению, его арендовать не удалось.

– А мне сказали, ты отправилась к морю…

– Приятно узнать, что ты проявил интерес.

– Будем считать, твоя красота незамеченной не осталась.

– Какая удача, – вновь съязвила я. – Правда, в этом случае разговор следовало начать с другой фразы.

– Безумно рад видеть тебя, милая, – засмеялся он, широко развел руки, словно собирался принять меня в объятия.

– Это твой дом? – спросила я.

– Да, купил по случаю.

– С какой стати?

– Что за вопрос? – поднял он брови. – Поселок что-то вроде местной Рублевки. Тебе ли об этом не знать?

– Вот как… – кивнула я. Однако его появление в свете последних событий выглядело весьма подозрительно.

– Слушай, а может, ты влюбилась? – дурашливо спросил он.

– В тебя?

– Согласись, ты возникаешь в самых неожиданных местах. То на работу являешься, теперь решила здесь отдохнуть.

– Боюсь, у меня никаких шансов, а влюбляться безответно довольно глупо.

– Если честно, шансы нулевые. Что ж, не смею больше задерживать. – Он сделал рукой и направился к дому.

А я грязно выругалась, правда, мысленно, и поспешила убраться восвояси. Его подначивание близко к сердцу принимать не стоит. Алексу наверняка известно, что Виола некоторое время жила здесь… а если неизвестно? О ее гибели до нашей встречи он не знал. Но потом-то интерес проявил. С его деньгами и связями выяснить обстоятельства последних месяцев жизни девушки легче легкого. Он не пришел в восторг от моего появления, и причина вовсе не в предполагаемой навязчивости влюбленной дуры, он догадывается, нет, точно знает, кто меня интересует. И все равно, представляя его ухмылку, я продолжала чертыхаться. А потом некстати решила, что у него очень интересное лицо. Не красивое, а именно интересное… Нос вроде бы великоват, челюсть тяжеловата, и взгляд колючий, но в целом картинка даже слишком впечатляет. Такое лицо, увидев раз, будешь помнить долго…

Эти размышления мне очень не понравились, а еще была обида: я уже минут двадцать только о нем и думаю, а он… он-то уж точно не утруждает себя размышлениями о моей красоте… А вдруг я правда влюбилась? Тогда стоит поздравить себя с очередной глупостью. В лучшем случае мы можем стать добрыми приятелями, при условии, что к гибели Виолы он никакого отношения не имеет. В худшем – мы враги. Судя по его поведению, второе куда более вероятно. Врагов стоит уважать, но влюбляться…

Оказавшись возле озера, я сбросила сарафан и тут же плюхнулась в воду. День обещал быть жарким, а вот вода оказалась холодной, что в моем случае скорее плюс, чем минус. Раза два нырнув поглубже, я констатировала прояснение в мозгах. Получасовой заплыв завершил этот процесс, и на берег я вышла не обиженной дурочкой, а весьма решительно настроенной особой, которой высказывания заносчивых идиотов по барабану. Легла в тенечке на расстеленном покрывале и принялась ломать голову над очередной загадкой. Виолу, по словам соседок, не раз видели возле дома доктора, а теперь выяснилось, что его новый хозяин Алекс. В этом что-то есть. Следует выяснить, когда Алекс приобрел дом.

Я достала мобильный из сумки и набрала номер Анны, а когда она ответила, сказала:

– Простите, это Яна, я арендую дом в Лебяжьем…

– Какие-нибудь проблемы?

– Нет, все в порядке. Не могли бы вы мне помочь?

– А в чем дело?

– Помните, вы сказали, что в Лебяжьем продали дом. Какой-то художник…

– Помню, конечно.

– Я хотела бы знать, кто его купил и когда. Это возможно?

– Вообще-то… зачем это вам?

– Долго объяснять…

– Вы же понимаете…

– Анна, для меня очень важно знать… в конце концов, это ведь не государственная тайна. Я вам буду очень признательна.

– Хорошо, я попробую, – без особой уверенности произнесла она и отключилась.

Теперь оставалось только ждать. Через полчаса Анна все-таки перезвонила.

– Вы хоть намекните, зачем вам это? – буркнула она. Девушку можно понять, моя просьба действительно выглядит странно.

– Наслушалась рассказов соседок… по их мнению, там поселился весьма подозрительный тип. А он вдруг проявил ко мне интерес.

– Насыщенный у вас отдых, – хмыкнула девица. – Ладно, чего уж там, я все понимаю… Дом приобретен в апреле этого года, Верховцевым Александром Викторовичем. Сделку заключали по доверенности, Верховцева представлял его адвокат Мишин Олег Николаевич. Сам Верховцев, по словам адвоката, жил в то время за границей.

– Спасибо, – сказала я.

– Пожалуйста. Надеюсь, неприятностей у меня не будет.

Итак, Алекс купил дом уже после гибели Виолы. Еще полчаса назад я думала: дом интересовал девушку, потому как принадлежал Алексу. А теперь что получается? Чепуха, вот что… А если все наоборот? И это Алекс купил дом, который по неизвестной причине так интересовал Виолу? Он здесь, потому что ему, как и мне, не дает покоя ее тайна. Вот только знает он куда больше, и разгадка, как бы нелепо это ни звучало, скрыта в доме. Его бывший хозяин – художник из Москвы. Чем он мог быть интересен Виоле? Надо узнать у соседок: встречались они или нет? До него в доме жил врач со своей семьей, но это было давно, вряд ли он мог заинтересовать Виолу. Хотя… что-то в разговоре соседок о докторе меня насторожило… некая фраза… жаль, не могу вспомнить…

Вдоволь поизводив себя этими мыслями, я решила, что в отпуске следует получать удовольствие, и вновь полезла в воду, а потом часок вздремнула, прикрывшись книжкой, которую так и не начала читать. Солнце переместилось на запад, а я вспомнила, что пора обедать. Собрала вещи и зашагала по дорожке. Впереди возник дом с колоннами, я притормозила и, немного подумав, избрала другой путь. Придется сделать крюк, зато у Алекса не будет возможности зубоскалить.

Я вернулась к озеру, прошлась вдоль берега и, заметив тропу между деревьев, отправилась по ней, не очень уверенная, что она выведет меня к дому. Тропинок здесь в избытке. Куда примерно двигаться, я знаю, но в здешних местах немудрено заблудиться. Через несколько минут я подумала, что так и вышло, но тут впереди показался покосившийся забор, и вскоре я поняла, где очутилась. Высоченная липа, я ее видела из окна кухни, а впереди Татьянин дом, только вышла я к нему со стороны сада. Тропинка обрывалась возле песчаной дороги, которая вела в лес. Значит, надо двигаться вдоль забора, и тогда я окажусь на улице. Двигаться было затруднительно. Вдоль забора заросли крапивы и репейника. Но другого пути, похоже, не было.

Закинув сумку на плечо, я смогла пробраться сквозь заросли, но тут меня поджидал очередной сюрприз: затянутый зеленой ряской пруд. Он почти примыкал к забору, я увидела покосившуюся калитку, должно быть, воду из пруда когда-то использовали для полива, может, в нем даже купались. Подгнивший настил намекал на это. Пруд не был большим, но вокруг топко, настоящее болото. Выход один: двигаться вплотную к забору. Что я и сделала.

Поравнялась с калиткой и вот тогда услышала приглушенные голоса. Выходит, у Татьяны опять гости. Прильнув к щели между двумя неровными досками, я попыталась разглядеть, что происходит за забором. Татьяна стояла возле деревянного сарая, спиной ко мне, перед ней на скамье сидел мужчина, его лица я видеть не могла и слов женщины, к сожалению, тоже не слышала. Но, судя по интонации, разговор дружеским не назовешь.

– Не надо кричать, – донеслась до меня фраза мужчины. Татьяна вовсе не кричала, но он, должно быть, все равно опасался, что их услышат. Она в ответ не заговорила даже, а скорее зашипела. Вдруг махнула рукой досадливо и направилась к дому. А я едва не присвистнула. На скамейке сидел Лебедев. Везет мне сегодня на неожиданности! Ему-то что здесь понадобилось?

Лебедев поднялся и вслед за Татьяной направился к дому, но вдруг обернулся. Казалось, он смотрит прямо на меня. Я тихо ойкнула и сползла на землю, но из вида его не теряла. Лебедев постоял с полминуты, хмурясь и вроде размышляя, но все-таки продолжил свой путь. А я поняла, что выскакивать на улицу сейчас неразумно. Они могли меня увидеть. Хотя чего мне, собственно, бояться?

Не вдаваясь в размышления на эту тему, я заспешила в обратном направлении, вновь очутившись по грудь в зарослях крапивы. Если они в доме, то ничего не услышат, утешала я себя, потому что как ни старалась, а шума производила достаточно. Наконец вышла на дорогу. Идти по ней или искать очередную тропу, которая выведет меня на улицу? Я выбрала дорогу и вскоре оказалась в лесу. На развилке свернула влево и вздохнула с облегчением, потому что место узнала: я здесь проезжала на машине. Возле кустов замерла серебристая «Хонда», впереди, метрах в трехстах, начинался асфальт. Поравнявшись с «Хондой», я убедилась, что ее хозяин отсутствует, огляделась, прикидывая, где он может быть. Собственно, в том, что кто-то оставил тут машину, не было ничего удивительного, не ясно, почему она меня так заинтересовала. Улица довольно узкая, и машину оставили в стороне, чтобы не мешать движению.

Я зашагала веселее, более сюрпризов не ожидая. И оказалась не права. На крыльце моего дома стоял Лебедев и с хмурым выражением на физиономии давил на кнопку звонка.

– Здравствуйте! – крикнула я, приближаясь. Он резко повернулся и приветливо помахал мне рукой.

– Купались? – спросил он, когда я поравнялась с ним.

– Ага.

– Вода, должно быть, холодная. Там ключи бьют…

– В жару окунуться в холодную воду даже приятно. – Я открыла дверь и предложила: – Заходите.

– Собственно, я на минуту, – замешкался он. – Узнать, как ваши дела…

– Если уж вы приехали, давайте выпьем чаю…

– От предложения такой девушки грех отказываться, – засмеялся Лебедев.

Оказавшись в кухне, я включила чайник и собрала на стол. Лебедев оглядывался без особого любопытства.

– Как прошла ночь?

– Без происшествий, – ответила я.

– Отлично.

– Вы в самом деле из-за меня приехали?

– А вас это удивляет?

– Еще бы… Вы ведь в отпуске.

– Про отпуск я вам рассказывал.

– И все же…

– Каюсь, не будь вы такой красавицей… – Он вновь засмеялся, а я спросила:

– У вас здесь много знакомых?

Он чуть помедлил с ответом.

– Никого.

Мы сидели напротив друг друга, взгляд, устремленный на меня, был кристально чист, а между тем парень врал. Или нет?

– Я вас видела недавно. Вы разговаривали с Татьяной.

– А-а, – улыбнулся он. – Я приехал полчаса назад, вас не застал, вот и решил заглянуть к соседке. Обстановку разведать. Сдуру ей свое удостоверение показал, ну, и нарвался. Все грехи местного начальства мне припомнили. И участкового днем с огнем не сыщешь, и воды на полив не хватает… зимой отопление плохо работало, потому что вокруг домов понастроили. Я пытался объяснить, что обращается она не по адресу, но не преуспел.

Он продолжал говорить, а я гадать: правда это или нет? Похоже, что правда. Выглядит вполне искренне, в глаза смотрит… И все же… «Он полицейский, – напомнила я себе. – Его-то ты в чем подозреваешь?» Если б не реакция Лебедева на мое появление в кабинете… В тот первый раз, занятая размышлениями, отчего он лил кипяток себе на руку, я его даже не рассмотрела как следует, а теперь могла убедиться, что выглядит он очень неплохо. На полицейского, кстати, совсем не похож. Если только чуть-чуть. Шатен с короткой стрижкой, ярко-синие глаза, такие бы девушке очень подошли, темные брови, и ресницы тоже девчачьи. И улыбка у него хорошая, а вот взгляд печальный. Даже когда улыбается. Взгляд человека, много пережившего. «Не выдумывай, – одернула я себя. – Мент как мент, ничего особен- ного».

– Мне соседи сказали, до меня этот дом арендовала девушка, – тихо произнесла я. – Ее убили. – Он отвел глаза и шумно вздохнул. – Вы об этом что-нибудь знаете?

– Убили ее не здесь, – пожал он плечами. – Не стоит вам…

– Убийцу нашли?

– Расследованием убийств занимается Следственный комитет. Скажите, зачем вам понадобилось арендовать этот дом?

– Я же объяснила…

– Да, ваш проект… Не обращайте внимания на болтовню соседей. – Он поднялся и добавил торопливо: – Спасибо за чай.

– Вы ее когда-нибудь видели?

– Кого? – не понял он.

– Девушку, которую убили?

– Яна… – Он вроде подбирал слова. – Наверное, на вас произвел впечатление рассказ соседок, но… на свете есть куда более интересные вещи, чем убийство. – Он направился к двери, а я сказала ему вдогонку:

– Будете рыбачить в здешних краях – заходите.

Убедившись, что Лебедев ушел, я принялась готовить обед, который, судя по всему, должен был стать ужином. Потом накрыла стол на веранде, поела с аппетитом и подумала: а не навестить ли Нину? Моя навязчивость вряд ли придется ей по душе. О художнике можно расспросить позднее, это не к спеху.

Время шло. Стемнело, а я продолжала сидеть на веранде, пока комары не начали донимать. Пришлось вернуться в дом. По телевизору показывали «Крестного отца», я с удобствами расположилась в кресле, и тут что-то грохнуло на веранде. Я убавила звук телевизора и прислушалась. Тишина. «Может, там стул упал? – подумала я. – С какой стати ему падать, если ветра нет?»

На веранду я все-таки отправилась. Стулья по-прежнему на своих местах. Я включила свет и вот тогда обратила внимание на скомканную газету, что лежала на полу. «Откуда она здесь взялась?» Наклонилась с некоторой опаской, в газету был завернут булыжник внушительного вида. Это что ж, мне его в окно пульнули, но промазали? «А зачем в газету заворачивать?» – озадачилась я, а надо бы подумать, зачем кому-то булыжниками швыряться.

Камень самый обыкновенный, я вертела его в руках, всерьез надеясь обнаружить на нем тайные письмена, и даже слегка огорчилась, что их нет. Расправила смятую газету, одно из тех бесплатных изданий, что ежедневно бросают в почтовый ящик. Перевернула ее и ойкнула. Поверх печатного текста кто-то наклеил заглавные буквы, наверное, из той же газеты.

– «Убирайся отсюда, не то сдохнешь», – прочитала я, таращась на клочок газеты в своих руках в большом недоумении.

Не знаю, чего добивался тот, кто отправил это послание, наверное, рассчитывал меня запугать. Но ничего похожего на страх я не чувствовала, по крайней мере в ту первую минуту. Недоумение – да, а еще злость, к ним примешивалось подозрительное чувство удовлетворения, потому что выходило: я на верном пути, не зря потратила деньги на аренду. Путь-то, может, и верный, но блуждаю я в потемках. Кому вздумалось меня запугивать? А главное, с какой стати?

Мне по-прежнему ничего не известно о Виоле, все мои достижения в этом смысле совершенно ничтожны, и вдруг угрозы. Неужели того факта, что я поселилась в доме, да еще невинного разговора со старушками достаточно, чтобы кто-то всерьез забеспокоился?

Я вернулась в кухню, заварила чай покрепче и опустилась в кресло. Тело Виолы нашли неподалеку отсюда, но туда ее могли доставить уже мертвой. Где совершено убийство, я не знаю. А если все-таки здесь, в доме? Я поежилась, точно от холода. Захотелось включить свет во всех комнатах, а еще сесть в машину и уехать.

– Ну уж нет, – покачала я головой.

Прихватив фонарик (его я обнаружила, обшаривая дом в поисках вещей, оставленных Виолой), я вышла на улицу. Дорогу в этом месте освещал свет из соседних окон, но стоило мне свернуть, как мир погрузился в темноту.

Я шла вдоль забора арендованного дома, освещая себе дорогу фонариком, и вскоре нашла то, что искала: обычный деревянный ящик, перевернутый вверх дном. Его использовали для того, чтобы приподняться над забором. Еще вчера его здесь не было, а вот сейчас появился. Некто подошел со стороны леса, рассчитывая, что в темноте его не заметят… Швырнуть камень через забор, чтобы он угодил на веранду, не так легко. Хотя для мужчины, например, это не проблема. Но если воспользовались ящиком, значит… значит, метателем булыжника могла быть женщина и даже ребенок. Я взобралась на ящик, подхватив с земли камень, и попробовала зашвырнуть его на веранду. Он ударился об ограждение, а я кивнула: особой меткостью я никогда не отличалась.

Выбралась на дорогу, но возвращаться в дом не стала, отправилась дальше по улице. Вечер выдался душным, мошкара кружила в свете фонаря. Уже через несколько минут я была возле дома Алекса и смогла любоваться тем, как он сидит в кресле-качалке на своей веранде. Качалка чуть поскрипывала, мутный оранжевый свет, лившийся из французского окна, придавал этой идиллической картинке какую-то угловатую колючесть в стиле Тима Бертона.

– Я думал, ты появишься гораздо раньше, – усмехнулся Алекс, наблюдая за моим приближением.

– А как же девичья гордость? Я боролась с ней до последнего.

– Уверен, это была легкая победа.

Я облокотилась на балюстраду в трех шагах от него и сказала:

– Я все гадаю, с какой стати мы непременно должны быть противниками?

Он кивнул серьезно, вроде бы обдумывая мои слова:

– Извини. Это из-за вашего сходства тянет говорить гадости. Что ж, шампанское уже давно ждет тебя. – Он указал рукой на соседнее кресло.

Я поднялась на веранду и смогла убедиться, что шампанское действительно стоит в ведерке, а на столе перед Алексом два бокала: в одном янтарем отливал коньяк.

– Я помню, что крепкие напитки ты не жалуешь, – вполне по-человечески улыбнулся Верховцев.

Наверное, из-за загара, приобретенного в теплых странах, он казался мне похожим на испанского идальго, отдыхающего в своей усадьбе. Выражение глаз одновременно меланхоличное и решительное, что обычно достигается точно отмеренным количеством выпивки. И расслабишься, и головы не теряешь. Алекс подхватил бутылку шампанского, с легким хлопком пробка оказалась в его руке, и он поспешил наполнить второй бокал.

– С маркой я не напутал? – спросил насмешливо, но насмешка, скорее всего, относилась вовсе не ко мне, а к его чрезмерной старательности.

– Не напутал, – кивнула я и с удовольствием сделала несколько глотков, подумав: вот чего мне хотелось последние полчаса: хорошей порции алкоголя.

– Здесь потрясающие закаты, – глядя вдаль, произнес Алекс.

– Здесь и без закатов есть чем потрястись, – ответила я и удостоилась укоризненного взгляда.

– Я пою тебя шампанским и пытаюсь вести светскую беседу…

– Светская беседа не совсем то, на что я рассчитывала.

– Я не сомневался, что у тебя ко мне множество вопросов, просто не спешу лишать себя удовольствия. Летняя ночь, разговоры ни о чем…

Я вытащила из кармана платья клочок газеты и протянула Алексу. Он взглянул на него и покачал головой.

– Ну и ну… Надеюсь, ты не считаешь, что это я развлекаюсь подобным образом.

– С трудом представляю, как ты вырезаешь из газет буквы и старательно их наклеиваешь.

– Слава богу… мне бы такое и в голову не пришло.

– Но кто-то это сделал. Потом завернул в газету булыжник и зашвырнул мне на веранду.

– Есть подозреваемые?

– Выбор невелик: три старушки, один мент и ты…

– Значит, все-таки я? – усмехнулся Алекс.

– Я уже ответила на этот вопрос. Старушки и мент кажутся такими же бесперспективными.

– А можно задать вопрос? – разворачиваясь ко мне, спросил Алекс. – Что ты здесь делаешь? В этом поселке, я имею в виду? Я, конечно, могу потешить свою гордость и решить, что ты тут в надежде быть поближе к моему горячему телу, но, если честно, здорово в этом сомневаюсь. Вероятность так же велика, как и в случае моей предполагаемой возни с газетами.

– Ты знал, что Виола жила здесь полгода назад?

– Нет, – покачал он головой.

– В восьмом доме на Верхней улице. Теперь его арендую я.

– А вот это я знаю, – кивнул Алекс. – Два часа назад позвонил мой адвокат, с ним связались из риелторской конторы и сообщили, что некая девица, арендующая дом в Лебяжьем, интересовалась, когда и кем приобретены вот эти хоромы.

– И вашим, и нашим, – усмехнулась я, впрочем, у Анны была причина так поступить. – Ты купил дом, находясь за границей, то есть даже не видя его. Я правильно поняла?

– Угу, – прихлебывая коньяк, промычал Алекс.

– И выложил кругленькую сумму. Так зачем тебе понадобился этот дом?

– Детка, я покупал не дом, а землю. Через пять лет она будет стоить в два раза дороже. Я был готов купить любую развалюху, которую выставят на продажу. Дом я планировал снести и построить новый, но когда увидел его… в общем, он мне понравился. Осенью продолжу ремонт, но принципиально менять ничего не буду… Ты задаешь вопросы, но до сих пор не объяснила, с какой стати арендуешь дом, в котором она жила…

– Я думаю, ты давно догадался.

– Ваше сходство?

– А что еще? Мы никогда с ней не встречались, и ничего, кроме ее имени, я не знаю…

– Как ты вообще узнала о ней?

– Тебе известно, кто обнаружил труп?

– Какие-то лыжники…

– Среди них была я. Никто не обратил внимание на то, что у нее мое лицо. Или у меня – ее: ни мои друзья, ни следователи. И полгода я считала это чем-то вроде галлюцинации.

– А потом мы встретились в ресторане, – с усмешкой покачал головой Алекс.

– Да. И сомнений не осталось. Нас с ней что-то связывает. И это не дает мне покоя. Расскажи мне о Виоле, – попросила я.

– Ты можешь не поверить, но я мало что знаю о ней, – ответил он со вздохом. – Большая часть того, что она о себе рассказывала, оказалась враньем. Сначала я все принимал за чистую монету, потом во всем сомневался. Даже ее имя казалось ненастоящим, она предпочитала называть себя Виолеттой. Обожала Травиату и свою историю, должно быть, подгоняла под литературную. Прекрасная девушка с разбитым сердцем… К сожалению, Виола была лживой, жадной и неумной девицей со вздорным характером.

– Вот как… а я-то думала, ты появился здесь, чтобы…

– Найти ее убийцу? – засмеялся Алекс. – Я не сентиментален. Зла я ей не желал, лишь бы держалась от меня подальше, но ее смерть вовсе не явилась тяжелым ударом.

– Это я уже поняла. Наверное, у тебя были причины обвинять ее во всех грехах.

– Были, были, – согласился Алекс. Он налил мне шампанского, сделал два глотка из своего бокала и продолжил, глядя куда-то в темноту: – Мы познакомились два года назад, в Толедо. Оказались за одним столиком в кафе. Я сразу понял, что передо мной соотечественница, еще до того, как она произнесла первые слова. Очень красивая девушка. Мы разговорились. Она сказала, что учится рисованию, приехала из России, из маленького районного городка. С собой у нее была папка с рисунками. В кафе мы просидели часа два, потом бродили по улицам. Начался дождь, и мы оказались в моей гостинице. В одной постели. Через неделю я снял квартиру, и мы стали жить вместе. Это была страсть, достойная экранизации. Классический влюбленный придурок, который дальше своего носа ничего не видит. Через три недели безоблачного счастья я, вернувшись домой, не обнаружил ни Виолы, ни ее вещей. Девушка исчезла, не утруждая себя объяснениями. Не позвонив и не оставив записки.

– Она тебя бросила? Трудно поверить…

– Да я и сам не верил, – засмеялся Алекс. – Бросить такого парня… Навыдумывал страшилок и кинулся в полицию, но по дороге меня посетила вполне здравая мысль: а что, собственно, я знаю о любимой девушке? Имя и фамилию, которые она мне назвала. Очень скоро выяснилось: нигде она не училась. Заявлять в полицию я уже не спешил, но попытался найти свою возлюбленную.

– И что?

– Не нашел. Но узнал много интересного.

– Ее любовь к Травиате. Она оказалась…

– Девицей по вызову, из тех, кому неплохо платят. Слабое утешение для меня, как ты понимаешь. Я прекратил поиски, вырвав ее из груди с приличным куском мяса. Но вскоре она сама объявилась. В слезах и с душещипательной историей. Ее сутенер требовал, чтобы она работала, а не ублажала меня совершенно бесплатно. Я сомневался в ее рассказе, но желание вновь оказаться с ней в одной постели сомнения пересилило. Она сказала, если я заплачу определенную сумму, ее оставят в покое. Я, конечно, заплатил. Ее хватило на две недели, потом она опять исчезла. Через месяц вернулась. Это продолжалось примерно год, пока мне окончательно не осточертело. Я дал ей денег и посоветовал забыть о моем существовании. В ответ она устроила шоу. С битьем посуды и угрозами немедленно выброситься из окна. К тому моменту мне было все равно, выбросится она или нет. И я ушел, хлопнув дверью. Забыв, что по сюжету ей надо тихо скончаться, она очень деятельно пыталась меня вернуть. Среди ночи орала под окнами, что выцарапает глаза той стерве, с которой я теперь сплю, донимала бесконечными звонками и подкарауливала меня в самых неожиданных местах. Былая страсть сменилась лютой неприязнью, и я пообещал свернуть ей шею, если она снова возникнет на горизонте. После этого она еще обращалась ко мне за деньгами, но смиренно и без глупостей. Последний раз это было в июле прошлого года, примерно в это время она и вернулась в Россию.

– Можно еще вопрос? – помолчав немного, сказала я.

– Валяй.

– Почему ты сам вернулся? Я имею в виду наш город…

– Потому что у меня нашлись здесь приятели, люди со связями. Вести дела, заручившись их поддержкой, не в пример легче. Я понимаю, почему ты задала этот вопрос. Но, во-первых, я не знал, куда она отправится, а во-вторых, понятия не имел, что ее с этим городом что-то связывает. Вероятность нашей встречи была ничтожна. Оттого я так и разозлился, увидев тебя в ресторане.

Возразить мне было нечего.

– Ваше сходство – прихоть природы, я бы на твоем месте отнесся к этому именно так, – вновь заговорил Алекс. – Надеюсь, ее убийцу найдут. В любом случае тебя с Виолой ничего не связывает.

– В действительности понимать это надо так: не лезь не в свое дело, – усмехнулась я.

– Если тебе так больше нравится, – пожал он плечами.

– Она не случайно выбрала этот поселок…

– Ну да. И мы не случайно оказались тут. Кто-то на небесах подсуетился…

– Прекрати. У нее была причина поселиться здесь. И это привело ее к гибели.

– Ясно. Ты хочешь выступить в роли сыщика. Извини, но это глупость.

– Кое-чего я добилась.

– Ты имеешь в виду вот эту газетенку? У каждого есть свои маленькие тайны. Люди не любят, когда в них копаются. Я бы счел выходку с булыжником глупой шуткой, проделкой здешних мальчишек, но…

– Но?

– Мне не нравятся подобные шутки. Будь добра, объясни, кому ты успела досадить своими вопросами.

Ничего объяснять я не собиралась. Подозревать его в неискренности причин не было, и все же я вовсе не считала, будто теперь у меня есть повод доверять ему. Тем удивительнее было, что на его вопрос я все-таки ответила:

– Две старушки-соседки поили меня чаем. Я узнала, что Виола подружилась с женщиной по имени Татьяна, а еще у нее был любовник или друг, который появлялся здесь под покровом ночи.

– Они его видели?

– Нет. Только машину. Серебристого цвета… – Тут я вспомнила про серебристую «Хонду» и задумалась.

– Озарение? – понаблюдав за мной, спросил Алекс.

– Возможно, я натолкнулась на нее сегодня. Хотя… серебристых машин много, а они даже марки не знают.

– И кто на ней пожаловал?

– Очень может быть, мужчина по фамилии Лебедев, замначальника районного отделения полиции в Павловске. Кстати, при нашей встрече он вел себя странно.

– Что значит «странно»?

Пришлось рассказать.

– Я видела, как он говорил с Татьяной. По словам соседок, из ее дома через несколько дней после гибели Виолы доносился стук, бабульки решили, идет ремонт, но никаких рабочих не видели.

– И все это ты узнала за два дня? – удивился Алекс, я предпочла не замечать иронии.

– У Татьяны есть племянник, но последние полтора десятка лет его тоже никто не видел.

– Сомнительно, что булыжник швырнули бабки, мент, пожалуй, тоже не годится. Заманчиво предположить, что он ее таинственный любовник, но, зная Виолу… мент из райотдела вряд ли для нее фигура привлекательная. Она считала себя птицей высокого полета. Что ж такого должно было произойти, чтобы она обратила на него внимание? Остается племянник или кто угодно еще, о ком мы пока ничего не знаем.

– Мы? – подняла я брови.

– Только не говори, что тебя это удивляет. Ждать в сторонке, когда тебе оторвут голову, не совсем по-джентльменски. В конце концов, меня эта история тоже касается.

– Кстати, старушки сказали, что часто видели Виолу возле твоего дома. Ты случайно не знаешь, когда умер художник?

– Случайно знаю: в мае прошлого года.

– А Виола арендовала дом в сентябре… и здесь не сходится.

– Что должно сходиться? – не понял Алекс.

– Я подумала, он художник, а Виола интересовалась живописью…

– Возможно, ей просто понравился дом.

– Ну да, конечно…

– Яна, я понятия не имею, чем она занималась после нашей последней встречи, но, зная эту женщину, смело могу предположить: влезла в очередное дерьмо. И на этот раз все закончилось скверно для нее. Не ищи вселенских тайн, скорее всего, история банальна. У нее были весьма опасные знакомства и малопочтенная профессия. А еще большая склонность к шантажу. Эти три фактора и привели к ранней кончине. Дом, старушки и чей-то ремонт здесь абсолютно ни при чем.

– Наверное, ты прав… – сказала я, поднимаясь, взяла клочок газеты и сунула его в карман.

– Не хочешь показать это полицейским? – спросил Алекс.

– Одному-то уж точно покажу.

Я спустилась с веранды, Алекс шел за мной.

– Считаешь, я нуждаюсь в охране? – задала я вопрос, когда мы брели в сторону моего дома.

– Надеюсь, что нет. – Он вдруг взял меня за плечи, развернул к себе. – Ты не похожа на нее. И меня это очень радует. – Он коснулся губами моих губ всего на мгновение, это даже нельзя было назвать поцелуем, а если все-таки поцелуй, то вполне невинный, и все равно я разозлилась. С чего он взял, что может вот так себя вести? Я хотела сказать что-то резкое, но пока придумывала фразу, собственное поведение вдруг показалось глупым.

– Я забыла у тебя фонарик, – сказала я через минуту.

– Вернемся?

– Заберу завтра.

– За тобой забавно наблюдать, – улыбнулся он. – Все твои мысли как на ладони.

– О чем ты?

– Обещаю, что в следующий раз спрошу разрешения, прежде чем тебя поцеловать.

Утром я позвонила Арсению, ему уже давно пора объявиться, если он всерьез собирался мне помочь. Моему звонку он вроде бы обрадовался.

– Как отпуск? – спросил весело.

– Отлично. Новости есть?

– Есть: девушка не может быть твоей сестрой, если ты по-прежнему не допускаешь мысли, что твой отец изменял твоей матери. Вы родились с ней в один год…

Я не успела еще осознать эту новость, как Арсений вдруг пораженно чертыхнулся.

– Что? – нетерпеливо спросила я.

– Мистика какая-то… она родилась тридцатого ноября. Я ничего не напутал, это ведь дата твоего рождения?

– Не напутал, – с трудом отозвалась я.

– Место рождения – город Киреевск. Это в соседней области. Там до сих пор живет ее мать.

– Адрес есть?

– Улица Мира, дом тринадцать, квартира двадцать четыре. Крымова Лидия Васильевна.

– Что еще?

– Несколько лет Виола жила за границей. Вернулась в июле прошлого года, снимала квартиру в нашем городе. Нигде не работала. На что жила, неясно. Но, судя по всему, деньги у нее водились. О жизни за границей ничего конкретно не известно, мне, я имею в виду. Мой приятель говорил об этом весьма неохотно, но, судя по всему, у нее возникли проблемы.

– А конкретней?

– Говорю о своих догадках, приятель обходился намеками. Жизнь ее не была безгрешной, возможно, связь с криминалом, проституция. Могла задолжать кому-то, или кто-то решил, что она ему задолжала. Одна из версий – убийство из мести. Скорее всего, девушка вернулась в Россию в надежде на то, что здесь ее оставят в покое. Говоря попросту, рассчитывала спрятаться. Наверное, поэтому жила не у матери, а выбрала наш город, и к родне поближе, и найти ее тут будет нелегко. К несчастью, она ошиблась.

– Это одна из версий. А что с другими?

– Я задал тот же вопрос. Мой приятель говорил весьма обтекаемо и поспешил разговор прервать, сославшись на дела. Извини, но это все.

– Спасибо.

– А ты где? – встрепенулся он, но я сделала вид, что вопрос не услышала, и отключилась.

Опустилась в кресло и несколько минут пялилась в пустоту. Мы родились с Виолой в один год и в один день. Действительно мистика. При этом мы фантастически похожи. Даже если допустить, что мой отец был ее отцом… Мама забеременела в тридцать девять лет, возможно, он уже отчаялся когда-нибудь стать отцом и завел роман с женщиной помоложе. Вдруг выяснилось, что мама беременна, он не смог уйти из семьи, а та, другая, родила ребенка в надежде, что отец ее не оставит, или просто хотела этого ребенка. Что отца связывало с Киреевском? Откуда мне знать, если в те времена меня еще на свете не было. Командировка, к примеру, или женщина уехала туда позднее, уже после рождения дочери.

Я смогла убедить себя: все так и было. Но почему отец промолчал о том, что у меня есть сестра? В последние годы хранить тайну уже не было смысла. Он так переживал смерть мамы, в таком состоянии тянет покаяться в грехах, встретиться с родным человеком… А вдруг отец не знал, что где-то у него есть дочь? Это куда больше похоже на правду. Уверена, папа никогда бы не бросил своего ребенка, встречался бы с ней, помогал материально… И рассказал бы мне об этом несколько лет назад, это избавило бы его от многих неудобств. В конце концов, ему не пришлось бы встречаться с дочерью тайно, он пригласил бы ее в свой дом… Возможно, Виола жила к тому времени за границей. Я вздохнула с облегчением, но тут же возник очередной вопрос, вызвавший не просто сомнения, а беспокойство, быстро переходящее в панику. Какова вероятность подобного сходства двух единокровных сестер? И еще: дата рождения. Две женщины, беременные от одного мужчины, рожают ему детей в один день?

Я вскочила и бросилась в ванную, почувствовав дурноту. Глубоко дыша, пыталась унять дрожь, дважды умылась ледяной водой. Поговорить с отцом? Я представила его лицо и в панике замотала головой: не смогу. Есть человек, который знает ответы на все вопросы. Мать Виолы.

Я заставила себя вернуться в кухню, выпила кофе. Руки противно дрожали, до вожделенного спокойствия было далеко. Поднявшись в спальню, я переоделась, нашла ключи от машины и вскоре покинула дом.

Я садилась в свой «Рено», когда услышала голос Алекса:

– В город собралась? – Он шел от калитки к моей машине и улыбался. Шорты до колен, просторная рубашка, на ногах шлепанцы. – Хотел искупаться и подумал, может, составишь мне компанию?

– Как-нибудь в другой раз.

Я уже была в машине, собиралась захлопнуть дверь, но Алекс придержал ее, наклонившись ко мне, и спросил совсем другим тоном:

– Что случилось? – Улыбка исчезла с его лица.

– Появились дела в городе.

– Я ведь сказал тебе вчера, все твои мысли как на ладони. Ты испугана, расстроена и нервничаешь так, что у тебя дрожат руки. В таком состоянии я тебя никуда не отпущу.

– Извини, но мне не нужно твоего разрешения.

– Яна, в таком состоянии не садятся за руль. Если у тебя срочные дела, я тебя отвезу.

– Мне сейчас не до дурацких препирательств. – Я попыталась закрыть дверь, мериться силами с Алексом было глупо. – Какого черта, а? – рявкнула я.

– У тебя два варианта: мы едем вместе, или ты не едешь вообще.

Тут я подумала, что причина его настойчивости вовсе не человеколюбие, как я могла предположить поначалу. Ему важно знать, отчего у меня руки трясутся и куда я собралась.

– У моей подруги проблемы, – сказала я.

– Если ты не хочешь, чтобы твоя подруга меня видела, она меня не увидит. Подвинься, – буркнул он ворчливо, и я покорно перебралась на соседнее кресло.

Что ж, он хочет знать, куда я еду, и он узнает. Интересно, как Алекс отнесется к моему намерению встретиться с матерью Виолы?

– Не возражаешь, если я переоденусь? – спросил Алекс, когда мы выехали со двора и он закрыл ворота. – Такой прикид хорош для пляжа, а у нас, как я полагаю, важная миссия.

Я молча кивнула, и мы направились к его дому. Притормозив на стоянке, он спросил, поворачиваясь ко мне:

– Чашку кофе?

– Поторопись, – буркнула я.

Он вышел, ключи от машины прихватил с собой, должно быть, опасался, что я его не дождусь. Кстати, мысль сбежать меня посетила, оттого я досадливо чертыхнулась. Вернулся он быстро, сменив шорты на джинсы, а сандалии на кроссовки. Протянул мне ключи.

– Если я сегодня твой водитель, то предпочел бы свою машину.

– Когда-нибудь слышал о медвежьей услуге? – съязвила я.

– Слышал. Уверяю тебя, это не наш случай.

Я побрела вслед за ним к его роскошной тачке, злясь на себя за это. Алекс из тех мужчин, что привыкли командовать. Похоже, он и мысли не допускает, что может быть иначе. Он завел машину и вопросительно взглянул на меня.

– В город?

– В Киреевск.

– А где это?

– В соседней области.

Он включил навигатор, на экране возникла карта, и я принялась ее разглядывать с преувеличенным усердием.

Поселок мы быстро покинули. Оказалось, что Киреевск совсем рядом, в нескольких километрах отсюда граница двух областей, а город располагался очень близко к границе. Лебяжий, Киреевск и место, где мы нашли Виолу, образовывали треугольник, если соединить три точки линиями. Я была в том состоянии, когда даже такая ерунда вызывает подозрения. Или не ерунда и в этом что-то есть? Место, где она родилась, место, где провела последние дни своей жизни, и то, где ее убили. Хотя этот факт под вопросом.

Я таращилась на экран с таким чувством, точно ждала озарения, внезапной разгадки… Но если озарение и блуждало рядом, то в тот день меня не посетило.

– Может быть, расскажешь, что за беда приключилась с твоей подругой? – спросил Алекс, косясь на меня.

– Ты сегодня мой водитель, вот и сосредоточься на дороге.

– Любовная драма?

– К чему задавать вопросы, ты ведь не сомневаешься, что я все просто выдумала.

– Не сомневаюсь. Так что тебе вдруг понадобилось в соседней области?

– Тебе известно место рождения Виолы?

– Ах, вот как… Значит, Киреевск?

– Там живет ее мать. Ты с ней знаком?

– Разумеется, нет. Тебя предстоящая встреча так взволновала или есть еще что-то?

– Дата рождения. Ее ты помнишь?

– Я же джентльмен, – пожал он плечами. – Тридцатое ноября.

– Теперь ты знаешь, когда я появилась на свет. Год тоже совпадает.

Он внимательно посмотрел на меня.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Я не знаю, что думать. Но в подобные совпадения не верю.

– И надеешься, что ее мать как-то это объяснит? – Я пожала плечами, а он кивнул.

Киреевск мало чем отличался от Павловска, в котором я была недавно. Те же пятиэтажки, та же площадь, правда, в центре площади оказался памятник Ленину. Разбитые дороги и пестрые вывески магазинов. Смени название на указателе, и запросто можно города перепутать.

Улица Мира начиналась прямо от площади. Дом номер тринадцать – унылое трехэтажное строение под шиферной крышей. Во дворе покосившиеся сараи, развешанное на веревках белье, две клумбы, заросшие крапивой, и бездомные собаки, лежавшие в тени.

Двери всех трех подъездов распахнуты настежь, судя по табличкам с указанием квартир, нам нужен тот, что в центре.

– Очки не снимай, – сказал мне Алекс. – Как бы не пришлось вызывать мамаше «Скорую». И дай мне возможность самому начать разговор.

– Ты собирался ждать в машине, – напомнила я.

– Передумал.

Мы поднялись по деревянной лестнице на третий этаж и позвонили в дверь, снабженную номером двадцать четыре. Не открывали довольно долго, и я начала нервничать. Наконец послышались шаркающие шаги, и хрипловатый голос произнес:

– Кто?

– У нас несколько вопросов к Крымовой Лидии Васильевне. По поводу ее дочери, – туманно ответил Алекс.

– Сколько можно ходить, – проворчали из-за двери. – Не можете убийцу найти, так и скажите…

Дверь открылась, и я увидела женщину, неряшливо одетую, с седыми волосами, стянутыми в пучок на затылке. Женщина опиралась на палку, взгляд отсутствующий, она как будто смотрела сквозь меня. В первое мгновение я подумала: она просто выпила лишнего, спиртным от нее действительно пахло, а потом стало ясно – она едва видит. Алекс это понял раньше меня, сунул ей под нос водительское удостоверение и представился следователем, имя, кстати, назвал свое.

– Да убери ты свои документы, – махнула рукой женщина. – Все равно не вижу, что в них написано. Пришли, так проходите.

Тяжело опираясь на палку, она побрела в единственную комнату. Бедность, пьянство и болезни – эти три слова как нельзя лучше передавали впечатление от увиденного. Единственной дорогой вещью здесь был телевизор. Обои выцвели и порвались во многих местах, шифоньер с перекошенной дверцей, стол, заваленный упаковками таблеток, и графин с подозрительного вида жидкостью.

– Садитесь, – кивнула женщина, указав на диван. В углу незастеленная постель, ворох грязного белья.

Женщина показалась мне старой, лет семидесяти, я сомневалась, что это мать Виолы. Вряд ли папу могла заинтересовать подобная особа. Хотя двадцать шесть лет назад она наверняка выглядела привлекательнее. Болезни и выпивка никого не красят.

– Беда, – сказала женщина, опускаясь в кресло. – У меня смолоду зрение плохое, а тут со дня на день совсем ослепнешь. Операцию надо делать, а я боюсь. Будет ли толк? Да и сердце слабое. Деньги-то не нашли?

– Деньги? – переспросила я, не очень понимая, что она имеет в виду.

– Ну да. Я же говорила, у дочки были деньги. Должны быть… жила она шоколадно. Все по заграницам, разодетая, как фифа. Не все, чай, спустила, чего-нибудь да осталось.

«Значит, это все-таки мать Виолы, – с тоской подумала я. – Неудивительно, что девушка предпочла сюда не возвращаться».

– Деньги не нашли, – ответил Алекс. – Нам придется задать вам вопросы, на которые вы уже не раз отвечали… заранее приношу извинения.

– Задавайте, дел у меня не то чтобы много, могу и с вами посидеть. – Алекс выразительно взглянул на меня, а я попыталась собраться с мыслями. Невозможно вот так в лоб спросить: от кого вы родили ребенка?

– Когда вы в последний раз видели дочь? – неуверенно начала я.

– В августе прошлого года. Я все подробно вашим рассказывала… Явилась она в начале августа, числа не помню. Привезла подарки, денег дала… ночевать осталась, хоть и ворчала, не по нраву ей моя квартира. Утром в клинику меня отвезла, в областной центр. Сказала, что операцию оплатит. А я ложиться боялась, ну, мы по дороге поскандалили. Она уехала, и я ее больше не видела. Хотя звонила она примерно раз в неделю, все на операции настаивала.

– Вы знали, где она живет?

– Думала, опять за границу укатила. Потом ваши сказали, неподалеку она была. Конечно, зачем у матери жить, лучше в чужих людях… Дом снимала, деньги, видно, бешеные… Ей на месте никогда не сиделось, в семнадцать лет упорхнула из дома. Я-то думала, будет мне на старости лет поддержка, а она за все эти годы и была-то у меня всего ничего. Приедет и нос воротит, все ей не так да не эдак. Наверное, есть в этом моя вина. Очень я ее разбаловала. Жила она точно принцесса. Имя ей дала Виола, чтоб, значит, не такое, как у всех. Вот тут по телевизору говорили, имя на человека влияет. Может, назови я ее как попроще, и она бы другой стала. Ей хотелось быть лучше всех, и чтоб одеваться, и чтоб машина была, чтоб мужики вокруг вертелись. Ну и то надо сказать, выросла красавицей. А у нас здесь что? Лет с четырнадцати только от нее и слышала: вырасту, уеду из этого города, не нравился он ей… С другой стороны, что тут хорошего? В семнадцать лет подалась в Москву, художницей мечтала стать, она всегда рисовала хорошо, у нас здесь школа художественная, я ее туда в восемь лет и отвела. Укатила, значит, в Москву, но ее в институт не взяли. Разобиделась, но все равно решила в Москве остаться. Еле уговорила ее в архитектурный поступать. Она полтора года отучилась, а потом за границу уехала, в Испанию. Мне сказала, по обмену едет, учиться. Домой заглянула только через год. После заграницы ей здесь все опричь души. Тогда мы с ней в первый раз поскандалили. Я ведь сразу поняла, врет она все про свою заграничную жизнь. Уж больно шмотки шикарные. Откуда студентке на них деньги взять? Я и спросила прямо: ты чем там на жизнь зарабатываешь, на панели стоишь? Ну, она в крик: и такая я, и сякая. Вещички в чемодан покидала и в тот же день уехала. Потом, правда, позвонила. Вроде помирились, но на душе у меня кошки скребли, потому что поняла: она так орала, оттого что я правду сказала. Может, проституткой она и не была, но жила точно за счет мужиков. Сама мне потом призналась, был у нее какой-то старый хрен, а она у него на содержании.

– Его имя она вам назвала?

– Нет. Думаю, потому что не один он у нее был. Сначала она мне говорила, живет с мужчиной, он ей помогает… ну, я и брякни: приезжайте в гости, познакомишь с женихом, дочка только рассмеялась: «Куда его везти, в нашу хрущобу?» Небось сказок ему нарассказывала… она любила небылицы плести. Отец у нее то генерал, то бизнесмен… А я и предложи: давай я сама к тебе приеду? Она про билеты болтать начала, мол, дорого, и жить мне будет негде. Ясно стало, не хочет дочка, чтоб я видела ее житье-бытье, и меня показывать своему хахалю стесняется. Недели через две звоню, она в слезах. Избил он ее, приревновал вроде… Домой собиралась, видно, приперло, но потом успокоилась, мне сказала: помирились. А когда я ей опять позвонила, в трубке голос мужской слышала, но не тот, что раньше. Вот и решила тогда, что все мои догадки – чистая правда. То с одним живет, то с другим. Не тому я ее учила. Вы на меня не смотрите, это я сейчас чучело чучелом… болезни и прочее. Я ведь красавица была, на работе меня уважали. Вон фотография на полке стоит, мы с дочкой. Ей здесь тринадцать. Настоящая принцесса… – Женщина беззвучно плакала, вытирая глаза рукавом, а я подошла к книжной полке и взяла в руки фотографию. Волосы у Виолы оказались темные, заплетены в косу. Наивный детский взгляд. Когда мне было тринадцать, я волосы остригла. Пошла в парикмахерскую, ничего не сказав маме. Вернувшись с работы и увидев меня с новой прической, мама расплакалась, а папа сказал, что я стала еще красивее…

Женщина рядом с Виолой мало похожа на хозяйку квартиры. Темное платье, нитка жемчуга на шее, аккуратная прическа. Фотографию делали в студии, мать и дочь сидели, прижавшись друг к другу. Они не были похожи, но кое-что их роднило: любовь, которая читалась в глазах, нежность… Они держались за руки и выглядели абсолютно счастливыми… «Куда же все исчезло?» – с печалью подумала я, возвращая фотографию на полку.

– Ну а потом и вовсе стало скверно, – продолжила свой рассказ мать Виолы. – Я даже не знала толком, где она живет. То вроде в Испании, то на юге Франции, то вдруг в Италии. И все у нее дела какие-то, а что за дела… Я на мобильный ей звонила, потом она номер сменила, новый не дала, говорит, сама позвоню. Я уже и не знала что думать. А когда в последний раз уезжала, и вовсе напугала: если, говорит, меня спрашивать кто будет, так ты ничего не знаешь. А я и так про нее ничего не знала. А душа-то болела… выпьешь немного, вроде полегче… Не осуждайте меня, – покачала она головой. – Помру, и похоронить меня будет некому. Если только соседи… Да и соседей-то прежних не осталось, разъехались все. Зароют, как собаку, и могила крапивой зарастет…

– А ваш муж? – решилась спросить я.

– Не было у меня мужа. Всю жизнь одна. Красавица и не дура вроде, а не сложилось. Мужиков по молодости много, а замуж никто не взял, наверное, с ними построже надо быть, а я всех баловала, как свою дочку… И сготовлю, и обстираю, чуть ли не в постель жратву-то подавала. А они походят, походят, а потом возьмут да и женятся на подруге, а та неумеха, ни кожи, ни рожи, и в мозгах ветер свищет.

Я едва не спросила, как звали подругу, но что-то остановило. Боялась услышать мамино имя?

– Отец Виолы вам не помогал? – задала я вопрос, голос внезапно охрип, и произнесла я это чуть слышно, отводя от женщины взгляд.

– Знать бы еще, кто папаша, – хмыкнула она и неожиданно добавила: – Да и мамаша тоже.

– Что вы имеете в виду? – опешила я.

– То и имею. Дочку я из дома малютки взяла. Она подкидыш.

Алекс хмуро взглянул на меня, не произнося ни слова, а я сцепила руки так, что заломило пальцы. В комнате повисла тишина, лишь часы отсчитывали секунды. Мне хотелось вскочить и бежать отсюда сломя голову, но я глубоко вздохнула и попросила почти спокойно, сама этому удивляясь:

– Расскажите подробнее.

– А чего тут рассказывать, – пожала женщина плечами. – Я в доме малютки работала, бухгалтером. Прихожу как-то на работу, а мне говорят, ночью девочку подкинули. Позвонили в дверь, дежурная сестра вышла, а на ступеньках сверток лежит. Попискивает, тоненько так. Ребеночек. Девочка, от силы два дня от роду. Мудрить не стали, записали дату рождения тридцатым ноября, ночью тридцатого ее подбросили. Девочка здоровенькая, мамаша, видно, беременность скрывала, вот и родила неизвестно где. Могла ведь в роддоме родить да написать отказ, не пришлось бы подбрасывать, как собачонку. Правда, кукушка эта все ж таки не совсем без сердца. Девочка чистенькая, завернутая в теплое одеяло, одежка на ней хорошая была.

– Записки не оставила? – Мой вопрос вызвал у женщины смешок.

– Нет.

– Но мать найти пытались?

– В милицию заявили, конечно. Но особо-то вряд ли искали. Она ведь ребеночка не в мусорку кинула, а принесла в дом малютки. Позаботилась, чтоб не замерзла, укутала тепло. Небось какая-нибудь шалава малолетняя. Да я и рада была, что не нашли. Мне когда о подкидыше сказали, я отправилась на нее взглянуть. Лежит малютка, вылитый ангелочек. Я к ней наклонилась, а она глаза открыла. Смотрит серьезно так… У меня аж сердце зашлось. Вроде мой ребеночек на меня смотрит… мой… Стою, слезы глотаю и про себя думаю: мне уже сорок два года, ни мужа, ни детей, и вряд ли будут. Я одна, и она одна, во всем мире мы вдвоем никому не нужные… Вот и решила, не сходя с места: заберу ее. Пошла к главному врачу. Я всегда на хорошем счету была, помогли мне с бумагами, быстро все оформили. Через две недели я ее домой привезла. Сколько счастья было… По уму-то надо было в другой город уехать, так главврач советовала, чтоб не знал никто. Но я побоялась, привыкла здесь, работа, подруги. На новом месте кто поможет? Сменила квартиру, я раньше на Мичурина жила, это на окраине. Сюда вот переехала. Самый центр, школа рядом. На работе-то, конечно, знали, а здесь никто. Я поначалу переживала, а потом успокоилась. Да зря. Сказал ей кто-то… мир не без добрых людей. А у нее как раз возраст, четырнадцать лет, вижу, дочка на меня не так смотрит… я с расспросами, она молчит… А потом замечать стала, увидит какой-нибудь фильм дурацкий, где детей бросают, а затем находят лет через двадцать, и прямо вся в струнку вытянется. В кино-то матери непременно богачки и, само собой, ни в чем не виноватые. Злые люди ребеночка украли, а она все двадцать лет его искала. Глупость, да как это Виоле объяснить? Тогда она и начала недовольство проявлять. О другой жизни мечтала. Я вот все думаю: поговори я с ней тогда… может, она бы меня не бросила? А я побоялась, не сделать бы хуже. Я молчала, она молчала, и стали жить как чужие. А потом она уехала…

– Виола пыталась найти своих родителей? – задала я вопрос.

– Может, и пыталась. Да как их найдешь? Она подкидыш, а не отказница. Никто о ее мамаше знать не знает. Разбередили вы мне душу, – махнула женщина рукой. – Все спрашиваете, спрашиваете, а толку ни на грош. Убийцу-то до сих пор не нашли.

– Вы думаете, ее убил кто-то из ее… любовников? – не сразу нашла я нужное слово.

– Откуда мне знать, что у нее там за мужики были? Да и здесь могла с кем-то спутаться… Может, любовник приревновал, а может, что похуже… Хотелось ей жизни красивой и беззаботной, денег хотелось больших… Она и в художники подалась, потому что придумала себе, будто непременно станет известной, будет ездить по всему миру. Слава, деньги… А как сосед у нас появился, художник, посмотрела на него да и задумалась: не очень шоколадно живет. Оттого на архитектурный согласилась, но мечты не оставила и поехала за границу в поисках счастливой жизни. И вот чем все обернулось.

– У вас есть фотография дочери, я имею в виду, когда она уже была взрослой?

– Есть. Два года назад мне карточки присылала.

Женщина с трудом поднялась, подошла к комоду и из верхнего ящика достала несколько фотографий. На одной Виола была еще брюнеткой, и я вновь поразилась нашему сходству. Достала мобильный и сделала снимок.

– Спасибо вам, – произнесла нерешительно, обращаясь к женщине.

– Не за что… не приведи вам, господи, в старости одним остаться. Поневоле меня вспомните: не захочешь, а запьешь.

Я поспешила покинуть квартиру, Алекс, не произнеся ни слова, шел рядом.

– Грустное зрелище, – сказал он уже в машине, взглянув на меня с сомнением.

– Да, – кивнула я.

– Куда теперь?

– Домой. Я хотела сказать, в Лебяжий… – «Странная манера называть домом временное пристанище», – подумала я, отворачиваясь к окну.

Рассказ женщины в целом совпадал с тем, что я услышала от Алекса, но главного я так и не узнала: имеет мой отец отношение к появлению на свет Виолы? И все это время в голове вертелась другая мысль, причинявшая боль: имеют ли отношение мои родители к моему появлению на свет? Бредовая мысль, которая теперь вовсе не казалась бредовой.

– Хочешь совет? – вдруг спросил Алекс.

– Не хочу.

– Понятно. Но я все равно попытаюсь. Перестань копаться в этом деле, хотя бы ради своих родителей. Они ведь у тебя есть?

Я резко повернулась к нему.

– Ты считаешь… – начала, с трудом сдерживаясь, но Алекс перебил:

– Ваше сходство случайно – вот что я считаю.

– Так же как дата рождения?

– Тебе приятней думать, что твои родители решили: одного ребенка им более чем достаточно?

– Спятил? – растерялась я.

– Тогда младенцев на ступеньках должно быть двое. Разве не так?

Этот простой вопрос вывел меня из ступора, в котором я пребывала после разговора с Лидией Васильевной. Он прав. Если мы… если наше сходство с Виолой не случайно, подкинуть должны были обеих. Но Крымова говорит, ребенок был один. Какой смысл разделять детей? О том, что мои родители способны отказаться от ребенка, оставив лишь одну девочку, не могло быть и речи. Да и как такое возможно? Не дома же меня мама рожала? Папа под покровом ночи едет в районный городок, звонит в дверь и оставляет ребенка на ступеньках… Это даже не бред, а идиотские фантазии. Но дата рождения, а главное, наше пугающее сходство… Я была согласна в ту минуту с Алексом, копаться в этой истории не стоит, но со всей очевидностью понимала: остановиться не могу. Иначе полугодовой кошмар растянется на всю жизнь.

Мы подъехали к дому Алекса; выходя из машины, он сказал:

– Зайдем ко мне. Выпьем кофе, и если захочешь, все обсудим. Если не захочешь, просто помолчим.

– Спасибо, – ответила я, направляясь к своему «Рено». – Сейчас как раз тот случай, когда хочется побыть одной.

Он не стал возражать, но по его лицу было заметно: мое решение ему не очень понравилось. Может, он исключительно человеколюбив и хочет поддержать меня в непростой ситуации? Хороший парень, которого я упорно подозреваю бог знает в чем. Он поехал со мной, потому что хотел убедиться: мать Виолы не расскажет ничего лишнего? А если Виола не была ему безразлична, хоть он и пытался убедить меня в обратном? Мы союзники или враги? Черт его знает. Вопрос следовало бы поставить иначе: чего я хочу? Видеть в нем врага или друга? Я боюсь ему доверять. Он мужчина, который вызывает непрошеное волнение, а я не верю, что это может быть взаимным, то есть попросту к нему придираюсь? Закомплексованная девица. Я скорее возненавижу, чем решусь полюбить. Чушь. Ничего я не боюсь. Нет у меня никаких комплексов. Дело в другом… дело в нем, в том чувстве тревоги, которое он вызывает. Даже когда молчит или улыбается вполне по-человечески. В нем есть что-то скрытое, суровое, недоброе… Тоже мне психолог.

Я притормозила возле ворот арендованного дома, собралась выйти из машины, чтобы их открыть, но вдруг надавила педаль газа. Я думала об Алексе, но подспудно все это время решала: что делать дальше. И теперь решение пришло само собой.

Вскоре я была уже в городе. Заехала к себе, включила компьютер и, распечатав фотографию Виолы, долго вертела ее в руках. Девушка за столиком в кафе, платье на бретельках, рядом лежит шляпа. Я бы запросто могла решить, будто это моя фотография. Положила фотографию в сумку, перевела взгляд на телефон, но позвонить так и не решилась. А потом поехала к отцу, понятия не имея, как задать волнующий меня вопрос. Я не была уверена, что вообще смогу заговорить, боясь своей и его боли.

Папа был дома, мне, конечно, обрадовался. Мы выпили чаю, и, сидя рядом с ним, я почувствовала себя куда спокойнее. И вместе с тем появилось чувство… его трудно выразить словами… сомнение? Я вдруг вспомнила рассказ матери Виолы и отчетливо поняла: если промолчу сейчас, потом станет еще труднее. Я не прекращу думать об этом, и сомнения никуда не исчезнут, а самые простые слова будут даваться с трудом, и останется одно: молчать, молчать… и близкие люди вдруг станут чужими. Нет. Я люблю своего отца, и он любит меня, значит, никаких тайн. Те, кого я люблю, имеют право на мою откровенность.

Я все решила, но «заговорить» было почти невозможно. Мы сидели за столом, болтали о моем отпуске, и я опять испугалась: если задам вопрос, через минуту ничего от моей жизни не останется. Запутавшись в своих мыслях и чувствах окончательно, я на какое-то мгновение отключилась от происходящего и не сразу расслышала вопрос отца.

– Яна, у тебя проблемы?

– Что?

– Мне показалось, ты чем-то расстроена.

Я поднялась из-за стола, сходила в прихожую, где лежала моя сумка, и вернулась с фотографией. Молча положила ее на стол и села рядом с папой.

– Отличная фотография, – улыбнулся он, взяв ее в руки. – Подаришь мне?

– Это не моя фотография, папа, – сказала я.

Он удивленно вскинул голову.

– В каком смысле не твоя?

– Девушку зовут Виола. Мы родились с ней в один день. – Отец отодвинул фотографию и задумался, глядя прямо перед собой. – Сегодня я встречалась с ее матерью… приемной матерью. Она взяла девочку из дома малютки. Ребенка оставили ночью на ступеньках…

– Господи, – пробормотал отец, закрывая ладонью лицо.

– Папа, прости, пожалуйста, – прошептала я, сжав его ладонь. – Но… мне важно знать…

– Да, конечно, – кивнул он, откидываясь на спинку стула, и посмотрел на меня. – Наверное, мы должны были рассказать тебе… но мама всегда была против. Она ничего не желала слышать об этом… После ее смерти я решил – если ты до сих пор ничего не знала… Прости нас…

– Что ты, папа. – Я прижалась к его плечу. Он меня обнял, и мы некоторое время сидели молча.

– Твоя мама не могла иметь детей, – заговорил он очень медленно, подбирая слова. – Какое-то время мы надеялись, но потом… потом надежды не осталось. Я довольно быстро смирился с этим. Я, но твоя мама… Выход был один: взять ребенка из детдома. Меня немного смущало… Видишь ли, я боялся, что появление ребенка совершенно изменит нашу жизнь… чужого ребенка, я имею в виду. На самом деле я боялся, что не смогу полюбить его по-настоящему. Но ради твоей матери я был готов на все и согласился. А потом благодарил за это судьбу – столько счастья ты дала нам, и сейчас…

– Я люблю тебя, папа, – улыбнулась я, не пытаясь скрыть своих слез. – Ты самый лучший отец на свете…

– Но я не понимаю, как эта девочка… – Он опасливо взял в руки фотографию. – Если бы нам сказали, что у тебя есть сестра, мы бы взяли обеих. Нам бы в голову не пришло разлучать детей. Ты мне веришь?

– Конечно, папа. Вы… Где я находилась, пока вы меня не забрали?

– Нам позвонили из роддома города Павловска, у твоей мамы там работала троюродная сестра. Она обещала помочь… Бездетных семей немало, и было что-то вроде очереди, мы ждали год, и вдруг она звонит. Ночью к дверям роддома подкинули девочку. Мы сразу же поехали, все необходимые бумаги у нас уже были… Когда впервые я взял тебя на руки… мне стало смешно, как я мог сомневаться. Я полюбил тебя сразу, так сильно, как только можно любить собственного ребенка. А как была счастлива твоя мама… Когда ты повзрослела, я подумал, что мы, наверное, должны все рассказать, но, собственно, что рассказывать? Никакой записки при тебе не было, и насколько я знаю, кто подбросил тебя к дверям роддома, так и осталось неизвестным. Ты была нашей дочерью, только нашей…

– Мне и в голову не придет упрекать вас, – сказала я, вновь пожимая его руку.

– А эта девушка… Как же могло случиться, что вас разделили?

– Дом малютки, о котором я говорила, находится в Киреевске. В соседней области…

– То есть кто-то специально разлучил детей? Не могла же это сделать женщина, которая вас родила?

– А кто еще? Она или близкий ей человек.

– Но какой смысл в том, чтобы вас разлучить? Допустим, материнский инстинкт в ней начисто отсутствовал, она решила избавиться от детей. Проще их было оставить в одном месте… А она, или кто там еще, едет в другой город…

– Не так уж и далеко, – вздохнула я, – километров сорок, не больше. Дата моего рождения – это в действительности день, когда меня нашли на ступеньках?

– Да. Мы с мамой решили: пусть это будет самым счастливым днем, ведь у нас появилась ты…

– Тридцатого ноября… Ночью?

– Да. Мамина сестра говорила, что-то около часа…

«Интересно, – машинально отметила я. – Меня подбросили примерно в час ночи, а Виолу, если верить ее приемной матери, в три. Выходит, мамаша обреталась в Павловске или по соседству. Папа прав, в Киреевск-то ее с какой стати понесло?»

– Тогда мы жили в Павловске, – продолжил рассказ папа. – Но сразу же решили переехать, продали дом и купили однушку в областном центре. Ты ее, наверное, не помнишь. Когда тебе исполнилось четыре года, мы опять переехали… в нашу квартиру.

– Местом моего рождения указали областной центр?

– Да, так мама хотела. Наверное, не желала, чтобы с Павловском тебя что-то связывало. Долгое время в ней жил страх, что однажды появится эта женщина и заявит свои права…

– Уверена, она была далека от этого, – усмехнулась я.

– К нашему счастью, – кивнул папа. – Не знаю, что бы мы делали… и все-таки странно…

– Что? – не поняла я.

– Этот ее поступок… не то, что детей бросила, это я еще могу понять, но…

– Бросила поодиночке?

– Вот именно.

– Может, одну из нас она намеревалась оставить при себе, сочтя, что двое – это слишком, но потом решила, что и один ребенок непосильное бремя.

– Не думал, что над такими вещами можно шутить, – покачал головой отец.

– Мне – можно, – засмеялась я. – Не собираюсь делать из этого трагедию. Надо сказать спасибо этой тетке, я оказалась с вами, и моя жизнь сложилась счастливо. Сомневаюсь, что мне бы повезло, не оставь она меня на ступеньках.

– Попытайся не думать о ней плохо. Мы не знаем всех обстоятельств…

Я поцеловала отца и улыбнулась:

– Ты всем готов придумать оправдания. Неисправимый донкихот, видишь в чумазой девчонке принцессу…

– А в мельнице – дракона, – рассмеялся он.

Входная дверь хлопнула.

– Дима, ты дома? – услышали мы голос Софьи и быстро переглянулись. В глазах отца был вопрос.

– Давай это будет нашей тайной, – подмигнула я, а он благодарно улыбнулся и ответил Софье:

– К нам Яночка пришла…

В ту ночь я осталась у отца, я видела, для него это важно. Странно, что открытие, которое, в общем-то, должно было перевернуть всю мою жизнь, особого впечатления не произвело. Отец так и остался моим отцом, и чувства к нему не изменились. А почему они должны меняться? Он мой настоящий отец… а тот, другой, просто случайный человек, ненужный и неинтересный. Как там в известной шутке: одно неловкое движение, и ты уже родитель… Я – последствие неловкого движения. Весьма досадного, если мамаша тщательно скрывала беременность и родила меня неизвестно где. Как ей удалось? Скрывать свое интересное положение, я имею в виду. Живот-то должен быть ого-го… все-таки двойня… И вес не подкачал, если нас не сочли недоношенными. Ничего подобного мать Виолы, по крайней мере, не говорила. Крепкие, здоровенькие девочки… Вот тут мне стало по-настоящему больно, потому что я впервые произнесла, хоть и мысленно, то, о чем боялась думать весь день. Мы с Виолой близнецы. Одна точная копия другой, по крайней мере внешне. Говорят, близнецы чувствуют друг друга на расстоянии. Я попыталась вспомнить, было ли нечто подобное? Нет. Может, потому, что друг о друге мы не знали. И только когда я увидела ее там, в лесу… из моей жизни как будто вдруг что-то ушло, что-то важное… По словам Крымовой, Виола знала, что та взяла ее из дома малютки. Возможно, она пыталась разыскать родную мать. А что, если о моем существовании она тоже знала? Или догадывалась? Точнее, знала о подкидыше, появившемся на ступеньках роддома в Павловске. Если б ей были известны мои имя и фамилия, то, наверное, Виола попыталась бы связаться со мной. Получить такие сведения непросто, а вот о случившемся ночью тридцатого ноября кто-то из персонала роддома мог помнить до сих пор и рассказать ей. Она узнала и, так же как и я, решила: мать следует искать в Павловске или где-то рядом. И в Лебяжьем она поселилась потому, что поиски привели ее в этот поселок? Если верить соседкам, от прежних жителей там осталось всего трое. Маловероятно, что предполагаемая мамаша кто-то из них. Возраст неподходящий. Хотя женщины, бывает, рожают и в пятьдесят лет. В городке вроде Павловска беременность не скроешь, а тем более в поселке. Все на виду… Однако скрыли, если мамашу так и не обнаружили. Может, плохо искали? Или она оказалась весьма ловкой. Могла уехать к родне, чтоб никто не знал… Но в этом случае куда спокойнее рожать в роддоме и оставить детей там. А она рожает тайно, значит, последние месяцы на люди не появляется. Как такое возможно? Допустим, для соседей она уехала, но все это время оставалась в своем доме. И никто ничего не заподозрил? А почему, собственно, должны что-то подозревать? Уехала и уехала… Дети появились на свет, и от них поспешили избавиться. Вряд ли сама мать. Близнецам всего несколько дней, а рожая в домашних условиях, подвергаешься определенному риску. Хотя сейчас стало модным рожать дома… да, но при этом никто не прячется и может рассчитывать на помощь. И ей, конечно, кто-то помогал. Мать, любовник, подруга… а потом этот кто-то увез детей… но почему детей разделили?

И тут ответ пришел, неожиданный и жуткий. Детей разделили, чтобы мать не смогла их найти. Ведь искать она станет близнецов. Дети оказались в разных областях, и практически сразу их удочерили. Я усмехнулась, заметив странную особенность своих мыслей: вместо «я», «меня», «нас» я думаю «дети», не желая соглашаться с тем, что я и есть тот подкидыш. Я знаю, что это так, но не хочу с этим смириться. И с тем, что Виола моя сестра, – тоже? «Чего это я здесь навыдумывала, – ворочаясь в темноте спальни, усмехнулась я. – Бредово сентиментальная история с похищением детей у несчастной матери?» Кажется, подобными догадками тешила себя и Виола, придумывая себе другую мать и другую жизнь. Но кое-какая правда в моих фантазиях, должно быть, содержалась: либо человек, сделавший это, считал, что детей поодиночке проще пристроить, либо боялся, что мать со временем решит их искать. А он был в этом не заинтересован. Почему он, а не она? Беременность, которую усердно скрывают… отчего бы просто не сделать аборт? Предположим, с этим опоздали. Дети – плод греха, но двадцать пять лет назад такой грех и грехом-то не считался. Ни одна мать в здравом уме не принудит свою дочь рожать тайно да еще подбрасывать детей… Значит, все дело в мужчине. В их отце. Он не хотел, чтоб о его грехе знали. То есть был женат? Не просто женат, жена значила для него слишком много. Большую любовь смело отметаем, когда она есть, жене не изменяют. Значит, деньги либо положение в обществе. Заплатил любовник деньги или запугал? Имея деньги, он мог держать ее несколько месяцев в каком-нибудь тихом месте, приставив к ней сиделку… И роды, хоть и тайные, не обошлись без врача, пачка банкнот надежно лишает памяти. Лебяжий отлично для этого подходит. Двадцать пять лет назад это был крохотный поселок. Свежий воздух, и до города близко. Молодая семья снимает дом, муж постоянно в командировках и появляется здесь редко. Пришла пора рожать, и ее якобы увезли в областной центр. Опять я приключенческий роман сочиняю. Когда в Павловске обнаружили младенца, матерью, конечно, заинтересовались. И о беременной в Лебяжьем просто обязаны были вспомнить. Да и без того люди любопытны, кто-то непременно задаст вопрос, что за люди снимают дом, откуда они, как фамилия? Человек с большими деньгами и эту проблему решит. Может быть, их и искали, да найти не смогли. Под той фамилией, что они назвали. Девица вернулась домой, и тайна осталась тайной. И кто же предполагаемый папаша? А если Виола нашла его? И это стало причиной ее гибели? Эк я завернула. Слезливый роман, потом приключенческий, теперь вот триллер. Иногда жизнь бывает затейливей любого романа. Моя история, кстати, тому пример. Допустим, двадцать пять лет назад папаша скрывал свой грех, но чего ему сейчас бояться? Тем более что никаких доказательств у Виолы не было. Или были? За эти годы он мог далеко шагнуть. И как на его репутации скажется тот факт, что он бросил своих детей да еще вынудил любовницу спровадить их в детский дом? Я представила политиков, украшавших собой экран телевизоров и ратовавших за крепость семейных устоев. Вот уж будет весело, если он один из них. Ха-ха… я лежу и придумываю себе могущественного папашу. Арсений сказал, обстоятельства расследования держат в секрете. Тайна за семью печатями. Хранить свои тайны следователям, кстати, положено. Если, по их мнению, убийство Виолы совершил маньяк, то просто не желают досужей болтовни и обывательских страхов. А если все-таки причина в том, что им стало кое-что известно? Кое-что, указывающее на причастность к убийству высокопоставленного лица. Высокопоставленные лица своими руками не убивают и уж точно не стали бы делать из этого шоу. Девушку могла сбить машина, или случайный грабитель проломил бы ей голову. Хитрый ход? Выдать убийство за работу маньяка и отвести от себя подозрения? Вопрос: известно ли следствию о том, что Виола пыталась разобраться в тайне своего рождения? Если нет, я просто обязана им рассказать. Что рассказать? Я сама ничегошеньки не знаю. Послушайте историю, которую я придумала, лежа на диване? Очень убедительно. Если они никого не покрывают, то просто не поверят моим россказням, а если покрывают, предпочтут не поверить. Идти к ним надо, имея факты. А у меня их нет.

Уже скатываясь в сон, я вдруг вспомнила о фотографии в доме Нины Ивановны: портрете дочери. И о явном нежелании соседки говорить о ней. А Виола водила дружбу с Татьяной, которая с Ниной давние недруги. Вот об этом надо узнать побольше.

Утром я проснулась поздно. И папа, и Софья уже отправились на работу. В кухне меня ждал завтрак: оладьи, завернутые в полотенце, чтобы не остыли. Под тарелкой записка: «Я тебя люблю». «Я тебя тоже», – написала я и прикрепила записку магнитом к холодильнику, позавтракала и позвонила отцу. Просто для того, чтобы услышать его голос и вселить в него уверенность, что ничего не изменилось. Не может измениться. Куда бы меня ни занесла нелегкая, что бы я ни узнала о себе, он – мой отец, а я – его дочь.

Взглянув на дисплей мобильного, я обнаружила семь пропущенных звонков от Арсения и тут же перезвонила.

– Слава богу, – буркнул он, услышав мой голос. – Я уже места себе не нахожу.

– Извини, мобильный лежал в сумке, и звонков я не слышала. Есть новости?

– Нет, – растерялся он. – Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Со мной все в порядке, – заверила я.

– Ты… ты говорила с ее матерью? – неуверенно спросил Арсений. – Где ты вообще находишься?

– Далеко.

– А поточнее?

– Поточнее перебьешься. Я не хочу, чтобы вы все свалились мне на голову.

– Ну, спасибо.

– Не за что.

– Так что там с ее матерью?

– Она не пожелала открыть мне душу, или ей нечего открывать.

– То есть ты не знаешь, может ли эта девушка быть твоей сестрой?

– Я решила не копаться в этой истории. Какой смысл, если девушки больше нет?

– Верится с трудом, – проворчал Арсений. – Ты не из тех, кто…

– Прислушается к доводам разума? – съязвила я.

– Не из тех, кто бросает дело на середине. Я знаю тебя с четырех лет, с тех пор, как ты появилась в нашем дворе. Кстати, я прекрасно помню нашу первую встречу, мне ведь тогда было уже семь.

– Ага, взрослый парень.

– Янка, ты знаешь, как я к тебе отношусь, и меня пугает…

– Ты вроде никогда пугливым не был? Ладно, так и быть, открою тебе тайну: вчера уже после нашего разговора я познакомилась с молодым человеком. И, кажется, влюбилась. Все мысли только о нем.

– Поэтому не отвечала на звонки?

– Догадливый.

– То есть ваше знакомство стало очень близким?

– Не в моих правилах ложиться с мужчиной в постель в первый день знакомства. Стыдно не знать это человеку, с которым я дружу с четырех лет.

– Ладно, понял. Кстати, впервые за полгода ты похожа на саму себя. И это радует. Влюбляйся на здоровье, но поскорее возвращайся к нам. Я скучаю.

– Еще одна просьба.

– Валяй.

– В Лебяжьем, улица Верхняя, дом два, живет некая Татьяна. Фамилии, к сожалению, не знаю. У нее есть племянник. За любые сведения о нем буду очень признательна.

– Ты была в Лебяжьем? – насторожился Арсений.

– Была.

– Черт… Чем ты вообще занимаешься?

– Собираюсь весело провести время с мужчиной, который мне нравится.

– Ага, – хмыкнул Арсений. – Если ты надумала податься в сыщики, вынужден предложить свою кандидатуру на роль доктора Ватсона. Глупость, но это лучше, чем гадать, где ты и чем занята.

– Предложение заманчивое. Я над ним подумаю. При условии, что с заданием ты справишься.

Я отключилась и немного постояла, удивляясь, что никому из друзей звонить не хочется. Отчего бы не рассказать все тому же Арсению? С Алексом своими догадками я поделилась, а с ним нет. Неужто наша детская дружба так и осталась в детстве? А я вдруг почувствовала себя слишком взрослой? Они знали одного человека, а я оказалась совсем другим. Ерунда. Скажи себе правду: ты боишься втягивать их во все это, считая легкомысленными, несерьезными, неспособными даже на то, чтоб держать язык за зубами. Вот так открытие. Я считаю, от моих друзей сейчас вреда куда больше, чем пользы. Исключение разве что Арсений, от него польза есть, и я готова его нещадно эксплуатировать. Хороший из меня друг, ничего не скажешь.

Вздохнув, я побрела в прихожую, взяла сумку и покинула квартиру.

В Лебяжий я вернулась уже после обеда. В доме духота, столбик термометра за окном поднялся до двадцати семи градусов. Я подумала включить кондиционер, но вместо этого отправилась купаться. Проходя мимо дома Алекса, увидела, что его роскошной спортивной тачки на стоянке нет, зато появился джип, за рулем которого Алекс был в вечер нашей встречи. Значит, Верховцев здесь, в поселке. С работы вернулся рано. Я замедлила шаги, но на веранде Алекс не появился. Что ж, заглянуть к нему можно и на обратном пути. Хотя делать этого, пожалуй, не следовало, а доверительно болтать с ним вчера – тем более.

С чувством легкой досады я спустилась к озеру. Сегодня здесь опять многолюдно, я нашла местечко поспокойнее, ближе к лесу, расстелила одеяло и вот тогда увидела Алекса. Он как раз выходил из воды, отбрасывая со лба мокрые волосы. Я присвистнула и тут же огляделась: не услышал ли кто-нибудь? Он-то точно не слышал, находясь довольно далеко от меня. Две девицы, расположившиеся рядом, таращились в том же направлении и только что не облизывались.

– Офигеть какой мужик, – сказала одна, исчерпывающе описав внешний вид Алекса.

Там было на что посмотреть, хоть он и не походил на человека, который дни напролет торчит в спортзале, наращивая мускулатуру. Может, он туда и заглядывает, но исключительно для поддержания формы: природа его наградила щедро, грех добро разбазаривать, заплывая жирком.

Я почувствовала легкое волнение, совершенно к этому не стремясь, и оттого разозлилась. Богатый красавец с идеальной фигурой. Не слишком ли много для одного человека? Да ты, милая, опять в обиде, что не для тебя все это приготовили. Алекс – первый и, слава богу, единственный мужчина, вызывающий у меня чувство неполноценности. Я придирчиво оглядела девиц, с удовольствием отметив кое-какие изъяны. Фигура у меня лучше. «Нашла чем гордиться», – мысленно съязвила я, но все равно порадовалась. Что ж мне, в самом деле, умом на пляже щеголять?

Я собралась окунуться, но вдруг передумала. Алекс вытерся полотенцем, повесил его на куст и замер, держа руки на бедрах. Если я направлюсь к воде, он меня увидит. Вот и хорошо. Не одной мне свистеть, пусть тоже впечатлится. Может, я не в его вкусе? А как же Виола? По его словам, он влюбился в нее без памяти. Да что ж такое, с какой стати я в кустах прячусь?

Время шло, а я точно приросла к месту, и мысли в голове были самые идиотские. Почему, к примеру, я могу быть не в его вкусе, а вот про него подобное ни за что не скажешь. То есть сказать, конечно, можно. Но те, кому я это скажу, насмешливо хмыкнут. Н-да… Я покачала головой, а Алекс между тем, подхватив с земли шорты, надел их, футболку с полотенцем перекинул через плечо и пошел вдоль берега, в сторону, противоположную той, где находился его дом.

Сама не зная, зачем это делаю, я покидала в сумку вещи, напялила сарафан и скоренько отправилась за ним, не стремясь сократить расстояние. Он свернул на одну из многочисленных тропинок. Мне пришлось прибавить шаг, чтобы не потерять его из вида. Алекс двигался решительно, как человек, у которого есть цель, а не просто прогуливаясь.

Мне было очень интересно, куда он направляется. «Может, окликнуть его, – подумала я, – а не устраивать слежку?» Но любопытство взяло верх, а я сомневалась, что на мой прямой вопрос Алекс ответит правдиво. Хотя с какой стати ему скрывать цель своего маршрута, сказать я затруднялась. Вероятно, к тому моменту моя подозрительность достигла тех пределов, когда не доверяешь уже никому.

Мы успели удалиться от озера на значительное расстояние, впереди появилась развилка, я видела, как Алекс в очередной раз свернул, и вскоре тоже свернула. Тут меня ждал сюрприз: тропа впереди пуста, Алекс исчез. Я вертела головой, пытаясь понять, куда он делся. Бегом припустилась по тропе, но Алекса так и не увидела. Ко всему прочему, я оказалась на открытом месте, внизу овраг, дальше поле, тропинка здесь обрывалась.

– Чудеса, – пробормотала я.

Собралась возвращаться к озеру и тут услышала скрип, точно кто-то открыл дверь с давно не смазанными петлями. Крайне заинтригованная, я пошла на звук и ближе к оврагу увидела строение. Одной стороной оно примыкало к оврагу, а от меня его закрывали деревья и густой кустарник. Прикинув, как проще к нему подобраться, я в конце концов решила идти напрямую, через овраг. Теперь было видно, что заинтересовавшее меня строение довольно старое, стены сложены из камня, которого в округе в избытке. Вместо крыши стропила, кое-где обшитые досками, на них еще сохранились остатки шифера. Окна узкие, точно бойницы, заложили кирпичом. Дверь из широких досок оказалась приоткрытой.

Я осторожно приблизилась и заглянула внутрь. Судя по всему, это был амбар, которым давно уже никто не пользовался. Посередине абсолютно пустого помещения с земляным полом стоял Алекс, спиной ко мне. Я вздохнула с облегчением: я его все-таки нашла, но он, судя по всему, не догадывался, что рядом кто-то есть, то есть моих шагов не слышал. Впрочем, неудивительно, трава здесь невысокая, идти удобно, а я старалась соблюдать осторожность.

Оставалось лишь гадать, что Алексу понадобилось в таком месте.

Ничего интересного в амбаре не было. Кучи мусора, ржавое железо у стены и лейка, которую кто-то подвесил к стропилам. Допустим, Алекс заглянул сюда из любопытства, это я могла понять, но задержался он здесь, пожалуй, слишком долго. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел вроде бы на лейку, по крайней мере, другого предмета я не видела. Потом принялся насвистывать, шагнул вперед, раскидывая ногой ветки и прошлогоднюю листву. Присев на корточки, привалился спиной к стене, сложил руки на коленях и, запрокинув голову, продолжал что-то там разглядывать. Может, он меня заметил и теперь просто дурака валяет с желанием немного меня подразнить?

Вдруг он резко поднялся и направился к двери, а я юркнула за угол здания. Здесь, кстати, была тропинка, ею Алекс, вероятно, и воспользовался. Она шла вдоль стены и терялась в кустах. Если Алекс решит идти по ней, а не вернется к озеру, мы столкнемся нос к носу. Я могу дать деру, но он меня непременно увидит. В общем, я решила никуда не бежать, стояла чуть дыша и ждала, что будет дальше.

Алекс вышел из амбара, закрыл за собой дверь и пошел к озеру, не взглянув в мою сторону. Я боролась с искушением его окликнуть, это было куда разумнее, чем прятаться, но сомнения по-прежнему одолевали. Двигался он быстро и вскоре исчез за деревьями, а я едва не заорала с перепугу, уловив боковым зрением, что за моей спиной кто-то есть. Мелькнула нелепая мысль, что Алекс меня перехитрил и оказался за спиной. Я резко повернулась и в трех шагах от себя увидела Нину.

– Это вы? – пролепетала со вздохом. Откуда ее принесла нелегкая?

– Ага, – кивнула Нина, приглядываясь ко мне. – За ягодами ходила, – она указала на бидончик в своей руке, доверху заполненный земляникой. – Здесь на пригорке ягод тьма. Смотрю, ты вниз побежала, подумала, заблудилась девка.

– Я…

– Идем, – сказала она. – Тут к нашей улице путь короткий.

Мы направились по тропе в противоположную от озера сторону. Начался подъем, Нина шла медленно, а потом и вовсе остановилась. Заметила поваленную березу и направилась к ней.

– Отдохнем… чего-то я сегодня устала, замучила проклятая жара. – Она устроилась на стволе березы, а я в траве рядом с ней. – Забыла, как звать-то тебя, – сказала женщина.

– Яна, – подсказала я.

– Ага… ты б не бродила здесь одна, место дурное, и от людей вдали. Мало ли что…

– Мне сказали, у вас безопасно.

– Вот уж не знаю. Лихие люди везде есть. В саду у тебя кто-то ночью бродил, сама же рассказывала.

– Наверное, мальчишки…

– Ты почто приехала? – спросила она резко, я малость растерялась, не зная, как следует понимать этот вопрос.

– Отдохнуть…

– Отдохнуть, – фыркнула она. – Это подруга моя безглазая, а у меня память на лица хорошая. Перекрасить тебе волосы, и от той, что раньше в доме жила, не отличишь.

– Вы кого имеете в виду, погибшую девушку?

– Кого ж еще? Сестра она тебе?

– Нет у меня сестры, – буркнула я, злясь на себя, точнее, на свою наивность, ну, и на старуху, конечно, тоже.

– Выходит, просто похожи? Зря вы это затеяли…

Тут я, признаться, решила, что бабка не в себе.

– Что затеяли? То есть кто?

– Не знаю, кто тебя сюда послал. Следователи, наверное.

Точно спятила старушенция.

– Да с чего вы взяли?

– Ходишь, бродишь, вопросы задаешь. Убийцу найти не могут, вот тебя и подослали, думают, клюнет кто?

– Вы считаете, я вроде приманки? – наконец-то дошло до меня. Это показалось таким забавным, что я засмеялась.

– А что? – с сомнением глядя на меня, спросила Нина. – Я в кино такое видела. Девушку убили, а полицейские нашли похожую на нее девчонку и поселили в том же доме. Вроде не убили ее, вроде выжила. Убийца занервничал, стал возле нее вертеться. В конце концов она его разоблачила.

– Нина Ивановна, это же кино, – сказала я укоризненно. – Настоящим полицейским подобное в голову не придет.

– Да? Ну, может, и так. Кино-то не наше было. У них там все по-своему.

«Ну, бабка, – ахнула я. – Надо же такое придумать. А чему я, собственно, удивляюсь? Если разобраться, она права. Именно за этим я и явилась. Что ж получается, я действительно в роли приманки? И убийца… стоп, стоп, стоп… давай без фантазий…»

– Получается, перемудрила я. Так, что ли? – спросила Нина через минуту.

– Получается, что так. То, что с девушкой мы похожи, для меня новость. Действительно похожи?

– Уж теперь и не знаю. Она вроде постарше и другая совсем… Мужики из-за таких, как она, на разбой идут.

– Из-за меня на это вряд ли кто отважится.

– Ну и хорошо. Почто тебе разбойник?

– Озадачили вы меня, Нина Ивановна, теперь вот думай, кто ко мне в сад залез…

– Не сердись на старую дуру, – вздохнула она и по плечу меня погладила. – Насмотришься жути всякой по телевизору, вот голова-то и набекрень. Нет, совсем вы не похожи, если только чуть-чуть… Тебя как к амбару занесло?

– На озере была, решила прогуляться. А почему вы это место дурным назвали?

– Дурное и есть.

– А что это за амбар? – не отставала я.

– Обыкновенный. При совхозе сено здесь хранили. Потом забросили.

– Мне кажется, есть причина, по которой вы считаете амбар дурным местом.

– Зачем тебе? – хмыкнула она, должно быть, вновь заподозрив во мне агента под прикрытием.

– Любопытно.

– Девчонку тут повешенной нашли.

Вот этого я точно не ожидала.

– Когда?

– Давно. Лет пятнадцать назад. Нет, больше. Восемнадцать. Амбар тогда уже забросили.

– А что за девчонка? И почему повесилась? От несчастной любви?

– Здесь она жила. Крайний дом по нашей улице. Валька Шилина ее звали. Валентина. Теперь в доме другие люди живут. Когда все случилось, родители дом продали и уехали в город.

– Так что случилось-то? – спросила я.

– Ну, охота слушать, так слушай. Посидим в тенечке, ноги отдохнут. Когда ты в гостях у меня была, я про доктора рассказывала?

– Дом с колоннами?

– Ага. Семья-то у доктора в городе, а он вроде здесь. Валька в ту пору еще в школе училась, в выпускном классе. Девчонка совсем, но уже с формами. Ранняя ягода. Не скажу, что очень красивая, но парни на нее заглядывались. Веселая была, все песни пела в самодеятельности. Стали замечать, она возле доктора вьется. Он мужик видный, еще молодой, хотя ей, можно сказать, в отцы годился. Мела она перед ним хвостом совершенно без стыда. Отец ее ремнем отходил, но не помогло. А доктор-то женатый… Народ стал шептаться. Родителям это, конечно, неприятно. Ну, доктор вроде поначалу посмеивался, всерьез ее не принимал, а потом… Мужики народ слабый, поманит какая-нибудь соплячка, и про семью забудут…

– Они стали любовниками?

– Не знаю. Свечку не держала, но разговоры всякие шли. Летом докторский парнишка, бывало, здесь по нескольку дней жил. И в тот раз приехал, на Троицу. У нас раньше гулянье устраивали. Молодежь на озере костры жгла, ну, и выпивала, конечно, в стороне от родительских глаз. И в ту ночь гуляли, песни голосили, на всю округу слыхать. К утру разошлись по домам, а Валентина домой не вернулась. Мать пошла ее искать. Подруги спросонья толком ничего сказать не могут, сначала с ними была, потом вроде домой отправилась. К обеду тревогу забили: пропала девка. Кто-то вспомнил, что на дальний омут купаться ходили. Могла и утонуть. Выпили они в ту ночь немало, а спьяну чего не бывает. На берегу ее вещей нет, не в платье же в воду полезла. Тут прошел слух, что видели Валентину с доктором возле клуба. Валькина мать к нему и припустилась за непутевой дочкой. Думала, может, домой идти боится с глазами бесстыжими. На веранде докторский парнишка, говорит, отец в поликлинике. Мать смекнула: если парень здесь, вряд ли доктор у себя зазнобу прячет. Но все-таки к нему в кабинет заглянула. Спрашивает про Валентину, тот отнекивается, мол, у клуба ее видел, а куда она потом пошла, не знает. А в глазах-то беспокойство. После она сказала: сразу поняла, что врет. Может, так, а может, и нет. Девку найти не могут, но милицию вызывать не спешат, а ну как объявится. Только и разговоров в поселке… День прошел, ночь прошла, а Валентина не появилась. Утром мы с Прасковьей отправились вон на тот лужок травы кроликам накосить. И чего нас дернуло в амбар заглянуть? Точно в спину кто толкал. Вошли, а она висит, Валентина-то. Жуть. Босая, веревка на шее узлом завязана, под ногами пенек валяется. Удавилась девка. Мы стрелой в поселок. Орали так, что в ушах звенело. Собрался народ, вызвали милицию. Те приехали, Валентину увезли. Мать слегла, отец сам не свой, а все друг дружку спрашивают, с чего Валька в петлю полезла.

– И что потом? – спросила я, когда Нина замолчала, погрузившись в воспоминания.

– Думали, гадали, а тут следователи. Не сама она, говорят, удавилась. Оглушили ее, вроде камнем по голове ударили, а затем повесили. Следователь сказал, с ней был мужчина, ну, ты понимаешь. Может, она не хотела, а он настаивал, или уже потом поссорились, он ее и ударил. Испугался, что убил, и постарался представить дело так, будто она сама удавилась. Тут же свидетели появились, видели, как доктор ночью от луга шел и словно таился. Обыскали весь амбар и нашли его часы. По всему выходило, он Валентину убил. Все вроде складно: совратил девчонку, а она припугнула, что обо всем расскажет, он ее камнем и пришиб сгоряча.

– Доктора арестовали?

– Не успели. Сарафанное радио в поселке хорошо работает, он, видно, уже знал, что за ним придут. Охотником заядлым был, вот из своего ружья и застрелился. Говорят, записку жене оставил, одно слово: «Прости».

Я покачала головой:

– Вот так история. Интересные дела у вас здесь творятся.

– Как везде. Вроде все тихо-спокойно, а копни поглубже, и бог знает что откроется. На кого ни в жизнь не подумаешь, окажется первым злодеем. А ты говоришь – безопасно. Только знаешь, что я тебе скажу: не верю я, что доктор виноват…

– Как это? – растерялась я. – Ведь были свидетели, улики…

– Я разве спорю? Может, он с ней и согрешил, с Валентиной-то, но чтоб убить… Мы когда ее с Прасковьей нашли и в село побежали, доктор вместе со всеми сюда кинулся. Они Валентину с нашим участковым из петли вытаскивали. Доктор стал белее мела и все пытался ее в чувство привести, хотя, понятно было, не поможешь ей. А он все не верил…

– Может, притворялся, чтоб подозрения не вызвать…

– Может, – пожала Нина плечами. – Тогда он притворщик каких поискать. А человеком был хорошим. Хорошего человека от дурного я могу отличить, оттого и не верю.

– Но если он застрелился, значит, чувствовал за собой вину?

– Может, от стыда… или от страха, что засадят. Всякое бывает.

– Фамилию доктора помните?

– Векшин. Игорь Львович. А вот как его жену звали и парнишку – забыла. Сколько лет-то прошло.

– Жена с сыном здесь больше не появлялись?

– Нет. Жена и раньше редко приезжала, да и парнишка тоже. А после всего, что случилось, и вовсе на другой конец света беги. Квартира при поликлинике была, поселковая, другой доктор жить стал. Пьяница конченый. Ну а потом поликлинику закрыли, дом художнику продали. Это я тебе уже рассказывала. – Нина тяжело поднялась, отряхнула подол платья и взяла с собой бидончик. – Идем. Отдохнула малость, домой пора.

Тропинка довольно быстро вывела нас к Верхней улице, около Нининого дома увидели Прасковью, та сидела на скамейке возле палисадника.

– Ты опять за ягодами ходила? – взглянув на бидончик в руках подруги, спросила Прасковья. – Уж весь луг, наверное, обобрала.

– А тебе кто мешает? – отмахнулась Нина.

– Нога проклятущая замучила, не ступить на нее. А ты чего без ягод? – повернулась ко мне Прасковья.

– Я просто прогуляться вышла.

– Ну вот, а тебя здесь ухажер ждал. На крыльце сидел, я видела. Да ушел, не дождавшись. Девка-то не промах, – подмигнула она. – Только заселилась, и уже жених появился.

– Вы о ком? – не поняла я.

– Новый жилец, из докторского дома. Интересный мужчина и богатый, если такие деньжищи за дом отвалил.

– Твое ли это дело? – попеняла ей Нина.

– Да я так, к слову.

Нина устроилась рядом с ней на скамейке, а я пошла к себе, размышляя об Алексе. Чего ему в амбаре понадобилось? Невинное любопытство? Прогуливался человек… Алекс купил дом, в котором много лет назад жил доктор, а сегодня его заинтересовал амбар, место разыгравшейся некогда трагедии. В этом что-то есть или я становлюсь параноиком? И какое отношение к той давней истории имеет Виола? Да никакое… Обеих девушек нашли повешенными. Еще вчера у меня была приемлемая версия ее гибели с папой-политиком, и вдруг самоубийство сельского врача и соседская девица Валентина. Нет здесь связи и быть не может. Будем придерживаться прежней версии, какой бы сомнительной она ни была, а о докторе забудем. Хотя неплохо бы задать вопрос Алексу, что ему понадобилось в амбаре.

Заподозрив, что это лишь повод его увидеть, я досадливо чертыхнулась, но на месте мне уже не сиделось. Однако, прежде чем идти к нему, я переоделась, причесалась, подозрительно долго вертясь перед зеркалом, и даже чуть-чуть подкрасилась. А между тем он у меня главный подозреваемый, может, потому, что других просто нет. Так же как нет логики в моих поступках. Я что, вообразила себя героиней фильма «Молчание ягнят»? Только этого не хватало. Злилась я на себя, а досталось Алексу. К его дому я подходила в несколько нервозном состоянии.

На веранде Алекса не оказалось. Машина на стоянке, он, должно быть, в доме, хотя мог болтаться по округе. Я потянула за дверную ручку, и дверь открылась. Значит, дома.

Алекс сидел за столом в просторной кухне, уткнувшись в ноутбук. Расстояние между нами значительное, и своим делом он был увлечен, я решила, на мое появление он внимания не обратил, и оказалась не права.

– Проходи, Яночка, – громко произнес он, не оборачиваясь.

– У тебя глаза на затылке? – съязвила я.

– Глаза у меня на месте.

– Тогда с чего ты решил, что это я?

– А кто еще? – Он наконец обернулся, а я прошла в кухню, оглядываясь.

Здесь недавно сделали ремонт. Стены выкрашены белой краской, под ногами мраморная плитка. Кухонный гарнитур с глянцевым фасадом тоже белый, а вот столешница сиреневого цвета с хромированными вставками. Стильно, дорого и, надо признать, уютно. Современная кухня богатого мужчины. Часть перегородок была снесена, чтобы расширить пространство. Переделка коснулась лишь кухни, холл и ближайшая комната, дверь в которую была открыта, выглядели совсем иначе, в них осталось все так, как при прежнем хозяине.

– Хочешь кофе? – спросил Алекс и направился к одному из шкафов со встроенной кофемашиной. Я кивнула. – В доме ты не ночевала, – ожидая, когда пахучая жидкость заполнит чашку, произнес он. – Отправилась выяснять свою родословную? – В его словах мне почудилась насмешка, что, конечно, вызвало неприязнь.

– Друзья позвонили, – беспечно ответила я. – Устроили вечеринку. Я решила ее не пропускать.

– Да? Молодец.

– Спасибо. Я спрашивала твое мнение?

– Ух ты, – засмеялся Алекс. – Демонстрируешь независимость?

– Иногда приходится. Чтобы типы вроде тебя не особенно зарывались.

– Типы вроде меня? – переспросил он с легким удивлением. – Чем не угодил? – Алекс поставил передо мной чашку, пододвинул сахарницу и сел напротив. Я предпочла не отвечать, пила кофе, под его взглядом ощущая смутную тревогу. Ничего общего с девичьей нервозностью она не имела. В его глазах ни намека на угрозу, скорее, насмешливая нежность, реакция взрослого мужчины на забавную дурочку – очередной удар по моему самолюбию. И вместе с тем… И его улыбка, и взгляд лишь маска, в этом я была уверена, а вот что за этим скрывается…

– Я ходила за ягодами с соседкой, – отодвинув чашку, сказала я. – Видела тебя возле старого амбара, окликнула, но ты не услышал.

– Удивительно. На слух не жалуюсь.

– Ты зашел в амбар.

– Зашел. Я что, не заметил табличку: «Не входи – убьет»?

– Много лет назад там погибла девушка. В ее смерти обвинили сельского врача, который жил в твоем доме.

Алекс откинулся на спинку стула, наблюдая за мной без особого интереса.

– Слышал я об этой истории, – пожал он плечами. – Болтовня местных кумушек и до меня докатилась. Кстати, я думал, мы достигли взаимопонимания. В чем ты меня опять подозреваешь?

– Ничего подобного, – удивилась я. – Обычное любопытство. Что тебе понадобилось в этой развалюхе?

– Обычное любопытство, – передразнил он.

– Соседка сказала, ты заходил ко мне, – решила я сменить тему.

– Точно. Беспокоился о твоем душевном здоровье после вчерашней поездки.

– Как мило.

– Вот такой я беспокойный, – засмеялся он. – С душевным здоровьем полный порядок, а язвительности прибавилось.

– Может, я боюсь в тебя влюбиться. Защитная реакция и все такое…

– Не бойся. Я не страшный.

«А вот тут бабушка надвое сказала», – подумала я, поднимаясь из-за стола.

– Можно взглянуть на дом? Когда он был построен?

– Еще до революции. Смотри на здоровье.

Он остался за столом, а я заглянула в ближайшую комнату. Здесь даже мебели не было. Во всю стену полукруглое окно, выходящее на лужайку. Я решила, что непременно бы устроила тут спальню. Во второй комнате стояли старый комод с зеркальными дверцами и массивный стол. Когда я направилась к следующей комнате, Алекс вскочил из-за стола, будто что-то вспомнил, прошел к двери, сказав:

– Момент, у меня там не убрано… – и скрылся в комнате, тщательно прикрыв за собой дверь, вернулся через пару минут. – Прошу.

Здесь тоже было полукруглое окно, вдоль стен антикварная рухлядь. Комната казалась необитаемой, как и две предыдущие. Оставалось лишь гадать, что Алекс пытался скрыть от моих глаз.

– Моя спальня там, – ткнул он пальцем в глубину коридора.

– Туда я заглядывать не собираюсь.

– Вот непруха. А я рассчитывал.

– Будем считать, что экскурсия закончена, – нахмурилась я.

– Как жаль. Еще кофе?

– Спасибо. Мне пора. Надо еще ужин приготовить.

– Меня пригласишь?

– Я подумаю.

– Очень рассчитываю. Завалялась бутылка отличного шампанского. Вдруг повезет, и ты решишь показать мне свою спальню.

– Теперь точно не приглашу, – ответила я как можно спокойнее.

– Ты разбила мне сердце.

– Сомневаюсь, что оно было в комплекте. Или его разбил кто-то другой, и от него теперь толку ни на грош.

– Да вроде стучит. Я думал, ты слышишь. Последние пять минут просто барабанит.

– С чего вдруг? – удивилась я.

– Ты стоишь напротив окна, платье просвечивает. Хороший выбор, выглядишь умопомрачительно сексуальной.

– Что ж, предавайся фантазиям.

Я чуть ли не бегом припустилась к двери, чувствуя, как пылает лицо. Сукин сын… Как ни странно, злость на Алекса прошла быстро, а вот любопытство осталось. Что он прятал в комнате? Очень хотелось взглянуть. Так хотелось, что план сложился почти мгновенно. Рядом с комнатой дверь на лужайку за домом, распахнутая настежь. Ее даже открывать не придется. Если Алекс в кухне уткнется в компьютер, я пройду незамеченной.

Я двигала в направлении своего дома, на тот случай, если ему придет охота наблюдать за мной в окно. Но лишь только скрылась из поля его зрения, начала спускаться по тропинке, ведущей к озеру. Сделав солидный крюк, оказалась возле дома Алекса с другой стороны. Если мои старания напрасны и мы столкнемся нос к носу, скажу, что пришла извиниться за свою язвительность, которая не делает мне чести. Хотя извиняться надо бы Алексу. Но подобное ему в голову не придет. Он из тех, кто мнит себя центром вселенной. Глупые бабы если и язвят, так только затем, чтобы рухнуть в его постель, чуть-чуть потешив свое самолюбие перед этим.

К дому я приблизилась босиком, держа шлепанцы в руках. Осторожно заглянула в дверь. Кухню отсюда я видеть не могла, но Алекс точно находился там, я слышала его голос, он с кем-то говорил по телефону.

– Меня интересует любая мелочь… все, что удастся накопать.

Разговор сам по себе был примечательным, и я бы не отказалась немного послушать, но сейчас меня интересовало другое. На цыпочках, едва касаясь пола, я пробралась в комнату и осторожно прикрыла дверь. Огляделась в некотором недоумении. Где, а главное, что он мог здесь прятать? У него было минуты две, не больше. Звука открывающихся шкафов я не слышала, а тут такая рухлядь, что дверцы просто обязаны скрипеть.

Я заглянула за ближайший шкаф и увидела холст, натянутый на подрамник. Картина жившего в доме художника? Странно, что ее оставили. Просто забыли? Я вытащила холст и пораженно замерла.

Передо мной была картина в стиле знаменитого «Крика» Мунка. Женское лицо, перекошенное от ужаса, раскрытый в немом крике рот. Черты искажены, но узнать их нетрудно. Особенно мне. Мое лицо. Или Виолы. Художник написал ее портрет? К тому моменту, когда Виола здесь появилась, художник уже умер. Значит… значит, картину она написала сама. Такое мог создать лишь человек, которого переполняют ужас и безграничное отчаяние. Это и в самом деле крик, крик о помощи. Я была так поражена, что совсем забыла, где нахожусь. Дверь внезапно распахнулась, я едва успела сунуть картину на прежнее место, сделала шаг к двери и застыла, стиснув руки.

– Решила продолжить экскурсию? – криво усмехнулся Алекс, входя в комнату.

– Стало интересно, что ты здесь прячешь.

– Грязные носки?

– Ты на редкость аккуратен.

Он стремительно приблизился, толкнул меня к стене и теперь держал руку на уровне моей головы, навалился грудью так, что невозможно было пошевелиться. И уставился в глаза.

– Замашки у тебя в точности как у сестрицы, – сказал зло.

– С чего ты взял, что мы сестры? – пролепетала я, едва держась на ногах от страха.

– Ваше удивительное сходство, дата рождения… она подкидыш, и ты, скорее всего, тоже. Угадал? – Тут он вновь усмехнулся и продолжил насмешливо: – Может, все-таки заглянешь в спальню, это лучше, чем строить из себя сыщика.

– Почему ты не хотел, чтобы я увидела картину? – как можно спокойнее спросила я.

Он вздохнул, отстраняясь.

– Потому что это дерьмо, а не картина. Уж точно не шедевр.

– Зачем тогда хранишь?

– Из сентиментальных чувств.

– Не возражаешь, если я еще раз на нее взгляну? – сказала я, приходя в себя.

– Любуйся на здоровье.

В нем чувствовалось внезапное безразличие, точно он на все махнул рукой. Я достала картину и поставила ее на подоконник. Теперь свет падал на изображение со всех сторон, и я смогла рассмотреть детали. Лицо девушки бледное, с зеленоватым оттенком, выступало из темноты, бестелесно парило в этой черной мгле… Однако чуть ниже мгла становилась проницаемой. Яма, нет, скорее, комната без окон и дверей… темница, наконец-то нашла я подходящее слово. Слева что-то, похожее на нары, справа стол, на нем кружка. Что Виола хотела этим сказать? Она узница, приговоренная к пожизненному заключению?

– Как впечатление? – спросил Алекс, стоя рядом.

– Жуть во мраке, – хмыкнула я, желая разрядить обстановку.

– Исчерпывающее определение, – кивнул он.

– Я думаю – это послание.

– Серьезно?

– Она любила тебя, и жизнь без твоей любви казалась ей адом.

– Да ты перещеголяла меня в сентиментальности.

– Давно у тебя эта картина?

– Она отправила мне ее за неделю до своей смерти… На единственный известный ей адрес. Меня там уже не было. Картину я получил только в марте.

– И что?

– В каком смысле?

– Не пытался позвонить Виоле?

– Ты, видно, запамятовала: я не хотел ее видеть, ничего слышать о ней тоже не хотел. И звонить ей мне бы в голову не пришло.

Я повернулась, на этот раз без всякого страха, заглядывая в его глаза.

– Что она сделала на самом деле?

– На самом деле? – переспросил он.

– Либо рассказ о вашей любви грешит неточностями, либо ты и впрямь сукин сын без сердца.

– Хорошо, я – сукин сын, – засмеялся он. – Припадок женской солидарности? Милая, это художественное дерьмо не имеет никакого отношения к ее истинным чувствам. Девушка обожала интересничать. Чувствительная натура, не понятая жестоким миром. Все прочие ее шедевры с тем же подтекстом. Жаль, что ты их не видела. То она в образе мадонны, то чертовки с кровавой слезой на щеке… Идею этой она просто слямзила.

Я не очень-то обращала внимание на его слова, занятая другим.

– Здесь что-то написано, – нахмурилась я, ткнув пальцем в картину. Теперь я была уверена: на стене темницы как будто нацарапано несколько слов. – У тебя есть увеличительное стекло?

– Не зарывай свой талант в землю, – хмыкнул он. – Тебя ждет блестящее будущее на ниве частного сыска.

– Есть или нет? – разозлилась я.

– Обзавелся, – съязвил он. – Как раз на такой случай.

Алекс вышел из комнаты и вернулся с лупой в оправе из металла, протянул ее мне.

– Не мучайся, – сказал, наблюдая за тем, как я склоняюсь к картине, чтобы прочитать надпись. – Здесь два имени. Вика Семенова и Надя Градская.

Так и есть. Я без труда смогла прочитать надпись.

– И что это значит? – выпрямляясь, спросила я. – Тебе что-то говорят эти имена?

– Ровным счетом ничего.

– Но зачем-то она их написала и отправила картину тебе.

– Точно. Вот только я понятия не имею, зачем.

– Придется выяснить.

– Я весь внимание, очень интересно, как ты это сделаешь.

– Для начала установим, кто эти женщины, существуют ли они в реальности.

– Ты не поверишь, но я и сам до этого допер.

– И что? Никаких сведений?

Алекс едва заметно поморщился.

– Сведения есть. Но это все еще больше запутывает. Вика Семенова бесследно исчезла два года назад. Жила в областном центре, студентка, двадцать два года. После вечеринки с друзьями отправилась домой одна. С тех пор ее никто не видел. Поиски девушки результатов не дали. Примерно то же самое произошло с Надеждой Градской три года назад. В отличие от Вики она приехала в город из сельской местности, вместе с подругой снимала комнату, работала продавцом на рынке стройматериалов. Последний раз ее видели, когда она, закончив смену, уходила с работы. Подруга, с которой она делила комнату, в тот момент находилась в отпуске, уехала к родителям. Надю стали искать через два дня, когда она не вышла на работу. Мобильный не отвечал, родственникам о ее местонахождении ничего известно не было. Обе девушки до сих пор числятся без вести пропавшими.

– Когда ты узнал об этом? – растерянно спросила я. Алекс прав, все еще больше запутывается.

– Уже после того, как встретил тебя и навел справки о Виоле. Вспомнил об этой дурацкой картине и задал тот же вопрос, что и ты сейчас: с какой стати здесь эти имена?

– И ты не пошел в полицию? Хранил картину, не показав ее следователям? Ты в своем уме?

– У меня нет желания тратить время на разговоры со следователем. Какой в этом толк, если о девушках мне сообщить нечего. До недавнего времени я даже не подозревал об их существовании.

– Но картину ты показать обязан. Виолу что-то связывает с пропавшими. Следователи должны знать об этом.

– Они и без того об этом знают, – сказал Алекс, чем окончательно сбил меня с толку.

– Объясни, – потребовала я.

– Все очень просто. Решив узнать, что это за имена на картине, я обратился за помощью к приятелю. Вот тогда и выяснилось: поиски девушек почти год назад возобновили. И это связано с Виолой.

– Связано с ее смертью? – нахмурилась я.

– Ты плохо меня слушаешь. Год назад она еще была жива.

– Но… – Я таращилась на него, окончательно перестав что-либо понимать.

– Мой приятель не мог проявлять особой настойчивости, чтобы меня не подставить. Зато сделал интересный вывод: все, что связано с убийством Виолы, держат в секрете. И это само по себе наводит на размышления.

«Мои догадки насчет могущественного папы не лишены основания», – успела подумать я.

– Год назад, примерно в июле – августе, когда Виола вернулась из-за границы, – терпеливо продолжил Алекс, – что-то произошло. Некое событие… И вот тогда девушками заинтересовались вновь. Либо Виола встречалась с ними, либо что-то о них знала. В течение нескольких месяцев перед своей смертью она неоднократно беседовала со следователем. А вот о чем были эти беседы, достоверно узнать не удалось.

– Мозги на вынос, – пробормотала я. – А ты мне не вкручиваешь?

– У меня фантазии не хватит, чтобы все это придумать, – буркнул он.

– Когда она отправила тебе картину?

– Шестнадцатого декабря.

– Она пыталась сообщить тебе что-то. – Я вновь вернулась к картине, с большим старанием вглядываясь в детали.

– Когда хотят что-то сообщить, отправляют письмо электронной почтой. Или, на худой конец, эсэмэс, если уж она была уверена, что на звонок я не отвечу. А ей пришла охота загадки загадывать.

– Допустим, у нее были какие-то сведения о пропавших девушках, – не обращая внимания на его слова, продолжила я размышлять вслух. – В этом причина ее бесед со следователем, а за две недели до гибели Виола отправляет тебе картину… Черт, – озарило меня, – это же страховка. Понимаешь? У нее возникли подозрения… никому не доверяя, она отправила картину тебе. Если бы с Виолой ничего не случилось, ты счел бы это очередной выходкой эксцентричной особы. Но в случае ее гибели… у нее была надежда, что ты попытаешься…

– Найти убийцу? – зло засмеялся Алекс. – Ну, разумеется. Моя девичья фамилия Мегрэ, и я щелкаю тайны, как орехи.

– Ваши мнения о твоей особе не совпали, – хмыкнула я. – Виола была уверена: ты справишься. Иначе бы не стала отправлять картину. Она не раз встречалась со следователем, но обратилась к тебе… Выходит, у нее был повод и им не доверять? – Тут я опять припомнила гипотетического папашу и покосилась на Алекса. Стоит ему рассказать о моих догадках? Перебьется. Доверия он не заслужил: сведения из него пришлось вытягивать клещами.

– Что будем делать с картиной? – ворчливо спросил он. – Отправимся к ментам?

– Ну, если о девушках они уже знают… не вижу смысла.

На самом деле причина моей сговорчивости крылась в другом. Если у Виолы был повод не доверять следствию (а как еще можно расценить попытку подстраховаться?), значит, и нам разумнее соблюдать осторожность.

Это мысленное «нам» возмутило, и я досадливо скривилась. История, которую мне рассказал Алекс, может быть выдумкой от начала до конца. Как узнать, правда это или нет? Позвонить Арсению?

– Ты сняла большой булыжник с моей души, – с серьезным видом заявил Алекс. – Не возражаешь, если я уберу эту мазню? У меня от нее изжога. – И, не дожидаясь ответа, сунул холст за шкаф.

Постояв немного с задумчивым видом, я спросила:

– Скажи честно: ты хочешь найти убийцу?

– Честно? Не испытываю ни малейшего желания. Меня куда больше занимаешь ты.

– В каком смысле? – не поняла я.

– В эротическом, – хмуро ответил он. – Если для возбуждения твоего интереса ко мне надо кого-то поискать, давай поищем.

– Я должна поверить во внезапно вспыхнувшую страсть? – ядовито осведомилась я.

– Не веришь на слово – можешь проверить. Прямо сейчас. Я против этого точно возражать не буду.

– Да пошел ты… – сказала я.

– Неплохое начало романтических отношений, – засмеялся он.

Я решила прекратить эту дурацкую перепалку и заговорила серьезно:

– Может, она была не очень хорошим человеком. Но она моя сестра. И я не отступлю, пока не разберусь в этой истории.

– Я понял, – так же серьезно ответил Алекс.

Он пошел меня провожать, хоть я и не видела в этом никакой необходимости. Возле моего дома мы простились.

– Поцеловать-то тебя можно? – спросил он. – Дружески?

– Дружески – валяй, – ответила я и подставила щеку.

Утром я отправилась на озеро. Машины возле дома Алекса не было, наверное, он в городе. Это вызвало легкую грусть. Одна половина моего существа предостерегала от излишней доверчивости: с чего бы вдруг мужчине вроде Алекса воспылать ко мне страстью? Другая бурно радовалась: из девицы, которая сокрушается, что ей здесь ничего не светит, я в одночасье сделалась предметом вожделения. Женская гордость удовлетворена, надежды вспыхнули с новой силой, но беспокойство лишь усилилось. А вдруг это хитрый ход с его стороны?

Лежа в тенечке, об этом я и размышляла, приходя попеременно то к одному выводу, то к прямо противоположному.

Возвращаясь ближе к обеду домой, я вновь прошлась мимо дома Алекса и вновь не обнаружила машину.

– На озеро ходила? – услышала я голос Прасковьи, поравнявшись с ее калиткой. Повернулась и увидела, что соседка сидит на ступеньках крыльца и перебирает ягоды. Вероятно, в лесу была. Я повесила сумку на перекладину калитки, демонстрируя желание немного поболтать. – А у меня внука в город забрали, – продолжила Прасковья. Ответ на предыдущий вопрос ей совсем не требовался. – Завтра на юг отдыхать едут. С ним беспокойство, только и смотри, чтоб купаться один не пошел, а без него тоска. Чем занять себя, не знаешь. Вот за ягодами метнулась. Пирогов хотела напечь, а кто их есть-то будет, если внук уехал? А ты заходи, чего на калитке висеть. Чаю выпьем.

– Спасибо, – сказала я, направляясь к ней. – Чаю не хочу, а с вами посижу немного.

Она чуть сдвинулась, освобождая мне место, я устроилась рядом и стала помогать ей перебирать ягоды.

– Руки выпачкаешь, – заметила она, хотя мою старательность оценила.

– Скажите, а почему Нина Ивановна с Татьяной не дружат? – помолчав немного, задала я вопрос.

– Ну… соседи редко когда уживаются. Моя курица к дачникам зашла, так они хай подняли… клумбу, видишь ли, им испортили, чуть не полицией грозили. Курица существо безмозглое, ей не объяснишь…. Вот и разругались.

– Чья курица к кому зашла? – не отставала я. Прасковья засмеялась, а потом заговорила не торопясь:

– У Таньки характер тяжелый. Жизнь, знаешь ли, с ней неласково обошлась. Детдомовская она. Как восемнадцать лет исполнилось, их сюда на фабрику работать пригнали. Худущая, глаза, как у волчонка. Мужики ее за версту обходили. А дом ей от свекрови достался. Та с сыном жила, ему уж лет тридцать было, а все не женат. Сахарный диабет у него. Вроде тоже неустроенный. Вот их и сосватали. Может, не по большой любви, но жили хорошо. Правда, недолго. Сначала муж помер, а через месяц и свекровь. Танька осталась вдвоем с сынишкой. Души в нем не чаяла, он для нее точно свет в окошке. На восемнадцатилетие машину ему купила. Всю скотину продала, в долги залезла, но купила. Парень он не скажу что плохой… избалованный. Выучился на тракториста, стал работать. От армии его она отмазала и подумать не могла, что он вдали два года будет… тогда еще два года служили. В общем, жили, как все, даже чуть побогаче. А тут у Нины дочка подросла. Бегала девчонка, и вдруг – барышня. Женька, Танькин сын, на нее глаз и положил. Стал он к ней клинья подбивать, и она вроде не против. Ничего такого промеж них не было, это я тебе точно говорю. Он-то старше лет на шесть, а она совсем девчонка. Сама понимаешь, что мужикам надо. В общем, подловил он ее возле озера, ну и… вышло дело. Может, думал, она промолчит, а она к матери, та к участковому, Женьке светит статья за изнасилование. Хотели договориться по-доброму, Женька хоть завтра в загс, матери не возражают, а Лариска, дочка Нинина, уперлась: не пойду за него, и заявление назад брать не хочет. Видно, здорово он ее обидел. Как ни билась Танька, как ни уговаривала, как Лариску ни поносила, мол, сама она во всем виновата: сучка не захочет, кобель не вскочит, а дали Женьке четыре года. Татьяна чуть не спятила. После суда ее еле откачали. Вот так и рассорились вдрызг.

– А что потом? – спросила я.

– Потом? – вздохнула Прасковья. – Потом еще хуже. Отсидел Женька примерно год. Видно, несладко ему там приходилось, вот он руки на себя и наложил, повесился вроде. Не знаю, как Танька это пережила. Лет пять ни с кем не разговаривала, из дома почти не выходила. Да и сейчас не больно-то с кем болтает. Вот такие у нас тут дела. – Прасковья вдруг засмеялась и мне подмигнула.

– Да уж… просто сериал какой-то. А что Лариса?

– Ты только у Нины про дочь не вздумай спрашивать. Не любит она этого. Сколько лет прошло, а она все надеется… Лариска с Витькой моим в одном классе училась. Значит, сейчас ей бы пошел сорок шестой год. А сгинула она в двадцать.

– Как сгинула? – не поняла я.

– А вот так. Был человек, и нет человека.

– Но ведь ее искали, наверное.

– Знамо дело, искали, да не нашли. Ни ее саму, ни следов… После того как Женьку посадили, она в Павловск подалась, подальше от разговоров. Вроде не ее вина, но многие считали: зря парню жизнь искалечила. На фабрику в Павловске устроилась, сюда на выходные приезжала. Жениха там себе нашла, стали к свадьбе готовиться. Уже день назначили, платье купили. Свадьбу решили в Павловске играть, жених оттуда, да и боялись, как бы здесь Танька все не испортила. Придет да начнет орать, с нее станется. В субботу Нина дочку ждала, а она не приехала. Ну, мало ли, дела какие… мобильных тогда не было, телефон нам сюда только лет десять назад провели. Во вторник приезжает жених и спрашивает: где Лариса? Не заболела ли, если в город не вернулась. Оказывается, она сюда еще в пятницу подалась. Стали разбираться, что да как. На автобус она опоздала, поехала на попутке, дело было в мае, еще светло. Нашли шофера, он сказал, высадил ее на развилке, ему дальше в Горино надо было. Высадил еще засветло, но шла она уже по темному.

– А где эта развилка?

– Да там указатель на Горино стоит… вот где-то по дороге с ней беда и приключилась. Участки садовые тогда уже были, народ там разный… Если она дальней дорогой пошла, то как раз мимо садов. А если сократить решила, то вообще километр лесом, к Татьяниному дому и сюда… И шофера этого подозревали, и даже Ларисиного жениха, они вроде накануне поссорились, вот она в пятницу к матери и рванула. Но оба оказались невиноватые. А ее так и не нашли. Ни живой, ни мертвой. Ясно, что в живых ее нет, не то бы объявилась. Хоть бы похоронить, все матери легче. А так: думай, гадай, что тогда случилось. Ну а Таньку она с тех пор просто возненавидела.

– Почему?

– Когда Володя, жених-то, приехал Ларису искать, Нина к Таньке бросилась. У той от сына машина осталась, Танька ее продавать не хотела, сама ездить выучилась, хоть и некуда ей было ездить, разве что на рынок… В общем, кинулась к ней, чтоб в город свезла, в милицию. Автобус-то два раза в день отсюда ходил. А Танька ей: «Чтоб твоя сучка совсем пропала» – и дверь захлопнула. Материнское проклятие силу имеет, это я тебе точно скажу. Ну, вроде и получилось, что накаркала.

– А сколько времени прошло после того случая с изнасилованием? – уточнила я.

– Дай соображу… три года. Точно.

То есть через два года после гибели сына. Но материнский гнев к тому времени еще не остыл. Сын в могиле, а виновница его гибели замуж собралась. Татьяне в то время было сорок с небольшим, еще крепкая женщина… Но не могла же она девушку убить? Подкараулила, когда та лесом шла… Во-первых, она как минимум должна была знать, что та на попутке приедет, что просто невозможно; во-вторых, Лариса наверняка бы сопротивлялась, и тут силы примерно равные: одна покрепче, а другая моложе, а значит, ловчее; в-третьих, Лариса непременно бы кричала, звала на помощь, а крик в сельской местности далеко разносится; в-четвертых и в-главных, тело так и не нашли. Предположим, его где-то зарыли. Не возле дома, понятное дело. Летом ночь короткая, на беготню с лопатой, а тем более на отъезжающую Татьянину машину внимание обратить могли, да и наверняка все в округе обшарили, особенно там, где предположительно шла к дому Лариса. Далеко труп не утащишь и свежую могилу не скроешь. Может, Татьяна и желала ее гибели, но убить самой… А значит, все, что я успела напридумывать, чепуха.

Тут еще кое-что пришло на ум, и я спросила:

– Вы говорили, у Татьяны племянник есть. Но ведь она из детского дома…

– И то… – задумалась Прасковья. – Ну, выходит, была у нее какая-то родня. Мальчонка точно жил. Лет десяти-одиннадцати. Появился как раз после того, как Лариса пропала. Танька его сама откуда-то привезла. Но не весной, когда все случилось, а летом. Жил он у нее до самой осени и потом приезжал, когда доктор застрелился. Уж я-то помню…

Ягоды мы перебирать закончили, Прасковья поднялась, подхватила ведерко с земляникой и сказала:

– Ну что, пойдешь чай пить?

– Нет, спасибо.

– А я, пожалуй, выпью.

Вернулась я домой в возбужденном состоянии. Мысли вихрем кружили в голове, требовалось как-то разобраться с ворохом сведений. Я устроилась за столом, прихватив карандаш и бумагу, и начала составлять нечто вроде схемы с подробными комментариями.

Итак, двадцать шесть лет назад при весьма таинственных обстоятельствах исчезает дочь Нины. Татьяна к самому исчезновению вряд ли причастна, но мы ставим вопросительный знак. Через шесть лет после этого в амбаре находят убитую девушку, а доктор стреляется из охотничьего ружья. Кстати, он врач, а не доктор, но уж коли дом называют по-прежнему докторским, так и запишем. Два события, между собой никак не связанные. Хотя кое-что все-таки есть… Племянник. Он появляется здесь дважды, и оба раза в то время, когда в поселок приходит беда. В первый раз он совсем ребенок, десять-одиннадцать лет. Справедливости ради стоит отметить, появился он не до, а уже после исчезновения Ларисы. Во второй раз ему уже примерно восемнадцать, и накануне роковых событий он точно был у Татьяны. Совпадение? Скорее всего. Опять же, соседки за давностью лет могли и напутать…

Год назад здесь поселяется Виола, заводит дружбу с Татьяной и бродит возле докторского дома. Заинтересовалась давними историями? И как сюда пристегнуть предполагаемого всемогущего папу? Племянником он быть не может, по возрасту не подходит. Других кандидатур просто нет. Племянник предположительно появляется у Татьяны в тот день, когда я заселяюсь в дом, и вскоре на веранду летит записка с предупреждением. Он же, скорее всего, был здесь через несколько дней после убийства Виолы. Когда соседи слышали подозрительный стук в доме Татьяны. Что-то во всем этом есть. Я на этого племянника на каждом шагу натыкаюсь. Надо поскорее выяснить, кто он такой.

Далее. Две пропавшие девушки: Вика и Надя. Исчезают с интервалом в год. Точно так же двадцать шесть лет назад бесследно исчезла Лариса, Виола каким-то образом об этом узнает. Думаю, в то время, когда поселяется здесь. Вряд ли раньше, когда она еще жила за границей. Виола обращается к следователю, или он выходит на нее, связано это, предположительно, с исчезнувшими. Вот так клубок. За две недели до гибели Виола вдруг отправляет картину Алексу с именами девушек. Почему бы ей, в самом деле, не написать ему подробное письмо? Это бы значительно упростило мне жизнь. Что у них с Алексом, тоже не совсем понятно. Вроде бы слезливая любовная история, но грешит нестыковками. Девице по вызову выпал королевский шанс (как тут не вспомнить «Красотку»). А она бросает обворожительного мужчину и возвращается к прежним привычкам? А потом спешит в Россию, то есть с прошлым все-таки порывает. Если она с самого начала этого хотела, отчего с Алексом не осталась? Значит, были обстоятельства, которые этому препятствовали.

По словам приемной матери, у Виолы водились деньги, и вроде бы немалые. Хотя многим кажется: все, кто живет в Европе, чуть ли не миллионеры…

Алекс выдает информацию дозированно и после того, как его хорошенько прижмешь. Историю его любви не стоит принимать за чистую монету… Ну, и что у меня выходит?

Тут я вздохнула, заподозрив, что гоняюсь за прошлогодним снегом. Не успела я всерьез заняться самобичеванием, как в дверь позвонили. Уверенная, что это Алекс, я не спеша пошла открывать. На пороге стоял Лебедев с таким сосредоточенным видом, точно решал кроссворд.

– Здравствуйте, – сказала я с заметным разочарованием.

Он кивнул и спросил с улыбкой:

– Войти можно?

– Заходите, если пришли. Чаю выпьете?

– С удовольствием.

Он устроился за столом, а я начала возиться с чаем. Занятая своими мыслями, на некоторое время просто о Лебедеве забыла. И от его вопроса едва не вздрогнула.

– Что это?

Я резко повернулась и увидела в его руках листы бумаги. Судя по всему, он успел их просмотреть.

– Вы еще в сумку ко мне залезьте, – огрызнулась я, отбирая листы.

– Вы их на столе оставили, я просто взглянул… Чем вы тут занимаетесь?

– Интересуюсь здешней историей. Не поселок, а одно большое место преступления.

– Не понимаю, зачем вам это…

– Я тоже не все понимаю из того, что делаю, – порадовала я и добавила: – Пейте чай.

– Как ваши дела? Никто не беспокоил?

– А вы опять мимо проезжали?

– Ездил на озеро купаться, у меня же отпуск, – ответил он, предпочитая не замечать язвительности моего тона.

– А мне булыжником едва окно не разбили. Вот, полюбуйтесь. – Я достала из шкафа клочок газеты и протянула ему.

Он с минуту таращился на наклеенные буквы, потом поднял взгляд. В нем была растерянность.

– Чепуха какая-то…

– Говорю вам, этой чепухой мне чуть окно не выбили.

– Наверное, мальчишки. Решили над вами подшутить.

– Я и не ждала, что вы скажете что-то толковое.

– Кто такой Алекс? – задал он вопрос, резко меняя тему.

– Знакомый.

– А «ВС» и «НГ»?

– Вика Семенова и Надя Градская. – Я тут же пожалела о своей болтливости, но было поздно. Небесно-синие глаза Лебедева вдруг потемнели. Между бровей пролегла глубокая складка.

– Откуда вы знаете эти фамилии? – спросил он, в голосе напряжение.

– Сорока на хвосте принесла.

– Яна, это не шутки. Откуда вам известны фамилии?

– Встречный вопрос: а почему это вас так волнует?

– Речь идет об убийстве.

– Какое убийство вы имеете в виду? Убийство девушки, которая жила в моем доме? Тогда при чем здесь эти фамилии?

– Кто вам сообщил о них?

– Ваши же менты и проболтались. Хотите знать, кто конкретно? Так я и сама не знаю. Вздумаете настучать на меня следователю – скажу, что вы все это выдумали.

– По-моему, вы даже не понимаете всей серьезности… – начал он, добавив в голос суровости. – Что за расследование вы тут затеяли?

– А вам что за дело до этого? Убийствами занимается Следственный комитет, так при чем здесь вы? Знаете, вы очень странный мент… Другой бы давно забыл о моем существовании, а вы, находясь в отпуске, тратите время на то, чтобы узнать, все ли у меня в порядке.

Он вдруг улыбнулся. Улыбка мгновенно преобразила его лицо. Теперь он был похож на героя боевика, лихой полицейский с нежным сердцем.

– Вы мне понравились, – точно извиняясь, произнес он.

– Так понравилась, что вы себе руку ошпарили? Машина под окном ваша? – ткнула я пальцем в серебристую «Хонду» возле калитки. – Соседи не раз ее тут видели. – Блеф чистой воды, но я решила рискнуть. И угадала. Он нервно дернул щекой, а роскошная улыбка мгновенно исчезла.

– Поймите вы наконец, есть такое понятие, как служебная этика. Я не могу…

– Служебная этика вынуждала вас здесь задерживаться по ночам? У вас своя этика, у меня своя. Чай выпили, вот и идите себе с миром.

На мгновение мне показалось, он действительно сейчас встанет и уйдет. Но что-то его удержало.

– Ваше появление в моем кабинете вызвало шок, – с трудом произнес он. – У Виолы ведь не было сестры?

– Никаких вопросов, пока вы мне все не объясните. Моя откровенность против вашей. И начинать вам.

– Хорошо, – совершенно неожиданно согласился он. – Что вы хотите знать?

– Вы были знакомы с Виолой?

– Да.

– Вас связывало что-то личное?

– Личное. Послушайте, вы правы, – покачал он головой. – Расследованием ее убийства занимается Следственный комитет. Но… я не могу оставаться в стороне, полгода я пытаюсь разобраться в этом деле. Если у вас есть сведения, которые мне помогут…

Я уже начала догадываться: он был влюблен в Виолу. Возможно, они даже стали любовниками. Когда она погибла, он, не имея возможности официально принять участие в расследовании, стал искать убийцу в одиночку. В самом деле герой боевика. А я что, лучше? Он хоть представляет, как это делается, в отличие от меня.

– Следаки знают о ваших отношениях с Виолой? – задала я вопрос.

– Конечно. В день, когда она исчезла, я звонил ей раз двадцать. С мобильного, – вздохнул он, а я осведомилась ворчливо:

– Надеюсь, вас в убийстве не заподозрили?

– Они обязаны подозревать всех. Однако я сижу перед вами, значит, серьезных причин для этого у них не было Хотя… если вы здесь… – Он пожал плечами. Тут я вспомнила разговор с Ниной, и до меня дошло, что за смысл он вкладывал в эти на первый взгляд малозначащие слова.

– Вы что, думаете, меня сюда следаки отправили? Вроде подсадной утки?

– Не знаю. – Он устало провел рукой по лицу. Таким движением сминают испорченный лист бумаги перед тем, как бросить его в мусорную корзину. Теперь я видела перед собой человека не просто усталого, а раздавленного своим горем, горькой ношей, с которой он не знал, что делать.

– Вот уж глупость, – кашлянув, сказала я. – У меня тоже есть повод самой во всем разобраться. – Он взглянул вопросительно, а я продолжила: – Это я ее нашла… там, в лесу. Решили встретить Новый год под елкой… и встретили.

– А ваше сходство?

– До этого мы тоже дойдем… а пока меня очень интересует, при каких обстоятельствах вы познакомились с Виолой.

– Мне трудно говорить об этом, но я попробую. – Некоторое время он смотрел прямо перед собой и молчал. Я терпеливо ждала, а когда терпение заметно истощилось, он наконец заговорил: – Вернувшись в Россию, она поселилась в нашем областном центре. Снимала квартиру, однокомнатную, в Красном переулке. Место тихое, по вечерам почти безлюдное. Я думаю, он какое-то время следил за ней, хорошо изучил маршрут.

– Кто он? – растерялась я.

– Человек, который ее похитил.

Я вспомнила картину, и мурашки побежали по спине.

– В начале августа она возвращалась с прогулки, было около двадцати трех тридцати вечера. Не лучшее время для того, чтобы бродить одной. Он беззвучно подошел сзади, сунул ей под нос платок, пропитанный хлороформом, и она потеряла сознание. Очнулась связанной, в абсолютной темноте. Лежала на каком-то матрасе… затхлый воздух, ужас, охвативший ее… В первое мгновение она решила: ее заживо похоронили. Это было недалеко от истины. Уже потом она увидела цепь, на которой он держал своих пленниц. Но ей повезло. В тот раз он, видно, очень спешил и оставил ее на нарах связанной, заклеив рот скотчем. Виола была очень сильным человеком. Она справилась с ужасом, заставила себя успокоиться. И попыталась развязать веревки. В абсолютной темноте это было очень непросто. Но она смогла. Я думаю, он был уверен: девушка еще долго не очнется – и проявил беспечность. Руки связал впереди, а не сзади, да и не так крепки были эти узлы. В общем, она освободилась и попыталась понять, где находится. И вскоре нашла фонарик. Единственный источник света в этой яме. Он держал его там, но, сидя на цепи, пленница до него не смогла бы дотянуться. Очередное везение, которое и позволило Виолее выжить. Включив фонарь, она осмотрела подвал, то есть в тот момент она думала, что находится в подвале. Потом решила, это скорее погреб, стены и пол земляные. Наверх вела лестница-стремянка. Она поднялась по ней, но открыть люк не смогла. Он даже на сантиметр не приподнялся. Конечно, она кричала, надеясь, что ее услышат. А потом поняла, что это бессмысленно. Еще раз тщательно все осмотрела и вот тогда увидела цепь, вмурованную в стену, а над ней два имени, которые нацарапали те, кто был здесь до нее.

– Вика Семенова и Надя Градская?

– Да, – кивнул Лебедев. – Она понимала: ее единственный шанс – напасть на своего тюремщика неожиданно, а для этого следовало притвориться совершенно беспомощной. Несколько часов она лежала в темноте, ожидая его появления. Фонарь держала под рукой, спрятав под нары, фонарь был ее единственным оружием. До этого он стоял в углу под лестницей, и она надеялась, что он не сразу обратит внимание на его исчезновение. Ждать ей пришлось долго. Когда тело затекало, она вставала и делала упражнения. Риск, что как раз в это время он и появится, слишком велик, но другого выхода не было, она понимала, что ей потребуется вся ее сила и ловкость. Наконец он пришел. Она только что легла на матрас, обмотав руки и ноги веревкой, всего через несколько минут люк вдруг открылся. У него был с собой фонарик. Прежде чем спуститься, он направил на нее луч света. Она лежала, свесив голову, делая вид, что все еще без сознания, и молилась, чтобы Бог послал ей удачу. Ничего не заподозрив, он начал спуск. За спиной у него был рюкзак, фонарь в руке, свет бил вверх. Он держался за перекладины стремянки, еще даже не успев закрыть люк. Это был ее шанс. Она вскочила и бросилась к нему. Погреб метра полтора в ширину и в длину не более трех метров. Это тоже помогло, он даже не успел понять, в чем дело, когда она рванула его за ноги. Он не удержался на лестнице и упал, она вовремя отскочила в сторону и стала быстро выбираться наверх, наудачу пнув его ногой. Удар был сильным, она слышала, как он застонал. Она выбралась из погреба и бросилась бежать в темноте, не понимая, где находится. Ночь была по-августовски темной, безлунной. Она бежала, слыша, как он преследует ее. Ей все-таки удалось оторваться. Вокруг лес… Пока были силы, она продолжала бежать, потом свалилась в канаву, уже без сил, заползла в кусты и стала ждать рассвета. Вокруг тихо, но это, конечно, ничего не значило. Когда начало светать, она выбралась из своего укрытия. Наудачу пошла через лес, каждое мгновение ожидая, что он появится. В конце концов выбралась на дорогу, но идти по ней не рискнула. В шесть утра мне позвонили с просьбой срочно приехать на работу. Я год назад перевелся из областного центра, и за все это время подобное было впервые. Ранний звонок, я имею в виду. Павловск – город маленький, народ живет тихий, кражи случаются, и драки бывают, но здесь явно что-то серьезное. Я приехал в отделение, начальник был уже там. В его кабинете сидела девушка. Бледная до синевы, в разорванном платье, босая. Руки, ноги, лицо, все в кровавых царапинах. Я решил, что ее изнасиловали, но когда услышал ее рассказ… Она сообщила об именах, нацарапанных на стене. Уже через полчаса мы знали: обе девушки числятся пропавшими без вести. Стало ясно, с кем мы имеем дело. К обеду прочесали всю округу, пришло подкрепление из города, прибыла рота солдат… ничего не нашли. Место она указала лишь приблизительно, да и то где вышла на дорогу. В темноте она могла просто двигаться по кругу. Сколько километров она прошла? В какую сторону? В общем, трехдневные поиски ничего не дали. Виолу под охраной отвезли в областной центр, началось следствие.

– Она успела разглядеть этого типа? – сглотнув ком в горле, спросила я.

– Нет. Учитывая все обстоятельства, это было невозможно. Одет во все темное, на голове, кажется, кепка. Вроде бы крупный мужчина, но ей так могло показаться из-за темноты, а еще из-за того, что он находился на лестнице. Опросили всех водителей, чьи машины той ночью зафиксировали камеры на дороге, всех жителей деревень в округе. Результат – ноль. Какое-то время Виола продолжала жить под охраной. Но интереса к ней никто не проявлял.

– Этот псих решил, что к ней лучше не соваться, – зло усмехнулась я.

– Наверное, у него хватило ума понять, что на этот раз удача от него отвернулась. Куда разумнее выждать время… А теперь немного обо мне, чтобы вам стало понятней. Так сложилось, что в свои тридцать пять я по-прежнему один. Ни жены, ни детей. Как все одиночки, сутки напролет торчал на работе. Женщины, конечно, были, но… выходило, что одному даже лучше. В какой-то момент я взглянул на свою жизнь критически и понял: надо что-то менять…

– И подались в районный город?

– Точно. Там поспокойней, работы поменьше, свободного времени побольше, опять же охота, рыбалка… Когда я увидел ее там, в кабинете, измученную, почти без сил, но такую бесстрашную… грудь вдруг сдавило. Может, это смешно, но я влюбился с первого взгляда. В одно мгновение и на всю жизнь. Встречаться с ней никакой необходимости не было, делом этим занимался Следственный комитет, но я… воспользовался своим служебным положением. Заехал к ней, когда она сняла другую квартиру. Она неплохо справлялась, хотя редко выходила на улицу, шарахалась от прохожих и с маниакальным беспокойством проверяла дверные замки. Я бы на ее месте, вполне возможно, оказался в психушке. В общем, я пришел к ней, и мы часа два болтали… ни разу не вспомнив о том, что с ней произошло. Просто говорили обо всем на свете, то есть говорил в основном я. Один раз она даже засмеялась, а когда провожала меня до двери, сказала: «Заходите как-нибудь». С этого все и началось. Я взял отпуск, чтобы быть рядом с ней. Охрану уже сняли, и я боялся… В общем, сам себя определил в телохранители.

– Вы пытались отыскать этого типа?

– Как? Да и нашу инициативу пресекли бы очень быстро. Я старался ее развлечь. Как-то раз решился пригласить ее в гости. И она осталась до утра. Я очень хотел, чтобы она осталась насовсем, но вместо этого она вдруг сняла дом в Лебяжьем.

– Расскажите, пожалуйста, поподробней, – попросила я.

– Нечего особенно рассказывать. Я привез ее на озеро, места здесь красивые, мы долго гуляли вдоль берега. Потом пошли в поселок, просто так, без всякой цели. Ей тут понравилось. Особенно желтый дом с колоннами. Она стояла возле него минут десять и даже у соседей начала расспрашивать, чей дом, кто там жил раньше и все такое. А через два дня позвонила мне и сказала, что сняла здесь дом.

– Как она это объяснила?

– Да никак. Просто ей тут нравилось.

– Я думаю, все-таки была причина. Она переезжает, чтобы жить в одиночестве в большом доме… неподалеку от места, где с ней произошел весь этот ужас. Ей бы следовало держаться отсюда подальше, вам не кажется?

– Ну, похитил он ее все-таки в городе… а потом… я лелеял надежду, что она хочет жить поближе ко мне. Вы, конечно, правы. Она поселилась здесь не просто так. И вскоре я это понял. – Он грустно улыбнулся, глядя на меня, а я попросила:

– Продолжайте…

– Виолу интересовала давняя история, произошедшая тут.

– Исчезновение девушки? – нахмурилась я.

Лебедев взглянул с некоторым удивлением.

– Нет. Что за исчезновение вы имеете в виду?

– Об этом потом, – отмахнулась я.

– В доме с колоннами восемнадцать лет назад жил врач, его обвинили в убийстве, он застрелился, не дожидаясь ареста.

– Я слышала эту историю от соседок, – кивнула я.

– Неудивительно, здешние бабки любят поболтать. О той давней истории Виоле рассказала Татьяна. Они вроде бы подружились, по крайней мере Виола не раз к ней заходила. Поначалу я думал, это невинное любопытство, ей понравился дом и все такое… Но теперь… теперь я думаю, все было наоборот.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Она решила остаться в Лебяжьем для того, чтобы побольше разузнать о той истории…

– Не очень толково, – честно призналась я.

– Мне и самому нелегко передать свои впечатления.

– История доктора ей была известна до появления в Лебяжьем?

– Не уверен. Куда вероятней, что впервые она услышала ее здесь. Но… я помню, как она смотрела на дом в тот наш первый приезд в Лебяжий… Что-то с ним было связано, и она заинтересовалась давно забытым делом.

– Заинтересовалась настолько, что решила остаться тут?

– Вот именно. Через несколько дней она попросила меня навести справки, если быть точным, она хотела, чтобы я запросил документы из архива и сделал для нее копии.

– И вы это сделали?

– Для нее я сделал бы что угодно, – усмехнулся Лебедев. – Я тщательно просмотрел все бумаги, пытаясь понять, что ее так заинтересовало. Мужчине средних лет вскружила голову деревенская девчонка. В тот вечер в селе был праздник, молодежь по этому случаю гуляла допоздна. Где-то пути врача и девушки пересеклись, они оказались в заброшенном амбаре. Возможно, в последний момент она сказала ему «нет», и он ее изнасиловал…

– А потом испугался и убил?

– Такое не редкость. В любом случае именно врач был любовником девушки в последнюю ночь ее жизни. Факт подтвержденный.

– Но… он ведь врач… и точно знал: для патологоанатомов нет секретов.

– Он мог совершить убийство спонтанно, поддавшись страху… или оно вовсе было случайным. Он попытался выдать его за самоубийство… В любом случае ему оставалось только одно: рассчитывать на удачу.

– В селе об их отношениях откровенно судачили, и рассчитывать на удачу было довольно глупо.

Лебедев пожал плечами:

– Он застрелился, и дело прекратили ввиду гибели главного подозреваемого. Других не нашлось.

– А найти пытались?

– Не уверен. Из материалов дела следует, что с самого начала в убийстве подозревали врача.

– Вы показали копии бумаг Виоле, что было дальше? – спросила я.

– Ничего, – вновь пожал плечами Лебедев. – У меня сложилось впечатление: свое любопытство она удовлетворила.

– И больше ни о чем не просила вас?

– Нет.

– И вы не задали вопрос, зачем ей все это нужно?

– Я задавал ей много вопросов, – усмехнулся он невесело. – Почти ни на один из них она так и не ответила. Мы были любовниками, но я ничего не знал о ее прежней жизни. Позднее выяснилось, о настоящей тоже не знал.

– Но ведь что-то она должна была ответить, – настаивала я.

– Сказала, что это любопытство. Только и всего.

– И чтобы удовлетворить свое любопытство, она попросила вас заглянуть в архив? – Поверить в такое я отказывалась. Для подобного любопытства должна быть причина. Весомая. Девушка только что чудом избежала смерти, и вдруг такой интерес к убийству восемнадцатилетней давности. Но как это убийство и ее собственное похищение могут быть связаны? Ведь до того момента в Лебяжьем Виола никогда не была. Значит, дело не в месте совершения преступления, а в людях, которые к нему причастны. Кто ее мог интересовать? Врач-самоубийца? Он восемнадцать лет как в могиле…

– Выходит, что так, – ответил на мой вопрос Лебедев, немного помолчав. – Признаться, я думал, пусть забивает себе голову чем угодно, лишь бы каждую минуту не боялась психа, что похитил ее. Первое время она просто сходила с ума от страха…

– Я видела замки на двери… – вздохнула я. – Ваша работа?

– Моя. Почти каждую ночь я был с ней…

– А почему скрывались?

– Виола не хотела, чтобы о наших отношениях знали посторонние. Решила, это может стать для меня источником… неприятностей. Следствие еще не закончилось… А мне было все равно, лишь бы находиться рядом с ней.

– Она не просила вас узнать, что стало с семьей врача?

– Нет. Я помню ту ночь, когда привез ей документы. Их было немного, папка совсем тоненькая. Сканировать фотографии я не стал, чтобы ее не волновать. Осмотр места преступления, показания свидетелей, заключение патологоанатома. Она устроилась в кресле и читала часа два, не задавая никаких вопросов. Потом вдруг усмехнулась, сказала: «Отлично» – и вернула мне папку.

– Что она сказала? – переспросила я.

– «Отлично», – повторил Лебедев. – И очень странно улыбнулась…

– Выходит, она нашла ответ на свои вопросы?

– Но мне об этом не сообщила. Знаете, она была из тех людей, которые умеют добиваться своей цели. Я ее любил и очень боялся потерять. Оттого довольно быстро научился обходиться без вопросов.

– Копии документов все еще у вас? Я хотела бы на них взглянуть.

– Зачем?

– Ну, это просто. То, что было интересно ей, вполне вероятно, заинтересует и меня. Следователю обо всем этом рассказали?

– Конечно. Хотя и сомневался, что это имеет отношение к ее гибели. Знаете, избыток сведений временами так же вредит, как и их недостаток. Отвлекает внимание, уводит в сторону. Вполне вероятно, случай с врачом – пустая трата времени. Виола вернула мне бумаги, и больше мы на эту тему не разговаривали. – Лебедев замолчал, с преувеличенным вниманием разглядывая свои руки, а я поняла, он боится перейти к главному – к гибели Виолы. Наверное, мысль об этом до сих пор причиняла ему боль, и смириться с потерей было по-прежнему нелегко.

– Виола снимала дом, – сказала я, решив дать ему время собраться с силами. – Дорогое удовольствие. У нее были деньги?

– Да. Не спрашивайте откуда, я не отвечу, потому что не знаю. После возвращения на родину она нигде не работала. Жила скромно, не считая нелепой прихоти снять этот дом… но и на скромную жизнь деньги нужны. Я пытался поговорить с ней на эту тему, зарплата у меня небольшая, но, честно говоря, и ее тратить не на что…

В общем, я предложил ей помощь. Она сказала, что у нее есть кое-какие сбережения. Смогла отложить, когда работала за границей…

– А где она работала?

– В рекламном агентстве. Художником. Она была очень талантливой.

– Вы видели ее картины? – спросила я, разговор наш вновь ушел в сторону, но не спросить я не могла.

– Да. В те первые дни, еще до переезда сюда, она много рисовала. У меня от ее картин мороз шел по коже, но психолог сказал, это помогает ей справиться…

– Что было на картинах?

– Человек-тень. Без лица, без тела… Темное пятно, которое, если присмотреться, приобретало человеческие черты…

– Похититель?

– Наверное. Себя рисовала, окруженной тьмой…

– Где сейчас ее картины?

– Не знаю… Возможно, все еще среди вещдоков, или отдали матери…

– С матерью Виолы вы были знакомы?

– Нет. Виола звонила матери довольно часто. Я знал, где та живет, но никогда у нее не был. При мне Виола ни разу не навещала ее.

– Среди ее картин должна быть и такая: лицо Виолы, а под ним подвал или что-то в этом роде. Стол, нары, железная цепь…

– Да, я помню эту картину, – кивнул Лебедев, задумался на некоторое время и продолжил: – Но в последние дни я ее не видел. Картина куда-то исчезла. Я подумал, она ее уничтожила. Такое бывало. Она рисовала картину несколько дней, а когда та была готова, могла разрезать ее на куски и выбросить. Меня это очень беспокоило, но психолог сказал, это нормально. Так она уничтожает свой страх. Понимаете?

– Более или менее.

– Откуда вы знаете об этой картине? – задал он вопрос.

– Она отправила ее своему другу. Вы видели на картине надпись, имена двух исчезнувших девушек? Собственно, так я и узнала о них.

– На картине были их имена? – По тому, как он спросил, стало ясно – это для него новость.

– Да. Словно нацарапанные на стене ямы.

– Но ничего подобного я не помню. Кто этот друг? И почему она отправила ему картину?

– Почему, и для меня загадка. А что касается друга… Они познакомились за границей, он и сейчас там живет, – соврала я, сама удивляясь нежеланию сообщать Лебедеву об Алексе. – О гибели Виолы он до последнего времени ничего не знал, картину получил совсем недавно, она отправила ее по старому адресу…

– Вот как… А вы, выходит, с ним знакомы?

– Пришлось его разыскать. Давайте вернемся к вашему рассказу.

– Надеюсь, когда я закончу, вы объясните…

– Разумеется.

– Что ж… Виола сняла дом на сентябрь, но потом решила продлить аренду, хотя я настойчиво предлагал переехать ко мне. Но она твердила, что здесь ей спокойнее. Время шло, ничего особенного не происходило. Знаете, мне кажется, она чего-то ждала… Последние два месяца часто ездила в город, в областной центр, я имею в виду, но никогда там подолгу не задерживалась, возвращалась через несколько часов. На мои вопросы отвечала, что просто гуляла или ходила в кино. Конечно, меня это беспокоило. Я даже думал бросить работу, чтобы постоянно находиться рядом с ней. Но она и слышать об этом не хотела. О своих чувствах тоже предпочитала помалкивать. Из нас двоих я любил куда сильнее и боялся ее потерять. В ноябре она купила машину, тогда и начались ее поездки в город. Как все влюбленные, я был очень мнителен. И однажды, ничего ей не сказав, поехал за ней. Следил, одним словом. Она действительно гуляла по городу. Через три часа вернулась в Лебяжий. Я успокоился. Осенью здесь довольно уныло, я весь день проводил на работе, вечерами она приезжала в Павловск, иногда, ближе к ночи, я приезжал сюда. Хотя следствие по ее похищению продолжалось, но ничего не происходило, и я был уверен: уже не произойдет. Ничего скверного, я имею в виду… Мы становились все ближе, и я надеялся, что к весне, когда все окончательно успокоится, сделаю ей предложение и она не ответит отказом… Поэтому все случившееся… Я понял, каким был идиотом… боялся, что ее любовь ко мне не так велика, а следовало бояться другого… что он не оставит ее в покое…

– Похититель?

– Тот, кто ее в конце концов убил…

– Когда это произошло?

Он отвернулся, глядя куда-то в угол, и стало ясно: ему требуются все его силы, чтобы продолжить.

– Двадцать девятого декабря я позвонил ей часов в шесть, она в это время была у соседки.

– У Татьяны?

– Да.

– Я собирался приехать вечером, но Виола сказала, что завтра рано утром отправится в город, у нее была назначена встреча с психологом, до этого она собиралась пройтись по магазинам. Новый год мы хотели встретить вместе. Елку я уже привез, а вот игрушек не было. Мы договорились, что увидимся тридцатого, она встретит меня после работы. В девять вечера она мне позвонила, сказала, что ложится спать, и спросила, что бы я хотел получить в подарок. Можете смеяться, но я от счастья чуть не плакал… это был наш последний разговор. Утром тридцатого я ей позвонил примерно в девять утра, она не ответила. Меня это не удивило, ведь она могла быть у психолога. Через два часа опять позвонил. Я все еще надеялся, что она встретит меня после работы, что у нее разрядился мобильный или она попросту его потеряла… Связался с психологом. Тот очень удивился, на этот день встречи назначено не было. Получалось, что либо Виола что-то напутала, либо сказала мне неправду. Но ведь для этого должна быть причина… Я тут же позвонил следователю, который работал по ее похищению. У меня уже не оставалось сомнений: случилось что-то страшное… Виола исчезла. Мобильный был отключен, и отследить ее местонахождение невозможно. Единственная зацепка: камера на дороге. Поначалу просмотрели записи с камер, тех, что по дороге в областной центр. Ее машина там не проезжала. Но соседи слышали, как заработал двигатель примерно в семь пятнадцать. Было еще темно, машину никто не видел, но шум слышали. Тогда я решил проверить камеры в Павловске. Вдруг Виола ехала ко мне? Идея так себе, она бы непременно позвонила. Но утопающий хватается за соломинку. Камера, та, что на дороге в Киреевск, зафиксировала ее машину. Шел снег, и видимость была скверной, но номер машины и светлые волосы Виолы видны хорошо. Выходило, что в то утро ее планы внезапно изменились и она поехала к матери? Но у матери тридцатого она не появлялась. Машину объявили в розыск. Безрезультатно. Ее до сих пор не нашли. Я не находил себе места, пытался понять, что происходит… Тридцать первого декабря тело Виолы обнаружили лыжники. Нашли повешенной в нескольких километрах от областного центра. – Он вздохнул, и на мгновение показалось, что Лебедев весь как-то уменьшился, сжавшись в комок. Бледное лицо, на лбу испарина… Я испугалась, что он упадет в обморок, и кинулась за водой. Подала ему стакан, он сделал пару глотков, кивнул: – Спасибо. Я все рассказал. Теперь ваша очередь.

– Когда мы нашли Виолу, я обратила внимание на наше фантастическое сходство. Похоже, кроме меня, его никто и не заметил, – ворчливо произнесла я. – С этого все и началось.

– Что «все»? – нахмурился он.

– Никто не обратил на это внимания, а я ломала голову, как такое возможно. Через друзей выяснила, где жила Виола, дом сдавали в аренду, и вот я здесь. Не успела заселиться, как начались странности. Удивительно, что вы не в курсе, что тело Виолы обнаружила я. Ведь моя фамилия вам известна, а она значилась в полицейских протоколах.

– Ничего странного, – покачал он головой. – Учитывая все обстоятельства, к расследованию меня не подпускали. Я же лицо заинтересованное. Где я был в то утро и чем занимался, расспрашивали весьма подробно.

– Когда, по мнению экспертов, погибла Виола?

– Точно время установить невозможно, дни стояли морозные. Она находилась в лесу больше суток, но когда наступила смерть… В семь пятнадцать соседи слышали, как Виола отъезжает от дома, через полчаса машину засекла камера… Выходит, между восемью и шестнадцатью часами. В восемь я уже был на работе, чему есть свидетели. По этой причине ко мне довольно быстро потеряли интерес. Ваше сходство и впрямь фантастическое. Я подумал, это первоклассный грим. Убийца ваше сходство не оставил бы без внимания. Обеспечив вам надежную охрану, можно рассчитывать, что он появится…

– Я же сказала, наше сходство следователи проглядели.

– Но как возможно, что два человека, не будучи родственниками…

– Думаю, вы заслужили мою откровенность. Хотя говорить об этом тоже непросто. Совсем непросто, – добавила я.

Мой рассказ занял минут десять, я старалась сократить его до минимума. Признаться, что я и Виола подкидыши, оказалось даже труднее, чем я думала.

– Выходит, вы сестры? – ошалело спросил Лебедев, как видно, до конца не в силах поверить в мой рассказ.

– Выходит. Плоды греха, которые пытались скрыть. При этом рассовали нас по разным приютам, причем в разных областях, чтобы установить между нами связь оказалось еще труднее.

– Но… что конкретно пытались скрыть?

– Этот вопрос и меня очень интересует, – усмехнулась я.

– Предположим, обеих девочек подбросили бы к дверям одного роддома. Что бы это изменило? – не унимался Лебедев. – Зачем понадобилось разделять детей?

– Найти приемных родителей для одного ребенка проще, чем для двоих. Может, так мамаша проявляла свою заботу…

– Да она просто ненормальная, – возмутился Лебедев. – Будь вы вместе… по крайней мере, один близкий человек рядом…

– Я подумала, вдруг Виола что-то узнала о своих родителях… о наших, – поправила я себя и вновь усмехнулась.

– Узнала здесь, в Лебяжьем? Но как?

– К вам она с просьбой помочь ей в розыске родителей не обращалась, значит, смогла обнаружить след сама.

– По-моему, это маловероятно, – покачал головой Лебедев. – Ее розыски, я имею в виду. Я бы знал об этом…

– Вы же сами сказали, Виола – человек скрытный. Она подружилась с Татьяной, ее внимание привлек докторский дом… – Я схватила листок бумаги с карандашом и вновь принялась чертить схему. – Смотрите, одного ребенка оставляют в Павловске, другого в Киреевске, Виола снимает дом в Лебяжьем, а ее тело обнаружили неподалеку от областного центра. – Лебедев с очумелым видом наблюдал за мной без всяких признаков понимания. – Все происходило здесь…

– Ну да, – кивнул он.

Отчаявшись донести до него свою мысль, которая, признаться, и для меня была не особенно ясной, я вздохнула:

– Здесь и надо искать ответ.

– Подождите… – поднял он руку. – По версии следствия, Виолу убил маньяк, который ранее ее похитил… Вы что же, с этим не согласны?

– Не знаю, – честно призналась я. – Допустим, маньяк. Две девушки, фамилии которых в своей темнице видела Виола, бесследно исчезли. Скорее всего, обе убиты. Но тела он тщательно спрятал. Так тщательно, что их не нашли до сих пор. Почему тогда тело Виолы он выставил на всеобщее обозрение? Да еще с некоторой театральностью. Снежный ангел…

– Что вы сказали? – с трудом произнес Лебедев.

– Она была похожа на ангела. Раскинутые руки, точно крылья… белая ткань с прорезью для головы… – Увидев, как побледнело его лицо, я с опозданием поняла, что говорить это, пожалуй, не стоило, и поспешно добавила: – С чего вдруг ему изменять своим привычкам? Я не психолог и никогда не имела дела с маньяками, но они потому и маньяки, что ими движет некая идея… и от нее они не отступают.

– Я тоже в маньяках не силен, но, думаю, вы правы. Тогда… кто-то воспользовался историей с похищением, чтобы разделаться с Виолой… в расчете на то, что следствие решит: убийца и есть тот самый похититель?

– Расследование проводят в строжайшей тайне, вот я и подумала: возможно, наш папаша человек могущественный…

– Виола напала на его след и он разделался с ней?

Я пожала плечами, вспомнив нелицеприятные отзывы Алекса о бывшей возлюбленной.

– Что, если она пыталась папашу шантажировать? – сказала я.

Лебедев с сомнением покачал головой:

– Нежелание следователей, чтобы слух о маньяке достиг ушей обывателей, вполне понятно. С одной стороны, у них нет стопроцентной уверенности, что убил Виолу именно он, с другой… Знаете, сколько девушек ежегодно бесследно исчезают только в нашей области? И сколько из них могли стать его жертвами?

– Никакого папаши в реальности может и не быть, – согласилась я. – Отцом стал любовник на одну ночь, который о нашем существовании даже не подозревает. По мнению приемной матери Виолы, девушка знала о том, что она ей не родная… вот я и решила: Виола пыталась разобраться в тайне своего появления на свет.

– Ничего подобного от нее я не слышал, – вновь покачал головой Лебедев. – С Татьяной я беседовал несколько раз. Мне важно было знать, о чем они говорили с Виолой. Она утверждает, ничего особенного в этих разговорах не было. Да, расспрашивала об истории с врачом, но Татьяна считала: обычное любопытство.

– А в последний день о чем шел разговор?

– Татьяна неважно себя чувствовала. Выпили чаю, она пожаловалась на свои болячки, и Виола вскоре отправилась к себе…

– Должно что-то быть, – настаивала я. – И это что-то заставило Виолу изменить свои планы. Она поехала не в областной центр, а в Киреевск, логично предположить, ей требовалось срочно поговорить с матерью. Не по телефону, а с глазу на глаз. – Тут я почувствовала, что снова увлеклась. Вероятно, Виола с самого начала не собиралась в областной центр, по крайней мере, встречи с психологом в тот день назначено не было, хотя Лебедеву она сказала, что едет к нему…

– У меня была подобная мысль. Можете поверить, я был очень настойчив. Но ничего от Татьяны не добился. Сомневаюсь, что она врет. По крайней мере не похоже…

– Меня она встретила очень неприветливо.

– Неудивительно. Характер у старухи тот еще, а полгода назад ей не раз приходилось отвечать на вопросы следователя. Она ведь не шпион со стажем и непременно бы проговорилась… А что это за племянник? – кивнул Лебедев в сторону исписанных мною листов. Пришлось объяснить. – Голова кругом, – признался он, выслушав меня. – Сколько всего вы успели раскопать…

– Ага. Только что теперь с этим делать? Чем больше я узнаю, тем еще больше все запутывается.

– Ничего, разберемся, – кивнул он, в тот момент его уверенности у меня не было.

– Вы пробовали разузнать о прошлом Виолы? – спросила я, вновь подумав об Алексе. – О ее жизни за границей…

– Шутите? У меня нет таких возможностей.

Действительно, откуда они возьмутся у замначальника полиции захудалого районного городка? А жаль. Очень хотелось бы знать, что было правдой в рассказе Алекса, а что нет.

– Вы так и не сказали, что это за друг, которому Виола отправила картину, – напомнил Лебедев.

– О нем я услышала от знакомого адвоката, – соврала я по неведомой причине. – Адвокат и сообщил мне об именах девушек.

– Вот как? – кивнул Лебедев, и впервые в его глазах появилось недоверие, а я мысленно чертыхнулась. Вряд ли он с восторгом выслушал бы мою повесть о любовнике Виолы, которому она к тому же отправила картину. Выходит, Алексу она доверяла, а Лебедеву – нет? Стоит поразмышлять над этим… А если причина проста? Только дура болтает одному любовнику про другого. Возможно, Алекса она еще надеялась вернуть, но и Лебедева терять не хотела… Если у нее не было доверия к следствию, возможно, это отразилось и на ее отношении к новому возлюбленному, ведь он в определенной ситуации повел бы себя как представитель закона, а не как свихнувшийся от любви мужчина, хотя Лебедев как раз пытался убедить меня, что от любви свихнулся…

«Да что ж это, – чуть не заревела я с досады. – Какой-то бесконечный клубок».

Тут Лебедев подлил масла в огонь, вдруг заявив:

– Возможно, вы и правы… разгадка кроется здесь. И ее интерес к самоубийству врача тому свидетельство.

– Ага. Еще бы понять, что ее так увлекло в той истории.

– Я, кажется, догадываюсь, – ошарашил Лебедев. Пока я хлопала глазами, он продолжил: – Что, если врач застрелился по другой причине и вовсе не боязнь ареста толкнула его на этот шаг?

– А что?

– Он пытался кого-то защитить.

Тут я окончательно перестала хоть что-нибудь понимать, даже не пытаясь отгадать, куда он клонит.

– Он застрелился, и расследование прекратили. И никто не узнал, что в действительности произошло той ночью. У него ведь сын-подросток…

– Ты думаешь… – ахнула я, даже не обратив внимания на весьма стремительный переход на «ты». Лебедев, по-видимому, этого тоже не заметил.

– Отец спутался с деревенской девкой, сын застукал их в амбаре, дождался, когда отец ушел, и набросился на нее. Боялся, что из-за этой глупой интрижки распадется семья, в этом возрасте дети очень ревнивы…

– Ему же было лет четырнадцать…

– Девчонка старше, но он бы с ней справился, особенно если не был доходягой. Убивать ее он не собирался, хотел лишь припугнуть. Допустим, она в ответ на его угрозы рассмеялась или, того хуже, его ударила…

– Он схватил камень, а когда понял, что убил ее, попытался выдать убийство за самоубийство.

– Он сам или отец, которому парнишка все рассказал. Ко второму я склоняюсь больше. Никого этим обмануть не смог и тогда застрелился. Чувствовал свою вину и спасал сына. Парень был уже в том возрасте, когда за поступки приходится отвечать…

– Нам надо его найти. Ты пытался выяснить, где он сейчас?

– Нет. Все это пришло мне в голову только что. Когда я просматривал дело, мелькнуло нечто вроде догадки, а теперь… я почти уверен.

– Виола поняла это раньше и… Выходит, он обретался рядом? Но подобное попросту невозможно… соседи бы знали…

– Она часто ездила в областной центр, – напомнил Лебедев. – Вполне возможно, он до сих пор там живет.

– Сможешь выяснить?

– Постараюсь.

Ну вот. У нас еще одна версия: к маньяку и папаше-политику прибавился малолетний сукин сын. Сейчас он примерно ровесник Лебедева, но срок давности преступления не истек, и он мог запросто оказаться в тюрьме, появись в деле новые факты. Вот только откуда они у Виолы? Прочитала дело, все поняла и отправилась к предполагаемому преступнику, мол, колись, дорогуша, я все про тебя знаю. А если факты все-таки были? Не зря она водила дружбу с Татьяной. Та могла что-то вспомнить, что-то очень важное… Виола встретилась с ним, или он сам каким-то образом узнал о ее поисках и решил, что девушка опасна… А дальше просто: выследил и убил на пустынной дороге…

– Одно в голове не укладывается, – вслух произнесла я. – После похищения Виола должна заботиться исключительно о собственной безопасности. А она затевает расследование, которое к ее истории не имеет никакого отношения.

– А если имеет? – в очередной раз удивил Лебедев.

– Что ты хочешь сказать? Маньяк, похитивший ее, и есть тот самый отпрыск врача?

– Бывает, убийство входит в привычку.

– Но как она нащупала связь?

– Не знаю. Но это не имеет отношения к делу. С того момента, когда она увидела дом врача, все и началось.

– Ты должен еще раз поговорить с Татьяной.

– Бесполезно. В последний раз она меня попросту выгнала. – Тут он уставился мне в глаза и продолжил: – Кто бы ни был убийца, я его найду. Даже если на это уйдет вся моя жизнь.

– Тогда мы вместе.

– Да, – кивнул он. – А теперь самое главное. Будь осторожна. Очень осторожна. Ты идешь по следам Виолы, и кого-то это очень беспокоит. Может, будет лучше, если ты вернешься в город? Поживешь у родных или друзей?

– Обещаю быть осторожней и регулярно звонить, – улыбнулась я. – А ты займись племянником Татьяны и сынком врача.

– По-моему, на племянника мы зря время потратим, но я, конечно, им займусь.

Лебедев поднялся и направился к двери. На улицу мы вышли вместе и возле калитки столкнулись с Алексом.

– Привет, – сказал он, окидывая взглядом Лебедева с головы до ног. – У тебя гости? А я-то думал, ты скучаешь. Впрочем, красавицы редко пребывают в одиночестве. Это тебе, – он сунул мне в руки бутылку шампанского. Мужчины неодобрительно глазели друг на друга, атмосфера непостижимым образом накалялась. – Ты еще помнишь, что собиралась со мной поужинать? – усмехнулся Алекс.

«Вообще-то не собиралась», – ответила я, правда, мысленно, и попыталась разрядить обстановку:

– Знакомьтесь, это Александр, а это…

– Сергей, – хмуро бросил Лебедев.

Руки мужчины друг другу не подали. В отличие от меня неловкости не испытывали, а вид имели такой, точно незамедлительно собирались вцепиться друг другу в горло. Вот только с какой стати? Алекса я еще могу понять, по его мнению, мне уже положено влюбиться по уши… А Лебедев чего петушится? Каждый мужчина ему подозрителен, по крайней мере тот мужчина, что оказывается поблизости от меня? Выходит, и его понять можно…

Тут вновь заговорил Алекс.

– Может, ты проводишь своего гостя, и мы наконец войдем в дом, пока бабульки не свернули себе шеи, – кивнул он на Прасковью и Нину, которые сидели на скамейке и с интересом наблюдали за нами.

– Извинительное любопытство, – засмеялась я, все еще надеясь, что врагами за пять минут мужчины стать не успеют. – Здесь мало развлечений. Кстати, у Нины Ивановны исключительная память на лица. Я в этом смогла убедиться.

– Тогда пусть смотрит на здоровье, тренирует память, – усмехнулся Алекс и выразительно посмотрел на Лебедева. Тот, точно очнувшись, буркнул:

– Что ж… мне пора. Я позвоню… – и неожиданно приложился губами к моей щеке. «А это к чему?» – обалдела я.

Лебедев решительно направился к машине, Алекс проводил его взглядом. Насмешливым. Вроде бы желая сказать: можешь сколько угодно ходить гоголем, но тебе здесь ничего не светит. «Все-таки мужики – придурки. Из-за чего весь этот цирк?» Не дожидаясь, когда Лебедев отъедет на своей машине, мы вошли в дом.

– А девка-то у нас не промах, – услышала я голос Прасковьи. – Ухажеры у дверей толпятся…

– Значит, это ухажер? – спросил Алекс, когда я закрывала дверь.

– Вообще-то он замначальника местного отделения полиции.

– Одно другому не мешает. И давно длится ваша нежная дружба?

– Тебе что за дело?

– Не терплю соперников. Даже таких, как этот.

– Считаешь, он внимания не заслуживает?

– Твоего-то уж точно.

– А мне он нравится.

– Да? Тогда стоит приглядеться получше.

Мы оказались в кухне, и Алекс спросил:

– Бокалы в доме найдутся?

– Сейчас поищу.

Я открыла шкаф, нашла бокалы и направилась с ними к Алексу, он тем временем просматривал мои бумаги, которые так и остались лежать на столе. Да что за наказание?

– Дай сюда, – сказала я сердито, протягивая руку.

– Не дергайся, – нахмурился он, отводя ладонь с зажатыми в ней бумагами в сторону. – Вы этим художеством на пару с ментом занимались? – задал он вопрос. – И ты с милой женской непосредственностью о картине проболталась?

– Ты сам предлагал ее следователю отнести, – напомнила я, испытывая угрызения совести и злясь на себя за это.

– Ага. Но ты отказалась, чем очень порадовала. Правда, тут же о своем благородном поступке забыла и сдала меня менту.

– Чего ты боишься? – серьезно спросила я.

– Да ничего я не боюсь, – в досаде ответил он. – Устал повторять: просто не хочу тратить время на пустопорожний треп. У меня сейчас новый проект, очень серьезный… Ну на хрена мне заморочки с ментами? Дел и без них по горло. Кстати, вместо того чтобы с утра до вечера сидеть на работе, я спешу сюда, точно пацан на первое свидание. Могла бы оценить.

– Кстати, – передразнила я. – С чего вдруг такое внимание к моей скромной персоне?

– Твоя подозрительность начинает действовать на нервы, – скривился он.

– Хорошо, давай начистоту, – сказала я, устраиваясь за столом напротив Алекса. – Может, ты подскажешь, отчего в твоем присутствии я испытываю беспокойство?

– Беспокойство какого рода? – дурашливо хохотнул он.

– Так чувствует себя человек, столкнувшийся с чем-то опасным, – не принимая его тона, по-прежнему серьезно продолжила я.

– Я – угроза твоему девичьему сердцу?

– Просто угроза. И мое сердце здесь ни при чем.

– Под маской обольстительного мужчины скрывается злодей? – хмыкнул он.

– Примерно так.

– Тяжелый случай. Это все твое идиотское расследование. Везде злодеи мерещатся. На самом деле я хороший. Добрый, чуткий, отзывчивый.

– Добавь еще: привязчивый.

– Ах, вот в чем дело. Ты забыла о моей большой любви. Учитывая ваше сходство…

– Я не Виола, – резко перебила я.

– И слава богу, – кивнул Алекс. – Дурочка, все очень просто. В тебе есть все, что мне нравилось в ней: красота, ум, дерзость, независимый характер, но без ее подлости, лживости и патологической склонности к предательству.

– Я – ее улучшенная модель, – хмыкнула я.

– Ты – девушка моей мечты. Мне выпал королевский шанс, и, будь уверена, я его не упущу. Предлагаю выпить по этому поводу. – Он с громким хлопком открыл бутылку и разлил шампанское в бокалы. – За нас, – подмигнул весело. – В первую годовщину нашей свадьбы ты мне непременно скажешь: «Милый, ты и вправду сама доброта».

– Мне пора задуматься о фасоне подвенечного платья?

– Неплохая идея. Можно и колечки присмотреть. Ну, рассказывай, чего с ментом решили? – сменил он тему.

– Предложила ему воспользоваться служебным положением и разузнать о племяннике Татьяны и сыне застрелившегося врача, – пожала я плечами, наблюдая за его реакцией.

– Вот и славно. Значит, мент будет занят и не станет путаться у меня под ногами. Теперь можно поговорить о чем-нибудь приятном. Например, о тебе.

– О, это потрясающе интересная тема, – сказала я.

– Для меня, вне всякого сомнения, – кивнул Алекс. – Что ты, к примеру, любишь?

– Пироги с капустой, – подумав, с серьезным видом ответила я.

– Я тоже. Что еще?

– Халву и яблоки.

– Учту. А если отвлечься от вкусовых пристрастий?

– Давай лучше ты мне о себе расскажешь.

– Хорошо, – легко согласился он. – О любви былой я уже поведал, затронул настоящую… что дальше?

– Расскажи о новом проекте.

Он говорил охотно и довольно долго. Не могу сказать, что это было уж очень интересно, но я хотя бы могла быть уверена: в этот раз он говорит правду и не пытается заморочить мне голову.

– Твой отец живет в Лондоне? – спросила я, когда с рассказом о его ближайших планах было покончено.

– Да. Мама умерла довольно давно. С отцом мы не очень-то ладим, у него своя жизнь, у меня – своя… Если тебе успели шепнуть, что я наследник многомиллионного состояния – не особенно рассчитывай.

– С какой стати мне разевать рот на твое наследство? – возмутилась я.

– Это я так, в порядке информации. Очень может быть, что все свои миллионы отец оставит моему старшему брату. А мне свой портрет и напутствие жить своим умом.

– Тебя это огорчает?

– Нисколько. У меня своих денег куры не клюют, а будет еще больше. В любом случае жених я завидный, – самодовольно ухмыльнулся он.

– Кому-то повезет, – съехидничала я. – Я, само собой, бесприданница. В копилку семьи могу внести лишь ум и красоту, которыми ты так восхищался.

– Живешь с родителями?

– Мама умерла, папа женился во второй раз…

– Ты с ним говорила? – посерьезнел Алекс. – После нашего визита к матери Виолы?

– Да, – ответила я с неохотой. А потом рассказала о разговоре с отцом. Вот уж прав Алекс, с милой женской непосредственностью выбалтываю все на свете. Ну, кто меня за язык тянет? Само собой, Алекс принялся гадать, с какой стати понадобилось разлучать детей, и разговор вернулся к расследованию. Ни до чего путного мы в тот вечер так и не додумались, зато Алекс как бы между делом вытянул из меня сведения, полученные от Лебедева.

– Видно, дела у бывшей никуда не годились, раз она на мента позарилась, – хмыкнул он, а я едва не рыдала от досады на свою болтливость. Лебедев мне доверился, а я… Злилась я не столько на себя, сколько на Алекса, вновь заподозрив его в коварстве. Опаивает меня шампанским, чтоб язык развязался, и лезет с вопросами. И этот тип имеет наглость говорить мне о внезапно вспыхнувшей страсти. Ясно как божий день: он вертится рядом, чтобы быть в курсе моего расследования. Знать бы еще о причине подобного любопытства. Но как же ловко у него все получается.

– Теперь мы знаем, как связаны две пропавшие девушки с Виолой, – заключил он. – Еще одной тайны как не бывало. Не успеешь оглянуться, и их вообще не останется.

– По мне, так их только прибавилось. – И, мысленно махнув рукой, я изложила Алексу все свои версии. Он выслушал очень внимательно.

– Идея о всемогущем папе выглядит заманчиво, – заявил он. – А вот сынок врача вызывает сомнение. Если булыжниками швыряется потенциальный убийца, то он где-то здесь, по соседству… Я бы поставил на племянника. Он вроде бы есть, но никто его не видел. По крайней мере в последние годы. Запросто может жить прямо у нас под носом… Как-то не получается у нас милой болтовни о вкусах и пристрастиях. Все опять сводится к убийству.

– Чего ж удивляться, – буркнула я, уже не зная, на кого досадовать. – Ладно, пора прощаться. Засиделись.

– Свою спальню ты мне так и не покажешь? – весело спросил он.

– Догадливый. Зря на шампанское тратился.

– Ну, попытаться все-таки стоило… Что ж, буду мечтать о тебе, лежа в своей холостяцкой постели.

– Руки не натруди.

– О-па, – засмеялся он. – Ты способна удивить. А с виду такая скромница…

– Ага, тебя ожидают сюрпризы. Начинай привыкать.

– Да я не против.

Он направился к входной двери, я плелась за ним. Мы оказались в трех шагах от веранды, когда Алекс развернулся, неожиданно сгреб меня в охапку и начал целовать. Первым побуждением было заехать ему в ухо. Росла я в компании мальчишек и постоять за себя умела. Однако в ухо не заехала и сопротивлялась не так чтобы очень, скорее, из принципа. И вовсе не потому, что Алекс на голову выше и перевес сил явно на его стороне, а его джентльменство вызывало сомнения: запросто может дать сдачи. Если честно, оказаться в его объятиях было приятно, решимость таяла, как воск, а сердце билось с удвоенным рвением.

«Приди в себя, идиотка, – мысленно вопила я. – Тебя же нагло разводят». Ох, как не хотелось в это верить! В общем, пока я пыталась в себе разобраться, время шло, Алекс увлекался все больше и больше, и я, к величайшему прискорбию, тоже. Неизвестно, чем бы это закончилось, но я вдруг почувствовала настойчивый взгляд, резко повернула голову и успела увидеть, как за стеклом мелькнула чья-то тень.

– Там кто-то есть, – пролепетала я испуганно.

– Где?

– На веранде.

– Милая, со мной ты в абсолютной безопасности, – заверил он, а я сказала:

– Говорю тебе, там кто-то есть.

Он покосился на меня с сомнением, должно быть, заподозрил, что я таким образом решила прервать затянувшуюся романтическую сцену, но мой перепуганный вид все же убедил его в обратном. Алекс направился к двери на веранду, а я запаниковала:

– Не ходи…

– Приятно, что ты обо мне беспокоишься, но я все-таки взгляну.

Он открыл дверь и вышел на веранду, спустился в сад и замер, оглядываясь. Подумав, я присоединилась к нему. В сумерках сад выглядел едва ли не зловеще, я невольно поежилась. Однако непохоже, что за деревьями кто-то прячется.

– Наверное, мне показалось.

– А это не может быть твой мент? – хмуро поинтересовался Алекс.

– С какой стати ему за мной подглядывать?

– Он так набычился при нашей встрече, точно ты его собственность, а я на нее покушаюсь, – абсолютно серьезно сказал Алекс. – Вдруг два светлых образа слились у него в один?

– Главное, чтоб у тебя ничего не сливалось, – разозлилась я и вернулась в дом. Вслед за мной в кухню вошел Алекс.

– Я бы предпочел у тебя остаться… И не смотри так. Лягу в гостиной…

– Прекрати меня запугивать… я и без того боюсь… Не мог он за три минуты добежать до забора и через него перемахнуть. Причем практически бесшумно. Значит, мне показалось.

– Я бы смог…

– Да? Тогда ты тоже способен удивить. Отправляйся домой. Если у меня начнутся глюки, я позвоню, и ты примчишься меня спасать.

– Зачем все усложнять?

– Затем, чтоб жизнь не казалась сахаром. Топай.

Алекс подошел к двери на веранду, запер ее, задвинул решетку.

– Теперь мне точно не уснуть, – буркнул недовольно, достал из кармана связку ключей, снял с металлического кольца два из них и протянул мне.

– Что это? – спросила я.

– Ключи от моего дома.

– Мне-то они зачем?

– Чтобы обшарить все углы в мое отсутствие.

– Уверена, ты позаботился о том, чтобы я ничего не нашла.

– Ну, если такой вариант тебя не устраивает… тогда так: мой дом – это твой дом. Надеюсь, однажды мы поселимся вместе.

– А если серьезно?

– Если серьезно… Решишь, что здесь небезопасно, сможешь укрыться в моем доме. Вдруг в тот момент меня не окажется рядом?

Он наконец-то удалился, но, стоя на крыльце, дождался, когда я запру дверь на все замки.

Я вернулась в кухню, сполоснула бокалы и замерла, разглядывая пол под ногами. «Не стоило его прогонять, – подумала с печалью и тут же самой себе возразила: – Стоило, стоило… с какой стати ему вдруг влюбиться?» И внезапно со всей очевидностью поняла, что сама успела втюриться в этого типа по самые уши.

Где-то через час позвонил Алекс.

– Ты как? – спросил ворчливо.

– Отлично.

– Везет же некоторым, а у меня на душе кошки скребут.

– Поскребут, поскребут и утихнут. Спокойной ночи.

Не прошло и десяти минут, как мобильный зазвонил вновь. Я была уверена, что это Алекс, но звонил Лебедев.

– У тебя все в порядке? – как-то нерешительно поинтересовался он. – Этот тип уже ушел? Кто он такой?

– Скажи-ка лучше, чего тебе вздумалось меня целовать?

– Извини, – вздохнул покаянно Лебедев. – Терпеть не могу таких, как он. Шмотки за евро, ездит небось на спортивной тачке. И бабло во всех карманах.

– Сейчас люди предпочитают карточки. Вообще-то он неплохой парень.

– Тебе лучше знать. Я просто хотел убедиться, что у тебя все хорошо.

Мы еще с минуту поболтали и простились, а я вновь задумалась. Может, Алекс прав и Лебедев видит во мне свою погибшую любовь? Только этого не хватало. Я подошла к окну, выходящему на улицу. Поселок спал. Но одно окно все же светилось. В доме Татьяны. Я перевела взгляд на часы. Поздновато, пожилые женщины обычно спать ложатся куда раньше. Может, у нее бессонница? Светящиеся в темноте окна всегда наводили на мысль о домашнем тепле и уюте. Но только не в ту ночь. Мне чудилось в этом что-то зловещее…

Утром я по заведенному порядку отправилась на озеро. Искупавшись, устроилась в тенечке с книжкой и не заметила, как уснула, наверное, потому, что ночь все же выдалась беспокойной. Разбудили меня дети, с визгом прыгавшие в воду, я потянулась, сладко зевнув, и некоторое время лежала, ни о чем не думая, наблюдая за облаками. Потом позвонила папе, а закончив с ним разговор, решила, что не худо бы еще искупаться. В общем, первая половина дня пролетела незаметно.

Возвращаясь к себе, возле Нининого дома заметила Прасковью.

– Нинка, видно, опять за ягодами усвистала, – ворчливо произнесла соседка, когда я поздоровалась, поравнявшись с ней. – Вот неймется… У нее давление, а она каждый день в лес точно на работу. Да еще в огороде горбатится. А зачем, скажи на милость? Было бы для кого.

– Без дела сидеть, наверное, скучно, – пожала я плечами.

– Оно понятно… Ты на меня не сердись…

– За что? – не поняла я.

– Ну, я вчера про ухажеров-то брякнула… Нинка меня отругала, чего, мол, ты лезешь? Язык-то правда без костей… А ухажер твой ей знакомым показался. Так и сказала: где-то я его раньше видела…

– Кого? Нового жильца из докторского дома?

– Выходит, так… или нет? Чего-то и не поняла я… Ладно, вернется из леса, спрошу. Может, вспомнила… Она ведь такая, будет голову ломать, хоть сутки напролет, но своего добьется. А Танька у нас в санаторий уехала. Утром ее встретила, идет на автобусную остановку с чемоданом. Сто лет никуда не ездила, и вдруг на тебе… Говорит, бесплатную путевку предложили, грех отказываться. И что интересно, врет что твой сивый мерин.

– В каком смысле? – не поняла я.

– Никто ей путевку не давал. Я как от нее про санаторий услышала, сразу бросилась звонить. Почему ей дали, а мне нет? Который год прошу… А мне в ответ: успокойтесь, никто ей ничего не давал. Вот скажи, что у людей за страсть врать почем зря?

– Странно, – задумалась я, не сразу сообразив, что произнесла это вслух. – Может, она не в санаторий уехала, а просто не хотела говорить куда?

– В санаторий. Она сказала, санаторий «Гудок», это в соседней области, возле Киреевска. Хороший санаторий. Я там лет пять назад была… Ну, так я и позвонила, узнать, там она или нет. Сказали, там. Теперь вот гадаю: Танька наврала и за свои деньги поехала или эта профурсетка из собеса меня обманула? Еще и Нинку где-то носит. Хотела ей рассказать… – Прасковья махнула рукой и направилась к своему дому.

Внезапный отъезд Татьяны наводил на размышления. Женщина много лет не покидала родного дома и вдруг отправилась в санаторий, стоило нам заинтересоваться ее племянником. Положим, о нашем интересе она ничего не знала… или знала? Но кто ей мог сообщить? Та же Прасковья… Запросто могла проболтаться, что я о племяннике расспрашивала. А врать зачем? Хотела соседку подразнить? Учитывая ее характер, отчего бы и нет? И профурсетка из собеса соврать могла, чтоб от Прасковьи отвязаться.

Вскоре соседка вновь появилась. Услышав дверной звонок, я пошла открывать и обнаружила на пороге Прасковью.

– Нинки-то все нет, – начала причитать она. – Уж давно ей пора вернуться. Может, пойдем поищем ее? Вдруг случилось чего? Я знаю, куда она обычно ходит…

– Хорошо, идемте, – кивнула я, заперла дверь, и мы вместе спустились с крыльца. Проходя мимо дома, где жила Нина, Прасковья сказала:

– Давай зайдем, вдруг вернулась.

Входная дверь заперта, звонили мы долго, но безрезультатно.

– Может, она в огороде? – предположила я.

– Звала я ее… – Прасковья все-таки направилась в огород, и я, конечно, тоже. – Нина! – крикнула она. – Ты здесь?

Нам никто не ответил.

– Да где ж ты, дура старая… Яна, – нахмурилась она, – а дверь-то открыта.

В самом деле, дверь дома, ведущая в огород, была распахнута настежь, дверной проем завешен тюлевой занавеской.

– Ах ты боже мой, – бормотала Прасковья. – Нина, где тебя носит…

Вот тогда я и обратила внимание на застекленную теплицу. Там были высажены помидоры, стояли сплошной зеленой стеной, но среди этой буйной зелени проглядывало что-то пестрое. Прасковья припустилась к теплице, шепча себе под нос:

– Батюшки…

Стеклянная дверь открыта, в теплице две грядки, пространство между ними присыпано песком, а грядки обложены камнем. Нина лежала между грядок, ладонь прижата к груди, точно в последний момент она схватилась за сердце. Голова как раз на поребрике, виском угодив на острый камень.

– Да что ж это… подруженька моя…

Крови я не видела, но одного взгляда на лицо Нины достаточно, чтобы понять: женщина мертва. Голова у меня закружилась то ли от нахлынувших чувств, то ли от духоты, что царила в теплице. Прасковья, опустившись на колени, попыталась подругу поднять.

– Ничего здесь не трогайте, – попросила я. – Я вызову «Скорую».

«Скорая» приехала через полчаса. За это время я успела позвонить Лебедеву и рассказать, что произошло. Так что вслед за «Скорой» прибыла полиция. Лебедев был с ними. Врач «Скорой», едва взглянув на Нину, махнул рукой. Прасковья рыдала, я пыталась ее успокоить, Лебедев топтался рядом.

– Ее убили? – спросила я Сергея, когда соседку врач отвел в сторону. Вопрос вызвал у него недоумение.

– Почему убили? Врач говорит, ей, должно быть, плохо стало… жара в теплице зашкаливает… Голова у бабки закружилась, вот и упала неудачно.

– Ее убили, – упрямо повторила я.

– Если так, мы об этом скоро узнаем, – нахмурился Лебедев, приглядываясь ко мне. – Яна, тебе надо прилечь, успокоиться… Сама подумай, зачем кому-то старуху убивать?

На этот вопрос я могла ответить. Вчера Нина пыталась вспомнить, где раньше видела моего ухажера. А я, как нарочно, похвалила ее исключительную память на лица. И вот сегодня она мертва. Жуткая картинка вырисовывалась. Я уже собралась рассказать о своих подозрениях, но вовремя прикусила язык: кого из двоих мужчин имела в виду Нина? Алекса? Тут волосы у меня буквально встали дыбом, и я едва не заголосила от ужаса. Вчера я сделала открытие, что в него влюбилась, а сегодня выясняется, будто он… Нет. Тогда кто? Лебедев? Кто-то из этих двоих убийца. А может, Лебедев прав и это несчастный случай? Наверное, ничего в жизни я не желала так страстно. Я не хочу подозревать Алекса и Лебедева подозревать не могу. Хотя есть повод подозревать обоих.

Буркнув «пока», я бросилась в дом. Встала под душ и стучала зубами под холодными струями воды минут пятнадцать. Растерлась полотенцем, выпила валерьянки и запретила себе думать об убийствах. Само собой, это не удалось.

Поселок гудел, обсуждая случившееся. Слово «убийство» никто и не думал произносить, но уверенность в правоте своей догадки у меня лишь крепла. Лебедеву я о ней ничего не сказала и Алексу решила не говорить. Но находиться с ним рядом становилось все затруднительнее, и я уехала к отцу, предпочтя эту ночь провести рядом с человеком, которому, безусловно, доверяла.

Из города я вернулась на следующий день, ближе к вечеру. Когда тормозила возле дома, позвонил Лебедев.

– Нет никаких оснований подозревать убийство, – сообщил он. – Несчастный случай… бабке семьдесят лет, а она в такую жару в грядках ковыряется…

Мне бы вздохнуть с облегчением, но подозрения, вопреки всякой логике, лишь увеличились.

Вечером появился Алекс. Судя по всему, происшествие его не особенно взволновало. Наблюдая за тем, как он сидит и пьет кофе, я очень сожалела, что не обладаю даром читать чужие мысли. И вместе с тем радовалась этому. А еще пыталась понять, что такого важного могла вспомнить Нина? Кого и когда она видела? Допустим, Лебедева. Он не раз приезжал к Виоле. Старался соседям на глаза не попадаться, и причину, которую он назвал, объясняя мне это, особо серьезной не назовешь, но следователю об их отношениях известно, и скрывать их сейчас нет никакого смысла. А если Нина видела его здесь в день убийства? Тогда он из свидетелей сразу превращается в подозреваемого. Но почему Нина раньше о нем не рассказала? А почему соседи вообще промолчали, что Виолу часто кто-то навещал?

После такого любовника, как Алекс, Лебедев вряд ли выглядел особенно привлекательно в глазах Виолы. Он же был влюблен в нее по-настоящему. Поссорились и он ее убил? Уверена, эта мысль пришла в голову не только мне, и его алиби тщательно проверяли. Установить точное время смерти невозможно. Что, если Виола погибла раньше или несколькими часами позже? Что тогда останется от алиби? Лебедев до сих пор не арестован, значит, повода подозревать его нет. Виола покинула Павловск в семь пятнадцать, в восемь Лебедев был уже на работе. За сорок пять минут немыслимо напасть на девушку, привезти ее к турбазе «Крутой Яр», повесить, точно куклу, на ветку сосны и вернуться в Павловск. К тому же отсутствует мотив. Допустим, поссорились. Накануне вечером? А утром он поджидал ее на дороге? Тогда это не ссора, в результате которой один убил другого по неосторожности, а хладнокровное убийство. Лебедева из подозреваемых можно смело исключить. Значит, все-таки Алекс. В момент убийства он был за границей. Это он так сказал. Стоит ли верить его словам? Он мог быть здесь, именно об этом и вспомнила Нина. Его алиби никто не проверял, потому что следствию неизвестно об их отношениях с Виолой. Вот и причина, по которой он так не хочет иметь с ними дело.

Взглянув на Алекса в очередной раз, я решила: находиться рядом с ним чересчур серьезное испытание, буркнула:

– Хватит мне глаза мозолить. – И с облегчением вздохнула, когда он ушел.

Через два дня хоронили Нину. Накануне съехались родственники, их оказалось немало. Ко мне зашла Прасковья, смерть подруги она переживала очень тяжело, горько сетовала, что теперь одна осталась.

– Надо бы Таньке позвонить, – вздохнула она. – Может, приехала бы проститься. Хоть у гроба грехи бы друг другу отпустили. Теперь уж делить нечего… Дом, наверное, продадут, хотя сестра вроде хотела его себе оставить…

– Прасковья Федоровна, а что конкретно Нина про ухажера моего сказала? – решилась спросить я.

– У меня с несчастьем этим всю память отшибло. Вроде сказала: «Не пойму, на кого он так похож. Где-то я его точно видела».

Уверенности это не прибавило. Где-то видела – одно, а на кого-то похож – совсем другое. Кстати сказать, Алекса Нина видела не раз. Почему тогда подобные мысли только несколько дней назад появились?

Траурная процессия двигалась мимо моих окон, а я не выдержала и расплакалась, точно хоронили близкого мне человека. Вдруг возникло желание немедленно уехать отсюда. Вернуться в привычную обстановку и забыть о своем расследовании. Вместо этого я позвонила Лебедеву и попросила узнать, где сейчас находится жених Ларисы – дочери покойной Нины. От Прасковьи я знала, что фамилия его Сидоренко. Еще несколько лет назад он жил в Павловске, работал шофером и довольно часто появлялся в Лебяжьем, привозил в магазин продукты.

– Зачем тебе этот Сидоренко? – спросил Лебедев.

– Хочу с ним поговорить.

– О чем?

Ответ на этот вопрос я и сама не знала. Наверное, просто на месте не сиделось, уж очень скверные мысли одолевали.

Через час Лебедев перезвонил.

– Он в пожарной части водителем работает. Приезжай в Павловск, я тебя встречу…

Собралась я за пять минут, все еще плохо представляя, о чем стану говорить с Сидоренко. Машину Лебедева я увидела, как только въехала в город. Открыв окно, он помахал мне рукой, предлагая следовать за ним. Через десять минут мы тормозили возле пожарной части, располагалась она в самом центре, в здании, которому было никак не меньше ста лет. Украшала его каланча, сложенная из красных кирпичей. На смотровой площадке замер пожарный, я не сразу поняла, что это одетый в форму пожарного манекен, и выдумку оценила.

– Креативно мыслят, – кивнула я в сторону пожарки, выходя из машины. Лебедев успел покинуть «Хонду» раньше и джентльменски распахнул мою дверь.

– Городку похвастать особо нечем, а тут хоть какая-то достопримечательность… – Видя мою нервозность, он тут же заговорил серьезно: – Сидоренко сейчас здесь. Местное начальство меня хорошо знает и не будет возражать, если он на полчаса отлучится. Надеюсь, пожара за это время не произойдет.

Железную дверь нам открыл мужчина в форме и провел в помещение, которое назвал караулкой. Небольшая комната с лавкой вдоль стены, плюшевым диваном и стареньким телевизором на тумбочке. Комната была пуста, провожатый кивнул нам:

– Устраивайтесь. – И ушел.

Минут через пять в комнате появился мужчина лет пятидесяти, толстяк среднего роста, успевший облысеть. Лицо ничем не примечательное, смотрел он настороженно.

– Приветствую, – буркнул преувеличенно сурово. – Что за нужда родной полиции человека от работы отрывать?

– За то, что оторвали, извините, – сказал Лебедев. – А нужда вот какая: хотели поговорить о той давней истории, когда ваша невеста пропала.

– Лариса? Это вы верно сказали: давняя история. Сколько лет прошло: двадцать пять, двадцать шесть? Чего вдруг вспомнили? Неужто отыскали чего?

– Ответить на этот вопрос я не могу, служба такая, не на все вопросы ответишь. А вот Яна Дмитриевна вам все-таки вопросы задаст. Вы присаживайтесь. И не беспокойтесь, много времени мы у вас не займем.

– Занимайте на здоровье, надо так надо, я что, не понимаю? Хотя все сроки вышли. Уж если ее сразу не сыскали, теперь и вовсе… Бежит время… Мой младший осенью в армию пойдет, а старшему на Покров свадьбу сыграем. Вот такая жизнь.

Он устроился на скамейке и выжидающе смотрел на меня. Лебедев кивнул, предлагая перейти к вопросам, а я вздохнула, собираясь с силами. На мои вопросы Сидоренко отвечал спокойно и весьма подробно. Но ничего нового я не узнала. Слишком много времени прошло с той поры, хотя, как выяснилось, на память Сидоренко не жаловался.

– Значит, ни тогда, ни сейчас подозреваемых у вас не было?

– У меня? – усмехнулся мужчина. – Откуда им взяться? Я сам чуть подозреваемым не стал. Ясное дело, в тот вечер судьба свела Ларису с какой-то сволочью… Может, на кошелек ее позарился или ею попользоваться хотел… Мне она долго по ночам снилась, год, даже больше. Вроде звала меня. Я даже в церковь ходил, к батюшке. Он сказал: душа ее помина просит… А я не верил, что померла, все надеялся, может, найдется… всякое случается…

– Вы думали, она после ссоры с вами могла куда-то уехать?

– Нет, не думал. Куда ей ехать? Она же беременная была. По стране с пузом колесить не станешь.

– Лариса была беременная? – пробормотала я, чувствуя спиной знакомый холодок.

– Дело-то обычное, – пожал он плечами. – Чего удивляться? Следователю ничего говорить не стал, чтоб мать Ларисы не узнала. И без того тошно. Мы с ней и поссорились накануне из-за ерунды, из-за платья. Она платье себе выбрала в обтяжку, срок у нее три месяца, а живот уже заметный, наверное, крупный ребеночек-то был… У моей, когда она пацанами беременная ходила, на таком сроке ничего не видать… В общем, я возьми и скажи: зачем тебе платье в талию, если талии уже нет? Ну, она и обиделась, принялась на меня кричать… Бабу на сносях только задень. Потом расплакалась, правда, говорит, уже заметно? Хотела матери после свадьбы сказать, а теперь придется раньше времени сознаваться. Обязательно углядит…

– Значит, ее мать не знала?

– Я не говорил, и Лариса не успела… – Он поднялся и рукой махнул. – Разбередили вы мне душу… лучше б тогда как следует искали, а не сейчас с вопросами лезли.

– Извините, – тихо сказала я, он опять махнул рукой и вышел из комнаты. Лариса пропала в мае, срок беременности три месяца… значит, родить должна была в ноябре… живот уже был заметен, ребеночек крупный или их было двое? Все поплыло перед глазами, мне не хватало воздуха…

– Яна, что с тобой? – тряс меня за плечо Лебедев.

– Что? А… Все нормально.

Я вскочила и чуть ли не бегом припустилась из караулки. На улице мне стало легче, я смогла отдышаться и тут же матерно отругала себя за дикие фантазии. Женщина, поссорившись с любимым из-за фасона платья, уезжает в неизвестном направлении, бросив убитую горем мать? Рожает детей и подбрасывает их, точно котят? И двадцать пять лет о ней ни слуха ни духа? А перед мысленным взором вдруг возникла картина Виолы: мрачный подвал или яма…

– Как думаешь, сколько времени он держал девушек в подвале, прежде чем убить? – повернулась я к Лебедеву. По лицу его прошла судорога.

– Ты хочешь сказать… Лариса могла быть его жертвой? Но это невозможно… тогда он уже старик. В двадцать лет молодые люди обычно все еще живут с родителями, да и не мог двадцатилетний все организовать…

– Допустим, ему было двадцать пять или тридцать. Значит, сейчас не больше пятидесяти шести. Это далеко не старость.

– Яна, успокойся, – обнял меня за плечи Лебедев. – У нас нет никаких фактов. Так можно всех пропавших когда-либо женщин считать жертвами одного и того же маньяка. Не понимаю, почему на тебя произвел такое впечатление этот разговор… А что касается твоего вопроса… вряд ли он их держал особенно долго. Думаю, несколько дней, от силы – месяц. Ведь жертву нужно кормить… вода-то точно нужна. А на его частое появление в одном и том же месте непременно бы обратили внимание.

Конечно, Лебедев прав. Держать женщину в яме шесть месяцев, да еще беременную… Предположим, она с кляпом во рту, но роды могут начаться в любой момент, да еще в таких условиях. В восемь месяцев, в семь… Дети будут кричать, и их услышат. И что это за маньяк, пристраивающий детей в дом малютки? И уж тем более невероятно, что он позаботился о приданом малышам, ведь, по словам матери Виолы, на девочке была хорошая одежда, и завернули ее в теплое одеяло… Нет, исчезновение Ларисы не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Виолой.

– Успокоилась? – спросил Лебедев, понаблюдав за мной.

– Да, извини…

– Давай немного пройдемся, – предложил он, взяв меня за руку. – Здесь кафе неподалеку, выпьем кофе…

– Спасибо, но… лучше просто прогуляемся…

Мы направились к ближайшему скверу. Жара спала, и прогулка в другое время доставила бы мне удовольствие.

– Ты просила навести справки, – заговорил Лебедев. – У Татьяны нет племянника. И никогда не было. Вообще никакой родни. Она детдомовская.

– Но соседи говорят, у нее жил мальчик… жил все лето и потом приезжал через шесть лет… – Я остановилась и теперь смотрела на Лебедева в ожидании ответа. Он пожал плечами:

– У нее нет никакой родни. Это точно. Я проверял. Либо соседки напутали, либо он не родственник.

– А в этом случае найти его будет нелегко. Придется поговорить с Татьяной. Она, кстати, внезапно уехала в санаторий.

– Почему внезапно? – спросил Лебедев, вновь взял меня за руку, продолжая движение.

– Раньше она никуда не ездила…

– Она на давление жаловалась… Возраст, приходится думать о здоровье…

– А что с докторским сыном?

– Тут тоже не все ясно. Сразу после того, как врач застрелился, его жена и сын перебрались в Москву, к ее брату. В ближайшее время надеюсь выяснить, где он сейчас. Ты сможешь вести машину? – вдруг спросил он.

– Конечно.

– Тогда поехали, хочу тебе кое-что показать.

Мы вернулись к пожарной части.

– Сделаем так, – прежде чем сесть за руль, сказал Сергей. – Оставишь машину на парковке возле супермаркета, так надежнее. У нас, бывает, ребятишки шалят, то зеркало свистнут, то магнитолу… Я жду тебя в переулке за супермаркетом.

Я кивнула, и мы расстались. Лебедев поехал впереди, я за ним. Супермаркет вскоре возник слева, Лебедев свернул и направился в переулок, а я на стоянку. Забита она была основательно, пришлось сделать круг, прежде чем я нашла место. Оставив машину, я проследовала к переулку. С одной стороны глухая стена супермаркета, с другой – заброшенная стройка. Что здесь понадобилось Лебедеву? Он сидел, запрокинув голову и закрыв глаза, слушал музыку по радио.

– Надо бы воды купить, – сказал, вздохнув, когда я устроилась рядом. – Сзади на сиденье лежит бутылка, но теплая… Ладно, не думаю, что мы надолго… – Он завел машину и переулком выехал на шоссе. – Городок совсем маленький, за пять минут объедешь… – заметил с улыбкой.

– Куда мы?

Прежде чем ответить, Лебедев немного помолчал, вроде бы что-то обдумывая.

– Я все это время голову ломал, где он мог держать Виолу. Вдалеке она видела огни, и когда прочесывали округу, особое внимание уделяли тем местам, что ближе к жилью. А если все не так? Поднявшись по лестнице, она сразу же бросилась бежать… значит, это был не погреб. У погреба есть дверь, крыша… Допустим, это просто яма. Виола не помнила, чтобы рядом были деревья… но это точно в лесу. Значит, лес, и в лесу поляна, небольшая… В общем, неподалеку есть такое место. Очень подходящее. Совсем рядом с дорогой, но ближе к дороге топко, и лес вокруг сплошной бурелом. Грибники там не останавливаются. В одном месте есть удобный съезд. Если не в распутицу, на любой машине проедешь. Дело было в августе, и лето стояло жаркое… Вдруг огни, которые видела Виола, – это фары проезжающих машин? И овраг там есть, довольно близко к поляне, но если она плутала по лесу, бегала кругами…

В этот момент у меня зазвонил мобильный, я поспешно вынула его из кармана, а Лебедев замолчал. Звонил Арсений.

– Как дела? – бодро поинтересовался он.

– Отлично. Отдыхаю.

– Где отдыхаешь?

– В настоящий момент в лесу.

– Одна, в лесу?

– Почему одна, я под надежной охраной.

– И кто там такой надежный?

– Знакомый полицейский. Устроит?

– У тебя есть знакомые полицейские?

– Теперь есть.

– Ладно, тогда я спокоен. Звоню по поводу твоей просьбы. У Татьяны Васильевны Осиповой нет никакого племянника. Она детдомовская…

– Опоздал ты с этим известием, – усмехнулась я. – Не очень-то спешил выполнить мою просьбу.

– Ну, извини… Когда домой возвращаешься? Я соскучился.

– Кончится отпуск, и вернусь. Перезвоню через час, еще просьба есть.

– Жду. Люблю. Целую.

Я убрала мобильный и повернулась к Лебедеву.

– Кто же все-таки жил у нее летом? – пробормотала в досаде.

– Ты что, мне не доверяешь? – вдруг спросил Сергей.

– В каком смысле? А… к своему другу я обратилась еще до разговора с тобой. Просто он нерасторопный… Извини, что тебя перебила. Значит, ты догадываешься, где может быть это место?

В этот момент впереди показался едва заметный съезд с шоссе.

– Вот здесь, – кивнул Лебедев.

Ничего похожего на дорогу или тропу я не увидела, но проехать тут можно. Метров через пятьсот он остановил машину.

– Дальше придется пешком.

Насчет бурелома он оказался прав. Пройти нелегко, я приготовилась к испытаниям, но буквально через десять минут мы вышли на поляну. Небольшую. Кое-где торчали кусты можжевельника, тонкие березки, вокруг огромные ели. Солнечный день, а здесь сумрачно.

– Овраг в той стороне, – указал Лебедев направо. – А вот там шоссе. Сейчас светло, и огней не видно, я сюда ночью приезжал…

Я оглядывалась, внезапно почувствовав беспокойство. Очень хотелось бежать отсюда поскорее.

– Жутковатое место, – точно читая мои мысли, произнес Лебедев.

– Но тут же ничего нет, – продолжая оглядываться, сказала я.

– Люк можно так замаскировать, что его не обнаружишь.

– Ты думаешь, эта проклятая яма у нас под ногами? – нахмурилась я.

– Это только догадки. Жаль, что моего мнения никто слушать не будет. Остается одно: взять лопату и все здесь перекопать. Этим, собственно, я и собирался заняться в свой отпуск.

– А если ничего не найдешь? – тихо спросила я.

– Значит, буду искать другое подходящее место. Что еще мне остается?

Он смотрел как-то странно, словно собираясь еще что-то сказать и не решаясь. Вдруг сделал шаг и коснулся ладонью моей щеки.

– Как вы похожи, – произнес едва слышно.

– Я не Виола.

– Да, – кивнул он. Взгляд его теперь был обращен в никуда, точно у незрячего. Лицо лишилось всякого выражения. Казалось, душа на миг покинула его, оставив пустую оболочку.

– Сергей, – испуганно позвала я. Он дернулся всем телом, словно очнулся, схватил меня за руку, пробормотав:

– Идем отсюда.

Через пятнадцать минут мы уже были в Павловске, возле стоянки супермаркета. За все это время Лебедев не произнес ни слова. Смотрел прямо перед собой с тем отсутствующим выражением лица, которое я заметила в лесу. Пальцы его, сжимавшие руль, дрожали. Прошло полгода с тех пор, как погибла Виола, но его боль со временем не стала меньше. Я попыталась найти слова утешения, но они точно застревали в горле. Мне захотелось поскорее остаться одной. Наверное, потому, что я непостижимым образом чувствовала себя виноватой. Я не Виола и никогда не смогу заменить ее этому мужчине. Не могу и не хочу. Но чувство вины не становилось меньше.

В общем, я вздохнула с облегчением, когда он наконец остановил машину.

– О чем ты хотела попросить своего друга? – поворачиваясь ко мне, спросил Лебедев. – Это имеет отношение к нашему делу?

– Конечно. Может, ему удастся узнать, кто в то лето жил у Татьяны.

– Твой друг справится с этим лучше, чем я?

– Ну вот, опять обиды. Глупо отказываться от помощи, – пожала я плечами.

– Кто он?

– Адвокат. С большими связями. – Насчет больших связей я не была совсем уж уверена, но сказала твердо. Лебедев кивнул, вроде бы соглашаясь.

– Будут новости – позвони.

– И ты тоже.

Я распахнула дверь, когда он взял меня за руку.

– Я напугал тебя там, в лесу…

– Напугал? Нет. Я… понимаю, как тебе непросто…

Лебедев усмехнулся и покачал головой:

– Будь осторожна.

Я дождалась, когда он уедет, и еще некоторое время стояла не двигаясь. Вдруг возникло неприятное, грызущее чувство, что едва не случилось нечто ужасное.

Вернувшись в Лебяжий, я первым делом позвонила Арсению. Само собой, его очень интересовало, где и как я провожу время. Удовлетворять его любопытство я сочла излишним и отделалась общими фразами, но о новом задании не забыла. Он отнесся к нему без оптимизма.

– Скажи на милость, как я должен искать этого парня?

– Кто у нас адвокат, ты или я?

– Дай мне хоть какую-нибудь зацепку.

– Двадцать пять лет назад он три месяца жил в Лебяжьем. Тогда мальчишке было примерно десять лет. У Татьяны нет родственников, но мальчик откуда-то появился. Выходит, родня у нее все-таки есть.

– Слушай, я не волшебник и не Шерлок Холмс…

– Уверена, ты лучше, – подхалимски заявила я и отключилась.

Пока я готовила обед, мобильный звонил практически непрерывно. Друзья вдруг решили выяснить, где меня носит и когда я думаю появиться в городе. Как и в случае с Арсением, я отвечала весьма туманно, а потом и вовсе включила функцию «без звука», спокойно пообедала и пошла купаться, забыв телефон дома.

Когда я вернулась часа через три, мобильный все-таки проверила. Дважды звонил Алекс. От него пришла эсэмэс: «Скучаю. А ты?»

– Еще как, – скривилась я, решив, что отвечать не буду. Лебедев тоже звонил, должно быть, желая убедиться, что у меня все в порядке.

В этот вечер ни с кем говорить, а уж тем более кого-то видеть желания не возникло, хотя особых причин для этого вроде бы не было. Меньше всего хотелось видеть Алекса, ну, это-то как раз понятно. Влюбиться в него – большая глупость, и я лелеяла в душе надежду: если буду держаться от него на расстоянии, со своими чувствами я как-нибудь справлюсь. Он еще звонил несколько раз, данное обстоятельство повысило самооценку, но не повлияло на мое решение. Чтобы он не особенно усердствовал, я написала эсэмэс: «Я в гостях у папы. Вернусь завтра». – «Ок, – ответил он. – До завтра как-нибудь протяну».

В шкафу я обнаружила фантастический роман и устроилась на диване коротать вечер. За окном стемнело. Свет я включать не стала из конспиративных соображений, придется лечь спать пораньше. Ожидая, когда закипит чайник, я машинально взглянула на мобильный, лежащий под рукой, и только тогда вспомнила, что он работает в беззвучном режиме. Несколько звонков от Лебедева. А еще эсэмэс: «Не могу дозвониться. Очень беспокоюсь. Ответь». Во мне проснулась совесть, но разговаривать с Лебедевым по-прежнему не хотелось. Быстро написала сообщение: «Я в гостях у папы. Сегодня день рождения его жены. Не могу говорить, извини», отправила его и села пить чай. Через несколько минут экран мобильного вновь вспыхнул.

– Ну, что еще, – проворчала я. Сообщение от Лебедева: «После самоубийства мужа Векшина А. П. переехала в Москву, где вторично вышла замуж и покинула Россию. Сын Александр был усыновлен отчимом и теперь носит его фамилию. Верховцев Александр Викторович последние пятнадцать лет проживал за границей», далее значилось «часть текста отсутствует». Сообщение дошло не в полном объеме, но и того, что я узнала, хватит за глаза. Я, не отрываясь, смотрела на мобильный, вцепившись рукой в столешницу, экран потух, а я начала понемногу приходить в себя. Следовало признать, новость не особенно удивила. А вот боль смогла причинить. Алекс купил дом, в котором когда-то жил его отец. Может, действительно хотел заработать на здешней землице, постоянно растущей в цене, но, скорее всего, была еще причина, о которой он предпочел молчать. Что ж его вдруг потянуло в эти края? Интерес Виолы к докторскому дому теперь вполне понятен. Девушка надеялась вернуть его любовь? Если не из высоких чувств, то из-за денег. Подозревала его в убийстве, которое совершил Алекс, еще будучи подростком, и намеревалась шантажировать? И все это время этот гад крутился рядом, чтобы держать меня под контролем.

Я так грохнула кулаком по столу, что сама подпрыгнула от неожиданности. Обида жгла каленым железом.

– Предатель, сволочь, – бормотала я. Довольно странно, учитывая, что с момента встречи в ресторане я твердо знала: мне следует держаться от него подальше, а потом и вовсе подозревала во всех смертных грехах. Но теперь, когда грехи из разряда возможных перекочевали в разряд практически доказанных, я никак не желала с этим мириться. Выходит, все-таки верила: в его отношении ко мне не все было актерством и наглым враньем. Следовало больше доверять интуиции и меньше предаваться несбыточным мечтам.

Каюсь, мое тогдашнее состояние скорее напоминало гнев обманутой любовницы, а не праведное негодование человека, узнавшего, что под личиной восхитительного мужчины, возможно, скрывается убийца. А ведь с самого начала чувствовала… и все равно вляпалась.

– Мало тебе не покажется! – рявкнула я, вовсе не себя имея в виду. И направилась к двери. Потом вспомнила, что у меня есть ключи от дома Алекса, и вернулась за ними. Мое решение немедленно выяснить отношения с мерзавцем было глупостью чистой воды. Наверное, кое-какие надежды во мне еще теплились. Здравая мысль, что человеку, которого я подозреваю в убийстве, ничего не стоит и со мной разделаться, попросту не пришла в голову.

На всех парах я летела к дому Алекса, балуя себя картинами праведной мести. Окна в доме были темными, Алекс ложился поздно, и это слегка удивило. Потом возникло разочарование: вдруг он в городе? Подойдя ближе, я увидела его машину и вздохнула с облегчением. Значит, все-таки здесь. Хотела подняться на крыльцо, но внезапно передумала. Обошла дом и заметила, что в одном из окон сквозь плотные жалюзи пробивается узкая полоска света.

Первоначальную идею ворваться разгневанной фурией сменило желание немного разведать обстановку. Я приблизилась к двери, выходящей на лужайку, и потянула ручку на себя. Дверь заперта. Вставила в замок ключ, тот, что поменьше, он легко повернулся, я приоткрыла дверь и проскользнула в коридор.

– Не смеши мои подметки, – услышала я голос Алекса.

Он в соседней комнате, дверь в которую распахнута настежь. Разговаривает по телефону или у него гости? Практически бесшумно я приблизилась к дверному проему, заглянула в комнату и едва не икнула от неожиданности. Кстати, было с чего. Алекс сидел на стуле посреди комнаты, из одежды – одни джинсы, ноги его были примотаны скотчем к ножкам стула, руки заведены назад. Он смотрел куда-то в угол и нагло скалил зубы. В голову пришла нелепая мысль, что так он развлекается с подружкой. Может, объявили неделю всенародного мазохизма, а я не в курсе? Тем хуже для вас, голуби. Я набрала в грудь воздуха, чтобы изречь что-нибудь типа «извините, что я не вовремя, но с оргазмом придется повременить», и тут в поле моего зрения возник здоровенный детина. Шагнув к Алексу, он сказал укоризненно:

– Ну, что ты за человек, а? – загородив от меня связанного своей спиной.

– О деньгах, которые ты имеешь в виду, я ничего не знаю, – ответил Алекс. – А свои не дам. – Детина взмахнул кулаком, чуть сдвинувшись в сторону. Голова Алекса дернулась от удара. – Ух ты, – сказал он и потряс ею немного, наверное, пытался вернуть мозги на место, улыбнулся во весь рот, предварительно сплюнув кровь, и добавил: – Все равно не дам. Жалко.

– Где деньги, клоун хренов? – рявкнул здоровяк.

– А мне откуда знать?

Я стояла и хлопала глазами, вместо того чтобы бежать со всех ног. Здоровяк, должно быть, почувствовал чье-то присутствие за спиной и резко повернулся. Я еще могла сбежать, попытаться уж точно следовало бы, но ноги словно приросли к полу. Так во сне бывает: опасность рядом, а ты не в силах двинуться с места. Само собой, оба меня увидели.

– Господи, как же ты не вовремя, – покачал головой Алекс в крайней досаде, зато его приятель обрадовался.

– Мама дорогая, – хлопнул он себя по ляжкам. – Какие люди… а мне сказали, тебя похоронили. – Я попятилась назад, но он в два прыжка оказался рядом и сгреб меня за шею. – Привет, красавица, давно не виделись.

– Здрасте, – испуганно кивнула я. – А вы кто?

– У тебя никак амнезия? – ахнул он. – Беда-то какая… Ну, ничего, сейчас память начнет стремительно возвращаться.

В руках у него появился пистолет, он ткнул дуло мне в висок, а Алекс сказал:

– Юрик, не пугай зря девку. Пистолет без глушака, нажмешь сдуру на спуск – вся округа соберется.

– У меня найдется еще кое-что, – с подлой улыбкой ответил Юра, убрал пистолет, но легче от этого стало лишь на мгновение, теперь в руках он держал нож. Острие уперлось мне в кость под левым глазом, и я обмякла в его руках. Нож пугал куда больше пистолета. – Расскажи-ка папочке, что вы за херню затеяли, моя прекрасная покойница. Говори, не то прошлый раз тебе сахаром покажется. – В ответ я лишь смогла невнятно мычать. – Алекс, – повернулся к нему Юрик, – будешь дурака валять, я эту сучку…

– Да хоть на куски разрежь, мне-то что, – порадовал тот. – Только ты зря решил, что это твоя бывшая.

– Да? А кто это? Дева Мария?

– Насчет девы не знаю, хотя весьма вероятно. В постель я ее так и не уложил. Не хочется думать, что обаяние подкачало… Да, пожалуй, что и дева.

– Алекс, кончай языком молоть. Ты меня дураком считаешь? Я что, по-твоему, слепой?

– Да вроде нет. Мы ведь никуда не торопимся? Сядь, и я попробую все объяснить. Предупреждаю, тебя ждут испытания. Поверить в такое трудно.

– Во что поверить? – малость прибалдел Юра, ослабляя хватку.

– В то, что это не Виола, а девушка по имени Яна.

– Успел ее снабдить новым паспортишком? – съязвил тот.

– Ты на ее грудь взгляни, – не унимался Алекс.

Юра развернул меня к себе и дернул за вырез платья. Пуговицы посыпались, а он принялся за бюстгальтер. Одно хорошо: нож положил на стол, чтобы орудовать двумя руками. Грудь моя оказалась обнаженной, и мы оба на нее уставились. Юра с недоумением, а я с интересом: что он там рассчитывал увидеть?

– Ну, и где твоя отметина? – спросил Алекс. – Я когда в первый раз с девчонкой столкнулся, тоже принял ее за Виолу. Оказалось, у нашей красавицы есть сестра. Кстати, она дура дурой и к интересующему тебя делу отношения не имеет.

– Я тебя слишком хорошо знаю, – хмуро бросил Юрик. – Не надейся, что сможешь выкрутиться.

Однако в лице его читалось сомнение, а еще интерес. Он пододвинул стул и усадил меня неподалеку от Алекса, замер, сложив руки на груди, и сверлил меня взглядом.

– Юра, твою метку ни один пластический хирург не уберет так, чтоб следов не осталось, – укоризненно произнес Алекс.

– Это вы Виолу убили? – брякнула я, обращаясь к здоровяку.

– Прирезал бы суку, можешь не сомневаться, если б нашел, – ответил он. – И за этим весельчаком целый год гонялся. Подумать только, он теперь бизнесмен. – Юра хихикнул и головой покачал.

– А кем раньше был? – заинтересовалась я.

– Тю… – присвистнул тот. – Выходит, девочка о тебе ничего не знает?

– Да и ни к чему ей знать, – поддакнул Алекс, Юра ко мне повернулся:

– Небось голову тебе морочит, рассказывая про богатого папу? Папа и вправду богатый, только не его. Хочешь, скажу, как он свои бабки заколачивал? Что за бизнес у него был в Испании? Не сдерни он оттуда вовремя, сейчас бы уже вовсю общался с тамошней полицией. Хотя, может, и нет. Он умеет вовремя за собой подчистить. Последний его подвиг, из тех, что мне известны: год назад он отправил на тот свет своего компаньона и смылся вместе с его бабой и деньгами. Ну как тебе?

– Чего-то вроде этого я и ожидала, – с грустью констатировала я. Вслух я этого говорить не собиралась, но, когда произнесла, особо огорчаться не стала, и без того поводов хоть отбавляй.

– Если ты так хорошо меня знаешь, – хмыкнул Алекс, – чего ж тогда руки так хреново связал?

Я не сразу поняла смысл его слов, Юра тоже не уяснил, то есть немного задержался с этим. Глаза его широко распахнулись от внезапного понимания, а рука Алекса уже метнулась к ножу, который так и лежал на столе. Мгновение, и нож оказался в горле здоровяка. Тот выпучил глаза, странно булькнул, сделал шаг и грохнулся на пол, а Алекс принялся сдирать скотч со своих ног, бормоча под нос:

– Придурок, твою мать.

Я сидела, вжавшись в стул, отказываясь верить в реальность происходящего. Юра лежал, не двигаясь, и у меня возникла убежденность: недвижимым так и останется. Алекс, освободив ноги, перевел взгляд на меня и сказал хмуро:

– С обмороком повремени. Мне сейчас не до тебя.

Я вскочила, точно внутри распрямилась пружина, и отвесила ему пощечину, не одну, а три.

– Это тебе за дуру, это за то, что я чуть не описалась от страха, а это за то, что ты мерзавец.

– Еще претензии есть? – серьезно спросил Алекс. – Давай быстрее, нам еще от трупа избавляться.

– Что? – рявкнула я.

– Ну, если хочешь, возьми его на память.

– Ты… – Я начала заикаться и притопывала ногой, наверное, выглядело это совсем глупо, потому что Алекс засмеялся. Но смех тут же прервал, физиономия вновь стала серьезной.

– Извини. – Он протянул руки к моим плечам, а я заорала:

– Не смей ко мне прикасаться!

– Послушай, он бы нас в живых не оставил. Ни тебя, ни меня. Этот тип профессиональный киллер.

– А ты кто?

– Я человек с развитым чувством справедливости.

От такой наглости я только руками развела.

– Ну и ну… Ты… ты обманщик, вор и убийца.

– Кто спорит? Но обманываю обманщиков, ворую у воров и убил убийцу. Это я и называю справедливостью.

– Прокурору об этом расскажешь, – съязвила я.

– В мой дом ворвался неизвестный, угрожал ножом моей девушке… мне ничего не оставалось, как прикончить стервеца. Типичный случай самообороны.

– Прекрасно. Тогда следует поторопиться со звонком в полицию.

– Не следует. По судам затаскают. Кому это надо? Боюсь, ты не станешь свидетельствовать в мою пользу. Угадал? И это при том, что я тебя спас. Ну, и где тут справедливость?

– Что ты собираешь делать? – задала я вопрос, злясь на себя за это. Нелегко признаться, но его слова произвели впечатление.

– У нас же озеро под боком. Будет чем рыбкам поживиться.

– Спятил? Это… неправильно… я хочу сказать…

– Если тебе еще неизвестно, – перебил он, – то запиши и выучи наизусть: правильно – не всегда так, как написано в твоих любимых правилах. Хватит трепаться, летняя ночь коротка. А нам еще топить этого придурка.

Алекс вышел из комнаты и вернулся через пару минут уже обутым и в рубашке. Пока его не было, я попыталась привести себя в порядок, то есть застегнуть оставшиеся на платье пуговицы. Осталось их, кстати, совсем немного, бюстгальтер пришлось и вовсе выбросить.

Шатало меня, точно пьяную, я привалилась к стене, ища у нее поддержки. Алекс между тем подхватил бездыханного Юру под мышки и поволок в коридор. Я убрала руки от лица (видеть, как он тащит труп, было выше моих сил) и от стены отлепилась, желая проверить, не стал ли мир стабильнее. Сильного крена не ощущалось.

– Шевелись, – поторопил Алекс, заглядывая в комнату.

«Я что, в самом деле стану труп прятать? Да я спятила…» На негнущихся ногах я вышла из дома. Машина Алекса стояла вплотную к двери, он деловито грузил Юрика в багажник. Почему-то я думала, мы его до озера потащим, о машине я даже не вспомнила. Алекс открыл дверь джипа и не очень-то вежливо запихнул меня на переднее сиденье. Я пребывала в легкой прострации. С одной стороны, осознавала всю нелепость своего положения, с другой – не предпринимала ничего, чтобы ситуацию изменить. Алекс завел мотор, и мы направились к озеру. Ехали в темноте очень долго, или мне так показалось? Я уже перестала понимать, где нахожусь: редкие фонари горели слева, хотя должны быть справа. Ночь, словно по заказу, выдалась безлунной, небо затянули облака, звезд не видно. Наконец машина остановилась.

– Здесь должна быть лодка, сиди в тачке, а я пойду поищу.

– Немедленно бежать, – сказала я себе и даже открыла дверь. Машина замерла в двух метрах от воды, я с трудом различала силуэт Алекса, он стоял согнувшись, наверное, лодку высматривая.

– Порядок, – сказал он, выпрямляясь, и пошел к машине. Я тут же юркнула на свое место. О том, что происходит за моей спиной, оставалось лишь догадываться по доносившимся звукам. – До чего тяжелый, зараза, – пробормотал Алекс.

«Вот сейчас он отчалит, а я сбегу», – утешила я себя. Но Алекс вновь появился возле машины.

– Помоги камней набрать. – И я пошла собирать камни. Складывала на дно лодки, стараясь не смотреть на лежавший там труп. – Хватит, – удовлетворенно кивнул Алекс и шагнул ко мне. В руках у него была веревка. Он сделал петлю, я наблюдала за этим, пытаясь отгадать, что он задумал. Ждать пришлось недолго. Он взял меня за запястье, просунул в петлю сначала одну руку, потом другую и стянул.

– Зачем это? – ахнула я.

– Хочу избавить тебя от искушения сделать глупость.

Он повел меня на веревочке, точно овцу, помог забраться в лодку, конец веревки привязал к сиденью. Столкнул лодку в воду, запрыгнул сам, сел на весла и начал грести.

– А если лодка перевернется и мы ко дну пойдем? – проворчала я.

– Значит, твой труп далеко не уплывет.

– Скотина, – буркнула я.

Лодка быстро удалялась от берега. Вокруг непроглядная тьма. Решив, что место подходящее, Алекс, сложив весла, перебрался ближе к Юрику. Сама того не желая, я все-таки взглянула на труп. Нож так и торчал в горле. Алекс задрал рубашку, в которой был Юра, так что она теперь полностью скрывала голову покойника, напихал в нее камней и завязал подол рубашки узлом. С трудом приподнял тело и перекинул его за борт. Лодка на мгновение опасно накренилась, я вцепилась рукой в скамейку. Всплеск, и опять тишина. Алекс вновь взялся за весла.

– Теперь и вправду придется на тебе жениться, – сказал он. – Не то ты меня ментам сдашь.

– Чтоб я вышла замуж за такого, как ты? Лучше застрелиться.

– Кстати, тоже вариант. И советую не откладывать.

– Не дождешься.

– Вот она, пресловутая женская логика, – хохотнул Алекс. А меня вдруг понесло:

– Если ты немедленно, слышишь, немедленно не ответишь на мои вопросы, я…

– Тебе не кажется, что для угроз ты выбрала не самое подходящее место? – серьезно спросил он.

Тут я сообразила, что лодка стоит на месте, весла тихо поскрипывают, а Алекс, сложив руки на коленях, смотрит на меня. Темнота превратила его глаза и рот в бесформенные провалы. «Какой же дурой надо быть… – в отчаянии подумала я. – Так вот зачем он потащил меня сюда». В общем, все вполне предсказуемо… И все-таки я отказывалась верить.

– Ты меня утопить хочешь?

– Подумываю об этом. Да вот рука не поднимается. С чего бы вдруг? Блин, как же это меня угораздило? – Он покачал головой в большой досаде и вновь взялся за весла. Но радоваться я не спешила.

– Ты о ситуации в целом? – пискнула робко.

– Я о том, что иногда следует попытаться утопить девицу, чтобы понять, как к ней относишься.

– И как ты ко мне относишься?

– А ты догадайся. Если твое благополучие для меня важнее собственного… Хрен с ним, с благополучием. Если я готов рискнуть своей свободой и своей жизнью… как, по-твоему, это называется?

– Ты меня любишь.

– К сожалению, – огрызнулся он.

– Хватит мне зубы заговаривать! – заорала я. – Да лучше б ты меня и вправду утопил. Господи, что же теперь делать? – залилась я слезами.

События этой ночи даром не прошли, и рыдала я отчаянно. Алекс причалил к берегу, подхватил меня на руки и поволок к машине.

– Отпусти меня немедленно! – вопила я, но, как ни странно, успокоилась довольно быстро. – Значит, так, – сказала я уже в машине. – Сейчас ты очень подробно ответишь на все мои вопросы. А я решу, идти мне в полицию или нет.

Мы вернулись в дом Алекса, я заглянула в комнату, где недавно он сидел связанным, ожидая увидеть лужу крови, однако на присутствие трупа еще час назад здесь ничего не указывало. Видимо, то, что нож оставался в горле жертвы, избавило от необходимости смывать следы преступления. Алекс прошел в кухню, налил коньяк в два бокала и один протянул мне.

– Пей.

– Не буду, – ответила я, отодвигая бокал.

– Боишься, что отравлю? – хмыкнул Алекс.

– Ну, если не утопил, так, может, обойдется. Ты напрасно стараешься меня споить, на вопросы все равно отвечать придется.

– Не сомневаюсь. Просто подумал, не помешает немного расслабиться.

– Расслабляйся, а я подожду.

Он сделал пару глотков и буркнул недовольно:

– А тебе обязательно сверлить меня прокурорским взглядом?

– Кто этот тип и о каких деньгах он говорил?

– Тебя деньги интересуют? – съязвил Алекс.

– Не передергивай. Ты рассказал мне историю своей большой любви к Виоле. Я хочу знать, что в ней правда, а что ложь… Подозреваю, правды с гулькин нос. А как романтично звучало…

– Я рад, что тебе понравилось. Юрик – любовник Виолы. Он выкупил ее у сутенера, заплатив довольно приличные деньги. На этом основании считал, что она – его собственность. Но Виола думала иначе. Связь с Юриком освобождала ее от необходимости работать на улице, но этот недотепа вовсе не был пределом ее мечтаний. Виола оказалась девушкой с амбициями и у него под носом завела интрижку с богатым арабом. Юрик узнал об этом и в пылу ссоры ударил изменницу ножом. Лезвие прошло в сантиметре от сердца, выжила она по чистой случайности. Но Юрку полиции не сдала, по ее словам, в квартиру ворвался грабитель… В общем, история незамысловатая, но вполне приемлемая. Русская мафия в Испании давно стала притчей во языцех.

– А Юра имел отношение к мафии?

– Имел, – кивнул Алекс.

– Так же, как и ты?

– От их разборок я всегда держался в стороне.

– А Юра утверждал совсем другое…

– Юра в тамошней иерархии занимал почетное второе место… снизу и толком знать ничего не мог. Довольствовался слухами. А слухи – всего лишь слухи. В общем, Виола его не сдала, а он в знак благодарности оставил ее в покое. Они заключили что-то вроде негласного договора. Будь у девушки мозгов чуть больше, она бы спешно покинула страну и в новом месте начала новую жизнь. Хотя вряд ли бы она существенно отличалась от старой… Ей хотелось беззаботной жизни, и путь к ней она видела только один: запродать себя кому-нибудь подороже… Выйдя из больницы, продолжила водить знакомство с Юриными дружками. Араб к тому времени нашел себе другую зазнобу. Юрик пристроил ее в казино, продолжая питать к Виоле слабость, вот там она и познакомилась с неким российским бизнесменом и моим приятелем по совместительству. Вытянула счастливый билет, как ей казалось. Вскоре смогла оставить работу и перебраться в уютную квартирку, купленную на ее имя. Жить бы да радоваться. Но этого ей было мало. Дальше начинается Санта-Барбара. Он узнает о ее шашнях на стороне, избивает, и они расходятся. После каждого примирения он ей непременно что-нибудь дарил. Девушка просекла свою выгоду и поставила расставание на поток. Надо сказать, обращаться с мужиками Виола умела, изобразить бурную страсть ей ничего не стоило… – Он замолчал, а я усмехнулась:

– Жду с нетерпением, когда в рассказе появишься ты.

– Считай, уже появился. Примерно через год их искрометного сожительства. Она усердно меня соблазняла, а я повелся. Это было глупо по многим причинам. Но и одной хватило за глаза, учитывая, кем был ее приятель. Мы стали любовниками, скрывая нашу связь от посторонних.

– Ты в самом деле любил ее? – подобрела я.

– Нет.

– Но…

– Милая, я думал, ты уже достаточно взрослая, чтобы понять: для того чтобы спать с женщиной, вовсе не обязательно быть влюбленным. Я хорошо понимал, с кем имею дело, мне бы в голову не пришло в нее влюбиться.

– Можно подумать, это от нас зависит, – обиделась я, обиду зримо увеличивал тот факт, что я сама сделала крайне неудачный выбор. – А ты вообще когда-нибудь влюблялся?

– Да как-то обходился, – съязвил Алекс, хмуро взглянув на меня.

– Все еще злишься, что не смог меня утопить? – не осталась я в долгу.

– Ну, сделать это никогда не поздно… Я могу продолжить или мы еще немного поязвим?

– Продолжай.

– Мы осторожничали, но наш общий приятель что-то заподозрил… обращался он с ней даже хуже, чем покойный Юрик. Виола демонстрировала мне синяки и рыдала от отчаяния. Я сделал ей весьма разумное предложение: оставить своего дружка и перебраться куда-нибудь в тихое местечко. Предложение ее не устроило, хотя я обещал помогать деньгами. Аргумент против звучал так: она хочет быть со мной. В тихом местечке я не смогу поселиться вместе с ней, значит, она останется здесь, терпя побои и оскорбления. Каждая ее речь заканчивалась словами: «Он меня не отпустит, а если сбегу, найдет на другом конце света». Кое-какая правда в этих утверждениях содержалась. В один прекрасный день она явилась ко мне в очень скверном состоянии и красочно поведала, что он с ней сделал в очередной раз. Я знал, что она просто корыстная шлюха, но ни одна женщина подобного скотского отношения не заслуживала. Она умоляла избавить ее от чудовища, и я поклялся, что избавлю. В припадке идиотского великодушия. Что, собственно, и сделал, обставив дело так, чтобы отвести от нее подозрения и от себя, конечно, тоже. Нашего друга похоронили с почестями, и тут выяснилось: исчезла весьма крупная сумма денег. Это значительно ухудшало ситуацию. Худо-бедно, но я с ней справился. Разумеется, я догадывался, где стоит поискать исчезнувшие деньги. Но в тот момент было не до этого. Буря понемногу улеглась, а я, слегка покопавшись в обстоятельствах, выяснил: у Виолы был запасной вариант. Все тот же Юрик. Ему она про свои страдания не рассказывала, прямо предложила грохнуть любовника, а бабло поделить поровну. По этой причине все мои хитрости Юрика не обманули. Я поговорил со своей красоткой, сначала она от всего отпиралась, а потом, конечно, покаялась. И не придумала ничего умнее, как предложить деньги мне. За помощь. Ей очень повезло: когда-то она оказала мне услугу, кстати, здорово рискуя, и я считал себя обязанным… В общем, вместо того чтоб свернуть ей шею, не сходя с места, я помог ей покинуть страну, но предупредил, что ни видеть ее, ни слышать о ней более не желаю. А если она попытается… Короче, мы были квиты, и свернуть ей шею мне уже ничто не помешает.

– Но она появилась, и ты… – Я смотрела на него с испугом, он на меня с некоторым недоумением, потом чертыхнулся:

– Сколько раз тебе повторять, к ее смерти я не имею отношения. Я был тогда за тысячи километров отсюда, что очень легко проверить.

– И в этом поселке она появилась случайно?

– Вот уж не знаю, каким ветром ее сюда занесло…

– Ее очень интересовал твой дом, по этой причине она и осталась в Лебяжьем. Ответь, пожалуйста, до того, как стать Верховцевым, какую ты носил фамилию?

– Все-таки докопались, – фыркнул Алекс. – Мент помог, да?

– Почему ты мне врал? – рявкнула я.

– Не врал, а не сказал всей правды. Это разные вещи. Не хотел.

– Уверена, причина куда серьезней. – Я коротко обрисовала, как вижу ситуацию. Отец покрывал сына-убийцу и все такое. Челюсть у Алекса отпала, а сам он выглядел так, точно заподозрил меня в буйном помешательстве.

– Ошизеть, – нараспев сказал он, когда я закончила. – Фестиваль юмора, да? Это ты сама придумала или подсказал кто?

– Но… согласись, предположить такое вполне логично.

– Какая, на хрен, логика? Идиотская выдумка от начала до конца. Мой отец застрелился, потому что не видел другого выхода. Он любил мою мать, но спутался с деревенской девкой, спустив в сортир и свою жизнь, и жизнь моей матери. Он боялся тюрьмы, еще больше боялся посмотреть в глаза жене…

– Ты считаешь, он убил девушку? – спросила я тихо.

– Нет. Мой отец не убийца. Слабый человек – да, но убийца – нет и еще раз нет. Он оставил девицу в амбаре и отправился домой. И кто-то этим воспользовался. Кстати, часы, которые там нашли, он потерял, когда пошел купаться на озеро. Накануне того дня, когда все произошло. Я это отлично помню. Потерял, или их украли. А потом его подставили. Если бы он нашел в себе силы… убийцу бы в конце концов поймали. Но он выбрал другой путь…

– И здесь ты поселился, чтобы найти убийцу?

– Через восемнадцать лет? Чушь собачья… Ладно, скажу как есть. Я не надеялся найти убийцу, но когда узнал, что дом продается… решил: можно попробовать. Но никого из тех, кто жил здесь раньше, практически не осталось…

– Нина пыталась вспомнить, где раньше видела моего ухажера… она могла узнать в тебе мальчишку, что жил здесь когда-то…

– Старушку я тоже на тот свет спровадил? Ты сразу список составь всех мною убиенных…

– Не очень удачная тема для шуток, – сказала я.

Он покачал головой, а потом взял меня за руку.

– Яна, ты умная девочка, скажи, какой смысл мне ее убивать? Допустим, она меня вспомнила. И что? Менты при желании без труда узнали бы, кто я такой.

– А вдруг она видела тебя возле амбара в ту ночь?

– Чего ж тогда следователю не сказала? А если промолчала тогда, с чего сейчас к ним бежать? И главное: ни у какого амбара я не был. Понаблюдал, как девки в озере купаются, и пошел домой спать.

– Может быть, она узнала Лебедева, – пробормотала я.

– Старушку что, действительно убили? Лично я слышал, это несчастный случай.

– Несчастный случай, который выглядит очень подозрительно.

– Давай все-таки принимать во внимание факты, а не фантазиям предаваться. Уголовное дело не возбудили, значит, это несчастный случай. Не знаю, стоит ли тебе говорить об этом…

– О чем? – встрепенулась я.

– Я сказал, что подглядывал за девчонками, когда они в озере купались. Так вот, подглядывал не только я. Молодежь тусовалась на берегу, жгли костры и все такое… Девица, та, которую нашли в амбаре, отправилась в одиночестве дальше вдоль озера. Довольно далеко от остальных. Ну и я за ней. Она разделась догола и полезла в воду. Мне еще пятнадцати не было, и увиденное пришлось по вкусу. Я сидел в кустах, а потом заметил парня. Старше меня. Не из местных. В селе я бывал нечасто, но успел кое с кем познакомиться. В лицо уж точно всех знал. А этого нет. Потом вспомнил, что видел его накануне, на крыше Татьяниного дома. Он крышу красил. То ли родственник, то ли наняла кого… В ту ночь он был в селе, а вот когда девку нашли и все жители от мала до велика собрались возле амбара, его в толпе не оказалось, хоть я его и высматривал, учитывая, что на озере он на девку глаза таращил…

– Но почему ты тогда не рассказал об этом?

– Почему? Как только ее обнаружили, отец отправил меня в город, наверное, решил поберечь мою психику. А потом застрелился… Это, знаешь ли, производит впечатление. Две недели я вообще ни с кем не разговаривал и начисто забыл об этом парне. И, только вернувшись сюда, вдруг вспомнил. И последнее. Виола очень любила рыться в чужих вещах, такая вот любопытная девушка. И нашла фотографию. Я на веранде вот этого дома. Дом виден очень хорошо. Спросила, что это за место. Фотография связана с очень неприятными воспоминаниями, не знаю, зачем я ее хранил… Я ответил, что отец сфотографировал меня на даче, местечко неподалеку от города. Город назвал, а поселок – нет.

– Оказавшись здесь, она узнала дом?

– Конечно. Вот и причина ее интереса. Он мог быть вполне невинным или с перспективой на легкий шантаж. С нее станется. Самоубийство моего отца, скорее всего, впечатление произвело. Запросто могла придумать историю не хуже твоей. Страсть предаваться фантазиям у вас черта семейная.

«Ну вот, еще одной загадки не стало», – подумала я, решив не обращать внимания на слова Алекса по поводу фантазий. Загадки не стало, а общая картина по-прежнему в тумане.

– Остается лишь один подозреваемый, – с обидой сказала я. – Племянник Татьяны. Но проблема в том, что его нет. Лебедев узнавал… и мой друг это подтвердил.

– Подозреваемый в чем? – хмыкнул Алекс. – В убийстве Виолы?

– В убийстве той девушки в амбаре, – отрезала я. – Виола могла догадываться… ведь с Татьяной она дружила. И стала опасной для него. Он разделался с ней, рассчитывая, что после истории с похищением ее убийство спишут на маньяка.

– Гениально. Но ты сама только что сказала: племянника нет.

– Но есть тип, который красил крышу. Время от времени он здесь появляется. Я его видела.

– Ну, если он тайно живет в доме, следы его присутствия там должны быть. Заглянем в дом и проверим.

– Как заглянем? Ты что предлагаешь: влезть в ее дом?

– Учитывая то, что произошло сегодня, это даже преступлением не назовешь. Невинная шалость.

– А если нас поймают?

– Скажу, что решил ограбить старушку, а тебя шантажом вынудил меня сопровождать. С какой стати нам попадаться? Если он прячется в доме, в чем я очень сомневаюсь, кричать «караул» не в его интересах.

– А как мы в дом проникнем?

– Через дверь. Это я беру на себя.

– Сейчас пойдем? – подумав, спросила я.

– Сейчас мы пойдем спать, а в дом отправимся утром. Свет включать нельзя, а в темноте много ли разглядишь? Дом на отшибе, и утром мы сможем хозяйничать там в свое удовольствие.

– Тогда спокойной ночи, хотя звучит как-то издевательски, – заметила я вслух.

– Я думал, мы теперь неразлучны.

– Не переживай, сдавать тебя я не собираюсь. К тому же, помогая тебе избавиться от трупа, я стала… как это называется? Подельницей?

– Ты можешь сказать, что я грозил тебе лютой смертью. Получишь послабление. Если отправишься к ним с самого утра, никто и не подумает обвинить тебя в соучастии.

– Знаешь что, умник, засунь свои советы в одно место… Уверена, ты догадываешься в какое? – Он засмеялся, покачав головой. – Похоже, мы оба в дурацком положении. Ты не смог меня утопить, а я не могу тебя сдать.

– А причина та же?

– Во мне теплится надежда, что ты встанешь на путь исправления. Тюрьма еще никого не делала лучше.

– Благородно. Правда, я рассчитывал услышать другое.

– Зря. Облик прекрасного принца изрядно померк, а ты нынешний особо теплых чувств не вызываешь. Хотя я с самого начала знала: от тебя следует держаться подальше. Во сколько встречаемся?

– Расставаться смысла нет, – взглянув на часы, заявил он. – Моя спальня в твоем распоряжении, а я устроюсь в гостиной. Разбужу в семь утра.

В спальне обстановка оказалась спартанской. Крашенный белой краской потолок, все четыре стены обиты вагонкой. Кровать самая обычная, застелена клетчатым пледом. Спальня холостяка, не предназначенная для женских глаз: что он мне тут собирался показывать? Широкое окно, две тумбочки и три венских стула. Вместе с удивлением возникло еще одно чувство: удовлетворение. Непохоже, что красавицы здесь частые гости. Конечно, ничто не мешало Алексу встречаться с красавицами в городе. От Иры я знала, в городе у него есть квартира, но, по крайней мере, самолюбие мое не задето. Не знаю, как бы я отнеслась к увиденному, если б спальня выглядела местом для сексуальных утех. Наверное, наотрез отказалась бы здесь остаться. Вопрос: по какой причине? Не желала спать там, где до меня он резвился с красотками, или опасалась, что дам слабину и стану одной из них?

– Ни за что, – пробормотала я, неизвестно к кому обращаясь. Обычная история: сама отказываюсь иметь с ним дело, но и не хочу видеть его ни с кем другим. Я юркнула под плед и едва не заревела от несправедливости судьбы. Влюбиться так неудачно, так некстати, в человека, который мне совершенно не подходит. Потом начали одолевать мысли и вовсе жуткие: а ну как труп обнаружат? А если на нашу прогулку к озеру кто-то обратил внимание? Не хватает только в тюрьме оказаться за соучастие. Однако, несмотря на все страхи, мысль обратиться в полицию даже не возникла. А должна бы. Хотя бы из соображений безопасности. Какое там! По сути, меня занимало лишь одно: как сложатся наши дальнейшие отношения с Алексом. Не очень-то я верила в счастливый конец этой истории…

Я открыла глаза и тут же почувствовала, что в комнате, кроме меня, кто-то есть. Резко повернула голову и увидела Алекса. Он лежал рядом, закинув руки за голову. В джинсах и футболке, что немного примиряло с его поведением.

– Проснулась? – спросил он, лег на бок и на меня уставился.

– Что ты здесь делаешь?

– Тебя сторожу.

– Чтоб не сбежала?

– Чтоб ничто не нарушило твой сон. На диване спать неудобно. Пора вставать. – Он поднялся и стал обувать кроссовки. Я потянулась и сладко зевнула, наблюдая за ним. – Кофе в постель? – спросил он серьезно.

– Не переусердствуй. – Я подумала, что с заспанной физиономией особо привлекательной не выгляжу, и тут же себя одернула: «А мне плевать» – и неожиданно для себя спросила: – Ты не мог ей простить то, что она впутала тебя в скверную историю?

– Я сам впутался, – ответил Алекс, глядя на меня с некоторой настороженностью. – Если честно, впутывался и раньше. Но… одно дело – избавить женщину от придурка, который обращается с ней хуже, чем с собакой, и совсем другое – грохнуть его из-за бабла.

– А ты не совсем пропащий, – сказала я, отводя взгляд.

– Ага, – кивнул Алекс. – И уже встал на путь исправления.

– Верится с трудом, – проворчала я, поднимаясь с кровати. Он вдруг оказался рядом, притянул к себе и стал целовать, а я уперлась руками в его грудь. – Только посмей…

– Надо было все-таки тебя утопить. Если нам суждено остаток жизни прожить врозь, то что, спрашивается, я выиграл?

Он чертыхнулся и отошел в сторону. А я посмотрела на свое платье, спать я предпочла не раздеваясь, о чем теперь сожалела: мятое, с двумя пуговицами из пяти, оно выглядело хуже некуда.

– Мы сможем зайти ко мне, чтобы я переоделась?

– Можно подумать, ты на бал собралась! Но если хочешь, зайдем, конечно.

– А принять душ я успею?

– Отличная идея. Я бы тоже не отказался.

– Что ты вертишься рядом, точно кот возле миски сметаны? – разозлилась я.

– У меня совсем другие намерения.

– Потом расскажешь.

– Душ там, – ткнул он пальцем в соседнюю дверь.

На двери замка не оказалось. С опаской на нее косясь, я разделась, включила воду, и тут дверные петли скрипнули.

– Чистые полотенца, – сказал Алекс.

– Сгинь! – прошипела я, стоя к нему спиной, почувствовав его в опасной близости. – Сгинь, – повторила я без былого задора. И услышала тихое, с хрипотцой:

– Не могу.

Руки его сомкнулись на моей груди, а я, вместо того чтобы заехать ему в ухо, откинула голову на его плечо. Струи воды падали на лицо, я зажмурилась, почувствовав его губы на своих губах. Мы стояли, тесно прижавшись. Он все еще в футболке, джинсах и даже кроссовках, успевших вымокнуть насквозь. Я попыталась стянуть с него футболку, не отрываясь от его губ, но ничего не получилось. Он сам стянул ее, на мгновение от меня оторвавшись, взял меня на руки и понес в спальню, оставляя на полу мокрые следы. А я повисла на нем, обхватив ногами за талию. В голове ни одной мысли, меня слегка потрясывало, то ли от холода, то ли от возбуждения. Я оказалась на кровати и потянула за собой Алекса. Мы так увлеклись, что разом забыли, что кровать вовсе не так широка, как хотелось бы, сползли на пол, хохоча во все горло, а потом мои руки сами собой сомкнулись на его спине, и все перестало иметь значение: кто он и кто я… убийства, трупы, тайны… Все померкло и разом выветрилось из головы. Значение имели лишь эти минуты, когда мы стали одним целым. Еще секунду назад он и я, а сейчас уже – мы.

– Между прочим, нас ждет важное дело, – напомнила я, устроив голову на груди Алекса.

– Подождет, – лениво отмахнулся он.

– Как это подождет? – возмутилась я.

Был полдень, комната успела так прогреться, что кондиционер не спасал. Впрочем, кондиционер ни при чем.

– Подремлем часик, – предложил Алекс.

– Ты уже пытался вздремнуть, и чем это закончилось? – Я поднялась с кровати и сурово сказала: – Подъем!

– Ты сейчас что имеешь в виду? – поинтересовался он и выразительно перевел взгляд вниз. Я проследила его взгляд и закатила глаза. – Хочешь вытащить меня из постели – перестань бродить по комнате нагишом.

Я инстинктивно прикрыла грудь и стиснула бедра под хохот Алекса.

– Боже, – простонала я. – Кого ты мне послал? Неужели под рукой не нашлось чего-нибудь путного?

– У меня к нему свои претензии, – заявил Алекс.

– Какие еще претензии? – уперла я руки в бока и сделала пару шагов. Стратегическая ошибка, за которую тут же и поплатилась. Алекс опрокинул меня на кровать, навалившись сверху.

– Я собирался жениться ближе к сорока и на девушке с приданым.

– Ну, может, и повезет, – съязвила я.

– Ждешь наследство?

– Наши судьбы переплелись, но не соединились.

Алекс вскинул голову, посмотрел серьезно:

– Никогда больше не говори ничего подобного. Даже в шутку.

– Прости, – пискнула я. – Просто пришла охота побахвалиться. Я люблю тебя, – поспешила я загладить свою вину.

– Я люблю тебя, – эхом отозвался он.

Мир был восстановлен, но о деле вновь пришлось забыть. Вспомнили о нем, когда солнце начало клониться к западу. Покладистость Алекса объяснялась вовсе не пробудившейся совестью, а зверским голодом. Мы перебрались в кухню и с аппетитом поели.

– Если ты опять придумаешь какую-нибудь отмазку… – начала я, собрав со стола грязную посуду и запихнув ее в посудомоечную машину.

Он покачал головой:

– Так и быть. Идем.

С собой он прихватил рюкзак, набив его каким-то железом. Приготовления меня насторожили, впервые я по-настоящему осознала, что мы собираемся сделать: вломиться в дом к старушке-пенсионерке. Похоже, Алекса это ничуть не смущало.

Первым делом заглянули в арендованный мною дом, где я переоделась, и направились к озеру с видом праздношатающихся дачников. От озера поднялись по уже известной мне тропе к дому Татьяны. О том, чтобы проникнуть в дом со стороны улицы, не могло быть и речи, оставалась та дверь, что вела в огород.

– А если он здесь? – шепнула я, имея в виду «племянника», когда через калитку, выходящую на тропу, мы вошли в огород.

– Ему же хуже, – отмахнулся Алекс.

– Мы собираемся… – начала я.

А он шикнул:

– Еще одно слово, и вернемся домой ни с чем.

Я, конечно, примолкла. Задняя дверь запиралась на английский замок. Алекс удовлетворенно кивнул, достал из рюкзака проволоку и немного ею пошуровал. Дверь, как по волшебству, открылась. Мы попали в хозяйственное помещение, что-то вроде сарая, пристроенного к дому. Дверь Алекс захлопнул. Сквозь небольшое оконце пробивался дневной свет, его хватало, чтобы разглядеть еще одну дверь, железную. С ней Алекс возился чуть дольше, но тоже открыл. Дом оказался меньше, чем я ожидала. Кухня, гостиная и две спальни. В крохотной каморке чугунная ванна и унитаз. Все выглядело старым, за последние тридцать лет вряд ли здесь что-то изменилось. Сначала мы просто заглянули во все комнаты, чтобы убедиться: в доме никто не прячется, а потом обследовали их довольно тщательно. Никаких мужских вещей.

– Если он тут и появляется, – сказал Алекс, – то надолго не задерживается.

– Соседки говорили, Татьяна полгода назад ремонт делала, – хмуро заметила я. – Не похоже. Такие обои еще во времена моего детства считались раритетом. Правда, трубы в ванной не так давно красили… вот и весь ремонт.

– Линолеум, – отозвался Алекс.

– Что? – не поняла я.

– Линолеум в кухне недавно перестелили.

Я бросилась в кухню: так и есть. Линолеум радовал глаз веселеньким рисунком. В остальных комнатах пол был из крашеных досок.

– Что ты об этом думаешь? – шепотом спросила я.

Алекс пожал плечами:

– Дом старый, иногда линолеум приходится менять.

– Через несколько дней после убийства Виолы? Вдруг они пытались что-то скрыть? Следы крови на полу, к примеру?

– Яна, какая кровь? Не забывай, как погибла Виола.

– Но…

– Ладно. Сиди здесь.

Алекс отправился в сарай и вскоре вернулся со здоровенной железкой, кажется, называется это «гвоздодер».

– Что ты собираешься делать? – испугалась я.

– Снять линолеум, естественно.

– А если услышат?

– Постараюсь не шуметь.

Плинтус, удерживающий линолеум, был приколочен гвоздями, справился с работой Алекс на удивление быстро.

– Давай его в рулончик скатаем, – сказал он.

Оказалось, это не так просто. Одно хорошо: в той части кухни, что ближе к порогу, никакой мебели. Не пришлось ее передвигать. Под линолеумом был деревянный пол, такой же, как во всем доме. Мы добрались примерно до середины, когда заметили люк в подпол. Люк заколочен, кольцо, использовавшееся вместо ручки, срезано. Видимо, подполом давно не пользовались. Алекс, к моему удивлению, стал рассматривать люк очень внимательно.

– Взгляни, – сказал он. – Гвозди кто-то вытаскивал, а потом заколотил вновь, следы остались.

Присмотревшись, я с ним согласилась.

– Что там, по-твоему? – вновь переходя на шепот, спросила я.

– Сейчас увидим.

Один за другим Алекс вытащил здоровенные, длиной в мою ладонь, гвозди. Сердце вдруг испуганно забилось. Непонятный страх обволакивал, словно сам воздух в кухне был пропитан им. А между тем Алекс уже поднял крышку. Снизу потянуло сыростью. Под ногами глубокая яма, никак не меньше двух с половиной метров. «Могила», – бог знает с какой стати подумала я.

– Где-то должен включаться свет…

– У меня есть фонарик.

Алекс достал фонарь из рюкзака и осветил подвал. Одна стена кирпичная, три земляные, но земля оказалась твердой, точно камень. Слева углубление в стене, обшитое деревянными рейками, там, наверное, картошку хранили. Одна странность – сверху зачем-то положили доски. Получилось что-то вроде нар. Справа стол на трех ножках, а может, полка для банок.

– Фундамент здесь ленточный, – заговорил Алекс о вещах, недоступных моему пониманию.

– Что это значит?

– Когда дом строили, обошлись без котлована, то есть подпола изначально не было. Но он понадобился, и вырыли эту яму. Чтобы не осыпалась, сделали каменную кладку, но почему-то только с одной стороны, хотя, чего мудрить, и так держится.

Он продолжал говорить, а я таращила глаза, чувствуя, как сдавило сердце. Что-то было не так, но что именно, я не понимала. И тут точно озарение. Картина Виолы: мрачная яма, слева нары, справа стол…

– Что с тобой? – хватая меня за плечи, спросил Алекс.

– Это… это место, где ее держали, – срывающимся голосом пробормотала я.

Он нахмурился, не сразу поняв, о чем я, и тут же выругался:

– Черт…

Лестницы в подпол не было, но Алекс легко спрыгнул вниз, прихватив фонарик. Теперь, когда он стоял там, видно было, что подпол совсем маленький. Метра два в ширину и чуть больше в длину. Могила. Он осветил стену над нарами.

– Ничего нет. Но стена в этом месте неровная, надпись могли сбить.

Луч света упал на каменную кладку, я увидела металлическую скобу, торчавшую из стены. На картине здесь была цепь.

– Уходи оттуда, – заикаясь, попросила я и резко обернулась. Мне показалось, за спиной кто-то стоит. Кухня была пуста, но это не успокоило. – Уходи оттуда! – почти закричала я. Алекс, взгромоздившись на стол, быстро выбрался из ямы. Захлопнул люк.

– Яна, посмотри на меня. – Голос его звучал точно издалека. – Она не могла быть здесь. Ты понимаешь? Не могла. Это невозможно.

Алекс прав, Виолу не могли держать в этом подполе. Поднявшись по лестнице, она оказалась в лесу. В лесу, а не в доме. В каком бы состоянии Виола ни находилась, но одно несомненно: спастись ей удалось только потому, что, вырвавшись из ямы, она оказалась на свободе. Никаких дверей и замков. Будь иначе, он настиг бы ее…

Не помню, как мы покинули дом, в себя я пришла возле озера. Дети плескались в воде, оглашая криками всю округу, и это вернуло к действительности.

– Надо звонить в полицию, – пробормотала я, понимая всю нелепость подобного решения.

– И что мы им расскажем? Вломились в дом к старушке и нашли у нее подпол?

– Картина Виолы… она видела именно это место… с этим ты спорить не будешь.

– Не буду, – кивнул он. – Это или очень похожее.

– Но как это возможно?

– Пока не знаю. Где в настоящий момент находится наша старушка?

– Санаторий «Гудок».

– Заглянем в Интернет и выясним адрес.

Мы направились к дому Алекса. По дороге я смогла успокоиться, однако путаница в мыслях все еще присутствовала. Виолу после похищения держали где-то в лесу, но на картине она изобразила подпол Татьяны. Мало того, описание, данное ею в полиции, полностью совпадает с изображением на картине. Не хватает лишь нацарапанных имен и железной цепи. Зато есть скоба, на которую эту цепь, возможно, крепили. У меня было лишь одно объяснение: Татьяна все эти годы покрывает маньяка. Держать девушек в такой близости к людям он счел опасным и вырыл похожую яму в лесу… Но почему Татьяна ему помогала? Кто он ей? Сын погиб в тюрьме, других родственников нет. Боялась за свою жизнь? Но где гарантия, что он не разделается с ней в любой момент? Нет, ее молчание может быть лишь добровольным.

Когда мы оказались в доме, я рассказала Алексу о своих сомнениях.

– Думаю, ты права. Виола водила с Татьяной дружбу, а ее любопытство мне хорошо известно. Допустим, она обратила внимание на подпол…

– И решила в него заглянуть? С какой стати?

– Что-то в поведении старухи ее насторожило.

– Надо бы узнать, что делала Татьяна в то утро, когда Виола исчезла.

– Предположим, дома Татьяны не было, и Виола этим воспользовалась. Сделала вид, что уезжает в Киреевск, чтоб усыпить бдительность старухи, а сама вернулась сюда. Оставила машину в лесу, проникла в дом и заглянула в подвал. У нее возник тот же вопрос, что и у нас: почему два места так похожи?

– Но тут явилась Татьяна и ее убила? – нахмурилась я.

– Или этот тип был в доме… Они могли устроить ей западню. Ему была нужна Виола, и он ее получил. Давай тряхнем старушенцию. Заставим разговориться.

Я понятия не имела, как это сделать, но согласно кивнула. В этот момент раздался сигнал мобильного. Голос Лебедева звучал тревожно:

– Весь день не могу до тебя дозвониться…

«Вот кто нам поможет», – обрадовалась я, но Алекс, подскочив, сделал мне знак молчать.

– Я все еще в городе, – промямлила я. – Вчера легла поздно, сегодня отсыпалась. Извини, мобильный лежал в сумке, и звонков я не слышала.

– У тебя все в порядке? Я вчера отправил тебе эсэмэс. Этот тип в Лебяжьем, слышишь? Верховцев купил дом, в котором когда-то жил его отец. Виола что-то заподозрила, и он убил ее…

– Он купил дом уже после ее смерти. Я узнавала у риелтора.

– Скажи, это тот самый Алекс, который заходил к тебе?

– Тот самый. Думаю, мы подозреваем его напрасно.

– Напрасно? – хмыкнул Лебедев.

– Ты же понимаешь, все, что мы навыдумывали, совершенно бездоказательно.

– А может, ты просто не хочешь верить в его вину?

– Давай встретимся завтра и все обсудим. Возможно, и у меня появятся новости… Почему ты не хотел, чтобы я рассказала ему о подполе? – с подозрением спросила я Алекса, откладывая мобильный в сторону.

– Яночка, солнышко, ты собиралась сообщить менту, что мы влезли в дом к старушке и испортили ее линолеум?

Возразить на это было нечего. Алекс включил ноутбук, и через пару минут у нас был адрес санатория.

– Это совсем рядом, – порадовал Алекс. – Будем там к ужину. В шкафу должен быть скотч.

– Зачем тебе скотч? – насторожилась я.

Договорить я не успела, Алекс взглянул исподлобья и заявил:

– По всему выходит, что старуха покрывает опасного психа. Я не собираюсь с ней церемониться.

– Да ты с ума сошел! – всплеснула я руками. – А если она ни в чем не виновата?

– Ты сама-то в это веришь?

Ох, как скверно было на душе: мало того что мы вломились в чужой дом, теперь еще собираемся допрашивать старуху. А если мы ее до инфаркта доведем? С другой стороны, обращаться в полицию не с чем, тут Алекс прав, а в этой истории уже пора ставить точку. Придется идти до конца. Я вдруг вспомнила слова Алекса о том, как он понимает справедливость, и нашла в них слабое утешение.

Санаторий «Гудок» находился в сосновом бору, место тихое и живописное. От железнодорожного переезда к нему вела асфальтовая дорога. Территория санатория небольшая, огорожена забором. Путь нам преграждал шлагбаум. Мы подъехали, посигналили, и нас пропустили внутрь, не поинтересовавшись, к кому и зачем мы едем.

На территории оказалось три здания. Большой спальный корпус, соединенный застекленным переходом с лечебным корпусом, и современная пятиэтажка из стекла и бетона, где, судя по вывеске, находились ресторан, бассейн и клуб. Чистенькие дорожки, скамеечки, в общем, рай для пенсионеров. Оставив машину на парковке, мы направились к ресторану. Алекс оказался прав, приехали мы как раз к ужину, отдыхающие дружно подтягивались сюда со всех сторон.

– Подождем немного, – сказал Алекс, устраиваясь на скамейке.

Я разглядывала граждан с особым вниманием, но Татьяны среди них не было. Конечно, она могла оказаться там раньше или, наоборот, появиться чуть позже, но беспокойство росло.

– А вдруг ее здесь нет? – вздохнула я.

– Куда ей деться? Если только домой надумала вернуться… или он решил, что старуха теперь обуза…

– Боже мой, – простонала я, до той поры не учитывая подобной возможности. – Надо предупредить…

– Кого? Успокойся, непохоже, что здесь внезапно появился покойник. Все тихо-мирно…

– А если он именно сейчас…

Я вскочила с неясным намерением куда-то бежать и что-то делать. И вот тогда увидела Татьяну. Она выходила из ресторана. В руках у нее был прозрачный пакет с булкой и апельсином. В нашу сторону она даже не взглянула, но я все равно поспешно отвернулась и теперь держалась к ней спиной.

– Она? – спросил Алекс, а я кивнула.

Татьяна побрела по аллее в противоположную от нас сторону. Как видно, и здесь она проводила время в одиночестве, хотя в таких местах бабульки очень быстро обзаводятся знакомыми. Наверное, за долгие годы она просто разучилась общаться с людьми, а может, уже и не нуждалась в них. Мне стало мучительно жаль ее. Пришлось напомнить себе о подполе, который мы обнаружили в ее доме. Алекс прав, Татьяна либо покрывала убийцу, либо догадывалась о его подвигах. Верховцев поднялся и протянул мне ключи от машины.

– Я за ней, а ты садись за руль и будь наготове.

Я бы предпочла идти с ним, но ослушаться не рискнула. Вернулась к джипу, заняла водительское кресло и завела мотор, то и дело поглядывая в зеркало. На аллее появился Алекс, ведя под ручку Татьяну. Со стороны выглядело это даже умилительно: почтительный сын на прогулке с родительницей. Однако шла Татьяна как-то боком, взгляд был направлен в одну точку, словно она глубоко задумалась. На наше счастье, на аллее ни души, через минуту Алекс поравнялся с джипом, открыл заднюю дверь, помог Татьяне устроиться на сиденье и сам сел рядом.

– Поехали, – сказал он мне.

Мы миновали шлагбаум, а Татьяна спросила:

– Куда вы меня везете?

– Туда, где мы могли бы спокойно поговорить.

Повернувшись, я едва не завопила в голос, увидев в его руке пистолет. «Он что, с ума сошел?» Я собралась задать этот вопрос вслух, но внезапно передумала. Затевать распри сейчас не время. Татьяна, как ни странно, испуганной не выглядела, скорее, задумчивой и, безусловно, настороженной, точно сию минуту решала для себя что-то очень важное.

– Поворачивай в лес, – где-то через полчаса сказал Алекс.

Татьяна криво усмехнулась и стала смотреть в окно. Раньше управлять такой большой машиной мне не доводилось, а тут еще бездорожье, в общем, все мое внимание было приковано к джипу. Наконец Алекс дал команду остановиться. Мы оказались на лесной поляне, шум от дороги сюда не доходил. Идиллическая картина: березки вперемежку с елками и низким кустарником.

– Расскажи-ка нам о своем подполе в кухне, – произнес Алекс, обращаясь к Татьяне.

– Чего о нем рассказывать, – усмехнулась она. – Подпол и есть подпол. Картошку там хранила.

– А, кроме картошки, что еще в подполе держала? Точнее, кого? Рассказать все равно придется. Не мне, так полицейским. И еще: начнешь в молчанку играть, я сделаю один звонок, и домишко твой заполыхает. Всего-то бутылка бензина, и считай себя бомжом. Дом не застрахован, угадал? – Она посмотрела на меня, потом на Алекса, в глазах звериная тоска. Дом – единственное, что было у нее в этой жизни, и лишиться его Татьяна боялась.

– Я законы знаю, – вдруг заговорила она. – Никто меня не посадит. Кому надо старуху в тюрьму сажать? Тебе лет-то сколько? – ощерилась она, уставившись на меня. – Двадцать шесть будет? Все, прошло двадцать пять лет, по давности простят. А на людей, на их разговоры мне плевать.

Тут смысл сказанного стал доходить до меня, я выскочила из машины, распахнула заднюю дверь, ту, возле которой сидела Татьяна, и сказала, с трудом сдерживаясь:

– Говори, старая ведьма, что ты сделала с Ларисой?

– С этой сучкой? Она получила то, что заслужила. Гадина, чтоб ей на том свете вечно на огне жариться… – И через двадцать пять лет ее ненависть не утихла, лицо пылало гневом. – Скажи спасибо, что вас в детский дом пристроила… невинные души, хоть и чертово отродье…

– С чего ты взяла, что я… – Договорить я не смогла, грудь сдавило, я испугалась, что потеряю сознание, настолько дикой и ужасной оказалась тайна моего рождения.

– А чего тут гадать… – хмыкнула Татьяна, вроде бы даже получая удовольствие от происходящего, от растерянности, боли и запредельного ужаса, терзавших меня. – Виолка-то мне сболтнула, где ее приемная мать подобрала. Я что, не помню, куда вас подбросила? А потом ты явилась. Рожей вылитая она. Тут уж все ясно стало…

– Рассказывай, – сквозь зубы приказала я. – Рассказывай, как ты убила мою мать?

– Не убивала я ее, – буркнула Татьяна, взгляд все-таки отвела, руки ее, лежащие на коленях, нервно подрагивали. Может, тюрьмы она и не боялась, но меня в тот миг – несомненно. И правильно. Не было у меня к ней жалости, ни к ней самой, ни к ее старческой немощи. – Она сыночка моего погубила. Откуда тебе знать, каково лишиться единственного сына? Кровинушки моей… Он в могиле, а она живет как ни в чем не бывало, ходит, смеется… замуж собралась. Детей нарожает… а мне… мне-то каково? Сын единственный, ни родни, никого на белом свете. Это что, справедливо? Ни есть, ни спать не могла, все думала, как эту подлюку извести… Пошла вечером по тропе в лес, сердце успокоить. В доме точно в клетке. Возвращаюсь назад, а эта тварь впереди идет. Аккурат возле моего забора. Совести хватает мимо ходить. Все у меня в душе перевернулось. А тут камень под руку попался. Я ее сзади по башке и ударила. Крови нет, а она без чувств лежит. Думала, подохла. Куда ее девать? Найдут, на меня подумают. Я сколько раз грозилась, что своими руками придушу. Ну, я ее в подвал и спихнула. А она живая оказалась. И отпустить теперь уж не отпустишь, и добить не могу. А тут она еще запричитала: «Тетя Таня, не убивайте меня, я беременная!» Вот и держала на цепи, точно собаку, в рот тряпку запихав, чтобы не орала. Сначала думала, пережду, ее искать перестанут, тогда и закопаю возле огорода. А у нее пузо уже на нос лезет. Ненавижу, а рука не поднимается. Так шесть месяцев она в подвале и просидела. Не убивала я ее, – повторила Татьяна. – Кровью, подлюга, истекла. И рада бы помочь, да не сумела. А вас в ту же ночь свезла в приют.

– Зачем вы нас разделили? – спросила я, с трудом держась на ногах.

– Решила так: я одна на всем свете, и вам такая же судьба. По справедливости.

– Вы – сумасшедшая, – покачала я головой.

– Труп вы в доме не найдете, – хихикнула Татьяна, в тот момент в самом деле очень походя на сумасшедшую. – За двадцать пять лет только косточки остались. Я их в лесу зарыла, одну здесь, другую там. Ни в жизнь не сыщете. А если трупа нет, значит, ничего вы не докажете.

– Ты забыла о Виоле, – вмешался Алекс, с тревогой глядя на меня.

– А что Виола? От меня она ушла живая и здоровая…

– Виола написала картину, на ней подпол, в котором ее держали. Она тебе о похищении рассказывала?

– О каком еще похищении? Знать не знаю. Болтали с ней о разных пустяках…

– Ну, теперь знаешь. Подпол – точная копия твоего. Чему есть подтверждение: ее картина и описание, данное ею следователю.

– В толк не возьму, что ты городишь, – покачала головой Татьяна.

– Линолеумом ты после ее гибели обзавелась… А кто тебе его настилал?

К этому простому вопросу она оказалась не готова. Взгляд испуганно метался.

– Сама и настилала. Как сумела, – наконец пробормотала она.

– Да? А что за родственник к тебе приходит? По ночам от людей прячась?

– Нет у меня никакой родни. Проверь-перепроверь…

– Он жил у тебя в доме в то лето, когда ты держала в подвале беременную женщину. Сколько ему было? Лет десять, одиннадцать? Мальчишки очень любопытны… Он ведь быстро сообразил, что происходит. И что с ним стало потом? Ты догадывалась или точно знала? И покрывала его все эти годы, ведь окажись он в полиции, непременно бы рассказал о тебе.

– Я не знала! – отчаянно крикнула она.

– Через шесть лет он опять тебя навестил. Тебе помощь понадобилась, надо было крышу дома покрасить. Вспомни врача, который застрелился. Ты ведь уже тогда знала, кто убил девчонку.

– Нет, – кусая губы, бормотала она. – Нет… врач убил ее, врач… потому и застрелился. Всем известно…

– Кто жил у тебя тем летом? – выговаривая каждое слово, задал вопрос Алекс.

– Не было никого… Не помню…

– Я его найду, можешь не сомневаться. Говоришь, родни нет? Может, есть подруга детдомовская? Среди них поискать? Вдруг мне повезет и те, кто был с тобой в детдоме, отыщутся? Хотя бы один человек.

– Ищи, – прохрипела Татьяна. – А я ничего не скажу. И не грози. Убьешь, так тому и быть. Не больно жизнь-то сахарная, чтоб за нее цепляться. А ты сама на себя беду накликала, – повернулась она ко мне. – Я ведь предупреждала…

– Так это ты записку подбросила?

– Уберечь тебя хотела… да, видно, чему быть, того не миновать. – Она выпрямилась на сиденье и замерла. И мне, и Алексу стало ясно: она действительно ничего не скажет. Не пытать же ее, в самом деле…

Алекс перебрался на водительское сиденье, я села рядом с ним. Машина развернулась и направилась к шоссе. Возле железнодорожного переезда Алекс затормозил.

– Дальше сама доберешься. Очень может быть, он встретит тебя по дороге и вряд ли поверит, что ты промолчала. На всякий случай прощай.

Она опасливо посмотрела на нас и вышла.

– А если он действительно… – начала я, когда железнодорожный переезд оказался далеко позади.

– Если один монстр укокошит другого, я не возражаю.

– В таком случае с чем мы пойдем к следователю? – нахмурилась я.

– Яна, у нас по-прежнему никаких доказательств, – заговорил Алекс. – Я записал ее рассказ на диктофон, но это мало что значит. Старуха успокоится и заявит: оговорила себя под угрозой оружия.

– Откуда у тебя пистолет? – встрепенулась я.

– Юркино наследство. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится.

– Мы не должны были оставлять ее. Нашу машину видели в санатории, и если с Татьяной что-то случится…

– Скажем, проезжали мимо, вот и решили старушке сообщить о последних новостях в Лебяжьем… На переезде в будке две тетки сидели, наверное, обходчицы, на нас глазели с любопытством. Алиби нам обеспечено. Решила бабка прогуляться, а что с ней дальше было… У Татьяны сейчас две возможности: либо звонить ментам и все рассказывать, либо звонить ему… Уверен, она выберет второе.

– А если она действительно ни о чем не догадывалась? – засомневалась я. – Мальчишка узнал о ее дикой мести, и у него снесло крышу. Он вырос и обзавелся собственной темницей. Виола сбежала от этого психа и оказалась в доме Татьяны, а он выследил ее и убил.

– Тогда какой смысл старухе его покрывать? Нет, о том, что он сделал с Виолой, ей прекрасно известно. И молчит она по одной простой причине: соучастие в убийстве. Вкупе со старыми грехами это тянет на солидный срок. И почтенный возраст не спасет. Когда я заговорил о подруге, ведьма испугалась. Я найду его. Теперь точно найду. И никакая полиция мне не понадобится.

– Нет, – твердо сказала я. – Обещай, что сделаешь все возможное, чтобы он оказался в тюрьме. До конца своей жизни. А я от души желаю, чтобы она была долгой.

– Обещаю, – кивнул Алекс, притормозил на обочине и обнял меня. – Как ты? – спросил тихо.

– Скверно, – не стала я скрывать. – Несколько дней назад я видела своего отца, не подозревая, кто он такой на самом деле. Соседка Нина, оказывается, моя бабушка. А я даже на кладбище не пошла. Не люблю похороны.

– На кладбище можно съездить… И с отцом ты еще встретишься.

Я покачала головой:

– Лучше ему не знать. Слава богу, у него семья, два сына. А потом, у меня есть отец…

– Все будет хорошо, – шепнул Алекс. – Поверь мне…

Мы еще немного посидели в молчании.

– В Лебяжьем тебе оставаться нельзя, – сказал Алекс, заводя машину. – Слишком опасно. Поживешь в моей квартире, твои вещи я завтра перевезу и загляну в риелторскую контору, верну ключи от дома.

Я кивнула, и мы направились в город.

Квартира Алекса находилась в новенькой семиэтажке с охраняемой территорией и огромной подземной парковкой. На лифте мы поднялись на шестой этаж. Панорамное окно с видом на реку и старый город. Будь я в другом состоянии, наверняка бы впечатлилась и открывающимся отсюда видом, и искусством дизайнера. Квартира вполне этого заслуживала, но в тот вечер по достоинству оценена не была.

– Некоторое время я могу пожить у родителей, – сказала я в ответ на предложение Алекса чувствовать себя как дома.

– Привыкай к переменам в судьбе, – хмыкнул он, но тут же заговорил серьезно: – Дом хорошо охраняется, сейчас это главное. Договоримся сразу: без меня из квартиры ни шагу. Понимаю, это создает определенные трудности, но что поделаешь. Зато я буду спокоен, а ты в безопасности. Узнать адрес твоего отца психопату труда не составит. Надеюсь, это продлится всего несколько дней. Потерпи.

Возразить на это было нечего.

Утром Алекс съездил в Лебяжий.

– Старуха жива и домой вернулась, – сказал он, входя в квартиру.

– Лебедев звонил. Дважды, – сообщила я.

– Ты с ним разговаривала?

– Нет. Отправила эсэмэс: со мной все в порядке, но появилось срочное дело. Надо с ним встретиться. Уверена, он мог бы нам помочь.

– Он мент и от кое-каких наших действий в восторг не придет. Отключи мобильный. Друзьям и отцу можешь звонить по домашнему. Мне придется уехать…

– Работа?

Он усмехнулся:

– Какая, к черту, работа? Я должен его найти. Кстати, ты замуж за меня собираешься? – вопрос прозвучал, мягко говоря, неожиданно.

– Прямо сейчас? – разозлилась я.

– Можно чуть позднее. Я в принципе спрашиваю.

– Чуть позднее можно подумать.

– Тогда у тебя есть уникальная возможность провести время с пользой, я имею в виду твое вынужденное заточение.

– Да, и как же?

– Осваивай кухонную технику. Рестораны пока отменяются, а я рассчитываю, что ужином меня в этом доме накормят. Продукты я привез, так что дело за тобой.

Он уехал, я занялась ужином. Времени на это ушло не так много. Вот я и решила поболтать с друзьями. Звонила я с домашнего телефона, пришлось объяснять, что это за номер, точнее, врать: временно живу у отца, потому что соседи меня залили. Арсению я, конечно, одному из первых позвонила.

– А у меня для тебя хорошая новость, – радостно сообщил он. – Может быть, удастся найти мальчишку, то есть теперь не мальчишку, конечно. – Известие меня взволновало, и я принялась задавать вопросы. Арсений охотно отвечал: – Представляешь, я ломаю голову, как выполнить твою просьбу, и вдруг… Короче, встречался с подзащитным, он рассказывал о своей незавидной доле: сиротское детство и прочее в том же духе, и вдруг выясняется, что он из того же детского дома, что и Татьяна Осипова. Ее он прекрасно помнит. Озлобленная, резкая, всегда держалась особняком. Но у нее была подруга. В шестнадцать лет у подруги вдруг объявляется отец и забирает ее из детского дома. Осипова разлуку с ней очень тяжело переживала, вроде бы даже пыталась отравиться.

– Фамилию подруги твой подзащитный помнит?

– Кажется, Прохорова. Совершенно бесцветная девица и в памяти у него не осталась. Коли с фамилией он не напутал, есть шанс ее отыскать, если жива, конечно.

– Спасибо, – пробормотала я и тут же позвонила Алексу. Услышав новость, он сказал «отлично», но особой радости в голосе я не заметила и набрала Людкин номер.

– Ну, наконец-то, – приветствовала меня подруга. – И где тебя носило?

– Потом расскажу.

– У меня есть подозрение, ты не просто так ушла в подполье. Большая любовь, да? Увидели друг друга и башню снесло?

– Ты о ком? – растерялась я.

– Вот уж не знаю, кто у тебя в женихах. Но это первый раз, когда ты позвонить не соизволила.

– Вообще-то ты права…

– Серьезно? Давай встретимся прямо сейчас, расскажешь…

– Прямо сейчас не могу.

– Чего так?

– Долго объяснять.

– Ну, если ты вернулась, может, дашь напрокат свой купальник со стразами? У нас намечается двухдневная прогулка на теплоходе, очень бы твой купальник пригодился.

– Ты что, одна едешь?

– С Иркой. И мы не против мужской компании.

– Так и быть. Окажу посильную помощь. Ключи от квартиры у тебя есть, купальник в гардеробной. Найдешь, если захочешь.

– Найти-то я найду… а ты чего домой не спешишь? И звонишь с чужого номера… Ну, подруга, чувствую, порассказать тебе будет о чем.

Я покачала головой и отложила трубку в сторону. Занять себя особенно нечем. Я выпила чаю, отправилась в кабинет Алекса и немного порылась в его библиотеке. Оценила вкусы и пристрастия. Они вызвали удивление вкупе с легким беспокойством. Мой возлюбленный тяготел к серьезной литературе. Интересно, он книжки для солидности держит или в самом деле прочитал все это? Я устроилась в кресле с увесистым томом в руках с намерением повысить свой интеллектуальный уровень, но тут позвонила Людка.

– Всю гардеробную обшарила, купальника нет.

– Черт, – буркнула я, только теперь вспомнив, что брала его с собой в Лебяжий, хотя ни разу так и не надела, предпочитая тот, что поскромнее. Можно предложить Людке заглянуть сюда, но тогда от вопросов не отвертишься. – Я сейчас приеду, – сказала я. – Жди.

Вызову такси и через пятнадцать минут буду в квартире. Покину ее вместе с Людкой… в общем, никакой опасности. Я взглянула на телефон. Все-таки позвонить Алексу очень хотелось, но, прекрасно зная, как он отнесется к моему вояжу, я предпочла этого не делать. Вскоре я уже мчалась по проспекту в направлении своего дома.

Людкина машина стояла на парковке. Я пожалела, что не заскочила в магазин за коробкой конфет, выпили бы чаю… вроде бы в холодильнике завалялась банка джема. Может, и хорошо, что чаю выпить не с чем, быстренько отдам купальник и сбегу, не дожидаясь пулеметной очереди вопросов.

Я открыла дверь своим ключом, прошла в гостиную и позвала громко:

– Ты где? – Мне никто не ответил. В квартире тишина. Маловероятно, что Людка успела смыться, если ее машина на парковке. – Ты где? – повторила я. Страх накатил тяжелой волной. Я попятилась к двери, взгляд зацепился за Людкину сумку, лежавшую на диване. В тот же миг я почувствовала: за спиной кто-то есть. Резко повернулась и увидела Лебедева. – Ты? – на смену страху пришло удивление. – Как ты вошел? – спросила я.

– Мне открыла дверь твоя подруга. Она сказала, ты приедешь через несколько минут.

– Где она? – Я отступила на шаг, сердце застучало в горле.

– В спальне. Я просто не хотел, чтобы она нам мешала.

– Что ты с ней сделал?

– Ничего, – покачал он головой. – Она меня не интересует. Я пришел за тобой.

Он по-кошачьи скользнул вперед, мой взгляд заметался по знакомым вещам, в панике я схватила хрустальную вазу.

– Не подходи, – предупредила, отступая еще на шаг. – Убирайся отсюда! – крикнула я и швырнула в него вазу. Он увернулся без особых усилий.

– Господи, как же вы похожи, – покачал он головой.

«Броситься к окну, попытаться его открыть, позвать на помощь». Ноги точно приросли к полу.

– Ты убил Виолу, – тихо сказала я. – Она догадалась, кто ты?

– Раньше, чем я того хотел, – пожал он плечами и, вдруг бросившись вперед, сбил меня с ног. Я закричала, пытаясь вырваться, он стиснул мне рот рукой, и все поплыло перед глазами. И вдруг хватка ослабла.

– Убери руки от девушки, – услышала я голос Алекса и всхлипнула, еще не веря в свое везение, не веря, что все это происходит в действительности. – Руки за голову, лицом вниз, – скомандовал Алекс. – Дернешься – и я тебе башку снесу…

Лебедев сполз с меня и теперь лежал на полу рядом. Я вскочила и припустилась в спальню. Людка с кляпом во рту, со связанными руками и ногами лежала на кровати и дико на меня таращилась.

Когда я вернулась в гостиную, там уже было трое мужчин. Я-то думала, это полицейские, но полиция прибыла чуть позже. К тому моменту Людка уже понемногу пришла в себя и не отказала себе в удовольствии пнуть так и лежавшего на полу Лебедева. А я смогла узнать о чудесном появлении в квартире Алекса. Все оказалось просто. Он решил подстраховаться и обратился в охранную фирму. Ее сотрудники дежурили в машине возле его дома. Они видели, как я садилась в такси, и сообщили об этом Алексу, сами же отправились за мной. Ждали у подъезда дальнейших указаний, не рискнув подняться в квартиру. Алекс появился здесь спустя несколько минут. Надо признать, очень вовремя.

– Ты его с самого начала подозревал? – спросила я.

– Нет. Только после того, как мы обнаружили подпол в доме Татьяны. Если Виола в него заглянула, кому бы позвонила в первую очередь? Правильно, менту-любовнику. И искать таинственного племянника я решил от обратного. Поинтересовался биографией Лебедева. Его мать, Прохорова Анна Ивановна, в восемь лет оказалась в детском доме. В том самом, где провела свое детство Татьяна. Она вышла замуж и стала Лебедевой. Через несколько лет на свет появился мальчик, его назвали Сергеем. Но семейная жизнь не складывалась, сильно пьющий папаша колотил жену смертным боем. Однажды в пылу ссоры она ударила его ножом в живот. Мужик остался жив, а она получила два года колонии. Лебедеву тогда было десять лет. Мать не хотела, чтобы ее ребенок оказался в детском доме, и обратилась за помощью к единственному близкому человеку: подруге юности. Татьяна не смогла ей отказать, хотя к тому моменту уже держала Ларису в подполе. Предполагалось, что мальчик пробудет у нее несколько дней, а потом его заберет бабка, мать отца. Но у бабки от всех этих страстей случился сердечный приступ, и мальчишка пробыл у Татьяны все лето. Думаю, о Ларисе он узнал очень быстро. Татьяна уговорами или угрозами вынудила его молчать… Мальчишка панически боялся детского дома, ведь мать рассказывала, через что ей пришлось пройти. Через два года она вернулась. С мужем они, как ни странно, помирились довольно быстро и прожили еще двадцать лет до самой смерти последнего… Мать и сейчас живет в областном центре. На его глазах она едва не совершила убийство, а тут еще Лариса… Неудивительно, что Лебедев в конце концов спятил…

– Я знаю место, где он их держал, – тихо сказала я и поежилась, вспомнив наш разговор на лесной поляне. Если бы не звонок Арсения и не мои слова о том, что я под надежной защитой полицейского, я могла бы оказаться в каменном мешке…

В последующие дни мне не раз пришлось пересказывать свою историю под укоризненными взглядами следователей. В убийстве Виолы Лебедев признался на первом же допросе. Говорил спокойно, особого страха за свою судьбу в нем не ощущалось. Симулировать сумасшествие не пытался. Объяснил, что увиденное в детстве запало в голову и в конце концов он решил осуществить задуманное. Вырыл в лесу яму, надежно замаскировал вход и позаботился о звукоизоляции, так что случайные грибники, оказавшиеся в том месте, не смогли бы услышать крики жертв. Примерно через год там появилась первая узница. Он настаивал, что девушек было всего две, и назвал уже известные фамилии, но у следствия имелись основания подозревать, что жертв могло быть и больше. Он их не насиловал, не пытал каленым железом, не резал на куски. Приходил и просто смотрел. Оставлял им только воду и немного хлеба. Появляться там часто было опасно, и в яме девушки сидели неделями в абсолютной темноте и одиночестве. Так что даже его появление было для них радостью. Потом он просто забывал про них, и они умирали от истощения. Трупы закапывал в лесу и начинал высматривать следующую жертву.

Лебедеву хотелось быть поближе к его жуткой тюрьме, вот он и перевелся из областного центра в районный Павловск. Ему очень повезло, что Виола, вырвавшись из ямы, пришла искать помощи именно к нему. Сначала он испугался, но вскоре убедился: ничего о своем похитителе она рассказать не может. И место, где ее держали, не помнит. На допросах Лебедев утверждал, что влюбился в Виолу. Вскоре его ожидал неприятный сюрприз. Виола вдруг сняла дом в Лебяжьем, да еще смогла подружиться с Татьяной. Интересовали ее рассказы о враче, что вполне понятно, учитывая их отношения с Алексом. А потом привлек внимание заколоченный гвоздями подпол. Почему она так отчаянно желала в него заглянуть, останется тайной. Но в тот день она подмешала в чай Татьяны снотворное, и когда старуха уснула, вытащила гвозди и смогла удовлетворить свое любопытство. У нее возникли те же вопросы, что и у нас, потому что яма в лесу оказалась точной копией этого подпола. Старуха еще спала, когда Виола позвонила Лебедеву. Он приехал через двадцать минут, по обыкновению стараясь никому не попадаться на глаза. Лишь только он увидел Виолу возле открытого люка, сразу понял: оставлять ее в живых нельзя. Связанную девушку перенес в машину. Вскоре они оказались возле Крутого Яра, места, с которым Лебедева ничто не связывало. Шел снег, и он был уверен: никаких следов не обнаружат.

Лебедев вернулся в Павловск, оставил возле дома свою машину и пешком отправился в Лебяжий. Вечером он позвонил с мобильного Виолы на свой мобильный, заботясь об алиби. В 7.15, нахлобучив на голову парик, направился в Киреевск. Он знал, где и как расположены камеры на дорогах, оттого на пленке хорошо видны длинные светлые волосы, но лица разглядеть невозможно. Через несколько минут после этого он избавился от машины, столкнув ее в реку, течение в этом месте очень сильное, и вода даже в мороз до конца не замерзала. В Павловск он вернулся пешком, точно в назначенное время приехал на работу уже на своей машине.

На вопрос следователя, почему он не спрятал труп, а выставил на всеобщее обозрение, Лебедев ответил:

– Она была очень красивой… грех прятать такую красоту… – Улыбнулся и добавил: – Снежный ангел… А потом: с чего все началось, тем и должно было кончиться.

Следователь на эту фразу внимание, конечно, обратил. Вот тогда и выяснилось, что свое первое убийство Лебедев совершил в семнадцать лет, застав в амбаре сельского врача с девушкой. Часы он нашел на пляже и, по его словам, просто хотел оставить себе. Но, совершив убийство, понял, что таким образом может подставить невиновного. К Татьяне он тогда действительно приехал по ее просьбе, чтобы покрасить крышу дома. Подруги долгие годы не виделись, но обменивались редкими письмами.

Когда я появилась в поселке, Лебедев поначалу решил, что здесь я с ведома следователей, и испугался, что подозрения с него до конца не сняты. Однако, узнав мою историю, понемногу успокоился. Замечание об исключительной памяти Нины его насторожило, он опасался, что она может узнать в нем парнишку, который когда-то красил крышу дома соседки. На следующий день он ее навестил. В тот момент Нина находилась в теплице и, обнаружив за своей спиной Лебедева, очень испугалась. Он утверждал, будто не убивал женщину. Она неловко оступилась и упала очень неудачно.

Когда я рассказала Лебедеву о записке, он сразу же заподозрил Татьяну и поспешил отправить ее в санаторий. Мой интерес к «племяннику» очень его беспокоил. Как только всплывут некие факты его биографии, многое станет ясно… Мое внезапное исчезновение из поселка и нежелание с ним общаться беспокойство увеличили. Он понял, что надо действовать быстрее.

Свою машину, отправившись ко мне, Лебедев оставил на стоянке супермаркета. В запаске обнаружили полмиллиона евро, видимо, до денег Виолы он все-таки смог добраться и решил покинуть здешние места не с пустыми руками. Откуда у девушки появились деньги, так и осталось загадкой, что меня, признаться, порадовало.

Татьяна, по ее словам, о похищениях даже не подозревала. Лебедев навещал ее по старой памяти, и она не видела в этом ничего особенного. В день исчезновения Виолы она внезапно уснула прямо во время разговора с ней, а проснувшись, никого в своем доме не обнаружила. Потом в очередной раз поменяла показания: об убийстве Виолы догадывалась, но из страха перед Лебедевым предпочла о своих подозрениях молчать. Учитывая ее возраст, до суда заключать ее под стражу не стали.

В средства массовой информации мало что просочилось из этой истории. Но арест замначальника районной полиции вызвал волну слухов.

Татьяна до суда не дожила. В начале ноября в ее доме вспыхнул пожар. Выбраться из дома она не успела. Вновь возникли слухи: в поджоге заподозрили Сидоренко, но вся пожарная команда дружно подтвердила, что в ту ночь он находился на дежурстве. Очень надеюсь, что так оно и было. Я не предпринимала попыток еще раз встретиться со своим настоящим отцом, и он тоже. Может быть, в будущем, когда боль утихнет…

Отпуск подошел к концу. После первого рабочего дня вместе с девчонками я вышла из офиса и увидела Алекса, он стоял, привалившись к капоту своей спортивной машины, и выглядел так, что я самой себе позавидовала.

– А кто-то говорил, подобные типы скромной девушке противопоказаны, – хихикнула Людка.

Я, неожиданно покраснев, буркнула:

– Ладно, пока, – и направилась к Алексу. – Необязательно было людям глаза мозолить, – зашипела я, нервно дернувшись, когда он решил меня поцеловать.

– А мы таимся? – съязвил он.

– Нет, но…

– Поехали ко мне… тебя ожидает маленький, но, надеюсь, очень приятный сюрприз.

Войдя в его квартиру, я решила, что мне сейчас глаза завяжут, чтобы добавить романтизма, но обошлось без глупостей, хотя я бы и возражать не стала. Перед дверью в спальню Алекс замер и с лучезарной улыбкой уставился на меня.

– Что там? – спросила я, кивнув на дверь.

– Ответ на твои девичьи молитвы.

– Брэд Питт в плавках?

Улыбка на его лице малость поблекла. Он погрозил мне пальцем:

– Имей в виду, я ревнивый.

– Ладно, показывай, что там.

Он распахнул дверь, на кровати лежало подвенечное платье. Ничего красивее мне видеть не доводилось.

– С чего ты взял, что я тороплюсь замуж? – сказала я, замирая от счастья. – А платьишко так себе…

– Можешь выбрать по своему вкусу, – вздохнул он. – Какое пожелаешь… хотя это платье от «Армани»…

– Хочешь сказать, его уже кто-то носил? – Я не удержалась и весело фыркнула, а Алекс засмеялся.

– Представляю, что за жизнь ожидает меня в ближайшие пятьдесят лет.

– Так и быть, – кивнула я. – Выйду за тебя замуж. Радуйся, ты теперь самый счастливый мужчина на свете. – Я погрозила пальцем, как он недавно, и добавила: – Только посмей возразить.

Екатерина Островская

Исповедь без прощения

Новый детектив Екатерины Островской «Исповедь без прощения» – весьма эклектичная книга. Это фантастичная, детективная и немного наивная история, призванная интриговать, водить за нос, увлекать нас, читателей, в то же время способна очень многое рассказать о самом авторе. А это безусловный признак честной литературы. Островская вновь проявляет недюжинный талант алхимика, виртуозно сплавляя между собой, казалось бы, несовместимые компоненты – реализм и фантастику, саспенс и комедию, молитву и фарс – и получает в итоге, может быть, и не философский камень, но уж точно захватывающий детектив.

Татьяна Устинова

Глава 1

На корпоратив Даша Шеина решила не ходить. И не только потому, что не любила массовые застолья, но и так как хорошо знала, как проходят общие празднования в организации, где ей приходилось работать.

Ровно год назад такое же мероприятие завершилось скандалом. Мужчины передрались – не все, правда, но очень многие. Некоторые из них потом вернулись за общий стол с разбитыми лицами, разорванными рубашками, и каждый уверял, что пытался разнять дебоширов. Женщины тоже предъявляли друг другу претензии, и хоть несколько дам при этом отчаянно матерились, до массовой женской драки дело не дошло.

Даша решила улизнуть, но в коридоре ей повстречался тогдашний заместитель генерального директора Владислав Петрович Копатько, который попытался вернуть ее обратно в зал заседаний, где были накрыты столы, где выясняли отношения сотрудники, где стояла покосившаяся от разборок, сверкающая гирляндами пушистая ель и, уронив голову на край стола, спал пьяный Дед Мороз.

Владислав Петрович тоже был пьян, он пытался застегнуть молнию на ширинке, но, увидев молодую сотрудницу коммерческого отдела, бросил свое занятие и схватил Дашу за руку.

– Ты куда? – закричал он. – Сейчас начнется самое интересное! Каждый член коллектива должен будет…

Он задумался, отвлекся на пробегающую мимо секретаршу генерального и сбился с мысли. Попытался ухватить и секретаршу, но Лиля увернулась. Даша попыталась вырвать руку, но ей не удалось. Уговаривать пьяного начальника было бесполезно и пришлось вернуться за стол.

Но на ее месте уже сидел генеральный директор Кропачев, который обводил всех присутствующих пьяным взором и говорил, ни к кому не обращаясь:

– Вот так-то и узнаешь про людей все. Плохо, что редко мы устраиваем такие праздники. А то всех бы давно уволил к чертовой матери!

Владислав Петрович затащил Дашу во главу стола. И усадил рядом с собой. Главный бухгалтер услужливо наполнила его бокал. И заместитель генерального поднялся. Все тут же стали наполнять свои бокалы, предполагая, что сейчас будет произнесен очередной тост.

– Я сейчас скажу самое важное, – предупредил Владислав Петрович.

Наступила пауза, и тут прозвучал голос спящего Деда Мороза, который, судя по всему, не спал, а может быть, проснулся только что, в самый ответственный момент вспомнив, для чего он здесь.

– Ну-ка, елочка, зажгись, – заговорщически произнес он и захихикал.

Начальник производственного отдела Кротов ткнул Деда Мороза кулаком, и снова наступила тишина.

– Хочу предупредить всех, – продолжил Владислав Петрович, – нас очень скоро ждет реорганизация…

В этот момент в зал вернулась Лиля с окровавленным лицом. Кровь шла у нее носом, и потому секретарша вошла, закинув голову немного назад. Все сделали вид, будто ничего не произошло: женщины проблемы не заметили, потому что Лиля была молода и красива, а мужчины очень внимательно слушали начальника.

Но тот, посмотрев на девушку, спросил:

– Что с тобой случилось?

– На крылечке поскользнулась, – объяснила Лиля, захлебываясь кровью.

И заплакала.

– Помогите же ей! – приказал Владислав Петрович и залпом осушил свой бокал.

Все бросились помогать, так ничего и не узнав о реорганизации. Под шумок, в момент общего сопереживания, Даше наконец удалось ускользнуть.

Обещанной реорганизации не произошло, уволили только генерального директора. Коллективу, естественно, не объяснили – за что. Раз учредители так решили, значит, за дело. Да все и без того знали, что уволили шефа за финансовые злоупотребления. Хотя некоторые считали, что поводов для увольнения было много, а последней каплей стало то, что Кропачев во время застолья выходил на крыльцо офиса, чтобы справить малую нужду на морозе. Потом на том крыльце, поскользнувшись, упали несколько человек. Кто-то даже руку сломал. И пострадала секретарша Лиля. Так что Даше повезло, что ей удалось убежать с корпоратива без ущерба для здоровья. Кропачева, разумеется, все осуждали: ведь то, что все туалеты в какой-то момент оказались заняты, еще не повод мочиться на крыльце под гордой вывеской «Профсервис № 1».

Генерального сняли, отобрали недавно купленный им внедорожник «Гранд Чероки», а в кабинет Кропачева перебрался Владислав Петрович Копатько. После праздников за свою секретарскую стойку вернулась и Лиля. Нос у нее и в самом деле был сломан, но искусные врачи снова сделали ее личико аккуратным и привлекательным.

В том, что именно Владислав станет новым генеральным, никто и не сомневался: он был молод, инициативен, а главное – сын одного из учредителей «Профсервиса» – Петра Ивановича Копатько, который, помимо того что являлся известным бизнесменом, выполнял и другую ответственную работу на посту советника вице-губернатора.

Так получилось, что Владислав Петрович пришел работать в «Профсервис» за пару недель до Даши. Но именно он принимал новую сотрудницу на работу, задавал вопросы, такие как: почему, окончив аспирантуру, она не стала кандидатом наук, кто ее родители, много ли она пьет и как часто болеет, и интересовался семейным положением.

Ответы его, по всей видимости, удовлетворили, а потому Дашу взяли в штат. А ведь она не хотела работать в «Профсервисе» и уже во время собеседования несколько раз ловила себя на жгучем желании извиниться и уйти. Как будто предвидела что-то такое, что могло разрушить ее жизнь. Не ушла лишь потому, что ей нужна была работа, любая, что принесет деньги, и как можно скорее: на жизнь совсем не хватало. Окончив аспирантуру, Даша думала устроиться в Институт российской истории, где у нее имелись некоторые знакомства. Подала документы, но ей отказали без объяснения причин. То есть сказали, что специалисты ее профиля пока не требуются и вряд ли понадобятся в ближайшей перспективе. Пришлось обзванивать вузы, в которых были кафедры истории, но везде отвечали отказом. В конце лета она поняла бесперспективность своих попыток трудоустройства и отправилась в городское управление народного образования, точно зная, что учителя в школах требуются всегда. Ее приняли хорошо и даже удивились, что такая молоденькая девочка уже окончила аспирантуру, сказали, что преподавателей истории и в самом деле не хватает: есть даже школы, в которых историю по совместительству преподают учителя химии или физкультуры. Обещали помочь. Но начался сентябрь, а из отдела народного образования никто не звонил, и когда Даша приехала туда сама, то узнала, что вакансий нет. Судя по всему, учителя физкультуры без борьбы не хотели уступать свои места. Нашлась, правда, должность заведующей библиотекой в школе на другом конце города. Библиотекарша собиралась в декрет, но пока не спешила покидать мир книг и прекрасных мыслей. Даше предложили подождать, и она ждала, сколько могла, проходили недели, но ничего не менялось. Работы не было.

В «Профсервисе» Даша оказалась случайно. Обнаружила в своем почтовом ящике письмо, в котором требовали погашения задолженности по коммунальным платежам и вызывали в офис управляющей компании. Пришлось идти, объясняться, упрашивать и обещать, но с ней разговаривали очень жестко, угрожая судом и выселением. Даша в подавленном состоянии вышла из конторы и увидела на ее дверях объявление, что управляющей компании «Профсервис» требуется специалист в коммерческий отдел. Она решила попытать удачу и позвонила. Ее пригласили на собеседование и направили к Владиславу Петровичу Копатько. С этого все и началось.

Какое-то время еще оставались надежды, что в управлении народного образования вспомнят о ней или, лучше всего, передумают в Институте российской истории… Каждый вечер, ложась в постель, Даша мечтала об этом, но мечты о прекрасном, как известно, самые лютые враги человека, который надеется чего-то достичь в реальной жизни.

Она делила рабочий кабинет с заместителем начальника коммерческого отдела Татьяной Валентиновной Прошкиной, которая, занимаясь делами, каждое свое действие предупреждала вслух: «…А теперь проверим арендаторов дома номер двести два по Московскому проспекту… Берем список арендаторов и начинаем проверять… Смотрим список, и что мы видим…»

Привыкнуть к такому стилю было невозможно, спасало только то, что Прошкина работала не каждый день. Конечно, она ежедневно приходила в свой кабинет, разговаривала по телефону, включала компьютер, раскладывала пасьянсы… Но в документацию заглядывала не так часто. К Даше она относилась как к подчиненной, которую не в чем упрекнуть, хотя и очень хочется это сделать. Но еще больше Татьяне Валентиновне хотелось делиться с кем-нибудь своими мыслями и достижениями, а поскольку довериться большинству коллег она не могла, опасаясь сплетен и зависти, то делилась всем с Дашей, которой приходилось внимательно выслушивать все перипетии отношений Прошкиной с мужем и любовником. Муж, как водится, был полным ничтожеством, а любовник – настоящим мачо родом с Украины. Звали любовника Степан Кравчук, он был уроженцем Харьковской области, работал в «Профсервисе» бригадиром сантехников и заходил иногда к Татьяне Валентиновне, чтобы перезанять немного денег. Степану было двадцать семь, то есть на четырнадцать лет меньше, чем любовнице.

Как к заместителю начальника коммерческого отдела к Прошкиной приходили арендаторы: армяне-сапожники, азербайджанцы – содержатели подвальных кафе, молодые женщины, арендующие ларьки для продажи цветов, приезжие из Дагестана, крышующие туристические фирмы со штатом два человека, иногда китайцы и очень редко художники, у которых были мастерские под крышами жилых домов.

Почти всегда все эти люди приносили деньги. Поначалу Татьяна Валентиновна просила Дашу минут пять погулять в коридоре, а потом перестала стесняться и принимала деньги при ней.

– Это пеня, – объясняла она спокойно, делая ударение на последний слог, – не официальная, разумеется. Официальную пеню им не выплатить сроду, а так все довольны. Ведь это начальство с меня требует.

Деньги складывались в небольшой сейф, стоящий под столом Татьяны Валентиновны, а кому эти деньги передавались, Дашу не волновало вовсе. Что, видимо, и отметила Прошкина, а потому к своей подчиненной относилась почти доверительно. А вот секретаршу Лилю ненавидела. Причина этой ненависти была понятна: Татьяна Валентиновна боялась, что секретаршей заинтересуется Степан Кравчук. А потому рассказывала своему любовнику про Лилю всякие гадости.

Однажды Лиля заглянула в их кабинетик и попросила Дашу помочь: пожаловалась, что ее компьютер стал вдруг печатать одними лишь заглавными буквами. Бедная Лиля только училась пользоваться офисной техникой, иногда заходила к Даше и спрашивала ее совета, когда, например, обезумевший принтер выдавал не одну копию, а выстреливал великое множество со скоростью пулемета. Даша всегда молча помогала ей, а в этот раз не успела и слова сказать, как заместитель начальника коммерческого отдела всплеснула руками и закричала:

– Сломала! Лиля, ты сломала компьютер! А знаешь, сколько он стоит? Тебе за год не рассчитаться.

Лиля, у которой глаза всегда были на мокром месте, заплакала. А Даше пришлось мчаться выручать несчастную девушку.

Трудовая деятельность Прошкиной закончилась большими неприятностями. Однажды, придя на работу, она обнаружила исчезновение денег из своего сейфа. Удивилась сначала, начала допрашивать Дашу… Потом обратилась к охраннику на входе, и тот вспомнил, что ранним утром забегал в офис только один человек – бригадир сантехников Кравчук. Татьяна Валентиновна не поверила сразу, размышляла долго, потом решила дозвониться до своего мачо… Но телефон того был отключен. А когда Степан все же отозвался на звонок, возмутился так громко, что услышала даже Даша:

– Ты в своем уме? Как ты могла такое подумать! После этого я не хочу тебя знать вовсе, старая проститутка!

Это был удар намного подлее, чем исчезновение трехсот сорока семи тысяч рублей. К тому же через полчаса вошла начальница коммерческого отдела Пожидаева и спросила:

– Сколько там накопилось?

Прошкиной пришлось объясняться. Дашу тоже допрашивали на предмет соучастия в преступлении. Допрашивали сам гендиректор Кропачев и его зам Владислав Копатько. Спрашивали мягко, словно заранее были уверены в ее невиновности.

Бригадира сантехников задержали у него дома в съемной комнате, которую ему предоставил «Профсервис». Степан готовился к отъезду и собирался выходить, когда его впихнули обратно и обыскали перегруженные сумки. В сумках нашли: два смесителя «Ниагара» итальянского производства, три кухонных смесителя, с десяток фильтров для тонкой очистки водопроводной воды, и кое-что другое, хранившееся на складе «Профсервиса». Помимо всего прочего обнаружили тепловизор для определения теплопотерь… Ну и деньги, разумеется, – почти четыреста тысяч.

Степана Кравчука привезли в офис, а всех сотрудников отпустили по домам, всех, кроме Прошкиной. А потом туда привезли еще и заведующую складом, которая призналась, что она любила красивого бригадира сантехников и иногда сожительствовала с ним на подконтрольной ей территории, а потому Степан имел возможность что-то вынести.

Вызвали полицию, оформили все как полагается, Степана увезли в отделение. Прошкину заставили написать заявление об уходе, а заведующую складом просто отправили на пенсию, потому что ей было пятьдесят шесть лет, а в этом возрасте женщины должны думать не о любви на подконтрольной им территории, а о сохранности вверенного имущества.

Так Даша Шеина стала заместителем начальника коммерческого отдела. В кабинетике она осталась одна, на освободившуюся ставку никого не стали брать. Сейфик перенесли в кабинет начальницы отдела Пожидаевой, которой руководство доверяло больше. Пожидаева выглядела лет на сорок, была высокого роста, носила мужские куртки и выражение лица имела всегда суровое. С представителями Незалежной и сантехниками ее ничего не связывало, как и с прочими мужчинами. Ходили слухи, что в прошлом она работала инспектором по режиму в следственном изоляторе.

Глава 2

На праздничный корпоратив этого Нового года Даша идти вовсе не собиралась, хотя кто-то пустил слух, что там будут раздавать премии в конвертах. Причина для отказа была более чем основательная. Пару дней назад ее вызвал в свой кабинет генеральный директор Владислав Петрович и сообщил, что обещанная когда-то реорганизация все же состоится, специалисты уже подготовили свои предложения. Все решено, но необходимо изучить рентабельность работы каждого из отделов. В том числе и коммерческого, но поскольку Пожидаева вряд ли справится с таким ответственным поручением, то справку должна подготовить Шеина.

– Укажите общую сумму – оборот, так сказать, и обязательно динамику роста, – сказал Копатько, – выявите злостных неплательщиков, с которыми следует разорвать договоры аренды… Отметьте недочеты и по возможности опишите пути повышения эффективности. Укажите всех должников, суммы их долга и общую задолженность по всем объектам. Никого не жалейте, даже своих друзей-художников.

– Когда эти данные нужны?

Генеральный директор пожал плечами:

– Вчера, но для вас я сделаю исключение. Можете сдать отчет сразу после праздников. Успеете?

Даша кивнула: на самом деле все, что требуется, у нее уже было готово. Понятно, чтобы официально оформить, придется потратить какое-то время, но это несложно: сделать вводную часть, составить таблицы и графики, потом написать заключение – недели хватит. Так она и сказала генеральному.

– Ну, вот и хорошо, – кивнул Владислав Петрович, – на корпоратив не опаздывайте, а то я обижусь.

Она вышла из кабинета злая. Ведь Копатько не случайно вспомнил о художниках: вероятно, и до него дошли слухи. Наверняка постаралась бывшая начальница.

Это произошло прошлой весной. В кабинет заглянул плохо выбритый мужчина лет пятидесяти, сказал, что ему нужна Прошкина.

– Она вышла, – ответила Даша, не отрываясь от работы, – подождите в коридоре, Татьяна Валентиновна скоро вернется.

Посетитель шагнул назад, но остановился.

– Простите, девушка, – произнес он, – но у вас очень интересное лицо. Вы как будто сошли с работ Константина Сомова. Знаете такого художника?

– Знаю, – ответила Даша, – но не поклонница. Признаю в нем великолепного рисовальщика, только души в его полотнах нет. Портреты Блока или Рахманинова – портреты обычных людей – не гениев, а как будто случайных знакомых. Что же касается женских образов, то они излишне эротичны, но не чувственны, как у Валентина Серова.

– Ничего себе! – удивился посетитель. – Сделал комплимент, а получил такую лекцию! Что же вы, такая красивая, умная, образованная, делаете в этой клоаке?..

В этот момент открылась дверь и вошла Прошкина.

– Не выражайтесь здесь! – потребовала она и спросила: – Пеню принесли? Ведь вы Шкурихин, если не ошибаюсь? И у вас долг по аренде.

– Я Скуратов, – поправил мужчина, – и я не по поводу пени. Я вообще не арендатор. Мастерская в моей собственности. Хочу выяснить, почему мне начисляются такие огромные коммунальные платежи. Семья соседей из пяти человек платит в месяц в четыре раза меньше, чем я один.

– Потому что мусорят меньше! Что тут непонятного? У вас какой долг?

Художник замялся:

– В том-то все и дело, что больше ста тысяч рублей.

– Ничего себе! – всплеснула руками Прошкина и посмотрела на Дашу. – Шеина, проверьте сумму.

И снова обратилась к мужчине:

– Если вы сегодня или, в крайнем случае, завтра не оплатите весь долг, то мы вас выселим… то есть отключим электричество, воду, перекроем газ…

– А без отключения как-то можно?

Татьяна Валентиновна задумалась:

– Нельзя. Это не моя прихоть. Это распоряжение генерального директора, а ему тоже приказывают. Вы что, хотите, чтобы из-за вас нас лишили премии и вообще уволили?

– Я просто хотел…

– Вы уже сказали, чего хотите.

Прошкина посмотрела на Дашу.

– Сколько он должен?

– Почти сто пятьдесят тысяч.

На самом деле компьютер показал, что за Скуратовым долг сто шестьдесят восемь тысяч рублей.

– Сколько? – изобразила возмущение Прошкина. – Сегодня же погасите!

– Я не смогу сегодня собрать такую сумму.

– А мусорить, жечь свет по ночам, водой пользоваться без счетчика можете? Хорошо. Ладно, пойду вам навстречу. Сколько сможете погасить прямо сейчас? – Художник помялся и повел плечами. А Татьяна Валентиновна продолжала возмущаться: – Что за люди? Как таким помогать? Ладно, внесете пятнадцать тысяч наличными в качестве пени, и мы вас месяц не будем беспокоить. Не будем ничего отключать. А через месяц погасите всю задолженность. А если не получится, то мы составим график выплаты долга с учетом пени… Даша, примите это к сведению и занесите Шкурихина в черный список.

– Можно только пени? – попросил Скуратов.

– Посмотрим, – вздохнула Татьяна Валентиновна и покачала головой, – взрослые люди, а как дети.

Художник дожидался ее у крыльца. Увидев, как девушка спускается по ступеням, подал ей руку.

– Простите, Даша, – сказал он, – просто я хочу все объяснить.

– Я и так понимаю, что у вас нечем заплатить.

Скуратов смутился и кивнул. Некоторое время он молча шел рядом, а потом произнес:

– Я знаю, что вы живете где-то рядом с моим домом, несколько раз вас видел. Не против, если я вас провожу?

Даша не возражала, они уже почти дошли до ее подъезда, когда девушка вспомнила, что надо купить продукты, Скуратов вернулся с ней к магазину и помог донести пакеты до парадного, а когда начал прощаться, она предложила:

– Есть хотите? Тогда поднимемся ко мне, я что-нибудь быстренько приготовлю.

Пока Даша готовила еду, художник сбегал в свою мастерскую и принес оттуда небольшой этюд вечернего города. Конечно, он хотел услышать ее мнение, и Даша сказала, что по колориту это напоминает Коровина, и вообще изображенный город очень похож на растаявший в темноте Париж, сверкающий огнями. Скуратов посмотрел на нее, удивленный, а потом поразился вслух:

– Откуда такое понимание живописи?

Но она не стала ничего объяснять. А потом, после ужина, когда гость помогал убирать со стола посуду, сказала, что временные трудности рано или поздно заканчиваются.

Даша решила договориться с Прошкиной, что погасит за художника Скуратова часть долга. Около пятнадцати тысяч у нее лежало в кошельке – все, что осталось от зарплаты, полученной накануне. Но даже если отдать все, то с голода она вряд ли умрет, так как у нее оставались кое-какие накопления, девятнадцать тысяч, которых должно хватить до конца месяца.

Перед уходом Скуратов подарил ей свой этюд и галантно поцеловал руку.

Так началась их дружба.

На следующий день после первой встречи Скуратов пригласил Дашу в свою мастерскую, которая размещалась в соседнем доме – достаточно было пересечь небольшой внутренний скверик во дворе.

Окно в мастерской – большое, во всю стену, – смотрело на крыши и на проспект, этот вид, только вечерний, и был изображен на подаренном этюде. Мастерская состояла из двух комнаток, каждая не более восьми квадратных метров – кухня и спаленка, в которой стояла двуспальная кровать с высокими дубовыми спинками и большой платяной шкаф, непонятно как втиснувшийся сюда.

Вся мастерская от потолка до пола была увешана работами хозяина. Даша осматривала картины внимательно, а автор ждал ее заключения.

– Очень нравится, – наконец сказала она, – главное, никому не подражаете, хотя и угадываются кое-где Семирадский, Левитан, Куинджи. Удивительно, что нет желающих приобрести у вас что-то.

– Желающие как раз имеются, только у этих желающих нет средств. А потому я свои холсты или дарю, или отдаю за гроши. А те, кто может предложить хорошую цену, предпочитают приобретать раскрашенные кружочки, квадратики, пятнышки и брызги красок, потому что кто-то вбивает им в голову, что именно в это нужно вкладывать средства.

Глава 3

Премии в конвертах на корпоративе действительно вручали. Наступающий Новый год отмечался все в том же зале заседаний, что и в прошлом году, в том самом, где едва не случилась когда-то массовая драка из-за того, что кто-то сел не на свое место и съел чужой бутерброд с красной икрой. Во избежание повторения подобных неприятностей в этот раз напротив каждого стула на столе стояла табличка с фамилией и должностью обладателя места. Правда, в табличку с Дашиной фамилией вкралась ошибка: там обозначалось: «Начальник коммерческого отдела». Но зато нигде не было видно Пожидаевой.

Даша не решилась садиться рядом с такой надписью. Вероятно, Лиля, печатая таблички, в очередной раз ошиблась. Но тут подошел Владислав Петрович и с улыбкой отодвинул стул, предлагая занять именно это место. При этом прошептав на ухо:

– Пожидаева после Нового года уходит. Ищем нового завотделом. Но я уже предложил вашу кандидатуру.

Это известие оказалось лучшим подарком к празднику. И хотя работа Даше не нравилась, все-таки за год с небольшим такой карьерный рост – от рядового сотрудника с окладом в семнадцать тысяч до начальника отдела, который получает никак не меньше пятидесяти, – это замечательно. Правда, пока она еще не утверждена на должность, но раз Копатько сказал, значит, так оно и случится. Главный акционер предприятия – его родной отец, вряд ли он не прислушается к сыну.

На этот раз корпоратив проходил спокойно: вполне возможно, что сотрудники помнили, из-за чего год назад лишился работы бывший генеральный… А если увольняют начальников высшего звена, то остальных точно не пожалеют. Поэтому все вели себя прилично.

После нескольких тостов Владислав Петрович обратился к сотрудникам:

– Ну, чего сидите как в кабинетах? Не хотите, что ли, жирок растрясти? Давайте потанцуем немного.

И все вскочили как по команде. К Даше тоже подлетел какой-то паренек из производственного отдела, она уже вышла к кавалеру из-за стола, однако рядовой сотрудник внезапно испарился, а вместо него стоял сам генеральный директор.

– Я думаю, вы мне не откажете, – улыбнулся он.

Танцевали почти все: лишь несколько женщин остались за столом ввиду численного превосходства женского пола. И парочка мужчин выскочила в коридор, вероятно, чтобы пересчитать купюры в конверте.

– Кстати, по поводу вашего назначения, – шепнул Копатько, – вопрос можно решить уже завтра. Хотя нет, завтра вряд ли, но сразу после праздника наверняка. Только если вы мне завтра предоставите отчет. Тогда я смогу убедить акционеров.

– Но завтра тридцать первое декабря, – напомнила Даша, – выходной.

– Официально завтра – рабочий день. Это я, по доброте душевной, отпустил всех, чтобы люди готовились к празднику. Но вы, если, конечно, претендуете на новую должность, приходите с документами.

– Но отчет не готов еще…

– Ну что ж, – вздохнул генеральный, – очень жаль, а мне так хотелось, чтобы это место было вашим.

На самом деле Даша почти все сделала. Цифры были проверены и перепроверены. Но кое-какая доработка все же требовалась.

– Я постараюсь успеть, – сказала Даша, – прямо сейчас пойду домой и поработаю до утра…

– Вот и славненько, – обрадовался Копатько, – только отдохните потом немного, а к полудню приходите. Я буду в своем кабинете – специально приеду. Посмотрю то, что вы подготовили, и отправлюсь праздновать. Вы, кстати, где будете Новый год отмечать?

– Дома, – с легким недоумением ответила девушка.

Тут мелодия закончилась. И поскольку не было распоряжения начальства на продолжение танцев, все вернулись на свои места за столом. А Даша взяла сумочку и поспешила к выходу. Дубленку и сапожки она оставила в своем кабинете, зашла туда, но не стала сразу одеваться, а задумалась. Она не хотела приходить на этот корпоратив, но пришлось. И теперь даже рада этому – состоится ли ее назначение на новую должность, еще неизвестно, но само известие приятно греет душу. На самом деле, зачем начальству брать человека со стороны? Вряд ли так необходимо, когда есть она, которая и так тащит весь отдел. Чем занимается или занималась Пожидаева, неизвестно, но, когда ее нет на работе, ничего не меняется. Начальник отдела только участвовала в каких-то планерках, которые проводит Владислав Петрович, и, возвращаясь от генерального, давала указания Даше как единственной подчиненной, а потом контролировала выполнение своих распоряжений… То есть Пожидаевой казалось, что она контролирует, но в таблицы и графики Людмила Захаровна и заглядывать боялась, потому что не могла в них ничего понять, и изредка просматривала только списки должников…

Даша сняла туфельки, спрятала их в нижний ящик стола, надела сапожки, дубленку, вышла из кабинета и увидела стоящую у дверей Лилю. Секретарша тоже была уже одета и, похоже, дожидалась именно ее.

– Тоже уходишь? – спросила Даша.

Лиля кивнула, и они вместе пошли к выходу. Проследовали по длинному коридору мимо одинаковых дверей с потрескавшимся дешевым шпоном под белый ясень, миновали будку, за стеклянной перегородкой которой пожилой охранник ел бутерброды. При появлении девушек он быстро убрал со стола пластиковую пивную бутылку, кивнул на прощание и уставился в экран маленького телевизора, где надрывались от собственного счастья блестящие от лака эстрадные звезды.

На улице шел снежок, редкий и мелкий, как манная крупа. Снежинки стремительно слетали с темного неба, искрились в свете уличных фонарей и терялись в темном пространстве.

Девушки осторожно спустились по ступенькам.

– Как я навернулась тогда, – вспомнила Лиля и рассмеялась, – так больно было! Кропачев потом прощения просил, но говорил, что это не он…

– Это не он, – подтвердила Даша, – это Владислав Петрович.

– Разве? – не поверила секретарша и вздохнула. – Ну да ладно.

Какое-то время шли молча, а потом Лиля сказала:

– Пожидаева уходит.

– Я знаю, – ответила Даша, – только не могу понять почему. Работа у нее непыльная, зарплата хорошая, начальство она устраивает.

– У нее муж из тюрьмы вернулся… – И, увидев удивление на лице собеседницы, секретарша продолжила: – Он почти двадцать лет сидел. Они познакомились, когда Людмиле Захаровне и девятнадцати не было, то есть как мне сейчас. А потом выяснилось, что Пожидаев главарь банды. Посадили, следствие шло долго, и каким-то образом Людмиле удалось устроиться в следственный изолятор, чтобы поближе к нему быть… А когда Пожидаева на зону отправили, она ездила к нему, и поженились они уже там. А еще, как мне рассказывали, ее муж познакомился в камере с отцом нашего Владислава Петровича, говорят, тот ему помог, и поэтому Копатько-старший посчитал, что обязан Пожидаеву, и взял его жену на работу. Хотя никто не знает про то, что Копатько сидел. А может, и наврали мне, и Владислав Петрович сказал, что его отец никогда не был под судом. Но вполне может быть, что он просто откупился.

Даша не нашлась что ответить и поэтому спросила Лилю:

– А ты как попала сюда на работу?

– Школу окончила, дальше учиться средств не было, и мама меня привела в «Профсервис». Она здесь дворником работает, то есть работала. Думала, что и я вот так же с метлой буду. Я плакала, конечно, я же мечтала о конкурсах красоты, о подиумах, но мама сказала, что, если чем-то подобным займусь, она от меня откажется, потому что ей не нужна дочь-проститутка. Привела меня в дворники устраивать, а Кропачев увидел и позвал к себе в секретари. У него как раз тогда предыдущая уволилась.

– Ты так любишь маму, что готова была работать дворником?

– Конечно. Она хорошая, только несчастная. Ей не повезло в жизни: приехала учиться, но на третьем курсе меня родила. Пришлось учебу бросить и устроиться дворничихой, чтобы домой не возвращаться с позором. Восемнадцать лет метлой махала, а зимой снег разгребала… Ну, хорошо еще, что я Владислава Петровича упросила ее в технички перевести. А вы как здесь оказались? Все удивляются, говорят, что вы белая ворона. Гордая такая вся.

– Чем гордиться? – удивилась Даша. – Искала работу, везде отказывали, денег не было…

Они свернули во двор, потом прошли дом с мастерскими художников под крышей, скверик и детскую площадку. Даша шла к себе, а куда направлялась Лиля – непонятно.

– Я там бутылку шампанского стащила, – призналась секретарша, – хочу с кем-нибудь поговорить, но только не с кем… А с мамой поделиться боюсь… Тема очень непростая.

– Ты беременна? – догадалась Даша.

Девушка смутилась и со вздохом кивнула.

– Что ж, пойдем ко мне, – предложила Шеина, пытаясь не думать о том, что ей нужно поскорее доделывать отчет для гендиректора.

Она поняла, что Лиле просто не с кем поговорить, спросить совета. Подруг у нее нет, вероятно, в школе девочки презирали ее за то, что растет без отца, мать дворничиха, что бедно одевается, что нет денег на хорошие духи и дорогую косметику, и ненавидели за то, что, несмотря на все это, она красивая. И на работе красавицу-секретаршу не особенно жалуют. Так что, кроме мамы, у нее никого. Есть, конечно, отец будущего ребенка. Только кто он? Неужели сплетница Прошкина была права и у Лили роман с Владиславом Петровичем?

– Он знает, что ты беременна? – спросила Даша, не называя имени.

Лиля печально кивнула.

– Сказал, что на аборт деньги даст, а если я буду болтать…

– Грозился уволить, – подсказала Шеина.

– Так вы знаете, кто это? – испугалась девушка.

– Догадываюсь. Других мужчин он к тебе не подпускает.

Секретарша вздохнула:

– Это правда, а теперь и вовсе никто не появится. Кому я с ребенком буду нужна?

Они пересекли скверик. Возле подъезда стоял грузовик с фургончиком, из которого вытаскивали небольшой шкаф. А рядом стояла серая «Нива» с поднятой дверью багажника. Грузчики уже заканчивали работу, потому что фургон был пуст.

Когда девушки подошли к парадному, навстречу им вышел молодой человек в короткой зимней куртке с волчьим воротником. Лицо его раскраснелось, очевидно, и он таскал мебель. К нему подошел бригадир грузчиков и изобразил невероятную усталость:

– Хозяин, добавить надо бы: у ребят праздник и все такое.

– У меня тоже праздник, – ответил парень, – и я таскал вместе с твоими ребятами.

Он встретился взглядом с проходящей мимо Дашей и протянул бригадиру купюру:

– Держи еще тыщу! Больше не дам!

Парень догнал девушек возле дверей лифта.

– Я ваш новый сосед, – улыбнулся он, – буду жить на седьмом этаже.

– Я на шестом, – ответила Даша.

– А я на первом, но в другом доме, – сказала Лиля.

Все вместе зашли в лифт. Кабина поползла вверх. Даша старалась не смотреть на парня, отвернулась и увидела в зеркале его отражение, он смотрел на нее не таясь.

– Хворостинин, – назвал себя молодой человек.

– Если вы скажете, что вас зовут еще и Дмитрий… – усмехнулась Даша.

Брови соседа подскочили вверх.

– Вы знаете, кто такой Дмитрий Хворостинин? – удивился он. – Откуда?

– В школе хорошо училась.

– Да ладно, – возмутился он, – про него в школьных учебниках не очень-то много.

Кабина остановилась на шестом этаже. Даша с Лилей вышли.

– Погодите! – крикнул Хворостинин. – А как зовут мою соседку?

– Шеина Дарья.

Новый сосед хотел еще что-то сказать, но двери закрылись.

Пока Даша доставала ключи, Лиля негромко поинтересовалась:

– А кто такой Хворостинин?

– Величайший русский полководец, – ответила Даша, пока открывала двери, – во всех своих битвах он одерживал победы. Громил шведов, литовцев, поляков, ногайцев, крымских татар и не потерпел ни одного поражения. Сулейман Великолепный, правитель Османской империи, решил завоевать Европу, что, несомненно, и случилось бы, однако Сулейман, уверенный в своей силе, решил сначала покорить слабую тогда Россию. И послал на Москву сто двадцать тысяч лучших воинов, во главе которых поставил своего двоюродного брата, крымского хана Девлет-Гирея. В полусотне верст от Москвы их встретил пятитысячный отряд князя Дмитрия Хворостинина. Битва длилась четыре дня. На помощь Хворостинину успели подойти еще двадцать тысяч русских воинов. Враги были разгромлены наголову – лишь пять тысяч османов смогли тогда вернуться домой. Погибли почти все братья и сыновья Девлет-Гирея.

– Какая вы умная! – восхищенно протянула Лиля, проходя в прихожую следом за хозяйкой.

Однокомнатная квартирка, в которой проживала Даша, своими размерами не впечатляла. В комнате, заставленной книжными шкафами, было не развернуться. Девушки расположились на пятиметровой кухне.

– Вы давно здесь живете, Дарья Александровна? – спросила Лиля.

– Почти четыре года, только давай без отчества. И на «ты». Я – просто Даша, а ты – Лиля. Разница в возрасте между нами небольшая. Если дружить, то дружить: будем помогать друг другу, поддерживать в сложных ситуациях. Ты согласна?

– Да, – с радостью закивала гостья, – у меня вообще ни друзей, ни подруг.

– У меня тоже.

– А художник? Простите, Дарья Алек… то есть прости, Даша, но все говорят, что у тебя роман с пожилым художником.

– Художник уехал в Париж. Но он мой друг и ничего больше. А насчет возраста – главное, какой человек, иногда и молодой в душе может оказаться древним стариком. И тут не угадаешь, кто моложе – пятидесятилетний художник Скуратов или Копатько, которому двадцать пять…

– Двадцать шесть, – поправила Лиля и вздохнула.

Наскоро приготовили закуски, но шампанское решили не открывать: Лиле нельзя, а Даше еще предстояло работать всю ночь.

– Я не знаю, как это произошло… то есть знаю, конечно, – начала рассказывать девушка, – только не понимаю, почему я в него влюбилась сразу. Вот как увидела в первый раз – так сразу это и случилось. У меня даже ноги отнялись, я сидела за своей секретарской стойкой дурацкой и подняться не могла. Как парализованная. А он меня в клуб пригласил, потом в ресторан, и в боулинге мы были… Я даже представить не могла, что когда-нибудь окажусь в таких местах. В загородный дом к нему ездили. В первый раз, когда он меня туда привез, там были его друзья со своими девушками. Выпили, а потом в баню пошли. Все разделись, а я стеснялась. В простыню завернулась, а Влад с меня эту простыню сдернул… Неприятно, конечно, когда тебя чужие люди рассматривают, но я смирилась: может, у них так принято… У них там много чего принято непонятного для меня. Иногда мне казалось, что Владик меня любит: он подарки делал, красивое белье покупал, цепочку золотую… Но как-то раз я в городской квартире у него осталась, лежим в постели, а тут его отец нагрянул… Влад ему открыл, Петр Иванович прошел в комнату, увидел меня и сказал: «Быстро встала и пошла отсюда!» И стоит, смотрит. Я же не могу при нем одеваться. Попросила, чтобы он вышел. А он как крикнет: «Между прочим, эта моя квартира: на мои деньги куплена! И я здесь смотрю туда, куда хочу». У меня от стыда слезы потекли. Но он, правда, ушел тут же. Сказал только, что знает, кто я такая, и не надо прикидываться недотрогой…

– Владислав пытался его остановить, защитить тебя как-то? – сердито спросила Даша.

Лиля покачала головой:

– Владик сказал потом, что это бесполезно. Его отцу нельзя возражать, тогда он совсем неуправляемым становится. К тому же отец хочет Владика женить на дочери вице-губернатора Лексукова. И ничего другого слышать не хочет. Петр Иванович для того и дал Владу наш «Профсервис», чтобы он опыта набрался, потому что Лексуков ему хорошую должность в городском ЖКХ подготовил. И эту Кристину Лексукову я видела. Она к нам в офис заезжала как-то. Может быть, даже симпатичная, одежда на ней дорогая, макияж, украшения… Черный «Мерседес» с водителем. Куда мне до нее! Влад, правда, говорит, что она ему никак… То есть не нравится вовсе. Но она часто ему звонит и на мобильный, и даже через мой номер в приемной… Я один раз решила послушать, о чем они говорят, но Влад как крикнет: «Положи трубку!» – а этой Кристине объяснил, что секретарша дура.

– А тебе так нужен Копатько? – поинтересовалась Даша.

Лиля быстро кивнула.

– Тебе нужен именно Владислав – избалованный и грубый? Который ходит в баню с друзьями и голыми случайными подругами друзей, – попыталась уговорить ее Даша. – Дай бог, чтобы было так, как ты хочешь сейчас. А вдруг тебе встретится настоящий мужчина – сильный, добрый, надежный, который полюбит тебя, а ты полюбишь его…

– Кому я нужна буду с ребенком!

– Что ты заладила: «с ребенком, с ребенком!» Настоящий мужчина полюбит и тебя, и твоих детей, пусть их хоть десять будет. Ты красивая и очень хорошая, а мужчинам нужна такая жена, а не кукла в «Мерседесе» с брильянтами.

– Где ж такого встретить можно?

– Да где угодно. Хоть в лифте!

Даша сказала не подумав и вдруг поняла, что это не случайно вырвалось. Вспомнила, как смотрел на нее новый сосед через отражение в зеркале лифта, вспомнила его лицо – обычное лицо, спокойный взгляд…

– Сегодня одного уже встретили, – тоже вспомнила Лиля, – но он только на тебя смотрел.

– Просто потому, что я живу в этом доме, – попыталась отговориться Даша, – и потом, он наверняка женат. Ему лет тридцать уже, если не больше, а таких расхватывают сразу.

– Не знаю, – задумчиво произнесла Лиля, – кольца на пальце у него нет: я посмотрела.

Так они проговорили какое-то время, потом Лиля собралась уходить, и Даша решила ее проводить. Вышли на лестничную площадку, вызвали лифт. Сверху доносился шум передвигаемой мебели.

Когда зашли в кабину, Лиля нажала кнопку седьмого этажа и объяснила, что хочет посмотреть, как этот человек устроился. Они поднялись наверх и оказались возле приотворенных дверей такой же, как и у Даши, квартиры. Новый сосед девушкам обрадовался и пригласил войти.

То, что он не женат, можно было понять, едва заглянув в комнату: кровати в ней не было, стоял лишь не очень широкий односпальный диван. Шкаф, книжные полки, кресло, пара стульев, стол – вот и вся мебель. Непонятно было, за что бригадир грузчиков просил дополнительные деньги. Вероятно, за штангу, гири и гантели, сваленные в углу.

– Вы сюда, наверное, по обмену после развода? – поинтересовалась Лиля.

– Не успел пока жениться, – признался Хворостинин. – Был прописан в квартире сестры, но там появлялся редко. По командировкам все время мотался. А сейчас подкопил деньжат и приобрел то, на что хватило средств.

– У Даши квартира как раз под вами, – просветила парня Лиля, – так что можете перестукиваться по трубе.

– Вы знаете азбуку Морзе? – удивился Дмитрий, глядя на соседку снизу.

– Нет, конечно, – ответила за подругу Лиля, – и вряд ли перестуки понравятся кому-то еще. Проще найти какой-нибудь другой способ общения.

– Я подумаю над этим, – пообещал сосед, – а вообще надо отметить мое новоселье, да и Новый год заодно. Может быть, заглянете ко мне в новогоднюю ночь? Вы где завтра будете?

Даша пожала плечами. Она вдруг вспомнила, что в полдень должна отнести генеральному отчет, который еще следует доработать.

– И я еще не решила, где буду, – проговорила Лиля, – каждый год с мамой встречаем, но теперь хочется сменить обстановку.

– Вот и приходите ко мне с Дашей. Из меня, правда, кулинар никакой.

– Мы придем обязательно, – тут же пообещала девушка.

Хворостинин проводил их до кабины лифта. Прощаясь, напомнил, что рассчитывает провести праздничный вечер в их обществе, а если девушки считают, что идти в дом к малознакомому мужчине противоречит правилам хорошего тона, то могут для страховки прихватить друзей, он будет только рад компании.

Пока спускался лифт, и Даша, и Лиля молчали. Лиля только искоса поглядывала на подругу. Так же, не говоря друг другу ни слова, они вышли на площадку первого этажа, и тогда Лиля остановилась.

– Ты что, обиделась на меня? – спросила она. – Думаешь, что я хочу с ним… чего-то там? Так я для тебя стараюсь! Я же такая глупая, что мне, кроме Владислава Петровича Копатько, никто не нужен.

Даша улыбнулась, она еще не определилась, насколько понравился ей новый сосед, но то, что Лиля не имеет на него видов, ее обрадовало.

Даша проводила Лилю до дома. Та показала окна их с мамой квартиры на первом этаже. Квартира, конечно, была служебная, но жили они здесь, сколько Лиля себя помнила.

Подруги расцеловались на прощание, и после этого Лиля сказала Даше, что Хворостинин, конечно, хороший человек, но «Мерседеса» – личного или служебного – у него никогда не будет. Но это замечание Даша пропустила мимо ушей. Потому что знала, что хорошие люди на «Мерседесах» редко ездят, и, кроме того, никаких планов в отношении нового знакомого у нее не было.

Вернувшись домой, она расположилась перед компьютером, стараясь не думать ни о чем постороннем, чтобы не отвлекаться от работы. Когда Даша закончила наконец отчет и взглянула на часы, было половина пятого утра.

Глава 4

Без четверти двенадцать Даша уже была на работе. Пожилой охранник в униформе, которая топорщилась у него на спине, почти ничем не отличающийся от того, что был накануне, сообщил, что никого в офисе нет. Даша прошлась по коридору мимо пустых кабинетов и заглянула в зал заседаний, посмотреть на то, что осталось после вчерашнего праздника. Грязная посуда была поставлена в картонные коробки из-под ксероксов, скатерти сложены в мешок – их, судя по всему, приготовили для отправки в химчистку. Самая большая коробка оказалась доверху заполнена пустыми бутылками. Но в зале царил относительный порядок, ничего не было разбито, и даже праздничная елка стояла ровно, и разноцветные лампочки на ней монотонно подмигивали Даше.

Девушка вернулась к будке охранника, тот с необычайным вниманием смотрел старый фильм про Золушку и смеялся над известными всем с детства шутками, иногда повторял их вслух – вероятно, таким образом пытаясь общаться с Дашей, которая остановилась у него за спиной.

Прошел почти час. Копатько, судя по всему, не спешил на назначенную им встречу. Для себя Даша решила, что подождет еще полчасика, а потом пойдет домой. Конечно, она рискует не получить должность, но, с другой стороны, Владислав Петрович может позвонить, когда появится в офисе, и она сразу прибежит. Номер телефона любого подчиненного генеральный всегда найдет или попросит у своей секретарши. Но вообще это некрасиво – назначить встречу и не явиться.

– Какое сказочное свинство! – произнесла Фаина Раневская, словно озвучивая Дашины мысли.

И в это время раздался звонок.

– Это Копатько, – прозвучал в телефонной трубке голос генерального директора, – я застрял на даче. Что-то с машиной случилось. Позвонил водителю, а он уже успел хряпнуть за уходящий год. Я, правда, сам дал ему сегодня выходной… А ваш доклад, Шеина, нужен немедленно. Сделаем вот что: вы мне документы сюда привезете, я при вас полистаю, а потом вызовем такси. Хотя вызовите такси прямо сейчас, чтобы потом не заморачиваться…

Услышав это, Даша растерялась.

– Во-первых, я не знаю, куда ехать, а во-вторых, такси обойдется в немалую сумму, наверняка неподъемную для меня…

– Я все оплачу, – не дал ей договорить Владислав Петрович, – спишем потом на транспортные или на представительские расходы. Давайте поскорее, жду вас.

И он прервал разговор, так и не назвав адреса, то ли забыл, то ли полагал, что все сотрудники должны обладать этой информацией. Куда ехать, Даша так и не узнала. Перезванивать Копатько и общаться с ним лишний раз не хотелось, поэтому она с облегчением вспомнила о Лиле и набрала ее номер. Объяснив подруге ситуацию, Даша получила нужный адрес.

– Поселок называется «Лесное озеро». Это километров пятнадцать от города. На въезде шлагбаум с охраной. Охранники связываются с хозяином дома и если он ждет гостей, то пропускают на территорию, – объяснила Лиля.

– Я не поеду туда на машине. Другой путь есть?

– Можно на метро до конечной, потом перейти на железнодорожную станцию: четвертая остановка твоя. Только от станции до «Лесного озера» еще километра четыре, но возле железной дороги всегда стоят машины, которые предлагают подвезти. Я как-то раз так и добиралась.

Когда Даша выехала, времени было два часа дня. Дорога до коттеджного поселка и в один конец займет несколько часов. Да еще наверняка Копатько продержит ее минут сорок, если не час. Когда она вернется домой, будет почти ночь, а еще ведь ко встрече Нового года нужно подготовиться. Перспектива так провести день Дашу не устраивала, но другого выхода не было.

К счастью, на метро ушло чуть меньше часа, и электричку долго ждать не пришлось, она подошла к станции, как только Даша купила билет. Еще через двадцать минут девушка уже стояла на нужной платформе. Обещанных Лилей машин у станции не наблюдалось, наверное, не надеялись найти клиентов тридцать первого декабря.

Кроме нее, здесь из вагона электрички вышла только пожилая супружеская пара. Даша поинтересовалась у них, как можно добраться до «Лесного озера». Женщина объяснила, что есть тропка через лес, но сейчас зима и тропку замело, потому что ею и летом мало кто пользуется. По этой тропке до коттеджного поселка километра два, но можно идти и по дороге, но так дольше – пешком около часа.

– Но вы девушка молодая, – поддержал женщину супруг, – добежите минут за сорок. В любом случае до Нового года успеете.

Даша поблагодарила их и, тяжело вздохнув, быстро пошла вдоль дороги по направлению, что указал пожилой мужчина.

Она шла всего минут десять и уже замерзла. Даша несколько раз пыталась остановить какую-нибудь проезжающую машину, но все пролетали мимо. Наконец без всякого ее сигнала рядом притормозила старенькая «девятка». Из окошка выглянул парень и спросил:

– Куда?

– В «Лесное озеро».

– Садись!

Она с радостью забралась на заднее сиденье, вовремя ее подобрали, пальцы на ногах почти не чувствовались. Выходя из дома, Даша надела осенние сапоги, не предполагая, что придется ехать за город. Холод пробрался и под дубленку, под которой была лишь клетчатая рубашка.

– Куда ты такая красивая одна? – спросил водитель и оглянулся.

Взгляд у парня был напряженным, и Даше совсем не понравилось, как он переглянулся со своим приятелем на сиденье рядом.

– По делу, – сухо ответила она.

– Какие могут быть дела? – продолжал болтать водитель, – скоро праздник. Поехали с нами. Там уже стол накрыт, музыка хорошая, свечки-мечки: все как в лучших домах.

– Я еду к мужу, а он…

– Чего это он тебя одну отпускает? – подключился к разговору второй парень. – Опасно такой красивой ходить без охраны.

– Никакой опасности, – ответила Шеина, – у меня травматика в сумочке…

– Вы все так говорите, – начал было шофер.

– Показать? – спросила Даша и открыла сумочку, в которой, конечно, ничего, кроме папки с документами, не имелось.

– Ладно, к мужу так к мужу, – согласился парень. – Четыреста рублей с тебя.

Через минуту «девятка» остановилась около шлагбаума. Возле будки переминались с ноги на ногу двое охранников в коротких куртках, из-под которых торчали рации. Один подошел и спросил:

– Вы к кому?

– К Владиславу Петровичу Копатько. Он должен был предупредить.

– Первый поворот направо – красный кирпичный дом, – сказал охранник, махнул рукой, и шлагбаум поднялся, пропуская машину.

Даша достала мобильник и набрала номер генерального и, когда он ответил, сказала:

– Это Даша. Я уже подъехала.

«Девятка» и в самом деле подкатывала к высоким металлическим воротам.

Водитель, увидев протянутые ему две сторублевые бумажки, возмутился:

– Мы на четыреста договаривались.

– Я с вами ни о чем не договаривалась. А двести рублей за два километра – более чем достаточно.

Она вышла из машины и нажала на кнопку на калитке. Дверь начала открываться. Но Даша не успела пройти на территорию, как рядом, едва не задев ее, развернулась «девятка».

– Чтоб тебе сегодня ничего не обломилось, дура! – крикнул парень, что сидел справа, и плюнул на дорогу.

Даша не обратила на него внимания и зашла внутрь. Дом у Копатько был большой, кирпичный, окруженный соснами. На крыльце стоял, ожидая ее, Владислав Петрович и ежился. Даша поднялась по ступеням и поздоровалась.

– Заходите скорее, – поторопил ее генеральный директор, – а то холодно.

Он провел гостью через узкий тамбур мимо еще одной двери – стеклянной, за которой, судя по всему, располагался гараж: виден был капот красного «Х-5». На нем Копатько приезжал на работу. Потом они вошли в просторную прихожую с зеркальными шкафами-купе. Владислав раздвинул двери одного из них и сказал:

– Раздевайтесь и проходите в гостиную. В камине горит огонь и в доме тепло. А я сейчас вернусь.

Копатько посмотрел на Дашу, и ей показалось, что мужчина не очень хорошо выглядит и немного помят, возможно, он не выспался или с утра уже принял определенную дозу алкоголя.

В доме оказалось не просто тепло, а даже жарко. Пахло еловой хвоей, но елки не было видно. Глубокое кожаное кресло стояло возле камина, и перед тем как туда сесть, Даша отодвинула немного его дальше от огня.

В ожидании хозяина она достала папку с отчетом, начала просматривать листы, чтобы легко отвечать на вопросы, если они будут. Взглянула на свои часики – половина четвертого. Это радовало, вряд ли Владислав Петрович долго станет заниматься сотрудницей, потому что за большим проемом просматривалась еще комната – очевидно столовая, а там стоял накрытый стол, свечи в красивых подсвечниках ждали темноты, чтобы вспыхнуть и сгореть во славу Нового года. Из гостиной широкая лестница уводила наверх, но Владислав Петрович, который туда ушел, не спешил спускаться.

Даша просмотрела все документы еще раз, ошибок не нашла. Чтобы не сидеть без дела, достала из сумочки красный фломастер и начала обводить основные цифры. На это ушло еще пять минут. Копатько не появлялся. Не выдержав, она встала, прошлась по гостиной, выглянула в окно, но, кроме ворот и забора, ничего не увидела. Потом пересекла комнату, зашла в столовую, где находились празднично наряженная пушистая ель и стол с закусками под стеклянными крышками. Даша не стала разглядывать, что приготовлено у генерального директора на праздник, и посмотрела в окна этой комнаты. Здесь вид открывался тоже на участок и забор из сетки-рабицы, за сеткой тянулось ровное белое поле, а может быть, замерзшее озеро, покрытое снегом… Владислав Петрович все не спускался. Кричать было бы неприлично, и Даша нерешительно поднялась на второй этаж и прислушалась. Сначала было тихо, но, оказавшись в холле, девушка услышала слабый звук – похоже было, что это струи воды бьют об пол душевой кабины. Неужели Копатько решил принять душ в тот самый момент, когда она пришла и ждет?

«Надо было сразу отдать ему документы и попрощаться», – досадливо подумала Даша и, надеясь, что он все-таки где-то неподалеку, а не в ванной, негромко позвала:

– Владислав Петрович!

Ответа не последовало.

Она позвала еще раз. Звуки воды смолкли. Шеина, проклиная себя за мягкотелость, за дурацкое желание продвинуться по карьерной лестнице, начала спускаться обратно в гостиную. За спиной послышался звук открываемой двери. Даша оглянулась и увидела генерального директора в голубом махровом халате. Копатько выходил из ванной комнаты, высушивая волосы полотенцем.

– Владислав Петрович, может быть, поскорее закончим с делами? Хочу побыстрее вернуться домой, я сегодня гостей к себе пригласила, – пыталась воззвать к его совести Даша.

Но Копатько отреагировал спокойно:

– Подождут, ежели что. Я перебрал вчера чуть-чуть. Поэтому и не рискнул садиться за руль. Не волнуйтесь, сейчас мы все дела решим. Через пять минут я спущусь.

Ждать пришлось десять минут. Владислав Петрович спустился одетый в серый двубортный костюм с укороченным пиджаком. Узел алого галстука был ослаблен так, что просматривался расстегнутый воротник рубашки. От мужчины пахло дорогим одеколоном.

– Теперь я полностью в вашем распоряжении, – сказал он, – займемся отчетом.

Копатько пристроился в кресле у камина, в котором недавно сидела Даша, открыл поданную ею папку и углубился в изучение документов. А когда поднял глаза, то увидел, что девушка стоит в двух шагах от него, замерев в ожидании, и сказал:

– Что вы стоите, как бедная родственница? Присаживайтесь, – и кивнул на второе кресло, которое стояло рядом.

– Ничего, я постою, – ответила Даша, – в электричке насиделась и в метро.

Генеральный покачал головой, снова уткнулся в бумаги, но через минуту опять отвлекся.

– Я так не могу, – произнес он с некоторым раздражением в голосе, – давайте договоримся: если я говорю «присаживайтесь», то сделайте, как я прошу. Не будете же вы все это время стоять у меня над душой, пока мы решаем все вопросы? А мне кажется, что вы все время на дверь поглядываете. Это мешает. Потерпите немного, надеюсь, за час управимся.

– Как за час? – удивилась Даша, послушно опускаясь в кресло. – Здесь же не так много документов…

– А если у меня будут замечания? Или встретится что-то, что вызовет вопросы у учредителей?

– Но я же все равно не смогу сразу что-то исправить, – попыталась возмутиться Даша. – А на любые вопросы учредителей готова ответить, все объяснить и рассказать даже больше, чем в отчете, но после праздников.

Копатько окинул ее неодобрительным взглядом:

– Решается ваша судьба, Дарья Александровна. Если вы станете начальником отдела, то в скором времени перед вами откроются новые невиданные перспективы. Не думаете ли вы, что я вечно буду руководить такой захудалой конторкой, как этот «Профсервис»? Меня ждет весьма интересная и престижная работа. Я уйду, и необходимо будет искать нового генерального. А зачем искать на стороне, когда внутри коллектива окажется человек, которому можно доверять полностью… У нас в «Профсервисе» людей с высшим образованием не так уж много. – Он потряс головой и улыбнулся, кивнув на бумаги: – Час, не больше, уверяю вас.

Даша обреченно вздохнула и не стала спорить. Какую должность пообещали Копатько, что он с таким пренебрежением отзывается о «Профсервисе», на обслуживании которого более трехсот многоквартирных домов и более пяти сотен сдаваемых в аренду объектов? А если престижная должность обещана ему после брака с дочкой вице-губернатора? Это значит, что у Лили никаких шансов на официальные отношения с Владиславом нет. И на продолжительную связь с ним девушке тоже рассчитывать не приходится.

Генеральный директор вдруг поднялся.

– Мы можем перебраться за стол и продолжить там, заодно и перекусим. В конце концов, я с утра ничего не ел, а уже пятый час. Вы, я думаю, тоже проголодались.

– Неудобно, Владислав Петрович, да и перед новогодним застольем я хочу немного поголодать…

Копатько властно отмахнулся и жестом пригласил ее в столовую:

– Тогда просто поприсутствуете. И не спорьте, а то только зря потратим время, а вы, кажется, спешили.

Он сел за стол, положив папку на стоящий рядом свободный стул. Даша села в другом конце стола. Владислав Петрович открыл стеклянные колпаки над салатами и закусками, выбирая блюдо. Потом начал накладывать себе то, что ему приглянулось.

– Что вам положить?

– Спасибо, но я потерплю до вечера, – упрямо ответила Даша.

Генеральный усмехнулся, поставил перед собой полную тарелку и сказал:

– Тогда просто выпьем, проводим старый год. Наметим планы на будущий.

Возражать или спорить с ним было бесполезно: только время терять. Копатько невозмутимо налил себе виски из трехгранной бутылки, сходил к холодильнику, принес лед и шампанское. Лед бросил в свой стакан и, откупорив шампанское, долго наполнял бокал, стоящий перед Дашей, дожидаясь, когда он будет полон по самую кромку. Девушка наблюдала за этим с тоской и раздражением, замечая, что за окном начинает смеркаться. И в столовой становилось все темнее.

– Вы, наверное, ждете гостей, – осторожно начала Даша, – так, может…

– Жду, – кивнул Владислав Петрович, – должны подъехать. Очень солидные люди, между прочим.

Даша посмотрела на елку, потом в другую сторону, где стояла консоль, на которой расположилась еще одна елочка, маленькая, но тоже украшенная игрушками и серебристым дождиком.

– За уходящий год, – провозгласил Копатько тост, – чтобы он ушел наконец и унес с собой все плохое, что в нем было. Чтобы ушли те люди, которые мешали нам… – Он замолчал и вдруг вспомнил: – Я вам говорил, что Пожидаева уходит?

– Я даже догадываюсь почему, – проявила свою осведомленность Даша, – муж, вероятно, не хочет, чтобы она работала.

– Скорее всего, – согласился Владислав, – удивительно, как у такого серого существа, как эта баба, оказался такой авторитетный мужик. Я, правда, его всего раз и видел: он мне не понравился – типичная бандитская рожа. Я ему, вероятно, тоже не понравился. Но мне плевать! Где я и где он!

Он сделал только один глоток виски, но казался совершенно пьяным. Удивительно, что Даша не заметила его состояние раньше.

– Уйдет не только Пожидаева, – продолжил Владислав Петрович, – УЙДУТ и другие. Секретаршу тоже надо менять… Вы в курсе, что она меня пыталась шантажировать? Пришла ко мне и наговорила всякой ерунды. Такой бред несла!

– Лиля, вероятно, сообщила вам, что она беременна, – не выдержала Даша, – так ведь это чистая правда. У нее будет ребенок от вас.

– О-о! – удивился генеральный директор и торопливо сделал большой глоток из своего стакана. – И вам она наплела эту фигню. А вы и уши развесили. Во-первых, это гнусная ложь – я с ней никогда… И вообще, с чего вы взяли, что ребенок мой? Если потребуется, то я приведу кучу мужиков, которые подтвердят, что она с ними спала.

– Это подло, – возмутилась Даша, – Лиля любит вас искренне и преданно, она носит вашего ребенка.

– Носит, – скривился Копатько, – слово-то какое глупое! Да и Лиля глупа… И врет постоянно. Мне она еще плела, будто ее отец весьма влиятельное лицо, а на матери не женился, потому что был несвободен. На ком не женился – на дворничихе? Влиятельное лицо! В былые годы каждая прачка рассказывала сказки, что в нее влюблен граф… Кстати, когда я потом Лильку спросил, что это за «лицо» ее папаша, типа будто бы поверил, так она ответила, что ничего такого мне не говорила. Потом и вовсе разревелась: мать якобы под большим секретом с ней поделилась. Так у нас в стране под большим секретом только глупостями делятся… – Он посмотрел на пустой стакан, на дне которого таяли кубики льда. Взял бутылку и плеснул очередную порцию. – Как тебе… то есть вам наши края? В смысле окружающая природа… – спросил он вдруг.

Даша пожала плечами и показала глазами за окно.

– Там озеро?

– Озеро, – согласился Копатько, – летом оно красиво смотрится. А на берегу моя баня. Из парной можно прямо в воду прыгать. А вообще, если по льду пройти, то опять можно выйти на дорогу, а там уж и станция рядом… Но баня интересней. Мы зимой рядом с ней прорубь делаем. И банька хороша, если хочешь посетить, то…

– Не хочу. – Шеина посмотрела на свои часики. – Пятнадцать минут осталось.

– До чего? – не понял Владислав Петрович. – Он увидел, что бокал гостьи стоит нетронутый, и удивился: – А ты чего не пьешь? Давай за нас… Ну, в смысле за «Профсервис». Только до дна.

Тут у него зазвонил мобильник. Копатько сморщился, достал из кармана аппаратик, посмотрел на вызывающий номер, подумал немного и ответил:

– Чего делаю? Работаю. Это вы там веселитесь. А мне даже в праздник приходится всякие отчеты изучать… Ну, ладно, приезжайте. – Он закончил разговор и посмотрел на свою подчиненную: – Так, чего сидим? Давай за будущее фирмы.

Даша подняла бокал, пригубила немного и вернула обратно на стол. Копатько выпил свой виски полностью. Рукой взял из тарелки с мясным ассорти кусок сыровяленой колбасы и положил в рот.

Было понятно, что документы генеральный директор смотреть сегодня уже не будет, если вообще собирался их просматривать. Даша вдруг отчетливо осознала, что эту историю с отчетом и повышением он специально придумал, чтобы заманить ее сюда. И явно цели у Копатько были сомнительные. Так что надо бы скорее выбираться.

Продолжая жевать колбасу, Владислав Петрович поднялся, достал из кармана зажигалку и начал поджигать фитили свечей. Когда те разгорелись, опустился снова за стол и объяснил:

– Это чтобы интим создать. – Он пытался перехватить ее взгляд, но Даша смотрела в сторону. – А вы ведь, Дарья Александровна, мне сразу понравились, – пытаясь придать своему голосу проникновенное звучание, произнес Копатько, – вы ведь не такая, как все эти остальные. И говорите по-другому, и одеваетесь, и даже двигаетесь как-то по-особенному. Поэтому вас и не любят в коллективе. Называют даже Белой вороной… Но вообще для вас это как комплимент звучит. По мне, если кому-то хочется быть серой вороной, то пусть на помойку летит и клюет там дерьмо всякое…

– Я, пожалуй, пойду, если отчет вас не интересует, – решительно сказала Даша, поднимаясь из-за стола. – Ко мне должны подъехать гости, нужно много чего приготовить, а времени в обрез.

– Плевать мне на ваших гостей! – закричал Владислав. – Перезвоните им и скажите, что все отменяется. Я, между прочим, тоже отказался от приглашения, а меня звали в клуб «Олимпия», туда простые люди не ходят. Я хочу, чтобы мы провели эту сказочную ночь вместе. Как Новый год встретишь, таким он и окажется, а мы встретим его вдвоем, и нам будет…

– Простите, Владислав Петрович, мне очень лестно, но я не могу остаться, – ответила Даша как можно вежливее и напомнила: – И к вам же друзья спешат…

– Какие? – не понял Владислав Петрович. – Да пошли они все! Будем только ты да я… Признайся, ведь ты хочешь меня? По глазам вижу, что хочешь! Просто изображаешь неприступную недотрогу, чтобы продать себя подороже…

Даша пыталась выйти из комнаты, но Копатько встал на пути, хоть и покачивался немного, обойти его не удавалось.

– Я же знаю про твоего нищего художника, который даже аренду мастерской не мог в срок оплатить…

Она хотела проскочить мимо, но Владислав Петрович схватил ее, грубо дернул за рубашку, раздался треск разрываемой ткани, пуговички посыпались во все стороны, обнажая грудь…

– Какое у тебя тело! – закричал Копатько, словно обезумев, и прижал Дашу к себе.

Вцепился в нее так крепко, что девушка испугалась. Она пыталась вырваться, но не могла с ним справиться. А мужчина все наседал, пытался опрокинуть ее на стол. Даша уперлась рукой в столешницу. Со стола упала тарелка и разбилась, посыпались приборы, что-то оказалось у нее под рукой. Она схватила этот предмет и ударила им Владислава Петровича. Он отступил на шаг.

– Дура, что ли? – удивился он. – Больно же… Зачем подсвечником?

Две свечи сломались и упали на пол. Одна погасла, а вторая продолжала тлеть. Даша наступила на нее и погасила.

– Я ухожу, – холодно сказала Даша, стараясь, чтобы голос не дрожал, и шагнула к выходу. Копатько вновь попытался ее удержать, но Даша двумя руками изо всей силы толкнула его в грудь. Владислав Петрович, не ожидая такого точка, полетел на спину, ударился о консоль, сверху на него рухнула маленькая елочка, а потом и сама консоль. А Даша, не глядя, побежала к двери.

– Ты уволена, идиотка! – крикнул ей вслед генеральный директор.

Но Даша уже не слушала, она схватила свою дубленку, накинула на плечи шарфик, выскочила на крыльцо и помчалась к калитке. Но не смогла ее отпереть, очевидно, ворота открывались сигналом из дома. Звать кого-то на помощь было бесполезно, а возвращаться в дом Копатько – глупо. Даша поозиралась в поисках другого выхода, обежала дом и бросилась к бревенчатому домику бани, к забору из сетки-рабицы. Здесь тоже была калитка, и она оказалось незапертой. Посвистывал ветер, скрипели сосны, а сумерки вокруг стали совсем густые.

Девушка бежала так быстро, как могла, и оказалась на льду озера. Снег здесь был неглубокий, хотя кое-где, в редких местах, он достигал середины голенища сапожка, но в остальных местах не доставал и до щиколотки… Иногда ноги проскальзывали на голом льду. Даша спешила, боясь обернуться или упасть. Очень скоро она оказалась на противоположном берегу, поднялась по небольшому склону и зашагала мимо сосен, огибая голые кусты, шла, не зная куда, просто пытаясь найти все-таки эту дорогу, о которой упоминал Копатько.

Стемнело мгновенно, ветер все усиливался. В какой-то момент Даша испугалась, подумала, что заблудилась, что крутится вокруг одного и того же места. Она остановилась, оглядывалась по сторонам в поисках своих следов и не находила их. Было обидно и горько от того, что произошло, от того, что она оказалась такой дурой, о чем-то мечтала, корпела над отчетом, а все оказалось таким простым, обыденным и мерзким…

Сугробы становились глубже, ноги начали проваливаться почти по колено, и в сапоги уже попал снег.

Отчаяние приблизилось и почти сжало ее в своих объятиях. Было холодно и страшно. Даша вновь остановилась отдышаться, и в этот самый момент услышала шум дороги, где-то недалеко ездили машины. Она двинулась на этот звук и через четверть часа оказалась на обочине шоссе.

Дрожа от холода, Даша направилась в сторону станции, уговаривая себя, что просто не имеет права замерзнуть в новогоднюю ночь среди сосен, после того как спаслась от мерзавца-директора. Она попыталась голосовать, один автомобиль пролетел мимо, но следующий – внедорожник – остановился рядом с ней. Опустилось стекло, и приятный мужской голос произнес:

– Вас подвезти, девушка? Я еду в город.

Даша кивнула, ее трясло так, что стучали зубы, то ли от холода, то ли от страха. Она молча залезла в теплый салон, машина тронулась с места. Сидящий за рулем молодой мужчина с улыбкой спросил:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, милая?

Но Даша ничего не смогла ответить. И тут почувствовала, как по ногам ударил поток горячего воздуха.

– Так нормально? – поинтересовался водитель.

Она кивнула в ответ и, только немного отогревшись, смогла выдавить:

– Спасибо.

Какое-то время ехали молча. Даша медленно приходила в себя. Мужчина поглядывал на нее искоса, а потом вздохнул:

– В лесу заблудились? – Даша вновь кивнула, мужчина, улыбаясь, продолжил: – Злая мачеха в новогоднюю ночь послала вас за подснежниками?

– Типа того, – печально отозвалась Даша.

– А если серьезно, как вы оказались в лесу так поздно и в одиночестве? Что-то случилось?

– Просто хотела к дороге побыстрее выйти. – Даше не хотелось рассказывать незнакомому человеку, в какую историю она вляпалась. – Мне говорили, что через озеро до станции путь короче…

– Из коттеджного поселка идете?

Даша опять кивнула.

Въехали в сверкающий праздничными огнями город. Электронные часы на приборной панели автомобиля показывали 19.01. Это казалось какой-то ошибкой: ведь наверняка должно быть намного больше. Даша посмотрела на свои часики – так и есть: на циферблате только семь вечера. Даша попыталась улыбнуться своему спасителю, он смотрел на нее с сочувствием, с расспросами больше не лез.

– Хотел вас у метро высадить, – сказал мужчина, немного погодя, – но куда вы такая. Называйте адрес, довезу до дома.

Когда остановились у подъезда, Даша поинтересовалась, сколько она должна, опасаясь, что наличности в кошельке не хватит, но водитель внедорожника лишь покачал головой:

– Люди должны помогать друг другу, особенно если попадают в беду. – Он протянул визитку: – Будут проблемы – звоните мне, не стесняйтесь.

На визитке золотыми буквами было напечатано. «Леонид Сергеевич Кульков, член городской коллегии адвокатов».

Глава 5

Едва Даша зашла домой, ей позвонила Лиля.

– Ты вернулась?

– Давно, – зачем-то соврала Даша.

– Как прошла встреча? Все в порядке?

– Замечательно! Еле вырвалась. Однако Копатько успел предупредить меня об увольнении.

– В каком смысле? – удивилась Лиля.

– В смысле того, что я больше в «Профсервисе» не работаю. Еще он хочет уволить и тебя. Вернее, сначала он решил избавиться от тебя, а потом и от меня за компанию. Подробностями нашей встречи делиться не хочу.

– Я скоро приду, – прошептала в трубку Лиля.

Пришла она через час, нагруженная кастрюльками и контейнерами с провизией. А еще принесла в подарок хозяйке серого пушистого котенка. До ее прихода Даша успела полежать в горячей ванне, окончательно согреться, успокоиться и привести себя в порядок.

Теперь вдвоем девушки выгружали принесенные салаты и закуски, а котенок изучал квартиру и попискивал. Лиля молчала и кусала губы, чтобы не расплакаться. А потом призналась:

– Даша, прости меня, я-то сразу поняла, зачем он тебя вызывает. Но мне показалось, что и ты поняла и не против.

– Неужели ты решила, что я такая подлая? – возмутилась Даша, а потом удивилась: – И, даже думая так, ты все равно хотела дружить со мной?

– Ты же хорошая, я думала, ты тоже во Владика влюбилась. А у меня же никого нет, – прошептала Лиля, обняла подругу и расплакалась.

Даша чувствовала, как сотрясается ее тело, и не знала, как успокоить наивную и доверчивую девушку. Они бы еще долго так стояли, но вдруг раздался стук по трубе. Лиля отстранилась и подмигнула. Даша решила ответить и тоже постучала по стояку, не зная, что сосед хочет от нее и зачем она отвечает ему. Но вскоре в дверь позвонили. Оказалось, Дмитрий хотел предупредить, что у него уже все готово, а утром он успел даже съездить в питомник и выбрал там хорошую елочку – не срубленную, а заблаговременно выкопанную вместе с корнями и большим пластом земли.

– К сожалению, игрушек у меня не так много, – признался он.

Даша забралась на антресоли и вытащила оттуда картонную коробку, в которой когда-то были те самые сапожки, испытавшие сегодня все ужасы лесных сугробов. Теперь в коробке хранились шарики, снеговики, зайчики, ежики и лисички из стекла, пластмассы и совсем древние игрушки из папье-маше. Елку Даша давно не ставила, но игрушки выбрасывать рука не поднималась. Вот и пригодились. Втроем они поднялись наверх, прихватив с собой принесенную Лилей снедь, и стали наряжать елочку. Потом накрыли на стол, и как выяснилось, хозяин квартиры тоже много чего наготовил.

Все было готово, можно было садиться праздновать, хотя до наступления Нового года оставалось больше двух часов, и Даша решила спуститься к себе, чтобы надеть что-нибудь праздничное. Лиля пошла следом. Она, казалось, совсем успокоилась и даже повеселела, но, когда увидела разорванную клетчатую рубашку, удивилась:

– Что произошло? Как ты умудрилась так ее порвать?

– Владислав постарался. Я же говорила, что еле-еле вырвалась. Двинула ему по башке подсвечником и убежала.

– Молодец! Правильно сделала, – почти спокойным голосом произнесла гостья и больше не поднимала эту тему.

Лиля помогла подруге и с макияжем, и с прической.

Даша подправила ее макияж и причесала. А когда Даша надела черное коктейльное платье, девушка восхитилась:

– Какая же ты красавица!

– Ты тоже! Посмотри, как мы обе хороши!

Она подвела подругу к зеркалу и заставила посмотреть.

– Я такая счастливая, что ты появилась, – тихо и проникновенно произнесла Лиля, – что бы я без тебя делала!

К Хворостинину они поднялись вместе с котенком, чтобы зверек не скучал в одиночестве. Сосед, увидев их на пороге, даже растерялся.

– В жизни не видел такой красоты, – признался он.

И непонятно было, кто из девушек поразил его больше. Сели за стол, и хозяин предупредил, чтобы на него не обижались, если он что-то сделает не так. Объяснил это тем, что много времени проводит на работе, где в основном мужской коллектив, а потому отвык от женского общества.

– А где вы работаете? – поинтересовалась Лиля.

– На государевой службе, – ответил Дмитрий, – на месте сидеть не приходится. Все больше в командировках.

– А в каких местах бываете? – продолжала любопытствовать девушка.

Хворостинин пожал плечами, но за него ответила Даша, которая уже все поняла:

– Там, где погорячее.

– Так и есть, – согласился молодой человек.

Про себя он сообщил, что ему тридцать три года. Жизнью и работой своей он доволен. А если и случаются какие-то бытовые неудобства, то он к ним привык и старается не замечать. А потом поинтересовался, чем занимаются девушки.

– Боюсь, что нас сегодня уволили обеих, – призналась Даша, – начальник вызвал меня сегодня к себе на дачу и объявил.

– Он напал на Дашу, – выпалила Лиля, – она еле вырвалась.

– Не сказать, что так уж еле-еле. Просто двинула ему по башке подсвечником и убежала.

– Вот гад! – возмутился Хворостинин. – Но, слава богу, все обошлось! Вы все сделали правильно, Даша. Теперь, когда он захочет на кого-нибудь напасть, тридцать раз подумает.

Видно было, что этот эпизод его взволновал. А потому он поспешил открыть шампанское.

Когда по телевизору началось исполнение гимна, хозяин поднялся, а следом встали и девушки. И запели все вместе, не сговариваясь. Пел Дмитрий приятным голосом и ни разу не сфальшивил, а вот Лиля все время забывала слова. Но никто ее не упрекнул. Даша выпила свой бокал полностью, а потом обняла и поцеловала подругу. Хворостинин вздохнул и отвернулся. Лиля поняла все правильно. Она обняла гостеприимного хозяина и чмокнула в щеку. Даша поняла, что тоже должна это сделать, но почему-то вдруг растерялась, а когда Дмитрий с улыбкой подставил щеку ей, поцеловала его и покраснела. Боясь, что это все заметят, Даша быстро проговорила:

– Как я тебе завидую, Лиля, в этом году у тебя появится в жизни особый смысл.

Подруга сразу стала серьезной, а Хворостинин необъяснимым образом догадался, о чем идет речь.

– У тебя будет ребенок! – восхитился он. – Какая же ты молодец! Хорошо бы, чтобы это был мальчик. Я буду крестным отцом, научу его разным полезным вещам.

Он наполнил шампанским теперь только два бокала, сказав Лиле, что теперь она особенно должна заботиться о своем здоровье, и не только о своем.

– А мы уж с Дашей всегда за тебя поднимем тост. – И тут же провозгласил: – Да здравствует Россия! Да сгинут ее враги!

Вдруг за окном раздалась канонада – это загрохотали взлетающие в небо петарды и салюты.

Даша смотрела вдаль и видела гряду холмов, над холмами висело солнце и слоились дымы костров. И на возвышенности, и по равнине перед ней пестрели треугольники шатров, колыхались флаги, суетились люди. Наблюдать за миром было весьма интересно. Посвистывал ветер, поглаживая ковыль, а внизу, у крепостной стены, качались ветви кустов и стрелы иван-чая. Даша оглядывалась вокруг, не понимая, где она находится, но еще больше ее удивляло то, что она парит над миром, вернее, кто-то держит ее на руках над землей и укачивает. Это крупный бородатый мужчина, он тоже вглядывался в даль, не обращая внимания на женский голос, который повторяет одно и то же:

– Отец-воевода, ворогов как много. Ой, как много! А возьмут они Смоленск? Куды ж мы с детьми нашими… Отец-воевода, Михайло Борисович, ну хоть отправь кого в Смоленск. Ну, хоть Дуняшу. Холопкой ее обрядим, кто ж позарится на дите бедное?..

Даша слушала эти слова и улыбалась. Улыбалась непонятно чему, прекрасно понимая, кто держит ее на руках – это воевода Шеин. А она маленькая девочка, его дочка. Он обернулся и подмигнул ей весело, Даше захотелось смеяться.

– Отправим к Хворостининым в Москву – им-то можно дите доверить.

Даша не понимала, как она здесь оказалась и почему она такая маленькая. Ей захотелось крикнуть бородатому мужчине, что все будет хорошо. Два года продлится осада, которая не даст возможности полякам пойти на Москву… Армия Сигизмунда выдохнется и вернется в Польшу. Правда, вернется она с единственно уцелевшим защитником Смоленска – плененным воеводой, за ним поедут его жена и дочь… Михаил Борисович перенесет в плену пытки и унижения, а утешать его будет восхищенный мужеством воеводы, такой же пленный, патриарх Филарет, отец будущего царя Михаила Романова…

Загремели орудия… Или это разом взорвались новогодние петарды за петербургским окном… Все вокруг гремело, и сквозь этот грохот с трудом пробился странный звук – знакомый и непонятный…

Даша открыла глаза, поняла, что лежит в своей постели. Рядом с ней на подушке спит котенок. А по комнате мечется испуганная и нескончаемая трель дверного звонка.

Глава 6

Она поднялась, подошла к двери и посмотрела в глазок. Там стояли несколько человек. Стояли, закрывая собой настенный фонарь, а потому она видела лишь темные силуэты.

– Кто там? Что-то случилось? – поинтересовалась Даша.

– Гражданка Шеина? – прозвучал за дверью мужской голос. – Это ваш участковый.

– Минуточку, – отозвалась Даша.

Пришлось идти одеваться. Под рукой оказалось только вчерашнее черное платье. Хотелось подойти к зеркалу и хотя бы причесаться, но снова стал надрываться звонок. Даша открыла дверь, и в квартиру вошли двое полицейских в форме, за ними еще двое мужчин в гражданской одежде. Перед порогом нерешительно топтались сосед и соседка – пожилая пара, проживающая на этой же площадке.

– Понятые, заходите, – сказал соседям один из мужчин в гражданском, на нем было кожаное пальто.

В маленьком коридорчике не хватало места, незваные гости прошли в комнату, но и здесь было тесно, а потому часть вошедших проследовали на кухню. Дашина квартира тут же наполнилась посторонними запахами и шумом. Соседи остались стоять в прихожей.

– Входную дверь закройте! – приказал полицейский.

Сосед тут же исполнил приказание. Мир сжался до двадцати восьми квадратных метров, и Даше стало невыносимо тесно от присутствия посторонних. Один из полицейских поднес к ее лицу раскрытое удостоверение.

– Капитан Салганов, я ваш участковый, – представился он. – Вот мои документы, чтобы вы не сомневались.

– Я верю, – не стала спорить девушка, все еще не понимая, зачем все эти люди явились к ней домой.

Ее окружили, кое-кто крутил головой, осматривая обстановку, а другие беззастенчиво разглядывали хозяйку.

– Как праздник отметили, Дарья Александровна? – поинтересовался мужчина в кожаном пальто.

– Спасибо, хорошо, – растерялась Даша и спросила: – А вы тоже участковый?

– Я – из Следственного комитета, – ответил мужчина, – и хочу задать вам пару вопросов.

– Один вы уже задали, – нервно усмехнулась Даша.

– Хватит, Дарья Александровна! Мы не настроены шутить! – повысил голос второй мужчина в гражданском, по-видимому тоже следователь.

Лицо его было красным, и, судя по капелькам пота на лбу, чувствовал он себя не очень хорошо.

– Где вы находились вчера днем приблизительно с четырнадцати сорока пяти до девятнадцати часов?

– Я была за городом, в коттеджном поселке «Лесное озеро». Вернулась домой в семь вечера, может, чуть позже, – испуганно ответила Даша.

– С какой целью вы посещали поселок «Лесное озеро», у вас была там с кем-то встреча? – грозно вопрошал краснолицый мужчина.

– Вы можете мне объяснить, чем вызвана необходимость приходить в праздничный день ко мне и задавать вопросы?

– Ты че, не поняла? – закричал один из полицейских. – Отвечай, когда спрашивают! А то щас такой тебе праздник устроим!..

– Спокойно, старший лейтенант, – одернул его следователь. – И вообще, подождите пока на кухне.

Нервный сотрудник полиции прошел на кухню и на всякий случай открыл дверь холодильника.

– К сожалению, там ничего интересного, – сказала ему Даша.

Она вчера не успела купить никаких продуктов, а салатики, что принесла Лиля, остались у Хворостинина.

Дверь холодильника громко захлопнулась.

– Так зачем вы ездили в «Лесное озеро»? – повторил вопрос следователь.

– Владислав Петрович Копатько, генеральный директор «Профсервиса», где я работаю, просил привезти подготовленный мною отчет. Сказал, что это срочно, отказаться я не могла. Поехала туда на электричке… У меня сохранился билет.

Даша подошла к вешалке, соседи-понятые почему-то в ужасе отшатнулись.

Билет оказался в кармане дубленки. Доставая его, Даша вынула и визитку, которую ей дал мужчина, подвозивший ее вчера домой. Билет она протянула следователю. Визитку продолжала держать в кулаке.

– А что случилось? Кто-нибудь может объяснить мне?

Ей не ответили. На кухне из крана полилась вода, и слышно было, как нервный полицейский с шумом пил. Следователь поморщился в сторону кухни и, отвернувшись, сказал:

– В журнале посещений у охраны на въезде в поселок стоит номер машины, на которой вы прибыли, и время – четырнадцать сорок шесть. Через три минуты машина, в которой находились двое мужчин, уехала, а вы оставались на территории и потом так и не выходили оттуда. Назовите время, когда вы покинули дом господина Копатько.

– Я ушла пешком по льду озера и через лес. Было еще светло, иначе в темноте я бы не нашла дорогу. А что случилось?

Даша уже поняла, что с генеральным директором произошло что-то ужасное. Но почему все эти люди оказались здесь и задают столько вопросов? Почему пришли к ней? Охранники на въезде в поселок не проверяли у нее документов, она не называла ни имени, ни адреса. Зачем полицейские ввалились в ее квартиру, несмотря на раннее утро, первого января?..

– Сколько сейчас времени? – спросила Даша.

– Половина одиннадцатого, – сдавленным голосом подсказала соседка, когда полицейские ответить не соизволили.

Значит, утро не такое раннее, но все равно добрым его назвать трудно.

– Вы не против, если мы осмотрим вашу квартиру? – спросил второй мужчина в гражданском.

Даша кивнула, а потом вспомнила, что нужно в таком случае спросить:

– У вас есть ордер?

Участковый посмотрел на следователей, а те сделали вид, будто вопрос к ним не относится.

– Значит, ордера у вас нет, – заключила девушка. – Тогда зачем понятые? Почему вы вламываетесь ко мне без объяснения причин этого внезапного визита? Привлекаете людей, которые хотят спокойно отдыхать и радоваться празднику? Задаете странные вопросы?

– Вчера вечером для совместной встречи Нового года к господину Копатько по его приглашению прибыли гости. Господин Копатько не открыл им дверь калитки, и тогда его друзья, которые бывали там и раньше, вошли на территорию со стороны озера. На первом этаже дома они обнаружили труп хозяина, вызвали полицию. А вы, вероятно, последняя, кто видел господина Копатько живым. Вот почему мы здесь, – хмуро объяснил следователь. – Вы подозреваетесь в убийстве, Дарья Александровна.

– Как? – удивилась Даша. – Когда я уходила, Владислав Петрович был жив и здоров. Не вполне трезв, может быть, но чувствовал себя более здоровым, чем некоторые из присутствующих здесь…

– Вот ведь гадина какая! – возмутился голос на кухне. – Что мы с ней тут толкуем? Паковать ее надо!

– Так вы не хотите помогать следствию? – вкрадчиво обратился к Даше мужчина в кожанке.

– Я все рассказала. Владислав Петрович срочно хотел получить отчет, я приехала от станции на попутной машине, оставила ему бумаги и пошла до трассы пешком через озеро. Когда я уходила, он был жив…

– Во сколько вы ушли? Вы сказали, что светло было, но это не ответ. Назовите точное время.

– Сейчас начинает смеркаться около пяти вечера, значит, ушла я…

Даша задумалась, понимая, что от этого ответа многое зависит. Она, разумеется, не виновата, но доказывать свою непричастность к преступлению все-таки придется. А потому ей было немного не по себе, очень тревожно и даже страшно.

– В период от шестнадцати часов дня до семнадцати, – наконец ответила она. – Это все, что я могу сообщить по существу задаваемых мне вопросов, а если появятся дополнительные, могу ответить и на них. Только вызывайте повесткой…

Даша произнесла все это и удивилась спокойствию своего голоса. На мгновение показалось, что сейчас незваные гости извинятся и уйдут. Исчезнут, позабыв о ней раз и навсегда.

– Хорошо, – так же спокойно ответил старший следователь и повернулся к соседям: – Понятые могут быть свободны. Мы благодарим вас за помощь, за проявленную гражданскую позицию и приносим свои извинения.

Пожилой сосед быстро отодвинул задвижку замка и подхватил жену под локоть.

– Пойдем отсюда, Зоя.

Когда дверь за ними закрылась, следователь посмотрел на Дашу и сказал:

– Собирайтесь, Шеина, поедете с нами.

– Куда? – не поняла девушка.

– В РУВД. Там ответите на все вопросы, раз отказываетесь разговаривать дома. Зачем ждать, когда вы получите повестку, вдруг вы ее и дожидаться не станете? Разыскивай вас потом… Мы сразу с вами побеседуем и примем решение, какие меры нужно применить по отношению к вам.

– Вы зачитаете мне мои права?

– Хватит, Дарья Александровна! Вы же не хотите, чтобы мы выводили вас силой! – нетерпеливо воскликнул он. – Собирайтесь. И захватите с собой документы, удостоверяющие вашу личность.

Даша подошла к вешалке, заглянула в сумочку, висящую на ремешке, перекинутом через крючок для верхней одежды, – паспорт лежал там. Разжала кулак, в котором продолжала держать визитку вчерашнего адвоката, и положила ее в сумочку.

– Как на улице? – спросила она, ни к кому не обращаясь.

– Минус один, – удивленно ответил участковый, – ветра нет.

Даша усмехнулась, сама не понимая, зачем тянет время и что пытается придумать. Она надела сапожки, накинула на плечи палантин, потянулась к дубленке, и вдруг ее озарило. Она вернула дубленку на вешалку.

Достала из сумочки визитку и мобильник. Набрала номер.

– Кому вы звоните? – спросил один из следователей, внимательно за ней наблюдавший.

– Своему адвокату. Насколько я понимаю, отвечать на вопросы в присутствии адвоката – мое право.

– Слушаю вас, – произнес голос в трубке.

– Леонид Сергеевич? Здравствуйте! Прошу прощения за беспокойство. Это Дарья Александровна Шеина, вы мне вчера дали визитку, – тут Даша сообразила, что вчера не представилась своему спасителю, и добавила: – Девушка, которую злая мачеха отправила за ландышами. Помните такую?

– Разумеется, – отозвался адвокат веселым голосом и спросил: – Что-то случилось? Вам вновь нужна моя помощь?

– Ко мне в дом проникла многочисленная группа полицейских и увозят в РУВД для допроса. Мне неудобно вас беспокоить, но больше не у кого спросить совета…

– Я понял, – решительно прервал ее адвокат. – Уже выезжаю. Без меня не отвечайте ни на какие вопросы, ничего не подписывайте. Я быстро. Вам зачитали ваши права?

– Мои права мне обещали объяснить в РУВД.

– Передайте трубку старшему по званию.

Даша протянула телефон следователям и спросила, кто из них старший.

Следователь в кожаном пальто взял трубку и внушительно произнес:

– Старший следователь районного отделения Следственного комитета России майор юстиции Карнаухов… Ну… Ну… И чего?.. – раздраженно хмурился он и недовольно буркнул, прежде чем отключиться: – Хорошо, подъезжайте.

Пока он разговаривал, Даша надела дубленку и замшевую кепочку, подошла к зеркалу, поправила волосы и отметила, что выглядит вполне прилично.

Следователь Карнаухов вернул ей телефон и угрюмо спросил:

– Вы завтракали сегодня?

– Спасибо, я не хочу.

– Ну, тогда не говорите потом, что мы вас голодом морим.

Все вышли на площадку, Даша заперла квартиру и направилась к лифту. Оба полицейских в форме решили спуститься пешком, но в последний момент тот, нервный, который пил воду на кухне, решил остаться.

– Нас четверо, – объяснил он следователю, – должны поместиться.

Они ждали лифт, но кнопка вызова светила красным, значит, он был занят. Даша смотрела на огонек и понимала, что жизнь ее меняется. То есть жизнь, наверное, остается прежней, но в нее вклинилось нечто ужасное и непредсказуемое. Лифт ехать не спешил. А по лестнице кто-то спускался. Даша подняла голову и увидела Дмитрия, он нес букет орхидей. Девушка невольно улыбнулась. Словно не замечая полицейских, сосед подошел к Даше и протянул ей цветы:

– Доброе утро! Это тебе. Ты куда-то уходишь? Мы ведь в кино собирались?

Она удивилась, потому что о посещении кинотеатра и речи вчера не было. Даша пыталась придумать, что бы ответить Диме, чтобы он понял, что она не преступница, потянулась за букетом, но полицейский загородил ее от Хворостинина.

– Проходи мимо! – грубо сказал он.

– Я сам принимаю решение, куда и зачем мне идти, – сердито ответил парень.

– Гражданка Шеина задержана! Не видишь, что ли?

Полицейский надвигался на Дмитрия, но он не собирался отступать.

– На каком основании?

Но рассерженный служитель порядка попытался молча оттолкнуть парня, только Хворостинин, оставаясь на месте, немного убрал корпус, и полицейский, не удержав равновесия, упал.

– Ну ты доигрался, гад! – закричал он, вскакивая, и замахнулся.

– Лейтенант! – попытался остановить его следователь Карнаухов, но без особой настойчивости.

– Да он меня провоцирует! Мы тебе сейчас нападение на власти впаяем!

– Представьтесь для начала, – спокойно попросил Дмитрий, вновь уходя от удара.

– Чего? Представиться? Старший оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Мошканов. Урод! Ты доволен? Ну, тады на…

И он замахнулся для нового удара. Даша вскрикнула, а полицейский опять промахнулся и упал.

Красная кнопка погасла. Можно было вызывать лифт, но все об этом забыли. Второй следователь бросился на Мошканова и попытался остановить его, но старший лейтенант был крупнее и в ярости. Он вырвался и быстрым движением выдернул из кобуры пистолет, направил его на Хворостинина.

– Отставить, Мошканов! – крикнул майор Карнаухов.

Но полицейский его не слушал.

– Лицом к стене! – орал он. – Руки за спину! Быстро!

– Давай меняться, – с усмешкой предложил Хворостинин. – Я тебе цветы, а ты мне пистолет.

Он протянул букет ошарашенному оперативнику, поднес его к самому лицу.

– Ты че? – вдруг закричал он и отскочил. – А-а!

Пистолета в его руке уже не было. И похоже, что старший лейтенант сам не понял, как это произошло.

– Оружие верну только вашему непосредственному начальнику, – продолжая оставаться невозмутимо спокойным, заявил Дмитрий, – а сейчас я звоню дежурному по городу и сообщаю, что на меня на лестничной площадке напал вооруженный пистолетом «ПМ» пьяный мужчина в полицейской форме. Этот человек назвался старшим лейтенантом Мошкановым-Уродом.

– Отдайте оружие, – попросил Карнаухов, распахнув перед Хворостининым свои корочки. – Этот человек наш оперативный сотрудник, и он при исполнении, а вы противодействовали…

– Я уже сказал, кому верну оружие, товарищ майор, – мельком глянул на удостоверение следователя Дмитрий, – и только после освидетельствования этого вашего опера на наличие алкоголя в крови.

Опять загорелась красная кнопка. А второй следователь медленно попятился к лестнице.

– Ты куда, Петров? – крикнул ему вслед Карнаухов.

– Разбирайтесь сами, меня здесь не было, – отмахнулся тот, – у меня законный выходной.

– Слышь, друг, – обратился к Дмитрию ставший багровым Мошканов, – давай как-то по-человечески решим. Признаю, что перегнул палку, но работа, сам понимаешь, нервная. Прямо из-за стола выдернули… Вот эти, – опер кивнул на следователя, – звонят, требуют, приказывают, будто я им что должен…

– Простите его, Дима, – попросила Даша, ей стало жалко незадачливого полицейского. – Я сама согласилась поехать и дать показания по событиям вчерашнего дня… Где была и что делала. И адвокат мой сейчас подъедет.

– Тогда и мне надо ехать, ведь Даша практически весь день была со мной… Если нужно алиби, то я могу подтвердить…

– В каком смысле была с вами? – растерялся следователь, – то есть вы хотите сказать…

– Конечно, хочу, – кивнул Дмитрий, – только показания я дам в присутствии адвоката.

– Простите, а как насчет пистолета? – напомнил о себе оперативник.

– Угомонись, – посоветовал ему Хворостинин, – получишь от своего начальника, который в присутствии сотрудника управления собственной безопасности проверит по журналу в оружейной комнате и выяснит, кто тебе пьяному выдал оружие.

В сумочке Даши зазвенел мобильный.

– Адвокат, наверное, – решила она.

Но звонила Лиля.

– Приветик! А я маме рассказала, что мы подружились, и она хочет пригласить тебя сегодня к нам на обед.

– Спасибо, но извините меня, я, наверное, не смогу. Меня задержала полиция… Пришли с утра домой…

– Что случилось? Почему? – всполошилась Лиля…

Даша со вздохом объяснила:

– Дело в том, что вчера вечером убили Владислава Петровича…

Сказала это и поняла, что зря: ведь Лиля влюблена в Копатько и ждет от него ребенка…

– Лилечка… – тихо позвала она и услышала тишину в трубке, а потом донесся сдавленный слезами шепот:

– Этого не может быть… зачем ты…

И пошли гудки.

Даша стиснула зубы, придется еще и Лиле доказывать, что она никого не убивала.

– Поехали, – сказала она Карнаухову. – Моей подруге плохо от ваших новостей. Я должна поскорее вернуться и поддержать ее.

Даша решительно нажала на кнопку вызова лифта.

– А-а? – хотел что-то произнести Мошканов, который мялся рядом с Хворостининым.

– Ты поедешь в моей машине, – сказал ему Дмитрий. – После чего протянул Даше букет орхидей, шагнул на ступеньки лестницы и посмотрел на теряющего краску опера. – Спускайся следом, старлей.

Дашу усадили на заднее сиденье «Волги» с бортовой надписью «Следственный комитет». Карнаухов расположился на переднем пассажирском. Следователя Петрова нигде не было, но дожидаться его не стали. Участковый тоже пропал куда-то.

– Давай в РУВД, – приказал водителю майор.

Машина выехала со двора. Следом шла серая «Нива» Хворостинина, в которой рядом с водителем томился теряющий силы старший уполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Мошканов.

Глава 7

Адвокат Кульков подъехал к зданию РУВД почти одновременно с ними. Даша подходила ко входу, когда Леонид Сергеевич догнал ее, взял под руку и объяснил Карнаухову, что это он разговаривал с ним по телефону. Следователь возражать не стал.

В фойе здания, возле стеклянной перегородки дежурной комнаты, стояли несколько полицейских. Один из них остановил Карнаухова.

– Нормально добрались? А то уже по всем новостям трубят. И возле городского управления толпа этих папарацци с мамараццами. Еле на ногах стоят после праздника, а все туда же…

– Мы все по-тихому, – ответил вполголоса майор.

– И про Мошканова уже звон пошел. Где он, кстати?

– Доставлен, – отмахнулся Карнаухов и поспешил догнать Дашу, которая, беседуя с адвокатом, ушла вперед.

Как оказалось, Хворостинин по дороге из машины позвонил дежурному по городу, а потом и начальнику РУВД, которого дежурный уже успел предупредить. Еще Дмитрий, как и собирался, связался с отделом собственной безопасности. Теперь и начальник РУВД, и представитель собственной полицейской безопасности дожидались старшего лейтенанта Мошканова.

А Мошканов пытался договориться с Хворостининым. Упирался, не желая заходить в здание, и умолял Дмитрия:

– Я все признаю. Был не прав. Прошу простить меня. Можете наказать. Что хотите, все сделаю… Только пушку верните… Ну, пожалуйста. У меня жена не очень здорова, дочка в школу ходит и на художественную гимнастику записана…

– Да заходи ты внутрь, – нетерпеливо подталкивал его Дмитрий, – не расстреляют тебя, я думаю. Объявят выговор, отберут одну звездочку… Хороший будет урок на будущее. А потом поймаешь какого-нибудь маньяка, и вернут сразу две…

Дверь открылась, им навстречу вышли двое полицейских, и один, увидев опера, спросил:

– Ты че там натворил, Гриша?

Но тот не ответил и, насупившись, стремительно проскочил мимо товарищей в вестибюль.

Тем временем адвокат потребовал, чтобы до того, как Даше начнут задавать вопросы, она имела возможность пообщаться с ним наедине. Недовольный Карнаухов оставил их в кабинете. И когда Даша вкратце рассказала своему защитнику про вчерашний визит к Копатько и про то, что после ее ухода директор был найден мертвым, а она – единственный подозреваемый, Леонид Сергеевич предупредил, что в первую очередь надо найти человека, который привез ее домой.

– Но это же вы… – недоуменно ответила Даша.

Он покачал головой и терпеливо объяснил:

– Если вы дадите показания, что вас случайно подобрал на трассе адвокат Кульков, которого вы не знали прежде, то это, к сожалению, будет выглядеть неправдоподобно. Решат, что у нас явный сговор. Не может быть, чтобы единственным свидетелем защиты был сам адвокат. И меня просто не допустят до дела. Я вам верю и очень хочу помочь, и мы должны что-то придумать. Нужен человек, который проезжал по той же трассе, и чтобы он сам подтвердил, что подвез вас.

– Но как? – удивилась девушка. – И где я найду такого человека? Ему же придется солгать…

– Хорошо, это я беру на себя. Попробую уговорить кого-нибудь. А теперь расскажите подробно, что произошло между вами и этим… как его?

– Копатько Владислав Петрович, – вздохнула Даша и начала рассказывать: – Он генеральный директор фирмы, где я работаю, вызвал меня к себе под предлогом, что срочно требуется подготовленный мною отчет. Сказал, что если посмотрит все документы до Нового года, то я получу повышение. Я приехала, а он на отчет почти и не взглянул, пригласил меня за стол, предлагал выпить, я отказывалась… А он был уже пьян и еще добавил, начал приставать… Требовал, чтобы я осталась у него до утра…

– Но потом он отпустил вас?

– Не отпустил: я сама вырвалась. Он даже порвал на мне рубашку.

– Порвал рубашку? – переспросил Кульков. – И все?.. И вы сразу убежали?

– Нет, с трудом… Если честно, я ударила его подсвечником…

– Он упал и больше не поднимался?

– Нет, что вы! Он тут же вскочил. Начал угрожать, сказал, что увольняет меня…

– И тогда вы ударили его еще?..

– Нет! Зачем, я просто хотела поскорее оттуда убраться. И, конечно, не била его больше. И вообще, я же не сильно ударила, даже крови не было.

– А куда вы его ударили? По голове? По лицу?

– Не помню, может быть, по голове, или в лоб…

– В верхнюю часть лобной области? – уточнил Леонид Сергеевич.

– Не знаю, я не уверена. Но крови и ссадин точно не было… Когда я уходила, Копатько был жив!

– Прекрасно, – продолжил адвокат. – Я должен быть уверен, что его убили не вы.

– Не я! Честное слово! Я бы никогда никому не причинила зла! Неужели вы мне не верите? – У Даши в глазах блеснули слезы от отчаяния.

– Верю, – после паузы ответил мужчина. – И возьмусь за вашу защиту. Теперь вернемся ко времени, когда вы покинули дом…

– Около половины пятого… Я уже говорила полиции.

– Насколько я помню, на трассе мы встретились в половине седьмого. Где вы были эти два часа?

– Заблудилась в лесу, – ответила Даша. – Быстро стемнело, а дорогу я не знала, шла наугад…

– Два часа бродили по лесу… – покачал головой адвокат. – Боюсь, что следствие не примет этот довод. Но это не главное. Все может получиться, если мы найдем свидетеля, который покажет, что подобрал вас на дороге не позднее семнадцати часов вечера… Во сколько точно произошло убийство?

– Не знаю… Мне не сказали…

– А этот доклад или отчет, который нужен был Копатько, вы забрали с собой?

– Нет, оставила там, в доме. В столовой, где мы сидели с Владиславом Петровичем. Он положил папку с документами на стул.

– А папка была подписана?

– Да, я всегда ставлю свою фамилию на отчетах, которые делаю.

– Теперь понятно, как на вас вышла полиция. Вероятно, сопоставили показания охранников коттеджного поселка и документы рядом с трупом. Кстати, при вас Копатько ни с кем больше не договаривался о встрече?

Даша задумалась и вспомнила:

– Да, ему звонили. И, кажется, он приглашал кого-то в гости. Друзья к нему собирались приехать встречать Новый год. Так ведь и приехали: следователь сказал, что они обнаружили тело.

– Хорошо, надо будет проверить алиби этих людей. Разговаривая по телефону, он никаких имен не называл?

– Кажется, нет.

– Хотя кто ему звонил, легко проверить… А сколько лет было вашему генеральному директору? И Копатько – знакомая фамилия, он не родственник советника вице-губернатора?

– Да, это его сын. Ему двадцать шесть, – ответила Даша, и грустно добавила: – Было.

Адвокат задумчиво смотрел в книжечку, куда заносил какие-то пометки по ходу разговора.

– Странно, что обеспеченный молодой человек уединяется в новогодний вечер в пустом загородном доме. Я думал, такие, как он – золотая молодежь, – предпочитают клубы и рестораны для празднования. Или Копатько Владислав Петрович был по природе своей замкнутым и угрюмым?

– Нет. Наоборот даже. Лиля, моя подруга и секретарша «Профсервиса», говорила, что он любит клубы. Вы думаете, это важно и как-то может быть связано с убийством?

– Мы должны учесть все и как следует продумать линию защиты.

– Защиты? – испуганно спросила Даша. – Но ведь я сюда пришла в качестве свидетеля, а не обвиняемой…

– Думаю, что все-таки вам обвинение предъявят, не зря же они вас сюда доставили. Убийство сына важного чиновника, да еще в праздник. Я когда спешил сюда, включил радио в машине, по всем новостям говорят об убийстве генерального директора самой успешной управляющей компании города – скромного молодого человека и большого профессионала. Даже по московским новостям сообщили. Я думаю, полиции поскорее нужен кто-то, кого можно в этом убийстве обвинить. А вы, Даша, пока подходите лучше всех.

– Это ужасно! И что теперь делать?

– Очень, очень нужен свидетель. То есть водитель…

Вдруг дверь открылась без звука, и решительно вошел Хворостинин.

– Я же просил дать нам полчаса, – раздраженно произнес Кульков.

– Это мой друг, – обрадовалась его появлению Даша.

– Пока там все отвлеклись на скандал с опером, я прорвался к вам. Сейчас хоть все управление выноси, никто не заметит! – улыбнулся Дмитрий. – Даша, моя помощь не нужна? Может быть, я могу что-нибудь для вас сделать?

– Боюсь, что ничего, – вздохнула девушка. – Если вы не сможете подтвердить, что вчера вечером проезжали по Приозерской трассе в девятнадцать… то есть в семнадцать часов.

– Я проезжал там, только на пару часов раньше, – сказал Хворостинин, – я же как раз по этой дороге ездил за елкой, чтобы украсить квартиру к визиту прекрасной девушки. У меня и чек из питомника сохранился, и видеокамеры на въезде в город должны были зафиксировать мой автомобиль. Если хотите, могу всем сказать, что мы ездили туда вместе с вами, Даша…

– Вы серьезно? – обрадовался адвокат. – Тогда это меняет дело! Вы поехали за елочкой, а на обратном пути договорились забрать из «Лесного озера» Дарью Александровну, встретиться планировали на трассе. Она спешила к назначенному времени и потому пошла через лес. Так все сходится. Значит, чек с печатью питомника, молодой человек, у вас остался?

– Если я его и выбросил случайно, но не дальше мусорного ведра, а мусор я сегодня не выносил… В город вернулся около четырех дня или чуть раньше. Записи камер подтвердят это. А если будут увеличивать стоп-кадр, чтобы проверить, кто еще был в машине, то там лежала елочка, которая скрывала весь обзор…

Адвокат не дал Дмитрию договорить. Он вскочил, радостно потирая руки:

– Увеличивать изображение никто не будет, то есть рассматривать, кто сидел в машине, в суде не будут по протесту защиты, потому что при увеличении велика вероятность технического сбоя… Как удачно вы появились! Теперь давайте все согласуем, запомним, что каждому говорить. Думаю, бояться нам больше нечего.

Допрашивал Дашу майор Карнаухов достаточно долго. Интересовался ее отношениями с начальством и что она думала о генеральном директоре, о стиле его руководства, была ли довольна размерами своей заработной платы и не замечала ли, кто из сотрудников конфликтовал с Владиславом Петровичем. И почему с отчетом вызвали именно ее, почему она не передала документы, к примеру, с водителем…

Адвокат Кульков присутствовал, сидел в двух шагах от своей подзащитной. Слушал, как она отвечает, не останавливал и не подсказывал, что говорить. Очевидно, его устраивало все.

Потом начались вопросы конкретные: как долго она находилась в доме Копатько, как долго они беседовали и в каких комнатах конкретно, пила ли она алкоголь и не страдала ли прежде провалами в памяти…

Этот вопрос удивил Дашу.

– Я, вообще-то, историк по образованию. Помню наизусть несколько тысяч дат: могу назвать не только год исторического события, но число и месяц. Я и проснувшись среди ночи могу назвать не только день, но и час, когда по ложному обвинению казнили воеводу Михаила Борисовича Шеина – героя обороны Смоленска… Помню год, месяц и день, когда его правнук, Алексей Семенович Шеин, в неполных тридцать семь лет стал первым русским генералиссимусом…

– Я и без ваших намеков догадался, что вы боярского рода, – прервал ее Карнаухов, – но ваша родословная и эрудиция, боярыня Шеина, к делу не относятся! Я о другом: не было ли случаев, чтобы после принятия определенной дозы алкоголя вы на следующий день не помнили, что с вами было накануне…

– Я протестую! – воскликнул адвокат. – Вопрос не имеет отношения к существу дела. Вы можете не отвечать, Дарья Александровна.

– Мне и нечего скрывать, – ответила Даша. – Не было таких случаев ни разу. Я вообще не пью, разве что бокал-другой шампанского по праздникам. Но пьяной не была никогда, как и никогда не курила. Я осуждаю вредные привычки.

– Ну, ладно, – согласился следователь, – будем считать, что вы ответили на мой вопрос. Только не надо нервничать, – вдруг с улыбкой добавил он. – А если хвастаться своими предками, то, к примеру, мой прадедушка был балтийским моряком, участвовал в революции и дружил с матросом Железняком…

– О котором из братьев вы говорите? – уточнила Даша. – Хотя это не важно – оба Железняка после Октябрьского переворота были арестованы и приговорены к расстрелу за уличные грабежи и убийства. Но потом партия анархистов, к которой они принадлежали, походатайствовала за них, и смертную казнь заменили на общественное порицание. Анатолий Григорьевич больше не грабил, а вот брат его не смог удержаться и через несколько месяцев был расстрелян. Анатолий Григорьевич в июле восемнадцатого года разогнал в Москве Учредительное собрание – высший орган государства, после чего к власти пришли большевики. Правда, матрос Железняков, которого все упорно называют Железняком, требовал разгона Совнаркома, а потому после мятежа левых эсеров сбежал из Москвы. Потом он осуществил покушение на Подвойского, который, как вы знаете, арестовал Временное правительство. И хотя после взрыва поезда, организованного другом вашего прадеда, погибло много людей, однако Подвойский выжил, а Железнякова опять приговорили к смертной казни, но тут же амнистировали…

– Хватит мне лекции читать! – взорвался Карнаухов. – Мы здесь по другому поводу собрались. Мой дедушка – героический персонаж, я это и без вас хорошо знаю.

– Вообще-то, про вашего предка я ничего плохого и не говорила, я рассказывала о его приятеле – психически неуравновешенном анархисте.

– Я понял, – хмуро кивнул майор. – Но вернемся к нашим баранам. Вы показали, что ушли из дома господина Копатько по льду озера и через лес. Кто-нибудь может это подтвердить?

– Если бы я ушла через калитку, она осталась бы открытой. А насколько я поняла, к Копатько прибыли приглашенные им друзья и обнаружили дверь закрытой.

– Вот и я о том: зачем вам уходить по снегу, когда есть дорога?

– Владислав Петрович объяснил, что по дороге через поселок до трассы лишних полчаса. А я спешила. Подвезти он меня не мог, потому что был изрядно пьян…

– А может быть, к этому моменту он был изрядно мертв? Скажите, Дарья Александровна, вы прикасались к стоящим на столе предметам?

– Подумайте, прежде чем отвечать, – предостерег Леонид Сергеевич.

– Разумеется, что-то я трогала. Я держала в руке бокал, возможно, касалась тарелки или столовых приборов.

– И больше ничего? – вкрадчиво поинтересовался Карнаухов.

Даша задумалась. Про то, что Копатько к ней приставал и она ударила его подсвечником, Кульков говорить предостерегал, это могли использовать против девушки. Она осторожно ответила:

– Владислав Петрович зажигал свечи. На столе были еще подсвечники. Кажется, я пододвигала один из них.

– То есть у вас был романтический вечер при свечах?

– Нет, деловая встреча. Он начальник, я подчиненная, я против служебных романов. И если хозяин дома захотел зажечь свечи, я не могла с ним спорить. Может быть, у него традиция всегда при свечах обедать?

Карнаухов угрюмо молчал. Он записывал ее показания от руки. Закончив, поднял глаза и, оправдываясь, сказал:

– Есть компьютер, но мне как-то сподручнее по старинке. Если вдруг заставят переделать, то придется… – Даша пожала плечами – какое ей дело до того, как он ведет свою документацию? А следователь вдруг наклонился вправо, как будто хотел заглянуть под стол, и спросил: – Вы вчера в этих сапогах были?

– В этих, – подтвердила Даша.

– А не могли бы подошвы показать? Ноги особенно задирать не нужно, я и так увижу.

Он вышел из-за стола, наклонился и посмотрел, сначала одну подошву, потом другую. Вернулся за стол. Почесал ухо, снял трубку с телефонного аппарата. Набрал внутренний номер.

– Витя, заскочи ко мне. Надо проверить один отпечаток и сравнить с тем, что найден в доме убитого. – Вернув трубку на рычаг, Карнаухов вновь посмотрел на девушку. – История, конечно, очень интересная наука, признаю… Столько всего можно узнать. Историческими романами некоторые зачитываются, хотя вымысла в них больше, чем правды. Вы согласны? Но людям нравятся такие книги. И детективы вот читают все – потому что помимо того, что всегда интересно узнать, кто, когда, кого и как, детективы развивают логическое мышление, интуицию, смекалку. Большинство преступников если и читают, то исключительно детективы. И как ни странно, сочувствуют не убийцам, а тем, кто их пытается обезвредить. Парадокс? Но в этом как раз и содержится воспитательная часть подобной литературы, которую многие и за литературу не считают. На наших зонах есть библиотеки. И женщины, отбывающие срок, пусть предпочитают любовные романы, но и детективами не брезгуют. А мужчины-зэки читают только детективы. А вот исторические книги там почему-то спросом не пользуются…

Даша промолчала, намеки следователя ей очень не нравились, но адвокат ободряюще кивнул, и она немного успокоилась.

Открылась дверь, в кабинет зашел худощавый мужчина.

– Ну, чего здесь?

Карнаухов посмотрел на девушку.

– Дарья Александровна, если вас не затруднит, снимите правый сапожок.

– Это обязательно?

– Боюсь, что без этого нам не разобраться.

Даша сняла сапог и протянула следователю. Но его взял худощавый мужчина. Перевернул, посмотрел на подошву.

– Да-а, – почти весело произнес он, – полная идентичность отпечатков. Мы, конечно, проведем экспертизу как полагается. Но фактура подошвы, цвет парафина… Все совпадает. Ну, я пошел…

И мужчина, словно включив повышенную передачу, быстро вышел из кабинета, унося с собой сапог.

– Я не совсем поняла, – удивилась Даша.

– А что тут не понять? Орудием убийства господина Копатько является тяжелый бронзовый подсвечник, которым ему нанесли несколько ударов по голове. Предположительно, сначала ударили сзади по затылку. А потом уже лежащего били в область височной кости. Свечи при этом выпали, и убийца наступил на одну из них. На подсвечнике сохранились четкие отпечатки. Мы сравним их с вашими отпечатками пальцев. Почему-то мне кажется, что они совпадут. Сравним отпечаток обуви. Виктор Степанович очень опытный эксперт – один из лучших в городе, может, даже самый лучший, а тогда… Ну, вы и сами понимаете… – нехорошо ухмыльнулся следователь.

Даша обернулась на адвоката, но тот сидел молча, не вмешивался, словно все происходящее его не касается, или так глубоко задумался? И тогда она ответила:

– Но я же сказала, что прикасалась к подсвечнику. Конечно, там обнаружатся мои отпечатки. Разве вы это не зафиксировали в протоколе?

– Все указал. Вы потом, перед тем как подписывать, внимательно прочитаете.

– И это еще не все, – поспешила Даша, – я забыла сказать, потому что не посчитала это важным, что когда Владислав Петрович ставил на стол один из подсвечников, он упал…

– Копатько упал? – с серьезным видом переспросил Карнаухов.

– Подсвечник. Упал на пол. Свечи выпали. Одна погасла, а вторая продолжала гореть. В этот момент я находилась рядом и, чтобы не касаться руками горячей свечи и опасаясь, что паркет может загореться, придавила горящий фитиль ногой. Вернее, подошвой сапога.

– Если вы сомневаетесь в показаниях моей подзащитной, вам придется доказывать обратное. Отпечаток подошвы – это не самая важная улика, – обратился к следователю Леонид Сергеевич.

– Разберемся, – ответил Карнаухов.

– Нас в коридоре ожидает человек – знакомый госпожи Шеиной, который по предварительной с ней договоренности встретил мою подзащитную на трассе и подвез до дома, – добавил адвокат. – Он подтвердит ее алиби.

Майор с усмешкой кивнул.

– Мне кажется, я даже знаю, кто это. Однако ваш свидетель – друг подозреваемой, дарит ей цветы, вполне возможно, между ними отношения…

– Дмитрий просто мой сосед, – возразила Даша.

– Одно другому не мешает. Просто соседи не дарят среди зимы своим соседкам без всякого повода дорогие букеты. А следовательно, ваш… сосед может и под присягой подтвердить что угодно, чтобы выгородить вас. К примеру, о чем говорили в корчме на литовской границе Гришка Отрепьев и монахи Варлаам и этот второй… как его?.. – Карнаухов посмотрел на Дашу. – Подскажите, Дарья Александровна, у вас ведь исключительная память.

– Мисаил, – ответила она.

Вернулся эксперт. На этот раз в его руке был не только сапожок, но и чемоданчик.

– Полное совпадение, – сообщил он. – Сейчас мои девочки распечатают заключение.

Он поставил чемоданчик на стол, раскрыл и посмотрел на Шеину:

– Мадемуазель, позвольте снять с ваших пальчиков отпечатки. – Даша протянула руки. – Не бойтесь, барышня, это не больно, – пошутил эксперт.

Кульков внимательно и молча наблюдал за процессом, а когда все закончилось, вздохнул:

– Господа сыщики, лучше бы вы реальных преступников искали.

Больше вопросов Даше не задавали. Ей вернули обувь, а потом попросили подписать протокол.

Она прочитала, потом прочитал адвокат, который сразу сделал замечание Карнаухову за неразборчивый почерк, но, ознакомившись с текстом, кивнул своей клиентке:

– Все верно, можете подписать.

Шеина взяла ручку и написала внизу страницы: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». И поставила фамилию.

После чего ее попросили подождать в коридоре. Она вышла вместе с адвокатом, на потертом стуле с букетом все тех же утренних орхидей сидел Дмитрий.

– Все нормально? – спросил он, уступая ей свое место.

Она пожала плечами и показала ему вымазанные черным подушечки пальцев.

Адвокат присел рядом и посмотрел на часы.

Из кабинета выглянул Карнаухов, посмотрел на Хворостинина и спросил:

– Вы свидетель? Заходите!

Дмитрий обернулся и, отдавая букет, подмигнул девушке.

– Не волнуйся, все будет хорошо.

– Будем надеяться, – ответил ему адвокат. – А Даша попыталась улыбнуться, но веселой улыбки не получилось. – Вы держались молодцом. Причин для ареста у них нет, – сказал Кульков.

Через некоторое время Леонид Сергеевич вновь посмотрел на часы.

– О-о, – удивился он, – третий час почти. Надо же, как время летит!

– Ровно сутки назад я в это время ехала в электричке, – вспомнила Даша, – и даже не представляла, чем все это может закончиться.

– Будем надеяться, что сегодняшним допросом все и ограничится. – Он откинулся на спинку стула. – Нам с вами, Даша, еще надо подписать договор на оказание адвокатских услуг, чтобы в случае чего ордер лежал в деле, а я мог знакомиться с материалами следствия. Но это как-нибудь в другой раз…

– Спасибо вам большое, – от души сказала девушка. – И вчера меня спасли, и сегодня.

Он улыбнулся:

– Я же говорил, люди должны помогать друг другу. Сейчас ваш друг выйдет, и все закончится. Его показания, конечно, проверят… Но камеры наблюдения есть, запросить видеоматериалы следствие обязано, если они этого не сделают, это сделаю я… Вам ничего не угрожает.

– Простите, но сколько я должна буду заплатить за ваши услуги?

– Договоримся, я думаю, – ответил Леонид Сергеевич, – оплата моих услуг дифференцированная: зависит от сложности дела и от результата. Но в первую очередь от финансовых возможностей клиента. А вы, как я понимаю, – девушка небогатая…

– Так получилось, – вздохнула Даша.

Хворостинин из кабинета следователя не выходил долго. В коридоре появились двое полицейских, они остановились возле Даши, и один произнес:

– Гражданка Шеина, следуйте за нами.

– Куда она должна следовать? – вскакивая со своего стула, воскликнул адвокат.

– Нам приказано доставить ее для подписания протокола.

– Какого еще протокола? Она же все подписала. Погодите! – возмутился Леонид Сергеевич и открыл дверь кабинета.

– Господин следователь, – обратился он к Карнаухову, – Дарью Сергеевну собираются уводить подписывать еще какой-то протокол. Почему я ничего не знаю?

– Сейчас и узнаете. А вашу клиентку я распорядился задержать на сорок восемь часов, пока проводится доследственная проверка. Уголовное дело по факту убийства господина Копатько заведено, и я имею полное право задержать подозреваемую. Вы же знаете, задержание не является мерой пресечения, и судебного решения на это не требуется, и согласования прокурора тоже.

– Я знаю. А также знаю, что задержание проводится в том случае, если подозреваемый пытался скрыться, если личность подозреваемого не удается установить, если подозреваемый не имеет постоянного места жительства. В отношении госпожи Шеиной причин для задержания нет.

– Вы забыли, господин адвокат. Поводом для задержания могут послужить следы преступления на теле и одежде подозреваемого. В данном случае есть отпечатки пальцев и отпечатки следов обуви. Но вы напрасно так волнуетесь. Ей сидеть у нас всего двое суток, за которые мы получим более веские улики, а если нет, то обязательно выпустим. Да и вы всегда можете обжаловать меру дальнейшего пресечения в суде.

Пока они разговаривали, Хворостинин поднялся и вышел в коридор. Но Дашу уже увели. На стуле, где она сидела, остались лежать букет орхидей и связка ключей от квартиры.

Дмитрий обернулся, за лацкан пальто схватил адвоката и сказал:

– Если с моей девушкой что-то случится, то вы мне ответите. – Он ткнул пальцем в Кулькова, а потом сердито глянул на следователя: – И ты ответишь… – После чего быстро зашагал по коридору, бросив через плечо: – Я не закончил. Ждите, сейчас вернусь.

Адвокат потер ладонью свою грудь и хмыкнул:

– Этот сумасшедший чуть не сломал мне ребро. – И посмотрел на Карнаухова: – Кто он такой? Вам представился?

Но следователь развел руками:

– Это же ваш свидетель! Он назвал только имя. А где работает и кем, говорить не стал. Что-то ляпнул по поводу того, что служит государству. Мне показалось сначала, что он разумный человек. Ну, пусть только вернется сюда.

Хворостинин вернулся быстро. Сказал, что он ничего к своим показаниям добавить не может. А если Следственный комитет не заинтересован в поиске настоящего убийцы, то он сам его проведет.

– Бог в помощь! – пожелал Карнаухов. – Только прошу не мешать ходу расследования. А Дарье Александровне у нас будет спокойнее.

– И тебе дай бог так успокоиться.

Дмитрий подошел к столу и подписал протокол.

Следователь молча смотрел, как он это делает. А когда Хворостинин подошел к дверям и попрощался, произнес вслед:

– Мой совет – никогда не пытайтесь запугать того, кто сильнее вас.

Дверь со стуком закрылась. Карнаухов выждал немного, а потом произнес, обращаясь к Кулькову:

– Скоро у вас, господин адвокат, кажется, будет еще один клиент. А у этого деньги водятся, я не сомневаюсь.

Глава 8

Обыскивать Дашу не стали. Только забрали все ценные вещи: золотую цепочку, тонкие часики-браслет и мобильный телефон. Составили опись и повели куда-то по коридору без окон. Потом спустились на несколько ступенек вниз и остановились у толстой решетки, преграждающей весь коридор. С той стороны за потертым письменным столом сидел дежурный сержант. Он открыл решетку, а полицейский, что сопровождал Дашу, завел и с усмешкой сообщил:

– Смотри, какую я тебе красавицу привел.

– В какую ее определили? – равнодушно спросил сержант, отпирая замок.

– Во вторую. Много там?

– Пока три.

Конвоир расписался в журнале, оглядел Дашу с ног до головы, а потом подмигнул ей и улыбнулся, по-видимому довольный своим обаянием. Передний зуб у него был золотой.

Сержант подвел Дашу к металлической двери и приказал снять сапоги. Возле стены уже стояли три пары обуви: небольшие, почти детские замшевые угги, кожаные зимние женские сапоги со сбитыми носами и военные берцы из кожзама, в одном из которых вместо шнурка был вставлен тонкий проводок в зеленой оплетке.

Даша сняла и дубленку, которую успела надеть, выйдя от следователя, но ее оставлять снаружи было не надо. Дверь открылась, а когда девушка вошла внутрь, глухо захлопнулась за спиной, словно отрезая ее от свободного мира.

Свет в камере был слабый. Потолки невысокие, окно единственное, узкое и длинное под самым потолком, за ним была полоска серого неба – неподвижного и потертого, как заношенный пластырь на старой ране.

Даша думала, что увидит здесь нары, какие показывают в кино, или металлические кровати с продавленными пружинными матрацами, но кроме дощатого невысокого помоста ничего не было. На помосте лежали грязные матрацы, на которых расположились три женщины…

– Добрый день, – поздоровалась Даша.

– Здрасте, – откликнулась девчонка лет семнадцати.

Женщина лет сорока пяти молча отвернулась и легла на матрац.

Третья, в огромном грязном свитере – явная бомжиха, – смотрела на вошедшую внимательно, изучая ее платье и колготки.

– Ну че, Шанель, – прохрипела она, – шмаль не заныкала случаем? А то курить так хочется – мочи никакой нет.

– Не курю, – растерянно ответила Даша.

– И правильно делаешь, – согласилась бомжиха, – но для хороших людей всегда иметь надо.

Даша посмотрела вокруг в поисках вешалки, но не было даже крючков, на которых можно повесить одежду.

– Сюда положи, – похлопала по матрацу бомжиха, заметив ее терзания, – одеяла дают, но по ночам они ни фига не греют, пригодится. И вообще, здешний предзак – самый занюханный в городе. И в стране нашей необъятной фиговей его нет.

Даша подошла к помосту и положила дубленку на грязный матрац.

– Хорошая вещь, – оценила бомжиха, – сразу видно, не турецкая.

– Вы хорошо разбираетесь? – спросила девушка, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

– А то. Я ж когда-то в высоких сферах крутилась. Мне карьеру знаешь какую прочили? Клавка Шифер отдыхает.

– Помолчать не можешь? – попросила лежащая женщина. – И так тошно!

– Не могу, – ответила бомжиха, – это же я для тебя, дуры, говорю, чтобы ты поняла наконец, что жизнь, она такая… То вознесет высоко в небо, то окунет в дерьмо. Хотя что ты видела в жизни: работа – дом, дом – работа, и все время муж, муж, муж… Попробовала раз соседа: то же самое, а результат плачевный…

Женщина поднялась и села, откинувшись спиной к стене.

– И зачем я тебе все рассказала?

– Не зачем, а просто так. Груз сняла. Да ты не переживай! За мужа много не дадут. Бог на твоей стороне. А на зоне уважать тебя будут, коли не станешь тихушничать и в активистки не запишешься. А то, что дочка тебя не простит, – и не думай. Она взрослая и сама все замечала, наверняка помнит, как он тебя мантулил. У дочки свой теперь муж, и ей об этом думать надо… А насчет наказания так сама рассчитывай. Возможно, сто пятая часть первая: от шести до пятнадцати. В твоем случае дадут шесть, а может, и ниже низшего. С ограничением свободы до двух лет. Но надеяться не надо. А впаяют шесть – отсидишь четыре и выйдешь. Это в худшем случае. А в лучшем – сто седьмая: убийство в состоянии аффекта, вызванного унижениями и постоянными побоями… Два года исправительных работ…

– Что ты мне талдычишь одно и то же. Два года, пять лет, – застонала женщина, – я же человека убила.

– А разве твой муженек тебя тогда ножом не зарезал бы, не получи сковородкой по кумполу?

Даша молча слушала и не могла ничего сказать, перед ней вдруг вставал мир незнакомый и страшный, где вот так просто говорят об убийствах и, наверное, так же просто убивают.

Она посмотрела на забившуюся в угол девчонку в мини-юбке и сиреневой маечке с аппликацией Микки-Мауса. Неужели и она тоже убийца?

– Слышь, Шанель, – посмотрела бомжиха на Дашу, – а тебя по какой замели?

– По какой статье? – переспросила она. – Честно говоря, не знаю, может, и говорили мне, но забыла. А почему вы меня Шанелью называете?

– Так платье на тебе не подделка: я по материалу вижу, что не туфта, настоящее от фирмы «Шанель»: они его небольшими партиями повторяют иногда. Только стоит оно как автомобиль. Небось любовник подарил?

– Нет, друг. Он художник, – с теплотой вспомнила Даша о Скуратове и усмехнулась: знал бы он, что приятельница в платье от «Шанель» попала в тюремную камеру. – Только он сейчас в Париж уехал. Случайно узнал, что на его картины спрос. Бывшая жена когда-то увезла его работы во Францию, обещала продать и говорила, что они плохо расходятся, а потом на него вышел представитель одного аукционного дома, спросить, не родственник он случайно знаменитому художнику Скуратову. Жена, оказывается, всем сказала, что Скуратов сгнил в лагерях и оставил после себя несколько работ… Покупали картины у нее по сто или двести тысяч евро, а она ему иногда присылала тысячу или полторы, уверяя, что последнее от себя отрывает.

– Во крыса! – возмутилась бомжиха. – Но хоть теперь мужику повезло. Париж – город хороший. Когда подходишь к Монмартру и смотришь на базилику Сакре-Кер… прямо сердце захватывает. Она будто как наша вся – совсем русская.

– Вы были в Париже? – удивилась Даша, присаживаясь рядом.

Их разговор с любопытством слушали и девочка, и женщина, убившая мужа.

– Два раза, – ударилась в воспоминания бомжиха. – Первый раз на Неделе русской моды: я ж как раз платья демонстрировала, а потом уж в модельное агентство попала, которое наших девочек туда продает. И меня туда послали типа приглядеться и притереться, познакомиться с кем надо, потому что мои фотки уже появились кое-где. Ну и подсадили меня тамошние девочки на кокс… А потом сдали как распространительницу. Повезло, что на мне один наш, типа нового русского, зависал, ну и выкупил он меня. Стала я с ним жить, но он, как оказалось, весь в долгах был, его и грохнули. Попыталась обратно в модельный бизнес пристроиться, но куда там! Случайно с одним солидным познакомилась, и он предложил заняться риелторством. Офис мне снял, сотрудники в костюмах, на стенах фотографии вилл на Лазурном Берегу, которые мы якобы продаем, мои снимки: вот я тебе на подиуме с Линдой Евангелистой рядом, вот я в «Феррари» с футболистом французским Бартезом – лысым таким. Короче, стали клевать лохи разные, которые бабла по-быстрому срубили и мечтали о красивой жизни. Брали мы небольшой аванс, привозили их, показывали виллы, делали скидки… Те дураки платили, а мы их кидали… Кого-то из этих лохов не нашли потом, кто-то даже дергаться не стал, когда понял, кто за нами стоит… Я ж сама не знала кто, но потом выяснилось, что заправлял всем солидный авторитет Вася Маленький. Я его видела, заезжал иногда к нам в офис, думала, приличный человек, но сволочь редкостная оказался этот Василий Пожидаев. Его потом замели, до сих пор, видать, парится.

– Пожидаев? – не поверила Даша. – Не может быть!

– А ты что, знакома с ним? – удивилась бывшая манекенщица.

– Нет, но я знаю его жену. А еще говорят, что он уже освободился.

– Какая жена? Не было у него никого. Терлась, правда, девчонка одна рядом – невзрачная такая, разве что ростом метр восемьдесят. Офис у нас убирала.

– Жену Пожидаева зовут Людмила Захаровна.

– Да, кажется, ее звали Люська. – Опустившаяся женщина покачала головой: – Не верю. Не такой он, чтобы с уборщицей, со шнырихой… Было у них как-то, она мне плела, что напоил ее и воспользовался… Ну, чего говорить, с кем не бывает? Но чтоб жениться?! Чтобы Вася Маленький?! – Она пораженно покачала головой: – Вышел, значит. Ну-ну! Теперь по новой все и начнется. Ведь ему полгорода должны: он ведь в чужие бизнесы вкладывался, а никто ему и копеечки не отстегнул, когда упаковали его… Забурлит все в городе скоро.

– А вы почему здесь? – спросила Даша сокамерницу.

Женщина словно не расслышала вопроса, сидела и улыбалась своим мыслям. Потом взглянула на Дашу веселыми глазами и протянула ей руку:

– Держи краба, Шанель! Меня, кстати, Региной зовут. А за что присела здесь? Так за палку колбасы и бутылку «Хеннесси». Пошла в гипермаркет и взяла так, чтобы заметили и замели. Зима ведь, греться где-то надо. А на киче тепло, кормят. Полгода определят, как раз к лету выйду. Мне зимой по чердакам, что ли, маяться, когда на зоне и постель чистая, и баня? А тебя за что? Ты говорила или нет? Что-то я не помню.

– Так и я не поняла, – пожала плечами Даша, – пригласил меня к себе домой начальник, я по глупости поехала, думала, по работе, а он хотел напоить, приставать начал, но я убежала. А его потом мертвым нашли.

– Ты гонишь?

– В каком смысле?

– В смысле – не врешь? Правду говоришь? Я не следак. Скажи, мужик приставать начал, ты его и грохнула?

– Да вы что?! Зачем мне его убивать? Я просто вырвалась, убежала, выбираться пришлось через лес, по темноте…

В камере стало тихо: похоже было, что все по-прежнему внимательно слушали.

– А что у них на тебя? Никто ведь не видел, как ты его замочила? – спросила бомжиха.

– Свидетелей нет. Да и не мочила… то есть не убивала я его! Просто нашли на подсвечнике мои отпечатки пальцев, так я и не отрицаю, что дотрагивалась до этого подсвечника, но я никого не убивала!

– Это понятно, – согласилась Регина, – какая сила нужна, чтобы подсвечником замочить – не сковородка, чай.

Дверь камеры открылась, вошел сержант и поставил на пол большой полиэтиленовый пакет.

– Передача для Шеиной, – сказал он, – только там салаты разные, это не положено: они скоропортящиеся, холодильника у нас нет… Так что…

– Так мы сейчас все и приговорим, – оживилась Регина и подошла к пакету, чтобы рассмотреть содержимое.

– Вы тоже угощайтесь, – предложила Даша сержанту.

Тот помялся немного, а потом признался:

– Мы немного уже взяли. Но нам разрешили. Ваш муж, когда ребятам передавал, сам предложил… Сказал, что он и на наш коллектив принес.

– Муж? – удивилась Даша и почувствовала, что начинает краснеть.

Но в камере было слабое освещение и, кажется, никто не заметил. Регина выгребала из пакета принесенную снедь. Ей помогала и девчонка в майке с Микки-Маусом.

– Даже консервы так пропустили! – удивлялась женщина. – Положено же все банки вскрывать.

– Да что мы – не люди, что ли! – ответил сержант и закрыл за собой дверь.

– Твой с левиками договорился, – догадалась Регина, – хороший у тебя мужик. Хороший бердыч прислал.

– Ой, тут и конфеты! – воскликнула девчонка. – Можно мне попробовать?

К ним пододвинулась и угрюмая женщина, порешившая мужа сковородкой.

– Угощайтесь! Берите что нравится, – предложила Даша, открывая упаковку с нарезкой колбасы.

Шеина сразу поняла, кто отправил ей передачу. Конечно, это сделал Хворостинин – больше некому. То, что он думает о ней сейчас, когда ей тяжело, было приятно.

Даша попыталась представить, что он делает в эту минуту, чем занимается: раз он проявил такую заботу, значит, волнуется за нее. Внезапно девушке очень захотелось оказаться рядом с Дмитрием и поблагодарить. Она проверила еще раз опустошенный пакет, но никакой записки не было.

– Маляву ищешь? – догадалась Регина. – Не пропускают на предзак, мало ли, вдруг подельники инструкции передадут…

Ели не спеша и долго. Беседовали на разные темы. Женщина, чьего имени Даша не знала, налегала на колбасу и копчености, Регина вылавливала пальцами из консервированного морского коктейля мидии и креветки, а когда они закончились, макала в маринад кусочки хлеба. Девчонка ела все: конфеты, шоколад, маринованные огурчики, буженину, кусочки соленого лосося…

Звали ее Илоной, и попалась она случайно. Ночью полицейские из патрульной машины заметили девушку в длинной норковой шубе, нагруженную огромными пакетами.

Документов при ней не оказалось, но она утверждала, что только что отвезла в больницу смертельно больную маму, которую срочно положили в реанимацию и делают операцию. А в пакетах находятся мамины вещи, которые надо отнести домой, потому что гардероб в больнице ночью закрыт.

Маминых вещей оказалось много, в пакете обнаружился полушубок из рыжей лисы, женская кожаная куртка с фианитами, мужской кожаный пиджак, несколько упаковок женского белья, два мобильных телефона, сумочка, набитая косметикой и золотыми украшениями…

Илона пыталась убежать, но полицейские ее догнали. Она долго плакала, пыталась убедить их, что жестоко нападать на школьницу, у которой умирает от страшной болезни единственный родной человек.

И все же ей не поверили, доставили в отделение, вещи изъяли, выяснили, что все это принадлежит вовсе не матери и что никакой матери в больнице у нее нет. Илоне пришлось во всем сознаться, привести полицию в квартиру, которую она ограбила. А там обнаружился труп мужчины, сердце которого не выдержало лошадиной дозы клофелина, подсыпанного ему в бокал с коньяком «Курвуазье»…

– Удивляюсь я этим старым козлам, – возмутилась Регина, – едут ночью на своих «Мерседесах», видят голосующую девочку, которая типа замерзла, а пойти ей некуда, потому что мама-алкоголичка из дома выгнала, так как приревновала ее к сожителю – такому же синюшнику… Ведь сразу видно, что это лялька непокоцанная, босявка, зажигалка… короче, малолетняя проститутка, но тут же эти козлы стараются, решив, что им привалила удача, обещают помочь. Везут, кто в квартиру свободную или в гостиницу неприметную, а кто в свой офис…

Девчонка слушала ее, ела конфеты и смеялась.

– Чего ржешь! – прикрикнула на нее Регина. – Тебе же не пятнадцать, чтобы на короедке чалиться: тебя же на взрослую кичманку кинут… А там тебя еще на эстафете просчитают и сразу к телу пристроят. Это мне хорошо – там для меня дом родной. Это здесь я по виду лушпайка, тетя-синяк, а на зоне я – жужу, уважаемая воровка. В бане как увидят, какая я расписная – у меня такие мастюхи… Я еще на первой ходке в хач попала…

– Регина, – остановила ее Даша, – а вы можете на нормальном языке объясняться?

– Разумеется, – ответила женщина даже уже без хрипоты в голосе. – Я до модельного агентства три курса юридического закончила, а потом решила в конкурсе красоты поучаствовать, на свою… – Регина вздохнула, – на свою голову.

– А что такое хач? – заинтересовалась девчонка.

– Коллективная драка с ножами и заточками, драка до убийства. Порезали тогда многих, две женщины скончались. Мне тоже изрядно досталось. Лежала в больничке тюремной и плакала от безысходности и страха. Мне же десять лет дали, а могли и отпустить сразу, если бы я дала показания против Пожидаева, но я боялась, молчала. И одна женщина мне сказала тогда в больнице, что меня все равно сломают, но если есть авторитетный вор, который может словечко за меня замолвить, то можно послать ему по тюремной почте сообщение. Вот я и передала для Васи Маленького, что прессуют меня по распоряжению начальства колонии. И очень скоро отношение ко мне изменилось. Даже шконку… прости, даже койку в углу предоставили… – Регина замолчала и вздохнула: – Давайте о чем-нибудь другом, о душевном… А про то вспоминать не хочется.

Все молчали, и тогда Даша предложила:

– Хотите, расскажу историю про Авдотью-рязаночку, которая почти год шла за войском Батыя, чтобы спасти сына, мужа и брата, которых захватчики уводили в Орду вместе с другими пленными?

Стала рассказывать и увидела слезы на глазах этих женщин. А потом решила напомнить им о любви Петра и Февронии…

– А я все время думаю, – произнесла вдруг убийца мужа, – то есть не все время, но давно меня мучает вопрос: кто все-таки написал «Слово о полку Игореве»? Ведь получается, что не знает никто и теперь уж не узнает…

– Самая популярная версия, что сам князь Игорь и написал, – ответила Даша. – Многие историки говорят, что это можно понять из текста, потому что автор обращается к другим князьям и называет их братьями, а так обратиться к ним мог только равный – не монах, не дружинник, не купец, а только князь. А кто, как не Игорь, знал подробности битвы на реке Каяле, кто, как не он один, знал условия содержания князя в половецком плену и подробности того, как он сбежал из плена, – все это тоже хорошо известно автору. Создатель великого произведения наблюдал перед боем солнечное затмение и упомянул об этом в «Слове», и жену князя он называет лишь по отчеству, как очень близкий и любящий ее человек – Ярославна. Посторонний назвал бы ее Ефросиньей Ярославной… И я думаю, что это князь Игорь. Он был гениальным писателем, превосходящим талантом всех, кто творил до него и многие столетия позже. Разве что Гомер с ним может сравниться…

Глава 9

Накануне защиты аспирантской диссертации Даше позвонила жена доцента Пахотина, ученого, который был ее научным руководителем.

Вообще-то Даша ждала звонка самого Ивана Ивановича, и странно было, что он, обычно такой обязательный и пунктуальный, вспомнил про ученицу только поздним вечером.

Даша схватила трубку и услышала взволнованный голос женщины:

– Дашенька, простите, но Иван Иванович не сможет завтра прийти на вашу защиту. Он в больнице. Я только что оттуда. Так что надо как-то договориться, чтобы перенесли на другой день.

– Бог с ней, с защитой, что с Иваном Ивановичем?

– На него напали, избили, отобрали телефон и деньги. Сотрясение мозга и сломанная челюсть – говорить не может. Подонки – напасть на пожилого человека, – всхлипывала Пахотина.

– Так на молодых и здоровых редко кто нападает. Могу я вам помочь? Может быть, что-нибудь нужно?

– Спасибо, Дашенька. Я и сама как-нибудь… Доктор сказал, что все будет хорошо. Главное, чтобы у вас все получилось. Завтра буду за вас Бога молить…

То, что научный руководитель не сможет присутствовать на защите Шеиной, заведующий кафедрой уже знал, но переносить все на другой день было уже поздно.

– Ну что, Дарья, – улыбнулся он, – туговато вам придется без вашего покровителя. Я, конечно, помню, что вы были неплохой студенткой, но всегда любили спорить. Я, разумеется, сегодня на вашей стороне, но профессор Линник, который будет вам оппонировать, уже высказал недоумение, как я мог утвердить такую пошлую тему. Помогу вам в последний раз, чем сумею, хотя и нелегко мне придется.

Как ни странно, народу в аудитории собралось больше, чем предполагала Даша: на кафедре даже не хватило стульев. Возле задней стены поставили откуда-то принесенный диван, и на него втиснулось еще пятеро. Преподавателей факультета Даша знала в лицо, и кое-кто из них даже пожелал ей удачи. Присутствовали представители Института истории России, пара аспирантов, которым тоже в самое ближайшее время предстояла защита, пришел даже уволенный на пенсию год назад заведующий кафедрой античной истории профессор Вишняков, которого все давным-давно называли старым маразматиком – за то, что он рассчитал время гибели Атлантиды и указал на карте место, где она находилась, – в Атлантическом океане между Саргассовым морем и Канарскими островами.

Старенький профессор вряд ли мог помнить Шеину, но подошел и обнял ее, шепнув при этом:

– Вы указали в своей работе, что варяги – это миф, а потомки атлантов – реальность? И что они создали свое царство в Малой Азии, которое входило в состав Хеттской империи и называлось…

Он смотрел на девушку выцветшими васильковыми глазами и улыбался, ожидая ответа.

– Государство называлось Кария, – также шепотом проговорила Даша, – последние два государя братья Атл и Итл. Именно Итл после извержения вулкана Санторин вывез на кораблях остатки своего народа к берегам полуострова, названного потом его именем. Тиррены, этруски – один народ, вот только в Карию они пришли все-таки с Востока…

– Родная, – прослезился старичок, – и это вы знаете! Давайте сейчас где-нибудь уединимся и побеседуем.

– С удовольствием, но чуть позже, у меня сейчас защита начнется.

– А вам это надо? – серьезно спросил старичок, но, пожелав ей удачи, отошел.

Вишнякову уступили место в кресле в углу просторного помещения. Он с трудом опустился туда и скоро начал клевать носом.

Первым выступил профессор Серебровский. Он поднял руки, словно пытался остановить овации, которых не было вовсе. Потом обвел взглядом присутствующих, приветливо улыбнулся всем сразу и снова стал серьезным.

– Хочу поблагодарить всех, кто, презрев дела и отложив работу над собственными темами, собрались здесь сегодня. И сразу хочу извиниться, если окажется, что самое что ни на есть драгоценное время потеряно зря. У нас, конечно, учились разные студенты. У меня есть такие, которыми хочется гордиться, есть рядовые труженики науки, но есть и те, имена которых хочется забыть сразу. К кому отнести нынешнего соискателя, вы решите сами… Кстати, тема диссертации, которую нам сегодня представит Дарья Александровна Шеина, весьма оригинальная, и звучит она, как мне кажется, несколько псевдонаучно – «Идейные и социально-экономические предпосылки возникновения норманнской теории». Я пытался ознакомиться с текстом, но, к сожалению, не смог дочитать до конца. Во-первых, работа растянута, а во-вторых, выводы основываются не на достоверных источниках, а на предположениях… Не буду растекаться мыслью по древу, все-таки не я оппонент Шеиной, но сейчас выступит уважаемый историк, профессор Евгений Борисович Линник, который лучше меня владеет темой. Прошу вас, Евгений Борисович.

В центре помещения тут же оказался пятидесятипятилетний Линник.

– Начну с того, что я возмущен! – прорычал он. – Кого мы учим? Тема высосана из пальца, и взяла ее соискатель для того лишь, чтобы опровергнуть то, что является основой русской исторической науки. Вероятно, пытаясь обратить на себя внимание. Мало того, что она смешала с грязью создателей норманнской теории: якобы только один из них говорил на русском языке, и то очень плохо, так они еще якобы и воровали книги из монастырей… Вроде того что возами вывозили в Германию. Во-первых, уважаемая Дарья Александровна, вы не можете голословно бросаться такими обвинениями, количество книг и рукописей, будто бы исчезнувших, не доказано… Затем вы повторяете мифы о том, что и Миллер, и Бауэр, и Шлетцер писали доносы на своих оппонентов, и в результате русские ученые подверглись репрессиям… А то, как вы превозносите Ломоносова! На мой взгляд, если ты физикой занимаешься или химией, то в историческую науку не лезь! Я же не пытаюсь оспаривать законы физики… А у Ломоносова главным доводом стала драка. Это же дикость, сломать нос Миллеру! Ему, дескать, не понравилось, что на заседании в академии оппонент сказал, что русские прозябали в дикости и только иноземцы-варяги принесли на Древнюю Русь не просто государственность, а нечто большее… А сейчас эта девушка сидит и улыбается. Посмотрим, что она скажет.

На самом деле Даша не улыбалась, она была крайне растерянна от такой странной речи. И с ужасом понимала, что ее сейчас утопят: кто она и кто Евгений Борисович.

Профессор Линник ткнул в ее сторону пальцем, усмехнулся и повторил:

– А сказать-то ей нечего.

– Почему? Я многое могу сказать, – не выдержала Даша, поднимаясь на ноги, она готова была защищать свои исследования и оставалась уверенной в каждом написанном ею слове. – Ваши нападки на Ломоносова безосновательны, он был гением в каждой из наук, которой занимался, это во-первых. Во-вторых, если славяне были дикарями, почему у них в восьмом веке уже строились города, а у той же Скандинавии не имелось ни одного? Славянские племена имели договоры и с Византией, и с империей Каролингов… Норвежцы таким похвастаться не могли. У норвежцев, германцев, балтов и шведов государственность появилась лишь через четыре с лишним столетия после Рюрика. В одиннадцатом веке вожди норманнов носили имена Харальд Серая Шкура, Эрик Кровавая Секира, Магнус Босоногий, Харальд Синезубый… Это же просто дикарские прозвища. И население Руси конца девятого века составляло восемь миллионов человек, а в Скандинавии, по самым оптимистическим подсчетам, не было и сорока тысяч…

– Демагогия! – закричал профессор Линник. – Вы бездумно подкрепляете цифрами выгодные вам факты. У вас нет опоры на серьезные источники. И вы считаете себя историком? Да вы легкомысленная девчонка…

– Даша, – прозвучал женский голос. – Даша, просыпайся.

Утро темное, душное, над головой серый потолок, тусклая лампочка на стене.

Она не сразу вспомнила, где находится и что та позорная защита диссертации была давно.

– Завтрак принесли. Ты будешь? – стояла над ней Регина.

– Мне бы умыться.

Женщина подскочила к двери и постучала по железу:

– Начальник, девушке надо привести себя в порядок.

Глава 10

Мошканов вошел в кабинет старшего следователя, плотно прикрыл за собой дверь и замер у входа.

Карнаухов сидел за столом и что-то записывал в блокнот.

– Ну, что столбом встал? Заходи, говорить будем. – Опер сделал два небольших шага и остановился напротив стола. – Как девчонка, ей-богу! – усмехнулся майор. – В пьяном виде пистолетом размахивать – это мы можем, а как отвечать за безобразия, так ни бе ни ме! Тебя еще из органов не уволили?

– Так комиссию назначили.

– Читал я твою объяснительную, – не поднимая на Мошканова глаз, произнес следователь. – Дурак ты, братец, сам на себя статью повесил. Теперь все от меня зависит, ведь я – единственный твой свидетель. Скажу, что не видел, – будет одно, скажу, что не было ничего, – совсем другое, а если правду скажу… ну, ты и сам знаешь.

– Так вы же видели, что тот гад первым начал!

Карнаухов закончил наконец писать и посмотрел на полицейского:

– Подойди-ка поближе и садись! – Старший лейтенант осторожно опустился на стул для посетителей. – Акт экспертизы на содержание алкоголя в твоей крови заменить несложно. То есть это невозможно в принципе, но для меня это не проблема. И со службой собственной безопасности я тоже могу решить вопрос: ведь их основная задача – не сажать честных ментов, а защищать сотрудников органов охраны правопорядка и членов их семей от преступных посягательств. Ты понял?

– Ну да, – кивнул Мошканов, – то есть нет. Не совсем просекаю, к чему это вы.

– А я к тому, что ты, несмотря на имеющиеся в твоем послужном списке взыскания, еще можешь пригодиться родине. А потому думаю вот о чем: с собственной безопасностью вопрос решу, акт экспертизы заменим: будет в нем указано всего ноль-восемнадцать промилле, но тебе же не за руль садиться. Напишешь в объяснительной, что в новогоднюю ночь поднял два бокала шампанского за снижение уровня преступности в нашем городе…

– Точно так и было, – радостно закивал опер, – вы как будто присутствовали.

– Продолжаю. Я дам показания, что, когда мы задержали гражданку Шеину, в отношении которой имелись веские причины подозревать ее в совершении тягчайшего преступления, неожиданно на тебя напал незнакомый мужчина, как впоследствии выяснилось, близкий приятель подозреваемой и, возможно, ее сообщник. Даже наверняка сообщник, потому что он сам признался, что на личном транспорте вывез гражданку Шеину с места преступления.

– Ну! – напрягся Мошканов, уже начиная догадываться.

– С начальником РУВД тоже постараюсь разрулить. Он хоть мужик и упертый, но ему-то зачем на управление вешать твой прокол? А этот ухарь Хворостинин пойдет у нас за соучастие в убийстве и за нападение на сотрудника во время исполнения им служебных обязанностей. Я этого гражданина проверил. Даже странно, что за ним ничего не числится. Даже где работает и где живет, нет информации… Похоже, что он подчистил за собой все следы или живет по чужой ксиве. Но приемами он владеет, я тебе скажу, классно. Скорее всего, кормится при какой-нибудь охранной структуре. Их сейчас развелось столько, что закрывать не успеваем.

– А я-то что должен делать? – уточнил Мошканов и тревожно обернулся на дверь.

– Ты? – задумчиво проговорил старший следователь. – Ты должен помочь не развалить следствие. Сейчас мы поедем на квартиру Шеиной и проведем обыск – ордер у меня есть. С участковым Салгановым я договорился: он обещал подготовить понятых. Естественно, с нами поедешь.

– А что искать надо?

– Ищем разорванную рубашку или платьице. Но, скорее всего, рубашку с оторванными пуговками. На месте преступления нашли три пуговички… Экспертиза обнаружила под ногтями убитого Копатько микрочастицы волокон ткани. То есть он защищался, когда его убивали. Если этот предмет одежды будет обнаружен, то, считай, мы победили, а я отмечу твою помощь в расследовании резонансного преступления.

– Понял! – обрадовался Мошканов и вскочил.

– Погоди, – остановил его майор Карнаухов, – дело в том, что у нее адвокат достаточно непростой. И с именем. Крючкотвор еще тот. Я навел о нем справки – не первый раз ломает нам раскрываемость.

– Так, может, с ним разобраться?..

– Угомонись! Мы пока не знаем, кто стоит за этим адвокатом и за Шеиной тоже. Она девица смазливая – вполне вероятно, что у нее может быть солидный покровитель, а потому надо действовать наверняка.

Карнаухов наклонился и достал из нижнего ящика небольшой полиэтиленовый пакет, обмотанный скотчем, и положил на стол перед Мошкановым.

– Учить тебя не надо. Во время проведения обыска мы отвлекаем внимание подозреваемой, заводим ее в ванную, зовем туда понятых, чтобы наблюдали за законностью проведения обыска, а ты кладешь пакет в шкаф под белье или еще куда. Понял?

– Разумеется. Не впервой. А что здесь?

– Амфетамины. Килограмм с лишним. Только по этой статье она пойдет лет на семь как минимум при самом хорошем адвокате.

– Двести двадцать восьмая, часть три, – обрадовался оперуполномоченный. – Только что с соседом этим?

– Так мы и его к какому-нибудь делу притянем, – с улыбкой шепнул майор. – Не переживай, все свое получат. И ты вместо увольнения получишь звание капитана и денежную премию.

Даша в сопровождении двух следователей вышла из лифта и подошла к дверям своей квартиры, где их уже поджидали та же пожилая пара соседей-понятых и уже знакомый ей участковый.

– Прости, дорогая, – шепнула соседка, поравнявшись с ней, – мы не хотели идти, но у нас долг за квартиру три месяца… И участковый тоже давит.

Она кивнула на Салганова. Тот, заметив, сурово проговорил:

– Вы выполняете свой общественный долг. Никто вас не принуждал.

Подошел тяжело дышащий Мошканов, который поднимался на шестой этаж пешком.

– Ну, – кивнул девушке старший следователь, – открывайте дверь. Ордер был вам предъявлен.

Даша заглянула в сумочку, хотя знала, что ключей там нет. Порылась для вида в кармане дубленки, а потом поднесла раскрытую сумочку к лицу Карнаухова и невинно улыбнулась:

– У меня нет ключей.

– Как это нет?! – возмутился участковый. – Поищите получше, или придется слесаря из управляющей компании вызывать, чтобы квартиру вскрыл.

Тут щелкнул замок, дверь отворилась, и на пороге появился Хворостинин с котенком на руках.

– А я слышу, шумит кто-то, – сказал он и улыбнулся Даше: – Привет, родная. Как ты? Насовсем вернулась? – Она пожала плечами. Дмитрий шагнул, обнял ее и коснулся губами щеки: – Держись, скоро все закончится.

На душе потеплело, но насладиться моментом ей не дали.

– Пропустите в квартиру! – приказал Карнаухов.

Дмитрий послушно посторонился. Все вошли внутрь, последним на всякий случай переступил порог старший уполномоченный уголовного розыска.

Хозяйке тут же предложили добровольно сдать все предметы, не подлежащие хранению: оружие, наркотики, а также не принадлежащие ей предметы антиквариата, золото, ювелирные изделия и крупные суммы денег.

– Ничего такого у меня нет, – ответила Даша, – по крайней мере, вчера не было. Вы сразу скажите: что вы ищете?

– Что надо! – ответил участковый Салганов и покосился на старшего следователя.

– Приступайте! – приказал Карнаухов.

– Минуточку! – остановил полицейских Хворостинин. – Я требую, чтобы вы и меня включили в состав понятых. Я слышал, как этим уважаемым людям угрожали судебными приставами, а потому есть подозрение, что это не что иное, как давление на свидетелей.

– Это невозможно, – возразил майор юстиции. – Потому что вы знакомый подозреваемой, а может быть, даже соучастник.

– Но покуда мне не предъявлено никакого обвинения и в родственных связях с Дарьей Александровной я пока не состою, – подмигнул он девушке, – я требую, чтобы мне дали возможность выполнить свой общественный долг и проследить за законностью процедуры досмотра квартиры.

Карнаухов подумал и недовольно кивнул Салганову:

– Капитан, перепишите его паспортные данные, и пусть присутствует. И убедится, что мы служим закону, а не личным пристрастиям.

Обыск начался, квартиру осматривал второй следователь, который уже был тут однажды и поспешно удалился в прошлый раз, когда Мошканов начал размахивать пистолетом. Сегодня помощник Карнаухова прихватил фотоаппарат и даже сделал несколько снимков.

Когда развернули стоящие у стены картины, следователь сфотографировал одну из них. И даже высказался:

– Ничего такая.

На картине была изображена девушка, стоящая у распахнутого настежь окна мастерской, она кормила голубей. Голубей было много, в окно било ослепительное солнце, а за птицами наблюдала обезумевшая от весны кошка. На девушке была коротенькая шелковая ночнушка и ничего больше…

– Петров, тебе что, больше нечем заняться? – возмутился старший следователь.

– Так что вы хотите найти? – спросила Даша. – Может быть, я помогу? Мне скрывать нечего.

– Что надо, – вновь огрызнулся участковый, который определенно куда-то спешил.

– Что на вас было надето, когда вы посещали дом господина Копатько? – поинтересовался Карнаухов.

– Сапоги, дубленка, – ответила девушка, – я уже, кажется, говорила.

– А под дубленкой?

Даша задумалась. Теперь она поняла, что ищут эти люди. Разорванная рубашка лежала в шкафу. Почему она сразу не выбросила? Ведь зашивать прорехи и пришивать пуговицы смысла не было. А теперь такая улика против нее.

– На Даше было то же самое платье, что и сейчас, – неожиданно произнес Дмитрий, продолжая поглаживать котенка, который прижимался к его груди, – я же подвозил ее и хорошо помню, во что она была одета.

– Но мы все равно поищем, – ухмыльнулся майор и приказал своему помощнику: – Петров, загляни-ка в шкаф.

Даша отвернулась. Скрипнули дверцы. Прошло несколько секунд, потом еще какое-то время.

– Пока ничего, – сказал Петров.

– Лучше ищи, – не выдержал Карнаухов, – перерой там все.

Даша посмотрела на Хворостинина, она ничего не понимала: рубашка лежала на второй полочке снизу, где у нее хранились вещи, которые она не носила или надевала крайне редко. Дмитрий стоял и скромно улыбался.

– Ничего нет! – сказал второй следователь и выпрямился. – То есть тут много чего, но все не то. Все вещи целые, без повреждений.

– Ну что, тогда посмотрим в ванной. Гражданка Шеина, идемте в ванную комнату, и ты, Петров, и все остальные…

Конечно, в ванной комнате все поместиться не смогли.

– Хорошо, – заявил Карнаухов, – тогда, Мошканов, остаешься в коридоре, Салганов на кухню, только пока никаких действий не предпринимайте, чтобы понятые видели, что все законно, все действия осуществляются на их глазах.

Петров зашел в ванную, открыл стиральную машину, в которой ничего не оказалось, потом полез в корзину с приготовленным к стирке бельем…

– Мошканов, а вы куда в ботинках и куртке пошли? – прозвучал в коридоре голос Дмитрия.

– Уйдите с дороги! – негромко потребовал старший оперуполномоченный.

– Вам же старший следователь приказал оставаться в коридоре. Вот и оставайтесь там, – настаивал Хворостинин.

– Дай пройти…

– А ты куртку сними!

Обыск в ванной приостановился, пожилые соседи выглянули в коридор. Стоящий у входа в ванную Карнаухов махнул рукой Мошканову, и тот не спеша снял куртку и повесил ее на крючок.

– Теперь можно пройти? – спросил он.

– Ради бога, – согласился Хворостинин.

Но Мошканов растерянно топтался на месте. Дмитрий посмотрел на него, на его куртку, потом протянул котенка пожилой соседке.

– У вас аллергии на кошек нет? Тогда подержите. – И тут же обратился ко второму следователю: – Господин Петров, можно вас на минуточку? Только захватите фотоаппарат.

Петров вышел из ванной.

– В чем дело?

– В вашем аппарате есть функция видеозаписи?

– Разумеется.

– Тогда включайте! – решительно приказал Хворостинин.

Даша посмотрела на Карнаухова, который явно злился.

– Ну, включил на запись, – произнес Петров.

– А теперь пусть старший лейтенант Мошканов предъявит то, что у него лежит в правом кармане куртки.

Лицо старшего оперуполномоченного вдруг стало багроветь. Он посмотрел на следователя Карнаухова, а тот закричал:

– Гражданин, как вас там!.. Вы мешаете проведению оперативно-следственного мероприятия. Прошу вас немедленно покинуть квартиру гражданки Шеиной, а то я немедленно вызову наряд.

– Я уйду, но только пусть Мошканов покажет, что у него в кармане куртки.

– Да пошел ты! – ответил старший лейтенант и подвинулся так, чтобы своим телом прикрыть висящую на крючке форменную куртку.

– А теперь напоминаю для записи, – произнес Дмитрий, – что обыск проводится без присутствия адвоката, чей ордер находится в деле. Один из сотрудников полиции, привлеченный для обеспечения… сами знаете чего, подозревается мною в том, что он принес с собой некий предмет, который находится в правом кармане его куртки, вероятно, с целью подкинуть его Дарье Александровне. Докажите, Мошканов, что это не так, и я извинюсь перед вами публично и смогу уйти, уверившись, что моей девушке ничего не угрожает. И даже котенок уйдет со мной.

– Гриша, не тяни время, – сказал участковый Салганов, – докажи этому типу, что у тебя ничего нет.

Мошканов стоял с красным лицом. Он посмотрел на Карнаухова, и тот неохотно буркнул:.

– Идите отсюда, старший лейтенант. Без вас разберемся.

Мошканов с облегчением снял с вешалки куртку. Не стал надевать и повернулся к двери, стремясь поскорее выйти. Но она оказалась заперта на ключ. Старший оперуполномоченный дернул ручку двери и сильно толкнул плечом. Дверь не поддалась.

– Ключ здесь, – улыбнулся Хворостинин и продемонстрировал связку.

И в этот момент выдернул куртку у полицейского, развернул ее карманом к Петрову и показал понятым:

– Хорошо видно?

– А-а! – заорал Мошканов и бросился на молодого человека, рассчитывая сбить его с ног.

И тут же оказался лежащим на полу с заломленными за спину руками. Он пытался вырваться и хрипел, но Хворостинин, придавив его коленом к паркету, выдернул ремень из брюк старшего лейтенанта и тут же затянул его запястья. Это заняло не больше минуты. Следователи и участковый не решались ему помешать. Потом Дмитрий вытащил из кармана куртки подозрительный пакет и спокойно произнес:

– Что и требовалось доказать.

Наступила тишина.

– Влипли мы с тобой, Зоя, – прошептал пожилой сосед супруге.

– Никуда вы не влипли: вы теперь герои, – ответил им Дмитрий, – а вот господин следователь влип, хотя он наверняка выкрутится. А вот лейтенанту Мошканову казенные харчи теперь надолго обеспечены.

– Отпустите нашего сотрудника, – негромко сказал Карнаухов, все еще не решаясь двинуться с места. – Вы не имеете права. К тому же вы не знаете содержимое пакета. Возможно, там его завтрак.

– Так пусть раскроет его и откусит немножко, – усмехнулся Хворостинин.

– Пусти, гад, – хрипел старший оперуполномоченный, – я ведь все равно встану и урою тебя.

– Большая просьба к вам, господин Петров, позвоните в отдел по контролю за оборотом наркотиков ради законности и своего светлого будущего. А то от вашего коллеги любой подлости можно ожидать. Скажет еще, что это вы пакет в карман Мошканову засунули.

Карнаухов наконец решил вмешаться:

– Да что вы себе позволяете! Не слушай его, Толя, а еще лучше: перестань снимать и удали материал.

Петров не ответил и отступил на кухню, куда уже несколько минут назад спрятался участковый.

– А вы чего там жметесь, Салганов, – окликнул его майор. – На ваших глазах на сотрудника полиции, вашего коллегу, совершено нападение, а вы даже не вмешались!

Участковый вздохнул, не решаясь на какое-либо действие, и вообще делал вид, что его крайне заинтересовал пейзаж за окном. На жестяном подоконнике сидела пара голубей. Словно почувствовав на себе взгляд Салганова, птицы поспешно улетели.

– Петров, звоните в ОНОН, – повторил Хворостинин второму следователю, – а всем остальным советую соблюдать спокойствие, в противном случае мне не составит труда тоже положить вас на пол и связать.

Петров спокойно достал телефон и начал просматривать записи в списке контактов.

– Не спеши, Петров, если не хочешь со мной ссориться, – попытался остановить коллегу Карнаухов, – и вы тоже, гражданин Хворостинин, не кипятитесь. Давайте с вами договоримся. Мы сейчас уходим спокойно, вашу подругу отпускаем под подписку о невыезде, а я потом потихоньку закрываю ее дело согласно двадцать восьмой статье УПК РФ пункт первый, подпункт первый, по непричастности подозреваемого к совершению преступления.

– А вы сами-то что думаете, убивала Даша или нет?

– Так… понимаете, пока нет улик, чтобы можно было ответить с уверенностью. Но и доказательств ее непричастности у нас нет. Петров, ты что делаешь?

– Звоню в ОНОН.

– Ты чего, идиот? Не знаешь, с кем связываешься?! Погоди, мы уже все решили… Хорошо, гражданин Хворостинин. Сейчас мы уходим, забираем пока гражданку Шеину, я быстренько подготавливаю решение о прекращении уголовного преследования, отношу прокурору, и к вечеру ваша подруга вернется домой. Согласны? Прямо сейчас отпустить не могу… Есть инструкции, которые нельзя нарушать.

– Я подумаю, – ответил Дмитрий и посмотрел на второго следователя.

– Хорошо, что хоть один порядочный человек среди вас нашелся. Господин Петров, вы закончили снимать?

– Нет, но если надо…

– Можете заканчивать. Достаньте карту памяти и передайте гражданке… Тьфу ты! Передайте Даше. А ты, родная, перекинь видео на свой компьютер и верни карту уважаемому господину Петрову.

Даша, пребывая в полной растерянности, не веря в происходящее и не зная, что и думать, послушно взяла карту памяти и пошла к компьютеру.

Все вместе вышли во двор. Дмитрий провожал Дашу до служебного автомобиля, притихшие полицейские шли следом. Перед крыльцом подъезда туркмен-дворник скребком очищал от наледи асфальт. Рядом лежала крышка открытого люка.

– Осторожно-на, – предупредил он, – очень-на глубоко там.

Хворостинин заглянул в ливневый колодец и согласился:

– И в самом деле глубоко.

После чего вскрыл пакет, конфискованный у Мошканова, и высыпал в колодец таблетки.

Прощаясь возле полицейского автомобиля, Даша обняла Диму и поцеловала. Ей не хотелось расставаться с ним.

– Кажется, я люблю тебя, – шепнула она.

– Приятно слышать, – ответил он, – со своей стороны хочу предупредить, что один мой предок был уже женат на девушке из рода Шеиных, которую он освободил из польского плена. Жили они долго и счастливо, и у них было девять детей.

– Я постараюсь поддержать традицию, – пообещала Даша.

Она возвращалась в камеру совершенно счастливая. Не вспоминала о том, что произошло с ней, не гадала, что будет дальше, не боялась, а думала только о Диме.

В камере ее дожидались Регина и женщина, убившая мужа. Девочку Илону перевели в Кресты.

– Как прошло? – поинтересовалась Регина.

– Нормально, кажется, мне пытались наркотики подбросить, но Дмитрий им не дал это сделать.

– То есть как это не дал? В каком смысле?

– Просто не позволил. Скрутил одного опера и связал, а следователь согласился меня сегодня отпустить и снять все обвинения.

– Я с тобой серьезно разговариваю, как с подругой, а ты мне сказки какие-то сочиняешь, – обиделась женщина.

– Да правда это все! Дима пакет с наркотиками потом в уличный люк выбросил. А меня поцеловал… – Регина молчала, пораженная. – А потом выяснилось, что четыреста лет назад один из его предков женился на Шеиной… – мечтательно улыбнулась девушка.

– Так вы еще и родственники?

– Были бы родственниками, тогда бы уже была Хворостининой… Но, кажется, это и так случится рано или поздно.

После обеда Дашу привели в кабинет Карнаухова. Тот был спокоен, разговаривал с ней вежливо, сообщил, что подготовил решение о снятии с нее всех обвинений и даже связался на этот счет с прокурором. Но он уехал на совещание в городскую прокуратуру, обещал по возвращении рассмотреть вопрос и посоветовал сделать все на законном основании, то есть провести все полагающиеся следственные мероприятия. В том числе следственный эксперимент с выездом на место преступления, где подозреваемая должна показать, где находилась она, как она уходила и где находился в этот момент Копатько.

Везли Дашу в микроавтобусе со шторками на окнах, в салоне еще находились мужчина с видеокамерой и два человека в масках и с автоматами.

Даша старалась не смотреть на них, потому что все происходящее было похоже на плохо разыгранный спектакль. На переднем сиденье рядом с водителем расположился Карнаухов, которому за время пути дважды позвонили. На первый звонок он ответил одним словом: «Потом!», а второй длился несколько дольше. Майор сообщил кому-то, что подозреваемую как раз везут в поселок «Лесное озеро». А заканчивая разговор, произнес: «Я постараюсь».

Возле будки охраны почти не задержались, при подъезде микроавтобуса шлагбаум сразу поднялся, и полицейская машина, проехав вдоль заборов, свернула направо, и Даша через лобовое стекло увидела несколько легковых автомобилей, из которых тут же стали выскакивать люди: мужчины и женщины с фотоаппаратами, микрофонами и видеокамерами.

Когда девушку вывели из машины и повели к калитке, толпа журналистов окружила их. Ее фотографировали, снимали на камеры и пытались подсунуть микрофоны, одновременно задавая множество вопросов: «…За что вы убили Владислава Копатько?.. Как долго продолжалась ваша связь?.. Это правда, что вы предпочитали экстремальный секс?..»

На крыльце дома стоял полицейский, он быстро открыл дверь, пропуская Дашу и следователей.

– Откуда журналисты узнали, что меня сейчас привезут? Вы им сообщили? – Следователь не ответил. – А ведь и охрана их пропустила, – напомнила Даша.

– Все вопросы к охране.

Ее заставили показать, как она зашла в дом, куда прошла дальше, где остановилась, куда села и где был в это время хозяин дома. Даша рассказала все, что помнила…

Впустив ее, Копатько побежал в душ, но очень скоро оттуда выскочил… А потом спустился в костюме – прошло минут пятнадцать. Потом она отдала ему документы, он расположился у камина и через три минуты сообщил, что проголодался и будет просматривать документы во время приема пищи. За столом он почти сразу выпил стакан виски… Потом налил еще…

– Мы сидели, наверное, минут десять. Потом Владислав Петрович захотел зажечь свечи, – вспоминала Даша.

– Зачем? – перебил ее Карнаухов. – Вы прибыли в четырнадцать сорок пять, а потом, судя по вашим словам, в пятнадцать двадцать одну, Владислав Петрович решил зажечь свечи… Сейчас, – Карнаухов посмотрел на часы, – половина четвертого, и достаточно светло. Зачем ему понадобились свечи в такое время?

– Вопрос не ко мне. Ему так захотелось, – ответила Даша и продолжила восстанавливать события. – Я стояла вот здесь. Копатько прошел мимо, его качнуло, подсвечник упал, и я погасила огонь, наступив на него подошвой сапога.

– Но, судя по свече, она уже горела никак не меньше получаса, так считают наши специалисты.

– А я и не утверждаю, что в подсвечниках были новые свечи. Возможно, он зажигал их накануне или в другое время, когда меня здесь не было…

– Что было дальше?

– Я сказала Владиславу Петровичу, что отчет я ему доставила, а теперь спешу, что скоро праздник, мне надо готовиться и меня будет ждать на трассе машина…

– А почему машина не хотела остановиться возле КПП? Ваш друг мог бы подъехать, пешком через поселок минут пять-семь, через озеро гораздо дольше…

– Если честно, я думала, что напрямик до трассы будет короче… Просто мы договорились с гражданином Хворостининым, чтобы ему не сворачивать, что он подождет меня пятнадцать-двадцать минут, а я, если буду опаздывать, смогу предупредить его по телефону.

– Предупредили?

– Нет, мой мобильник разрядился, и я спешила… Выскочила во двор, пошла сначала к калитке, а потом вспомнила, что через озеро короче, и побежала туда… Следы должны сохраниться: за эти два дня снега не было…

– Покажите, куда вы передвигали подсвечник и куда вы его поставили.

Даша показала, и человек с камерой подошел и зафиксировал ее ногу возле пятна парафина на паркете.

В сторону двери девушка старалась не смотреть, потому что возле нее мелом был нарисован силуэт лежащего на полу человека. И темные пятна, похожие на кровь.

– На консоли еще маленькая елочка стояла, – вспомнила она.

– Стояла или лежала на полу?

– Что елочке делать на полу?

– Вы не ответили на вопрос.

– Стояла на консоли. Там еще светились гирлянды.

– Так во сколько вы вышли из дома Копатько?

– Я не смотрела на часы, но мне кажется, около четырех или чуть раньше.

– Уровень освещенности был такой же?

– Приблизительно, возможно, чуть темнее.

– Сейчас еще нет шестнадцати часов, но мы пройдем по тому пути, который вы, по непонятной мне причине, избрали после спокойной и милой деловой встречи.

Они вышли из дома, обогнули его, а по дороге Даша раздумывала, зачем Карнаухов задает ей столько вопросов, как будто пытается поймать на лжи. Хотя все его действия и все вопросы фиксируются камерой, потому, возможно, он выполняет все, что следует делать в подобных обстоятельствах.

Выбрались на лед озера, пошли по ее старым следам, слегка припорошенным снежком. Озеро перешли куда быстрее, чем Даша это сделала в тот вечер одна, хотя тогда она бежала, а теперь шли не спеша. Карнаухов, Даша, человек с камерой, двое автоматчиков в черной маске вышли на берег и пошли, огибая сосны. И как раз в это время начало смеркаться. Но следы ее ног еще читались на снегу… Уже послышался шум трассы, но вдруг следы повернули в сторону от нее.

– Странно вы ходите, – удивился Карнаухов, – словно бежите от погони и пытаетесь запутать след. До трассы метров триста, а вас куда-то в глубь леса тянет…

– Тогда был ветер и звуков никаких не доносилось, я заплутала, – объяснила девушка.

– Но ведь трасса просматривается сквозь деревья, – заметил следователь. Даша промолчала и вспомнила вдруг:

– А почему нет моего адвоката?

– А зачем? Вы показали, как было. Что может измениться от того, что он присутствовал бы здесь? Я звонил Кулькову сегодня, говорил о том, что собираюсь отвезти вас на следственный эксперимент, но у него судебное заседание по другому делу…

Очень скоро стемнело окончательно. Теперь и следов не было видно, поэтому пришлось просто идти на звук трассы. Когда выбрались, следователь посмотрел на часы и объявил:

– Шестнадцать тридцать четыре. Вроде все сходится. Покажите, где стояла машина гражданина Хворостинина. Или вам пришлось дожидаться, когда ваш друг подъедет?

– Машина стояла.

– Странно, а гражданин Хворостинин сказал, что вы его дожидались.

– Я вышла и увидела, как он подъезжает, и подумала, что он ждал меня, а он увидел, что я подхожу, и, наверное, решил, что я его жду.

– Резонно и убедительно, – хмыкнул Карнаухов, – я лежу и думаю, что он лежит и думает, что я лежу и думаю… Вот как-то так у вас получается.

Тут к ним подъехал микроавтобус, который стоял неподалеку. Они забрались внутрь, и машина тронулась.

– Замерзли? – участливо поинтересовался следователь, но не у Даши, а у автоматчиков.

– Есть немного, – глухо ответил один.

Второй промолчал.

Когда въехали в город, следователь посмотрел на часы.

– Без десяти пять. А ваш друг показал, что было ровно пять, или даже больше, а у него машина быстрее нашей будет. Так что не очень сходится.

– Мы сегодня из дома Копатько вышли раньше, чем я тогда, – ответила Шеина.

Она успокоилась, удивительно, конечно, что по времени все так сошлось: ведь, давая показания, она больше всего боялась, что все будут проверять и перепроверять, и тогда их ложь всплывет. Но теперь бояться нечего, тем более после того, что случилось сегодня у нее дома… Дмитрий не бросит ее в беде.

Глава 11

Хворостинин подъехал к дому. Вышел из машины и оглянулся. Неподалеку дети играли в снежки. Снег лепился плохо, и потому перекидывались они пригоршнями снега. К вечеру начало примораживать. Дмитрий зашел в парадное, поднялся на шестой этаж, открыл дверь квартиры Даши. Котенок выскочил навстречу. Молодой человек налил в блюдечко молока и сказал ему:

– Погоди, скоро переедем ко мне.

И тут, словно почувствовав неладное, Дмитрий подошел к рабочему столу Даши и посмотрел на ноутбук, взял его в руки – винчестера не было. Больше никаких следов чужого присутствия не наблюдалось. Хворостинин прошел на кухню и включил электрический чайник. Взял на руки котенка и спросил у него:

– Тебе не кажется, что Даша должна была уже вернуться?

Потом достал мобильный и набрал номер дежурного по РУВД, сообщил, что кто-то проник в квартиру гражданки Шеиной и вытащил из ее компьютера жесткий диск.

– Дверь была взломана? – спросил дежурный.

– Следов не заметил.

– В этом случае мы вряд ли можем помочь. Если, конечно, экспертиза не покажет, что замок был открыт отмычкой или чужим ключом. Пусть хозяйка квартиры напишет заявление и оставит участковому, а он скажет, как действовать дальше.

– Салганову?

– Ему. Запишите телефон на всякий случай, а то праздники, он вряд ли на месте.

Только что около трех часов Хворостинин прождал возле РУВД, надеясь, что девушку вот-вот отпустят. Надеялся ускорить ее освобождение, но следователя Карнаухова не мог найти. Потом он узнал, что майор повез подозреваемую на место преступления для проведения следственного эксперимента. Про то, что Шеину должны освободить, никто не знал. Сказали только, что задержанных на двое суток обычно столько и держат, а потом уж решают, что с ними делать, даже если задержанный совсем ни при чем.

Участковый на звонки долго не отвечал, потом все-таки снял трубку и произнес всего два слова: «Позвоните позднее». И тут же пошли гудки. Дмитрий нажал кнопку повтора. На этот раз участковый не выдержал сразу:

– Чего еще?

– Салганов, сиди на месте, я скоро подъеду.

– А это кто? Ты, что ли, Гриша?

– А кто же еще? Жди!

Хворостинин надел куртку, посоветовал котенку быть более бдительным и вышел из квартиры…

«Нива» выехала на широкую и ярко освещенную улицу, по которой в оба направления спешили автомобили. Хворостинин ехал в левом крайнем ряду, когда его настиг черный внедорожник, приблизился вплотную и дважды мигнул фарами дальнего света. Дмитрий ушел вправо, пропуская нетерпеливого водителя. Внедорожник ускорился, но, поравнявшись с машиной Хворостинина, притормозил. Стекло передней пассажирской двери было опущено и оттуда высунулся ствол автомата с глушителем. Дмитрий резко затормозил и вывернул руль влево. «Нива» едва не вылетела на встречную полосу, но, зацепив боком заднее крыло внедорожника, развернулась на месте, не остановилась, а поехала прямо, перепрыгнув через дорожный бордюр, заснеженный газон, выскочила на пешеходный тротуар, стремясь к неширокой арке, за которой был темный провал двора. Пули ударили по корпусу, по стеклам, лопнул пробитый скат… Не вписавшись в поворот, «Нива» ударилась в угол дома, не доехав до арки буквально метра. Из-под капота повалил дым: очевидно, был поврежден радиатор. Дмитрий выскочил из автомобиля, проскочил арку, повернул налево, увидел неосвещенное крыльцо подъезда, над которым был бетонный козырек, подбежал, прыгнул, цепляясь за козырек руками, подтянулся и оказался наверху. Ногой выбил внутрь старую оконную раму и перемахнул через подоконник внутрь подъезда. Секундой позже во двор влетел внедорожник, который, сбросив скорость, поехал вдоль узкого газончика, где стояли припаркованные автомобили и светили фонари.

Дверь подъезда открылась, из дома вышел Хворостинин и невозмутимо повернул в арку, окинув взглядом внедорожник. На мгновение задержавшись возле своей «Нивы», посмотрел пробоины и прижался к стене с другой стороны въезда во двор… Через минуту из двора через арку медленно начал выезжать автомобиль преследователей. Поравнявшись с «Нивой», внедорожник притормозил, двое сидящих на передних сиденьях мужчин посмотрели на расстрелянную машину. Дмитрию хватило пары секунд, чтобы открыть заднюю дверь и прыгнуть внутрь салона. Сидящий справа человек с автоматом пытался повернуться, но первый же удар отбросил его на лобовое стекло.

– Пристегиваться надо! – посоветовал Дмитрий и тут же левой рукой ухватил водителя за подбородок, рванул его голову назад и нанес правой два удара в висок.

Машина замерла. Хворостинин выскочил наружу, распахнул переднюю дверь, выдернул автомат, а потом и стрелка, который не мог прийти в себя после мощного удара. Но тут внедорожник вновь сорвался с места, вывернул на проезжую часть, не вписавшись в поворот, перескакивая через ограждения газона, проехал два десятка метров и остановился. Водитель наклонился над пассажирским креслом, выставил руку с пистолетом в открытое окно и выстрелил несколько раз в Хворостинина, который обхватил пришедшего в себя стрелка, прикрылся им. Оба они упали. А водитель внедорожника тем временем вышел из машины, обошел капот, закрыл обе открытые правые дверцы, посмотрел на поднимающегося с земли Дмитрия, поднял руку и, почти не целясь, выстрелил еще трижды. После чего поднял руку, словно прощаясь, и вернулся за руль. Хворостинин вскинул автомат, но, увидев разбегающихся и жмущихся к стенам домов испуганных прохожих, опустил ствол. Черный внедорожник стремительно умчался.

Дмитрий достал из кармана мобильник и нажал кнопку повтора вызова.

– Салганов, – сказал он в трубку, – я чуток до тебя не доехал. На проспекте возле какой-то арочки стоит моя разбитая «Нива»: тебе пехом минут пять, а бегом полторы. Поторопись, у меня здесь труп и зеваки вот-вот соберутся. Поспеши, дорогой.

– Так кто это?

– Дед Мороз, – ответил Хворостинин и сбросил вызов.

Салганов примчался через пару минут, и эта скорость далась ему тяжело. Увидев машину в клубах пара, он перешел на шаг и тут же, узнав молодого человека, тяжело вздохнул:

– Опять вы.

Дмитрий протянул ему автомат.

– Держи. Это «АКС – сорок семь-У». Глушак кустарный. Труп я обыскал, документов при нем нет. Бумажник вот лежит, в нем деньги, но я не пересчитывал. Вызывай своих…

Салганов осторожно взял в руки автомат и тут же положил его на место. По рации связался с патрульной машиной и сообщил о происшествии. Взглянул на «Ниву» и вздохнул:

– Хорошая машина была, а теперь вся в дырках. Тут на восстановление столько потребуется!

– Двигатель цел, и ладно, – ответил Дмитрий, – а машину я тебе подарю, чтобы было на чем по участку мотаться. Дырки заделывать не надо – народ уважать станет.

– Это да, – согласился Салганов и спросил участливо: – А вашу девушку выпустили?

Хворостинин покачал головой, и тогда участковый перешел на шепот:

– У нас про этого Карнаухова разное говорят. Типа еще неизвестно, кто районным отделением следственного комитета руководит: начальник или этот майор юстиции. Решальщик он, если вы понимаете. С бизнесменами трется, с бандитами… Не стесняется на работу на дорогущем «Мерседесе» приезжать… Только я вам ничего не говорил.

– Я ничего и не слышал.

Салганов поглядывал на Хворостинина с некоторой опаской и наконец, не выдержав, показал на труп:

– Вы из чего его уложили?

– А я и не укладывал. Хотел задержать, а второй вроде бы в меня целил, а на самом деле просто решил убрать напарника – с тридцати метров промахнуться трудно.

Дмитрия Хворостинина доставили домой на дежурном полицейском автомобиле. Еще почти два часа он провел в РУВД, давал показания. Но беседовали с ним следователи городского управления. Майора Карнаухова он видел лишь мельком, когда тот, сделав вид, что его не видит, пытался проскочить мимо в коридоре. Но Хворостинин остановил его, и Карнаухов сообщил, что гражданку Шеину не выпустили, потому что прокурор так и не появился в своем кабинете, а во внеслужебное время следователь не рискнул ему звонить.

– Завтра в любом случае Дарья Александровна будет дома, – сказал он, – мы ж ее задержали только на сорок восемь часов. Как говорится, поспит, проснется, а там уж все готово.

– Вы обещали выпустить ее сегодня, но слово не сдержали. Если завтра будут какие-то проблемы, то сам будешь там, где сейчас Даша. А я слово свое держу.

– Только не надо угрожать, – ответил Карнаухов, слегка поморщившись, – и шантажировать меня тоже не надо.

По тому, как он это произнес, Дмитрий понял, что жесткий диск компьютера испарился не без помощи старшего следователя.

При убитом Дмитрий обнаружил мобильный телефон, о котором ничего не сказал не только Салганову, но и следователям. Вернувшись домой, он набрал с него номер своего сотового и записал высветившийся на экранчике номер. Потом со своего отправил эсэмэску, и почти сразу ему перезвонили.

– Получил, – произнес голос в трубке, – насколько я понял, ты хочешь узнать, кому принадлежит номер телефона и на кого зарегистрирован автомобиль? Что у тебя случилось?

– Двое гавриков меня обстреляли, один из них ушел. Брюнет, возраст около тридцати, чуть больше метра восьмидесяти, вес около сотни.

– Принято, – ответил голос, – поддержка нужна?

– Пока нет, – ответил Хворостинин, – проверьте еще местного следователя, майора юстиции Карнаухова.

Даша долго не могла заснуть. То, что ее не выпустят сегодня, она поняла почти сразу, как отправилась на следственный эксперимент. Но это уже мало волновало, она не переживала, потому что теперь ее сознание переполняло совсем другое чувство. Она думала о Дмитрии и о том, что сегодня призналась ему в любви, призналась как-то странно – неожиданно для себя самой, хотя с самого начала чувствовала, как ее тянет к нему, смотрела на него и, когда Хворостинин перехватывал ее взгляд, смущалась. Но теперь все будет иначе… Закончится эта нелепица с обвинением, она вернется домой, в свою квартирку… Нет, она сразу поднимется на седьмой этаж, а когда он откроет дверь, бросится ему на шею… Хотя на шею сразу не стоит бросаться, можно просто обнять и поблагодарить за все, что он сделал для нее. Она представляла, как это случится, и сердце ее наполнялось любовью и нежностью. В том, что и Дима любит ее, Даша не сомневалась – иначе почему он так помогает ей? И смотрит на нее он тоже по-особенному. Так на Дашу еще не смотрели. Никогда и никто.

Скуратов тоже старался быть заботливым. Он погасил задолженность по коммунальным платежам очень быстро и вернул все, что Даша заплатила за него. Правда, признался потом, что влез в страшные долги, отдавать которые ему было нечем. Он звонил несколько раз в Париж бывшей жене Марине, и та скрепя сердце выслала ему полторы тысячи евро, но потом позвонила и сказала, чтобы Скуратов подобными просьбами ей не надоедал какое-то время, потому что во Франции все очень дорого, а постоянного дохода у нее нет, живет на мизерное пособие. Те сорок картин, которые она когда-то привезла, не расходятся вовсе, удалось за бесценок пристроить только несколько штук: Марина отдала их каким-то лавочникам, чтобы те украсили витрины своих магазинчиков. Бывшая супруга Скуратова тоже была художницей и якобы живописью продолжала заниматься, но время от времени, для души, и не помышляет о том, чтобы где-то выставиться…

Вообще-то, как говорил Скуратов, живописью Марина почти не занималась и на родине; она закончила факультет графики и промышленного дизайна, пыталась делать обложки для книг. Поначалу заказы были, но потом, как выяснилось, чтобы создавать дизайн обложек, требовалось не умение рисовать, а хорошее знание компьютерных программ, и издательства предпочитали художников молодых и продвинутых, которые понятия не имели, как пользоваться карандашом, сангиной, углем, но были на «ты» с компьютером. Именно тогда Марина Скуратова решила заняться продвижением мужа, пыталась организовывать его выставки и предлагать коллекционерам полотна никому не известного современного художника. В России в начале девяностых спроса на искусство не было, и тогда женщина взяла несколько работ мужа и поехала в Париж, где ее бывшая сокурсница на улицах рисовала портреты всех желающих за пятьдесят франков. Через год Марина вернулась для того, чтобы оформить развод, сказала, что и во Франции творчество Скуратова никого не заинтересовало, но прихватила еще несколько холстов.

Сам художник тоже иногда продавал свои работы у метро: настоящей цены, конечно, никто не давал, но в периоды особенной нужды ему приходилось расставаться со своими работами за гроши. Иной раз вырученных денег хватало на два-три дня. Иногда удавалось растянуть доход на неделю. Самой удачной сделкой он считал приобретение пары его картин для частной галереи…

Скуратов особенно не переживал. Доволен был тем, что после развода удалось быстро продать квартиру, в которой когда-то жил с женой, разделить с ней полученные деньги и на часть вырученных средств приобрести мастерскую, в которой теперь обитал. Туда он приглашал Дашу, всегда старался ее чем-нибудь угостить, иногда девушка встречалась в мастерской с его друзьями, такими же талантливыми и непризнанными художниками. Некоторые казались совсем опустившимися людьми, но, когда начинали говорить об искусстве, о Караваджо, Рембрандте, барбизонцах, сравнивать Камиля Коро и Левитана, слушать их можно было часами.

Однажды Скуратов позвонил Даше и сказал, что к нему пришел какой-то американец, который непонятно чего хочет. Американец по-русски не разговаривал, а Скуратов не владел иностранными языками. Когда Даша, которая по-английски изъясняться умела, пришла помочь своему другу, выяснилось, что немолодой иностранец владел не только английским, но и французским, испанским и итальянским языками. И цель визита заморского гостя казалась невероятной. Он сотрудничал с известными аукционными домами и сам был заядлым коллекционером, который открыл для себя недавно русского художника Скуратова, трагически ушедшего из жизни. Он даже показал Даше небольшой альбом, вышедший в итальянской серии «Мастера живописи». Альбом был посвящен творчеству этого русского художника. На обложке красовалась репродукция картины, на которой был изображен вагон пригородного электропоезда, трое пассажиров, которые на боку потертого чемодана выставили бутылку водки, разложили соленые огурцы и бутерброды с вареной колбасой. За окном пролетали едва видимые сквозь туман и дождь леса и поля. Картина называлась «На картошку». Скуратов посмотрел на эту репродукцию и удивился: «Кажись, моя мазня».

Даша прочитала биографическую справку и удивилась. О Скуратове составителям каталога было известно не так много. Лишь то, что в начале девяностых, в самый разгар творческой жизни, кто-то поджег его мастерскую, при пожаре погибло большинство его полотен. Потеряв почти все свое имущество, гений решил эмигрировать в Европу, но за одно только это желание его кинули в сумасшедший дом, где лишали всякой возможности заниматься любимым делом… В психбольнице художник скончался от передозировки антидепрессантами и был тайно похоронен в неизвестном месте. Однако его вдове, Марине Скуратовой, удалось нелегально вывезти во Францию часть уцелевших работ непризнанного гения…

Пока Даша зачитывала Скуратову эту биографию, американец рассматривал работы, развешанные на стенах мастерской, и лицо его вытянулось от удивления. Он обернулся и спросил:

– Мисс Шеина, вы можете подтвердить, что именно этот человек – автор всех представленных здесь картин?

Даша заверила иностранного гостя, что это работы хозяина мастерской, который и является художником Скуратовым.

– Весь мир его оплакивает, а он, оказывается, жив, работает и выглядит вполне здоровым! – восхитился американский коллекционер.

И тут же рассказал, что попросил знакомых разузнать что-нибудь о родственниках гениального русского художника, надеясь, что у них сохранилось что-то из его наследия. На Западе, конечно, ценится несколько другая живопись, но некоторых любителей искусства интересуют не только во много раз переоцененные творения классиков, но и полотна талантливых современников, на которых представлена настоящая жизнь. И Скуратов приобретает популярность как раз в среде таких людей. И цены на его картины растут из года в год. Очевидно, Марина, понимая это, придерживает пока его картины, ждет, когда появится возможность получить настоящую прибыль. Сама она выглядит вполне обеспеченной женщиной, имеет небольшой особняк в пригороде Парижа, домик на побережье Лигурийского моря и стройного молодого мужа-итальянца…

Скуратов выслушал все молча, иногда, правда, кивал, словно рассказывали то, о чем он знал уже давно. А когда американец предложил ему отправиться вместе с ним в Европу, где можно организовать выставку в какой-нибудь известной галерее, встретиться с представителями солидных коллекционеров, продать несколько работ через аукционные дома, художник наотрез отказался:

– Не поеду никуда!

Даша удивилась и поинтересовалась, почему он хочет упустить такую возможность, неужели ему не нужны слава и деньги? Скуратов ответил, что он патриот, ему и здесь хорошо. Но потом добавил, что если она скажет, что ехать надо обязательно, и согласится его сопровождать, то он, пожалуй, сможет жить где-нибудь в другом месте – пусть даже и в Париже.

– А я в качестве кого поеду? Меня же не приглашали, – удивилась Даша.

– В качестве моей жены, – неожиданно ответил Скуратов. – Я вас давно люблю, только признаться все не решался. Или вас смущает, что я недостаточно молод? Но ведь это не главное. Я буду вас обожать, вы станете моей музой, я вас прославлю, мы разбогатеем. И к тому же, например, Тициан прожил сто шестнадцать лет и жил бы еще дольше, не заразись он чумой, когда поцеловал умирающего сына… Предположим, и я проживу столько же, значит, мне предстоит любить вас еще лет шестьдесят, и я постараюсь, чтобы эти годы стали самыми счастливыми в вашей жизни… Неужели вы не хотите стать любимой женщиной знаменитого художника?

– Мне очень лестно, но это не для меня, – вздохнула Даша, – я вас очень уважаю и ценю…

– Этого достаточно, – обрадовался Скуратов, – большинство женщин выходят замуж не только не любя, но даже не уважая своих избранников!

Но Даше этого было недостаточно, и она могла предложить влюбленному художнику только дружбу. Но уговорила Скуратова отправиться в Европу одного.

Он вернулся через полтора месяца – помолодевший и небрежно-респектабельный. Привез ей чемодан подарков, сказал, что все эти платья и блузки купил на распродаже, все, по его словам, отдавали практически даром, и он не мог не взять, чтобы порадовать свою подругу. А еще он рассказал, что побывал у бывшей жены и забрал половину оставшихся у нее своих работ. Правда, ее новый муж не хотел отдавать картины и даже полез в драку. Скуратов ударил его в ответ и немного не рассчитал силы, а потому пришлось забрать не все работы, как он планировал, а только половину, чтобы итальянцу было на что вставить передние зубы.

– Зачем же вы так? – поразилась Даша.

– Он первым начал, – отмахнулся Скуратов. – Да и Марину надо было проучить…

Художник теперь часто бывал в Париже, подолгу жил там и каждый раз пытался уговорить Дашу уехать с ним. Убеждал, расписывал все преимущества, говорил, что если она не хочет жить с ним, то он рядом со своим домом снимет еще один – специально для нее, но Даша не согласилась. И в последний раз Скуратов уехал ни с чем. А в свою мастерскую он пустил одного из друзей, предварительно оплатив коммунальные услуги на пять лет вперед.

– Если что случится, сразу звони! – попросил Скуратов, когда она провожала его в аэропорту.

– Да что может со мной случиться! – ответила тогда девушка.

В тот момент она думала, что художнику одиноко в Париже, друзей там он не успел завести и даже с соседями не может общаться, потому что еще не выучил французского… Впрочем, соседи его интересовали мало. Скуратов с восторгом рассказывал, что домик, в котором он живет, весь увит виноградом, весной он будет его писать, а осенью попытается сделать вино и пришлет пару бутылочек Даше на пробу… Если она не передумает и не приедет к нему раньше… И, конечно, он уверен, что у девушки все будет хорошо. А теперь Даша лежит на нарах, на скрипучем дощатом помосте, на жестких грязных матрасах, и укрывается французской дубленкой. И не может заснуть. Но не спится ей вовсе не от страха и тревог перед будущим, а от счастья… Ведь у нее теперь есть Дима!

– Не спишь? – шепотом спросила Регина. – Но не дожидаясь ответа, продолжила: – Не будут меня судить: магазин отказался от иска ввиду того, что ущерб причинен не был. Правда, и мне уже не хочется на зону. Думаю последнее время теперь, что жизнь проходит как-то не так, мне сорок пять скоро: ни мужика хорошего, ни детей. Жилья нет, и никакого будущего. А еще противно, когда люди, увидев меня, морщатся и отворачиваются… Но куда теперь деваться? Пошла бы работать, а кто возьмет такую?

– Главное, чтобы у вас было желание все изменить. Когда меня отпустят, я попробую помочь вам с работой. Пока начальницей остается Пожидаева, сходим к ней: она поможет – ведь вы с ней знакомы. Сможете устроиться для начала техничкой… Жилье служебное дадут, а если не дадут, поживете у меня. Хотя меня, скорее всего, уволят, потому что все сейчас считают, что это я убила Копатько.

– Какого Копатько? – удивилась Регина. – Петьку, что ли?

Теперь уже настала очередь удивляться Даше.

– Копатько вы тоже знаете? Но убили нашего начальника – Владислава Копатько – сына Петра Ивановича. А Петр Иванович важный человек, чиновник.

– Кто? Петька?

Регина рассмеялась.

– Он пустое место. Кто был шестеркой, шестеркой и останется. Он вокруг Васи Маленького увивался, подходы к нему искал. Хвастался, что его лучший друг в мэрии работает и может помогать. Фамилии друга этого не помню, но Петька его Лексусом называл. А тот приехал к нам как-то на «Жигулях» шестой модели, Пожидаев как увидел, чуть от смеха не умер. Какой «Лексус»? Шестерка и на «шестерке» ездит. А еще сказал: «А фамилия твоя, мальчик, ничего не значит. Хорошее погоняло за просто так не приклеят».

– Фамилия того друга не Лексуков, случайно?

– Может быть, – ответила Регина, – что-то вроде того, но я точно не помню.

– Так он теперь вице-губернатор, – шепнула Даша. – А Копатько у него советником.

– О! Как время-то идет! Значит, пока я на нарах парилась, даже шестерки в люди выбились. Надо выходить скорее и что-то в этой жизни менять.

Выпустили Регину утром, сразу после завтрака.

Глава 12

Черный внедорожник «Тойота», как оказалось, был зарегистрирован на пенсионера Лейкина, 1933 года рождения. Узнать у дедка, кому он выдал доверенность на управление транспортным средством, не представлялось возможным: уже два года гражданин Лейкин был парализован после перенесенного инсульта и разговаривать не мог.

Труп мужчины, покушавшегося на Хворостинина, опознать не удалось. При убитом не было документов. Отслеживание звонков с мобильника киллера тоже ничего не дало. Сим-карта принадлежала какой-то пенсионерке, и последние звонки совершала она. Очевидно, аппарат взяли на один раз, чтобы позвонить с него и сообщить о выполненном заказе. Установить личность по полицейской базе отпечатков пальцев тоже не представилось возможным: очевидно, что убитый или раньше не попадался, или прибыл из другого государства.

Поиски водителя тоже не принесли успеха. Особых примет у него не было. Не искать же мужчину по синяку на скуле или под глазом, тем более в первые дни нового года. После праздников, как известно, многие мужчины с трудом узнают в зеркале свое собственное отражение.

Зато Хворостинину сообщили много интересного про майора юстиции старшего следователя Карнаухова. Он считался хорошим профессионалом: показатель раскрываемости преступлений у него был один из самых высоких в следственном комитете города. Друзей и близких приятелей среди сослуживцев он не имел. Жил на широкую ногу, в просторной квартире в центре городе, владел загородным домом. На него оказался оформлен «Мерседес», и в собственности жены числился внедорожник «Ауди». Никого это не смущало, так как супруга Карнаухова была единственной дочерью депутата Государственной думы. То, что майор пойдет далеко, знали все, ходили слухи, что уже подготовили приказ на перевод Карнаухова в городское управление со значительным повышением должности и оклада. Его характеризовали как умного и хладнокровного карьериста. Кандидат юридических наук, в студенческие годы занимался вольной борьбой и даже был призером первенства города.

Пару лет назад молодая сотрудница подала докладную, в которой указала, что Карнаухов, используя свое служебное положение, склонил ее к любовной связи. Было проведено служебное расследование, которое установило, что девушка не являлась подчиненной Карнаухова, а следовательно, воздействовать на нее он не мог. Дело замяли, сотрудница была уволена, а майору начальство приказало быть осторожнее в следующий раз. В настоящее время у следователя имелась любовница – аспирантка юрфака. Про девушку было известно, что, будучи студенткой, она подрабатывала танцовщицей в ночных клубах и проходила свидетельницей по одному уголовному делу, которое тогда расследовал капитан Карнаухов.

За Карнауховым числились два номера мобильной связи: один телефон он использовал для служебных разговоров, второй – для общения с родственниками и знакомыми. Но, вероятно, у него могли быть и другие, не зафиксированные нигде номера для каких-нибудь еще важных бесед.

Хворостинин набрал номер служебного мобильного телефона. Долго шли гудки, потом голос следователя произнес:

– Я занят. Перезвоните позднее!

Дмитрий набрал второй номер и не стал дожидаться, когда Карнаухов начнет отговариваться, произнес:

– Господин майор, не заставляйте меня разыскивать другие ваши контакты. Это Хворостинин. Хочу вам напомнить, что сутки прошли, а Дарья Шеина все еще у вас. И потом, не стоит наивно надеяться, что жесткий диск с ее компьютера – единственный носитель информации. Есть еще и флешка у меня, а также письмо в ящике электронной почты, которое будет отправлено автоматически, если со мной что-нибудь случится.

В дверь квартиры позвонили. Не прерывая разговора, Хворостинин подошел, посмотрел в глазок и тут же отодвинул задвижку. На пороге стояла неопрятная женщина средних лет.

– Я от Даши, – сказала она, – мы с ней парились вместе.

Дмитрий жестом пригласил ее войти, запер дверь и произнес в трубку:

– Я надеюсь, вы понимаете, чем все может обернуться для вас и вашего тестя, если у меня закончится терпение, господин следователь. Так что прошу отпустить Дашу прямо сейчас, и с извинениями.

Хворостинин закончил разговор, опустил мобильник в карман и обернулся к гостье.

– Лихо вы с ним, – одобрительно заметила та и представилась: – Я Регина, меня Даша в гости пригласила, сказала, что могу подождать ее возвращения у вас.

– Позвольте помочь вам снять пальто, – приветливо улыбнулся Дмитрий. – Позавтракать не хотите?

– Так меня уже покормили, – ответила Регина, – однако от чашки кофе не откажусь. Если можно, заварной. Какой у вас сорт?

– Абиссинский мокко. Помолот и расфасован в Италии. Вас устраивает?

– Вполне.

За кофе женщина разговорилась:

– Дашенька очень хорошая девочка, добрая, умненькая, красивая. Таких уже давно не делают. Поверь мне, Дима. Ее папа был завкафедрой в институте, умер, когда ей семнадцать лет было. Мама – скрипачка, так и не пришла в себя после его смерти, пить начала, бедняжка. Перед дочкой стыдно ей, видать, стало, и она сама разменяла большую квартирку на две маленькие, да вскоре умерла. И выяснилось, что ее квартира уже переоформлена на других. Все, что было там ценного, или пропито оказалось, или раздарено. Даше пришлось самой всего в жизни добиваться. Она мне про себя много рассказала, я слушала и слезами обливалась. Тяжело девчонке досталось. Ну да ничего, я сейчас в норму приду и разберусь со всем этим! И квартирку эту украденую кому-то придется вернуть. Ты чего улыбаешься? – нахмурилась она. – Короче. Слушай сюда. Дашенька разрешила мне пожить у нее немного. Но я ненадолго. Пробегусь по старым знакомым, вспомню, кто и сколько мне должен… А потом уж я и тебе, и Дашеньке помогать буду.

Дмитрий спорить не стал, проводил гостью в Дашину квартиру. Та вошла и вздохнула:

– Как она здесь живет, бедняжка, – такая теснотища! Да я еще приперлась.

Она сняла полинявшее пальто, еще раз осмотрелась, сказала, что вычистит здесь все к приходу хозяйки. Потом посмотрела на Дмитрия:

– Ну, чего встал? Подай мне с полки двенадцатый том Лескова Николая Григорьевича. Там Даша деньги свои хранит, разрешила мне взять сколько потребуется. А мне много не надо. Бельишка только себе прикупить да тортик к ее возвращению.

Дмитрий достал из кармана бумажник и развернул перед гостьей.

– Возьмите у меня сколько требуется. А Дашины деньги пусть и дальше хранятся.

Регина довольно хмыкнула и вытащила из бумажника пятитысячную, подумала и взяла еще тысячу, сказав при этом, что привыкла носить дорогое белье. А верхняя одежда ей пока не нужна: Даша разрешила взять из шкафа то, что ей подойдет, потому что у нее много новых вещей, половина из которых ей велика, так как не сама она покупала.

После звонка Хворостинина майор Карнаухов все равно торопиться не стал. Достал из шкафа небольшой электрический чайник, наполнил его водой из пластиковой бутыли, воткнул шнур в сеть и задумался.

Шеину он отпускать не собирался, но, видимо, пока придется, а значит, предстоит неприятный разговор и тяжелые объяснения, почему он медлит упаковать девчонку надолго, как его просили. Ему советовали отправить Шеину сразу в Кресты, где ее прессанули бы в камере и она не стала бы отпираться на допросах. А теперь надо подготавливать новые улики против нее и искать повод для ареста. Но с другой стороны, если хочет кто-то наказать Шеину, то зачем обязательно отправлять ее на зону, жизнь и на свободе можно превратить в настоящий ад – она девушка красивая, а желающих совместить приятное с полезным найдется немало, не будет же она вечно ходить с вооруженной охраной. Пусть сейчас ей повезло немного, но и Хворостинина найдется чем приструнить. А уж потом…

В чайнике забурлила вода. Карнаухов наполнил чашку кипятком, высыпал в нее растворимый кофе и только потом достал мобильный телефон, вынул из него сим-карту, из бумажника достал другую. И набрал единственный внесенный в память этой карты номер.

– Это Карнаухов, – произнес он в трубку, – хочу напомнить, о чем просил, вы обещали все сделать вчера, но облажались. Этим косяком вы подставили меня. Я вам помог в свое время, и вы обещали выполнить любую мою просьбу, но одну. Просьба остается все та же. Выполните качественно.

Следователь закончил разговор, вынул сим-карту и бросил ее в корзину для бумаг. Потом вставил в аппарат прежнюю симку и добавил в кофе сахар. Сделал осторожный глоток и поставил чашку на стол. Зазвонил телефон. Майор юстиции посмотрел на номер вызывающего, сделал еще один глоток, после чего ответил:

– Да, дорогая, прости, кручусь как белка… Что сказал папа? Юбилей будет здесь отмечать? Это хорошо. А что еще? Хорошее предложение, я подумаю… Конечно, в Москве нам будет лучше. После праздников приказ будет подписан, к лету я получаю подполковника, а потом можно по переводу и в Москву… Сегодня постараюсь пораньше.

Карнаухов чмокнул мобильник, отключился и ладонью вытер губы. Посмотрел на корзину для бумаг, наклонился и достал из нее выброшенную сим-карту. Покрутил в руках, словно раздумывая, что с ней делать, и убрал в кармашек портмоне.

И перед тем, как взять чашку для очередного глотка, произнес:

– Туфту гоните, гражданин Хворостинин: не бывает автоматических рассылок.

И тут же понял, что не уверен в этом, бывает в жизни всякое, и не только автоматические рассылки.

Глава 13

И все-таки ее выпустили. Никто не извинился, просто дали подписать бумагу о том, что гражданка Шеина уведомлена об избрании ей мерой пресечения подписки о невыезде, вернули сумочку, в которой был кошелек с мелочью, часы, цепочку и разряженный мобильник. В коридоре Даша прошла мимо следователя Карнаухова, он разговаривал по телефону или делал вид, что разговаривает. Заметив ее, он отвернулся. Спрашивать его о чем-то не было смысла, да и общаться с ним не хотелось. Даша вышла во двор, легкий морозец обжег лицо, а воздух после душной камеры показался необычайно чистым и свежим. Из стоящего неподалеку такси выскочил Хворостинин и подошел к ней. Даша обняла его, хотела поцеловать, но смутилась и, отстранившись, спросила:

– А где ваша машина?

– Мы вроде на «ты», – напомнил Дмитрий.

– Так почему ты не на своей машине? – Это было не главное, что ее интересовало, но девушка чувствовала себя немного неловко и не знала, с чего начать разговор.

– Она сломалась, но «Нива» все равно не моя, ее мне муж сестры отдал. А я все равно собирался приобретать собственный. Сейчас как раз самое время – большие скидки.

Даша корила себя за то, что приходится говорить о разной ерунде, когда очень хотелось сказать что-нибудь очень важное, только ни в коем случае не вспоминать о том, что с ней произошло. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось, но ее терзало нехорошее предчувствие, что так просто ничего не проходит.

– Дима, спасибо тебе за все, – горячо поблагодарила она.

Хворостинин тепло улыбнулся и открыл перед ней дверцу такси. Даша села на заднее сиденье, а молодой человек – рядом с водителем. Она хотела, чтобы Дима ехал рядом, но почему-то постеснялась попросить. Но Хворостинин обернулся к ней и сидел вполоборота.

Когда машина тронулась, Даша поинтересовалась, как устроилась Регина, Дмитрий ответил, что женщина наводит порядок в ее квартире.

Он тоже боялся задавать вопросы, предполагая, что после пребывания в камере настроение у девушки не самое лучшее. Надо было находить нейтральную тему.

– Дима, а я так и не спросила, где ты все же работаешь?

– В армии служу, – ответил он, – сейчас в отпуске, а потом получаю новое назначение. Попрошу, чтобы оставили здесь.

Он хотел добавить еще что-то, но не успел, потому что в разговор неожиданно вклинился водитель:

– А я во флоте три года отбарабанил. Еще в советское время в строевой части бригады сторожевых кораблей. А вы в каких войсках, если не секрет?

– В российских, – сухо ответил Хворостинин.

Дашу переполняла нежность к этому человеку, которого она еще совсем недавно не знала вовсе. Чувство было такое, будто во всем мире у нее никого нет, кроме него. Но ведь это было правдой: ни родственников, ни верных подруг или друзей. Да, они дружили с художником Скуратовым, он даже в любви признался, но встречались не так чтобы часто, да и то разговоры всегда касались отвлеченных предметов, вроде искусства или истории живописи.

Дмитрий смотрел на нее не отводя глаз. Даша положила ладонь на его плечо, хотела погладить, но не решилась. Он взял ее за руку. Так девушка и ехала до самого дома, держась за его руку, словно боялась потеряться.

В собственную квартиру пришлось звонить. Дверь тут же распахнулась, и в первый момент Даша не узнала женщину, стоявшую перед ней.

– Регина! – удивилась она. – Как ты изменилась!

– Просто волосы подровняла и уложила, – объяснила ее новая подруга.

Но не только прическа преобразила бывшую бомжиху. Теперь на ней были не потрепанные обноски: Регина нашла в шкафу шелковый брючный костюм, который как будто специально был сшит для нее.

– Там у тебя почти все – очень дорогие вещи, – сказала она, – но некоторые даже мне велики. Но многое я смогу подогнать по твоей фигуре. А если хочешь, то можно продать, жалко, конечно, отдавать такую красоту, но у меня есть барыга знакомый, который, правда, на секонд-хенде крутится, но для своих знакомых берет и новые вещи, торгуется, как последняя… простите… Но за такое отвалит, сколько я попрошу.

Даша смотрела на Регину и не узнавала. С этой ли женщиной она познакомилась в камере предварительного заключения? Все было похоже на какой-то розыгрыш или на сказку, в которой грязная нищенка превратилась в королеву. У женщины даже голос будто стал мелодичнее и совсем исчезла блатная хрипотца. А главное, улыбка теперь не сходит с ее лица.

– Не надо ничего продавать, – ответила Даша, – что мне не подойдет, перешьете для себя, раз вам нравится.

Стол был уже накрыт, но, когда они втроем сели за приготовленный Региной обед, раздался звонок мобильного телефона, который Даша включила и поставила на подзарядку. Звонил адвокат Кульков, который только что узнал о ее освобождении. Леонид Сергеевич поздравил девушку с первой небольшой победой, но напомнил, что борьба еще не закончилась. Даша выслушала адвоката молча и, перед тем как попрощаться, поблагодарила его за помощь. Настроение было испорчено. Она только отвлеклась от ужасов двух прошедших дней.

Заметив, что девушка погрустнела, Дмитрий начал рассказывать что-то смешное. Даша пыталась вникнуть в то, что он говорит, но думала совсем о другом. Вновь вспомнился противный следователь, который не верит, что она никого не убивала, и адвокат, кажется, несмотря на его заверения, не верит в ее невиновность. Он подвозил ее в город и хорошо помнит, во сколько это было, он же даже на часы посмотрел. Да, он помог организовать алиби, Кулькову, наверное, даже не важно, виновен человек или нет, лишь бы дело было выигрышным. А ей приходится дрожать от страха и надеяться, что не будет ни суда, ни позора…

– …И пишет мой предок, князь Хворостинин, своему отцу в деревню, – рассказывал Дима. – Мол, прибыл в полк, встретили меня хорошо, офицеры здесь замечательные, только вот я проиграл в вист те деньги, что вы мне дали, жалованье за год вперед и еще семнадцать тысяч рублей. Пришлите, если сможете, – ведь это долг чести. Написал, а ведь знал, что таких деньжищ родителям не собрать, разве что деревеньку, с которой кормятся, продадут. Проходит пара недель, и приезжает его отец – сам отставной штабс-майор. Как раз под вечер прибыл, а уже компания собралась, карты розданы. Отец нашего героя тут же долг за сына отдал и попросил, чтобы на него карты тоже сдали… Раз проиграл, другой, но заприметил, что двое счастливчиков играют нечисто. И на третьем банке поймал их за руку публично… Те в крик, две дуэли наметились… Но наутро. А пока Хворостинин-старший предложил продолжить вечер за картами, но сменить колоду… За шулерами уже все следили… Короче говоря, отыграл он и семнадцать тысяч, что отдал, и еще взял у нечестных игроков столько же… А ранним утром две дуэли все же состоялись: каждому из противников он правую кисть прострелил, чтобы те уже никогда в карты играть не садились. Штабс-майор тот с Суворовым Измаил брал и в Итальянском походе участвовал. Сын его потом в азартные игры никогда не играл, и до сих пор все его потомки карты дома даже для гостей не имеют… Вот и я никогда игральные карты в руках не держал.

– А у меня были знакомые, которые только этим и жили, – поддержала тему Регина, – один так вообще человек очень остроумный. Как-то взяли мы бутылочку на четверых. Разлили по стаканам. Я вдруг вспомнила, что у меня закуска имеется, вышла за пакетиком, а когда вернулась, смотрю, мой стакашок пустой. «Где?» – спрашиваю. Все молчат, а тот, что на картах фокусы показывает, вдруг мне вопрос задает: «Ты физику в школе учила?» – «А при чем здесь физика?» – удивляюсь я. «Так ты про испарение жидкости слышала что-нибудь?»

– Ладно, – не выдержала Даша, – давайте выпьем шампанского.

Дима достал из холодильника бутылку. Правда, Регина сообщила, что пить придется только двоим, потому что она завязала. Дима наполнил два бокала и произнес свой любимый тост:

– Да здравствует Россия! Да сгинут враги ее!

А после того как выпили, объяснил, что если уж приходится выпивать, то всегда пьет только за Родину. Он смотрел на Дашу, увидел, что она все еще расстроена, и постарался ее успокоить:

– Я уверен, что все закончилось. Если Карнаухов продолжит копать под тебя, то это для него плохо закончится. А он – человек осторожный и не захочет рисковать карьерой.

– Возможно, на него давит старший Копатько, которой считает, что убийца именно я, – вздохнула Даша.

– С Петькой я переговорю, – пообещала вдруг Регина, – есть возможность переубедить его.

Какие у нее есть возможности, женщина объяснить не успела, потому что в дверь позвонили, звонок прозвучал так неожиданно и громко, что Даша вздрогнула. Дмитрий пошел открывать, а она взглянула на Регину и вздохнула:

– Ну вот и все…

Девушка обреченно подумала, что это пришли за ней, сейчас ворвутся полицейские и объявят, что освобождение отменяется и Шеина возвращается в тюрьму.

Но в дверях появилась Лиля. Она очень обрадовалась, увидев Дашу, и бросилась ее обнимать.

Оставшийся вечер провели вчетвером, а потом все вместе пошли провожать Лилю. Когда вернулись и остановились у дверей Дашиной квартиры, Регина вдруг вспомнила:

– Дашенька, а как мы на твоем диванчике вдвоем поместимся? Он такой узенький, а я дама крупная и храплю во сне.

Даша удивилась, потому что за две ночи, проведенные рядом с Региной в одной камере, она от нее никакого храпа не слышала.

– Что же делать? – продолжала сокрушаться та, лукаво поглядывая на Хворостинина, и наконец прямо спросила его: – Дима, может, подскажешь какой-нибудь выход?

– Кого-нибудь могу разместить у себя, – ответил молодой человек. – У меня имеется запасная раскладушка. Вполне удобное место для сна.

– Ну тогда придется Дашеньке к тебе пойти, а то ведь я храплю. Буду тебе мешать.

Даша так растерялась, что не стала спорить и следом за Дмитрием поднялась на седьмой этаж. Перед тем как переступить порог его квартиры, девушка вдруг поняла, что у нее именно в этот момент меняется вся жизнь – меняется, и, кажется, не в худшую сторону. И потом, если и случается какая-то неприятность, не надо отчаиваться, обязательно должно случиться и что-то хорошее. Все в мире находится в гармонии, все на весах Бога: и добро, и зло. Ломоносов ведь не случайно сформулировал этот всеобщий закон: «Что в одном месте убудет, в другом прибудет ровно на столько же». Все правильно, хотя счастье и нельзя взвесить никакими весами.

Дмитрий галантно уступил гостье диван, а сам расположился на раскладушке, накрывшись серым солдатским одеялом. С ним устроился и котенок, который гостил у Хворостинина, пока отсутствовала хозяйка, но и теперь не спешил возвращаться домой.

Глава 14

В офисе «Профсервиса» было тихо. Охранник на входе сообщил Даше, что начальник коммерческого отдела на месте, как и все главы отделов, а вот диспетчеры дежурных служб на работу не вышли. Но диспетчеры девушку не интересовали. К счастью, охранник не стал расспрашивать Дашу о Копатько и любопытствовать, зато он с явным восхищением разглядывал пришедшую вместе с ней Регину. Та, в черном кожаном пальто с воротником из красной лисы и темной фетровой шляпке с полями, выглядела очень элегантно.

– Спокойно, начальник, – подмигнула она мужчине, – шмонать меня не надо: я тут по делу.

И прошла мимо так невозмутимо и красиво, словно по подиуму.

Кабинет Пожидаевой оказался закрыт. Даша направилась к приемной и, когда вошла туда, увидела Людмилу Захаровну. Она стояла у секретарской стойки.

– Решила дать отдохнуть Лиле, – объяснила Пожидаева, заметив удивленный взгляд сотрудницы, – праздники все-таки. Ты ко мне? Проходи, – и указала на открытую дверь директорского кабинета, – теперь мое рабочее место здесь.

Тут она заметила Дашину спутницу и, судя по всему, сразу ее узнала и немного побледнела.

– Привет, Люся, – улыбнулась Регина, – хорошо устроилась, как я погляжу.

– Добрый день, Регина Станиславовна, – ответила Пожидаева, она уже взяла себя в руки и приняла невозмутимый вид. – Рада вас видеть. Значит, у вас тоже все хорошо? А то ведь всякое говорили, будто вы… Не знаю, как и сказать. Слухи ходили, что вы в тюрьме были, а сейчас бродяжничаете.

– Что было, то было, – пожала плечами Регина, – как говорится, от сумы и от тюрьмы – не зарекайся. Но это уже в прошлом, а сейчас я работу ищу. Поможешь по старой памяти?

Они прошли в кабинет, который еще совсем недавно принадлежал Владиславу Петровичу. Пожидаева предложила даже выпить за встречу, потому что после Копатько здесь осталось изрядное количество алкогольных напитков: шампанское, виски, коньяк. Но Регина категорически отказалась.

– Вообще-то я удивлена, – проговорила Людмила Захаровна. – Даша мне сказала по телефону, что надо помочь трудоустроить одну знакомую, но я не знала, что это будете вы… Работу, разумеется, получите…

– Если можно, не шнырем, – попросила Регина, – то есть не дворником.

– Конечно же! О чем разговор! Для начала возглавите коммерческий отдел, которым я прежде заведовала. Вы наверняка справитесь, я помню, каким руководителем вы были когда-то. А я вообще хотела оставить работу, – посетовала она, – но муж настоял, чтобы я некоторое время здесь оставалась, это же его фирма…

– А разве не Копатько владелец «Профсервиса»? – удивилась Даша.

– Только формально, – самодовольно фыркнула Пожидаева. – Он основной акционер, а остальные доли на разных людей оформлены, а люди эти подставные. Короче, мой Вася Маленький здесь хозяин. Попросил меня проверить, куда деньги утекают. По моим подсчетам, тут только неучтенки по аренде и по липовым трудовым договорам почти сотня тысяч евро в месяц, не считая откатов от подрядных организаций и прочего. Петр Иванович говорит о меньшей сумме, которая почти вся уходит на взятки и прочие накладные расходы. Но Вася решил пока его не пытать на сей предмет… Все-таки Копатько потерял единственного сына, переживает сильно, а жена его, говорят, вообще слегла с горя. И дочка Лексукова тоже в истерике бьется. Все требуют жестоко покарать убийцу.

Она многозначительно взглянула на Дашу.

– Они думают, это я? – ахнула девушка.

– Все так сразу и решили. Следователь перед Лексуковым постоянно отчитывается… Наверняка уже пообещал посадить тебя надолго.

– Но я не убивала Владислава Петровича!

– Я тебе верю! И мужу сразу объяснила, что ты девочка хорошая и мухи не обидишь. В нашей конторе оказалась случайно. Интеллигентная и вообще будто из другого мира. Ты же знаешь, что тебя все белой вороной считали?

– Мне все равно. Тем более что моя карьера здесь, наверное, уже закончилась, – вздохнула Даша.

– Кто тебе сказал такую глупость? – удивилась Пожидаева. – Как работала, так и будешь работать. Где я найду такого ценного сотрудника? Хотела сделать тебя своим замом, но не смогу сейчас. Но потом, когда все утихнет…

Затем Людмила Захаровна посмотрела на Регину:

– А вы, Регина Станиславовна, после праздников приходите трудоустраиваться. Служебная квартира есть, но там придется ремонт сделать: это займет пару недель. Если какие-то еще просьбы…

– Никаких, спасибо тебе, Люся… Людмила Захаровна, – улыбнулась женщина. – Хотя… одна просьбочка имеется… Как бы с твоим… простите, с вашим мужем встретиться? Очень нужно кое-что с ним обсудить, по старой дружбе.

– Вообще-то Вася должен сюда скоро заглянуть: он неподалеку баньку посещает. Как раз сегодня решил там посидеть, а по дороге обещал зайти, посмотреть, как тут все выглядит. Он же в «Профсервисе» еще ни разу не был.

Даша решила, что все сложилось очень удачно, Регина устроена, а она может идти домой, у нее еще законные выходные. Попрощалась с начальницей, пожелала удачи новой подруге и поспешила домой. Вернее, к Диме, он, скорее всего, тоже уже вернулся и ждет ее.

Внизу ее задержал охранник, пристал с вопросами:

– А кто это с вами приходил? Такая… вся из себя?

– Новый руководитель коммерческого отдела, – ответила Даша, не сбавляя шага, она не хотела терять ни секунды. Даже всю дорогу до дома почти бежала.

Промчалась через детскую площадку мимо домика-замка с высоким куполом, похожим на древнерусский шлем-ерихонку. Возле замка на скамеечке сидели двое подозрительных парней. Краем глаза Даша заметила, как они оба наблюдают за ней. А когда девушка посмотрела на них прямо, они как по команде отвернулись. У дверей парадного, приставив к замку магнитный ключ, она снова посмотрела в сторону детского замка. И опять парни, наблюдавшие за ней, резко повернули головы в другую сторону. Один из них уже разговаривал по телефону. Захлопнув за собой входную дверь, Даша достала мобильный и набрала номер Хворостинина.

– Я уже подъезжаю, – ответил тот, – минут через десять буду дома.

– Прости, у меня, наверное, мания преследования. Мне показалось, что за мной следят. Возле детской площадки двое парней, не из нашего двора, я их раньше не видела.

– Может быть, зашли посидеть, у нас же дворик красивый, – успокоил ее Дима. – Но все равно заходи поскорее домой, запрись и никому не открывай. У меня есть ключ. Буду через восемь с половиной минут.

Дмитрий закончил разговор. Задумчиво посмотрел в окно, за которым пролетали дома и автомобили, а потом, нахмурившись, приказал молодому человеку, сидевшему за рулем:

– Прибавь газку!

– Что-то случилось? – спросил тот.

– Сейчас узнаем. Работаем так: въезжаем в арку, сразу налево, ставим машину. В пятидесяти метрах детская площадка. Там двое. Ты заходишь спереди, отвлекаешь внимание. А я сзади. Кладем обоих на землю, забираем мобилы, оружие, если оно есть, и беседуем. Если окажется, что люди посторонние, скажем, что это программа «Розыгрыш», и попросим улыбнуться и помахать рукой скрытой камере.

Вскоре они заехали во двор. Дмитрий посмотрел в сторону детской площадки и ухмыльнулся:

– Короче, это не «Розыгрыш», так что извиняться не придется.

Двое парней, сидящих на скамейке, лениво переговаривались:

– Хорошо, что мамаш с колясками нет, и старух всяких, но все равно смысла здесь торчать никакого: почти час пасем неизвестно кого! А если он не появится?

– Не, – ответил другой, – сейчас праздники, а он с девкой молодой живет, зачем ему бегать где-то? Дело сделаем и сразу свалим. Я в Украину вернусь. Куплю домик в Грибовке: Одесса рядом, море из окна видно… Пляж, телки, музыка, вяленые бычки, кукуруза вареная… Поставлю там палатку с пивом.

Он замолчал, уставившись на шагнувшего на детскую площадку молодого человека с буксировочным тросом, свернутым в кольцо и переброшенным через плечо. Молодой человек покрутил головой, словно отыскивая кого-то, и направился к скамейке.

– Ребята, – обратился он, – у вас машина поблизости не стоит? Помогите по-соседски. Меня дернуть надо. Аккумулятор разрядился…

– Иди отсюда, – посоветовал ему тот, что мечтал об отдыхе на пляже, – ты мешаешь. А то так тебя дернем – мало не покажется.

– Ну, ладно, – не обиделся подошедший, – тогда хотя бы подержите веревочку.

Он протянул трос парням, те переглянулись и стали медленно подниматься. Но не успели встать, потому что неожиданно упали лицом вниз, не понимая, что произошло, и чувствуя, как их связывают этим самым буксировочным тросом.

– Обыщи их, майор, – приказал Хворостинин своему приятелю, – и давай пока в домик затащим.

В игрушечном замке вчетвером было тесно, а потому Дмитрию с другом пришлось усесться на связанных бандитов. Рядом положили отнятые у них мобильники, два пистолета с глушителями и бумажник. Хворостинин проверил его содержимое, часть денег переложил в свой карман и обратился к тому парню, на котором сидел:

– У тебя семь тысяч баксов было – я четыре забрал. Ты мне за ремонт машины должен. Я тебя в прошлый раз отпустил и сейчас отпущу, если скажешь, кто меня заказал и за что.

Бандит молча пыхтел, пытаясь вырваться.

– Я пока вежливо интересуюсь, а могу и допрашивать начать, а это я умею. Или друга попрошу: у него через минуту допроса даже шахиды клянутся, что очень любят Иисуса Христа… Ты ему все расскажешь, а потом вызовем полицию. А если побеседуешь со мной, то я тебя отпущу. Обещаю, а мне верить можно.

– Мне по телефону заказ дают, – помявшись, признался киллер.

– А деньги переводят на электронный кошелек, – кивнул Хворостинин, – хорошая схема, только я в нее не верю. А потому давай честно… Кто? Только не тяни, а то начну зубы тебе напильником стачивать…

– Клянусь, не знаю! Но тот, кто тебя заказал, под Васей Маленьким ходит… А Вася – очень серьезный человек. Отказаться нельзя было.

– И где найти этого Васю?

– Ей-богу не знаю! Я вообще не местный.

– Ладно, будем считать, что я тебе поверил.

Дмитрий достал из кармана мобильный и набрал номер.

– Что опять случилось? – прозвучал в трубке недовольный голос участкового Салганова.

– Как хорошо, что ты меня узнаешь, – обрадовался Хворостинин, – давай быстро на детскую площадку возле дома, где мы с тобой познакомились. Я тут двух киллеров взял…

– Э-э, – закричал парень под ним, – ты же обещал отпустить! Клятву давал.

– Я клятву Родине давал, а не тебе. Так что лежи и не дергайся… – ответил Дмитрий, ткнув его в бок, и спросил участкового: – Пяти минут тебе хватит? А то у меня дела.

Разговор закончился.

– Мужики, отпустите! – попросил второй киллер. – Мы ничего вам не сделали. Я вообще здесь случайно, просто сидел на скамеечке. А это все он…

– Ничего не сделали, значит, ничего и не получите, – ответил ему приятель Хворостинина. – Скажете в полиции, что пушки нашли во дворе и шли сдавать… Мне, что ли, вас учить, что говорить?

– Я все, что знал, вам сказал! – прохрипел задыхающийся под весом Дмитрия бандит. – Мне сказали парня в «Ниве» завалить… Еще сказали, что, если он с девкой будет, ее тоже. Но я же ничего не сделал. Отпустите! У меня тут, за углом, «Ауди» стоит. Забирайте! Если мало, то адрес назову, там под подоконником на скотче еще пять штук бакинских… Больше нет.

– Это ты будешь участковому рассказывать… Он через пару минут подскочит сюда.

Салганов не опоздал. И приехал не один, а со своим другом – старшим оперуполномоченным Мошкановым. Тот, увидев Хворостинина, робко кивнул ему.

– Забирайте, – сказал полицейским Дмитрий, – скажете, что решили остановить подозрительных для проверки документов, а те оказали сопротивление… Так что Салганову медаль, а со старшего лейтенанта наверняка снимут наложенное взыскание.

Даша сидела на кухне и, глядя в окно, ждала Диму. С неба сыпались крупные пушистые снежинки. Снег начался неожиданно – еще минуту назад небо было по-осеннему серым, но стоило отвернуться на минуту, и вдруг началась настоящая зима. Даше вспомнились строчки Пушкина: «Снег выпал только в январе на третье в ночь…» Почему-то от этого воспоминания стало весело.

– А сегодня уже четвертое, – произнесла она вслух и удивилась, что разговаривает сама с собой: прежде за ней этого не водилось.

Странно, новый год начался совсем недавно, а столько всего уже произошло. Сначала задержание, нелепое обвинение, страх, чувство несправедливости и обреченности, а потом счастье… Дима. Такое счастье, что хочется смеяться и петь.

Петь Даша не стала, а решила дальше вспомнить строчки из «Евгения Онегина»:

– Зима, крестьянин, торжествуя…

Но тут зазвонил мобильный.

– Я уже под твоей дверью и готов войти, – сказал Дима.

Девушка бросилась открывать. Он вошел, спокойный и уверенный, поцеловал ее так привычно, словно делал это каждый день уже много-много лет, с одной и той же, но такой приятной нежностью.

– Ты одна? – почему-то шепотом спросил он.

– Да, Регина еще в офисе осталась. Должен подъехать ее старый знакомый… Но он из уголовной среды, и потому мне немного не по себе. Не стала ее дожидаться. Тот человек лет двадцать провел на зоне. Это муж моей начальницы Пожидаевой, но даже она почему-то называет его Васей Маленьким.

Дима задумчиво нахмурился и вдруг предложил:

– Пойдем-ка встретим ее, а потом все вместе пообедаем.

Салганов с Мошкановым не знали, что делать с задержанными. Тем более что скованные наручниками парни вели себя прилично. Когда выезжали со двора, один из них крикнул:

– Притормозите: вон моя тачка стоит! «Ауди», между прочим, не новая, конечно, но очень хорошая.

– Что нам твоя тачка! – ответил участковый.

Но Мошканов все же приказал водителю остановиться. Сержант, сидящий за рулем, дал задний ход, и «уазик» подъехал к серебристому автомобилю.

– Господа полицейские, – сказал владелец «Ауди», – вы же понимаете, что мы к этим пистолетам никаким боком. Сидели на скамеечке, курили, а потом в домик на площадке из любопытства заглянули. Глядь, а там волыны, то есть пистолеты. Что с ними делать, не знаем, а тут как налетели эти и повалили сразу, а мы даже не сопротивлялись. Может, это их оружие и было?

– Ничего, в отделении разберутся, – сказал Салганов.

– А нам на фига эти разбирательства, господа полицейские? – жалостливо заныл второй парень. – Я вообще мимо проходил. Вижу, мужик из «Ауди» выходит, я попросил сигаретку, потом разговорились, сели покурить, а тут эти как навалились…

– Сержант, – обратился Мошканов к водителю, – не в службу, а в дружбу: сбегай за сигаретами и пивка возьми нам по бутылочке.

Он протянул водителю тысячную.

– Этим тоже брать? – кивнул сержант на задержанных.

– Они не пьют, – хмыкнул Салганов, – правда, мужики?

– Ага, – затрясли головами задержанные, – не пьем, только по праздникам, иногда.

Сержант вышел из машины, и когда отошел на приличное расстояние, Мошканов спросил, немного понизив голос:

– Так что ты там про «Ауди» болтал?

– Да я говорю, идеальная тачка. Только я ее продать хочу, но никто настоящую цену пока не дает.

– Время такое, у нормальных людей с деньгами туго, – произнес оперуполномоченный.

– За деньги любой дурак купит, – согласился Салганов, понимая, к чему клонит его друг.

– Хорошо, предположим, ты и в самом деле ни при чем, – продолжил Мошканов, – а вдруг твой приятель – киллер и это его пушки? Вдруг он собирался совершить заказное убийство или того хуже – террористический акт? Ты же его не знаешь?

– Да, мы, оказывается, знакомы, – тут же сообщил парень. – Я сначала не узнал, а когда разговорились, гляжу, рожа знакомая, уж не Володька ли это, думаю, с которым мы в этой, как ее… в Грибовке в одном классе, можно сказать, парились.

– Ну да, – подтвердил его приятель, – мы в Грибовке даже на одной улице жили.

– Это ты следователю впаривать будешь, мне по барабану, – отмахнулся Мошканов. – Подумай лучше хорошенько: нужна ли тебе машина? Как лучше – пешком ходить или сидеть под шконкой?

– Так я это… – вздохнул киллер, – хоть сейчас готов пешком, и к тому же для здоровья полезно. А потом, зачем мне в Грибовке машина, там все ногами ходят или на велосипедах в магазин, типа того. Я как раз домой уезжать собирался.

– Документы на тачку при тебе?

– Дома, но тут недалеко, можем сгонять.

Мошканов посмотрел на участкового и спросил:

– Ну, чего? Мне кажется, что пацаны ни при чем. Эти пушки кто-то другой подбросил. А официального вызова не было: этот Хворостинин не в отдел звонил, а прямо тебе. Вероятно, он и сам понял, что это посторонние ребята. Насолили ему чем-то, он решил их попугать.

– Точно! Не понравилось ему, что мы курили на детской площадке, но мы больше не будем, – поддержали его задержанные.

Вернулся сержант-водитель. Он поставил на сиденье три бутылки пива и начал вытаскивать из кармана сдачу.

– Слышь, Санек, – обратился к нему Мошканов, – оказывается, разыграли нас. Вызова ведь не было, это Салганову знакомый позвонил и прикольнулся, лишнего, видать, хватанул. Вот ведь какой шутник – абсолютно посторонних людей под статью чуть не подставил!

– А пистолеты? – удивился сержант.

– Это муляжи, – объяснил Салганов, – китайские игрушки.

– Как настоящие – не отличить даже! – восхитился доверчивый водитель.

– Ты, Санек, давай в отдел быстренько, а мы с капитаном тут задержимся. Как раз в соседний дом надо заскочить, бабка умерла, надо акт подписать, что смерть не носит криминальный характер. А ребят сейчас отпустим… Давайте выходите поскорее! А ты, Санек, поспеши в отдел, дежурных машин сегодня мало.

Оказавшись на улице, оба бывших задержанных ожидали, когда с них снимут наручники. Но Мошканов не спешил. Нашел в кармане одного из бандитов ключ от «Ауди» и проговорил:

– Сейчас за документами съездим, у нотариуса генеральную доверенность на меня оформишь, а потом только браслетики с тебя сниму.

Глава 15

Регина сидела за столом напротив Пожидаевой, та время от времени поглядывала на часы в ожидании мужа. Смотрела на свой мобильник, лежащий перед ней, однажды даже потянулась его взять, но отдернула руку и немного печально объяснила Регине, что Вася попросил без особой нужды ему не звонить.

С полчаса женщины беседовали, вспоминали то время, когда они познакомились. Людмила Захаровна призналась, что она всегда восхищалась красотой своей начальницы и как человек Регина ей всегда очень нравилась.

– Времена меняются и люди тоже, и не всегда в лучшую сторону, – усмехнулась Регина и добавила: – То есть не для всех в лучшую сторону. Я, например, стараюсь на себя в зеркало вовсе не смотреть.

– Почему? – удивилась Пожидаева. – На вас и сейчас мужики наверняка заглядываются.

Ее собеседница усмехнулась, но промолчала.

Какое-то время они сидели молча, думая каждая о своем, и не услышали, как в кабинет бесшумно вошел низкорослый немолодой мужчина в дубленке и без шапки. Пожидаева даже вздрогнула от неожиданности.

– Вася, как ты прокрался! – со смущенной улыбкой сказала она.

А Регина поднялась и вышла навстречу старому знакомому.

– Рада вас видеть, Василий Никифорович. Не знаю, как вас и благодарить за все, что вы для меня сделали. Но вы меня, наверное, не помните, я…

Но Вася Маленький прервал ее речь:

– У меня прекрасная память на лица, Региночка. И благодарить меня не за что, это я спасибо тебе скажу. Мне тогда в натуре вышак корячился. Смертную казнь ведь только в девяносто седьмом отменили. А ты меня не сдала, я добра не забываю… Так ты как сейчас? По виду, цветешь и пахнешь.

Регина покачала головой:

– Все чужое на мне. С девочкой хорошей в предзаке познакомилась, она меня к себе жить позвала, хоть и квартирка у нее самой дохленькая, да еще вещей надарила. Пожалела незнакомую тетку-бомжиху. Очень добрая и чистая девочка, а на нее сто пятую повесить хотели… И сейчас хотят.

– Так девочка эта на нарах сейчас?

– Пока ее тоже выпустили, потому как на нее у следаков ничего нет. Но только мне кажется, снова ее закроют, и уже надолго. Меня с чего вдруг так легко отстегнули… Следователь ее, Карнаухов, к себе вызвал и просил помочь с Дашей этой вопрос решить. Типа, я ему помогаю, а он меня отпускает. Но я никогда на такие дела не шла. А тут подумала, что если не я, то другой кто-нибудь девчонку подставит, ну и сделала вид, что согласилась.

– Как фамилия следака? – переспросил Вася Маленький.

– Карнаухов. Молодой и борзый. Говорил, чтобы я в доверие втерлась, проникла в ее дом и подбросила то, что он мне передаст.

Жена Пожидаева ахнула и тоже заговорила:

– Бедная Дашенька, она хорошая девочка, здесь у меня работает. Вася, я тебе говорила, это ее в убийстве сына Петьки Копатько обвиняют. Только я не верю…

– Во как! – удивился муж Людмилы Захаровны. – Сколько у вас тут всего занимательного имеется! Телевизоры смотреть не надо. В натуре, сериал мексиканский.

– Так для девочки-то все серьезно, Василий Никифорович, – вздохнула Регина.

– Так и я шутить не умею, – отозвался Вася Маленький, – сейчас в баньку схожу, лишнее с себя смою и подумаю над этим. А пока, Люся, покажи мне свой офис, раз уж я зашел…

Втроем они вышли из директорского кабинета, а им навстречу в двери приемной заходили Даша и Хворостинин.

– Привет, – помахала им Регина, чтобы Вася Маленький понял, что это не посторонние люди.

– Та самая девушка, – шепнула Пожидаева мужу.

Но Василий Никифорович не проявил интереса. К нему подошел Хворостинин и представился:

– Дмитрий. Друг Даши Шеиной.

Пожидаев не ответил, а только кивнул.

– А я – Людмила Захаровна, – улыбнулась молодому человеку Дашина начальница и добавила: – А это мой супруг – Василий Никифорович.

– Вот я как раз к нему, – радостно заявил Хворостинин, – буквально на одну минутку. Где нам можно побеседовать, чтобы никому не мешать?

– На крылечке постоим минутку, – кивнул ему Вася Маленький. – Но не больше, я спешу: номерок у меня в поликлинику – боюсь свою очередь пропустить.

Они вышли из офиса, неподалеку от крыльца стоял черный внедорожник. Пожидаев отогнул рукав дубленки и посмотрел на циферблат золотых часов.

– Минута пошла. Что ты хотел?

– Слушайте внимательно, – строго сказал Дмитрий. – Ваши люди дважды пытались меня грохнуть. Сегодня я взял двоих, глупых и болтливых, которые тут же указали на вас. Хуже того, они уверяют, что заодно им поручали убить и Дашу. Мой вам совет, даже не пытайтесь этого делать: и забудьте меня и мою девушку.

– Что за наезды! – возмутился Пожидаев. – Я тут не при делах. Против тебя и твоей подруги ничего не имею. Живите и радуйтесь. Подумаю, конечно, что за человечки мною прикрываются, сам с ними разберусь. А ты мне предъяв никаких не делай, а то ведь и ответить могу!

– Не советую, я тоже найду чем ответить, – отрезал Хворостинин и посмотрел на черный циферблат своих часов – «Командирских» с изображением парашюта. – Минута прошла. Спасибо за внимание.

Вася Маленький, не глядя на него, спустился по ступенькам, подошел к внедорожнику, возле которого уже выросли двое крепких парней, они открыли шефу дверь, но перед тем как сесть в автомобиль, мужчина обернулся и спросил:

– Тех глупых и болтливых ментам сдал?

– А что на них смотреть? Но, может, они и сами решили вопрос: стрельбы-то не было.

Дверь машины захлопнулась, и черный внедорожник уехал. Еще через минуту на крыльцо вышли Регина и Даша.

Регина посмотрела по сторонам и удивилась:

– Быстро вы!

– Да, – согласился Хворостинин. – Чего нам долго беседовать, мы же не приятели с Василием Никифоровичем. Но друг друга, надеюсь, поняли. Ну что, дамы, идем домой?

– Лиля только что позвонила, – сообщила Даша, – они с мамой приглашают нас в гости. Я пообещала, что придем. Мама Лили – очень хорошая, тихая и добрая женщина. Надо будет попросить Людмилу Захаровну помочь ей: свободная ставка в коммерческом отделе до сих пор остается… А она хоть и дворником работала, но за спиной три курса экономического факультета есть.

Черный внедорожник Пожидаева свернул во двор между двумя жилыми домами, проехал по дорожке, вдоль которой стояли высокие голые тополя, притормозил возле автоматического шлагбаума. Шлагбаум поднялся, машина продолжила движение и остановилась возле крыльца небольшого здания.

– Поражаюсь тупости того, кто поставил этот шлагбаум, – произнес Вася Маленький, – типа преграда, а для кого – непонятно. Забор вокруг метр высотой – перешагнуть можно.

– Надо будет – кирпичный поставим, – ответил один из его парней.

– Давно пора, – скривился Пожидаев, – но сейчас меня другое бесит. Где эти уроды? Вы в курсе, что тот фраер, что со мной на крыльце базарил, их скрутил сегодня. Чей косяк – пока проверять не буду, а что делать, сами знаете.

Вася Маленький вышел из автомобиля и шагнул к крыльцу, но остановился, а затем обошел здание кругом. Телохранители обогнали его, первыми подскочили к небольшой металлической двери, за которой находилось помещение сауны. Распахнули ее перед шефом. Но прежде чем войти, Василий Никифорович бросил сопровождающим его парням:

– Вы что, не поняли, что я сказал? Быстро закрывайте вопрос!

И, оставив их снаружи, захлопнул за собой двери. Посмотрел на лежащий у порога пластиковый коврик со следами растаявшего снега, поморщился, перешагнул через него, спустился по узкой лестнице в подвальное помещение и, наступив на расстеленный на полу ковер, вытер об него подошвы своих ботинок. Затем сбросил дубленку на руки невысокой молодой женщине. Женщина осталась стоять рядом с радушной улыбкой. Вася Маленький, не обращая на нее внимания, достал из кармана дубленки мобильник и набрал номер. Послушал гудки и только потом повернулся к женщине, буркнув:

– Я просил, чтобы сегодня была тайка.

– Целых две, – ответила та, – очень хорошие массажистки.

Жестом пригласила дорогого гостя проходить, шла рядом, ожидая других приказаний. Поравнявшись со столом, на котором стояли тарелки с закусками, Пожидаев осмотрел все, взял тарталетку с черной икрой и отправил ее в рот. Воспользовавшись паузой, женщина схватила пульт от телевизора. Вспыхнул экран, появился человек в ватнике и с гитарой. Он сидел возле елки и смотрел на поток реки, проносящийся мимо. Тлели желтые угли в угасающем костре, и оранжевое солнце стремилось скрыться за верхушками темных деревьев.

Человек перебирал струны и задумчиво пел:

Вот пришел мой понедельник,

Чистый, словно лист бумаги.

Только сдал меня подельник,

Ни за хрен – за горсть лодяги.

Только вышел я из дома,

Где жила моя маруха…

Вася Маленький раздраженно махнул рукой:

– Убери этого туриста!

Экран немедленно погас. А через мгновение зазвонил телефон.

Василий Никифорович посмотрел на высветившийся номер, кивнул женщине, чтобы она исчезла, после чего ответил на вызов.

– Напоминаю о своей просьбе, – произнес голос в трубке. – Сегодня вновь ничего не вышло…

– Какой еще просьбе? – изобразил недоумение Вася Маленький, – если у тебя проблемы, решай их сам. Я никому ничего не должен.

И отключил телефон.

Глава 16

Генеральную доверенность оформили быстро. Перед тем как отправиться ее оформлять, заехали на съемную квартиру хозяина автомобиля. Старший лейтенант Мошканов поднялся в нее вместе с ним. Парень взял документы, Мошканов полистал его паспорт и удивился:

– Значит, ты гражданин Украины?

– Да, мы на заработках здесь. Неужели непонятно было?

– Так Грибовка твоя где?

– Под Одессой. На берегу моря.

– Ну, тогда жди нас с Салгановым в гости, – ухмыльнулся старший лейтенант.

– Очень рад буду, – скривился житель Грибовки, – уже жду с нетерпением. Особенно если вы на моей… то есть уже на вашей машине приедете.

Помещение нотариальной конторы было пустым. Дверь заперли, и женщина-секретарь словно и не замечала наручников на руках спутника Мошканова. Да она и не смотрела на парня.

– Ты бы зашел сегодня, – ласково улыбалась она оперуполномоченному, – у меня столько всего с праздников осталось: и шампанское, и водка… Про закуску вообще не говорю. Посидим, как в былые времена. А то, может, подольше задержишься. Жене скажешь, что у тебя дежурство или усиление…

Потом женщина посмотрела в окно на автомобиль и приветливо помахала рукой Салганову, который остался за рулем.

Переоформили документы быстро. Бывший автовладелец опустился на заднее сиденье, рядом со своим приятелем, и поднял руки, показывая наручники:

– Ну, теперь браслеты снимете?

– До дома тебя отвезем, – ответил Салганов, – там и снимем.

Ехали недолго и молча. Только когда остановились возле кирпичной пятиэтажки, Мошканов приказал:

– Выходим по одному.

Сначала сняли наручники с прежнего владельца «Ауди» и попросили отойти подальше, потом отпустили и второго парня.

– Счастливо оставаться! – крикнул в окно участковый. – Мой совет: не появляйтесь больше в нашем городе.

«Ауди» унеслась. Парни переглянулись, и тот, который только что расстался со своим автомобилем, произнес:

– Я адрес этого опера по доверке запомнил. Так что сегодня вечером навестим… хотя…

Он не договорил, потому что рядом притормозил автомобиль. Открылась дверца, и сидящий внутри человек махнул рукой:

– Быстро сюда оба!

Парни послушно подошли.

– О чем с ментами базарили? – спросил человек в машине.

– Да ни о чем… Лоханулись мы немного. Попали в засаду, нас взяла группа захвата. Но мы сами выпутались, откупились, отдали свою тачку… Нас и отпустили… Только теперь валить надо, а за невыполненный заказ – аванс вернем. Дома деньги.

– Повезло вам. Добрые менты попались. А что вы им про заказ сказали?

– Ничего! Да нас и не допрашивали. Отвезли сюда, проверили документы и заставили тачку на опера переписать.

– Будете теперь пешком ходить. Ну, чего встали! Вперед, за деньгами.

Парни направились к дому. А человек, сидящий в машине, поднес к уху мобильный и произнес негромко:

– Сейчас они поднимутся. Встречай. Вася приказал валить обоих.

«Ауди» поставили на охраняемую стоянку. Мошканов с Салгановым обошли автомобиль, заглянули в багажное отделение.

– Хорошая машина, – признал участковый, – только все равно как-то неправильно это…

– Ты чего? Бандитов жалеешь?! Ну, доставили бы мы их в отдел. Они бы заявили, что нашли эти пушки. Проверили бы их, послали запрос в Украину. А если бы оттуда сообщили, что за этими типами ничего нет? И что дальше? Забрали бы они свою тачку и катались бы в свое удовольствие. Преступления бы совершали. А так хоть сразу уедут домой… И мы не в обиде. Короче, завтра поедем на рынок. У меня есть один перекупщик. Двенадцать тысяч баксов за нее дадут, не меньше. Две отдаем нотариусу, а десятку делим пополам.

– А чего так много нотариусу?

– Потому что пригодится еще. Я давно думаю чем-нибудь таким заняться: квартирами или машинами, как сегодня… Маринка, которая у нотариуса нам помогла, намекала как-то. Так и сказала, что столько ханыг вокруг, которые пользу обществу не приносят, а квартиры в собственности имеют… А ведь им все равно где жить: хоть здесь, хоть за городом. За городом, кстати, даже лучше – воздух свежий и самогон дешевый…

– А вдруг Хворостинин этот позвонит в отдел и спросит, как те уроды, которых он сдал?

– Да кто он такой? Чего перед ним отчитываться? Кому он звонил? Кто фиксировал его вызов? Ну, скажет, что позвонил он участковому Салганову, спросят тебя, а ты напишешь объяснительную, что у подозреваемых документы в порядке: в розыске не числятся и вообще приличные люди, разве что курили на детской площадке, но ведь это не повод для задержания, а пушки Хворостинину померещились…

Глава 17

На следующий день состоялись похороны Владислава Копатько. Народу на кладбище собралось немало. Заместителей убитого генерального директора и начальников отделов пригласили особо, а почти все остальные работники «Профсервиса» явились на всякий случай или поглазеть и стояли в сторонке.

Среди тех, кто пришел проводить в последний путь молодого руководителя управляющей компании, были вице-губернатор, и глава районной администрации, и чиновники мэрии. Собралось много молодежи, среди которых, впрочем, особо скорбящих не наблюдалось. Ребята перебрасывались какими-то фразами, бесконечно разговаривали по мобильным телефонам или слушали музыку в наушниках. Возле могилы скорбно застыла лишь одна девушка – Кристина Лексукова. На ней были темная вуаль и черная траурная соболья шуба. Кристину поддерживал отец, вице-губернатор, и мать, разглядывающая суетящихся приятелей погибшего жениха дочери с видом явного неудовольствия.

Пожидаева немного опоздала, и, когда подошла к Петру Ивановичу, чтобы выразить свои соболезнования, тот спросил:

– Василий Никифорович с вами не приехал?

Людмила Захаровна покачала головой:

– Он не посещает массовых мероприятий.

Копатько вздохнул и помрачнел.

Началось прощание с покойным. Первым свою речь сказал вице-губернатор, он заявил, что лично знал покойного и видел в нем достойную смену: умный, принципиальный и честный молодой человек подавал большие надежды, но его жизнь оборвала чужая злая воля. Но, к счастью, преступник уже найден и очень скоро состоится суд, на котором Лексуков планирует присутствовать лично, чтобы потребовать для убийцы самого сурового наказания…

После него выступил бывший генеральный директор «Профсервиса» Кропачев. Он, немного смущаясь, начал врать, что сам уступил место руководителя уважаемому Владиславу Петровичу, потому что понял превосходство того над собой и какую пользу молодой Копатько принесет фирме и городу. И как он скорбит о его безвременной кончине. А затем грозно добавил:

– Надеюсь, убийцу покарают по всей строгости.

И словно по команде, все выступающие стали проклинать убийцу. Друзья Влада все как один твердили, что без ушедшего товарища мир не будет прежним и это тяжелая утрата, а человека, который лишил всех такого друга, как Копатько-младший, нужно заставить страдать так же. Создавалось впечатление, что все на похороны и собрались ради того, чтобы посостязаться в ненависти к убийце. И никто не сомневался в личности преступника.

Какая-то девушка в мини-юбке и в розовых колготках после того, как призналась, что у нее с Владиком была чистая и светлая дружба, крикнула:

– Я эту тварь, которая убила нашего Влада, собственными руками бы задушила!

Петр Иванович, поморщившись, обернулся к одному из приятелей сына, тихо спросил:

– Скажи мне, Стас, откуда здесь эта пьянь?

– Я вообще не знаю, кто это, – ответил молодой человек, продолжая играть в телефоне.

Пожидаевой церемония прощания надоела, она собралась уходить и направилась к дорожке, ведущей к выходу с кладбища. Впереди нее шагал высокий парень в дорогой кожаной куртке и болтал по мобильному:

– …Сейчас уже заканчиваем. Закопают Влада, и мы на автобусе бухать поедем. Сколько там буду, пока не знаю, но в любом случае в боулинге встретимся, как и договаривались… Я, может, с телкой подъеду… Выбор тут есть…

Людмила Захаровна прошла мимо, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть крестов и венков на могилах, она не любила подобные зрелища. У выхода ее уже ждал внедорожник, но она остановилась, достала телефон и набрала номер Шеиной:

– Дашенька, завтра на работу не спеши. Регина пусть одна приходит, а ты отдохни какое-то время… Оформим тебе отпуск на недельку-другую, пока все не утрясется.

Что должно утрястись, Даша не совсем поняла. В тот момент, когда ей позвонила начальница, она беседовала с адвокатом. Кульков сам пришел к ней, заявив, что надо выработать линию защиты на случай, если вдруг выяснится, что алиби у нее ненастоящее и в город девушка вернулась гораздо позже того времени, что зафиксировано в протоколе допроса.

– Зачем? Ведь даже следственный эксперимент подтвердил нашу версию, – удивилась Даша и испугалась возможности, что ее вновь будут допрашивать по этому вопросу.

– Мы должны подстраховаться, – вздохнул Леонид Сергеевич, – в моей практике было несколько случаев, когда разрушалось даже стопроцентное алиби.

– И что тогда? – спросил присутствующий при разговоре Хворостинин.

– Тогда мне пришлось использовать все силы. В одном случае мой подзащитный получил условный срок, а во втором хоть и реальный, но ниже низшего предела и почти сразу вышел по УДО. Правда, оба эти дела не были такими резонансными.

– Но ведь Даша невиновна, – сказал Дмитрий.

– Виновна или невиновна, общественность это не волнует. А следствие заинтересовано в быстром раскрытии преступления. А кроме Дарьи Александровны подозреваемых нет. Я это к чему: ведь если вскроется то, о чем я упомянул выше, то неприятности могут быть и у меня. Лишение лицензии – наименьшее из зол. Но не думайте, будто я отказываюсь вам помогать. Просто мне хочется подготовить запасной вариант. Дарья Александровна может сказать, что не смотрела на часы, а потому ошиблась с определением времени… А вы…

Кульков посмотрел на Хворостинина.

– Могу сказать, что у меня в машине часы неправильно идут, – подсказал адвокату Дмитрий и спросил: – А почему вас так это тревожит? В крайнем случае, можно сказать и правду, что вы Дашу подвозили.

Леонид Сергеевич хмыкнул, потом вздохнул и произнес с некоторым раздражением:

– Во-первых, это случилось гораздо позже нужного нам времени, а во-вторых, мне бы не хотелось афишировать, что проезжал там в тот день. У меня были личные дела, раскрывать суть которых я не обязан. Однако очень жаль, что вы не понимаете всю важность сегодняшнего разговора.

Он пробыл в квартире Даши около часа, убеждая, как важно настаивать в суде на первоначальных показаниях. Даша и не собиралась с ним спорить, и Дмитрий тоже решительно сказал:

– Менять показания – последнее дело. Можно ссылаться на провалы в памяти, неизвестно чем вызванные, на неточные часы, исправность которых не проверена экспертизой, на что-то еще, но состав суда только этого и ждет, чтобы подсудимая сама разрушила свое алиби. А потому надо говорить только то, что сказано раньше… Но до этого дело и не дойдет – никакого суда не будет. Я это гарантирую, а я слов на ветер не бросаю.

– Вы хотите шантажировать Карнаухова той записью? – встрепенулся Леонид Сергеевич. – Вряд ли это получится… Суд просто откажется рассматривать подобную видеозапись, она не имеет непосредственного отношения к делу. А Карнаухов найдет способ выкрутиться, даже если начальство поймет, что он хотел подбросить Даше эти наркотики… Кстати, а где они? Мы не сможем доказать, что они вообще были. И нет заключения экспертов, исследовавших содержание того пакетика. Так что нам придется хорошенько продумать другие варианты защиты. И хочу напомнить, что следователь Карнаухов – очень и очень серьезный противник.

Глава 18

Поминки генерального директора решили устроить в помещении «Профсервиса», в том самом зале, где совсем недавно торжественно отмечали наступление Нового года. Решил, конечно, не коллектив, а Петр Иванович Копатько. Елочку с гирляндой и прочие новогодние украшения, конечно, убрали. Столы оставили в центре, но без стульев, словно намекая сотрудникам и прочим соболезнующим, что засиживаться долго не стоит.

После похорон, когда люди потянулись к автобусам, Кристина Лексукова подошла к отцу своего жениха и сказала, что друзья Влада не хотят поминать товарища вместе с посторонними, а потому она арендовала помещение небольшого кафе возле своего дома, куда все они и поедут сейчас. Копатько равнодушно кивнул, посмотрев на толпу молодежи, так будет даже спокойнее, если друзья Владика не будут общаться с его коллегами.

Сотрудники управляющей компании сели в автобус, а друзья покойного – в свои автомобили, но некоторые из них разместились в семиместном минивэне. Первой в его салон заскочила девушка в мини-юбке, та, что хвасталась чистой дружбой с Владиком, тут же рядом с ней плюхнулся на сиденье высокий парень в кожаной куртке.

– Меня зовут Володя, – представился он, разглядывая розовые колготки и то, как соседка пытается одернуть задравшуюся юбочку, – не возражаете, если мы погрустим вместе?

Девушка посмотрела на него и решила оставить свою юбку в покое, кокетливо положив ногу на ногу.

– А я – Алиса, – вздохнула она, – мы с Владом были очень близкими друзьями.

– Повезло ему, – улыбнулся парень.

– Да, – согласилась девушка и вдруг вспомнила, – только он теперь в земле, бедняжка. Вдруг это моя дружба стала для него роковой?

Минивэн заполнился, и машина тронулась с места. До кафе добрались быстро, но другие гости уже сидели за длинным столом и поднимали тосты за погибшего друга. Только что прибывшие стали отыскивать свободные места в разных концах стола, но Володя усадил Алису рядом с собой, продолжая одаривать ее комплиментами, а та в ответ кокетничала. Кристина Лексукова смотрела на обоих с явным неудовольствием, хотела что-то сказать, но промолчала.

Сначала все старались быть печальными, но постепенно обстановка стала меняться, начались разговоры, то там, то тут слышался смех. Большая компания разбилась на группки, все говорили о разном: знакомые, давно не видевшие друг друга, обменивались новостями, девушки делились впечатлениями о местах своего отдыха в ушедшем году, о море, о пляжах, о бутиках… В общем, вскоре поминки превратились в обычную вечеринку. Лексукова еле сдерживала раздражение, а когда кто-то из гостей попросил официанта поставить какую-нибудь музыку, не выдержала.

– Друзья, – громка произнесла она, – не забывайте, по какому поводу мы собрались здесь. Давайте соблюдать приличия!

– В самом деле! – поддержала ее Алиса. – Потусоваться пришли, что ли! Еще танцы тут устройте! Музыку им подавай… А Владик больше не повеселится, – наигранно всхлипнула она.

Кристина наклонилась к сидящему рядом парню и попросила:

– Стас, сделай так, чтобы этой швали здесь не было.

Молодой человек кивнул, поднялся, обошел стол и, оказавшись рядом с девушкой в розовых колготках, наклонился к ее уху:

– Встала и пошла отсюда!

– Чего? – удивилась Алиса. – Ты вообще кто такой?

Стас схватил ее за локоть и попытался вытащить из-за стола. Но вмешался Володя:

– Ты чего, Стасик? Не трогай девушку! Кто ты такой, в самом деле? Вспомни, как ты у Влада на хвосте постоянно сидел. Ты же в клубах за себя никогда не платил… Да ты еще долг Владу не вернул, я помню, как ты пять штук баксов взял на пару недель, а сколько прошло?

– Да пошел ты! Это наше с Владиком дело! – закричал Стас.

– Конечно, – усмехнулся Володя. – Ты небось и рад, что отдавать теперь не придется!

Стас взревел, схватил обидчика за грудки. И тут пронзительно заверещала Кристина:

– Вон отсюда все! Ведете себя как гопота! – Затем она гневно обернулась на девицу в мини-юбке: – И ты убирайся, еще не хватало, чтобы всякие проститутки себя подругами Владика называли!

– А сама-то ты кто? Посмотри на свою рожу! – крикнула Алиса. – С тебя штукатурку смыть, вообще все мужички шарахаться будут! Все знают, что только благодаря папаше ты Владика к себе привязала!

Драка была недолгой, но кровопролитной. Кристина подскочила первой и ударила соперницу с размаха, но попала по Стасу, зато Алиса тут же вцепилась в ее волосы левой рукой, а правой начала наносить удары. Ее попытались оттащить, и тогда она пнула Лексукову ногой. В ответ тут же получила неуклюжий удар от Стаса. Тогда в бой ринулся Володя. Стас упал на стол и сполз на пол, а следом полетели тарелки, вилки, ножи, бокалы и бутылки… На Володю бросились несколько человек, но неожиданно Алиса схватила бутылку за горлышко и разбила ее о край стола.

– Кого порезать? – закричала она. – Подходите, уроды! – Толпа расступилась. Девушка начала пятиться к выходу. – Только попробуйте подойти, мажоры недоделанные!

Ее новый поклонник шел рядом, трогая пальцами разбитую губу.

– Не выпускайте их! – истерично крикнула Кристина. Никто не тронулся с места.

Когда парочка оказалась на улице, Володя предложил:

– Может, в боулинг?

– Лучше сразу к тебе, – ответила Алиса, – или ко мне, но я за городом живу. Кстати, я тут виски со стола прихватила.

И показала сумочку, в которую едва уместилась бутылка.

– Когда ты успела? – удивился парень.

– Как пришли, сразу и взяла, чтобы потом не забыть. А ты мне еще на кладбище понравился.

– Взаимно, – ухмыльнулся Володя, облизывая разбитую губу.

И тут же замахал рукой, останавливая проезжающее мимо такси. Забравшись в салон, они сразу начали целоваться.

А в кафе поминки продолжались как ни в чем не бывало. Официанты собрали разбитую посуду, и гости вернулись за стол с таким спокойствием, словно скандала и не наблюдали. Даже Кристина Лексукова уселась на свое место.

– Вообще-то, Стас, я ожидала от тебя большего, – язвительно заметила она своему соседу.

– Что я ее, замочить должен был при всех? – возмутился тот. – Но ты только скажи, и я все сделаю!

– Ладно, – кивнула Лексукова, – эта дура не стоит внимания. А вот есть другая… И за особую благодарность с ней бы надо поквитаться, только сделать это так, чтобы и запаха от нее не осталось.

– Я понял, о ком ты, – ухмыльнулся Стас.

Глава 19

Тесть не любил говорить долго, он даже если выбирался на трибуну Государственной думы, сразу предупреждал: «Буду краток!» А потом рубил фразы, словно топором отсекал ветки у поваленного дерева. Тесть уверял, что в молодости был лесорубом. Врал наверняка, чтобы продемонстрировать свою глубинную связь с народом.

Карнаухов проверил его прошлое: все вроде гладко, но если проанализировать, то можно догадаться кое о чем. Четверть века назад тесть был владельцем приватизированного леспромхоза. И не где-нибудь, а в Забайкалье. Понятно, что лес стоит немало, и кто может поручиться, что нынешний уважаемый депутат не гнал тогда в Китай составы с охраняемым законом кедром? А еще торговля кедровыми орехами, которые почти даром забирались у местных заготовителей, а потом продавались не оптовикам, а напрямую в столичные гипермаркеты. Но, видно, и этого тогда показалось молодому предпринимателю недостаточно, потому что он пробился в краевую думу, где вскоре занял пост заместителя председателя. И сидел там долго, пока не начал думать, что масштабы края слишком тесны для него. И тогда перебрался в столицу, представляя интересы народа и особенно некоторых известных предпринимателей, при этом не сворачивая свой бизнес, а только расширяя его. Правда, предприятия были переоформлены уже на жену, а потом на подросшую дочь, которая даже и представления не имела, чем занимаются подвластные ей структуры. Юля все воспринимала как должное и считала, что весь мир ей обязан.

Карнаухов вспомнил, как, когда он уходит на службу, сладко спит его жена и даже не открывает глаза. Как по выходным таскает его по бутикам, покупая все подряд – то, что предлагают ей шустрые продавщицы. Она заходит в примерочные кабинки, а потом выходит в каком-нибудь нелепом платье, на которое присобачена бирка: «Карден» или «Гуччи», а он сидит и наблюдает. Юля ждет от него восторгов, и он вынужденно кивает, показывая отставленный большой палец. Жена – глупа и истерична, она не терпит возражений и по всякому поводу звонит маме в Москву жаловаться, что произошло с ней самой или с мужем. А мечтает лишь об одном – стать светской львицей, мелькать на экранах и красоваться на обложках журналов. Она часто говорит о любви, но произносит нежные слова противным писклявым голоском, считая, что это очень сексуально. А в постели Юля совсем никакая.

То ли дело Майя! Когда Карнаухов увидел эту девушку впервые, сразу почувствовал, как перехватило дыхание. И в голове вспыхнула только одна мысль: «А ведь кто-то с ней спит!» Майя прекрасно двигалась, у шеста ей не было равных, она была гибкой и пластичной, красиво улыбалась… В стриптиз-клубе, где она подрабатывала, торговали наркотиками; таблетки экстази обнаружили в ее шкафчике, где висели дешевая шубка, платьице и стояли ее сапожки со сбитыми каблучками. Все, что Майя зарабатывала, уходило на оплату съемной квартирки и учебы, на питание и на не самую дорогую косметику.

На втором же допросе она расплакалась, понимая, что рухнули все мечты и надежды: не будет ни учебы, ни высшего образования, ни карьеры, о которой она мечтала, ни удачного брака, на который рассчитывала, ни благосостояния – ничего, за что она так боролась. Она плакала, а Карнаухов вдруг почувствовал желание, какого не испытывал никогда – до дрожи в руках. Поднялся, запер кабинет на ключ, подошел и опрокинул ее на стол, с которого посыпались листы с протоколом допроса, перекидной ежедневник, мобильный телефон, подаренный женой… Майя мгновенно поняла, чего он хочет, не сопротивлялась, только вскрикивала, закусывала губы, прижималась к нему всем телом и вонзала укороченные экспертизой ногти в его спину, затянутую форменным кителем. Когда он отшатнулся от нее и хотел отойти, Майя сползла к его ногам и улыбнулась:

– А ты ничего. Можем продолжить.

Карнаухов полюбил ее сразу, прекрасно понимая, что, кроме редких встреч, у них ничего не будет: ни общего дома, ни совместных поездок к морю, ни детей, ни общей старости… Впрочем, детей не хотела и сама Майя. Его начинало трясти от страсти, уже когда он подходил к двери квартирки, в которой ждала любовница. Она встречала и начинала раздевать Карнаухова еще до того, как закрывалась входная дверь. Он любил ее неистово, но со временем страсть эта стала привычной, Майя по-прежнему была желанна им, но иногда хотелось поговорить, чем-то поделиться, что-то обсудить. А чем можно поделиться с человеком, с которым связывает только секс? Но он привык к такому общению и не представлял другого, потому что не с чем было сравнивать. Не с кем… А потому Карнаухов считал, что лучше Майи уже никого не встретит. Считал до тех пор, пока не увидел Дашу Шеину.

Сначала он не понял, что свалилось на него и придавило со всей его целеустремленностью и волей: обычная девушка, симпатичная, умненькая, с нежным голосом… Но она пришла словно из другого мира. Карнаухов не мог понять сразу, почему его так тянет к ней, почему вдруг, когда она рядом, начинают дрожать руки и путаться мысли. Он чувствовал себя растерянным, пытался понять, отчего вдруг это случилось, а когда догадался, то не поверил такому простому объяснению – Даша не боится его и этим зацепила. И тогда возникло и стало разрывать все его нутро новое желание: надо растоптать и унизить ее, сломать ее гордость и отвагу, непонятно откуда залетевшую в эту тихую девушку, надо сделать ее слабой, испуганной и зависимой от него. Он решил, что обязательно вернет Шеину в камеру, и даже не важно: убивала она того парня или нет. Страдая и мучаясь, Даша будет находиться под следствием ровно столько, сколько он захочет… Двух месяцев мало, он продлит срок заключения. Каждый день будет приводить ее на допрос и каждый день делать то же самое, что сделал однажды с Майей, но теперь с еще большим наслаждением. Надо заставить ее полюбить сладострастие своего унижения, заставить стонать от счастья и благодарить его со слезами счастья на глазах… А как избавиться от ее адвоката, он придумает. И тем более придумает, как избавиться от настырного Хворостинина.

Все должно было произойти, как он и придумал, но тут вмешался тесть.

Юлин отец не любил много и долго говорить. Он просто позвонил и сказал:

– Есть хорошая должность для тебя. Генеральская и с большими возможностями. До лета должность ждать не будет. Так что, Коля, заканчивай все свои грязные дела и переводись с повышением в городское управление, а оттуда я уже тебя сразу вытащу в Москву. Понял, как я забочусь о тебе?

– Спасибо, – поблагодарил тестя Карнаухов и почувствовал, как кровь прилила к вискам.

Он не хотел оставлять Дашу. Времени оставалось слишком мало. Хворостинина рано или поздно уберут: старший следователь не сомневался в этом. Человека, который мешает, не будет, и тогда у Даши совсем не останется надежд – вернее, у нее останется только одна надежда, что он, старший следователь Карнаухов, будет добр с нею. Однако доброту надо заслужить.

Он не верил, что Шеина убила своего начальника, хотя в жизни случается всякое. Только эксперты сделали заключение, что два смертельных удара тяжелым бронзовым подсвечником были нанесены, когда хозяин дома лежал на полу, и наносил эти удары человек, обладающий определенной физической силой – никак не женщина, тем более не такая хрупкая, как Даша. Но это они сказали только на словах, а в акте не указали, потому что Карнаухов попросил и напомнил, что и женщины бывают разные.

Убийство Копатько явно не было ограблением. По крайней мере, Петр Иванович Копатько сообщил, что ничего ценного из дома сына не пропало, да и наличных денег у Владислава вряд ли могло быть много. Только в бумажнике четыреста евро, в рабочем столе – немного валюты. Найти их грабителям не составило бы труда. Но грабители незамеченными не могли проникнуть в дом – только свои. Может, конечно, кто-то из жителей поселка, но люди там жили серьезные, приличные, подозревать таких было себе дороже.

Карнаухов почувствовал сразу, что быстро дело раскрыть не удастся, единственная подозреваемая была никак не похожа на убийцу. И повода для убийства у нее не было. И все же, по показаниям охраны, только у нее имелась возможность прикончить Копатько. Шеина въехала на территорию поселка на чужой «девятке». Машина с двумя находившимися в ней мужчинами тут же укатила, а вот девушка обратно не выезжала и не выходила, а это уже наводило на кое-какие предположения. И алиби у нее было сомнительное. Она бы так и осталась в камере, откуда бы ее перевели в следственный изолятор, а там уже допрашивали основательно. Только вмешался Хворостинин. И вцепился так, что выхода следователю не оставалось.

Два месяца назад Карнаухов помог Василию Пожидаеву. Поспособствовал с освобождением по условно-досрочному. Удивительно, что тому срочно потребовалось на волю, когда сидеть оставалось полтора года. Странно и то, почему авторитетный вор не смог решить это сам с начальством колонии. А майор юстиции случайно узнал, что популярный некогда в криминальных кругах Вася Маленький хочет вернуться, и подумал: а почему бы не помочь?.. Особых выгод ему эта помощь не сулила, но такой человек, как Пожидаев, всегда может пригодиться. Хотя многого можно добиться и просто при поддержке тестя, но это только карьера, а зачем она, если в ней самой нет особенной выгоды? Карьера – не цель, если она не дает большой власти и больших денег. А через Пожидаева можно будет договариваться с теми, кто стоит за большим бизнесом, кто начинал все солидные предприятия, крышевал их, снимал большую часть прибыли и оставался в тени. Карнаухов приблизится к этому кругу людей.

Тогда на встречу с Карнауховым вышел некий бизнесмен, приехавший на встречу в бронированном автомобиле и с машиной охраны. Сидели в зале дорогого ресторана, где не было посетителей, не было музыки – лишь накрытый круглый стол в центре зала и квадратные телохранители у всех дверей. Бизнесмен вперил в следователя кокаиновые зрачки и по привычке попытался давить, но Карнаухов сразу поставил его на место, сказав, что решает он. И не за деньги, потому что, сколько бы ему ни предложили за помощь Васе Маленькому, все это мелочь. Деньги не имеют значения – главное, хорошие личные отношения. Неизвестно, что передали Пожидаеву, скорее всего, передали дословно, но он согласился.

После освобождения Вася сам встретился с Карнауховым и сказал, что ничего не имеет против знакомства, но отношений никаких не будет. Но одну любую просьбу Карнаухова он выполнить готов, если это не связано со стукачеством. И особо уточнил – только одну просьбу.

Но, как выяснилось, нельзя доверять уголовникам. Дважды не справившись, Пожидаев пошел на попятный. Теперь придется все решать самому. Но ведь получилось с жестким диском. И сделал все сам. Поднялся в квартиру Шеиной, примитивный старый замок поддался отмычке мгновенно. Компьютер находился там, где и был до этого, – на столе. Минутное дело. Непонятно только, когда Хворостинин успел сделать копию. Или наврал? Убирать надо этого парня, и решать этот вопрос опять же придется Карнаухову.

А что касается Васи Маленького, тот и сам знает, что должен, а потому с ним можно будет говорить иначе – просто предложить совместный бизнес, к примеру. Самое простое – брать раскрутившихся и обнаглевших от безнаказанности бизнесменов – тех, кто швыряет деньги на виллы, в которых потом бывают раз в году, на океанские яхты, на которых не бывают никогда, на торжества, куда приглашаются западные звезды за миллионные гонорары… У всех этих жирных котов, разумеется, есть своя крыша. Но с крышей вопросы будет решать Пожидаев. А все остальное делать Карнаухов. Брать! Возбуждать дела, прессовать, а потом по тарифу: домашний арест – столько-то, подписка о невыезде – столько-то, закрытие дела – по дополнительному согласованию…

Пожидаев согласится, потому что это сулит ему огромные барыши, да и пресловутая воровская честь, просьбу-то он не выполнил. В своем успехе Карнаухов нисколько не сомневался. Вот только что делать с Шеиной? Можно, конечно, сломать ее, а потом выпустить. Можно сломать и отправить на зону, а потом приехать туда, где она, униженная и слабая, уже перестанет мечтать о глотке свободы, поставить условие: или она с ним вернется, или будет еще хуже. Конечно, она согласится. Не сразу, для вида возьмет денек-другой на размышление… Но согласится обязательно, хотя бы в глупой надежде, что потом обманет следователя, потому что свобода – это не только возможность жить без решеток на окнах и вечерних прогулок по плацу, свобода – это возможность выбора. Вот только выбора у Дашеньки уже не будет. Привыкнет, а к тому времени уже будет не нужна Юля и станет не страшен влиятельный тесть, потому что в Москве людей повыше Семена Степановича – ой как много! И он, Николай Карнаухов, станет одним из таких…

Тесть приехал, чтобы отметить юбилей в кругу родных. Вообще, его семья, не считая Юли, жила с ним в столице и состояла только из супруги – полной и крикливой женщины с нелепой прической на голове, вроде барашковой казачьей шапки-кубанки. Она была на два года старше Семена Степановича и старательно пыталась скрыть это. Познакомились они двадцать восемь лет назад, когда разведенная молодая женщина пришла устраиваться к юному Семену бухгалтером в его первый кооператив. Возможно, она стала не только первым его бухгалтером, но и первой женщиной в жизни. Впрочем, Карнаухова эта трогательная история любви не интересовала.

Приятно, конечно, что известный депутат и удачливый бизнесмен считает своей семьей не только дочь и жену, но и зятя, только это ничего не меняет.

Семен Степанович поможет с переводом в столицу, Вася Маленький даст нужные связи, и тогда депутатскую семью можно посылать подальше. Хотя против тестя и тещи с разноцветными разносезонными кубанками на голове Карнаухов ничего не имел: можно и дальше считаться их родственником. И даже Юлю можно было потерпеть. Если бы не Даша, даже мечты о красотке Майе не терзали его так.

И теперь, исполняя супружеский долг, Карнаухов закрывал глаза и представлял, что сжимает в объятиях Шеину, терзал ее и, слыша, как пискляво вскрикивает Юля, зажимал ладонью ее рот:

– Только молчи, деточка!

Тесть для своего торжественного события снял ресторан в Доме архитектора. Вместе с Карнауховым и дочкой осмотрел помещения, задирал голову, разглядывая лепнину на потолках, потрогал ореховые панели на стенах, заглянул в огромный камин, оглядел старинное кресло, в котором, как ему пообещали, будет сидеть юбиляр. Плюхнулся всей своей массой в это кресло и сказал:

– Ну, так и быть – отметим здесь. Хотя я – человек простой. Мне бы не Дом архитектора, а Дом лесоруба.

И засмеялся своей шутке.

Тесть пригласил на праздник всех местных коллег, также готовы были приехать некоторые депутаты из Москвы, пара заместителей министров, несколько бизнесменов, обещал заглянуть губернатор. А вообще приглашенных наметилось немного – всего человек пятьдесят. Вести вечер наняли популярного телеведущего, который пришел на встречу и из уважения к юбиляру даже согласился немного понизить свой гонорар.

Юля пыталась настоять на концертной программе, но тесть отказал как отрезал:

– Нет! У меня будут люди серьезные. Это на свой день рождения кого хочешь приглашай, хоть этих педиков.

Для Карнаухова главным было то, что тесть пригласил и начальника РУВД, и начальника городского управления следственного комитета: оба согласились прибыть. Время терять нельзя: почву для последующего продвижения надо готовить уже сейчас. Вполне возможно, и, скорее всего, так оно и будет, что именно после этого юбилея будет подписано представление на присвоение Карнаухову звания подполковника юстиции и решится вопрос о переводе в городское управление.

Теперь он думал об этом постоянно, почти столько же, сколько о Шеиной. И все больше и больше склонялся к мысли о том, что надо договариваться с Пожидаевым о встрече.

Утром, садясь в «Мерседес», чтобы отправиться на службу, Карнаухов набрал номер.

– Ну, чего тебе еще? – услышал он голос Пожидаева.

– Надо встретиться. Просьб никаких не будет. Будут предложения по сотрудничеству. – И поняв, что ошибся в терминологии, тут же уточнил: – Предложения по очень выгодному бизнесу.

Последнее слово оказалось волшебным, но все равно Вася Маленький ответил не сразу. Молчал с полминуты, наверное, а потом выдохнул в трубку:

– Лады, по бизнесу можно и потолковать. Я тут один шалман прикупил, записывай адрес…

– Я в курсе, где он находится, – проявил свою осведомленность майор, – когда подъехать?

– Я буду там обедать в три. Подгребай!

И Пожидаев закончил разговор. После этого потянулось время. Дорога до управления показалась необычно долгой, потом тишина звенела в кабинете и настенные часы лениво перебирали хромоногими стрелками. Работать не было никакого желания. Изредка звонил телефон, но Карнаухов сворачивал все разговоры, потому что они казались ему лишними и бессмысленными. Его раздражало все: кабинет, шаги в коридоре, лица коллег, которые заглядывали, мешая размышлять… Дважды он включал чайник, пил растворимый кофе, не чувствуя его вкуса, думал о Даше.

Потом его вызвал начальник и спросил:

– Что там у нас по убийству Копатько?

Следователь пожал плечами:

– Работаю. Собираю доказательства. Убийца известен… То есть известна – Дарья Шеина, сотрудница «Профсервиса», но пока ухватить ее не за что.

– Хватай за что хочешь, но чтобы она сидела! Завтра же! А то мне звонят… – начальник показал глазами на потолок, – всякие разные и требуют.

– Завтра же посажу, – пообещал Карнаухов, – только надо сделать все чисто. У меня была мысль…

– Я в курсе. Петров в устной форме доложил, что произошло при обыске.

– Не знаю, что он докладывал, но это против нас провокация была. Опер зачем-то снял куртку и повесил ее на вешалку, а знакомый подозреваемой, он же и, вероятно, ее сообщник, подбросил в карман пакет якобы с наркотиками. Правда, мы не вскрывали пакет, и была ли там наркота, еще неизвестно.

– Куртку он снял! Еще бы брюки стянул! Вы что, дети, что ли? Проверили бы содержимое пакетика и брали бы этого сообщника и дожимали здесь… Мне что – учить всех вас надо?!

– Честно говоря, я не то чтобы растерялся. Просто подумал, а вдруг Мошканов и в самом деле с собой что-то таскает. Зачем на РУВД вешать еще одно преступление? Каюсь, зря это сделал.

– Ладно, – вздохнул начальник, – сажай подозреваемую. И ищи свидетелей, которые видели, как она выходила из дома убитого. Соседей опрашивали?

– Естественно, но там в соседнем доме только одна владелица, и та невменяемая по поводу долгих праздников. Но придет в себя и напишет под диктовку.

– Зачем ждать, вызывайте. А еще лучше – поезжай сам к ней, снимай показания. – А потом начальник более миролюбиво добавил: – Сейчас обед начинается. Давай вместе посидим где- нибудь?

– Я обедать не буду. Надо поработать с делом. Чуть позже, если удастся, перекушу. А к вечеру ближе поеду туда… Хотя вечером не получится, у меня же тесть в гостях, как вы помните. Но вот с утра сразу рвану в «Лесное озеро» – раскручивать соседку…

Карнаухов вышел из кабинета. Как просто! Почему он сам до этого не додумался? Нужные показания свидетеля – и Шеина снова на нарах. Петров хоть и дурак, но полезное дело сделал: преподнес так, как нужно. Начальство теперь знает о существовании некоей видеозаписи, и знает, что это провокация, следовательно, Хворостинин не опасен. Но все равно его надо убирать.

Карнаухов сидел за столом в своем кабинете и радовался, что все складывается как нельзя лучше. Удача улыбается ему.

В коридоре раздавались быстрые шаги коллег, спешащих на обед. Дверь открылась, и заглянул Петров.

– Коля, ты идешь?

Карнаухов покачал головой:

– Работать надо. Потом, попозже чуть-чуть. Кстати, спасибо тебе, что начальству доложил о той провокации, которую чуть было не устроила эта сволочь Хворостинин… Ведь это он подкинул пакет в карман Мошканова, ты же помнишь?.. Зря мы при свидетелях не вскрыли и не взяли его с поличным. Что-то растерялся я тогда…

– Надо же! – удивился Петров. – А как правдоподобно у него получилось! У меня, если честно, душа в пятки ушла. Лохи мы с тобой, Коля.

– Ну, не все из нас лохи, – улыбнулся Карнаухов. – А Хворостинина наказать надо. Так что, если будут какие предложения, заходи.

Дверь закрылась. Старший следователь усмехнулся.

«Сам ты лох, Петров, – подумал он, – шесть лет в капитанах, а что скажешь, когда узнаешь, что я уже подполковник и начальник отдела в городском комитете? А потом? Внукам будешь рассказывать, кого на «ты» называл».

Сидеть в кабинете не было никакого смысла, а до встречи с Пожидаевым оставалось два часа. Хорошо бы, конечно, вызвать на допрос Шеину прямо сейчас. И допрашивать, допрашивать, допрашивать ее все это время… Даже к Пожидаеву можно опоздать немного. Хотя нет, к Васе Маленькому нельзя опаздывать, а то он подумает, что предложение несерьезное.

Карнаухов поднялся, подошел к шкафу, где висело его кожаное пальто, начал одеваться, а когда застегнул все пуговицы, зазвонил мобильник в кармане пиджака. Снова расстегиваться не хотелось, однако достать телефон и переложить в карман пальто все равно нужно. Он раздраженно ответил:

– Алло!

Звонила Майя.

– Я уже дома, – сообщила она, – ты заедешь сегодня?

– Не знаю пока. Как твоя диссертация?

– Что мне до нее! Я и так знаю, что с защитой никаких проблем не будет. Сегодня была у Волкова, и он сказал, что уже договорился с оппонентами о вопросах, которые те будут задавать.

– Не знаю, получится ли заскочить. Ты же знаешь, родители Юли приехали, так что не хочу, чтобы были лишние вопросы.

– Ну, как знаешь, а то я такая чистенькая, вся гладенькая… И у меня новый парфюм.

– Я занят, – не дал ей договорить Карнаухов, чувствуя закипающий в нем гнев.

Сорокалетний доцент Волков был научным руководителем Майи. И если она сказала, что ездила к нему, значит, они встречались не на кафедре, а у него дома. Что он ей пообещал? И за что? Неужели она переспала с ним? А может, уже давно спит? С нее станется! Ведь диссертация откровенно слабая. Есть, конечно, хорошие куски, но их написал он – Карнаухов, майор юстиции и кандидат юридических наук. Такой же кандидат, как и Волков, между прочим. Только он – практик и знает, о чем пишет, а что может знать маленький прилизанный человек, пропахший ароматами французского парфюма и не умеющий пить? Майя рассказывала, что на каком-то банкете Волков нажрался в стельку, хотя и выпил-то всего грамм двести коньяка… Она его даже в такси до дома провожала, чтобы он не уснул в машине. А может, у них тогда все и началось. А он, известный следователь с лучшей раскрываемостью, ни ухом ни рылом…

Вдруг старший следователь понял, что тоже хочет сегодня напиться… С тестем, конечно, это не получится, да и время не то.

Карнаухов достал из кармана мобильник и нажал кнопку последнего вызова.

– Я приеду, вечером, – сказал он Майе, – только подготовь виски какой-нибудь. Нет, какой-нибудь не надо. А лучше коньячок французский. Поговорим о твоей защите.

К ресторану Пожидаева он прибыл на полчаса раньше назначенного времени. Сидел в машине, видел, как подъехал черный внедорожник, из которого вышел телохранитель и открыл дверцу Васе Маленькому, который рядом со своими шестерками казался еще меньше, чем был на самом деле. «И чего его боятся уголовники?» – невольно удивился Карнаухов.

Прикрытый мощными спинами охранников, Пожидаев зашел в помещение ресторана.

А через несколько минут и следователь покинул салон своего «Мерседеса». И только взявшись за ручку двери, подумал: а что, если за Васей следят? Снимают на камеру, а потом, проверяя записи, какой-нибудь капитанишка узнает во входящем в ресторан, принадлежащий известному уголовнику, майора юстиции Карнаухова – перспективного сотрудника следственного комитета. Следователь даже физически ощутил, как его рассматривают. Быстро зашел внутрь и выдохнул.

«Бред! – пронеслось в его голове. – Мания какая-то! Этого не может быть!»

И тут же он успокоился, став обычным, сдержанным и рассудительным майором Карнауховым, каким его знали коллеги.

Пожидаев дожидался его в отдельном кабинете с камином. Камин был настоящий, в нем потрескивали дрова. Вася Маленький, не торопясь, ел куриный бульон, черпая его небольшой ложкой из глиняного горшочка.

– Составить мне компанию не предлагаю, – сказал он, – потому что я питаюсь здоровой пищей: кашки, бульончики. Сам понимаешь, гастриты, язвы. Хотя на самом деле это не только полезно, но и вкусно. Когда в детском доме был, так только каши и ел: там макароны только по праздникам давали, с жареной колбасой, – ударился вдруг в ностальгию Пожидаев. – Я тут как-то хотел колбасу пожарить – не то! Колбаса, наверно, нынче не та, а раньше вкусная была. Тогда мне пшенка поперек горла стояла, а теперь нравится… А если еще и с тыквой ее приготовить… Ты пробовал?

– Не доводилось, – признался Карнаухов.

– Много потерял. Попробуй как-нибудь.

Он закончил с бульоном, отодвинул от себя горшочек и аккуратно вытер ложку бумажной салфеткой.

Увидев, что следователь смотрит на ложку, заметив, что она явно не ресторанная, помахал, держа за костяную ручку.

– Удобная ложечка, я ею уже, почитай, двадцать лет как пользуюсь.

– Заточка, – кивнул Карнаухов, – я уже видел подобные. Ручка как ножны, чтобы в кармане удобно носить было, и штаны не проткнуть, и самому не уколоться. Но когда нужно, ручка снимается, а под ней – лезвие. У этой ложечки лезвие, как я полагаю, сантиметров пятнадцать длиной.

– Где-то около того, – согласился Пожидаев и переложил ложку в другую ладонь, потом опять взял в правую руку. – Так ты чего встречаться надумал, ведь мы все уже решили?

– Я по другому поводу. Если вы в курсе, то меня ждет значительное повышение. Сначала здесь, в городе, потом переведусь в Москву. Дело в том, что за мной стоят очень и очень влиятельные люди…

– Про депутата я знаю, – кивнул Вася Маленький, – но это так – шелупонь. А кто еще?

– На уровне министров, – внушительно сказал Карнаухов.

– Ну, так чего хотят твои министры?

– Как и все – денег побольше. И они готовы к сотрудничеству…

Карнаухов замолчал, потому что понял: разговор развивается как-то не так. При чем здесь министры, когда он хотел поговорить о себе? И где он будет их искать?

– Дело в том, – все же продолжил он, – что в столице меня ожидает весьма высокая должность… Вы понимаете?

– Штаны с лампасами, тачка с водилой и баня с девочками. Видали и таких.

– Василий Никифорович, у меня предложение. Возможности мои будут огромные, можно сказать, неограниченные. Я смогу взять любого… Любого, в смысле любого бизнесмена – даже самого недосягаемого. Прессануть его и, если будет заказ, бизнес отжать. Кого-то по ходатайству ваших, например, знакомых, можно и выпускать за определенные суммы… И схему придумать любую.

– Да я и так все понял, – усмехнулся Пожидаев и опять перебросил ложку из ладони в ладонь и обратно. – То есть ты хочешь чужие бизнесы отжимать, а я должен с уважаемыми людьми договариваться насчет того, чтобы тебя на шашлык не порезали? Так я понимаю?

Карнаухов угрюмо молчал.

В кабинет зашел официант с подносом. Он выставил на стол тарелку с кашей и забрал пустой горшочек.

– Чего еще изволите, Василий Никифорович? – спросил он. – Есть соки натуральные, только что отжатые. Сельдереевый, ваш любимый.

– Не, – отмахнулся Пожидаев, – в другой раз. Сегодня принеси чифиря, но только неразбодяженного. И к нему на закуску виноградика белого.

Официант удалился. Вася посмотрел ему вслед, дождался, когда прикроется дверь, и повернулся к Карнаухову.

– Очень я виноград люблю, – объяснил он. – А что касается твоего предложения, то, как ты сам думаешь, что будет со мной, если я чужих овец стричь начну? А коммерсант – это овца, и ее стригут те, кто пасет. А еще умные люди кабанчиков выращивают: кормят кабанчика кредитами разными, всякие на него недвижимости записывают, бюджеты через него пилят. А потом прикалывают по-тихому. Но для себя, ты понял?

– Да я о другом совсем, – попытался объяснить следователь. – Все равно рано или поздно кого-то берут, сажают, отжимают предприятия, конфискация и все прочее. А мы сможем контролировать этот процесс.

– Весь этот процесс уже контролируют. Контролируют люди, которым ты не чета и каким тебе не стать никогда со всеми твоими связями. И я в чужую кормушку не полезу… А тебе мой совет: иди отсюда, не будем мы с тобой общий бизнес делать.

– Вам неинтересно мое предложение?

– Иди, я сказал! А то позову ребят, и выкинут тебя, да и покуражатся немножко. Не посмотрят, что ты майор…

Кровь прилила к лицу Карнаухова, но он остался спокойным. Неторопливо поднялся.

– Зря вы так, – произнес он, – вы давали слово… Любая просьба, говорили… Однако с самой простой справиться не смогли.

– Я дал слово, я и забрал, – ответил Вася Маленький, наклоняясь над тарелкой с кашей и вдыхая запах.

– Ну, тогда я верну тебя туда, где тебе место, и поспособствую, чтобы ты больше оттуда не выбрался, – заявил Карнаухов, повернулся и вышел. Стремительно прошел через полупустой зал ресторана, пересек просторное фойе с гардеробом, проскочил узкий вестибюль и вышел на морозный воздух. Возле его автомобиля стоял полицейский.

– Ваша машина? – спросил он. – Вы припарковались в неположенном месте.

Старший следователь не обратил на молодого сержанта никакого внимания, прошел мимо, словно никого тут и не было. Сел в салон, завел двигатель и достал мобильник.

Полицейский постучал в окошко, а потом приоткрыл дверь:

– Я с вами не закончил!

Карнаухов молча достал из кармана служебное удостоверение и развернул перед носом сержанта.

– А я с тобой и не начинал. Хочешь неприятностей? Получишь. Иди отсюда, чтобы я тебя не видел.

Захлопнул дверь и рванул с места.

– Але, але! – звал из мобильника голос Майи.

Карнаухов поднял с колен аппаратик.

– Сегодня не жди, не получится, – еле сдерживая ярость, произнес он. – Давай встретимся завтра.

И сразу отключил телефон, чтобы вообще никто не звонил больше. Желание напиться становилось все сильнее. Но лучше это сделать с тестем, а заодно расспросить, что тот сам думает о будущем семьи. Только до этого надо встретиться с бомжихой из камеры Шеиной и обговорить с ней окончательные условия. Пообещать ей спокойную жизнь и даже кое-какие деньги. А за деньги не только бомж, но любой человек продаст кого угодно. Вся разница только в сумме, тем более что продавать надо не близкого человека, а случайную знакомую.

Глава 20

Кристина Лексукова открыла дверь квартиры и увидела на пороге Стаса с букетом в руках.

– Спасибо, что отозвался на мой зов, – вздохнула она, – а то теперь ни на кого нельзя положиться. Все предают. Что за время такое!

Приятель ее погибшего жениха прошел в прихожую и, когда хозяйка закрыла за ним дверь, протянул букет:

– Это тебе. Владика больше нет, жизнь продолжается.

Наклонился, чтобы поцеловать Кристину в щеку, но девушка отстранилась.

– Я же по-дружески, – объяснил гость.

Они прошли в гостиную. Кристина опустилась в кресло и указала гостю на диван.

– Места себе не нахожу, – вздохнула Лексукова, – кто б мог подумать, что такое случится?

– Я тоже очень расстроен, – устало произнес гость. – Да еще целый день мотаюсь, хочу выполнить твою просьбу. Ну, короче, нашел я людей, которые согласились помочь…

– Ну и…

Друг Влада посмотрел в сторону, потом снова на хозяйку.

– У тебя попить что-нибудь найдется?

Кристина поднялась и направилась на кухню. Стас посмотрел на ее ноги и откинулся на спинку дивана.

– Минералка закончилась, – крикнула Лексукова, – а соки я не пью! Чай, кофе?

– Нет, горячего не хочу. Тогда просто воды.

– Может, виски? – предложила девушка.

– Немножко, – согласился Стас.

Потом посмотрел на часы и потрогал кожаную обивку дивана.

– Может, ты перекусить хочешь? – звучал в кухне голос Кристины. – Есть сыр, колбаска, еще что-то в баночках, мюсли…

– Принеси что-нибудь! – крикнул Стас. – Только мюсли не надо.

Вскоре они сидели за столом, на котором стояли бутылка «Баллантайна» и закуски.

– Одному как-то неудобно, – проговорил парень.

– Я бы поддержала компанию, но я крепкие напитки не пью, – ответила Кристина.

– А ты льда побольше положи, – посоветовал Стас.

Он разлил виски по стаканам, посмотрел с грустью на хозяйку и произнес негромко:

– За Влада!

– За него, – вздохнула Лексукова.

Они выпили, девушка поморщилась.

– Закусывай, – посоветовал гость. Тут же еще раз наполнил стаканы и продолжил разговор: – Людей я нашел, которые на все готовы. То есть не я сам… Я заехал к Володьке… К тому, с кем мы подрались. На самом деле он парень неплохой – с ним можно дело иметь. У него свое коллекторское агентство, а там, сама знаешь, всякие люди имеются… Обсудили все с ним. Он ведь тоже хочет за друга отомстить…

Стас замолчал, посмотрел внимательно на Кристину.

– Ну, и о чем договорились? – спросила она.

– Ну, как бы решили все… Давай еще по одной, и расскажу.

Они выпили, Кристина вновь хотела поморщиться, но в последний момент передумала.

– Как мне тепло стало, – призналась она.

Стас ухмыльнулся и продолжил:

– Так вот, нужные люди у Володьки есть, он даже позвонил им сразу и предложил за небольшую плату…

– Я готова заплатить, – встрепенулась хозяйка, – сколько надо?

– Смотря что ты хочешь.

Лексукова задумалась, а потом призналась:

– Я хочу, чтобы она мучилась, чтобы ей было больно и страшно, чтобы кричала от ужаса…

– Такие подробности мы не обсуждали. Думали, надо: раз – и все. Но с другой стороны, как говорится, любой каприз за ваши деньги.

– Раз, и все! – возмутилась Лексукова. – Это слишком просто для нее! Я к Владу в офис когда заезжала, видела эту стерву… Как вспомню, успокоиться не могу. Стоит с ним, разговаривает и так себя ведет, будто круче ее на свете нет. А там, кроме понтов… Я даже вспоминать не могу: трясет всю.

– Выпей еще немножко, чтобы успокоиться.

Он добавил в стакан Кристины виски и наклонил бутылку над своим, делая вид, что тоже наливает. Посмотрел, как девушка выпила виски и вынула изо рта кусочек льда.

– Чуть не подавилась, – объяснила она, положив лед на стол и смущенно улыбаясь. – Так о чем мы? Ну, да, надо так ее уделать, чтобы она мучилась, чтобы молила о прощении, а я рядом стояла и наслаждалась!

– Ты хочешь присутствовать? – удивился Стас.

Кристина кивнула и пристально посмотрела ему в глаза:

– Я хочу контролировать процесс и наслаждаться. А что, разве нельзя?

Парень пожал плечами:

– Можно, наверное. Но на улице или в подъезде это ведь не сделать. Надо какое-то помещение найти, гараж на отшибе или еще что-то. Главное, чтобы случайных людей поблизости не оказалось.

Стас поднялся, снял с себя пиджак и повесил на спинку стула.

– Володька уже провел кое-какую работу. Он по базе нашел адрес, по которому живет эта. Живет одна. Не замужем…

– Кому ж такая нужна! – рассмеялась Кристина и откинулась на спинку кресла. – Ну, продолжай!

– С твоего позволения я налью себе чуть-чуть.

– Мне тоже, – подвинула стакан девушка, – за успех нашего благородного дела!

Они выпили, закусили. Гость продолжал делиться планами:

– На самом деле помещение уже имеется. Офис Володькин, я там был однажды. Самое подходящее место – на территории заброшенной промзоны. Там ни охраны, ни соседей. Вообще никого. До ближайших жилых домов километр, если не больше. Все вокруг такое мрачное…

– Кла-асс! – обрадовалась Лексукова. – Представляю, как это все будет… Послушай, вот как надо сделать. Вы ее хватаете, затаскиваете в свою машину. Везете туда, а я на своей – следом. Затащите внутрь молча, ничего не объясняя. Она боится, спрашивает: «Что случилось?.. За что? Я ни в чем не виновата!.. Отпустите, пожалуйста!» И тут вхожу я… И вы все начинаете…

– Что все?

– Все что хотите. Лучше все сразу…

– Какая ты жестокая девушка, – вздохнул гость. – А знаешь, такой ты мне еще больше нравишься!

– Что? – удивилась Кристина.

– Да, нравишься. Я это долго скрывал. Но у тебя ведь был парень. А я в тебя влюблен по уши уже давно. И кроме тебя мне никто не нужен. Я Владу так завидовал, бесился даже. За тебя переживал, когда он с другими…

– За ним это водилось, – с грустью согласилась Лексукова, – я очень страдала, он ведь даже со своей секретаршей спал. И все об этом знали…

– Секретарша? – удивился Стас. – Ну да! Но не только она. Он у себя дома такие оргии устраивал. Я, правда, свидетелем не был, но мне рассказывали… Я ему говорил всегда: «Зачем тебе это, ведь у тебя есть лучшая девушка на свете?» А он только смеялся, говорил, что ты ему нужна для карьеры. Мне так обидно было, ведь я любил, то есть люблю тебя бескорыстно…

– Я подозревала, – вздохнула Кристина, – то есть я знала про него, но не верила. Он ведь мне в любви клялся.

– Врал! – уверенно заявил лучший друг Копатько. – Врал и смеялся над тобой.

– Так что мне теперь, не мстить за него? – растерянно спросила девушка.

– Почему? Мстить надо! Только есть разные способы мести. – Он поднялся и подошел к Лексуковой. – Ты только не подумай ничего плохого. Я так тебя люблю, я всегда буду с тобой.

Он наклонился и поцеловал девушку. Кристина хотела отстраниться, но, потом передумав, обхватила его шею двумя руками. Притянула к себе. Они перебрались на диван и продолжили целоваться там… Когда Лексукова сняла платье, Стас взял ее на руки и понес в спальню…

Через час он вышел в темную гостиную, взял со стола бутылку и стаканы и вернулся в спальню. Кристина лежала на смятой постели, опираясь на локоть, смотрела на голого Стаса, на то, как он наполняет стаканы.

– Я все не решалась спросить: это ж ты обнаружил мертвого Влада?

Стас ответил не сразу. Поставил бутылку на тумбочку и протянул стакан виски девушке.

– Я же не один был. Мы как раз с Володей заехали. А что?

– Просто мне интересно: деньги в тайнике целы?

– Какие деньги?

– У него в спальне за спинкой кровати в стене над полом сейф был небольшой. Если кровать отодвинуть, то можно было найти. Даже Петр Иванович ничего об этом тайнике не знал.

– Да-а? – спокойно удивился молодой человек. – А почему я должен был знать? Да у нас и времени не было тайники искать. Мы сразу полицию вызвали. Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Нет, – шепнула Кристина, переворачиваясь на спину, – иди ко мне.

Глава 21

Даша проснулась под утро. Лежала и смотрела на квадрат окна, на застывшее подсвеченное городом темное небо. Звезды едва проблескивали в холодной тишине, и луна была неподвижной. Во дворе, внизу прямо под окном, кто-то прогревал автомобиль, и снег скрипел под шагами спешащего домой человека. Даша слушала эти звуки и радовалась непонятно чему. На душе было так легко, словно вся ее жизнь купалась в этой радости и не было ничего в мире, что могло бы ее омрачить. Не осталось ни страха перед неизвестностью, ни ужаса ожидания шагов в чужом и холодном коридоре за тяжелой стальной дверью. Все изменилось, и чего теперь бояться, когда она влюблена? И любовь эта пришла так неожиданно, но не случайно, потому что судьбы человеческие пишутся не на земле, а Тот, Кто сочиняет эти невероятные сюжеты, Тот, Кто далеко за звездами, видит все, все понимает, Он добр и справедлив.

Даша посмотрела на лежащего рядом Диму, обняла и прижалась к нему. Они почти сразу решили, что раскладушка вовсе не нужна и оба прекрасно могут вместе устроиться на диване. И проводить на нем волшебные ночи.

Девушке уже не хотелось спать, но и покидать уютную постель тоже не хотелось, чтобы не вспугнуть поселившееся рядом счастье. Дима дышал ровно и тихо, а где-то у них в ногах свернулся клубком котенок.

Но она все-таки заснула. Сон к Даше пришел легкий и солнечный: будто лежит она на кровати в просторной спальне, проснулась только что и, открыв глаза, удивляется дому, в котором неизвестно как оказалась. Спальня с высокими потолками и светлой мебелью, огромное окно, а за ним березки, поле, белое от ромашек, бескрайнее голубое небо. А главное, где-то совсем рядом смеется во сне ребенок… Было так хорошо, что хотелось плакать от радости.

Она и проснулась со слезами на глазах. За окном уже почти рассвет, но смотреть на часы не хотелось. Димы рядом не было, но с кухни доносились приятные ароматы, вероятно, Хворостинин для того и поднялся так рано и незаметно, чтобы удивить любимую завтраком.

Зазвонил ее мобильный телефон, а значит, уже не такая рань, как могло показаться. Даша ответила на вызов и с удивлением узнала голос своего научного руководителя доцента Пахотина.

– Простите, Дашенька, что звоню ни свет ни заря. Не разбудил? Просто у меня в жизни некоторые перемены, – сообщил он, – хотел поделиться радостью, сейчас еду на новую работу. Первый день на новом месте.

– Здравствуйте, Иван Иванович. Не разбудили, я рада вашему звонку. И счастлива за вас. Наверняка это достойное место.

– Дашенька, я теперь заместитель директора Института российской истории. Вот почему я вам звоню – в очень скором времени вы сможете у нас защититься. Не буду загадывать, когда именно, но приложу все усилия, чтобы к лету ваша аспирантская вновь рассматривалась. А пока я вам тут тоже должность подыскал, если вы не возражаете рядом со мной работать.

– Иван Иванович, даже не верится! – воскликнула Даша. – Это просто сказка какая-то!

– Так мы для того и рождены, чтоб сказку сделать былью. Простите за пафос. Давайте встретимся сегодня… Подъезжайте ко мне. Адрес, надеюсь, не забыли?

Закончив разговор, Даша продолжала сидеть в постели с мобильным телефоном в руке и блаженно улыбаться. Неужели все плохое осталось позади? Может быть, все невзгоды были посланы ей как испытание, как экзамен, как проверка – достойна ли она лучшей участи, достойна ли счастья?

Она вдруг вспомнила маму, которая часто повторяла, но не для себя, а, вероятно, для дочери, строчку любимого стихотворения: «Посылает судьба испытанья только тем, кто достоин любви…»

Телефон снова зазвонил, на этот раз незнакомый мужчина поинтересовался, разговаривает ли он с Дарьей Шеиной. А потом объяснил, что он охранник с вахты «Профсервиса» и только что принесли заказное письмо на ее имя, он расписался в получении и хотел бы передать, сказали, что срочное.

– Я вечером забегу, – пообещала Даша, – это вы, Иван Петрович? Я вас не узнала.

Голос, как ей показалось, принадлежал молодому человеку, а все, кто посменно сидел в будке при входе в офис, были людьми пожилыми.

– Нет, – ответил звонивший, – я сегодня на временной подмене. Кстати, чтобы вам не идти специально, могу вечером сам письмо занести, подойду к вашему подъезду, свяжусь по домофону, и вы спуститесь.

Даша помолчала, рассчитывая, сколько времени у нее может занять встреча с доцентом Пахотиным, а потом предложила:

– Давайте я буду дома после пяти. А вам будет удобно специально идти ко мне?

– Вполне, – согласился незнакомый охранник. – Я живу неподалеку, ваш адрес записан у нас в журнале с данными сотрудников. До вечера!

В комнату заглянул Дмитрий, подошел, наклонился, поцеловал ее и, дождавшись, когда она закончит разговор, спросил:

– Доброе утро! Прошу к столу. Кто тебе звонил?

– Доброе утро, – целуя его в ответ, сказала Даша. – Какое-то письмо с работы хотят занести.

За завтраком Даша рассказала ему про свою диссертацию, про неудачную защиту, про Ивана Ивановича и про то, что он предложил ей работу в Институте истории. Дима вместе с ней порадовался хорошим новостям.

Глава 22

В Дашиной квартире было идеально чисто. Но Регина еще раз обвела критическим взглядом пространство комнаты. Потом опустилась перед зеркалом и стала наносить макияж. Делала это и удивлялась тому, как меняется ее лицо, но еще больше поражалась самой себе, на долгие годы забросившей это занятие. А теперь видела себя изменившуюся, помолодевшую, обновленную и удивлялась, почему пренебрегала этим раньше.

Нанеся последний штрих, приблизила лицо к зеркалу и восхитилась тем, что сделала:

– Шикарный тюнинг!

В зеркальной дверце шкафа оглядела себя с ног до головы. И тоже осталась довольна.

Черные обтягивающие джинсы, черная университетская маечка с эмблемой «Сорбонны», туфельки на средней шпильке – все из подарков Дашиного приятеля-художника. Регина с удовлетворением подумала, что именно так должна выглядеть одинокая интеллигентная дама в домашней обстановке, когда она скучает и никого не ждет. Еще раз оглядела комнату, поправила стоящий на столе в вазе букет орхидей, которыми регулярно снабжал Дашу Дмитрий, и подошла к книжной полке. Пробежалась глазами по корешкам книг, вытащила альбом с репродукциями импрессионистов и опустилась в кресло. Ждать оставалось не больше получаса. Но звонок в двери прозвучал уже через несколько минут.

Регина открыла и увидела людей в штатском.

– Это квартира Шеиной Дарьи Александровны? – спросил один из них, распахнув свое удостоверение.

– Да, – подтвердила Регина.

– Вы – хозяйка квартиры?

– Нет, я ее подруга, в гостях на пару недель. А что случилось?

Ее попросили предъявить документы, потом спросили, где находится в данный момент сама гражданка Шеина. Мужчины вошли, а с ними и две соседки: очевидно прежняя супружеская пара отказалась быть понятыми.

– В который раз уже, – пожаловалась соседке Регина и вздохнула: – Жить спокойно девочке не дают! И что они здесь ищут – непонятно.

У нее потребовали предъявить имеющиеся в квартире предметы, не подлежащие хранению. Женщина с усмешкой развела руками. Полицейские и сами, оказавшись внутри, немного растерялись, судя по всему, они рассчитывали обнаружить притон. А тут чистота, книги, картины на стенах – Регина накануне сама развешивала – и большой букет орхидей в хрустальной вазе. Да и сама женщина, открывшая дверь, походила скорее на телеведущую, чем на приятельницу торговки наркотиками.

В квартиру вошел мужчина со служебной собакой на поводке.

– Ой, собачка! – обрадовалась элегантная женщина. – Какая хорошенькая! Это лабрадор? Можно я ее чем-нибудь угощу? У меня есть отварная телятина и баварские колбаски. Она ест немецкую пищу?

– Не надо ничего давать, – грозно ответил мужчина. – Сдайте запрещенные предметы и лучше сами признайтесь, чем вообще вы тут занимаетесь?

– Ничего запрещенного не храним. А в настоящий момент я наслаждаюсь живописью импрессионистов. Сейчас мне больше по душе Клод Моне, а совсем недавно больше нравился Ренуар. А вы кого предпочитаете?

Мужчины переглянулись, но приступили к тому, за чем пришли. Вначале квартиру осмотрела собака. В шкафах ее ничего не заинтересовало, как и в прихожей. На кухне возле холодильника пес принюхался и помахал хвостом.

– Может, все-таки хочет баварских колбасок? – снова предложила Регина.

Но ей не ответили. В совмещенном санузле лабрадор все же задержался, долго обнюхивая пустой угол.

– Здесь стоял кошачий туалет, – объяснила подруга хозяйки квартиры, – но теперь котенок переехал в другой дом, но я немного скучаю по нему – он такой ласковый.

Не доверяя собаке, полицейские решили сами осмотреть квартиру еще раз, но тут появились еще двое мужчин, один из которых представился прокурором, а второй, заметно припадающий на правую ногу, – следователем, сотрудником городского следственного комитета. Понятых и кинолога с собакой отпустили. Регину просили посидеть на кухне, пока представители правоохранительных структур некоторое время совещались в комнате. Беседовали они недолго. Перед уходом заглянули на кухню и извинились, сказав, что поступила наводка, будто в этой квартире хранят наркотические вещества, и сигнал обязаны были проверить.

– Ничего страшного, – ответила Регина, – мне даже приятно было встретить таких вежливых и обаятельных сотрудников – не то что по телевизору показывают.

Все полицейские ушли, а хромой следователь замешкался у входных дверей, когда прокурор зашел на кухню попрощаться с Региной.

– Ну че, начальник, – подмигнула она, – с Карнауховым что делать будешь?

– Разберемся, – буркнул прокурор. – Не сегодня, разумеется, но тянуть тоже не будем.

– Ну-ну, – покачала головой Регина, – смотрите, чтобы он еще чего-нибудь не натворил. Я что, зря на него заяву подавала?

Наконец все удалились. Оставшись одна, женщина вернулась в кресло, открыла альбом и произнесла вслух:

– Клод Моне! Ренуар! Размечтались! Пикассо вам, а не Дашенька!

Она поднялась и подошла к зеркалу. Еще раз осмотрела себя, маечку, эмблему парижского университета.

И вздохнула:

– Сорбонна, Латинский квартал, Елисейские Поля…

Помахала рукой отражению:

– Скоро буду. Ждите!

Потом взяла мобильник и набрала номер:

– Дашуня, ты где?.. А я скучаю. Думаю правда ненадолго в «Профсервис» заскочить. Хотя там и делать-то сегодня нечего, но хоть Люсю повидаю: не так скучно будет…

В «Профсервисе» она долго не задержалась. С Пожидаевой виделась, конечно, но почти не пообщалась. Зато уединилась с ее мужем. Вася Маленький сообщил, что вопрос с квартирой скрипачки Шеиной он решил, отбирать не стал, но получил за нее деньги. И отдал Регине полиэтиленовый пакет, в котором лежали запечатанные пачки банкнот. Она не стала пересчитывать, сказала только, что готова поделиться, но Пожидаев покачал головой.

– Все до копеечки твоей подружке отдаю. А с тех риелторов я уже свое взял. Да они теперь и так на меня работать будут.

– Со следаком как-то решать надо, – напомнила Регина. – Я тут его в одном деле кинула, но он наверняка выкрутится. Еще мстить начнет.

– А чего с ним решать? Он и так уже мой. Сейчас без своего тестя-депутата останется, приползет на брюхе. – Он осмотрел Регину и восхитился: – Кто бы мог подумать, что у тебя столько ходок! На фига тебе эта жилконтора? Хочешь, я тебе крутое модельное агентство подарю вместе с девочками и пару раскрученных портняжек в придачу. Из Парижей вылезать не будешь.

– Что я там не видела? Мне и здесь хорошо, у меня теперь друзья здесь, – гордо отказалась Регина.

Она вернулась домой. Пересчитала деньги – двенадцать пачек по десять тысяч долларов. Купюры были новенькие, а пачки запечатаны банковской лентой. Регина убрала весь пакет в платяной шкаф, спрятав на самой нижней полке, где лежали старые Дашины вещи, и вернулась к импрессионистам.

Глава 23

Карнаухов отстранил от себя девушку.

– Все! Хватит на сегодня… Мне надо домой. Хочу с тестем все-таки по душам пообщаться. Вчера рассчитывал распить с ним бутылочку, поговорить, но он поздно вернулся. Может, сегодня получится. Хотя особого желания с ним нажираться нет, однако изображу примерного семьянина.

– Лучше изобрази исполнительного сотрудника, который завален делами и сгорает на работе, – промурлыкала Майя. – Скажи, что у тебя дежурство по управлению…

– Не сегодня.

Карнаухов вздохнул глубоко, набирая в грудь воздух и напрягая мышцы. И тут же поморщился.

– Могла бы поменьше парфюма на себя прыскать. Я теперь весь пропах женскими духами.

– Прими душ, как обычно, – посоветовала девушка, поднимаясь с кровати.

Старший следователь смотрел, как она набрасывает на голое тело коротенький, почти невесомый халатик.

– Поясок мой не видел? – спросила любовница.

Карнаухов не ответил, продолжая рассматривать ее. Потом со вздохом взглянул на наручные часы.

– Половина пятого. Я к семи обещал быть дома.

– Так время еще есть, – усмехнулась Майя и распахнула перед ним халатик.

Вдруг раздался звонок в дверь. Трель оборвалась, а через пару мгновений прозвучала снова, еще нетерпеливей.

– Не открывай, – негромко произнес Карнаухов. – Мы никого не ждем.

– Я пиццу заказывала: захотелось вдруг, – объяснила любовница, направляясь к выходу.

– Оденься! – крикнул ей вслед мужчина.

– Пусть любуются, – ответила она, – вспоминать до конца жизни будут. У этих ребят так мало радости.

Майя даже не стала запахивать халатик, а проходя мимо зеркала на стене в прихожей, посмотрела на свое отражение и поправила прическу. После чего открыла дверь.

На пороге стояла молодая женщина в золотистой норковой шубке. За ней возвышался крупный немолодой мужчина в кожаной дубленке с белым воротником из стриженой овчины.

– Вы к кому? – удивилась хозяйка и попыталась прикрыть грудь халатиком.

Вместо ответа незнакомка ударила ее по лицу, потом еще раз и еще.

– Что вы делаете? – закричала Майя. – Кто вы такие?

И отпрыгнула в сторону, неожиданно догадавшись, кто перед ней.

– Что там происходит? – крикнул из комнаты Карнаухов, вскакивая с кровати. И тут же отступил, увидев влетевшую в комнату жену.

– Юля? Ты откуда здесь? – удивился он.

И едва успел увернуться от удара.

– Сволочь! – кричала Юля. – Мы его с папой ждем, а он здесь с какой-то шлюхой…

– Ты все не так поняла! Это моя аспирантка, я иногда помогаю студентам юрфака, пришел к ней по поводу ее диссертации. Вдруг давление подскочило, и я просто прилег отдохнуть.

– Что у тебя подскочило? – заорала жена и налетела на него с кулаками.

В комнату заглянул ее отец и, увидев голого зятя, презрительно скривился. Удержал руку разъяренной дочери.

– Успокойся, Юлечка. Этот урод еще не знает, что его ждет. Пойдем домой, моя девочка.

– Сволочь! – стонала жена Карнаухова. – Мерзавец! Теперь я знаю, где он свои дежурства проводит…

Она попыталась вырваться от отца, но тот держал ее крепко, тогда Юля выгнулась и пнула неверного мужа ногой.

– Мы тебя размажем, сволочь неблагодарная!

И депутат с дочерью пошли к выходу. Женщина остановилась и посмотрела в сторону небольшой кухоньки, но там было пусто: любовница Карнаухова спряталась в ванной.

– И ты, потаскуха, тоже ответишь! – крикнула Юля, пиная запертую дверь. – Будет тебе и диссертация, и научный руководитель! Всех уволю!

На пороге возник молодой человек с большой сумкой через плечо.

– А ты еще кто? – закричала обманутая жена. – И тебе тоже достанется!

– Так не вы пиццу заказывали? – испуганно проговорил парень, отступая к лифту.

Дверь осталась открытой. Карнаухов надел брюки, пошел к выходу, чтобы ее закрыть, захлопывая, бросил разносчику пиццы, который все еще нерешительно топтался на площадке перед квартирой:

– Пошел отсюда! Мы ничего не заказывали.

Потом оделся. Подошел к зеркалу, посмотрел на себя и крикнул в сторону ванной:

– Чего уж прятаться? Вылезай.

Майя осторожно вышла, теперь она куталась в длинный махровый халат.

– Прости, – тихо сказала она, – не надо было открывать. Но откуда же я знала, что они тебя выследят!

– Дура ты, – спокойно сказал Карнаухов, продолжая разглядывать себя в зеркало. Пара царапин от разъяренной жены краснела на лице и шее.

Он потрогал подбородок, соображая, можно ли будет отговориться перед любопытными товарищами, что порезался, когда брился. Потом достал из кармана мобильник и набрал номер, сухо спросив:

– Какие новости?

– Особенно никаких, – ответил мужской голос после некоторой паузы, – но кое-что могу рассказать, но не по телефону.

– Ты мне ответь только, нашли то, что должны были найти?

– Нет, – отозвался мужчина и тут же сбросил вызов.

Майор набрал другой номер и, услышав теперь уже женский голос, закричал:

– Ты обратно на нары захотела? Почему они ничего не нашли? Я тебе устрою такую пресс-хату! Ты у меня не за ворованную колбасу пойдешь, я на тебя пару жмуриков повешу! Слыхала небось, что позавчера в районе двух бомжей зарезанных нашли. Так вот я теперь знаю, чья это работа! Ты у меня…

– Я не у тебя, – перебила его Регина, – ты сначала с Васей Маленьким дела реши, а потом наезжай, шавка злобная.

И снова пошли гудки.

Карнаухов дышал тяжело. То, что с этой бомжихой он разберется завтра же и разберется жестоко, он знал и уже хотел этого. Но теперь понятно, почему она такая смелая. Очевидно, знакома с Пожидаевым и надеялась на его защиту. И тот что-то пообещал ей… Хотя Пожидаев ничего никогда не обещает… Или врет. Так что эта Регина пусть не надеется на чью-то помощь. Жить ей осталось недолго. И с Васей надо что-то решать, только делать это немедленно. А потом приехать к тестю и объяснить, как мужик мужику, что виноват, сорвался, но сорвался впервые в жизни. Можно даже придумать, что девушка обладает ценной информацией, но не хотела делиться, а теперь она отдаст документы, которые… Нет, очень глупое объяснение! Но можно вернуться домой героем… Сказать, что был на задержании особо опасного преступника, ждал в засаде. А девушка в халатике на голое тело – часть заранее спланированной операции.

Карнаухов успокоился. Ничего, он выкрутится, не впервой! Он, кажется, придумал, что делать. Покосился на любовницу и приказал:

– Кофейку сделай! Только свари нормальный, растворимый мне на работе уже поперек горла. Я смотаюсь по делам, а потом вернусь…

Старший оперуполномоченный Мошканов вышел из районного управления и посмотрел по сторонам. Знакомый «Мерседес» мигнул фарами, и старший лейтенант поспешил к нему. Поравнявшись с машиной, оглянулся и открыл дверь.

– Садись быстрее, – приказал Карнаухов и после того, как Мошканов оказался рядом, спросил: – Оружие при тебе?

– Да, – ответил оперативник, – а что, мы куда-то сейчас поедем?

Старший следователь посмотрел в окно и, не оборачиваясь, кивнул.

Помолчал немного и продолжил:

– Насколько я понимаю, служебное расследование закончилось?

– Да, мне сказали, что все… – пробормотал Мошканов, – говорят, что влепят неполное служебное соответствие. Но точно никто не знает.

– Сказали… Ты слушай больше! Тебя с позором гнать собираются. И ничего не закончилось: идет борьба за очищение рядов. Но сегодня ты можешь из оборотня в погонах превратиться в героя. Поможешь мне в одном деле и считай, что карьера тебе обеспечена. Согласен?

– Так я не против, если все законно. Что делать надо?

– Ничего, просто поприсутствовать. Хорошо, что ты не в форме – светиться лишний раз не стоит. По моим агентурным сведениям, тут неподалеку в одной баньке сегодня будет расслабляться некий преступный авторитет, которого ищут давно, а взять никак не могут. Вполне возможно, что он вооружен. Вот ты и нужен для того, чтобы меня подстраховать. Хотя не думаю, что он в парилке с пушкой сидит, но тем не менее…

– Так мы баню поедем брать?

– Мы едем брать особо опасного преступника. Можно было бы группу захвата вызвать, но если они примчатся, а там никого, смешно получится. Такое уже не раз было. Ребята врываются, кричат: «Всем на пол!» А там массажный салон или кафешка, где люди культурно отдыхают… И к тому же, если наш клиент будет в бане, то вся слава кому? Этим ребятам из группы захвата. И слава, и телевидение, и премии. А мы вдвоем аккуратно и тихо возьмем… А если его не окажется, то уйдем…

– Я понял, – обрадовался Мошканов. – А если он будет сопротивляться?

– Тогда стреляешь на поражение! – ответил Карнаухов.

Машина тронулась с места.

– А он там один будет? – поинтересовался оперуполномоченный.

– В бане он всегда один. А его охрана снаружи в машине ждет, один или двое. Но сопротивления они не окажут: сам понимаешь, какая стрельба, когда их босс внутри голый… Так что не переживай!

– Так я не переживаю. Просто думаю, как лучше их обезвредить, чтобы и пикнуть не успели.

Вскоре «Мерседес» въехал во двор, двигаясь вдоль ряда голых тополей к освещенному автоматическому шлагбауму.

– Здесь вроде офис какой-то, – вспомнил Мошканов.

– Был когда-то, – ответил Карнаухов.

Не доехав до шлагбаума пару метров, следователь остановил машину.

– Баня сбоку, – объяснил он, – лампочка над входом не горит – это нам сигнал, что объект внутри. У дверей внедорожник. Я подхожу к нему первым, а ты перелезаешь через заборчик, огибаешь здание и ждешь за углом. Если меня не пропустят и потребуется помощь, я крикну, а ты сразу подскакивай к машине. Вытаскиваем тех уродов, что внутри машины, и мордой вниз… Так что приготовь табельное оружие.

Карнаухов вышел из «Мерседеса». Он постоял немного возле водительской двери, потом медленно прошелся вдоль шлагбаума, разминая ноги, и направился в сторону одного из домов, пропав в густой тени.

Мошканов о чем-то старательно задумался, а потом достал мобильный:

– Алле, это программа «На страже закона»? – негромко произнес он в трубку. – Вас беспокоит старший лейтенант Мошканов. Сейчас проводится секретная операция по задержанию особо опасного преступника. Записывайте адрес… Да, да – прямо сейчас и проводится. Я в ней как раз принимаю участие. Присылайте срочно съемочную группу. Сенсацию гарантирую…

Он отключил телефон и перекрестился, после чего вышел из машины.

Карнаухов тем временем подошел к шлагбауму, пригнулся и пролез под ним. И вскоре подошел к крыльцу главного входа. Постоял немного и направился к углу здания. Увидел Мошканова, идущего вдоль невысокого забора, махнул рукой, торопя его.

Завернув за угол, следователь, понимая, что за ним наблюдают из внедорожника, пошел медленно и вальяжно, поглядывая на темные окна здания. Когда он оказался возле внедорожника и остановился в шаге от водительской двери, он показал знаком, чтобы водитель опустил стекло. Тот открыл дверцу и спросил:

– Чего тебе здесь надо?

– Давай повежливее, шестерка! – одернул его майор и, заглянув внутрь салона, убедился, что, кроме водителя, никого нет, – я вообще-то к Васе Маленькому по его приглашению.

– Кто ты такой? – лениво отмахнулся водитель. – Вали отсюда! Он никого не ждет!

– А кто ты такой, чтобы тебя предупреждать? Мы с Василием Никифоровичем вчера встречались в его ресторане, а сегодня он меня пригласил в баню.

Водитель приготовился выйти к назойливому типу, потирая кулаки.

– Не хочешь по-хорошему – получишь по-плохому, – предупредил он.

– Мошканов! – позвал следователь.

Тут же из-за угла выскочил старший оперуполномоченный и направил на парня пистолет.

– Руки за голову! Полиция! На землю мордой вниз! – закричал он.

Парень остался стоять, задумавшись, что ему делать, подчиниться или эти мужики врут и не из полиции, а значит, можно с ними подраться.

– Мошканов, – приказал майор, – прострели ему коленку. Спишем на сопротивление властям.

Водитель решил все же не спорить и, вскинув руки на затылок, опустился на колени, пренебрежительно усмехаясь, словно предупреждая, что он все равно с ними поквитается.

Мошканову это не понравилось, и он ударил парня ногой в челюсть.

Тот со стоном повалился на спину.

Опер обернулся к внедорожнику:

– А где второй?

– Сегодня один водитель.

Вдвоем они закинули парня на заднее сиденье, скрутили руки за спину и надели наручники. Мошканов обыскал задержанного и достал из кобуры под мышкой водителя пистолет. Парень не сопротивлялся, только негромко стонал и сплевывал кровь.

– Где второй? – прикрикнул Мошканов. – Говори, сволочь!

– Ты ему челюсть сломал, – заметил Карнаухов, – так что ничего он тебе не скажет. Оставайся здесь, на случай, если кто появится. Прикроешь меня в случае чего. А внутри сам все сделаю.

Он достал из кармана телефон. Вышел из машины и, подойдя к металлической входной двери, произнес в трубку:

– Я за дверью. Один. Открывай!

Через несколько секунд дверь отворилась. Молодая женщина впустила следователя внутрь, показала глазами на узкую лестницу в подвальное помещение.

– Он в холле, там еще две девчонки, – шепнула она, – только…

– Удали их подальше, – так же тихо ответил Карнаухов и начал спускаться по ступенькам.

Пожидаев, обернув бедра махровым полотенцем, сидел в кресле возле стола, отщипывая виноградинки с грозди, лежащей на блюде. Все тело уголовного авторитета было покрыто татуировками. Он смотрел на экран телевизора, где несколько девушек в форме английских школьниц раздевали накачанного мулата.

В стороне от Василия Никифоровича в креслах расположились две обнаженные девушки. Они тоже смотрели на экран и, по-видимому, сопереживали происходящему там действу.

– Привет, Вася, – произнес Карнаухов и махнул рукой девушкам, призывая их покинуть помещение.

Но те даже не шевельнулись.

– И кто сюда приперся? – растягивая слова, отозвался Пожидаев. – Судя по вони, мент поганый.

Девчонки хихикнули, но, посмотрев на Василия Никифоровича, тут же замолчали.

– Красотки, поныряйте пока в бассейне, – приказал он.

Обе вскочили и скрылись в коридоре.

– Зачем тебе малолетки? – поинтересовался майор, глядя им вслед. – Лишняя статья.

– Мой досуг – не твоя забота! От тебя вон вообще женскими духами так прет, будто ты к хахалю своему собрался. Чего приперся, следак?

– Пришел напомнить, что ты, несмотря на обещание, не выполнил мою просьбу. Я тебя с зоны вытащил, а это было сделать нелегко. А ты для меня даже с человечком, который мне мешает, разобраться не можешь.

– Раз ты такой шустрый, сам бы и грохнул этого паренька. А я подумал немного и решил, что погорячился, когда тебе что-то обещал. Во-первых, мне всего-то полтора года оставалось париться, а потом… Вернее, это самое главное – я с ментами никаких дел не имею и ничего им не обещаю! Считай, что я тебя кинул… Можешь идти жаловаться своему начальству, а лучше тестю-депутату поплачься, может, он тебя пожалеет. Хотя вряд ли… Ведь он уже наверняка навестил твою подружку и знает, как ты его дочурку обидел.

Карнаухов вспыхнул:

– Теперь понятно, кто стуканул моему тестю… Ну-ну!

– У тебя все? – равнодушно спросил Вася Маленький, отщипывая очередную виноградинку и отправляя ее в рот. – А теперь вали отсюда, пока я добрый, и постарайся не вспоминать меня больше…

– Угрожаешь? Мне? – завопил старший следователь. – Неужели ты до сих пор не понял…

Но Пожидаев больше не смотрел на него, крикнув:

– Зинка! Ты где, обмылок?

В холл вышла управляющая сауной, которая и запустила Карнаухова.

– Ты зачем козла этого привела? Давно ментам стучишь? Мне и раньше говорили, что ты тихушничаешь, но я не верил.

– Василий Никифорович, – испугалась она. – Я не стучу, я и не знала, что он из полиции. Просто он сказал, что вы его ждете.

Вася Маленький ладонью взял всю гроздь недоеденного винограда и швырнул в женщину.

– Пошла прочь! И позови моих ребят из машины… – И, посмотрев на Карнаухова, угрожающе произнес: – А тебе, мент, осталось жить пять минут… – Карнаухов шагнул к нему. – Что? Опять договариваться хочешь? – рассмеялся авторитет. – Не получится…

Но следователь молча достал из внутреннего кармана пистолет, положил на стол, потом вынул из бокового кармана второй и наставил на Пожидаева.

– Это тебе подарок от меня. Сейчас сюда подскочат опера: тебя возьмут со стволом, на котором висит пара трупов, с наркотой, тоже здесь найдется, и с несовершеннолетними девчонками, которые расскажут, что сюда их затащили силой под угрозой смерти и обе были изнасилованы лично тобой… Так что лет двадцать тебе обеспечены, Вася. Думай! На твоем месте я бы сразу застрелился.

Пожидаев стреляться не собирался, хотя быстро потянулся и схватил пистолет, но наставил его на Карнаухова.

Следователь среагировал быстро и успел выстрелить первым. Выстрелил дважды. Пули попали Васе Маленькому в купола выколотого на груди храма.

Пожидаев лежал на спине, хрипел, пытаясь нащупать упавший рядом пистолет.

Карнаухов, все еще в ярости, ткнул его ботинком и сказал:

– Не надо было мне угрожать. Теперь на стволе и отпечатки твои. И ты убит, оказывая сопротивление.

Он выстрелил еще раз. Вася Маленький затих.

А следователь отправился в глубь подвального помещения – в ту сторону, куда скрылись девчонки. Он подошел к бассейну и увидел их, испуганных и жмущихся друг к дружке.

– Как водичка? – спросил он, разглядывая их внимательно. – Холодненькая? Что вы так трясетесь?

Они смотрели на пистолет в его руке и дрожали от страха.

– Не убивайте нас, пожалуйста, – попросила одна. – Мы не видели ничего…

– И вас тоже не видели, – запищала ее подружка.

– Не бойтесь, – улыбнулся Карнаухов, – я здесь за тем, чтобы помочь вам. Вас хотели убить, этот мужик с татуировками – уголовник и педофил, если бы не я…

Вдруг Карнаухов услышал, что откуда-то доносятся звуки, он обернулся на узкий коридор и увидел еще одну тонированную дверь сауны. Старший следователь в испуге замер, понимая, что здесь есть еще кто-то.

Он быстро убрал пистолет в карман, как раз вовремя. Потому что дверь открылась и к бассейну вышел мужчина лет пятидесяти, в простыне, накинутой на манер тоги. Карнаухов с ужасом узнал в нем вице-губернатора.

– Что это за звуки? – спросил Лексуков. – Петарды, что ли, гремят? – Он смерил следователя взглядом, который обычно предназначается обслуживающему персоналу. – А вы кто такой?

– Я здесь по делу, – быстро ответил Карнаухов.

– По какому делу? Что вам здесь надо? Да вы знаете, кто я такой!

– Конечно, Сергей Семенович, я узнал вас. И мне стало известно, что вам угрожает опасность, я примчался, чтобы спасти вас. Вот девушки, – следователь указал на бассейн, – они подтвердят.

Девчонки в бассейне тут же быстро закивали.

Но Лексуков быстро направился в холл и замер, увидев мертвого Пожидаева.

– Что-о? Василий Никифорович? – проговорил он бессмысленно, а потом, багровый от гнева, обернулся к Карнаухову:

– Это ты?! Ты сорвал мне важные переговоры! Убил уважаемого человека! Да ты знаешь, что я с тобой сделаю?!

Но Карнаухову было уже нечего терять, и он вытащил пистолет:

– Я старший следователь майор юстиции Карнаухов и здесь по службе, провожу операцию по задержанию особо опасного преступника, который был убит, оказав сопротивление. А вот что связывает вас с известным криминальным авторитетом Васей Маленьким?

– Я сейчас позвоню компетентным людям, и они разберутся, кто ты такой… – холодно проговорил вице-губернатор и заозирался в поисках своего телефона. – Ты ответишь мне за это убийство!

– Какое убийство? – нехорошо улыбнулся майор. – Я приехал сюда и обнаружил только трупы. Как потом выяснится, один из убитых – известный преступник Пожидаев, он же – Вася Маленький, а второй – наш вице-губернатор Сергей Семенович Лексуков. Девчонки и Зинка-управляющая все подтвердят.

– Что за глупости? – начал было Лексуков, побледнев, а увидев пистолет, охнул и завопил: – Погоди! Мы можем договориться, что ты хочешь?

Он в страхе зажмурился, но вместо выстрела раздались грохот и крики.

Карнаухов, сбитый с ног, упал на пол, пистолет откатился в сторону. Он не сразу понял, что произошло, но когда сообразил, кто на него напал, бешено закричал:

– Мошканов! Что ты творишь?! Я велел тебе ждать снаружи!

Но старший лейтенант заламывал ему руки за спину, следователь пытался вывернуться, оба хрипели от усилий.

– Ну что вы стоите? – крикнул опер Лексукову. – Подайте ремень или полотенце, чтобы связать этого гада.

Вдвоем они навалились на Карнаухова, который продолжал отчаянно сопротивляться, но наконец им удалось справиться с обезумевшим следователем. Его перевернули лицом вниз, связав полотенцами и брючным ремнем. Девчонки вылезли из бассейна и теперь стояли, прижимаясь к стене и поскуливая от страха.

Сергей Семенович, утомленный борьбой, лежал на полу совершенно голый и тяжело дышал.

– Какой гад здоровый попался! Вовремя ты успел, спасибо! А то в кои-то веки без охраны куда-то выбрался и сразу попал. Ты, вообще, кто?

– Старший оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант полиции Мошканов, – представился тот.

Лексуков еще раз вдохнул и выдохнул:

– Особая тебе благодарность, старший лейтенант… Ведь есть у нас настоящие служители закона в нужном месте и в нужное время. Посмотри там, где-то мой телефон на столе. Подай-ка его сюда.

Опер бросился выполнять приказание, но вдруг где-то хлопнула дверь, раздались шум и грохот множества спускающихся по лестнице ног.

И в холл сауны ворвались полицейские с автоматами, которых вызвала перепуганная Зинка, и съемочная группа популярной телевизионной программы «На страже закона», приглашенная Мошкановым.

Глава 24

В подобных ситуациях Сергей Семенович Лексуков еще не бывал. Разное, конечно, случалось в жизни, особенно по молодости, но такое никогда. Особенно обидно так влипнуть, когда ты лицо, известное всему городу.

Начальник службы безопасности городской администрации примчался быстро. И вопрос с полицией решил мгновенно. Полицейские сами перепугались, когда узнали вице-губернатора. А вот телевизионщики, хоть и обещали молчать, уж как-то подозрительно быстро умчались. Хотя отснятый материал они начальнику службы безопасности отдали, поломались, конечно, что-то вякали про свободу слова и независимые СМИ, но отдали. Но кто этих журналюг знает, надо было пригрозить как следует, обыскать каждого, вдруг припрятали копии? Отнять все диски, флешки, камеры. Слишком уж весело они переглядывались. Или ржали над ним? Над Лексуковым?

Он стоял, глотая морозный воздух, пытаясь прийти в себя от пережитого стресса. Ради встречи с Пожидаевым он отпустил сегодня всю охрану, чтобы не светиться, и тот не мог выставить всех своих молодцев, понадеялся, что про эту баньку никто не знает.

Сергей Семенович подошел к своему служебному «Мерседесу», открыл дверь, но в последний момент передумал садиться внутрь.

– Знаешь, что здесь произошло? – обратился он к водителю. – Парень виновато кивнул. – Что головой трясешь? – закричал Лексуков. – Меня чуть не ухлопали здесь! Я же сказал, что на пару часиков загляну, чтобы ты ждал меня на этом месте. Где был?

– На мойку ездил, а заодно салон пропылесосил.

– Вылезай! – закричал Сергей Семенович. – Ты уволен!

Водитель выбрался из машины, но остался стоять рядом, надеясь, что начальство передумает.

– Пошел отсюда! – крикнул Лексуков.

Парень медленно двинулся вдоль дома.

– Я отвезу вас, – предложил начальник службы безопасности.

– Сам доеду, – отмахнулся Сергей Семенович, – я почти не пил, а потом, кто меня с этим номером остановит!

– Поговорить надо, Сергей Семенович. В сводку происшествий по городу эта… – Начальник службы безопасности замолчал, подыскивая слово, обернулся, проверяя, не слышит ли кто, и продолжил: – Нелепость не попадет. Телевизионщики не рискнут давать материал в эфир, но слухи, вероятно, пойдут. А поскольку я присутствовал, то мне придется докладывать. Что говорить губернатору-то?

– Скажи как было. Что вице-губернатор пошел на массаж, чтобы вправить позвонки… Частная, вполне приличная банька-салон. И туда ворвался сумасшедший, который тут же начал стрелять, и если бы не опер… Кстати, с ним вопрос решили?

– Обещал молчать, но надо как-то стимулировать его на молчание. Но думаю, все нормально будет. Звездочку очередную получит и будет доволен. Вот только с сумасшедшим стрелком не все так гладко. Это тот самый следователь, который ведет дело об убийстве сына вашего друга Копатько. И вы ему даже однажды сами позвонили, когда требовали найти и сурово наказать убийцу…

– Следователь? А что, следователь с ума сойти не может? Да и звонил я разве? Ты же мне сам его номер набрал и подсунул аппарат – говорите, мол. Что в этом такого? Да и тогда он вменяемый был.

Начальник службы безопасности пожал плечами и кивнул на машину:

– Давайте все-таки я за руль сяду.

– Хорошо, – согласился Лексуков, – только заскочим куда-нибудь по дороге, хряпнем коньячку по пятьдесят, а то что-то сердце не на месте.

От коньяка легче не стало, хотя выпил вице-губернатор не пятьдесят граммов, а побольше. Начальник службы безопасности к коньяку не прикоснулся – пил минералку. В небольшом баре было пусто. На входной двери висела табличка: «Спецобслуживание». Тихо играла музыка, бармен ушел в подсобку. Ничто не мешало разговору, но Лексукову не хотелось обсуждать произошедшее. Только выходя из бара, он спросил своего визави:

– А ты сам что думаешь, как оно повернется?

Тот пожал плечами, но потом ответил:

– Мне кажется, формулировка будет мягкой.

– То есть не сомневаешься, что меня турнут? – вздохнул Лексуков.

Сергей Семенович и сам в этом не сомневался. Обидно, конечно, но с другой стороны, без хорошего дела он не останется. В конце концов, в предприятия Пети Копатько закачано столько, что можно развернуться уже не таясь. А на всякий случай привлечь для безопасности кого-нибудь опытного и неболтливого… Хотя бы этого трезвенника…

– Ты, я слышал, бывший полковник ФСБ, – начал Лексуков, – не думал повысить статус?

– Не ФСБ, и не думал, – ответил суровый мужчина.

– Значит, ГРУ, – догадался Сергей Семенович. – Серьезная контора. А может, у тебя есть кто-нибудь, кто за хорошие деньги захочет послужить солидной бизнес-структуре? Приличный специалист?

– Все приличные родине служат, – сухо сказал собеседник.

На этом разговор и закончился. До дома вице-губернатора доставили в полной тишине.

Сергей Семенович вошел в квартиру, начал снимать дубленку и вдруг замер – никто его не встречает. Посмотрел на часы – одиннадцать вечера. Вряд ли жена спит так рано. Обычно она выбегает, целует, интересуется делами. Ритуал, к которому он привык.

Лексуков опустился в креслице и наклонился, чтобы снять обувь, и тут же выпрямился.

– Инна! – позвал он.

Но она уже выходила из глубины квартиры. Не выбегала, как обычно, а еле шла, как будто не ждала его вовсе, а встречает по принуждению.

– Что нового? – спросил Сергей Семенович. – Как прошел день? Где была? С кем встречалась?

Жена рассматривала его внимательно и не спешила с ответом.

– Что молчишь? – поторопил ее вице-губернатор.

– Полчаса назад Оксана Копатько звонила, – нехотя доложила она.

– Отошла наконец, а то ведь как по сыну убивалась.

– Не знаю, отошла или нет. Она просто сказала: «Включи телевизор на городской канал!»

– Ну и…

– Я и включила.

– И что?

– Ничего особенного. Показали тебя, дорогой. Ты голый, в какой-то сауне с голыми девочками… Еще труп на полу…

Лексуков почувствовал, как кровь прилила к лицу, наклонился, чтобы расшнуровать обувь.

– Ну да, – признал он, – пошел на массаж: сказали, что там салон какой-то особенный. У меня же межпозвоночные эти самые… грыжи, ты сама знаешь. Пришел, а там неприятности…

– Там девочки эти самые и мертвый человек, про которого сообщили, что он был преступным авторитетом.

– Я-то при чем? Не успел даже на процедуру зайти, а туда какой-то сумасшедший ворвался…

– Теперь это называется процедурой? Только не надо из меня дуру делать. Я все понимаю, только можно все-таки как-нибудь поаккуратнее по саунам шастать! Теперь уже весь город знает… – Сергей Семенович взглянул на жену, удивляясь спокойствию ее голоса. – А я всегда знала, что тебя не изменить, – продолжала Инна, – и двадцать лет назад, когда ты завел себе эту студенточку – знала, но терпела. Ты приходил поздно, ложился рядом, говорил, что вымотался… А я понимала, где ты пропадаешь вечерами: я даже к этой общаге ездила, чтобы посмотреть на нее… Ты, даже зная, что я беременна, к ней мотался постоянно. Мотался на машине, которую, между прочим, мои родители нам подарили.

– Хватит вспоминать! С этим-то давно уже все кончилось. Молодой был, глупый! Я уж и не помню ее! Забыл раз и навсегда, о тебе и Кристиночке вся забота.

– А зачем тебе вспоминать? Это мне волноваться надо было, когда я узнала, что твоя студенточка тоже ждет ребенка…

– Какого ребенка? – не понял Лексуков. – Что ты несешь?

– Я несу? – удивилась жена и рассмеялась. – Ты хочешь сказать, что ничего не знал? И Петя Копатько ничего тебе не рассказал? Он же сам ей потом помог на работу устроиться, когда ее из универа поперли. И ведь на такую престижную работу устроил – дворником в жилконтору. И она согласилась ради прописки. Смешно, любовница вице-губернатора – дворничиха, до сих пор улицы метет. А ведь я тебя к ней долго ревновала, даже поехала к ней как-то… Зашла в эту ее каморку над подвалом, крысами пропахшую. Хотела врезать чем-нибудь тяжелым, но потом ребенка увидела, пожалела…

– Какого ребенка? – начал злиться Лексуков. – Не было никакого ребенка.

– Подлый же ты человек, – покачала головой Инна, – даже сейчас отпираешься. Девочка у тебя там. На полгода младше нашей Кристины… Хотя… – Жена замолчала, а потом усмехнулась и мстительно произнесла: – Кристина только моя дочка, а ты вообще ни при чем.

– Как это ни при чем? В каком смысле?

– Я не от тебя ребенка родила!

– Что за бред! – поморщился Сергей Семенович и вдруг понял, что Инна не врет, а если это все правда, то он, известный и уважаемый человек, – наивный и доверчивый муж-рогоносец.

– А ты что думал? – почти весело добивала его жена. – Ты мне можешь изменять, а я не могу? Вот и решила тогда отомстить, хотелось, чтобы и ты меня ревновал, бесился, как я, боялся, что уйду. Познакомилась тоже с одним, начали встречаться, но как-то уж больно быстро залетела… Да и надоел он мне. А сейчас и ты надоел! И жизнь такая надоела. Теперь на меня пальцем будут показывать, мол, это жена того самого Лексукова, которого в бане с проститутками застукали….

Только сейчас до Сергея Семеновича окончательно дошло, что обманули телевизионщики, предали! Сволочи! Он смотрел на жену и не видел на ее лице ни сочувствия, ни понимания – только злорадство.

– Ты чего хочешь? – спросил он устало. – Чего добиваешься?

– Я хочу развода, – улыбнулась Инна, – и по закону половина имущества принадлежит мне. Так что эта квартира моя, а у тебя своя имеется, на нее я не претендую. Мои счета останутся моими, а на твои я покушаться не буду. По-моему, все справедливо. А то, что на Кристинку записано, пусть ей и остается, по документам-то она твоя. Ты же не хочешь суда и большего скандала? Так что собирай свои вещи и катись подальше! Мне сорок два года, надо было раньше решаться. Но и сейчас еще не поздно.

«Я все понял!» – хотел крикнуть Лексуков, но голос сорвался:

– У тебя кто-то есть?

– Какая разница! Забирай вещи, я, кстати, уже собрала тебе чемоданчик: мало будет, потом заскочишь как-нибудь, а сейчас…

Инна замолчала, потом повернулась и ушла в глубь квартиры. Лексуков остался стоять у порога. Посмотрел на свои ботинки, вокруг которых расплывались пятна растаявшего снега. Бежать за женой и просить прощения не хотелось, если только потом… Потом она наверняка сама одумается… Конечно, одумается, сейчас в ней говорят обида и раздражение. Но, скорее всего, Инна позвонит уже завтра или через пару дней. Сама позвонит, спросит, как дела, и скажет, что ждет его. И он тогда вернется.

Вернется – и все будет как прежде. Только надо ли это ему? Прежней жизни уже не вернуть. Той жизни, к которой он привык, – обеспеченной и публичной, полной самоуважения и зависти окружающих.

Инна вынесла кожаный чемодан и поставила его возле ног Лексукова.

– Забирай. Там твои костюмы, не все, конечно… Зато все часы золотые уместились. Денег на общественный транспорт дать?

– Дура ты! – выдохнул Лексуков, но все же, взяв чемодан, шагнул к выходу.

– Ну так езжай к своей умной, – прозвучал за спиной равнодушный голос. – Можешь к той, которая улицы подметает.

Он обернулся к жене, не зная, что сказать, но увидел ее смеющиеся глаза и спросил:

– Кристинка в курсе? Что она не от меня?

– Пока нет, – ответила Инна. – Хотела рассказать, но я дозвониться ей не могу, телефон выключен.

Начальник службы безопасности сидел за рулем служебного «Мерседеса» вице-губернатора и разговаривал по телефону. Увидев выходящего из подъезда Лексукова, он поспешил закончить разговор.

– Карнаухова теперь не скоро увидим. Дело закроют окончательно. Убийцу Копатько возьмут завтра, прямых улик нет, но доказать можно… Так что, Дима, живите и радуйтесь. А я на днях подъеду, чтобы с твоей невестой познакомиться… А то ребята позвонили и доложили, какая она у тебя умница и красавица.

Сергей Семенович открыл заднюю пассажирскую дверь машины, поставил на сиденье чемодан и спросил:

– Почему не уехали? Меня ждете?

– Решил на всякий случай подождать. Почему-то показалось, что вы не задержитесь дома.

Лексуков опустился на переднее пассажирское сиденье и задумался, куда поехать. Можно, конечно, переночевать в принадлежащей ему городской квартире, но одному оставаться там не хотелось. А еще надо было с кем-нибудь поговорить, поделиться, снять груз с души, который давил все больше и больше. Он достал телефон и позвонил.

– Серега! – обрадовался его звонку Копатько. – Я весь вечер хочу тебе позвонить, но после того, что с тобой случилось, как-то не решаюсь. Обсудить, ты сам понимаешь, есть что.

– Ну, тогда подходи. Я сегодня в своей квартире буду, в той, что рядом с твоим домом… Через пятнадцать минут подъеду.

Глава 25

Даша спешила домой. Она ездила на встречу с Пахотиным и весь день провела в Институте российской истории, общалась с сотрудниками, многих из которых знала, слушала их разговоры, такие приятные для ее уха после тех, к которым она так и не смогла привыкнуть: об арендной плате и коммунальных платежах, о сборах на капитальный ремонт, о трубах, сосульках, сломанных почтовых ящиках, протекающих крышах и грязных подъездах…

И сколько бы времени Даша ни провела в институте, это было бы все равно меньше, чем она хотела. Если бы не обещание незнакомому охраннику быть дома к пяти вечера, она бы осталась с историками до конца рабочего дня, прошлась бы до метро пешком, беседуя с Иваном Ивановичем. Она возвращалась домой, вся погруженная в мысли о том деле, которое ей поручат, когда она будет работать под началом Пахотина. Надо подготовить учебник для школ, заказ на который поступил от Министерства образования. И учебник действительно должен стать новым, современным, без идеологий. И в котором будут представлены все трактовки норманнской теории. Иван Иванович обещал поручить любимой студентке написать раздел об образовании государственности на Руси, ее любимую тему – о призвании варягов. И она сможет представить точку зрения, что варяги были славянского рода, и рассказать школьникам о конфликте трех профессоров из Германии и русских историков Татищева и Ломоносова.

Даша ехала на метро и ловила на себе взгляды людей, не понимая, почему все косятся на нее. А потом поняла, что она не может перестать улыбаться. А как можно не улыбаться, когда в жизни все так хорошо?..

Она прошла арку, ее дом уже был виден. Девушка посмотрела на часы – начало шестого. Она ускорила шаг, кажется, охранник говорил, что будет ее ждать ровно в пять у подъезда.

Но Даша никого не увидела, но, когда подошла к крыльцу, услышала голос за своей спиной:

– Дарья Александровна, это вы?

Обернулась и увидела высокого молодого человека в кожаной куртке. Куртка явно была не из дешевых, да и выглядел парень вполне респектабельно. Неужели и такие теперь идут охранять конторы, подобные «Профсервису»?

– Да, это я. Вы мне утром звонили по поводу письма? – уточнила она и выжидающе посмотрела на молодого человека.

Но он не спешил передавать ей письмо.

– В машине оставил, – кивнул незнакомец в сторону дома с противоположной стороны, – я там припарковал. Пораньше подъехал, вышел воздухом подышать и не стал брать конверт с собой. Пойдемте, я вам отдам.

Они прошли до угла, повернули. Там стоял старенький грузовой микроавтобус. И пара дорогих, сверкающих полировкой автомобилей. В одном из них Даша увидела сидящую за рулем девушку, та проводила ее взглядом, но оставляя свое лицо в тени. Охранник подвел Дашу к кабине микроавтобуса, открыл дверь и вспомнил:

– В кузове.

Даша удивилась, но подошла к задней двери, которая тут же открылась, из автомобиля выскочили двое парней. Они схватили ее за руки и попытались затащить в кузов.

– Что вы делаете? – вскрикнула Даша. – Отпустите меня!

Она в страхе посмотрела в сторону, но никого поблизости не было. А ее уже затолкали внутрь фургончика.

– Девушку отпустите! – вдруг прозвучал совсем рядом мужской голос.

Но ее продолжали держать.

– Шли бы вы мимо, – произнес тот, кто представился охранником. – Это наше дело!

– Помогите! – в отчаянии воскликнула Даша.

Через открытую дверь она увидела двух мужчин, которые подходили к микроавтобусу. Один из подходивших заметно прихрамывал. Из стоящего неподалеку дорогого автомобиля вышел еще один парень и присоединился к похитителям. Но двое защитников выступили и против четырех противников.

Один из парней, впихнувших Дашу в машину, взял лежащий на полу микроавтобуса короткий ломик. Он и напал первым. Ударил по воздуху сверху вниз, а потом от плеча в сторону и тут же, согнувшись от встречного удара, осел на снег. И тогда вперед бросились остальные.

– Стас! – закричал тот, кто выдавал себя за охранника. – У тебя пушка, стреляй по этим…

Он не успел закончить, полетел спиной вперед, ударился о дверь микроавтобуса и рухнул на снег лицом вниз. А тот, кого назвали Стасом, выхватил из-за пазухи пистолет, выбросил вперед руку, выстрелил, но промахнулся… Один из защитников Даши сразу перехватил его запястье, вывернул руку. Стас продолжал стрелять, но все пули летели вниз, попадая в его уже лежащих приятелей. Пистолет отобрали, и сам Стас растянулся возле микроавтобуса без движения.

– Травматика, – улыбнулся молодой человек, отдавая оружие своему приятелю, и тут же оба подали руки спасенной девушке, помогая ей выбраться из микроавтобуса: – Даша, давайте мы вас до дверей квартиры проводим.

Вдруг стоящий неподалеку автомобиль с девушкой за рулем с ревом рванул с места. Но водительница слишком поспешила, машину развернуло на снегу и отбросило в бок микроавтобуса. Девушка вывернула руль, снова газанула и въехала в стену дома. Удар был сильный. Крышка капота, согнутая пополам, подскочила. Машина снова попыталась поехать, но уже задним ходом, и опять, не рассчитав скорость, девушка въехала в препятствие – на этот раз в старенький микроавтобус. Раздался крик кого-то из лежавших на снегу: судя по всему, автомобиль проехал по чьим-то ногам. И двигатель заглох.

– Кажется, дамочка из той же компании, – произнес один из спасителей, глядя на произошедшее, – вы идите, а я останусь, прослежу, чтобы эти товарищи не разбежались, и вызову дежурную машину: пусть забирают всех.

– Спасибо вам, – от души сказала Даша, – если бы не вы…

– Не стоит благодарности, – ответил мужчина, – помочь хорошему человеку всегда в радость.

Его друг проводил девушку до подъезда, вызвал ей лифт. Взволнованная Даша, даже не удивившись, как он безошибочно угадал подъезд, да еще и не спрашивая, нажал ее этаж, вновь принялась благодарить за чудесное спасение:

– Не знаю, что было бы со мной, если бы вы случайно не оказались рядом.

– Вообще-то, не случайно, – ответил парень. – Дима попросил встретить вас сегодня, на всякий случай. Сказал, что вы около пяти вечера должны вернуться. Он волновался, что сам не сможет быть рядом – поехал новому начальству представляться.

– Так вы Димины друзья! – обрадовалась Даша. – Что же вы сразу не сказали? Поднимайтесь к нам. Он ведь скоро придет?

– Должен скоро вернуться. И мы сейчас поднимемся, раз такое дело, надо же всем нам познакомиться. Только, Даша, у меня к вам одна просьба будет. Я пару раз видел вместе с вами одну девушку…

– А давай на «ты»? – предложила Даша.

– Конечно. Так вот, эта девушка, что была с тобой, очень мне понравилась, такая красавица. Можно попросить…

– Обязательно пригласим и ее тоже! Лиля, моя подруга, она очень хорошая.

Глава 26

Когда Лексуков приехал на свою квартиру, Копатько уже дожидался друга возле дверей. Они вместе вошли внутрь, Петр Иванович достал из-за пазухи бутылку коньяка «Камю» и протянул Лексукову.

– Разговор, насколько я понимаю, будет долгим.

Но Сергей Семенович покачал головой:

– На сегодня мне хватит.

Мужчины прошли в гостиную, расположились за столом, и Копатько произнес с грустью:

– Влип ты, Сережа, конечно, по самое некуда, но должность потерять – это все-таки лучше, чем сына, – вздохнул он печально. – И кто теперь убийство Владика расследовать будет вместо Карнаухова? Кто же знал, что он с катушек слетит?! Но хорошо еще, что он Васю грохнул. Хоть за это ему спасибо.

– Твоя правда, если бы не следак, все равно пришлось бы кого-то просить. Вася копать начал и нарыл бы, если уже это не сделал. Поставил бы нас на счетчик, а может, сразу бы…

– Да, повезло, что появился этот сумасшедший, – продолжил Петр Иванович, но опять вздохнул, – только мне уже и не важно. Для кого я все эти деньги копил? Для кого работал? Нет у меня сына, а значит, и внуков не будет никогда, Оксанке уже пятьдесят скоро. Медицина делает чудеса, разумеется, но только жена уже не пойдет на то, чтобы рожать на старости лет. И я по любовницам уже не ходок, да и где гарантия, что рожать от меня кто-нибудь захочет? Наверное, придется привыкать, что помирать придется в одиночестве.

Копатько посмотрел на принесенный им коньяк и спросил:

– Может, так – чисто символически?

Лексуков кивнул. Потом пошел на кухню заглянуть в холодильник, чтобы найти там какую-нибудь закуску. Остановился было, потому что вспомнил, как редко посещал эту квартиру, холодильник наверняка окажется пуст. Но на всякий случай открыл дверцу и удивился, что там, внутри, что-то нашлось. Немецкие консервированные сосиски, банка красной икры и банка бычков в томате, неизвестно как оказавшаяся здесь. Стеклянная банка с крупными оливками и нераспечатанная упаковка греческой брынзы.

Он достал все. И, выставляя на стол, вспомнил:

– Как мы с тобой, Петька, студентами эти бычки наворачивали! Мне казалось, что ничего вкуснее на свете нет… – И замолчал, потому что вспомнил, что хотел узнать и для чего позвал друга. – Ты мне, Петя, скажи: это правда, что ты мою Лену дворником устроил? – Копатько молча кивнул. – А почему не сказал мне ни слова?

– Жена твоя вынудила дать ей слово держать от тебя это в тайне. Сдержал, как видишь.

– И где Лена теперь?

– Так в «Профсервисе» и работает. Ты-то там вообще не бываешь, да и я сам не помню, когда и заезжал, может, год назад, когда Владик там работать начал. Заехал посмотреть, как он устроился. Подъезжаю, смотрю, она лед с крыльца скалывает. Отвернулся, будто бы не узнал, а может, стыдно стало. Не знаю.

Лексуков закрыл лицо ладонями и тут же сбросил руки.

– У нее и в самом деле есть ребенок?

– Да вроде. То есть точно есть, дочка. Она там же работает, у Кропачева была секретарем, а потом у Влада. Симпатичная… У них роман был. Я даже как-то заехал к сыну домой, а она у него. Тогда я не узнал, кто это, разозлился, был груб с ней, а потом сообразил, чья она дочка, не по себе стало.

– Ты знал, что у меня есть дочь, и молчал?! – возмутился Сергей Семенович.

– При чем тут ты? Я вспомнил, что это дочка Лены… – И хлопнул себя по лбу: – Ох, я дурак! Как же не догадался, что она твоя! Как-то не подумал даже… Ведь столько времени прошло: выскочило из головы. Лена ведь ни разу даже не намекнула. Но, конечно, твоя, а чья же еще! А я, идиот, накричал тогда на девочку, выгнал из квартиры – вроде того, что она не ровня моему сыну.

– Наливай! – приказал вице-губернатор.

Копатько плеснул коньяка в оба бокальчика, хотел убрать бутылку, но Лексуков удержал его руку:

– По полной. Кое-что и я тебе открою.

Он опрокинул бокальчик, зажевал сосиской и проговорил:

– Короче, так, Петя, не будешь ты помирать в одиночестве. Мне сегодня в бане эта сволочь Вася Маленький, пусть земля ему будет чем-то там, сказал… Мы вдруг о тебе заговорили, о Владике, и Пожидаев посмеялся над ним… То есть не то чтобы посмеялся, а сказал, что он такой же, как его отец. Когда же я попросил объяснить, что он имеет в виду, сообщил, что Влад был бабником и даже спал со своей секретаршей, и та теперь от него беременна. Погоди, что же получается? Выходит, что моя дочка ждет ребенка от твоего сына? Что-то как-то не верится… Не может быть! Санта-Барбара какая-то!

– Это точно? – негромко спросил Копатько.

– Ну, Вася сочинять не стал бы, а ему, наверное, Люся Пожидаева доложила.

– То есть ты хочешь сказать, что я скоро стану дедом?

– Ты станешь! Мы оба станем. В один и тот же час и даже в одну и ту же секундочку.

– И чего делать теперь?

– Радоваться, чего же еще?!

Они по новой осушили свои бокальчики и обнялись через стол.

– Эх, – вздохнул Копатько, – был бы Владька жив, взял бы я сейчас его за руку и повез туда.

– Влада твоего уже не вернуть. Но ничего: завтра с утра вместе рванем к Лене с дочкой, подарков накупим. Я прощение буду вымаливать… Не все в жизни так плохо, как может показаться… – разошелся Лексуков, схватив за горлышко бутылку коньяка и наливая очередную порцию.

– Все было бы и так хорошо, если бы ты по баням меньше шлялся, – вздохнул Петр Иванович Копатько.

– А Лена очень изменилась? – не услышал его упрек вице-губернатор.

Друг его покачал головой, хотел что-то сказать, но в кармане Лексукова зазвонил телефон.

– Ну его, – сказал Сергей Семенович.

Телефон помолчал и почти сразу зазвонил снова.

– Отключи, – посоветовал Копатько, – ведь не дадут поговорить. Или вдруг что-то срочное? Ведь первый час уже.

Лексуков посмотрел на экран. Звонил начальник службы безопасности.

Пришлось отвечать.

– Говорите, – сказал он, – что еще случилось?

Сергей Семенович слушал, и лицо его меняло выражение, а закончив разговор, он ошарашенно посмотрел на друга.

– Ничего не понял! Только что мне сообщили, что Кристинку задержали за организацию похищения человека с целью убийства… Кого она решила похитить? Сказали, наняла каких-то людей, и те во всем сознались. У дочки истерика, с ней сейчас работают врачи…

– Поедешь к ней?

Вице-губернатор поднялся и снова опустился на стул:

– Не теперь, уже утром. Ее в больницу отправили, чем-то там обкололи, говорят, спит сейчас. Бред какой-то!

– Так утром мы что делаем?

Лексуков задумался.

– Сначала я на работу, напишу заявление об увольнении по собственному, пока не турнули… И к дочери в больницу… Что бы там Инна ни наговорила, Кристинка – моя девочка, я ее вырастил. А потом буду думать, как жить дальше.

Глава 27

Адвокат Кульков был в недоумении, смотрел на следователя городского следственного управления и возмущался:

– Я не понимаю, по какому праву меня задержали! За что я доставлен сюда? Я не понимаю также существа ваших вопросов. Я адвокат! Адвокат по делу Шеиной Дарьи Александровны, обвиняемой по статье сто пятой части первой… Если вы хотите задавать мне вопросы в отношении обстоятельств преступления, совершенного моей подзащитной, то я вправе отказать вам в сотрудничестве… И это дело расследует следователь Карнаухов. – Леонид Сергеевич посмотрел на нового следователя: – Так что вы от меня хотите?

Но, поймав взгляд сотрудника следственного комитета, осекся.

– Я задал вам конкретный вопрос, – спокойно продолжил следователь, – на который не получил ответа: когда вы, гражданин Кульков, в последний раз были в коттеджном поселке «Лесное озеро»? Не хотите отвечать на этот вопрос – ваше право. Тогда ответьте мне на другой: когда вы в последний раз встречались с гражданкой Рюминой Алисой Евгеньевной?

– С кем? – переспросил Леонид Сергеевич. – С Рюминой? Ах, с Алисой. Не помню даже. Она работала некоторое время в моей адвокатской конторе техническим секретарем, но недолго… Алиса уволилась года два назад. Приблизительно.

– Где она проживает, вы, конечно, не знаете?

– Не помню точно. Кажется, где-то на окраине города у нее есть квартира, но точного адреса не знаю, может быть, где-нибудь в отделе кадров сохранился. А когда я последний раз Алису видел, не помню. У меня столько встреч с разными людьми каждый день происходит!

– Это удивительно, что вы успели забыть! По нашим данным, гражданка Рюмина является владелицей одного из участков коттеджного поселка «Лесное озеро». И сотрудники охраны данного поселка, дежурившие на въезде тридцать первого декабря, сообщили, что вы приезжали к ней. Но что самое интересное, ваша «Тойота» покинула территорию непосредственно сразу после установленного экспертизой времени убийства гражданина Копатько. А еще интересный факт: полтора года назад Алиса Рюмина владела двумя участками в «Лесном озере», находящимися в непосредственном соседстве, но один она продала. И знаете кому…

– Понятия не имею, – ответил Кульков. – И не понимаю, к чему вы клоните.

– Бывший секретарь вашей адвокатской конторы продала один из двух принадлежащих ей участков господину Копатько Владиславу Петровичу, убитому, как вам известно, тридцать первого декабря минувшего года.

– А я-то тут при чем? – Следователь молча смотрел на него. Леонид Сергеевич помялся, посмотрел на потолок и наконец проговорил: – Хорошо. Я общаюсь с Алисой, заезжал иногда к ней. У нас была весьма непродолжительное время интимная связь. Потом она шантажировала меня. Заставляла приезжать к ней… Требовала денег.

– Шантажировала? – удивился следователь. – Так это серьезное обвинение! Только чем Рюмина вас могла шантажировать? Вашей связью? Но вы человек холостой, имеете полное право по обоюдному согласию вступать в интимные отношения с кем хотите – с любым лицом, достигшим совершеннолетия… Перед кем она вас шантажировала?

– Вы меня неправильно поняли, – побледнев, быстро заговорил Кульков. – У меня однажды возникла страсть к Алисе, и все произошло как бы против моей воли. Это было, когда она еще работала в офисе. Потом, используя факт случившегося, девушка стала манкировать служебными обязанностями, требовать прибавки к жалованью… Так что пришлось ее уволить. Но она продолжала названивать и требовать. Угрожала немыслимыми вещами! Я иногда вынужден был к ней заезжать.

– Иногда? Вас соседи знают в лицо, а некоторые даже считают именно вас владельцем обоих участков.

– Ну, это полная чушь! Достаточно посмотреть выписку из государственного реестра. А люди могли меня с кем-то перепутать.

– Мы проверили все документы и немало удивились, что безработная гражданка Рюмина является владелицей двух земельных участков в престижном поселке, а также возведенных на них строений, кадастровая стоимость которых весьма высока…

– А я-то здесь при чем? – воскликнул Кульков. – Возможно, у нее были скрытые источники дохода. Может, ей участки подарил любовник или она украла эти деньги…

– Леонид Сергеевич, – перебил его следователь, – вы ведь сами юрист и прекрасно понимаете, что преступление уже раскрыто, а ваша причастность к нему будет доказана в любом случае, независимо от того, признаете ли вы себя виновным или нет. Для того чтобы написать явку с повинной, у вас не так много времени. Алиса Евгеньевна уже дала свои показания…

Кульков нахмурился, испуганно посмотрел по сторонам и сорвавшимся голосом произнес:

– Она же алкоголичка! Ненормальная! Неужели по ней не видно?

– На момент дачи показаний гражданка Рюмина была совершенно адекватной и трезвой. Так что думайте, как поступить. В случае явки с повинной у вас есть шанс поменять статью со сто пятой на сто седьмую – убийство в состоянии аффекта. Вы же адвокат и хорошо знаете, как расписать длительную психотравмирующую ситуацию, в которой вы оказались по вине Владислава Копатько.

– Так оно и было! – горячо воскликнул Кульков. – Ну хорошо. Признаю, что оба участка в «Лесном озере» были приобретены мною и на мои доходы, но вследствие того, что мне приходится выплачивать алименты своей бывшей жене и ее ребенку… Вы понимаете?

Следователь кивнул:

– То есть вы признаете, что скрываете свои истинные доходы? И купили землю на незадекларированные средства, а чтобы это не выяснилось, зарегистрировали на Рюмину?

Адвокат мрачно кивнул:

– Алиса была моей любовницей, я, по наивности, ей доверял. Решил всю свою недвижимость записать на нее. Взял два участка, на одном из них построил дом, а второй решил продать, потому что стоимость земли в поселке резко возросла. С Копатько познакомился случайно. Дом ему понравился, но он торговался, чтобы сбросить цену, и предложил указать кадастровую стоимость в купчей, а сверх того обещал выплатить полмиллиона наличными.

– Полмиллиона чего?

– Американских долларов. Только Копатько меня обманул. Перевел официальную часть, ту, что по договору, а с основной суммой не спешил. Когда же я стал настаивать и требовать, начал мне угрожать физической расправой: якобы его отец дружит с известным вором в законе, а он сам скоро женится на дочери вице-губернатора Лексукова. Мол, связываться с ним опасно. Я понял, что денег он мне не отдаст. Так мало того, он начал еще мне угрожать. Дело в том, что он стал сожительствовать с Алисой… А она такая отвязная девица, что могла припереться к нему в дом в любое время: один он там или с гостями, с отцом или с невестой, приходила и предъявляла права. Он требовал, чтобы я ее приструнил. Но что я мог сделать? Она меня никогда не слушала! Делала, что ей заблагорассудится. Алиса даже на похороны Владислава явилась и выступила там… Карнаухов рассказывал, смеялся, дескать, какая-то кукла в розовых колготках вылезла со словами соболезнования и взбесила Копатько-старшего.

Леонид Сергеевич замолчал, вскинул руки и хлопнул себя по лбу, догадавшись:

– Так на кладбище, наверное, ваши люди записали все происходящее на видео, а потом проверили каждого из друзей Копатько…

– Да, мы работали. Проверяли не каждого, разумеется, – согласился следователь, – но нетрезвая девушка в мини-юбке обратила на себя внимание. А когда выяснилось, что она еще и соседка Копатько по поселку… А почему вы позволяли вашей сожительнице Рюминой так себя вести? Допустили ее связь с убитым?

– Так я говорю, что она неуправляемая и меня шантажировала. Алиса обещала пойти к моей бывшей жене и рассказать и про домик, и про гонорары в конвертах… И как от нее отделаться – не убивать же? Я так влип…

– Расскажите, что произошло между вами и господином Копатько в его доме тридцать первого декабря в районе шестнадцати часов.

Кульков тяжело вздохнул, но начал говорить:

– Я был у Алисы… То есть находился в принадлежащем мне доме. Мы договорились, что Влад зайдет ко мне сам. Я все еще надеялся решить вопрос по поводу денег, чтобы он вернул хотя бы часть, не пятьсот тысяч, а четыреста или даже триста. Но его долго не было, я устал ждать. Пьяная Алиса спала, а я смотрел в окно со второго этажа и вдруг увидел девушку, которая выскочила из дома Копатько и побежала к озеру. Тут я решил сам пойти к Владу. Застал его одного и уже изрядно пьяным. Попытался начать разговор, он начал меня оскорблять. Сказал, что не должен мне ничего, но пообещал, что отдаст какую-то сумму, если я грохну Алису, которая его достала своими приставаниями… Я возмутился, сказал, что он не в своем уме, и тогда Копатько бросился на меня… А он ведь моложе, выше ростом и явно сильнее. Не помню как, но я его ударил, не помню даже чем, что-то подвернулось под руку.

– Но вы же знакомы с материалами дела. Неужели забыли?

– Ах да. Кажется, это был бронзовый подсвечник, но в тот момент я не обратил внимания. Я же оборонялся и вообще находился в состоянии аффекта.

– Вы ударили Владислава Копатько трижды, два раза, когда он уже лежал на полу и не мог вам угрожать…

– Экспертиза могла ошибиться! Просто Влад бросился на меня, низко опустив голову, и удары пришлись таким образом, что может показаться, будто я бил сверху. Но, честно говоря, я был так испуган, что мне могло показаться, что и на полу Копатько шевелился и пытался до меня дотянуться.

– А теперь, между нами, не для протокола, – сказал следователь, – зачем вы согласились защищать Дарью Александровну Шеину?

– Я уже ехал домой и увидел девушку на трассе, узнал в ней ту самую, что убегала из дома Копатько, когда я смотрел в окно. Я боялся, что меня обвинят в убийстве, понимаете? А тут такой удобный случай! Шеина ведь тоже была в тот день у Копатько, и они явно расстались не в лучших отношениях. Я предложил Даше помощь. А когда она мне позвонила на следующий день, согласился стать ее адвокатом. Вы же знаете, что у нее не было алиби, как и у меня? И тогда я решил свалить все на девушку. Карнаухов бы довел дело до суда, а я бы всю защиту выстроил на ее ложном алиби, а в зале суда случайно оговорился. Тогда бы все решили, что это Шеина убила своего начальника Владислава Копатько, когда тот к ней приставал.

– Вы – адвокат – и хотели посадить в тюрьму невиновного человека? – возмутился следователь.

– Но я действительно очень испугался и не хотел в тюрьму сам. Я бы даже постарался, чтобы Даше дали самый маленький срок! – начал оправдываться Кульков. – Вы обещали, что я смогу написать явку с повинной! – напомнил он. – Это была самооборона плюс состояние аффекта! И у меня был стресс!

Когда Кулькова увели, СЛЕДОВАТЕЛЬ облегченно вздохнул, он поднялся и, заметно припадая на ногу, прошелся по кабинету, а затем взял мобильный и быстро набрал номер.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Адвокат Кульков в убийстве Владислава Копатько сознался. Я оформил ему явку с повинной, а там уж суду решать. Не будем впутывать в эту историю Дашу Шеину. Вы где сейчас? У Димы Хворостинина? Празднуете? Отлично! Скажите, что весь курс Дмитрием гордится – первый Герой России из наших! Большой привет от меня и ему, и его красавице-невесте.

Content

Новогодняя коллекция детектива

Татьяна Устинова  Мой личный враг

Татьяна Полякова Она в моем сердце

Екатерина Островская Исповедь без прощения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27