Готлиб Майрон А.

Возвращение

Майрон Готлиб

ВОЗВРАЩЕНИЕ

© Myron Gottlieb, 2018

ДОРОГА В ПАМЯТЬ

… сначала в ту, что отчетливо запечатлена на горизонте.

Листья платана посередине двора купаются в горячем солнце. Дерево посадил мой отец в первый день первого класса. Сейчас крона нависает над крышей трехэтажного дома. Весь двор прячется в его нежной тени. От него во все стороны много конечной звездой разлетаются веревки, на которых развешено белье – с высоты третьего этажа всего лишь трепыхающиеся полотна. Смотреть надо снизу. Спускаюсь. Замираю под парусами, наполняющимися ветром и взмывающими в небо. Перехватывает дыхание. Напрягается ожидание. Нет, это не произойдет сегодня. Платан как на поводке надменно удержит паруса, не даст им отправиться в небесное странствие. Но никто не знает, что его высокомерие обманчиво, он сам тайно готовится к полету.

Голые веревки я не люблю. Эти ненавистные оковы на шее платана удерживают его от полета. Своим взлохмаченным видом они предостерегают – в некое утро, когда дерево расправит крылья, они выполнят свое предназначение – вцепятся в него мертвой хваткой, не дадут свершиться полету. Чтобы противостоять слабеньким крылышкам, достаточно и одной веревки, но их много, значит, крылья ожидаются мощными. Я готов к такому развитию событий. Недалеко под камнем спрятано удачно найденное лезвие.

Но этого недостаточно. Надо найти способ добраться до веревок, чтобы в нужный момент освободить платан в полет. Сделать это не просто – я лишен роста, опыта и достаточно высокой подставки. Пришлось поделиться с Илаем – старшим меня на три года братом. Он мгновенно находит решение. «Взберешься мне на плечи», – и настаивает проверить прямо сейчас. Не дожидаясь моего согласия, приседает на колено, выставляет вперед второе, на которое поднимает меня и оттуда подбрасывает на плечи. Воспоминание об этом первом полете в жизни дух захватывающее: взмываю вверх. Легко, невесомо. Одновременно и он поднимается на ноги. Еще один полет – естественное продолжение первого. Это уже не попытка освободить платан в полет, а освободиться в полет вместе с ним. Неожиданно я становлюсь высотой с листья и с легкостью достаю до веревки. После этого все элементы плана обретают окончательную завершенность. Теперь только бы не упустить правильный момент.

Точное количество веревок я не знал. К тому времени, когда научился считать, дерево срубили по обвинению в том, что оно мешало реконструировать канализацию. Казнили его неумело и мучительно. Отсекали конечности, ответвление за ответвлением, уродуя могучую красоту с каждым отрубанием все больше и больше.

Платан не сопротивлялся, только печально шелестел размашистыми листьями прощальную песню и понуро разбрасывал по двору панцирную чешуйчатую кожу.

Заплечных дел мастера довели уродство дерева до такой степени, что окончательное убиение, по их плану, должно было обрести некоторую эстетическую целесообразность. Искореженный ствол, тяжело раненный, но все еще не побежденный, оставили на ночь страдать своим уродством в мерцании мириад звезд. Но те прикрыли его наготу легкой завесой пушистых облаков, а мне снилось, как за ночь дерево восстановило свою красоту и посрамленные мастера, бессильные уничтожить красоту, отказались повторить прискорбную и позорную работу.

К сожалению, сон не оказался вещим. Поздним утром истязания продолжились. Четыре раза резали торс. Отпиленные части подвешивали к крыше на трех канатах в назидание другим деревьям, а потом медленно опускали на землю и там располосовывали пыточными пилами.

Илай отобрал зеленовато-желтую пластину коры, покрыл ее лаком и повесил на стене у меня в комнате. Рельеф коры в одних местах напоминал ущелья, пролегающие между хребтами гор, в других – крепостные стены, защищающие причудливых форм дома. Когда же стал я старше, и мама разрешила пользоваться свечкой, по телу платана радостно заездили малюсенькие кареты и начали бродить озирающиеся по сторонам, следуя мятущемуся свету свечи, крохотные пешеходы.

После обмена платана на канализацию двор наполнился духотой, горячим дыханием асфальта. На мебели в квартирах стала собираться серая пронырливая пыль, а высушенное белье утратило аромат свежести.

Мама собрала дворовой совет, чтобы получить разрешение Илаю и мне посадить другой платан вместо отцовского. Совет выразил согласие, но управдом воспротивился. Мама все же добилась разрешения на рододендрон, который, не теряя времени, поселился под нашим окном. Когда мы сажали куст, я понял истинную причину того, почему платан так и не взлетел. Корни его разрослись до невообразимых размеров. Весь громадный дом покоился на них. Не обвисшие, местами потертые веревки удерживали дерево на привязи, а его собственные корни, разбредшиеся по всем уголкам двора.

Что для платана тонюсенькие нити веревок? Их он оборвал бы в два счета. Платан был привязан к земле, к дому и к нам всем могучими корнями. Он не мог взлететь один, должен был захватить с собой всё и всех, к чему и к кому прирос. А для этого даже его громадных крыльев было недостаточно.

Знаю, только, он наверняка пытался. Даже после казни корни продолжали пробиваться вверх, к небу, сквозь толстое асфальтовое покрывало, освобождаясь из лона земли и готовясь к полету, не зная, что взлетать уже некому.

Воспоминания о платане всегда были доступны для меня и возвращались до краев наполненные жгучим ощущением печали и радости. Ни отца, ни его платана больше нет, но как далеко, странствуя по миру, я ни удаляюсь от нашего двора, которого тоже уже давно нет, их корни – отца и платана – со мной и они не препятствуют моим полетам.

Другое событие возвращается ко мне смутное и тягостное. Чтобы достичь его приходится перешагнуть горизонт памяти.

Мой разум и чувства лишены ностальгии. Мне не нужна тоска по детству, чтобы ощутить тепло маминой груди, увидеть румянец в форме летящей капли на ее щеке, который впервые увидел в один сумрачный вечер.

Я был ребенком четырех лет – и это мое самое древнее и сокровенное воспоминание о детстве.

Мы оказались с ней на безлюдном пустыре. То ли она безуспешно разыскивала кого-то, то ли заблудилась, возвращаясь от гостей. Поравнялись мы с полностью разрушенным, заросшим крапивой и бурьяном, домом, который был, наверное, последний среди всех развалюх в городе, несколько секунд спустя ставшим первым в моей памяти. Из него выскочила и набросилась на нас, заливаясь лаем, слюнявая плешивая собака с туго поджатым под живот хвостом. Мама схватила меня обеими руками, и я взлетел высоко в воздух, почувствовав на себе горячее излучение ее лица, и увидел румянец в форме летящей капли на ее щеке близко к виску. Так она держала меня какое-то время, и я не слышал, не видел и не чувствовал ничего кроме ее успокаивающих и отнюдь не спокойных «все будет замечательно» румянца на щеках, жа̀ра ее тела и тяжелого прерывистого дыхания.

Этот румянец делал ее особенно красивой. Но случался редко, когда, к примеру, Илай или я заболевали или еще что-то большое и печальное случалось в ее жизни.

Несколько раз годы спустя я напоминал ей про тот вечер на пустыре, пытаясь выяснить, что произошло в действительности, что было игрой памяти, и насколько реальность исковеркалась воображением последующих лет. Она не любила говорить об этом, но по тому, как отшучивалась и переводила разговор в смежные пространства, уходя от вопросов, я знал – это действительно произошло, просто не хочет признаваться и делиться со мной по каким-то своим неизвестным для меня соображениям.

У меня было серьезное доказательство происшедшего. В моей котомочке сподручных мелочей было припрятано средство добиться ее признания, но я никогда не пользовался им, считая недостойным заставить ее выполнить мое желание лишь потому, что располагаю возможностью вынудить ее.

То был глубокий шрам на ее икроножной мышце.

На протяжении многих лет с того дня я исследовал и тренировал память, используя дом с облупившейся побелкой и провалившейся крышей, собаку, нашедшую приют среди гнилых руин. Отчетливо вижу дико разросшийся кустарник вокруг развалин, высокую траву, разбавленную бурьяном и репейником, на подступах к зарослям. Каждый раз, наблюдая привычные или неизведанные пейзажи, едва заметив смутный силуэт, напоминающий первое изображение детства, я мгновенно переношусь в тот изначальный момент отчетливости жизни, чтобы сравнить с образами памяти, еще раз изучить, проверить, усовершенствовать механизм ее защиты от мусора воображения.

Мы помним множество ненужных подробностей – адреса, телефоны, номера автобусов. Для чего? Когда взрослым я вижу грудных младенцев, то сопротивляюсь намерению сердца отождествить свою нѐкогдашнюю принадлежность к этому сообществу, не желая смешивать себя с периодом беспамятства, бесполезности и беспомощности.

То существо, каким был я в момент физического рождения – это не я вовсе. Мгновением моего пришествия в мир стал проблеск памяти на пустыре. Уверен, того дома давно не существует, и я никогда не смогу доподлинно воссоздать самый главный момент жизни – первого знакомства с маминым каплеобразным румянцем. Знаю, это было незаконное рождение памяти, я не был еще готов к нему. Если бы не слюнявая плешивая собака, моя память родилась бы значительно позже. Но жизнь складывается по правилам, нам незнакомым и непонятным, и не всегда справедливым.

Жизнь вспыхивает, вторгается, проносится мимо, опаляет огнем, отнимает близких, дарит страсти, омрачает печалью, свершает чудо.

И сохраняет каждый свой узор неповторимым отпечатком в мозаике памяти.

ВАГОН

История Вагона, история пятнадцати дней из ее семнадцатилетней поры поселялась в моей памяти пять лет. Окончательные штрихи к повествованию мама нанесла, когда мне было восемнадцать.

Иной раз малость, добавленная ею к рассказу, не только подмешивала новые краски в палитру, не просто отбрасывала неузнанные или изначально неувиденные тени, не перечерчивала неожиданными контурами уже знакомые события, она напрочь раскалывала аккуратно и, казалось, прочно сложенную мозаику моего понимания. Это вынуждало меня заново порождать ощущения, которые в свою очередь складывали в памяти преображенные образы и события.

Воспринимала ли она сама одни и те же эпизоды по-разному или это было только кажущееся несоответствие? Подчас я находил несогласие не самих фактов, а их признание моей памятью или же оно прекословило не событиям, узнанным от нее, а эпизодам, мной самим и присочиненным, пока домысливал происходящее. Или это была та же самая реальность, что я воспринял годами ранее, но время утоптало ее так глубоко и деформировало в процессе, и возраст мимоходом нанес коррективы, что она воскресла в новую действительность.

После окончания ее повествования события не закристаллизовались во мне в том восемнадцатилетнем рафиде[1]. У меня и сегодня нет уверенности, что интимно знаком с происшедшим, ибо знаю – завтра буду понимать иначе.

Случилось, в детстве я наблюдал работу уличного художника. Была ли это его обычная техника или он попросту разыгрывал меня – склоняюсь ко второму. С верха картины он легкими, почти танцевальными прискоками опускался к центру, оттуда тяжелой поступью чеканил шаг в сторону, извивался спиралью или зигзагами, или неожиданными прыжками метался по девственным и разрисованным пядям холста.

Цветные точки ниспадали на холст. Мазки укладывались на полотно, едва ласково касаясь друг друга или вступая в страстное единоборство.

Торцовые кляксы обрушивались на холст неравномерно нежданно и незвано. Загогулинки соревновались в изворотливости, крутизне, широте и долготе. Легкие изящные штрихи мертвой хваткой цеплялись за жирные ленивые мазки в отчаянных попытках привлечь внимание к своей утонченной красе.

На недолгий и неторопливый промежуток художник замер. Внезапно и решительно схватил широкую кисть, готовясь к безумию. Заметил это не только я, но и вся мозаика еще не рожденной, но уже живой картины. Страх быть заживо погребенным под ровным толстым слоем неизвестности, может, бесчувственного неба, синего холодного рождающегося, или багровья умирающего дня, парализовал многоцветье холста.

Несколько мгновений раздумий, и художник снисходительно сжалился над своей картиной и чужим незнакомым мной. Ювелирно управляясь большой кистью, на мой взгляд, не предназначенной для закраски махонького пространства в центре полотна, нанес импульс. Я до сих пор противлюсь поверить, что крохотный мазок может до такой степени изменить элегию картины. Восторженно слежу за этой лавиной, обрушившейся на холст, и еще яростнее – в мое зачарованное сознание.

Полное время писания картины составило минут сорок. За пять минут до ее завершения я все еще не имел представления, что именно художник изображает и в некоторый момент был даже готов к Бальзаковскому Неведомому Шедевру[2], начиная сомневаться в ясномыслии мастера. С равным успехом изображенное на холсте могло быть уличной толпой или сосновой рощей, лошадиными скачками или битвой под Ватерлоо. Через пять минут картина завершилась в двух альпинистов в связке на вертикали. Я упросил маму купить картину. Ценность ее для моего детского ума была безмерной.

Изображение на полотне казалось пирамидой. В основании затаились всевозможные тривиальные и немыслимые изображения реальных и фантастических форм и цветов, созревших в мозгах гениев и шарлатанов всех времен и культур. Вершиной стало завершенное изображение. На гранях отпечатались следы спирали восхождения к венцу. Все, что мне оставалось – начинить внутренность пирамиды работой мысли, сознания и подсознания художника на пути его подъема от подножия на пустом холсте к ее вершине – законченной картине.

В эскадре моих неумений рисование всегда было и по сей день позорно остается флагманом. Вероятно, поэтому череда глаза-руки-кисть-полотно всегда магически привлекала неудовлетворенное любопытство и ненасытную потребность заполнить вакуум неумения и незнания наблюдением и анализом. Если я не предназначен делать это, то хотя бы знаю, как это делают другие.

В первых эпизодах маминой истории она, семнадцатилетняя, на четыре года взрослее меня, начавшего слушать ее рассказ, была моей старшей сестрой, сильной, бесстрашной, умудренной опытом. С каждым годом по мере моего взросления разница сокращалась, пока окончательно не стерлась. И это уже не она, а я выживал в Вагоне. С того момента, когда я стал старше нее … той, какой она была в последний день тех событий, она начала превращаться в одинокую, напуганную, беззащитную девочку. И это вызывало во мне жгучую горечь бессилия, которая с годами менялась и никогда не исчезла.

Пять лет в моем мозгу и памяти складывалась пирамида истории Вагона – не картины, а реальной жизни.

Слушая, я не задавал вопросы. Так она инструктировала меня.

«Ты не задаешь вопросы книге, которую читаешь, фильму, который смотришь. Если есть необходимость спросить, обращайся к себе. Если желаешь додумывать, не сдерживайся. Будь не слушателем этого повествования, а вместе со мной его творцом».

– Я буду делать в точности, как ты говоришь, но объясни, чем этот рассказ отличен от всех других, почему я всегда могу задавать вопросы, но только не в этот раз, – спросил я

– Это произошло, когда мне было семнадцать. Я не была готова к происходящему тогда, не готова и сейчас. Я не выбирала эту историю. Она выбрала меня. Буду рассказывать тебе ее так, чтобы ты мог понять, но, главное, почувствовать.

Я расскажу историю событий Вагона, не как она складывалась в моем сознании адаптированными и редактированными лоскутками, а какой она живет во мне сегодня.

Не история складывалась в моем сознании, история складывала мое сознание.

В июне сорок первого оставался длинный путь, измеряемый не столько годами, сколько жизнями, чтобы она стала моей матерью. Я не могу называть ее мамой в ее семнадцать, когда восемнадцатилетним на год старше нее приметал последние лоскутки событий. Тогда она была просто Дашей, так я и буду называть ее в этом повествовании.

***

В первый день войны родители Даши и Ромы – ее тринадцатилетнего брата – были в отъезде где-то вблизи западной границы, что в понимании тех дней означало «оккупированная территория», что в свою очередь исключало всякие иллюзии касательно их судьбы. Даша решила двигаться в Баку, где по ее сведениям жила двоюродная сестра отца, с которой она никогда ранее не встречалась.

Два часа с трудом можно втиснуть в тесно сжатое пространство между решением побега и моментом его исполнения, и по замечанию Ромы, подготовка к побегу была спешно-недоспевшей. В эти два слова, которые при незначительных усилиях можно объединить в одно, включены в избытке растерянность, отчаяние, сомнения с ощутимой нехваткой хладнокровия, опыта, уверенности.

Даше отведена – по ее возрастной привилегии – ответственность за принятие решений. В этой алькове Рома не имел ни шанса, ни желания конкурировать. Поселять же улыбку на ее лице – такую возможность он не упускал никогда, и мало кто мог с ним в этом соперничать. Даже тот момент столкновения и разлома тектонических плит прошлого и будущего не стал исключением.

Даша на мгновение замерла, освобождая в себе и во всем этом нелепом и напрасном мире просвет для улыбки, не уверенная, кто из них нуждался в ней больше.

Не всегда Ромины остроты и каламбуры были удачными, но его собственная реакция на них была превосходным индикатором того, что он не ошибается в оценке собственного остроумия. В случае неудачи он начинал обворожительно смеяться, очевидно, не над шуткой, а над собой. Удержаться, не вступить в смехосговор с ним было немыслимо. В обоих случаях он добивался успеха. Участники и зрители репризы раскатывались смехом.

***

Несколькими днями позже Даша и Рома оказались в восьми-девяти верстах от железнодорожной станции, где надеялись попасть на поезд в направлении Харькова. Непрерывный поток беженцев катился телегами, навьюченными лошадьми, коровами, заржавленными велосипедами, но большей частью самоходом.

Низкое солнце барахталось в горячих языках воздуха, вздымавшихся над горизонтом. Колыхалось, дрожало, меняло неясные очертания, точно мираж в пустыне.

– Во надышали – аж солнца не видать, – тихо-сварливо, осуждающе покачивая головой, возмущался Рома, – не пойму, горе горем, а солнце-то причем? Что они себе думают?

Тем временем солнце поднималось выше, стряхивало с себя расплывчатость и бесформенность, все более обретая подобающую солнцу внешность, растворяло в лучах и тепле утреннюю дымку. Весело беззаботно верещали жаворонки, воспевая серо-желтую степь, раскрывающуюся изумрудными узорами травы, россыпью желтого и красного адониса, мака, клевера на золотом фоне молодых колосьев. Усталая тяжелая степь неожиданно раскрылась в легкую величественную панораму. Необычно синее небо впереди на востоке, чуть бледнее сзади на западе так низко склонилось к земле, что, казалось, трава, привязанная к земле корнями, цеплялась за него своими бархатными стебельками. Не сговариваясь, Даша и Рома остановились, восхищенные и опьяненные пробуждением радости.

Даша осмотрелась – ни одна душа в потоке, их окружающем, не заметила столь очевидных и разительных перемен. Мир разделился на две части. Одна, слепая и глухая, вытянутая вдоль дороги серыми уродливыми щупальцами горя и страха, впивалась в только что рожденную бесконечно древнюю гармонию второй.

Даша поправила платье на рукавах, в талии, расправила складки на бедрах, достала из мешка свежую еще не надеванную в дороге белую рубашечку для Ромы, и он, улыбкой одобряя ее план, на ходу переоделся. Переглянулись. Довольные собой и друг другом, взялись за руки, направились в сторону яркого голубого неба и теплого радостного солнца, все еще двигаясь в толпе, но уже ей не принадлежа.

«Всё будет замечательно» – подумала Даша. Кто-то сверху подает им знак – ей и Роме. Она с умилением и пульсирующим комком в горле вспомнила родителей. Знала, отец не пропадет. Если есть один шанс из миллиона, он найдет его, воспользуется, чтобы спасти маму и себя. И точно так же, как она о них, они сейчас думают о ней – она отыщет свой шанс из другого миллиона, чтобы сохранить Рому и себя. Скоро кончится эта дурацкая война, и они опять будут вместе. Надо только осторожно, не делая ошибок, переждать.

«Все перемелется, станет муко̀й, что было тоской», – услышала она Рому. Он не шутил. Он знал.

К этому моменту их странствия последние крохи сухарей, взятых из дома, были сметены. Нужно найти питание, чтобы выжить на пути до Харькова. Самое большое богатство, которым брат и сестра не располагали, было время. Раскаты фронта попеременно перекликались с разных сторон, иной раз пробирались даже с юга, но одно было неизменно – грохот войны приближался и становился все более отчетливой реальностью с каждым часом. Для экономии времени Даша оставила Рому у дороги в безопасности на виду у сотен людей, проходящих мимо, а сама припустила в сад, примеченный неподалеку.

Через несколько шагов вернулась обнять и напомнить:

– Без меня ни шагу. Слышал? Повтори.

– Без меня ни шагу. Слышал? – повторил Рома, – Второй закон времени помнишь?

– Какой еще второй закон времени? – сразу не поняла Даша. – Это что-то новое.

– Если никогда не уйдешь, то никогда не вернешься.

– А есть еще и первый? – почему-то спросила Даша.

Знала, надо торопиться, но вопреки здравому смыслу упрямо не двигалась.

– Есть и первый. Но это на второе. На потом, – пояснил он, – когда вернешься. Беги. Короче расставания – меньше слез.

Он повернул голову к солнцу. Закрыл глаза. Улыбнулся в ожидании чего-то необыкновенно приятного. Открыл глаза. Нарочито удивился.

– Ты еще здесь!? Ну чего дергаешься? Присмотрю я тут за ними. Ничего без тебя не станется. Как шли, так и будут идти. И очередь держать буду. Никто не нахамит «вас тут не стояло» или…, – он нахмурился, уперся рукой в бок и хрипло пригрозил, – «вас тут не ходило»

– Не спрашивай, когда вернусь – просто жди, – она перебрала в памяти, все ли сказала, обо всем ли предупредила.

– Хорошо, спрашивать не буду, – нехотя и обиженно надув губы, уступил Рома и вкрадчиво добавил, – а можешь сказать без того, чтобы я спрашивал?

Душная неуютная тишина понуро движущегося людского потока виновато взорвалась смехом. И даже осуждающие взгляды медленно перемещающихся обозников и весь ужас, в который все вокруг были погружены, не могли этому воспрепятствовать.

Даша скорее почувствовала, чем услышала: «Не задерживайся. Я жду тебя»

Побежала… Определенно что-то забыла… «Ну да ладно. Не на час же, в конце концов, расстаемся». Остановилась, обернулась. Рома закрыл глаза, улыбнулся, вспоминая или в ожидании чего-то необыкновенно хорошего, открыл глаза, удивился во второй раз: «Ты все еще здесь?»

Сад не имел ограждений и казался скорее диким, чем заброшенным. Даша разглядела несколько абрикосовых деревьев в центре сада. Выбирай ствол повыше, ветки потолще да потяжелее. Тяни, тряси. Взбирайся, как по лестнице. Раздолье, да и только. Летние духота и зной лениво скатывались по трепетной листве от разгоряченного неба к прохладной, в некоторых местах еще увлажненной росой траве, в других – тяжело взбирались из сухой пригретой солнцем земли вверх по откосам витиевато изогнутых стволов. Свирепые осы напоминали о своем существовании больше противно раздражающим жужуканьем, чем жалоскальством.

Даша удачно, хотя и нарочито медленно, как бы извиняясь за вторжение в осовладения, набрала плодов в мешок, который связала узлами из простыни, предусмотрительно прихваченной в дорогу.

Она облегченно погрузилась в забытьё от побега, от непрерывно давящей неопределенности будущего, от мрачных раздраженных напуганных лиц, окружающих ее и Рому последние дни. Простыня в руках тяжелела, казалось, не только твердыми, кривощекими, в крапинку плодами, но еще и тревогами, чудесно нашедшими путь на свободу из ее жаждущей облегчения души.

Не сразу Даша заметила, как от осиного шушуканья начал отпочковываться новый звук. Странный, незнакомый металло-муторно-моторно-тар-тарахтящий нарастающий гул, усиливающийся до поры, когда осиная волокня полностью растворилась в новом угрожающем рокоте. Секунду спустя она увидела самолеты, выныривающие ряд за рядом из-за кромки листвы и уткнувшиеся носами в сторону рассвета.

Самолеты стройно, торжественно и угрожающе маршировали по небу. Она никогда раньше не видела такую тяжелую массу металла, взвешенную в воздухе одновременно. Непонятным представлялось, откуда у неба столько мощи, чтобы удерживать над землей эту махину, но еще больше поражала безупречная координация траекторий.

Маленькие и безвредные в отдельности, крылатые машины, объединившись в громадную организованную стаю, представлялись зловещими, хотя и двигались стороной и никакой угрозы для нее и остальных беженцев, подавленно откатывающихся от фронта, не представляли. Да и как могли? – перепутать многоцветную, расхлябанную, разношерстную толпу людей и животных с организованным военным подразделением невозможно было не только с высоты их парения, но и из далека Луны.

Один самолет робко, эдак неуверенно бочком отстранился от стаи, развернулся в вираже, выровнялся, после чего смело и напористо направился к ней, медленно вырастая в размерах и серебряных бликах. Бойко и уверенно за ним припустились второй и третий, будто родители, заметив неожиданное бегство их чада, следовали за ним, стараясь не выпустить беглеца из виду. Секунду спустя третий, раздумав, вернулся в строй точно в ту же ячейку, в ту же скорость, в ту же координату стальной орды, из которой ранее выпал. «Ага, папа, значит» – догадалась Даша – «У него дела поважнее, чем бегать за шкодливым отпрыском». Тем временем, два самолета продолжали приближаться, опустившись так низко, что стали невидимы за цветочно-томно-темно-зелеными куполами деревьев. Когда же железные монстры вновь объявились, то пронеслись над ней так низко, что она смогла разглядеть лицо одного из пилотов. Едва пролетев, спустя пять громких тяжелых ударов сердца самолеты вздернули носы вверх и резко набрали высоту, одновременно и симметрично опустили правые крылья к земле и вписались в правильную траекторию виража в направлении скрывающейся за восточным горизонтом кавалькады.

Земля под ногами подпрыгнула, потом опять и опять, сильный ветер сбил ее с ног. Острая боль в ушах последовала за взрывами, донесшимися со стороны дороги. Там в белой рубашечке, с двумя котомками и четкой инструкцией никуда не двигаться до ее возвращения ожидал Рома.

Бросив самодельный мешок, она кинулась назад к дороге. Где-то там она оставила его, но узнать место невозможно – все как-то перевернулось и по пути запуталось. Существовали несколько искореженных воронок, вцепившихся в одну шепелявую линию, и одна почти правильной формы. Хорошо различимая вертлявая граница образовалась между спокойной плоскостью девственного нетронутого ландшафта и язвами холмов и рытвин, разорвавших ленту дороги. Темно-серое облако пыли, отрепье материи, перьев, шмотье ниток, клочья газет медленно оседали и неуместно рождали иллюзию движущихся холмов.

Даша не могла, да и не пыталась унять в себе бег. Только изменила направление и теперь неслась вдоль пятачка, оставаясь за его пределами, ожидая, когда тучище осядет и она сможет осмотреть разбитый островок метр за метром. А пока оглядывала пространство вокруг в надежде, что Рома ослушался и переместился в сторону от того места, которое когда-то именовалось дорогой.

Во время бега она попеременно припадала к земле и вытягивалась вверх, и чем быстрее глаза поднимались и опускались, тем легче было врезать зрение вглубь разорвавшейся тьмы. И еще услышать его голос среди всех других, чужих и ненужных. Но никаких голосов не существовало, и звуки все исчезли, воздух был заполнен только глухим гулом или гулкой тишиной, полностью изолирующей всё кричащее, зовущее, молящее, стонущее. За исключением одного повторяющегося слова, которое не через уши проникало вслух, а через грудную клетку в осознание… Рома… Рома… Рома…

Поняв, что это ее крики, и осознав их бессмысленность, Даша вынудила себя замолчать. Сделала несколько глубоких вдохов, отозвавшихся неприятным раздражающим шуршанием где-то в размытом центре головы, после чего установилась абсолютная тишина. Никакие звуки более не доносились ни через уши, ни сквозь грудь.

Чуть погодя Даше пришлось вопреки разуму и желанию признать, что движущиеся холмы отнюдь не оптическая иллюзия. Они отслаивались от земли, размазывали на себе ржавую грязь, падали, лежали неподвижно, или коряво перемещались, или отрывались от земли и, обессиленные, оседали секунду спустя.

Ее развернуло на пятачок, по которому она пыталась двигаться с осторожностью, соизмеряя шаги с ошалелым дыханием и грядой с укором разбросанных под ногами бугорков. Она беспомощно наблюдала, как бездумно перемещаются по отломку остальные, топча рыхлую землю и то, что дышало или задыхалось в ее мелкой глубине. Она физически ощущала, как неосторожные шаги оттаптывают грудь и перебивают дыхание.

Даша бросалась туда, где ей казалось, ненайденная, прикрытая слоем земли еще теплится жизнь, слишком слабая, чтобы помочь себе высвободиться, невидимая, и неслышимая, чтобы это сделали для нее другие. Ожидаемо и все равно внезапно наткнулась на тело, уродливо бесхребетно выгнутое, но не стала терять время там, где само время, сдалось, утратив свою живительную ценность.

Она пытается примирить в себе еще хотя бы один осторожный взмах земли с призывом к себе соседнего бугорка, нетерпеливо взывающего к себе ее руки. Глаза попеременно простираются то к месту разлома, куда переносили раненых, где оказывалась неумелая помощь, то в направлении, где безжизненные тела складывают в ряд на краю правильно очерченной воронки, которая к этому времени уже начала терять правильность. «Эти подождут», – ненавидя свое хладнокровие, решает она.

Даша еще долго не находит Рому, с каждой минутой все с большим трудом сопротивляясь бессмысленной надежде, вцепившейся в неё. «А может быть, он все же живой двигается по пятам за мной, высматривает меня, припорошенную землей и грязью». Или: «А может быть, его украли еще раньше, когда была дорога, и у дороги была обочина».

Прошло достаточно времени, чтобы окончательно потерять надежду найти его под землей или среди раненых. Она подошла к краю последней воронки, на котором были сложены тела. Не отыскивался он и здесь.

Даша встала в центр пятачка – к этому времени воздух стал по-военному суров, тих и прозрачен. Стала медленно поворачиваться, всматриваясь во всю длину радиуса зрения, на этот раз, не обрывая его на границе взгорбленной пяди. Сначала очертилась грязно-черно-ржаво-серая белая сорочка, а потом деревянно и тупо-бесчувственно она собирала глазами, а чуть позже руками все остальное, узнаваемое и неопознанное, в один холмик.

Позже обходила угорок по спирали, медленно увеличивая радиус, пристально всматриваясь в каждую крапинку и облупок на земле, пытаясь соизмерить степень кровного родства с каждым из них. В подол платья она собрала все красно-бурые следы, оставленные Ромой на его пути от обворожительной улыбки в пустую безграничность, которую преодолел он без желания, в одиночестве, не держа ее за руку.

Замкнув круг, она опустилась на колени и попыталась собрать в мысленный узелок все, что необходимо сделать. Проститься.… Попросить прощения… Что-то еще. Она упускает что-то невероятно важное. Что? Она должна вобрать в себя сантиметры рыхлой земли, глотки горького воздуха, мгновения памяти. Это понадобится ей потом, вдали от пятачка. Потом!.. В том невероятно далеком потом…

Секунды назад она ненавидела себя за хладнокровие и бесчувственность. Сейчас ненавидела трясущиеся, путающиеся, обрывающиеся мысли, бессильные помочь отыскать недоделанное, что уже никогда не сможет доделать потом.

Все еще неготовая, она поднялась с земли и начала едва слышно и как можно медленнее прощаться, стараясь в молитве найти покой. Не для себя – для мыслей, в хаосе которых потерялся ценный обломок.

Йитгадал виткадаш шмей раба

биалма дивра хирутэй

виамлих малхутэи бихаехон[3]

После чего добавила фразу, которую я не мог понять многие года до одной холодной мрачной мартовской ночи: «Я не смогла сделать это для тебя, но все равно сделаю. Обещаю. Ты будешь гордиться мной»

***

Солнце приблизилось к трем четвертям дневного полуоборота, когда на пятачке начали собираться молчаливые мужчины с лопатами и дровами. Поленья свалились в кучу в центре. Лопаты разбрелись по всей взлохмаченной площади, а в некоторых местах и за ее пределы, засыпая землей лужицы и пятна крови и темно-бурые пятна мертвин, а еще полчаса спустя после недолгого обсуждения их владельцев, начали раскапывать вглубь воронку, на границе которой были сложены трупы.

Чуть спустя к лопатам присоединились тряпки из мешковин, старых простыней и другого отслужившего материала в руках женщин, присоединившихся к скорбной бригаде. Тряпки осторожно принимали в себя останки тел, сбрасываемых в окончательно готовую яму, после чего возвращались на поле, готовые к следующему раунду горестной работы.

Даша сидела возле Роминого ложа и только отрицательно покачала головой, когда к ней подошла женщина средних лет, держа в руках простынь. В ответ та положила полотно рядом, не решаясь самой покрыть ложе. Даша с благодарностью кивнула, затем аккуратно укрыла холмик. Женщина поклонилась и отошла.

Через несколько минут к Даше подошел мужчина преклонного возраста. Она заметила еще раньше – все решения на этой переломленной дороге, непоправимо обращающуюся в кладбище, принимались им.

– Вижу, внучка, не желаешь ложить его вместе со всеми.

– Не могу, – почему-то виновато сказала Даша

– Из-за креста?

– Да. Вы же поставите крест над могилой.

Мужчина молча кивнул.

– Есть здесь где-нибудь поблизости еврейское кладбище?

– Сколько верст не знаю – знаю только далече. И помощь понапрасну не кличь. Люди и об себе-то не могут порадеть. Давай мы закопаем его вот тут, в сторонке. Будет здесь маленькое еврейское кладбище. А как скончатся безобразия эти, тогда и вернешься и сделаешь все по совести, как вам указано.

– Спасибо. До земли вам поклон.

Поднялась и низко до самой земли поклонилась.

– Меня Герасимом кличут, – начав рыть, сказал мужчина.

– А по отчеству?

– Нет у меня отчества. Отечество есть, а отчества нема. Герасим я.

– Меня Даша. Это Рома, – ответила она, удивляясь тому, как обыденно прозвучало это имя в жестоком пустом мире, где оно потеряло содержание и никогда его не обретет.

Дарья с удивлением осознала – никогда не тратила на это внимания раньше – Рома был во всем, кроме памяти. Он наполнял настоящее до такой степени ярко и плотно, что для воспоминаний не оставалось ни времени, ни места. Она смотрела и слушала, жадно и ревниво. Для чего нужна ностальгия по старым изображениям и словам, которых более уже не существует. Какими бы удачными ни были его репризы, она знала, будут новые – лучше и, не торопясь, ждала.

Память – попутчица разлуки и потери – нить за нитью вплетает в себя реальность, терпеливо и трепетно ожидая момента проявиться во всей прелести возвращения некогда навсегда исчезнувших мгновений.

Он выказывал свою привязанность к ней глазами, улыбкой, словами. Никогда не повторяясь и никогда в этом не было притворства, чудачества или лицедейства.

Она не любила его фотографии, даже самые недавние и удачные – вот он здесь напротив, живой, улыбающийся, непрерывно меняющийся, и это заполняло всю ее, не оставляя пространства не только для воспоминаний, но и для ожиданий. Какой смысл ловить тень прошедшего или терять время на предвкушение будущего, если у тебя такое прекрасное переполненное настоящее?

Сейчас ей придется учиться аккуратно извлекать воспоминания, чтобы не растерять, не попортить, и чтобы их хватило на всю жизнь. Делать это с такой же аккуратностью, с какой несколько минут назад выискивала следы его телесного существования, бережно очищая от чужого и несущественного.

– Вот и ознакомились, – не задерживаясь для подобающих приветствий, проговорил Герасим и добавил. – Вечереет, торопиться надо.

Герасим добрался до середины ямы, когда подоспела подмога, и оставшаяся часть была закончена уже без его участия. Две женщины аккуратно укутали останки в тряпки и опустили их вниз в сырые, холодные темные объятия земли. Даша взяла лопату, повернула ее тыльной стороной вверх и начала набирать землю таким неудобным способом. После трех раз повернула лопату совковой гранью и начала перебрасывать землю привычным образом. Никто не подал виду, что заметил этот странный выворот.

Еще три лопаты присоединились к процессу, и минут через семь над землей вырос бугор. Даша долго и аккуратно записывала его в память в растворе высоковольтной линии, угла дикого сада, пригоршни изб на одном краю дороги и извилины леса на другом.

Герасим поднял лопату, и работы начали приостанавливаться, хотя очевидно, были далеки от завершения. Разожгли костер и побросали туда достаточно дров, чтобы был он хорошо виден далеко в округе. Люди начали торопливо расходиться.

– Для чего огонь? – спросила Даша Герасима.

– Мы еще не кончивши. Завтра по заре продолжим. А пока надобно зверей шугать и собак, и воронье стращать. А чего лопата наизворот?

– Чтобы показать любовь к ушедшему. Мы не хотим его отпускать, но вынуждены, поэтому делаем это без желания, так неправильно, как только возможно.

– Моя изба недалече. Тебе отдохнуть надобно. У меня внучка Надя вроде твоего. С ней и заночевала бы.

Следуя за Герасимом, Даша неустанно оборачивалась, надеясь то ли увидеть ранее незамеченное, то ли принять вразумление из прошлого, то ли запомнить важное для будущего.

Подошли к избе. Герасим остановился. Некоторое время молчал. Было, что сказать, а решимости не хватало, а может, какое-то одно важное слово никак не подворачивалось. Странно то было для Даши. Казалось, Герасим уверен в себе и в словах своих, и не случалось у него сомнений в жизни, ни душевных, ни умственных.

– Послушай старика, – не глядя на нее, попросил он.

Даша повернулась и стараясь как можно внимательнее и менее назойливо смотреть ему в глаза, не проронила ни звука.

– Не годится тебе оставлять душу в этой земле. И горюшко свое забери за собой. Нет для них здесь места. Обещаю хранить упокоение, но душу и горюшко… – повторил он еще раз, стараясь выражениями голоса и глаз объяснить то, для чего не хватало слов, – не в моей это мочи.

Не помогло. Даша не понимала.

– Как? – вопрос случился сам по себе, хотела то она спросить другое. «Как можно оставить горе? или душу? Уж не думает ли он, что Даша забудет Рому, оставит его в одиночестве томиться в чужой земле?»

Вопрос, однако, сказался правильным и Герасим отозвался. Из кармана офицерских галифе он достал тряпочку, перевязанную двумя тесными узелками, и протянул ее Даше. Не эту ли тряпочку искала она глазами и памятью, но найти не смогла. Она спрятала горсть на теле, и то с готовностью приняло ее как свою часть, как изголодавшее сердце принимает струйку подоспевшего кислорода.

Даша вошла за Герасимом в сени. Скорбь того дня еще не перешагнула порог избы. Из светлицы доносился шум многолюдья. Герасим присел на скамью и начал стаскивать сапоги. Даша присоединилась. Сняла туфли. С мольбой посмотрела на Герасима.

– Можно я чуток здесь посижу?

– Не боись, никто не станет тебя терзать. Люди с пониманием.

Не в том была причина. Не хотела она вносить печаль в чужой дом и не готова была делить горесть с незнакомыми людьми. Она потеряла все. Хоть что-то пыталась сохранить для себя. Пусть даже это скорбь. Хотя… Несколько минут мало что изменят. Напротив, войти позже – значило привлечь больше внимания. Так она потянулась за Герасимом, прикрываясь за его широкой и высокой спиной.

С их появлением люди притихли, стараясь по возможности не смотреть на горестную гостью. Герасим пошептался с девушкой лет восемнадцати, и та подошла к Даше. Должно быть, это и есть Надя.

– Садись к столу, соберу чего поесть.

– Я не могу есть.

– В этот дом можно войти голодной. Но выйти голодной нельзя и спать нельзя идти голодной. Это правило. Ты не хочешь нарушить его. Дед того не заслуживает, – тихо сказала Надя.

Не дожидаясь Дашиного ответа, она торопливо отошла, но скоро вернулась с кружкой воды. Ростом она была с Дашу, но широка в костях, говорила чуть хрипловатым голосом.

Даша села на скамейку, стараясь оставаться неподвижной, не видеть и не слышать людей в горнице. Она тихо вспоминала день с раннего утра и с удивлением осознала, что за весь день ни одна слеза не выпала из ее глаз.

Люди вокруг посматривали на нее, но попытки приблизиться никто не предпринял. Скоро Надя вернулась с миской парящей картошки с запахом сала и чеснока, но кусочки сала были тщательно выбраны. Дед Герасим продумал и эту мелочь.

– Спасибо Надя, прости, что не уважила.

– Шелуха все это. Не бери в душу. Думай о своем. Все остальное чужое.

Женщина постарше принесла темно-бордовый чай со сладковато-горьким миндальным запахом, примесью аромата трав, цветов и наливки. Даша пригубила. Чай обжигал, и она стала ожидать, когда тот остынет.

– Надо пить горячим, – Надя придвинула чай. – Пей. Полегчает.

– Не хочу полегче. Я его не уберегла. За что мне полегче? – приготовилась сказать что-то еще, но замолчала, испугавшись собственного незнакомого голоса.

– Пей, – попросила Надя.

Обжигая рот, Даша начала послушно пить. Она учувствовала в ожогах удовлетворение, облегчение и стала с жадностью вливать в себя обжигающую жидкость. Надя схватила ее за руку.

– Не так, – отодвинув чай в сторону, принесла маленькую оловянную ложечку. – Пей с неё.

Надя придвинулась к Даше, готовая удержать ее руку, если та опять вздумает обжечь себя. Лишь только Даша проглотила последнюю ложку, Надя повела ее в глубину избы в закуток, отгороженный занавеской. За ней прятался полумрак. Свежий прохладный воздух, неясно каким образом, то ли через форточку, то ли отверстие в крыше или невидимое окно, просачивался в сжатый и одновременно легкий для дыхания уголок. В изголовье деревянного настила свернулся тюфячок. Надя аккуратно раскатала его, медленно усадила Дашу, присела рядом так, что их руки касались, после недолгого молчания взяла Дашину ладонь, прижала к груди и из ее глаз брызнули слезы.

– Дай мне за тебя поплакать.

– Это я нарядила его в белую рубашечку. Я посадила на обочине, чтобы всем вокруг и далеко был виден. И им тоже. Это я сделала из него мишень. Я видела их всех там у дороги. И мертвых и раненных. Только он один… понимаешь… не мертвый и даже не разорванный. Его просто нет. Понимаешь, попрощаться не с кем.

– Не твоя это провинность. Ты не имеешь права. Когда ты произносишь такие слова, ты этих выпоротков защищаешь, и бог может услышать и не накажет их, как они того заслуживают.

Даша обняла Надю, с отчаянием и без облегчения скорбно завыла. И от того стало еще тяжелее. И от того завыла истошнее … и от того стало еще тяжелее…

***

Рома сидел на качелях, подвешенных на гирляндах цветов, уходящих в высокое небо, казалось, прямо к облакам. На нем была длинная белоснежная туника, в волосах венок, а в голубых глазах, еще более поголубевших, чем обычно, спокойствие и удовлетворение. Все остальное белым-бело, только его глаза и гирлянды цветов множества оттенков. «Как замечательно, что нашла тебя. Я боялась, мы никогда уже не увидимся»,– произнесла она с облегчением, но он слышал не ее, а приближающиеся детские голоса.

Стайка девочек тринадцати-четырнадцати лет в белых коротких туниках, с такими же белыми венками на голове окружили Рому и со смехом игриво начали тянуть каждая к себе.

«Меня звать Ямина – иди ко мне», «Нет, он пойдет к Ямурине», «А я Ямовина, посмотри на меня, я тебе нравлюсь?» «Ему нравится Ямка», «Нет, он мой, Ямочкин», «Все вы глупые и ничего не понимаете, Рома любит только Яминку», «Пока не увидел Ямишку»… И все разом звонко засмеялись и начали кружить хоровод вокруг Ромы. Неожиданно девочки испуганно замолкли и понуро пригнулись к земле. «Позабавились? Рома пойдет с Ямариной», – хрипловатым голосом строго произнесла девушка постарше и начала трясти Дашу за плечо.

– Вставай. Тебе пора. Через два часа должен пройти товарный на Харьков. Когда будет следующий и будет ли вообще, неизвестно, ты должна успеть на этот. Торопись.

Надя держала мешок с лямками и Дашино платье, постиранное и высушенное.

– Это тебе. В мешке немного еды, платок и адрес. Определишься на месте, напиши. Там еще наливка и чай на ночь. Только не пей наливку среди случайных людей, беда будет.

– Сколько сейчас?

– Восемь. Тебе надобно идти. В десять пройдет товарный. Может, остановится, может – нет. Но проходить станцию будет медленно. Вскочишь на ходу. Только не с насыпи. С насыпи ноги поотрезаешь. Запрыгивать надо с полотна. Выбери вагон посередке и бежи за ним. Бог тебе в помощь.

– Я должна с дедом попрощаться.

– Он уж с тобой простился, а я за тебя с ним распрощаюсь. Отправляйся, Дашенька, я буду молиться за тебя. Бог тебе в помощь.

Обнялись.

– Мне бы еще раз к могилке вернуться, – попросила Даша.

– Поворотишься. Это тебе по дороге. Беги.

***

На вчера прямой дороге вырос измученный скорбный горб, по которому как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло, продолжали перемещаться молчаливые понурые тени. Глупо-бессмысленно и никому не нужно грело утреннее, но уже поспевшее раскалиться солнце, не способное растопить острые ледяные осколки тоски и одиночества в груди, изрезывающие в кровь тяжелое неровное дыхание.

Ни солнце, ни колыхания воздуха, ни успевший стать грязным рукав платья не могут прояснить сумрачную дымку, застилавшую размазанные предметы вокруг. Так она двигалась, с трудом находя равновесие наитием, и мгновение спустя теряя его и место в окружающем незнакомом мире, все дальше удаляясь от знакомых и любимых образов.

Глаза сами по себе, независимо от нее, жадно заглатывали оголившийся уголок неба, прогалину земли, дыхание воздуха, готовясь возвращать ее в этот чужой мир, заполненный родной щемящей тоской, опять и опять, каждый раз в новой печали.

***

В Харьков Даша приехала в час после полудня на девятый день беженства, за два часа до отхода товарного поезда в Баку и с накопленным по пути неоценимым опытом – если она не отыщет мало-мальски надежных попутчиков, то, может случиться, что до пункта назначения не доберется. Уже не один раз она наталкивалась на подозрительных молодчиков, для которых происходящие вокруг трагедии и хаос не были бедствием, напротив, вольготной средой поживиться кражей, грабежом или отбившейся от сопровождения женщиной.

Давеча она наблюдала сцену. Грязный и нестерпимо дурно пахнущий тип, тощий и, казалось, совершенно безобидный во всех других отношениях, паясничая под исполняемую им пьяную «Дубинушку», пробирается сквозь толпу, ожидающую прибытия поезда. Спотыкается, падает попеременно то на людей, то на багаж. Уцепился за опрятную женщину лет сорока в окружении мужа и аккуратных чемоданов. Обнял бедолагу, сменил пластинку на дунайские волны.

Видел, друзья, я Дунай голубой,

Занесен был туда я солдатской судьбой

… и закружил несчастную в нечто, ничуть не похожее на вальс. Муж оттаскивает незваного партнера, но сил недостаточно. Вмешиваются сердобольные свидетели. Успех. Под веселые возгласы нарушитель позорно удаляется. Однако радостное возбуждение долго не продолжается, уступая крикам отчаяния: «Украли, чемодан украли».

Наблюдала она картины и поужаснее.

В сумерках того же дня в ожидании все еще не появившегося поезда заметила она двух субъектов. Держались они стороной друг от друга, но не оставляло сомнений – были вместе. Она видела это по тому, как высматривали они людей на платформе одинаково прищуренными сверлящими глазами, одновременно по неприметному сговору меняли направление и скорость движения.

Не пожелаешь встретиться с подобными типами в сумерках на пустыре, а поймаешь на себе их прищуренный взгляд средь бела дня на людной площади… и кровь заледенеет в жилах.

В какой-то момент, они разошлись и затем одновременно резко изменили направление, с противоположных сторон подошли к женщине, сидевшей в стороне от основной массы, посчитавшей, видимо, что так будет для нее безопаснее.

– Ваши документы, гражданка, – произнес один зычным голосом и тоном, не позволяющим возражений.

– Что вам надо? Кто вы такие?

– Мы из органов, – второй достал из кармана сложенную красную картонку и, не мешкая, вернул назад по месту ее проживания.

– Что вы мне показываете? Оставьте меня! Что вам нужно?

– Сопротивление властям, – рассвирепел тот, что с голосом. – Пройдемте, гражданка, в участок.

– Никуда я с вами не пойду. Что вы себе позволяете? – женщина стала оглядываться по сторонам в поисках защиты.

Людей вокруг много, столько же сочувствия – помощи никакой. Она заплакала, опустилась на землю, вцепилась в чемоданы, пытаясь хотя бы в них найти защиту. Тот, что с картонкой, приподнял ее. Тот, что с голосом, ударил в живот. Женщина замолчала. Удар расшвырял все ее проблемы по сторонам, освободив место для единственной – схватить дыхание. Субъекты подцепили ее с двух сторон, как раненную на поле брани, свободными руками подняли чемоданы и торопливо потащили поклажу в незаметно подкравшуюся темноту.

Воздух накален добела гневом. Достаточно одной сердобольной душе крикнуть «оставь женщину, топай отсюдова, цел покудова», и тогда всё остальное свершится само собой. Как естественная человеческая реакция толпы на несправедливость, как потребность выплеснуть наружу горечь и страдания последних дней. Но толпа поражена чувством столбняка, пока молчание и потухшие взгляды прикрывают собой трусость и стыд десятков людей вокруг

Даша была частью этой толпы, и ей было стыдно и страшно. Она чувствовала довольство тех двоих, когда тащили несчастную в темноту, добравшись до чемоданов, а в скором времени и к телу. И еще большее удовлетворение они излучали, когда один держал – другой бил, и даже не от самого битья, а от того, как толпа безучастно наблюдала. Они не только владели толпой. Они сделали ее своей соучастницей.

***

Первая попытка попасть на поезд в Харькове оказалась неудачной. Даша наполовину взобралась в теплушку, когда кто-то проворнее оттащил ее, запихивая в вагон себя и семейство. Имея единственный багаж – почти пустой мешок за спиной, ей понадобилось пять секунд добежать к двери соседнего вагона. Людей, штурмующих дверь, там оказалось больше, но протиснуться между ними она могла бы. Все, что требовалось – поддеть плечом женщину слева, протиснуть локоть и оттолкнуть парня в очках справа. Сделать это было ей по силам. Но кроме сил требовалось что-то еще, что она не имела. Ей казалось, что дедушка Герасим и Надя наблюдают за ней из глубины, сквозь грязные стекла вокзального помещения или технических пристроек слева от вокзала. Убедиться ли в том, что не ошиблись, передавая ей магическую палочку доброты, или опять помочь, если удача окончательно оставит ее.

Она подумывала взобраться на крышу вагона, но та была пологой и удержаться на ней можно было час или того меньше. На длинном пути это ей не по силам. Останавливало еще и другое. Она видела людей на крышах вагонов, удаляющихся от станции, но ни разу не видела на приходящих. Пытались ли люди благополучно или безуспешно пересаживаться внутрь вагонов во время остановок в степи или даже на ходу? Или происходило с ними что-то еще, она не знала.

Судя по табло расписания, поездов в южном направлении до ночи не предвиделось. На удивление – Даша восприняла новость как удачную. Пробраться в поезд, следуя вальяжным нежно-розовым правилам расшаркивания, не удастся. Найти другой способ требуется время. Секунды тесно выгравированы на короткой линейке времени, конец которой упирается в миг, когда тугие толчки, эстафетой побегут от вагона к вагону в хвост поезда, который сегодня ночью или завтра понесет ее на юг. Секунды собираются в минуты, те в часы наблюдений за происходящим. Незначительных деталей не существует. Никто не знает сегодня, что может понадобиться ей завтра.

Даша видит как…

…платформа не дотягивается до первых двух грузовых вагонов поезда.

…раздвижные двери, подвешенные на тяжелых подшипниках, сорвавшись со ступора, накатываются направляющим роликом на ногу неудачника, пытающегося взобраться в вагон. Несчастному не помогут ни истошные крики боли, ни кратковременное сострадание очевидцев.

…открытые платформы с брезентом, прикрывающим могучие формы станков или башен танков, охраняемые солдатами с винтовками, медленно двигаются на дальнем пути.

…девочка лет пяти с помощью матери и сердобольных пассажиров вскарабкалась с полотна в вагон и, едва став на ноги, теряет равновесие под натиском фанерного чемодана, проталкиваемого кем-то в вагон. Падает головой вниз на гравий насыпи, зацепившись за мешок, брошенный в вагон ее же матерью.

…большой начальник быстро идет по вокзалу в сторону необычно короткого, опрятного и надежно охраняемого состава в окружении маленьких начальников и военного патруля.

…эшелоны сформированы пассажирскими, товарными, административными вагонами и открытыми платформами в каждом случае в разных количествах и очередности.

Завыла сирена. Освещение вокзала торопливо погасло. «Это не может продолжаться бесконечно. Чем-то должно когда-нибудь закончиться», – подумала Даша. – «А пока надо бы найти безопасное место для сна»

Могучая стрелка вокзальных часов напряглась, дрогнула, совершила суточный ритуал окончания дня, и тяжело ввалилась в следующий цикл трагедий, боли, хаоса и надежды.

За несколько минут до того, как ее уморил тяжелый приставучий сон, Даше удалось пробраться в здание вокзала, пропитанного дымом, угольной пылью, острыми человеческими запахами, и неудобно сложиться у стены недалеко от двери дежурного по вокзалу.

Проснулась Даша разом, не проходя через ставшими последние дни привычными беспокойные видения, непонятно откуда пришедшими, то ли из сна, рассеивающегося в прошлое, то ли из тревог надвигающегося дня. Чувствовала себя отдохнувшей и расслабленной.

Зал ожидания по-прежнему прикрывается темнотой, разве только чуть побледневшей со сна. Из закрытой комнаты дежурного по вокзалу пробралась неуверенная полоска света вопреки всем предосторожностям, запретам и преградам. «Лучи не пробираются сквозь замурованные двери без причины», – подумала Даша и двинулась к двери, пытаясь по пути придумать ответы на «Кто там?» и «Что нужно?»

Минуя вопросы, дверь приоткрыл и молчаливым зна̀ком пригласил войти щуплый мужчина лет сорока. Предположение, что он ждал ее, быстро сменилось на уверенность, когда, едва закрыв дверь, он торопливо бросил под ноги заготовленную тряпку, заслонив щелку, погасив тем самым путеводную звезду, которая привела сюда Дашу. На небритые щеки смотрителя маяка неряшливо свешивались седые шелковые пряди, будто два чубчика, не удержась на голове, сползли на стороны. Дай им только время и они продолжат путь, доберутся до острия подбородка, там обнимутся и переплетутся в козлиную бородку. Эта забавная часть внешности обрамляла величавую гладкую до блеска натертую лысину.

– Хорошо, что пришла. Я ждал тебя, – произнес он.

– Вы меня с кем-то путаете. Мы не знакомы, – неуверенно ответила Даша.

– Так точно, ты меня не знаешь, зато я знаю твою маму. Ты вылитая Фаина, когда ей было двадцать. Ошибиться невозможно. Ты думаешь, время движется по прямой. Ошибаешься, дитя. Время скручено в круги.

– Я нисколечко не похожа на маму, и ее не зовут Фаина, – попробовала возразить Даша.

Но экстравагантный дежурный по вокзалу не слышит ее.

– Если б не тот большой командир, она была бы сейчас со мной. Но они встретились и полюбили. Она от любви в десять раз красившее стала. Он командарм, она красавица. О них бы в книгах рассказывать. С них картины писать. Увез он ее. Но она все же писала мне и даже приезжала несколько раз. Будто ей мало его – ей еще надобен и я быть свидетелем их счастья. Четыре года назад написала, что увезли его от нее. После чего перестала писать. Страшно подумать. Может статься, и ее тоже увезли. А каково мне? Продолжать жить, будто ничего не случилось? А может, это наказание ей за то, что со мной так обошлась.

Даша не уверена, слышит она или видит эту печальную историю. Кадры мелькают перед глазами в мельчайших оттенках. Случилось ли в прошлом или это предупреждение о будущем? О ком рассказ? Уж не о ней ли самой?

Она видит, как в зеркале: командарм хватает ее за руку и умоляет защитить, не дать увезти. Она удерживает его со всей силой любви, которую вселенная подарила ей, но любви недостаточно. Его оттаскивают, и она обессиленно опускается на пол. Звуки медленно затихают, картины блекнут, а их остатки разламываются и окончательно исчезают в туннеле, чернеющем в густом тумане.

Даша пробуждается. Ночь, кажется, в самом разгаре. Но сон уже не вернется. Он уступил место чему-то более важному и, к сожалению, неясному. Что-то прячется внутри нее и взывает к себе, но это все, что она может понять. Вечером, когда засыпала, этого ощущения не было. Оно поселилось в ней ночью или привиделось во сне, который никак не может вспомнить. Вот она ухватила ниточку и начинает распутывать, но та выскальзывает и исчезает, не оставляя следов.

Даша поднимается с твердого лежбища с намерением высвободить дыхание в открытое пространство за пределы спертого воздуха зала ожидания, но до нее неясно откуда доносится: «Не туда». Она угадывает темное пятно двери и направляется к ней. Стучит. Дверь после продолжительного ожидания открывает мужчина лет пятидесяти в майке, впускает ее внутрь, закрывает дверь на засов.

– Стой здесь. Не двигайся, – отдал приказ, бросился к столу, схватил телефон, переспросил, повторил, записал.

Оказывается, поезда не двигаются сами по себе. Кто-то управляет скоростью, остановками, готовит пути к прибытию, переводит стрелки, считает вагоны, комплектует составы, ищет замену куда-то запропавшему машинисту.

Часы на стене изображают четыре с минутами. Темно-синий мундир на стуле светится бронзовым значком молота, перекрестившим незнакомый инструмент, в черных петлицах с голубой окантовкой. Мундир помог Даше вспомнить, где она видела этого человека. Вчера он несколько раз появлялся в зале ожидания, на платформе, у билетных касс.

Телефонный разговор сменился вторым, третьим. С каждым последующим звонком Даша все больше понимала, что он знает все, всем управляет и не потерпит, если кто-то ослушается или, упаси бог, посмеет возражать. Внешность его была под стать уверенному тону. Широкоплечий, мускулистые предплечья, громадные кулаки.

На пятом или шестом звонке установилась короткая передышка. Прикрыв микрофон ладонью, он повернулся к Даше.

– Покажь документы.

– Отвернитесь, пожалуйста, – попросила она, готовясь к тому, что он не станет выполнять ее указания.

К удивлению, выполнил.

– Деньги держи в трусах. Там им мягко и тепло. Для документов найди место подоступнее. Могут понадобиться, а времени лезть в задницу не будет.

Даша протянула ему паспорт.

– Годится. Куда едешь?

– В Баку.

– Я назову пять чисел. Запомни и повтори.

Назвал он шесть – три двузначных – три трехзначных. Она повторила только пять, упустив последнее.

– Ничего не потеряла?

– Никак нет. Сказано пять, я и повторила пять.

Дежурный усмехнулся.

– Завтра в два сорок пять должен быть пассажирский на Баку. Меня не будет. В восемь поутру заступит Семен Борисыч. Он поможет. А сейчас садись за телефон. Вот этот – другие не трожь. Как позвонят, тут же отвечай: «Принимаю сообщение для Павла Петровича». Для меня, значит. Вот таблицы и карандаш. Будешь записывать все, что скажут. Почерк разборчивый?

– Каллиграфический.

Павел Петрович продолжает:

– Первая колонка – номер поезда, вторая – название станции. С которой звонят, значит. Потом скажут время. Потом числа – информация о вагонах. Запишешь их в эту колонку через черточку. Потом сообщение оставят на словах. Слово в слово записывай. Закончат, скажут: «Повтори», а забудут спросить, так ты сама повтори без приглашения. Ошибешься или перепутаешь – люди могут погибнуть. А даже не погибнут – все равно хана нам с тобой. Сечешь?

Следующие четыре часа пронеслись молниеносно. Даша едва успела ответить на три десятка звонков, заполнить четыре листа с таблицами, выпить чаю с баранками со своим работодателем, как, следуя обещанию, в дежурную вошел Семен Борисыч.

Затемнение на окнах сняли, и мягкий солнечный свет весело наполнил мрачную от тусклой электрической лампочки и пыльных бумажных кип комнату. Такой теперь вспоминалась ночная жизнь кабинета в обратном измерении времени. Ночью комната представлялась совсем другой – светлой, деловой.

Вслед за Семеном Борисычем в смену заступили две женщины, деловито подсевшие к столу и начавшие телефонные щебетания, которые совсем недавно она делила с Павлом Петровичем. Разве только тон был одомашнен – общались между собой люди, знающие друг друга по голосу и в лицо.

Даша чувствовала себя в безопасности – давно забытое ощущение. Рядом были надежные подготовленные люди, наделенные не только властью, но и способностями правильно ею распорядиться.

Пока проходила передача, Даша разглядывала заступающего на смену нового дежурного. Казалось, он не был пожилым, но каждая деталь внешности пыталась убедить в противоположном. Глаза добрые и старчески печальные. Она никогда раньше не думала, что печаль имеет возраст. Аккуратно подстрижены и заботливо уложены седые волосы над висками. Все остальное пространство со лба, через темя, к шее отдано в безраздельное владение гладкой блестящей коже оттенка ясного меда. Где-то она видела этого человека. Но праздные воспоминания о неважных мелочах представлялись абсолютно неуместными. Больше интересовало, каким образом этот мягкий, добрый человек сможет управлять людьми, поездами, вокзалом. Как сможет он заставить всех вокруг беспрекословно выполнять распоряжения и жестко расправляться по законам военного времени со всеми, кто посмеет возражать.

Вопреки упорным стараниям телефонов растянуть передачу дежурства, она, в конце концов, завершилась, и Даша с удовлетворением следила за тем, как Павел Петрович, отведя в сторону Семена Борисыча и кивая в ее сторону, что-то пояснял, а тот с понимающей усмешкой, подтверждал: «Все понимаю. Не ребенок. Будет сделано»

Удовлетворенный состоянием дел, Семен Борисыч сел за стол и только тогда впервые взглянул на Дашу. Вздрогнул, будто увидел привидение, отвел глаза. Проглотил что-то, напрочь отказывающееся проглатываться. Осторожно повернул голову к ней, то ли чего-то, опасаясь, то ли на что-то надеясь.

– Как это возможно?.. Кто ты?.. Как ты сюда попала?

Рассказывать о себе у Даши не было ни малейшего желания, да и ошарашенного (не понятно чем) Семена Борисыча интересовало, кажется, что-то совсем другое, отнюдь не история ее жизни.

– Я не знаю, что вы ожидаете услышать. Хотите проверить документы?

Вздрогнув, заверещал телефон. Даша услышала жесткий, не допускающий возражений голос мягкого, доброго человека с влажными глазами напротив.

Семен Борисыч имел интересную особенность перевоплощаться. Временами он вел себя так, будто близко знаком с Дашей или знал когда-то в прошлом. Вроде исполнял пошленькую роль отца, много лет назад бросившего дочь. Случайно встретив после долгого перерыва, испытывает вину, в которой не желает признаваться ни себе, ни ей, и нашел странный способ выразить это – избегать смотреть ей в глаза. В другие моменты взгляд все же прорывался сквозь завесу вины и объединял в себе трудно совмещаемые привязанность, отчужденность, а в некоторые моменты даже брезгливость. Так он и дрейфовал между двумя берегами – скалистым вины и илистым привязанности-отчуждения не в силах пристать ни к тому, ни к другому.

– Ты не можешь здесь находиться. У этого кабинета много секретов, а у тебя нет допуска. Найди себе полезное занятие. Бакинский идет пока по расписанию. В два сорок пять должен быть здесь. Подойди ко мне в одиннадцать. Скажу, что и как делать.

– Спасибо за все.

– Я передам Павлу Петровичу твое спасибо, – ответил он с некоторым брезгливо-ироническим подтекстом, от чего Даше стало неприятно.

Трудно понять, что изменилось за последний час. Какие такие секреты пробрались в комнату с начала нового дежурства. Или они и ночью там жили, просто невинно спали в тайных отсеках и были надежно защищены от Дашиного вредительства. Как бы то ни было, она не намерена портить утро бессмысленными догадками. С помощью доброжелателей или без нее впереди у нее тяжелый день. Тихо и торопливо убралась, боясь, что может невзначай причинить вред Павлу Петровичу, который, возможно, нарушил какое-то важное допускное правило, когда ночью принимал ее помощь.

Даша вышла на платформу и уныло вернулась в недавнюю, поспешно вытертую из памяти реальность. У нее угрожающе мало времени. Даже если ей помогут погрузиться в поезд, это лишь начало длинного пути. Ей по-прежнему нужны попутчики, и она по-прежнему не имеет представления, как их разыскать в этой тысячной толпе. Напроситься в попутчики должно быть полегче. Банальное проворство языка проделает трюк.

Страх и неуверенность порождают недоверие, на которое Даша натыкается каждый раз, как только пытается задать вопрос или попросту заговорить с посторонними. Неудача сменяется другой, та следующей. В редких случаях люди отзывались на призыв к общению, но затем выяснялось, что направления следования не совпадают. После чего поиск возвращался к нулевому отсчету.

Время неумолимо приближается к одиннадцати. Даша поворачивает в сторону комнаты дежурного, когда донесся до нее обрывок разговора: «Сказали, поезд будет через четыре часа» Это устанавливает обсуждаемое событие на два сорок пять. Время прибытия ее поезда. Конечно, никаких гарантий, только слабая надежда. Строить планы, основываясь на них, так же глупо, как и опасно. И все же она не смогла удержать возглас радости, вырвавшийся из тесной тоски в душе.

Ее будущие попутчики представляли собой семью, состоящую из среднего возраста четы, двух молодых женщин, одна из которых беременна, двух мужчин того же возраста, парня лет на пять старше Даши, четырех детей от пяти до девяти лет. Более удачных попутчиков невозможно вообразить.

Этим хорошие новости не ограничивались. Группа была свежеприбывшая. На это указывали их растерянные взгляды, расспросы окружающих (большей частью безрезультатные), где и как расположили вещи. С уверенностью можно заключить – штурм поездов в толпе беженцев не был привычным для них занятием и никто из них не имел ни малейшего представления о том, что предстоит им через четыре часа.

За исключением парня – робкого и неуверенного – ничто не указывало на то, что группа намерена интеллигентно пропускать впереди себя всех желающих без разбора. Среди всех других хороших новостей – при всем уважении к ним – эта новость была лучшая. Трое старших мужчин были скроены по одной выкройке. Невысокий рост, ширококостные. Безрукавки открывали мускулистые руки. Либо отец с сыновьями, либо с дочерями, слепившими по отцу шаблон для выбора суженых. Шахтерская семья – сама не зная почему, решила Даша.

Удовлетворенная достижениями, Даша отправилась в комнату дежурного по вокзалу в предвкушении новых хороших новостей. Что-то вроде «Нету добра без добра» или «Пришло добро – открывай ворота» Интересно, как бы это выразил Рома. Он был мастером на подобные обороты.

На стук никто не отозвался. Терпеливо выждав несколько секунд, Даша постучала сильнее. Дверь дежурного по вокзалу не отозвалась. Даше стало стыдно за себя. На что она рассчитывает? На плечах Семен Борисыча и двух его помощниц громадный вокзал, тысячи пассажиров, десятки поездов и бог знает сколько чего другого, а она требует внимание к себе. Она отошла в сторону. Недалеко. С каждым шагом зубы сдавливались сильнее, пока не заскрежетали. «Из таких, как я, состоит эта самая тысячная толпа пассажиров, а мой поезд один из десятков других. И не я вынудила Семен Борисыча предложить подойти в одиннадцать».

После получасового напряженного бездействия дверь дернулась и выпустила из дежурки Семен Борисыча. Даша бросилась к нему.

– Не мешай. Я занят. Потом, – оттолкнул он ее словами и взглядом, что было еще обиднее, чем, если бы воспользовался руками.

– Когда потом?

– Не знаю. Через час, может быть.

Разыгрывался новый спектакль, в котором роль для Даши уготовлена не была. Она бросилась к двери в дежурку. К радости, запереть ее еще не успели. Вошла, переступая через «важные вокзальные секреты» своим постыдным «недопуском». Обратилась к женщине постарше, стараясь успеть до того, как та выгонит ее. Даша так хорошо понимала этих людей, тяжело работающих в этой комнате. Они все надежные, знающие, добрые и отлично обучены заботиться о массах трудящихся, тысячах и даже десятках тысяч пассажиров. Никто никогда не учил их заботиться о ком-то единичном.

– Семен Борисыч сказал подойти к одиннадцати. У него будет информация о бакинском поезде.

– Помню, – устало произнесла женщина, – он сейчас подойдет.

– Я могу и сама посмотреть, – пытаясь вялым безразличием обмануть бдительность помощницы дежурного по вокзалу и ее ассистентки, – всю ночь принимала сводки и могу их преотлично читать. Зачем беспокоить Семен Борисыча – у него и без меня дел невпроворот.

Дашино безразличие никого не обмануло. Две другие женщины понимали происходящее лучше нее. Были завалены работой и проблемами. Но к счастью, имели одну важную особенность – недолюбливали Семен Борисыча. Помощницы дежурного переглянулись, и Даша очутилась в центре новой театральной миниатюры. Та, что помоложе, отошла к окну и принялась упражнять поясницу, плечи и локти, пытаясь взбодриться, извлечь из себя свежесть и дать возможность той, что постарше, быстро прошептать:

– Вот сводка, через две минуты я заберу ее. И ты сразу уйдешь. Запомни, ты нас не видела, а мы тебя.

Две минуты спустя Даша завершила миниатюру, быстро, но без лишней суеты уйдя со сцены.

До общения с попутчиками ей необходимо решить несколько технических головоломок. Теперь она хорошо понимает, какие знания понадобятся ей через три часа.

***

После чего Даша вернулась к попутчикам.

– Какие у вас дети красивые, – обратилась она к матери семейства.

– Внуки. У нас две дочки и сын.

– Как здорово, вся семья вместе. И помощь, и поддержка – все, что нужно тут – рядышком. Куда путь держите?

– В Георгиевск. У меня там сестра в станице Незлобная. Там и переждем весь этот разбой.

– Будьте осторожны, тут все время ходит военный патруль и милиция, – Даша тихо прошептала женщине на ухо, – и проверяют документы у мужчин призывного возраста. Особенно перед прибытием поезда. Я уверена, что у ваших документы в порядке, просто будьте осторожны.

– Что тебе от нас надо, сучка? – в полный шепот прошипела женщина, осознав, что уж чересчур разоткровенничалась. Предупреждали же ее. Много тут всякого шляется. А эта смазливая мамзель – одна, без вещей. Определенно, наводчица или сексотка.

Остальные участники группы, не ведая, что происходит, но готовые вмешаться, косились в их сторону и прислушивались к разговору.

– Я видела, как они задержали несколько человек, и не хочу, чтобы это случилось с вашими. У вас внуки и дочь беременная. Без мужчин застрянете, даже в вагон не проберетесь.

Слова не убедили, но тон слегка подавил отчуждение. Женщина изучающе и все еще подозрительно уперлась в Дашу взглядом, пытаясь понять, что от нее следует ожидать.

– У наших документы в порядке, нам нечего бояться, – чуть миролюбивее, но все еще шепотом проговорила женщина

– Ну и хорошо, все же будьте осторожны, они ко всему цепляются. И простите уж, мне от вас ничего не надобно. Мне в жизни много помогали. Иногда думаю, что и сама могла бы сделать что-то хорошее людям. Простите, если обидела.

– Ты одна или с окружением?

– Совсем одна… а у дочки когда срок? – стараясь защититься от последующих вопросов, спросила Даша

– На сносях уж. Месяц. Может, того меньше.

– У вас какой вагон? – спросила Даша.

– Какой, какой. Куда влезем, тот и какой.

– Бакинский поезд в два сорок пять пассажирский. В вагон без билетов не пустят, – сказала Даша, стараясь быть как можно более убедительной.

– У нас заготовлена секретная справка для проводника.

– Поезд идет из Киева. Сюда прибудет набитый, как бочка селедкой. Я здесь со вчерашнего дня. Всякого навидалась. Один-два человека, может, и проскочили бы. Большая семья с вашим багажом, с детьми – ни за что. Или того хуже, один-двое влезут, остальные останутся.

Женщина повернулась к мужу.

– Сергей, поди-ка сюда.

Мужчина приблизился и, помня раздражение жены, подозрительно покосился на Дашу.

– Что надо, Татьяна?

– Послушай девочку. Она здесь, кажись, не первый день. Может, что путевое скажет.

– Ты в уме? Или как, ядреный черт? Чего эта девочка может втолковать, чего мне не знамо?

Даша повторила короткое вступление.

– И что теперича? – озадаченно спросил Сергей.

– В поезде одиннадцать пассажирских вагонов. К нему прицеплены четыре товарных. Без груза. Два спереди. Два в хвосте. Всего пятнадцать вагонов. Паровоз остановится на уровне того семафора,

– Стой. Не гони, – Сергей оборвал Дашу, – как ты знаешь обо всём об этом? Уж не дуру запускаешь? Поезд в трех часах отсюдова, а ты знаешь про него больше, чем начальник поезда.

– Не все. Не знаю, на какой путь прибудет. Скорее всего, на второй. Первый будет занят. Я смотрела расписание. Но могу ошибиться. Или что-то изменится. С этим придется иметь дело в последний момент.

– Будет брехать-то, ядреный черт. Верю всякому зверю, а тебе, ежу, погожу

– Давайте так. Вы мне не верите, пока не появится поезд. Если первые два вагона будут товарные, а третий – пассажирский, тогда поверите. Но план должен быть готов заранее в любом случае.

– Нехай. Валяй. Увижу – поверю. Нет – пиздюлей наварю. Рука у меня сытая.

Даша заглянула ему в глаза. Не делает ли она ошибку? Будет она под защитой или взгромоздит дополнительную угрозу?

– Будет тебе, – Татьяна попыталась разрядить обстановку. Что-то подсказывало: они нуждаются в Даше не меньше, чем она в них.

Второй раз в тот день Даше стало обидно. Второй раз зубы заскрежетали. Впервые поняла, что она одна. Нет отца, который испытывал жалость только к матери, никогда к ней, может быть несколько раз к Роме, когда тот был маленьким. Но он всегда давал безопасность. С ним было надежно и спокойно. Это знала она и, что важнее, знали все вокруг. Теперь об этом никто не знает.

Она посмотрела в сторону семафоров. Повернула голову в противоположную сторону. Там тоже были семафоры. Люди, много людей заполнили платформы. Чем-то они отличались от тех, что шли рядом с ней по дорогам. Она нигде не находила старых попутчиков. Все они разбрелись в разных направлениях, а кому повезло, еще и по разным железнодорожным путям. Знала еще, что большинство людей вокруг тоже отшагали много верст пыльных дорог, а некоторые и рытвин. Там они двигались гурьбой, готовые помочь друг другу, поделиться глотком воды или окаменелым сухарем. В них были залежи доверия просить и предлагать помощь. Может, от того, что двигались в одном направлении. Теперь на узловой станции Харькова они разбредаются в разные стороны. От сурового севера до хлебного юга через заволжские просторы. А может, от того, что никуда не разошлись и никуда не двигаются, а безнадежно застряли в центре иллюзорной звезды железных дорог.

– Неужто все сказала? – мягко добавила Татьяна, пытаясь вырулить разговор в начальную колею.

– Да, это все, – безразлично произнесла Даша.

Необходимость в попутчиках больше не казалось столь уж важной. С какой-то неприятной легкостью вся группа взрослых и детей начала растворяться в тумане прошлого. И как ни удивительно, это не беспокоило, а даже – трудно поверить – радовало. Не нужны ей помощь и защита. Она сама в состоянии защитить других и помочь … если, конечно, те будут достаточно великодушны принять ее помощь. А нет – их это выбор.

Даша поднялась и, не прощаясь, неторопливо и гораздо спокойнее, чем позволяли обстоятельства, направилась в сторону комнаты дежурного по вокзалу. До отхода поезда ей надо закончить еще одно дело. Очень важное. Теперь, когда она не зависела от Семена Борисыча, ей хотелось еще раз взглянуть ему в глаза. Что-то она упустила в этом человеке, какую-то надломленность, потерю. И непонятно, как она оказалась в утробе этого разлома. И все больше мучила загадочная его схожесть с кем-то незнакомым.

Она успела войти в здание вокзала, когда кто-то схватил ее сзади за локти. Даша не знала, кто это и как можно дольше не хотела узнавать. Может, кто-то из очень далекого прошлого сумел добраться до нее через рифт времени. Кто бы это ни был, прикосновение означало – она не одна, кому-то она нужна.

– Прости, Христа ради прости старого вымеска, – сказал Сергей. – Не по злобности я. Со страху. На мне семья и дети малые. Страшно, ядреный черт. Должё̀н быть сильным, а на деле… страшно… потерялся. С того и дуру пёрнул. Поверь, не гнилой я человек.

Неприятны ей были его извинения.

– Забудем. Идемте. Нас ждут. Дел много, а времени мало.

***

Молча слушая попутчики окружили Дашу.

– Если поезд прибудет на второй путь, то первый грузовой вагон будет напротив той угольной насыпи. Там соберется меньше всего народу. А повезет – вообще никого. Но скоро сбегутся те, у кого мало вещей и кто быстрее других поймет, что к чему. Времени у нас будет две-три минуты. Этого достаточно.

– А как с полотна лезть в вагон? Двери будут повыше груди, – разумно поинтересовалась беременная, – ступенек же нет у товарного.

– Багаж будет ступеньками. Что хрупкое – отложите в сторону. Хорошая новость, багажа у вас достаточно. Вас как звать? – обратилась Даша к беременной.

– Наталья.

– Первой поднимется Наталья, и оттуда будет принимать детей. Как только те взберутся, то должны встать вдоль стенки. Задержатся в проходе – их затопчут или закидают чемоданами. Могут и из вагона вытолкнуть.

– Неужто детей кто станет выпихивать? – усомнилась Татьяна.

– Не со зла. По отчаянию. Или по неосторожности. Дети должны держаться кучей за руки. За них отвечает Наталья. Свободного места для четырех детей в вагоне, думаю, не будет. Дети должны начать ерзать и расталкивать взрослых. С детьми никто не станет задираться, уступят и пропустят. Касательно взрослых – другая история. Люди в вагоне притерлись, и если новопришедшие начнут угрожать их притертости, то могут дать отпор.

– Ну, это мы еще посмотрим, кто кому даст отпор, – твердо вставил Сергей.

– Не думаю, что у нас есть время на стычки. Добрая улыбка и пара слов: «Все отлично. В тесноте – да не в обиде», – будет лучшим отпором.

– Верно, – согласилась Татьяна.

– После детей погрузятся женщины. Татьяна первая, я последняя. Потом мужчины забрасывают багаж. Женщины принимают и тут же передают в сторону. Туда, где дети. Определите порядок погрузки мужчин, чтобы не мешать и не расшаркиваться. Последним погрузится самый сильный.

Подумав чуток, Сергей приступил к указаниям, женщины к подготовке младшего состава к игре под названием «штурм вагона», что вызвало восторг притихших, минуту назад запуганных детей. Они с радостью повторяли правила игры, с удовольствием репетировали, как будут ерошиться и расталкивать незнакомых взрослых в вагоне.

– Первым из мужчин пойдет Алеша, – отдавал тем временем распоряжения Сергей.

Все посмотрели в сторону младшего. Алеша сжался и сквозь румянец неуверенно уточнил:

– Как только погрузим багаж, я влезу следом.

– Нет, до багажа. Будешь принимать багаж из вагона, – распорядился Сергей

– Я могу принимать багаж, – пытаясь показать свою полезность, предложила Даша.

– Ты, девочка, свое сделала, остальное оставь нам, – остановил ее Сергей.

***

Погрузка большой, а к тому времени еще и на одного человека разросшейся семьи, прошла без значительных отклонений от заготовленного плана.

Незначительный урон составило Дашино платье, разорванное на уровне бедра. Ей приходилось придерживать отвисший обрывок руками, защищаясь от нескромных взглядов. Но кого могут беспокоить подобные мелочи? Она в поезде, хоть и медленно, но неудержимо двигающемся в пункт назначения.

Новое пристанище мало походило на привычные теплушки, с которыми Даша сталкивалась в довоенной жизни. Отец, бывало, брал ее в локомотивное депо, где работал начальником смены, и где под высокой крышей ее всегда ожидали несколько старых вагонов, готовящихся переродиться в новую жизнь. Каждый имел свою особую историю. Соленым морским воздухом дышали крупинки песка, затерявшиеся в щелях между досками пола или в трещинках металлической обшивки. Раскаленный на солнце настил поджаривал зерна пшеницы, которые при хорошем аппетите и мало-мальском воображении обращались в сдобные булочки. Минеральные удобрения не заглушали голод, зато веяли плодородием, рыхлым черноземом и свежескошенной травой.

Новые вагоны она не любила. Их краска выдыхала едкий запах, всегда одинаковый, независимо от того, были это думпкары[4] или цистерны, сплошь металлические, или крытые вагоны с древесными плитами и досками. Все они выглядели нарядными, торжественными и, лишенные истории, неживыми.

Нынешняя обитель хранит иную летопись. Упущу часть, связанную с запахами. Они были настолько неприятны и до такой степени въелись в прогнивший и местами прогибающийся пол, в краску, волдырями вздувшуюся на теле вертикальных и наклонных стоек, рамы и каркаса, что описанные профессионально, поразят страницы этого повествования отвращением и угрозой потерять чувствительного читателя.

Вагон утратил возраст и способность к перерождению. Вероятно, его списали, но не успели сдать на слом. И теперь он слоняется по дорогам, перемещая людей в сцепке с пассажирскими вагонами, ибо перевозить грузы ему более не доверяли.

Несколько десятков людей (точные подсчеты пару часов спустя покажут: сорок три), втиснуты (по неточным подсчетам) в тридцать шесть квадратных метров площади настила. Слишком тесно, чтобы всем одновременно сесть. Прилечь – роскошь непозволительная. Кому-то придется устанавливать расписание и правила посадки людей на пол с последующим подъемом. А через несколько часов возникнет еще более сложная задача – обеспечение сна.

В Харькове часть пассажиров сошла и состав вагона значительно обновился. Старые постояльцы растеряли костяк или не удосужились создать его в свое время. В том или ином случае должность дежурного по вагону оказалась вакантной. Понадобилось не более часа, чтобы заполнить ее. Новый лидер некоторое время сопротивлялся, но необходимость протоптала тропинку сквозь ватагу случайностей, и вагонная семья обрела статус ячейки общества.

Старшим ячейки была провозглашена Татьяна. Не выдвинута кандидатура, не проведено голосование, не соблюдены формальности. Но как только Татьяна начинала говорить, все остальные замолкали. Этого оказалось достаточно, чтобы Вагон обрел организованность и порядок.

К удивлению, в скором времени и даже без помощи Татьяны все пассажиры уселись. Это противоречило законам физики и стереометрии. Но, как говорится, «если на клетке со слоном написано «лев», значит, так оно и есть».

***

В Безлюдовке, следующей после Харькова остановке, вагон пополнился женщиной, с распатланными волосами, мешком в одной руке и младенцем – в другой. Девочка – на вид двухмесячного возраста – была закутана в цветную грязную тряпку, и невозможно было определить – цветной пеленка была по природе или от грязи. В мешке у матери оказались еще две тряпки-недотепки. Одна по степени нечистоты не уступала той, которой был спеленут ребенок, вторая – на скорую руку постирана, но не просушена. Грязную скомкали и отправили назад в мешок до худших времен, мокрую направили к двери, где сострадательный доброволец, удерживая ее за уголок, предоставил остальную поверхность колыхаться на ветру победоносными красными пятнами и капитуляционно-белыми.

Три новые относительно чистые тряпочки преобразились в пеленки и пробрались из багажа сердобольных пассажиров в мешок приданого младенца.

В скором времени выяснилось, что реальный возраст девочки опережал видимый на два месяца.

Мать пыталась кормить младенца каждые полчаса, прикладывая к обеим грудям поочередно. Ребенок прихватывался с вялой жадностью к впалой груди, но обессиленно засыпал две секунды спустя. Мать взбрыкивала девочку. Та нехотя повторяла попытку, но не втягивалась и через секунду вновь засыпала, каждый раз вызывая у матери тревогу – а сон ли это?..

Вагонная семья отнеслась с сочувствием к безмолочной матери, и каждый пытался помочь – крутым яйцом, вареным картофелем, покрытым язвенными точками помидором, потерявшим упругость огурцом. Ничто ни в отдельности, ни в сочетании с другими лакомствами результата не давало.

– Ей бы чай с молоком, – со знанием темы заметила пожилая женщина. Заявление вызвало всеобщее одобрение.

Чай нашелся, и даже чудом теплый, молоко же оказалось в остром дефиците.

– Найдется у кого-нибудь крынка, бутылка или что-то вроде того? – негромко спросила Даша.

Кто-то попытался пошутить касательно коровы-невидимки, припрятанной в уголке, но на него шикнули, и шутка оборвалась, не добравшись до противоположного конца вагона.

Нашлись четыре бутылки, одна отдавала спиртом, две – тухлыми яйцами, последняя казалось чистой, во всяком случае, на вид и запах.

Станция, долго не появляющаяся, обозначилась за изгибом железнодорожного полотна. Всё Дашино скудное имущество, включая самое ценное достояние – три грязные бутылки и одна чистая, в мешке за спиной. Не дождавшись полной остановки, с помощью Сергея она спрыгнула на полотно, уносящееся из-под ног быстрее, чем предполагала. С трудом, но все же удержала равновесие.

Она бросилась к станционным кранам, выстроила три грязные бутылки тесным треугольником под струей кипятка. В ту, что почище, запихала горсть земли, залила на четверть кипятком и начала отчаянно трясти одной рукой, освободив вторую для следующей посудины, ожидавшей своей очереди на цементном основании.

– Беги, я домою остальные, – неожиданно и с радостью услышала она голос Алеши рядом.

Даша бросилась с чистой бутылкой в конец платформы, где торговки разложили ящики с фруктами.

– Сколько молока за бутылку наливки? – спросила Даша полную женщину рядом с бидоном молока.

Молочница опробовала наливку и удовлетворенно кивнула головой:

– Три бутылки.

– Четыре, – старясь казаться по возможности более жесткой, произнесла Даша.

– Три, – на мгновение задумалась, посмотрела в сторону, и с подозрительно хитрой усмешкой передумала. – Четыре так четыре. У меня тут как раз на четыре и соберется. Где бутылки-то?

– Сейчас прибегут.

Женщина торопливо спрятала наливку под ящик, на котором сидела. Торговки-товарки рядом, с такой же хитрецой посмеивались, понимающе переглядывались, с интересом следили за происходящим.

Молочница медленно достала воронку, вставила в бутылку и еще неторопливее начала лить.

– Пожалуйста, побыстрее – мы опоздаем, – попросила Даша.

Подбежал Алеша с почти чистыми бутылками. Молочница начала еще медленнее наполнять вторую бутылку, когда раздался гудок паровоза и их поезд начал двигаться, подтягивая вагоном вагон. Даша рассчитала, что у нее есть еще секунд пятнадцать наполнить бутылки, добежать до вагона до того, как поезд наберет скорость, для нее недоступную, или выкатится на насыпь, на которой, по предупреждению Нади, ей отрежет ноги.

– Пожалуйста, побыстрее. У нас там мать с умирающим ребенком. Спасибо вам – вы жизнь ему спасаете, – умоляла Даша.

– Да, да, конечно – съязвила молочница, пронять ее было не в Дашиных силах. Историю про умирающего младенца она, очевидно, слышит по пять раз на день. Ничего с ним не станется, уж как-нибудь. Вторая бутылка всё никак не наполнялась.

Послышались крики, секунды спустя сменившиеся на стук и грохот. Казалось, весь поезд стучал всем, чем стучалось, обо все, что стучится.

– Это до вас, дети. Бегите. Встречный подходит, – победоносно объявила молочница, передав вторую, бутылку Алеше.

Дети (по меткому определению торговки) взглянули в сторону, куда указывали руки и лица в поезде, глаза молочницы и ее товарок. Навстречу их составу по первому пути двигался эшелон, отрезая Дашу, Алешу и, может статься, никому не нужные бутылки с молоком от их состава.

– Беги, – крикнул Алеша и толкнул Дашу к поезду.

Это не был его голос, и не было его прикосновение. Так Алеша толкать не умеет. Она обернулась и уловила молчаливое, сжато-губое и уверенное: «Я позабочусь об остальном. Не мешай. Беги», – и увидела, как он начал лить молоко из второй бутылки обратно в бидон.

Она прижала к груди бутылку и помчалась наперерез поезду-разлучнику. Перед тем, как пересечь колею, обернулась. Алеша бежал вслед с бидоном молока в руках. За ним тяжелая на мат и на бег следовала молочница. Перерезав встречный поезд, несколькими метрами опередив его, дети оказались двумя вагонами позади своего.

Вагон, на уровне которого бежала Даша, пассажирский. Двери в нем были закрыты. Даша могла бы вскочить на подножку и провисеть там до следующей остановки. Но нашла силы добежать до второго грузового вагона – чужого, а оттуда, если повезет, и до своего. Тогда безмолочной матери не понадобится ждать следующей остановки. Перейти из одного товарного вагона в другой было невозможно из-за отсутствия площадок.

Бежать по булыжникам тяжело. Ноги начинают подгибаться, а дыхание – выбиваться из Даши. До своего вагона ей никак не добраться. Тем временем из чужого, на уровне которого она бежит, протянулась помощь. Держа бутыль в одной руке, она, ухватилась второй за чью-то сильную кисть и повисла, болтаясь на одной руке и больно ударяясь ногами о шпалы и булыжники. Кто-то выхватил из руки бутыль, перехватил кисть. Двое мужчин – по мужчине на руку – втащили Дашу в вагон, больно обтирая ей грудь, живот и ноги о шершавый металл каркаса вагона и занозный, колючий деревянный настил.

Даша еще раз обернулась в поисках Алеши. Его не было видно. Она придвинулась к двери, пытаясь выглянуть, но кто-то с силой обхватил ее и не дал двинуться, боясь, что она может быть не в себе и попытается выпрыгнуть из вагона (что, скорее всего, никого не удивило бы после ранее увиденных ее приключений на станции) или, не рассчитав силы после происшедшего, случайно вывалится.

– Я только хочу проверить, где Алеша.

Мужчина выглянул из вагона.

– Не видать Алеши. Похоже, впрыгнул в передний вагон. Что же он тебя бросил-то, твой Алеша? – усмехнулся тот.

Интеллигентная седая женщина мягко и доброжелательно:

– Объясни доченька, и все это из-за бутылки молока?

– Это не простая бутылка молока. В ней жизнь младенца.

Не знала она тогда, что эта обычная бутылка молока спасет не только жизнь ребенка, но и ее собственную.

***

Бутылку обернули в мокрое полотенца, изготовили из обрывков газеты аккуратную пробку, предусмотрительно предохранив молоко от типографской краски, и выставили на ветер так, чтобы испарение воды с полотенца поддерживало прохладу в молоке.

Новый вагон казался куда дружественнее. Здесь явно правил матриархат. Несколько женщин окружили Дашу. Появились нитки, иголки и даже простынка, в которую ее закатали, пока кто-то чинил изодранное платье. Наряд окончательно потерял привлекательность, на которую рассчитывала Даша во время двухчасовых сборов. Зато надежно прикрывал тело, вызывающее лишнее любопытство.

– Лучше некрасивая заплата, чем красивая дыра, – оправдывалась улыбчивая рукоделица, с гордостью разглядывая результаты своих неискушенных, но старательных усилий. – Останешься с нами? У нас тут тоже дети имеются. Может, им не нужно молоко, но, похоже, у тебя есть и кое-что другое, что им может понравиться.

Обстановка в новом вагоне была приятная, но Даша знала – там ждали ее. Она не могла бросить Алешу, голодную девочку. Конечно, ее вагон отлично выживет и без нее, но то был теперь ее дом со всей его мужской грубостью и неотесанностью. Весь запас дозволенного в жизни предательства она уже растратила на холмистой пяди.

На следующей остановке в степи Даша перебралась к себе домой. Алеша взял ее за руку и, прямо смотря ей в глаза, произнес «спасибо». Она отреагировала встречным «спасибо тебе». Бидон молока, малость испитый, беззащитно и оголенно мучился в июльской духоте и уже начал опасно нагреваться и впитывать в себя зловоние вагона. Даша выпросила у кого-то полотенце и, намочив его, обернула бидон, переставила его напротив двери вагона, как была научена час назад. Татьяна подошла к Даше и обняла ее за талию.

– Нам бы тебя для Алеши. Как тебя разыскать? Оставишь адрес?

– Я не знаю, куда еду и где окажусь. Да вы и не знаете меня вовсе. Боюсь, я совсем не такая, как вам представляется.

– Вот здесь ошибаешься. Ты из Алеши за пару часов мужика слепила. Глянь на него. Если б ты знала, сколько лет мы мудохаемся.

– Это вы из него мужчину сделали. А вагон только лишь последнюю точку поставил.

***

В Славяногорске сошли восемь человек. Станет легче дышать, удобнее сидеть и, по замечанию Татьяны, «слаще спать». Это было бы хорошей новостью, если бы вагон сразу же не пополнился тремя новыми обитателями.

– Ну и рожи, – подивился Сергей, – в три дня не оплюешь. Поставишь на поле, так вороны урожай за прошлый год вернут.

На протяжении трех последующих дней их присутствия в общаге Даша ни разу не слышала их имен. Они почти не общались между собой, не представлялись окружающим, и никто не выказывал желания с ними знакомиться. Даша старалась держаться от них подальше и знать о них по возможности меньше. Исключение составляла одна деталь.

В имени человека закодировано больше, чем просто опознание. Оно призвано привести его владельца в ожидающую его точку в будущем, помогая одолеть препятствия на пути. Сейчас Даша осознала еще одну миссию имени – защитить окружающих от вреда, который может нанести его обладатель.

Даше не нужны клички и прозвища, подобранные новопоселенцами на маршруте из невинного детства в списанный вагон, а их настоящие имена, которые не существуют до тех пор, пока она не создаст их. Те, в которых выгравированы их угрюмые взгляды, звериные повадки, злобные мысли.

Названия не могут быть ни насмешливыми – это не игра, ни пренебрежительными – это не исключит опасность, а только скроет ее.

Кто бы мог подумать, что искусство давать названия – никакое не искусство, а самая настоящая наука.

Опишу троицу в той последовательности, какой она попалась Даше на глаза.

Первый. Сухотелый и оцепенелый. Безобразное лицо после нескольких секунд внимательного рассмотрения раскрывает секрет его неприглядности. Можно описывать черту за чертой – можно одной фразой. Годы назад, а может, в предыдущей жизни, ему сняли лицо, а потом впопыхах неправильно надели назад. Каждая отдельная черта соответствовала форматам нормальности, но лик потерял целостность. Вроде фильма, в котором звук не соответствует изображению.

Даша вспомнила Костю Ножкина. Он учился с ней в одном классе. Увидишь в сумерках – испугаешься. Не любить его было не в человеческих силах. Он излучал благолепие. Его взглядом можно было лечить.

Взглядом Переодень Лицо (так теперь звали этого типа) можно только наказывать или пугать. Час спустя после его появления Даша сделала еще одно важное открытие. Не отсутствие соразмерности фрагментов лица делало его столь неприятным, а исключительное умение его владельца находить внутри себя мерзость, которую он с удовольствием доставал из глубоких и темных закоулков и с блаженством натягивал на лицо.

Имя второго напрашивалось само по себе – Вампир. Так бы назвали его восемь человек из десяти, которым предложили бы подыскать словесный эквивалент его оскалу. Когда он спал или забывался, его внешность мало отличалась от большинства других. Когда же он вспоминал, что родился с великим предназначением пугать окружающих, верхняя губа вздергивалась вверх (вероятно, результат многочисленных упражнений), обнажив неровный ряд желтых зубов, выделяющихся на темном фоне сгнивших, поломанных или выбитых. Оставшимися зубами он конвульсивно прищелкивал, чуть вздернув голову. Нос при этом собирался в складки, как у свирепой собаки в пике ее ярости.

Очевидно, он не мог согласиться с фактом, что от природы лишен достоинств, которыми наделен Переодень Лицо, – отталкивать людей обликом. Сейчас приходится компенсировать врожденный недостаток специальными мимическими упражнениями.

Имя Вампир Даша отмела, как тривиальное. Кроме того, в какой вселенной подобное слово может предохранить и защитить? Именование Желтый Клык не было столь выразительно, зато авторство принадлежало ей и предназначено было оберегать ее.

Третий тип – особая история.

Нет необходимости описывать его. Достаточно сказать, что он вселял ужас в Переодень Лицо и Желтого Клыка. Самое безобидное название, какое она смогла разыскать в своем словаре, было Вожак.

Он был постарше корешей и пользовался неоспоримым авторитетом. На следующий день после их появления Даша наблюдала омерзительную сцену. Вожак застал Переодень Лицо и Желтого Клыка шушукающимися между собой. По неизвестной причине это ему не понравилось.

Он поставил их напротив друг друга. Так близко, что каждый послушно вдыхал выдох другого. Оба догадывались – то, что произойдет вслед за этим, не столько наказание за ослушание каких-то писанных, неписаных или даже никому не известных правил, а демонстрация общаге, кто в натуре держит верхушку в этом доме на колесах.

Она отвернулась, чтобы не видеть, что случится дальше. Не потому что неприятно наблюдать сцену наказания. Напротив – конфликт одного подонка с двумя другими привносил некоторое удовлетворение и даже надежду на разлад в гнусном семействе. Даша отказывалась принять сообщение, которое они рассылали окружающим, включая ее, а возможно, ей в первую очередь.

Желтый Клык был легче Переодень Лицо, а посему, когда Вожак столкнул обоих лбами и носами, он в действительности врезал Желтым Клыком в нос Переодень Лицо как собственным кулаком.

Группу в целом она определила Мерзкой Тройкой.

Первую победу новоприбывшие одержали, нанеся поражение административной структуре Вагона. Татьяна сложила с себя полномочия Дежурного. Тройка была ей не по зубам. Но свято место пусто не осталось. Его занял Сергей. Сделал это с удовольствием, даже некоторым вожделением по причине, в которую Даша отказывалась верить до того момента, когда Сергей, найдя удобный момент, прошептал ей: «Покудова я окрест тебя, будешь, ядреный черт, целехонькой в сохранности»

Ей было приятно это слышать, хотя и без этого откровения, чувствовала себя в безопасности. Но неминуемо надвигался момент, когда останется одна. Продолжала изучать попутчиков, пытаясь понять, на кого сможет положиться после того, как ее новая семья покинет ее.

Не позволяла она разрешить себе шаткую надежду, что Гнусная Тройка прибудет к пункту назначения раньше шахтерской семьи. И все же, каждый раз, когда паровоз подтягивал цепочку вагонов с очередной станции в приближающуюся неизбежность, она вглядывалась в противоположный темный угол в надежде не увидеть там мерзких лиц. Каждый раз разочаровываясь.

За одну остановку до Георгиевска Даша заглянула к старым приятелям из второго товарного. Обстановка там значительно отличалась от полюбившейся ей во время первого визита. Обновленный состав пассажиров более не был привлекателен. Вагон представлялся незнакомым дьяволом, который, она знала – хуже знакомого. Не было там омерзительной тройки, но и не было людей, на которых она могла положиться при необходимости.

***

Наступила последняя ночь, которую Даша проведет под защитой вагонной семьи. Завтра спать, скорее всего, не придется, но тягостные мысли не делали спокойной и эту предпоследнюю ночь.

Когда все же после долгих усилий она погрузилась в кромешную тьму, к ней все еще пробирались проблески тревожной реальности. По запаху и движению воздуха в спёртой темноте она силилась понять, где находится. Ногой как посохом простукивала путь вперед, руками шарила перед собой, оберегаясь от упирающейся в лицо опасности. Неожиданно приотворились тяжелые ставенки. Лучики солнца и свежий воздух пробились в большую холодную каменную комнату с высокими потолками и готическими окнами и оборвали связь с неспокойной реальностью, заменив ее беспокойством сновидений.

До нее доносились неразборчивые звуки, и белый дым клубами наполнял комнату. Зрение и слух обострились, чтобы пробиться сквозь хлопья дыма, и тот уступил, сдался, сгустившись в очертания людей.

Даша различила крупную женщину в египетской цвета слоновой кости галабеи[5] в центре. Невысокая стройная темнолицая испанка в мантильи[6] поверх высокого черного гребня на голове помахивает веером. Непохожие лицами три сестры в разноцветных итальянских беретах, в одинаковых платьях с полосами золотой вышивки, копирующими изгибы трех дородных одинаковых как в зеркале тел; полосы расширяются на пышных бюстах и крутых бедрах, сужаются на талии. Атлетически сложенная римлянка в тунике держит в руках миниатюрную арфу. Светлые волосы красивой немки уложены в высокую прическу, грациозно возвышающуюся над амфитеатром голлеры[7]. Короткая прическа «под мальчишку» молодой португалки, одетой под матроса, сводит «на нет» все ее усилия выглядеть мужчиной. Неужели она полагает, что сможет одурачить кого-то этим маскарадом, а может, цель маскировки совсем другая. Стороной держится обезображенная почернелыми ожогами в длинной до пола, разорванной, окровавленной и обгорелой рубахе; залитая слезами, истерично смеется женщина. Понять причину смеха – потеря рассудка или радость спасение от костра – как и страну проживания (или правильнее – выживания) Даша не может. А дым тем временем очерчивал новые эпохи и новые географии.

«Странная компания» – подумала Даша – «Что собрало их вместе?» – «Чем-то … чем они похожи друг на друга?». Взгляды? Разные. Но что-то в них общее – может в том, как смотрят на нее. С любопытством, интересом, удивлением?.. И еще с гордостью, похожей на ту, с какой мать смотрела на нее, когда она наряжалась к школьному вечеру.

Женщины говорят одновременно и оттого понять их невозможно. Но постепенно звуки разделяются на буквы, те складываются в слова, которые в свою очередь собираются в отчетливую фразу: «Гнусная Тройка будет оставаться в вагоне, пока ты ее оттуда ни выпихнешь». – «Как?» – думает Даша. – «Я сумела найти как» – «я нашла как» – « и я нашла как» – перебивали, перекликались, эхом повторялись голоса. Обожжённая женщина, перестав смеяться, спокойным, молодым, неожиданно красивым грудным голосом сказала: «Ты бы не появилась на белом свете, если б каждая из нас не сумела. И ты сумеешь. Ищи». «Ищи» жестким приказным эхом рассыпалось по комнате. Праматери тесно окружили Дашу, будто пытались с ней сблизиться, стать сопричастными ей. Осторожно касались ее, ласково гладили плечи, руки, спину. Приятное тепло разлилось по ее телу. В дополнение Даше стало весело от их странного нелепого предсказания… и страшно от того, что, едва появившись, компания неожиданно исчезнет, оставив ее одной в холодной громадной незнакомой, затерянной во времени и странах комнате. Но женщины не исчезают, что-то ожидают.

Даша набралась решимости и с горечью бросила: «Раз уж на то пошло, где вы были, когда я оставила его в белой рубашечке мишенью на обочине?» Блекло-коралловый отсвет наполнил комнату, и Даша услышала в ответ: «Вспомни, как ты возвращалась к нему опять и опять, как не могла оставить одного на обочине… и все же ушла, не признав ни одно из этих предупреждений». Она услышала Ромино «… если никогда не уйдешь, то никогда не вернешься…» и с печалью она подумала «так никто никогда и не узнает первый закон времени».

***

Татьяна присоединилась к Сергею в поисках благополучного выхода из Дашиной рисковой ситуации. Голова матери семейства – лучшее место для рождения подобной восхитительной идеи, которая не только обеспечит Дашину безопасность, но и попутно поразит пару других целей.

– Чуешь, Даша, ядреный черт, эта шпана шуток не разумеет, – вступил Сергей.

Татьяна подхватила:

– Поедем с нами. Передохнешь чуток. День-другой. А понравится, то и дольше. Потом продолжишь. Моя сестра важный человек в районе, она и с билетом поможет. Успеется. Некуда тебе торопиться. Больно уж ты молода торопиться.

– Звучит привлекательно, но ждут меня. И как быть уверенной, что в следующем поезде не окажутся подобные типы? Здесь меня хотя бы знают. Даже без вас я все же не одна.

Звучал довод неубедительно, как ни старалась – и не только в ушах Татьяны с Сергеем, но и в ее собственных. Решение было принято без раздумий и колебаний, будто то был не наиболее верный, а единственно возможный путь в будущее. Пятачок – неизбежность прошлого, Гнусная Тройка – неизбежность будущего.

***

Почему она не приняла предложение Татьяны? На что рассчитывала? На случай? Какой? Сказочный? Романтичный? Что двигало ею? Азарт?

Игрок знает – проигрыш неминуем. Знает и вопреки тому продолжает игру. Потому что погоня-то не за выигрышем (в чем уверен дилетант), а за хмелем риска.

Замечал ли я когда-нибудь в ней азарт? Никогда, если под азартом понимать карты или рулетку.

Но азарт был. Научиться находить шанс в миллионе. И делать это придется не из книг и рассказов, И еще знала, что ей будет страшно, и чем может поплатиться, если допустит ошибку и не сумеет найти «как».

***

Мать семейства, вероятно, имела недостатки. Сдаваться после нескольких неудач – не был один из них.

– Сойдешь с нами в Георгиевске, – сказала Татьяна тоном, не позволяющим непослушания. – Потом незаметно пересядешь в третий плацкартный вагон. Спросишь проводника Геннадия Анатольевича. Скажешь, ты Даша. От Татьяны. С ним все сговорено.

– Как я вам благодарна! Сколько это стоило?

– Не твои проблемы. Дай только слово, что напишешь, когда доберешься до места.

– Напишу – не сомневайтесь. Даю слово.

***

Георгиевск оказался популярным пунктом назначения. Вагон почти наполовину опустел после того, как Даша, накинув на спину Надину котомку и, стараясь по возможности не отделяться от шахтерской семьи, вместе с ней и другими пассажирами сошла с поезда.

Дальним уголком глаз Даша видела, как тройка, протрезвев, присматривалась к происходящему.

В здании вокзала Даша распрощалась с шахтерской семьей, пристроилась у окна, наблюдая за поездом, который вот-вот начнет двигаться. Отражающиеся от окна солнечные блики надежно защищали ее от глаз снаружи, она же отчетливо видела, как тройка, покрутившись, нехотя вернулась в вагон, продолжая оглядываться, звериным чутьем улавливая притворность прощания Даши с поездом.

Даша обогнула здание вокзала и неторопливо, стараясь не привлечь внимание неосторожным движением, двинулась к новому вагону. Держась за поручни, прытко прыгая по ступенькам, скрылась внутрь. Услышала сзади:

– Компания треба? – развязно обратился к ней Вожак.

Без признаков приветливости или отчуждения, улыбки или отвращения, добродушия или злобности:

– Спасибо, я сама.

Даша тихо представилась проводнику. «Иди за мной», – сказал тот. Повернувшись, увидел мужчину, пробирающегося вслед за Дашей.

– А ты куда?

– В вагон, – неуверенно поджав губы, отозвался Вожак.

– А билет?

– Билета нет, – он виновато мотнул головой, нервно вздернул плечами и сконфуженно отвел глаза.

– Без билета нельзя, – категорически заявил проводник.

– Крале можно, а мне нельзя? – изменив взгляд, тембр и интонацию голоса, нагло прочеканил Вожак.

– Краля – не твоя забота, – не сдавался проводник.

– А чья? Нехай, начальника поезда?.. А?.. Так это я мигом сварганю, – угрожающе предупредил Вожак.

Проводник стушевался, остановился, достал из кармана помятый листок, деловито осмотрел его. Со словами «Жди здесь» ушел. Даша потеряла чувство времени. Ей казалось, что с того момента, когда в сопровождении Татьяны и семьи она вылезла из своего бывшего вагона, прошло не меньше двух часов. Поезд мог тронуться каждую секунду. Надо было что-то решать. «Досчитаю до семнадцати. По единичке за каждый год жизни и вернусь домой». На двенадцатом году вернулся проводник.

– Извини, девочка. Ошибочка вышла, нет у меня свободных мест

Даша вернулась в старый вагон по странной прихоти времени, расписания и надвигающихся событий как раз в тот момент, когда поезд начал двигаться. «Все верно. Мое место здесь» подумала Даша и начала взбираться в вагон с насыпи. Вожак грубо обнял ее сзади и начал медленно поднимать до уровня двери вагона.

– До видзеня, – многозначительно распрощался, хитро подмигнул и довольный собой тихо запел: «Картошку варить – надо не доваривать, баб любить – не надо уговаривать»

Эти несколько секунд отвратительной сцены должны были укрепить в ней страх, подавить отчаянием, опустошить надежду на благополучный исход. Не укрепили, не подавили, не опустошили. Во-первых, она знала, что время на ее стороне. И еще … что было, может быть даже важнее. В прикосновении Вожака она почувствовала нечто неожиданное. За грубостью он прятал страх. «Страх чего?!» Она и не ожидала получить ответ в тот момент, ей только надо было осознать вопрос. Много лет спустя она нашла ответ.

***

Оставалась единственная ночь до завершения (к этому моменту казавшегося бесконечным) бегства. Всеми силами она продолжала надеяться на то, что ближе к вечеру следующего дня поезд произведет последнюю остановку в пункте назначения. Оставалась одна последняя ночь. Допоздна боролась со сном, до крови исцарапав ногтями кожу на руках между ладонью и локтем. Но эти усилия оказались тщетными. С подмогой монотонно постукивающих колес и безмерной усталости забытье повалило ее на обе лопатки.

Снился ей сон. Продолжение другого, виденного когда-то в прошлом. Командарм крепко держал ее за руки, не отпускал. Экстравагантный дежурный по вокзалу схватил за ноги и тянул в противоположную сторону. Да так сильно, что свело мышцы на шее и спине. Ей стало тяжело дышать. Сон был коротким, а пробуждение настолько быстрым, что она не только не успела забыть только что привиденное, но и почувствовала, как в память возвращаются сцены, явившиеся ей в другом сне когда-то раньше.

Поезд стоял в степи в душной стрекочущей безлунной черной тишине. Составной дух перегара, пота, давно не мытой грязи и относительно свежей мочи не удивил, а зловеще предостерег: «Между тобой и ими нет барьеров. Ты на той стороне, где защитить тебя некому и нечему. Чудо спасения не сотворится, если ты не найдешь его в себе». Гнусная Тройка тесно окружала ее, осторожно перемещалась к двери, переступая через спящие на полу тела. Вожак держал ее на руках и еще две пары рук сжимали ее, лишая всякой свободы движения. Каждый из похитителей покачивался в своей собственной сивушной шаткости, но вместе они порождали некоторое пародийное сходство с устойчивостью.

То ли один из похитителей зацепился за тело на полу или же ночной кошмар вырвался из глубины легких одного из попутчиков смесью мата и проклятий. Это освободило Дашу на короткий промежуток от дополнительных лап, дало отдушину движениям, но руки Вожака по-прежнему неотступно стискивали ее. Одна из дюжин нитей, протянутых между нею и спящими, начала отчаянно дергаться, взывая к помощи, но через две секунды замерла, то ли оборвавшись, то ли запутавшись.

Теплушка продолжала тревожно спать, похрапывая, посвистывая, под бормотание, случайные выкрики и неразличимый шепот.

Даша наблюдала обитателей вагона в моменты менее драматичные. Рассчитывать на помощь из этого источника нелепо. Даже при наличии желающих, перед ними вырастала неодолимая стена полного цикла преображения. Пробудиться. Разглядеть во тьме и осознать происходящее. Набраться решимости встрять между нею и злотворцами.

То, что происходило вокруг, было знакомо по многократно прокрученным кадрам страшных мыслей последних дней и парализующих ужасов бессонных ночей. Ей даже почудилось, что это определенно когда-то уже случалось – все, что необходимо сейчас, вспомнить окончание страшной до мороза в крови сцены и действовать сообразно. Спасение не различимо в темноте. Оно затаилось в тишине грозной тихой ночи и существовало как комбинация ранее продуманных действий, готово провозгласить себя в надвигающиеся секунды.

Для выбора антидота надо знать яд. Их план проявлялся в ее мозгу громадными черными пятнами с бледными, слабыми разводами белых, которые и существовали лишь для того, чтобы усилить эффект черных. Они бесшумно выволокут ее из вагона подальше в степь, где ее зов о помощи сможет разбудить разве только голодных варанов. Подонкам даже не понадобится приглушать ее крик. Напротив, он только добавит удовлетворение к их больному примитивному животному дегенератизму.

Вожак передаст ее корешам, заранее выпрыгнувшим из вагона. Вот этот момент, когда Переодень Лицо и Желтый Клык выпрыгнут и чтобы взобраться назад в вагон им понадобится время, должен стать началом ее спасения, которое все еще не обрело окончательного содержания. Ключ – не упустить момент. Если замешкаться лишь на мгновение, вожак без малейших сомнений выбросит ее из вагона на железнодорожную насыпь. Даже если она будет вся поломана и разбита, это не сделает их ожидания менее привлекательными.

Но почему Вожак уверен, что она не начнет кричать прямо сейчас? Или он (как и она) полагал, что помогать просто некому, или что тройка со своей ношей успеет укрыться в темной степи до того, как люди пробудятся от тяжелого потного душного летнего сна?

Ответ не замедлил прошептаться.

– Видишь это? – Вожак показал ей сапожный нож в левой руке, в которую упиралась ее спина.

Она видела этот нож, раньше в его руках. Похожий был у отца.

Тонкое металлическое полотно в четыре сантиметра шириной с одной стороны обернуто толстой кожей, чтобы удобно было удерживать в руках. С противоположной стороны – обрезано под углом в сорок пять градусов и остро заточено на срезе. Перед употреблением отец неизменно правил его, используя толстый солдатский ремень, обмазанный какой-то, очевидно важной для заправки зеленкой.

Ей было лет семь, когда отец показал ей этот нож и предупредил, чтобы никогда она не прикасалась к нему. Спустя секунду переспросил «Тебе все еще любопытно?» – «Нет». Он проигнорировал ответ. «Покажи ладонь». Она протянула руку, но как только поняла, что сейчас произойдет, отдернула назад. Поздно. Ее маленькая ладонь в тисках громадной железной руки отца. Он приставил нож острым углом с двойной заточкой по ширине и в толщину, слегка коснулся им центра ее ладони. И начал медленно вдавливать его в ее руку. Паника исказила ее лицо. Если ничего не остановит отца, то он проткнет ножом ей ладонь. Она в ужасе взглянула в его глаза и увидела в них ожидание. «Я никогда не прикоснусь к этому ножу. Я клянусь», в отчаянии закричала она. – «Очень хорошо». Он отложил нож и обнял ее.

Два раза за всю жизнь она нарушила это обещание. Первый раз, когда ей было одиннадцать, Роме семь. Отец дал ей в руки нож. «Пришло твое время научить Рому не прикасаться к этому ножу». – «Почему я? Ты научил меня. Почему ты не хочешь научить его сам? Кроме того, я дала слово не прикасаться к ножу». «Потому что у тебя нет старшей сестры – у Ромы есть. И еще… нет на свете такого обещания или клятвы, которую не можешь нарушить для безопасности брата».

Позже, второй раз, когда ей было семнадцать.

Острие ножа с двойной заточкой направлено в глаз, а лезвие разделяло левую грудь на две почти равные части.

– Тебе понравится, у-у-х как тебе понравится, будешь умолять о добавке, – прошипел ей в ухо Вожак.

Его голос и руки чуть дрожали – одно неосторожное движение в темноте над телами спящих на грязных досках вагона или даже просто дрожание, выскользнувшее из-под контроля, и она может остаться без глаза или половины груди.

Душная зыбкая темнота продолжала прятать в себе малознакомых, ненадежных, ни о чем не ведающих участников безумной сцены, а пространство внутри, незанятое разумным планом избавления от приближающейся трагедии, быстро заполнялось паникой и отчаянием. Уже несуществующий план продолжал разваливаться на глазах. Вместо двух подонков только Переодень Лицо сполз на животе через раствор двери, не рискуя прыгать в темноту. Желтый Клык приготовился помогать Вожаку передать ее в руки Переодень Лицо. Он подхватил ее за ноги и придвинулся к краю настила. То, что произошло в следующий момент, не было ранее продумано, а естественной исходящей из тысячелетних расщелин памяти реакцией, о которой ей не надо было задумываться. Это был поток подсознания, переданный ей от сотен праматерей, затаившихся в ней, и если бы только одна допустила ошибку, Даша не появилась бы в этом мире.

Правой рукой она нежно охватила потную шею Вожака, левой – обвила запястье его руки, в которой он держал нож, и начала нежно поглаживать тыльную часть его ладони, приглашая его толстые липкие пальцы переплестись с ее тонкими и длинными. Ожидаемое сопротивление со стороны этой смазливой крали уступило место тяге к его неотразимой грубой мужской привлекательности,… но нож по-прежнему был зажат в его руке.

Тем временем Желтый Клык приблизился к краю вагонного настила и начал сползать на четвереньки, оставаясь в вагоне и продолжая удерживать в руках ее ноги. Продолжение было столь же естественно, как и начало: она согнула ноги в коленях и с силой, которую в себе не подозревала, столкнула Желтого Клыка на железнодорожную насыпь, а сама в компании с Вожаком начала валиться на него, а он на спину.

Поколение спустя мама говорила мне, что люди делятся на четыре категории. Обычные допускают ошибки и учатся на них; умные тоже учатся на ошибках, но только чужих; дураки ничему не учатся. Четвертая категория – мудрые – могут допустить ошибку или с ними может случиться неудача, но они обращают ошибки и неудачи в свою пользу. Вот почему мудрым не нужна удача.

Если бы только Желтый Клык спрыгнул из вагона, как предполагалось по предварительному плану, у нее не было бы опоры опрокинуть Вожака на спину.

Падая, он выставил левую руку и рефлекторно выпустил нож. Она почувствовала это по тому, как он схватил ее запястье теперь уже свободной от ножа рукой, и тотчас же распознала мгновение назад услышанный слабый глухой удар. Нож, хотя и выпал из его руки, находился где-то совсем рядом. Мгновения достаточно, чтобы он вернулся в его руку – на этот раз много более опасную. Она понимала, что опасность быть выброшенной или вытащенной из вагона все еще существовала, но была меньше, чем быть изрезанной прямо здесь, посередине вагона.

Еще она знала – дальнейшее ожидание с криком если не будет фатальным, то определенно сослужит причиной уродливого (в лучшем случае) исхода. С невообразимым ужасом она осознала, что не может родить в себе крик.

Вагон просыпался, но вяло и это пробуждение – ясно было – недостаточно, чтобы спасти ее. К радости, вожак забыл о существовании ножа; к ужасу – у него созрела новая идея проучить строптивую кралю. Сжав руку в локте, он обхватил ее горло. Она уперлась подбородком в его локоть, и это дало ей несколько мгновений дыхания в одну четверть обычного вдоха.

Даша начала бить его правой рукой, слабо и бессмысленно, вызывая у него только усмешку над глупыми ее потугами. Тем временем левая сосредоточенно искала нож. Нащупала, переложила в правую руку. Вожак все сильнее сжимал ее горло. Она почувствовала, как сознание покидает ее. Со всей силой она ударила ножом по его руке, сжимающей горло. Удачно ударила тыльным концом ножа, не причинив ему никакого вреда. Потная рука, не найдя сцепления, проскользнула бы по мокрой рукоятке и Даша глубоко изрезала бы руку, если б лезвие оказалось в направлении удара.

То ли Вожак понял, что она добралась до ножа, то ли попытался поменять позицию теряющего баланс тела… на мгновение освободил руку, давая возможность ей не только свободно наполнить легкие воздухом, сделав несколько жадных вдохов, но и начать спасительный крик. Она перехватила нож правильной боевой стороной и со всей силы, теперь уже упираясь в тыльный тупой конец ножа, противодействуя скольжению к острию, воткнула его в то место, откуда доносилась сивуха. И приготовилась кричать. За бесконечно малую секунду до ее крика его рука клещами перехватила ее горло. На этот раз сознание оставило ее.

Последнее, что тенью скользнуло в ее увядании, был крик. Крик раздался сам по себе, безо всякого ее усилия, безупречный по истошности, отчаянию и пронзительности.

Праматери не ждут, когда мы обратимся к ним за помощью. Они всегда внутри, на страже, на своем праматеринском боевом посту, дают нам силу, когда она растрачена до последнего сведенного волокна мышцы, пустого глотка сивушного зловонного воздуха, когда под нами разжигают хворост, ветки и бревна.

Как только мы начинаем взывать к помощи случайных посторонних, мы предаем веру в них, а значит, в себя.

***

Крик раздался сам по себе, безо всякого ее усилия, безупречный по истошности, отчаянию и пронзительности. Таким криком не молят о пощаде. Таким криком поднимают горожан к крепостным стенам.

Вероятно, именно так она и кричала бы, если смогла заставить выдавить крик из груди, но она не могла. Кричала голодная девочка, не проронившая ни единого звука за последние пять дней и за месяц до тех пяти последних дней.

Вагонные обитатели услышали не только крик голодного ребенка, но и стоны Вожака, сидящего рядом с Дашей, в беспамятстве лежащей рядом, почти наполовину свесившейся из вагона, залитая чужой кровью..

Ночь осветилась спичками, свечками и даже керосиновой лампой, неизвестно как пробравшейся в вагон. Переодень Лицо и Желтый Клык стояли на железнодорожной насыпи не отваживаясь взобраться назад или даже приблизиться к вагону. Полусонные женщины с широко раскрытыми глазами и воплями бросились к Даше, оттащили ее вглубь вагона подальше от дверей и начали приводить в чувство и дыхание, остальные плотно обступили Вожака, пока тот без сопротивления, извиваясь, выползал из вагона не без помощи корешей.

***

Она подвела меня к чудесной, переливающейся взблесками огня, чайным ароматом, розовыми жемчужинами, желтыми кудрями многоцветной аллее роз.

– На этом месте было здание старого вокзала. Его снесли, взамен построили новое, когда ты был совсем еще ребенком, – сказала она.

– Я помню, как его строили, и даже помню старый вокзал.

– Значит, ты помнишь, что было на месте этих роз.

– Конечно, помню. Зал ожидания с огромными высоченными окнами.

Я любил находить на стеклах изображения животных и растений, когда стекла долго не мыли. А однажды наблюдал, как их мыли. Что это было за зрелище! Змеи превращались в облака. Вялая поникшая георгина, изменив направление движения стрелки времени на противоположное, неожиданно помолодела и набросила на себя халат из мыльной пены.

– Что еще ты помнишь? – спросила мама.

– Думаю, много чего, но не уверен. Можно проверить, задавай вопросы, где что находилось. Если дам правильные ответы, значит, действительно помню, и это не привиделось во сне или фантазиях.

– Где находился дальний угол зала ожидания?

Делаю несколько шагов попеременно в одну и противоположную стороны в попытке развернуть двумерную память в трехмерную конструкцию вокзала.

– Думаю вон там, где двухцветный Принц Монако склонился к волнистому Леонардо да Винчи, – почти гадаю я.

– Не точно, но достаточно близко. А где находилась дверь между билетным и залом ожидания?

Я медленно двигаюсь к громадным стеклам нового вокзала, ориентируя себя по привокзальной площади и железнодорожной больнице.

– Мне кажется, вот здесь – на уровне розовой Ронсарды.

– Ты можешь гордиться и полагаться на свою память, – произнесла мама удовлетворенно.

Она повела меня назад к дальнему углу зала ожидания.

– Мой побег закончился здесь, на месте Белого Крокуса. Был поздний вечер. Людей в зале почти не было.

История приближалась к завершению. И я с жадностью вбирал ее слова, которых оставалось все меньше, и их, ставший привычным за годы, поток в любой момент готов был окончательно истощиться. Я слушал и видел, … как она забилась в дальний угол зала ожидания и провалилась в сон. Ощущение давно потерянной и почти забытой безопасности нахлынуло на нее, перенеслось в сон и тот, глубокий и одновременно наполненный радостными видениями, с готовностью принял ее.

Она летала. Тело испытывало прохладную изнеженную невесомость. Никогда раньше она не видела море, оно не привиделось ей и в том сне, но оно пенилось невидимое рядом, ласково колыхало ее тело пронзительно-голубой рябью. Потом она летала над горами, повторяя траекторией контуры и изгибы перевалов и хребтов. Взвивалась над вершинами, почти касаясь их остроконечников. А когда коснулась одной из них, та трансформировалась в мягкую пружину и отбатутила Дашу вверх, в перину облака. То, в свою очередь, обернуло тепло-нежным лоном и закружило в чудесном танце. Неожиданно в ее руках оказался тяжелый узел, который потянул вниз. Она растеряла полет и высоту, начала больно биться об острые камни, разбросанные на земле.

Она проснулась от того, как два милиционера били ее сапогами за то, что она лежала на полу. «Это тебе не гостиница» – приговаривали они в процессе исполнения своих обязанностей. Они продолжали бить ее проснувшуюся, безуспешно пытающуюся встать на ноги. Даша закрыла лицо руками, чтобы тяжелые сапоги не оставили на нем отметин окончания ее странствия.

***

Иной раз задумываюсь о том, каким бы я стал, если б она скрыла от меня Историю Вагона. Какими были бы мои жалость и сочувствие, нетерпимость к несправедливости, способность любить и побуждать любовь множество других шестеренок, из которых смонтирован.

Но никогда я не задавал вопрос, а почему для нее было так важно поселить меня в том вагоне. Почему терпеливо, последовательно, настойчиво она это делала в таких подробностях, которые матери не всегда готовы доверить сыновьям.

Ответ я получил в одну холодную, мрачную мартовскую ночь, когда она позвонила мне в Бостон из Иерусалима, умоляя о помощи. Это был единственный раз, когда ей нужна была моя помощь. Это был единственный раз, когда ей вообще нужна была чья-то помощь.

В ту ночь и на следующий день она ее не получила.

ВСТРЕЧА

Безлюдное фойе с обращенным к серому пыльному небу высоким стеклянным куполообразным потолком. Улавливаю обрывки журчания водопада, стекающего по мраморной вертикали. Зрение медленно приходит в себя, секунды назад ослепленное нещадным солнцем, свирепствующим снаружи. Глаза готовы приступить к исполнению своих обязанностей и совершают первое деяние – очерчивают водяные лилии, вальяжно покачивающиеся на поверхности мелкого, искрящегося кристальной рябью бассейна. Слева от него проявляется нарядная, блестящая никелем и стеклом дверь.

В отличие от меня Илай ничему не удивляется. Может от того, что посещает это место по меньшей мере раз в неделю. Он отстукивает электронный код. В ответ замок отзывается глухим тяжелым лязгом, и дверь на удивление легко открывается. Илай входит первым и я – поспешно вслед, не доверяя узорчатому бетонированному стеклу, блестящему металлу, скрывающему в себе жестокие пружины, готовые безжалостно раскрошить любой предмет, легкомысленно застрявший на их пути.

Входим в людный холл. Отрешенная, застывшая в дреме старушка, вероятно, заблудившись на пути в покои обители, стоит в пяти футах в стороне, не воспринимая меня и заодно весь остальной мир, шумный, взъерошенный, мельтешащий вокруг. Лишь я пересек проем двери, встрепенулась и, с ювелирной точностью выбрав момент и траекторию побега, рванулась в узкий проем в намерении протиснуть невесомое тело сквозь щель, готовую расплющить ее секунду спустя.

– Не пускай ее! – кричит Илай.

Поздно. Я уже ввязан в отвратительную рукопашную с дряхлой высохшей старостью, отчаянно пробивающей путь к свободе, в просторы Иорданской пустыни, в голодную, растерзанную, колючую, испепеленную, высушенную безжизненность. Как можно дальше и безогляднее от этой невыносимой озонированной прохлады, мягкой бело-нежной постели, обилия еды и уюта.

Время, измеряемое миллиметрами просвета, работает на меня мучительно лениво. Дверная щель уже непролазна даже для ее ветхого тела, я все еще удерживаю его, пока дверь окончательно не заперта. Выпускаю старушку из объятий в ее ненавистное затворничество, провозглашая тем самым свой позорный триумф.

Ожидаю ее презрительное «и ты с ними, гад, тюремщик проклятый» (хотя бы взглядом), но она не жертвует песчинкой своей вселенной, заполненной одной единственной достойной внимания, памяти и смысла жизни целью. Застыла так же неожиданно, как начала паломничество к свободе – в той же позе, с тем же фальшивым безразличием, с каким я увидел ее несколько секунд ранее, набрав очередную толику ценного опыта, усовершенствовав изобретательность, готовая к следующей попытке, лишь только та долго-нетерпеливо-жданная представится.

Свет в помещение доносится отовсюду. Из солнечных проемов в потолке, сквозь громадные искрящиеся чистотой оконные стекла. Тень безропотно и смиренно уступает дерзким побегам света, яростно и радостно врывающимся во все, к чему прикасается взгляд.

Короткая стена отделяет дверной коридор от просторного холла. Вокруг большого стола в центре залы, в креслах у окна, на двух диванах у стены расположились полторы дюжины постояльцев и шесть молодых женщин персонала. Воздух хрустит крахмальными, светящимися лилеем, халатами и ласкает нежной мягкой фланелью домашнего уюта.

Вместительный холл заполнен неравномерно и несправедливо. Обитатели разделились в две неуступчиво соперничающие за жизненный простор группы. Первая (условно экстраверты) якшается шумно, непринужденно, ненасытно и безостановочно. Она завладела едва ли не всем пространством холла, хотя нуждается как раз в ограниченной территории. Чем ближе собеседники друг к другу, тем легче им разделить общность, раскрыть и доверить себя в придачу с рвущимися из недр на свободу неудержимыми потоками идей и суждений.

Меня, однако, больше притягивает противоположная немногочисленная группа, объединенная категоричным нежеланием воспринимать окружающих или самим попасться в ловушку зрения других обитателей дома. Это ее представителям необходимо заполучить все пространство вокруг себя и заполнить неприступным одиночеством.

Группы не борются за утверждение превосходства, захват пространства или даже вытеснение отверженных. Цель – выжить, отстоять независимость, не раствориться в чужой расе или, того хуже – исчезнуть в результате катастрофической химической реакции или аннигилироваться миром-антимиром в катаклизме физического взаимодействия несовместимостей.

Неожиданно почувствовал на себе пристальный взгляд. Его обладатель, неаккуратно тяжелый, аккуратно причесанный и гладко выбритый, некогда высокий поджарый и юркий, тесно втиснут в инвалидную коляску. Догадываюсь, Журналист. Не узнать этот типаж невозможно. Только этот народ способен на подобную проницательность взгляда, рассеивающегося в дюжину отдельных лучиков, точно солнце, пойманное в решето. Каждый устремился за своей важной и интересной историей. Три толстых коротких пальца правой руки неизящно изогнулись, обхватив несуществующее вечное перо, а пальцы левой начали мусолить страницы невидимого блокнота.

Я всегда полагал, что представителю этой профессии положено раскручивать контакт с нулевого уровня, даже если все козыри заблаговременно у него в руках, а оппонент ничего не подозревает о предстоящей игре. Это определенно не тот случай. Шанс избежать аутодафе утерян мной в момент входа в западню.

Я расхрабрился доброжелательной улыбкой, полагая, что миротворческий жест смягчит решительную непримиримость, но деловитый высверливающий из меня все мыслимые секреты взгляд Журналиста (а может это никакой не журналист, а как раз, наоборот) на полхода опережает меня бессловесным монологом: «К черту всю эту мишуру. Не казните время дурацким тактом и дипломатией. Нам с вами это ни к чему. Уж дозвольте быть откровенным, что и вам настоятельно рекомендую»

(определенно, не журналист)…

Тем временем:

«Я в восторге от ваших статей и высоко ценю ваше мнение. Читал всё вами опубликованное. Но и у меня есть кое-что для вас. Вы обязательно должны на это взглянуть»

(нет, все же Журналист)

«Не сомневайтесь – не потеряете время понапрасну. Вам будет кра-а-айне интересно. Как только закончите с ней, непременно и тотчас же вернитесь – я буду ждать здесь. Таково вы еще не читали. Только, пожалуйста, поторопитесь. Не упустите случай. А упустите, бог с вами – ваша потеря. Но это потом. Прежде всего, она. Идите же. Довольно торчать здесь без дела».

Не успеваю насладиться неожиданным избавлением – только вдохнул и уже на полу-выдохе увяз в томных объятиях Актрисы. Сочно-выразительная по тону и контуру губ помада. Экспрессивно исполняемый танец чувств на растресканном морщинами лице. Все движения многократно и тщательно отрежиссированы, готовы к долгожданному бенефису.

Радостное волнение поселяется в глазах, передается трепетной коже и наполняет дыхание. Выполнено мастерски. К моему стыду, не знаю не только, как интерпретировать увиденное, но и к какому жанру сценического искусства оно принадлежит.

Я поспешно перекроил любопытство в восхищение, непонимание – в заинтересованность в вежливой попытке угодить самолюбию исполнительницы. В ответ та благодарно улыбнулась и грациозно погрузилась в еще более вдохновенную импровизацию в страхе, что огни рампы неожиданно вспыхнут яркими прожекторами, и сцена с исполнительницей рухнет во мрак непонимания, всего лишь мгновения не дожив до апофеоза, объединяющего в законченный смысл всю только что изображенную гамму.

Удовлетворив в себе воспитанного зрителя, готовлюсь оторвать от нее глаза. Предчувствуя этот маневр, Актриса с подобострастной готовностью обрывает представление; плечи, руки, голова изящно опускаются в живописном реверансе. Восторженно улыбаюсь – «Великолепная Офелия» – все на том же языке взглядов. Она смотрит на меня с обидой и горьким разочарованием. «Я представляла вас совсем другим. Какие вы оба все-таки разные», – поддерживая традицию бессловесных монологов, провозглашают ее глаза и печальное покачивание головой.

Уязвленная, отводит глаза, осуждая мое отвратительное невежество, неспособность оценить великое искусство, но отворачивается неохотно, медленно, заранее отрепетировав и этот финал. Совершенно очевидно, выбора нет – этот фрагмент требуется по сюжету, не говоря уже о законах жанра. Едва отвернувшись, она тотчас же истощенно угасает, потеряв интерес даже к драматическому творчеству – последней привлекательности окружающего мира.

Пытливые глаза Изобретателя прежде, чем сфокусироваться на мне, с изумлением разглядывали изящные формы невидимого, высоко в воздухе подвешенного, двигателя сгорания далекого будущего. Восторг по всем начальным и исходным основан на точной, но, к сожалению, некогда утраченной формуле вычисления октановязкости энергоносителя. Восстановленное соотношение в комбинации с числами Фибоначчи можно в дополнение к техническим возможностям с гарантированным успехом использовать в расчете выигрышных номеров еженедельной лотереи.

«Я доверяю вам. Вы ее сын. Этого достаточно».

Вот… и этот тоже. Так искусно изъясняется глазами, что окончательно потерял желание пользоваться словами, а возможно, и умения.

«Знаю, – продолжает он, – физика, химия и математика – ваша сфера. Сознаюсь, мне нужна ваша помощь. Предлагаю соавторство и полагаю, вы мне доверяете. Вот, взгляните. Тут у меня сертификаты, лицензии, авторские права, свидетельства».

Популярные пьесы, талантливые изобретения, нашумевшие статьи ушли в прошлое – впереди сытое увядание в чужой незнакомой стране, о чем можно не думать, не замечать или с достоинством отрицать, если только не заглядывать в лица окружающих и не узнавать себя, реального, в отвратительном зеркале их угасания.

Всё, безмолвные монологи завершены. При всей мягкости своего характера никому больше не позволю навязать мне пустые бессмысленные нелепости, которыми этот дом изобилует. Тем более, что вопреки всем моим стараниям они всё равно мной не довольны. К этому времени я уже разглядел маму в глубине залы. И только направился к ней, как едва различил осторожно крадущиеся за спиной шаги. Ну, нет – этот номер, господа хорошие, у вас не пройдет. Даже голову поворачивать не стану. Но Илай удручающе взглянул на меня и с сожалением поджал губы в знак отсутствия у меня выбора. Одновременно я услышал вкрадчивое «вы знаете, кто открыл черные дыры?» и, не дав мне возможности обернуться, боясь, что у него отберут право представиться, как лишили множества других прав, некто за спиной поспешно выпалил в мой затылок – «доктор физико-математических наук, лауреат ленинской премии, Йосик Тойман». Согласившись с неизбежностью задержки и пытаясь свести до минимума время, потраченное на нее, скрыв раздражение, я торопливо обернулся.

В полушаге, ближе, чем позволяют хорошие манеры, стоял маленький, лысый, сморщенный, разукрашенный то ли родимыми, то ли солнечными пятнами, очень самодовольный старичок. Лупатые глаза чуть косили и оттого усиливали эффект птичьей рожицы. Его внешняя непривлекательность могла соперничать единственно только с самоуверенностью в своей неотразимости. Я чуть растерялся, не понимая, что Ленинский лауреат ожидает. Предвкушает ли мой восторг по случаю встречи с выдающимся ученым или проверяет мою компетентность?

– Очень приятно, Йосиф. Черные дыры, – начал я тараторить торопливо и нудно, стараясь показаться как можно менее интересным и поскорее избавиться от назойливого собеседника.

Он перебил меня:

– Пожалуйста, очень прошу, просто Йосик. Оставьте «Йосиф» для газет, обще-академических журналов и бюллетеней. С друзьями я просто «Йосик».

– Очень приятно, Йосик, – поправился я и выпалил на одном дыхании, – существование Черных Дыр следует из точных решений уравнений Эйнштейна и первое решение, насколько помнится, найдено Шварцшильдом.

– Откуда вы это знаете? – с обидой возмутился Йосик, – чушь какая-то, – авторитетно, но доверчиво добавил он уже новым тоном. – Казенный академический подход. Смеяться некому. Мы, ученые, называем это тупиковым открытием. Нельзя изобрести Черную дыру карандашом на бумаге. Необходимы телескоп и небо. Я лично доказал это. За что и получил премию в сто рублей денег. Нет, вы такое слыхали? Сто деревянных за открытие Черной дыры. Работал бы я в Йеркской обсерватории, получил бы миллион и не деревянных, а самых настоящих – зелененьких. И моим именем назвали бы астероид. «Астероид Йосика». Как звучит, а? Ну, хорошо. Пусть на худой конец – «Астероид Тоймана». Сто рублей – подумать только.

– Может еще, и назовут, – вселил я надежду в Йосика (и совершенно напрасно), за которую тот отчаянно обеими руками ухватился, а я поплатился дополнительной минутой задержки.

– Вы действительно так думаете? – с благодарностью произнес он, и чтобы собрать как можно большую аудиторию, с гордостью и громкостью добавил – «Астероид Йосика».

– Это высокая честь для меня познакомиться с таким выдающимся астрофизиком, – провозгласил я вполголоса, чтобы дать ему возможность осмотреть холл и проверить, сколько людей услышали мое негромкое признание, а я тем временем успею удалиться от него так далеко, что он не сможет вновь пристроиться ко мне.

Действительно, прилепиться к моей спине он не успел. Вместо того …

– Что вы коллекционируете? – бросил он вдогонку.

К моей великой радости, Йосик, отняв у меня возможность не только ответить, но даже задуматься над вопросом, самостоятельно продолжил: «Я коллекционирую моря и океаны. Искупался во всех морях и океанах планеты. В последний – Северно-Ледовитый – планирую окунуться этим летом. После чего коллекция будет полной. У кого еще есть подобная коллекция?!..»

«Не знаю» – подумал я – «Я коллекционирую пирамиды»

Если бы я вел с Йосиком немые переговоры, подобные тем, что вел в тот день с остальными, то они сильно отличались бы от диалога, в действительности состоявшегося между мной и Йосиком. К радости, меня не стали одолевать сомнения в подлинности других монологов того дня.

***

Вот и она. Незнакомый взгляд сумрачен и смутен, направлен в бок. Не обращен ни на видимые, ни на воображаемые предметы. Следуя его примеру, осанка также потеряла направленность, оскалилась изгибом верхней спины и потускневшей пятнистой шеи под тяжестью исхудавшего тела.

Прислушиваюсь… Ничего… Единственная поселенка дома, прочитать которую я не могу. Услышать ее монолог не способен. И есть ли он у нее?..

Это так несправедливо. Три послемартовских месяца я находился в непоколебимой уверенности, что она забыла только голос и непременно вспомнит меня, едва увидев. Но даже если и не вспомнит, то все остальное осталось в ней неизменным. Прямая спина, гладкая кожа, волнистые густые каштановые волосы, обрамляющие серо-голубые глаза, в глубине которых – был уверен с раннего детства – таится маленький родничок, из которого ключом извергались секреты и тайны. Глаза выдавали их блеском, и мне оставалось только терпеливо ожидать, когда она, добравшись до чудесного момента, поделится ими со мной.

Вопросом – если то были мои секреты, но я о них ничего не знал до поры, когда они рождались в том родничке. Да и родничком-то он назывался только, чтобы скрыть истинное назначение, и это был вовсе не родничок, а самый настоящий доподлинный тайничок. Место, где появлялись, прятались, хранились, ждали своего часа скрытые от мира наши с ней сокровища.

Откровенностью – когда она находила секреты в себе и щедро делилась со мной, и только два человека во вселенной знали об их существовании. И как она и ее тайничок находили меня в толпе, темноте, чужих незнакомых лицах, городах и даже странах, в моих разочарованиях, непониманиях, обидах, страхах.

Пусть все готовы признать – всё это необратимо рассыпалось на груды обесцвеченных и обесформленных осколков, раздроблено мириадами мозаик, расплавлено в стрелки утративших форму часов, переброшенных через бельевые веревки, ниспадающих с картин Дали, а для меня – это все та же она. И только терпеливое ожидание отделяет меня от ее никому другому недоступному «я здесь, я с тобой, ничто не может разлучить нас, только не торопись».

Приближаюсь к ней. Даю возможность заметить себя раньше, чем «а вот и я», привыкнуть ко мне, разглядеть в затуманенной памяти, принять после всего, что случилось, и если это так важно, простить. Я готов не узнать ее или что-то в ней, такой непредсказуемо знакомой в ее прошлой домартовской жизни.

Ее улыбка, рожденная на Илае, с безразличной инертностью проплывает сквозь прозрачного, бестелесного меня, не коснувшись ни единого листочка-лепесточка, ею же во мне и выращенного. После сумбурного нагромождения сомнений взгляд неуверенно возвращается амальгамой любопытства, смутных воспоминаний далекой прошлой жизни, непозволительности разглядывания незнакомых, поисков неуловимой тени, промелькнувшей или только почудившейся на безлунном безлюдном пустыре. Время спотыкается и начинает беспомощно увязывать в болоте смутных воспоминаний. «Нет. Ничего. Ошиблась… опять ошиблась». Утомленный взгляд сдается, с затаенной надеждой возвращается и продолжает искать на мне, в себе, в расщелине прищуренных глаз смутные запутанные ощущения.

Хочется целовать ее в щеки, глаза, волосы, шею, гладить, просто касаться, обнимать, прижаться и не отпускать, а она будет неподвижно наслаждаться воспоминаниями тела… Нельзя. Не могу позволить испугу и неприятию вытеснить чувство нашей близости, которое, знаю, все еще в ней, только затерялось в темных складках и лабиринтах.

– Дарья, посмотри, кто пришел навестить тебя, – вступает миловидная сестра, стоящая неподалеку, начав двигаться в нашем направлении.

Других посетителей в холле нет. Всеобщее внимание обращено к нам. Взгляды притворно безразлично, оживленно любопытно, каждый со своей мерой интереса и понимания, сворачивают в направлении медового зрелища нашей встречи.

Меня мало смущает публичность момента. Напротив, впитываю естественную среду ее обитания. Краем глаз изучаю застывшую в ожидании ее новую незнакомую мне семью.

– Илай, – с улыбкой догадывается она, несколько даже удивляясь легкости предложенной задачи.

– А кто еще? – говорит девушка, беря меня за руку, полагая, это поможет в процессе распознавания или поддержит в случае провала.

Пытаюсь выразить признательность еще действующими в тот момент средствами. Свинцовый комок добрался до горла и не только лишил возможности выразить благодарность словами, но начал цепко въедаться в обычно хорошо организованный распорядок моего дыхания, но был еще только на пути к глазам, и не препятствовал сделать это взглядом.

Журналист и Изобретатель трогательно отворачиваются, добровольно исключая себя из ватаги свидетелей малоприятной сцены неузнавания. Актриса сострадательно и угрюмо улыбается, утаивая в уголках губ печальное «Вот и ты тоже испил из этой грустной чаши непризнания».

Мама напряглась в поисках исправного ответа и скоро догадалась, что не текст, а, вероятно, интонация голоса – причина разочарования. Или возможно, незнакомый кого-то смутно напоминающий мужчина рядом с Илаем, пытающийся вести себя непринужденно и доверчиво, имеет загадочное отношение к происходящему. Это дает ей право на дополнительный взгляд и даже улыбку, разбавленную учтивым вниманием и щепоткой приятности, переплетение которых могло показаться радостью неопытному взору.

Меня взгляд пронзил вежливостью и пустотой. Видел его сотни раз, и каждый – центр зрачка был устремлен в каких-то чужаков, которые ничего не знали о существовании ее мира. Тем более не догадывались, что он означает и каково это – принадлежать ему. Сейчас, когда зрачок в центре ее все таких же прекрасных глаз, это я не принадлежу нашему миру, но как никогда раньше и как никто другой знаю, что значит быть его составляющей.

Все отчетливее вижу тщетность ее усилий. Обитатели воспринимают учтивую улыбку иначе. Они знают маму другой. Неузнавание – неожиданность для них. На их планете она воплощение здравого смысла и великолепной памяти. Позабыв тяжбу за пространство, интерпретируя надетое на ней выражение как радость, они ослабляют напряжение и выражают вялое молчаливое удовлетворение.

Мы по-прежнему в центре внимания, но теперь оно тяготит меня.

***

В разгаре детства я – большой почитатель и знаток геометрии – назвал ее улыбку неэвклидовой. Она не вмещалась в угрюмое убогое трехмерное пространство и уносила меня в другой мир – невидимой и несбыточной реальности для всех вокруг.

Улыбка была приглашением в завлекательное путешествие. Куда? – даже завершая странствие, я не всегда знал, куда оно привело и чем закончилось.

***

Ты учила меня.

«Даже самое сложное явление должно уместиться одним словом в моей памяти».

«Тогда напомни название того склепа, в который ты схоронила меня», – спрашиваю ее, заведомо зная, что уже никогда не получу ответа.

«Что ты думаешь?»

«Думаю, имя его – измена», – мне не надо щадить ее и впихивать себя в форматы изысканных манер и безупречной воспитанности.

«Ты не имеешь представления, как ты прав».

«Ты, перед кем сотни в долгу, сама задолжала одному-единственному человеку. И с ним ты решила свести счеты, попросту за шиворот вытолкав из памяти. И заодно все тайны, которые мы только начали раскрывать, вопросы, на которые нашли полуответы» – без церемоний и малейших признаков милосердия думаю я.

«Ты прав. Я в долгу перед тобой. Только не знаешь ты и сотой доли этого долга».

«О чем ты?» – не понимаю я. Диалог, на ходу сочиненный ради вздорной прихоти, начинает ломать силуэт игры и пугать своей реальностью.

«Ты все узнаешь. Дай время. Не торопись», – не понимаю, как добрался до меня ее ответ.

«Как я узнаю? Тебя больше нет» – пытаюсь внести ясность и загнать реальность назад в клетку занимательного, ничего не значащего диалога.

«Не торопись. Все узнаешь. А то, что называешь долгом, в действительности страшный обман. Это он стал непосилен для моей памяти».

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

– Знаешь, какая ты счастливая? – спрашиваю маму.

– Знаю. И еще знаю, что в твоей головке скрывается что-то еще, пока мне неизвестное.

Она удобно устраивается на софе, готовая слушать. Подбирает под себя ноги, отнимая тем самым у времени органы передвижения, и теперь оно затаится, станет неслышным. Все стрелки, пружины и маятники в квартире замрут, не осмеливаясь отвлечь ее внимание, а пустота времени заполнится маминым интересом.

– Не ожидай ничего особенного, – предупреждаю ее. – Возможно, это будет вздорная глупость. С тобой так бывает – думаешь о чем-то, и это представляется значительным и интересным? Как только произнесла вслух, становится наивным, даже глупым и непонятно тебе самой.

– Постоянно.

– Что же делать? Прятать мысли? Прятаться от мыслей? Как узнать, что я готов освободить их из себя, а окружающие не будут над ними смеяться?

– В этом прелесть хорошей мысли. Всегда найдется кто-нибудь, кто будет смеяться, но это не должно тебя останавливать, – отвечает она.

– Как это может быть прелестью, если над тобой смеются?

– Интересные мысли понятны не всем. Но большей частью люди не хотят признавать это и будут смеяться над ними, чтобы прикрыть высокомерием невежество. Банальные идеи понятны большинству, – делает короткую паузу, чтобы придать значимость тому, что последует. – Но будь осторожен. Непонятные мысли могут вызвать у людей страх. Он очень опасен, – добавляет она и одновременно изучает, насколько хорошо я понимаю ее.

– Примечательно, что ты заговорила о страхе – моя мысль как раз об этом.

– Так твоя мысль о страхе или о том, какая я счастливая? – спрашивает она с улыбкой.

Никогда не поверю, что она усмотрела конфликт между этими сюжетами.

– О том и другом. Ты счастливая, что не родилась в мрачное время и люди не боятся тебя.

Я знаю, она поняла. И все равно будет расспрашивать. Не для того, чтобы понять самой, а чтобы я понял, объясняя ей. Это ее любимое – «если что-то не понимаешь, объясни другому – тогда и сам поймешь». Я замираю в ожидании вопросов и готовый к ним. Она смотрит на меня с интересом, не выказывая намерений втиснуться в мой монолог. После короткого колебания уступаю.

– Ты знаешь, что я понимаю под мрачным временем? – проверяю я.

– Думаю да. Средневековье? А что ты понимаешь под «люди меня не боятся»? Почему ты вдруг заговорил об этом, и почему люди должны меня бояться?

– Потому, что ты все понимаешь лучше других и всегда знаешь, что произойдет задолго до того, как это происходит. Я думаю, в средние века тебя бы объявили ведьмой. Ты думаешь, те времена ушли в прошлое?

– Почему ты спрашиваешь? – пытается она изобразить интерес вопросом. Неудачная попытка. Я всегда знаю, когда она задает серьезный вопрос, когда надуманный, чтобы поддержать разговор, показать заинтересованность, вызвать мою откровенность.

– Хочу понять, мир, в котором мы живем, справедливый?

– Мир справедлив для тех, кто может за себя постоять, – этот ответ я слышу не впервые.

Не уверен, что согласен с ним. И хотя мне тринадцать, а ей сорок, считаю, что мой жизненный опыт позволяет мне иметь собственное мнение, отличное от ее.

– А ты? Ты можешь за себя постоять? – спрашиваю я, хотя и знаю ответ.

– Думаю, да.

– Ты считаешь, мир справедлив к тебе?

– Многое зависит от того, что ты понимаешь под справедливостью, – уходит она от ответа.

– И что ты понимаешь под «постоять за себя», – перебиваю ее. – Папа мог?

– Мог, но для него было не менее важно постоять за других.

– Значит ли это, что мир был справедлив к нему?

– Думаю, да. Он получил все, что желал. Мы можем согласиться или нет с его выбором, но мы это не делаем. Мы не судим других по собственным меркам, – говорит она.

– Мне страшно за тебя. Я не уверен, что мрачные времена в прошлом. Думаю, тебя не боятся, но все равно злые люди могут причинить тебе вред, потому что завидуют, и меня это пугает.

– Ты никогда раньше не говорил об этом, что-то произошло? – спрашивает мама.

Она очень хорошо знает.

– Ты знаешь, что произошло.

– Могу только догадываться. Ты избежишь многих ошибок и разочарований, если будешь полагаться не на догадки, а на знания, – каждый раз она старается говорить это разными словами, чтобы не повторяться.

– Я прочитал «Уленшпигеля» и мне страшно за тебя. Я потерял папу и не хочу терять тебя.

– Ты не должен об этом беспокоиться, я не оставлю тебя, – обещает она самым спокойным голосом, на какой способна.

– Я не волнуюсь об этом, но тебя могут отнять. Если тебя когда-нибудь оставят силы постоять за себя, ты должна будешь найти силы постоять за себя ради меня.

Она заслуживает откровенность, но ничего не должна знать о моем реальном страхе. В ней была заложена тленность. Я ощущал это постоянно и особенно в моменты особой близости к ней. Ее исчезновение было неизбежно. То, что неотвратимо, не может вызывать страх. Угнетало и мучило – «Когда это произойдет?»

– Меня никогда не оставят силы постоять за себя, потому что у меня есть ты, – мягко говорит она, но решительное выражение лица противоречит тону.

Я точно знаю, что она пытается делать!.. «потому что у меня есть ты» принадлежит мягкому тону, «меня никогда не оставят силы постоять за себя» подпадает под могущество ее жесткого взгляда. Я не могу вкладывать одновременно разные эмоции во взгляд и голос и не знаю никого, кто умеет, кроме нее. Мне это очень в ней нравится.

Я и сейчас плохой актер, а в тринадцать был совсем никуда. Как это произошло, не знаю, но она поверила. Так мне в тот момент казалось.

– Расскажи, что больше всего тебе понравилось в «Уленшпигеле»? – спрашивает она.

– Это не о «понравилось». Это о страшном, и о жестоком, и о веселости. Я понял, что от веселого страшные вещи не становятся менее страшными. Может, даже наоборот. Но выучил важный урок. Веселость отличное средство от страха. Я тоже хочу уметь находить веселое во всем – ведь имею на это право – верно?

– Нет, не во всем. Ничего веселого нет в горе, боли, немощи, – разом став серьезной, говорит она.

– Можно я прочту тебе что-то?

– Я слушаю.

Так я прочитал ей мой первый рассказ, заглядывая ей в глаза, боясь упустить толику ее реакции.

Рассказ был наивным, бессвязным и незаконченным. Предназначался исключительно для одного читателя – нее, не для демонстрации литературных достоинств автора. Создан он был совершенно с другой целью.

Внешне мама не влияла на мои решения, но постоянно присутствовало во мне странное мучащее ощущение, что все принимаемые мною решения не только послушно укладываются в русло ее ожиданий, но и беспрекословно подчиняются ее желаниям. Даже когда я заблуждался, казалось, она намеренно подталкивала меня к тому, чтобы я извлек из сложившихся обстоятельств важный опыт. По этому поводу у нее была интересная теория, которую я не очень хорошо понимал в детстве, но с годами она уложилась в меня с гармоничной очевидностью. «Не полагайся на опыт удачника. Никто не знает, что такое удача – и главное, никто не может контролировать ее. Удачники – бесполезные люди. Они попросту безвольные марионетки, бредущие по постоянно изменчивым минным полям жизни, следуя подсказкам неведомых глубоко запрятанных в них голосов, одновременно невероятно ненадежных. Полагайся на опыт неудачника. Уж он-то точно знает, что привело его к желанному результату после длительных блужданий в потемках по дебрям обманчивых призраков, падений, разбитых коленей и носа».

Моя цель была – используя рассказ, заставить ее действовать в соответствии с моими ожиданиями. Мне казалось, не сделав нечто подобное, я никогда не повзрослею. Навсегда замурую себя за хрустальными стенами детства, через которые виднеется недоступный мир независимой взрослой жизни. Надо ли упоминать, что и эти мои намерения были навязаны ею. Но с этим ощущением я ладил, просто находил в ее участии не контроль, а соучастие в моем плане вырваться из детства.

Она вынашивает во мне взрослость – догадывался я. Против подобных намерений возражений у меня, конечно же, не было.

Просто терпеливо ждать взросления, полагаясь на щедрость времени, представлялось столь же неприемлемым, как скворчонку ждать, когда яичная скорлупа расколется сама собой. Если глупому птенцу приходится пробивать дорогу, разрушая крепость своего зачатия и заточения, как же тогда ожидать, что чудесное избавление от детства магически снизойдет ко мне. Удачником я не был. В этом убеждали не жизненные обстоятельства, а не прекращаемые усилия мамы. Пусть так. Какая разница, удачник я или нет. Всё равно тем или иным способом добьюсь исполнения всех своих желаний.

«Он спускается к ней в подземелье, с наслаждением наблюдает ее окровавленное лицо, обожженные груди, раздробленные пальцы. Ее страх делает его бесстрашным, боль – всемогущим, стоны возбуждают и удовлетворяют плоть.

В этот день ее сожгли.

На следующий как ни в чем не бывало она с улыбкой проходит мимо него в сопровождении слуг или подружек, или кавалеров, или проезжает в дорогой карете. Смеясь, помахивая кружевным платочком, наслаждаясь молодостью, красотой, счастьем, властью над мужчинами. Меняет цвет и разрез глаз, осанку и походку. Но он разом узнает ее по независимости, уверенности, способности читать его мысли и смеяться над ними в уголках тонко, каждый раз по-разному, очерченных губ».

Делаю остановку. Ее лицо не выражает ничего кроме внимания. Я продолжаю не торопясь переводить дыхание. Жду ее. Точно знаю, что последует. На этот раз сдается она, прервав молчание:

– Когда ты фантазируешь о женщинах, они представляются тебе окровавленными, мучающимися от боли и страха?

Такое случалось редко. Она отреагировала именно так, как я предполагал, готовя рассказ к ее вопросам. Она не только спросила ожидаемыми словами. Интонация, тон, лицо – всё в точности, как в моем ожидании – выражают мягкое, почти незначительное любопытство, будто речь идет о погоде. Я бы, наверное, говорил точно так же, если бы не желал сознаться в разрывающем меня внутри беспокойстве.

– Нет, они представляются мне улыбающимися, счастливыми, смотрящими на меня с доверием, интересом и пониманием. Точно как ты, – отвечаю я.

– Почему же тогда твой первый рассказ… это твой первый рассказ, верно? Или же у тебя есть и другие?

Она выдала себя, перескочив с одной мысли на другую, не закончив первую. Это с ней происходило редко – она явно обеспокоена и еще больше тем, что не замечала этого во мне раньше. Замечательно. Это еще получше того, на что рассчитывал.

– У меня есть незаконченные зарисовки. Покажу позже. Когда закончу.

– В начальных строчках твоего первого рассказа ты описываешь женщину, измученную болью и пытками. Я хочу понять, почему.

– Ты всегда говоришь, что я должен выговаривать страхи, а не держать их в себе, а Шарль де Костер научил меня, что лечиться от страха надо смехом.

– Ты находишь, что-то веселое или смешное в этом рассказе?

– Да. Надеюсь, и ты тоже найдешь, когда я закончу.

Она кивнула, и я продолжил:

«На следующий день он вновь наслаждался ее стонами. Еще больше от того, как ее груди увеличивались, и красные, утопшие в слезах глаза раскрывались всё шире. Слезы вырастали из капель в ручьи. Удовлетворенный, он возвращался в свою обитель. С трудом взбирался по высоким ступеням лестницы. Как это раньше он не замечал их размеры? Потом укладывался в кровать, которая загадочно вытянулась вверх и раздалась в стороны».

– Может, это и не смешно, но определенно справедливо, – соглашается со мной мама.

– По-моему это и смешно, и весело. Вообрази, он становится меньше, а все вещи вокруг – нет. Одежда висит как на пугале, он не может дотянуться до ручки двери. Стул неподъемный, как гора. В завершение он утонет в тарелке супа.

Она чуть замешкалась, и я точно знаю причину. Сейчас она спросит… «Кровь и мучения несчастной не мешают тебе быть веселым?!..» – и она спросила, и почти теми же словами.

– Согласись, это куда веселее, чем если бы он сжигал несчастных и от того становился еще более великим и влиятельным. Так это происходит в настоящей жизни. Разве нет? У меня он хотя бы наказан. К сожалению, недостаточно. Заслуживает куда большего. Если бы писал про будущее, то смешного в этом, действительно, мало. Но это в прошлом. Оно уже случилось. Сейчас я должен быть уверен, что его деяния не остались безнаказанными.

– Наверное, ты прав, немного воображения, и это действительно становится смешно. Ты будешь продолжать? – спрашивает она, слегка расслабившись. Ну, до какой же степени она предсказуема.

– Буду, но хочу оставить читателю возможность домыслить и довообразить. Мне кажется, если сделать читателя соавтором, то это повысит ценность рассказа.

– Согласна. Это то, что отличает великих писателей. А название есть у рассказа?

– Даже два. Еще не решил, какое выбрать. Первое «Великий Инквизитор», второе – «Маленький Инквизитор».

– Не уверена, что тебе нужно выбирать, – предлагает она великолепное решение.

– Здорово. Как я сам не подумал? «Великий Маленький Инквизитор». Замечательно.

– Ты хотел рассказать о страхах, – как бы между прочим заметила она.

Все же она уловила. Актер я никудышный.

Я не хотел рассказывать. Мне было тринадцать. Я вступил в пору, когда должен сам находить равновесие, защищаться от страхов без ее помощи.

Не получив ответа, она продолжила:

– Обещаю рассказать тебе о своих страхах. Раньше этого не делала. Ты был слишком мал. Сейчас уже достаточно взрослый, чтобы помочь мне, если научился управляться с собственными страхами. Делиться своими беспокойствами с человеком рядом – лучший способ сближения.

– Даже если при этом демонстрируешь слабость?

– Представь себе. Знаю, звучит неубедительно, но когда делишься своими слабостями, ты демонстрируешь силу. Слабые вынуждены демонстрировать силу, потому что знают, никто не заметит ее, если они не выставят ее на обозрение, – поясняет она.

– Кажется, понимаю.

– То, что ты написал в рассказе, вполне приемлемо. Ты нигде не переступил границы дозволенного. Я признаю тебя взрослеющим. Только чуть удивлена. Не вижу тебя его автором. Всегда думала, твой первый рассказ будет другим.

– Готовься к тому, что я буду удивлять тебя иной раз. Ты же не устаешь поражать всех вокруг своей непредсказуемостью, – говорю я.

– И опять ты прав. Мне привиделась искра особого доверия между нами. Я как обыденная простушка решила, что это будет продолжаться бесконечно, но всему рано или поздно приходит конец. А может, я допустила какую-то оплошность. Мне хотелось продолжать наши откровения. После я готовилась поделиться с тобой одной историей, которую ни один человек на свете не слышал. Называется она История пятнадцати дней, или История вагона.

Она спустила ноги с софы и начала медленно удаляться от нашей «искры особого доверия». Часы в квартире ожили, затикали, торопливо забегали, пытаясь наверстать упущенное.

– Ты уже никогда не поделишься со мной этой историей в ответ на то, что я не стал делиться страхами? – спрашиваю ее.

– Конечно, поделюсь. Можешь не волноваться. Но для этого нужно особое состояние. Я рассказала тебе много историй и буду рассказывать еще. Это единственная, которую нельзя рассказать. Она должна случиться с нами. Когда услышишь ее, поймешь, что это значит.

Она улыбнулась мягко и отчужденно, разговор окончен. Это были не торги и все, что она говорила, исходило не из разума.

– Погоди, – остановил я ее, – не уходи. Я не закончил.

Не знаю, что она понимает под «особым доверием», но мне нужно знать, что это такое. А повезет, так даже испытать. Я должен вернуть ей тот потерянный момент, переступить через себя и открыться.

По ее мнению, я – анахорет. Родился без гена потребности делиться с кем-нибудь. Даже с ней. Случаются откровенности, но это, скорее, неприятная медицинская процедура, через которую должен по каким-то соображениям, вопреки всем неудобствам пройти.

Она вернулась к софе, но не стала устраиваться с удобствами, а настороженно присела на краю и приготовилась слушать. Она вдруг стала очень серьезной и представилась мне львицей, готовящейся совершить прыжок жизни.

– Ты не допустила никакой оплошности. Я просто не хочу перекладывать на тебя эту ношу. Она тяжелая и от того, что сделаю это, мне не станет легче. Как раз наоборот. Но сейчас понимаю, что возложу на тебя еще большую ношу, если не расскажу.

– Ты будешь поражен. До какой степени всё имеет другой смысл.

Спорить я не стал.

«Часто снится мне один и тот же сон, может, только в незначительных вариациях. Пробираюсь по лесу. Густая непроходимая глушь. Мимо проносятся птицы. Громко, пугающе каркают, крякают, гогочут, галдят. Шумно бьют крыльями у самого уха. Неожиданно устанавливается тишина, и сразу начинает нарастать шум человеческих голосов. Много голосов, возбужденных, зловещих, истеричных.

С разных сторон люди радиально ручейками стекаются к некоторому центру. Длинные дрожащие тени отбрасывают они в сторону, будто солнце это громадная свеча и в любой момент может неожиданно погаснуть. Двигаюсь в потоке, уверенный, там, в конце пути поджидает что-то ужасное. Мерзкое ощущение, что зрелище притягивает меня именно своим ужасом.

Толпа преграждает путь. Я больше не двигаюсь и ничего не вижу за спинами людей. В этот момент уже точно знаю, что именно увижу. Тем временем примечаю только отдельные фрагменты, медленно объединяющиеся в завершенную картину. Вижу женщину, привязанную к сухому мертвому дереву. На ней грязная мешковина, разорванная и залитая кровью, через разрезы проглядывают кровоточащие рубцы.

Люди вокруг – одни подкладывают хворост, ветки, дрова под ноги несчастной, другие гневно размахивают факелами, угрожающе ими жонглируют. На голове у женщины большой капюшон или башлык, скрывающий лицо. Отблески факелов высвечивают попеременно отдельные черты, которые я пытаюсь запомнить, чтобы по ним восстановить законченную внешность.

Я не знаю эту женщину, но узнаю́ каждую отдельную черту. Нет, не так, Я знаю эту женщину и одновременно не хочу узнавать, считая, что таким образом смогу обмануть себя, всех вокруг и саму реальность. В ответ на это люди вокруг начинают тыкать в нее факелами, в ее красивое страдающее лицо, освещая его ярким красным светом, как бы назло мне, отнимая у меня право сомнений и нежелание признать тебя.

Со страхом всматриваюсь, надеясь понять, что происходит, найти возможность помочь. Вижу, что-то прячется за твоей болью и страданиями. Начинаю понимать, что это не твоя боль, а беспокойство за кого-то мучает тебя.

Сначала, кажется – это я в твоих опасениях, и что-то страшное должно случиться со мной, но потом вижу, что ты прячешь кого-то под мешковиной. Девочку. Ты пытаешься защитить ее, стараясь собственной болью удовлетворить окружающих, своими мучениями отвлечь от нее. Ты предлагаешь себя как жертвоприношение, чтобы обмануть жестокую толпу, для которой мучение невинного ребенка более привлекательно, чем твое собственное.

Я пытаюсь кричать, отстранить дурман, дать окружающим понять, что это ты. Та самая ты, которая спасает их от болезней, помогает воспитывать детей, вести хозяйство. Но звук не может вырваться из моей груди.

Во мне собирается тугой комок надежды, что женщина засмеется или найдет способ уберечь меня от ужаса, и он развеется, освобождая из тисков страха. Но вместо этого осознаю, что она сама перепугана и беспомощна. Это так не похоже на тебя.

Появляется смутная догадка, что это всего лишь сон, и я из него перехожу в реальность, но сон ухватился за пробуждение кровососными щупальцами и это окончательно убивает во мне надежду на счастливый исход. Устанавливается зловещая тишина. Болото густой сточной грязи вскипает, поднимается на дыбы. Забурлило и забулькало… блю-блю, блю-блю.

Толпа погружается в тишину. Знаю, из-за меня. Это я невольно управляю ею. Стараюсь окаменеть, чтобы избежать любого движения, вдоха, поворота мысли. Все это может быть воспринято как команду «ату ее» и это зверье бросится жечь и разрывать на части тебя и того, кого ты за собой прячешь. И самое ужасное, я буду тому причиной.

Просыпаюсь. Постель насквозь мокрая от пота, дрожу и с трудом дышу. Радостный, что это только сон и одновременно парализованный страхом, что уже никогда не смогу заснуть и не провалиться в этот кошмар».

Другой, реальный, не сонный страх я все же скрыл. Мне было ужасно страшно, что когда-нибудь потом годы спустя я действительно стану причиной ее гибели.

Она смотрит на меня с улыбкой и даже радостью. Не могу поверить в эту ее реакцию. Она будто бы наслаждается услышанным, будто это не ночные кошмары, а приятные воспоминания о веселой вечеринке.

– Как и предполагалось, это совсем не то, что ты думаешь, – говорит она. – Кровь и огонь символизируют огонь жизни, огненные страсти. И это то, как ты видишь меня, а возможно, и самого себя. То, что ты не желаешь меня узнавать, связано с возрастом – ты не воспринимаешь реальность как очевидность, а противополагаешь, сомневаешься, ищешь глубокий скрытый смысл – твой собственный, отличный от других. Ты начал сомневаться и во мне, что я всячески приветствую. И представь, я тоже кое-что вынесла из твоего сна. Мне надо начинать меняться вместе с тобой. Ты растешь – я нет. Я должна научиться поспевать за тобой.

– А почему не могу кричать? Скован, неподвижен? – продолжаю я.

– Это означает, что хоть ты и взрослеешь, но все еще на полпути, и требуется больше времени, чтобы ты обрел уверенность в себе.

– Я как раз думаю, что скорее страдаю от избытка уверенности, чем от недостатка, – возражаю ей.

– Это замечательно, что ты так думаешь, но сон отражает не чувства, а подсознание. Когда ты возмужаешь, подсознание убедится в твоей уверенности, ты обретешь большую свободу.

– Ты превратила все эти кошмары в нечто распрекрасное, но ты не сможешь убедить меня, что это нормальный здоровый сон.

– Ты засмеешь меня, но и эта кошмарная часть – тоже распрекрасная, – поражает она меня ответом.

– Объясни.

– Образы, которые ты видишь во сне, навеяны «Уленшпигелем». Большинство, прочитавших эту книгу, будет спать спокойно, ты же потерял покой, потому что чувствителен к чужой боли. Рубцы символизируют чувствительность и открытость, – объясняет она.

– Что тут хорошего? Мужчина не должен быть чувствителен. Наоборот, непреклонен твердостью духа, – как это гладко у меня вышло, мама даже улыбнулась. – Кому может понравиться чувствительный мужчина?

– Ты прав. Есть женщины, которым не нравятся чувствительные мужчины. Им нравятся грубые, жесткие, толстокожие. Тебе не нужно тревожиться об этих женщинах. Тебе они нравиться не будут. Реальность в том, что можно быть чувствительным и мужественным одновременно. Прислушайся к слову «чувствительный» – это человек, способный на сильные чувства. Понимать, сострадать. Женщине нужно, чтобы мужчина мог постичь ее. Нечувствительный мужчина неспособен на это.

– Я надеюсь, ты не пытаешься успокоить меня.

– Ты знаешь, я никогда не стала бы это делать, – уверяет она.

Она торопится закрыть тему, будто все уже сказано – добавить нечего. Вовсе не похоже на нее. Это я всегда останавливаю ее, когда полагаю – больше добавить нечего. В такие моменты часто она выдавала самые интересные мысли, будто готовилась к длинному обсуждению и торопилась втиснуть в несколько оставшихся секунд наиболее важное и интересное, пока все еще владеет моим вниманием.

Сейчас она пытается закончить разговор, не давая мне возможность задать главный вопрос: «Почему она обеспокоена девочкой?» Я догадывался, о ком идет речь, но «что она знает про девочку, что никто другой знать не должен?» Это, очевидно, исходило из моего сна. Она посмотрела на меня так, будто заново узнавала. Вероятно, так изучала меня, когда впервые взяла на руки после рождения, пытаясь понять, что именно привнесла в этот мир. Это подтверждало – мой сон попал в точку, и еще – я смог правильно растолковать его, коснувшись какой-то большой тайны.

Моя коллекция пополнилась еще одним ее взглядом, которого я никогда не видел раньше. В тот тринадцатилетний момент главное содержание его было переплетение удивления, грусти и радости. Раз за разом я возвращаюсь к фрагментам коллекции, чтобы переосмыслить понимание, соизмерить новый опыт с ранее приобретенным, постигнуть недопонятое и неосмысленное, свершившееся, и еще больше – понять причину так и не исполнившегося.

– Не знаю. Это может означать много разных вещей. И потом – это твой сон – тебе и придется отвечать на этот вопрос.

Я надолго запомнил этот ответ. Не сами слова, а ее увлажнившиеся глаза, ее показное безразличие, и как торопливо она отвечала. Актрисой она была замечательной, но почему-то в тот раз сценические способности подвели ее – впервые она обманула меня и не смогла это скрыть. Я не стал донимать ее. Сам найду ответ и без ее подмоги. Не знал только, как много лет мне понадобится для этого.

– А что, ты думаешь, будет с моим сном? Я предполагал: всё изменится после того, как напишу рассказ, но мало что изменилось.

– Ты правильно сделал, что прочитал мне его и еще важнее – рассказал сон. Сегодня ты будешь спать спокойно. Обещаю тебе.

***

На следующий день она начала рассказывать историю, которую не слышал ни один человек на свете. Историю Вагона.

ИЛАЙ

Описание Илая начну с того, что скрыть было невозможно. Он обладал невероятной физической силой, намного большей, чем можно было зрительно вместить в его высокий рост, гибкий торс, лениво и с достоинством несущий на себе великолепные пропорции плеч. Рельеф мышц невозможно было скрыть ни под узкой тонкой майкой, ни под толстым широким свитером. Говорят, это он в отца. Я отца не помню, поэтому вынужден ссылаться на мнения очевидцев.

Природа эффективно использовала все пространство внутри его тела для безупречной (сейчас сказали бы – цифровой) точности и оптимизации длины и толщины каждого мышечного волокна и бойцовской реакции, которая, по моему мнению, была четвертым измерением его трехмерной физической силы. Не было сомнений, каждая отдельная мышца снабжена собственным рефлекторным микропроцессором.

Он не поднимал тяжести, и даже не подбрасывал. Он просто их касался, и они сами добровольно взлетали вверх. Все, что оставалось делать Илаю – попридержать их прыть, чтобы они не улетели слишком высоко и далеко и оттуда не вернулись, калеча всех, кому не повезло иметь его силу и реакцию. Казалось бы, все ресурсы исчерпаны, на большее не способна даже природа. Оказывается, способна.

Как только естество раскроило все имеющееся в наличии физическое пространство, оно начало хищно раздвигать границы, завоевывая и покоряя соседние территории, исторически традиционно используемые для расчетливости, корысти, жадности или любой другой формы выгоды.

Он не был один из тех, кто в расцвете отрочества неожиданно из незаметного хлюпика перерождается в Голиафа. Он был таковым на всех этапах своей эволюции, во всяком случае, той ее части, свидетелем которой был я. Природа не смогла бы добиться подобного совершенства, если б не начала работать над ним с момента его рождения, а возможно, и задолго до этого.

Он незаслуженно считался – второе его качество – задирой и забиякой. В действительности, не могу припомнить случая, когда он с кем-то задирался. Напротив, он был воинствующим миротворцем. Но каким-то загадочным образом стычки преследовали его, он часто (не по его конечно оценке, а моей и маминой) находил себя втянутым в чужие, не имеющие к нему отношения, разборки, тяжбы, конфликты.

Склоняюсь к тому, что по доброте он не способен был отказать ни одному другу из несметного количества близких, случайных, временных, далеких, шапочных и, соответственно, перчаточных в просьбе «постоять за справедливость». Нет, неверно – «постоять за справедливость» предполагает агрессивность, чего в нем абсолютно не было, но что в нем было в изрядном количестве – это добродушие.

Магической формулой заинтересовать его участием в физическом аргументировании было «защитить справедливость». На протяжении многих лет я прилагал неимоверные усилия изменить стереотип его поведения, но, к моему удивлению, в высшей степени податливый воздействию других, он мог успешно устоять против моего влияния. К радости, с возрастом эта черта бесследно исчезла. Но пока существовала, то поразительно конфликтовала с третьей его особенностью.

Его добродушие и фундаментальная надежность не просто привлекали людей – его открыто без стеснения любили все, исключая естественно тех, кто не имел метку на его шкале справедливости.

Но был в его окружении человек, которого любил он … и не просто любил, а любил жертвенно, самозабвенно. Если по окончании дня он не мог найти ничего, чем мог пожертвовать ради любимца, или проявить какой-то знак внимания, или, на крайний случай, угостить чем-то лакомым, то день безнадежно проваливался в трещину летописи как лишенный содержания.

Соглашусь с каждым, кто станет утверждать – быть объектом такой любви приятная, но до хрипоты буду отстаивать – необыкновенно тяжелая ноша. Я ничем не мог делиться с ним. И уж ладно, несправедливость учителя или грубость продавщицы в магазине. С этим можно жить, только бы не проговориться. Но как быть с амурными увлечениями? Мне так необходимо было знать его мнение в этой сфере, так как я не замечал ровесниц – они были глупы и капризны. Всегда тянулся к девочкам постарше, которые по неизвестным причинам меня не замечали.

ЛАРА

Однажды непонятно каким образом Илай узнал про Лару (седьмой класс), старшую на год сестру Павлика – моего одноклассника. Вот уж кто действительно был забиякой и готовился стать второгодником в придачу. Это было причиной постоянной удрученности Лары. Стараясь вытянуть беспокойство из неё и тем освободить пространство для увлечения мной, я добровольно превратил себя в гувернера, выравнивая Павликины уравнения, натаскивая в грамматике, вытягивая из него сочинения, запихивая в память стихи Некрасова. С более тяжелой работой я не сталкивался в жизни.

Павлик был отчаянно глуп, а Лара слишком этим обеспокоена, чтобы понять истинную причину моего увлечения педагогическими экстемпорале[8]. Обвести Илая было невозможно вопреки всем моим уверениям «это учителя обязали меня, ну да что поделаешь?» – «Да, конечно, понимаю», – разбавил он саркастическую серьезность показной жалостью. В тот день он был необычно доволен собой. Подобный зверь давно не попадался в его капкан. Он словно ожил после продолжительной спячки и готовился поставить себе самые высокие оценки. Смотрел на меня с гордостью, которую давно себе не позволял.

Вот он подходит к Ларе и начинает рассказывать (говорить он тоже умел), как она оказалась выбранной самым достойным человеком (или парнем – уж не знаю, как он это оформил) на свете. «Остановись, прошу тебя», – посылаю ему безмолвную мольбу в противоположный конец школьного коридора. Но он не видит и не слышит, стоит спиной ко мне. Зато я вижу ее глаза, в которых удивление и восторг, что подобное происходит с ней, расцветают в радость, которую она тщательно пытается и абсолютно неспособна скрыть.

Ее лицо расцветает лучезарной красотой. Она продолжает заглатывать каждое его слово, стараясь безуспешно понять, о чем он. О каком-то брате?!.. Чушь – она отлично знает, каком. Просто полностью оболванена его присутствием. Ей достаточно протянуть руку, и она реально коснется его плеча или щеки, неважно – главное, коснется.

Те несколько минут восторженного для обоих (хотя и по разным причинам для каждого) общения стали для меня полной катастрофой. Я перестал терять время на Павлика, а к Ларе начал испытывать сложную комбинацию чувств. Во мне чудом уживались любовь и ненависть. Лара была такой же красивой, обаятельной и еще более желанной (не помню точно, как слово «желанная» определялось в моем тринадцатилетнем словаре), только теперь стала недоступна, что, как известно, мощный катализатор желания. Ненависть же была порождена моим неумением привлечь ее внимание, которое теперь оказалось в плену Илая, не вольной волею ставшим моим соперником, конкурировать с которым не смели красавцы, мудрецы и краснобаи не чета мне. По иронии судьбы как раз Илай представления не имеет, как работает женское сердце. «Что значит как? Очень просто – подходи и говори, а в случае Лары – про тебя, и оно слушает и понимает и раскрывается навстречу». Как все-таки обидно. Я-то отлично знал, как оно работает во всех значительных и несущественных тонкостях. Использовал эти знания сотни раз, объясняясь с Ларой и каждый раз несравнимо лучше предыдущего. Если бы только она могла слышать эти жемчужины красноречия!..

Не могу отказать себе в удовольствии произнести это еще раз (обещаю только один). «Я ненавижу Лару за то, что у меня отсутствует умение привлечь ее внимание». Интересно, это только я или все мужчины такие же идиоты?

У меня не оставалось другого выбора, разве только трусливо избегать Лары. Каждый раз, когда видел ее, все вокруг исчезало, оставляя только слабость в коленях, пустоту в голове, беспомощность, ущербность и позор во всем остальном. Не знаю, сумел ли я показать в этом повествовании, но я не принадлежу той прослойке молодежи, которая находит удовольствие в подобной комбинации ощущений.

Не дождавшись меня, Лара взяла инициативу в свои руки.

Она ждала у выхода из моего класса после окончания уроков. Моих. Ее еще продолжались. Я-то хорошо знаю ее расписание. Очевидно, отпросилась или договорилась о задержке.

– Жди здесь, – твердо проинструктировала она, искоса следя за мной, волнуясь, что я трусливо растворюсь в толпе

С риском оторвала от меня взгляд, заглянула в класс. По едва заметному шевелению губ понимаю – пересчитывает количество замешкавшейся детворы. Вернулась.

– Нам надо поговорить, – отвернулась, продолжая шевелить губами, следя за динамичным равновесием пересекающих дверь шестиклассников.

Как только счет сравнялся в нашу с ней пользу, она завела меня в пустой класс. Закрыла за собой дверь, стала напротив меня так близко, что я почувствовал ее мятное дыхание. Положила руки на плечи. Все-таки что-то она поняла из монолога Илая.

– Не оставляй Павлика, ему нужна твоя помощь, он сильно изменился после занятий с тобой. Сделай это ради меня.

– Не понимаю, что значит «ради тебя», – неправда, понимал, но уж очень хотелось услышать ее объяснения

– Я буду очень тебе благодарна. Мы могли бы пойти вместе в кино или в кафе, или еще что-нибудь… чего бы ты хотел?

Совсем не то, что ожидал, но все равно приятно.

– Ты пойдешь со мной в кино за то, что я буду заниматься с Павликом? – сами слова, возможно, просты и обыденны и совершенно безобидны, но тон!..

Лара смотрит вопросительно, не понимая, куда я клоню, удивленная оборотом, который принимает или может обрести разговор, и чуть растерявшись от того, что теряет контроль. Она была уверена, что сможет легко договориться со мной – шестиклассником вроде Павлика, только с хорошими академическими показателями и даже не удосужилась подготовиться к разговору. О, она делает мою работу по излечению от нее такой легкой. К чести своей, она вовремя меняет тактику.

– Да. Когда один человек делает приятное другому, у второго возникает желание сделать приятное в ответ. Уверена, это не новость для тебя.

В этот момент со мной начали происходить удивительные вещи.

Никогда ранее один на один я с Ларой не оставался. Всегда кто-то находился поблизости. В зависимости от того, с кем Лара говорила, на кого смотрела, к кому стояла лицом, кто находился за ее спиной и от множества других обстоятельств, она имела два обличия.

Первое – она, Лара, ученица, готовая бросить скомканную в бумажный ком записку с важным секретом, касающимся популярного старшеклассника, своей закадычной подруге в противоположный конец класса лишь только учитель беззаботно повернется к доске, не подозревая о резких изменениях в жизни класса, мгновенно последующих вслед за этим. К этой Ларе я испытывал дружескую любовь, которая переполняла меня, и о которой она, естественно, ничего не подозревала. Я был готов пойти на все, чтобы привлечь ее благосклонное внимание. И знал, что никогда добиться этого не смогу. В роли ученицы она была недосягаема. Мы с ней принадлежала разным мирам.

Вторая, Лариса, находилась по другую сторону классной комнаты. Давала урок. Она была неудобна для нас – учеников тем, что никогда не поворачивалась спиной к классу, зная о празднике, который тут же заменит школьную тоску и скуку. А если развернуться все же было необходимо, то определенно вооружилась бы прозрачным для всех кроме нее зеркалом. С его помощью она не только бы видела летающие за спиной бумажные комья и их метателей, но и без труда читала их содержание. Точно так же, как читала все бесстыдные мысли в моих глазах, как бы тщательно я ни скрывал их, изображая полное к ней безразличие. При этом делала вид, что это совершенно нормально – ничего предосудительного в этом нет.

В ту пору моего отрочества я еще не мог фантазировать абстрактно. В обязательном порядке мне необходимо было присвоить Ларисе предмет преподавания. Я решил, что больше всего ей подойдут восторженные рассказы о великих географических открытиях.

К Ларисе я испытывал эгоистичную любовь, зная, что без проблем привлеку ее внимание и взаимность простым непослушанием и перекором. Например, выйдя к доске, стал бы писать не слева направо, как было принято в нашей школе, а снизу вверх. Весь класс разразится грохотом восторга или, напротив, пораженно застынет. Ибо такое поведение можно ожидать от любого другого, только не от школьной звезды первой величины, какой я был. Но Ларису в роли учителя невозможно было провести и в этом отношении. Она сразу же разгадает мои намерения, строго посмотрит на меня, но скрыть смешинку в глазах не сможет, и сразу же поймет, что с головой выдала себя. После чего угрожающе произнесет «останешься после уроков». Мы оба будем знать, что скрывается под этим кодом, и что произойдет, когда мы останемся наедине. В то время, как весь класс со страхом замолчит, я понуро опущу глаза, чтобы искры радости не рассыпались из моих глаз по всему полу, раскрывая наш с Ларисой секрет.

В тот день наконец-то мы были наедине. У меня появился долгожданный шанс. Я надеялся на него, долго готовился, собирал шутки, забавные факты, умные мысли, ковал голос и взгляд. И вот она передо мной, но … в этом состояла удивительность момента … я не понимал, в каком обличии. Следует ли мне овладеть инициативой с Ларой или ждать, когда Лариса возьмет ее в свои руки. Уверенность покидала меня.

– Если хочешь, я могу поцеловать тебя, – неожиданно предложила она.

Интересно, о ком ты, Лариса, будешь думать во время поцелуя.

– Хорошо, – согласился я, – пойдем в кино, и ты меня поцелуешь, – пытаюсь если не увидеть, то хотя бы учуять отвращение, брезгливость или любой другой штрих, который окончательно добьет мою любовь. Она не дала мне этого удовлетворения. Напротив, с радостью, которую я отказываюсь принять как притворную, кивнула головой.

– Но только при одном условии: я никогда больше не буду заниматься с Павликом.

Она непонимающе посмотрела на меня. Без пренебрежения, без раздражения, без превосходства – только вопросительно. Как бы я хотел иметь такого друга…

Я понял, что в этот момент обращался к Ларе. Шансов у меня не было. Я проиграл. Проиграл, когда она ввела меня в пустой класс. А может, задолго до того. Когда впервые увидел ее и безнадежно влюбился. Но ведь и проигрывать можно по-разному. К примеру, с достоинством и без. Я выбрал «с достоинством».

– Ты только что сказала, что Павлик сильно изменился благодаря мне. Я делал это, не ожидая награды. Сейчас ты можешь вознаградить меня, не ожидая продолжения моих усилий. Это справедливо. Разве нет?

По мере того, как слова вылетали из меня, я все больше понимал, что в них много всякого. Что в них напрочь отсуствовало – это достоинство. Не уверен, кого именно я пытаюсь возненавидеть больше, ее или себя. Она открыта и честна, не притворяется, не манипулирует. Она заключает контракт. Я должен зардеться от гордости, она – семиклассница, иными словами, взрослая женщина, и не просто, а самая красивая, а теперь становится очевидным, и самая умная – заметила меня, выделила среди орды невидимых, ничего не значащих, почти не существующих шестиклассников. Я могу согласиться на условия контракта или нет, но я не должен обращаться в мурло и обижать ее.

К удивлению, она продолжает смотреть на меня спокойно без тени осуждения или обиды. Вероятно, поэтому с каждой секундой она все более возвышается надо мной (не видом или взглядом, или выражением, или каким-то незаметным движением). Все глубже втаптывает меня в мое больное самолюбие и идиотскую мужскую гордость.

Я мог бы остановиться – к этому моменту уже и так все хорошо понимал – но вместо этого:

– Давай я все упрощу для тебя. Больше никогда не бери меня за руку, не предлагай пойти в кино или кафе и определенно не целуй.

– Ничего ты не упростил, а как раз наоборот, но я рада, что ты это сказал, – проговорила Лариса и медленно приблизилась к моему лицу, тихо произнесла «не торопись» и прикоснулась губами к моей щеке. Она это действительно сказала или мне послышалось? А поцелуй, может, и он мне только причувствовался, и что это с ними со всеми – «не торопись, не торопись»?

Было очевидно – передо мной Лариса. Лара бы просто оттолкнула, прищурила глаза и со словами «Козявка, от горшка два вершка, а рассуждает как настоящий» навсегда вычеркнула из памяти.

Все мои рассуждения показались глупыми и неуместными, отступили в сторону, уступив место приятному головокружению. От мяты в ее дыхании или волн лаванды, излучаемых волосами, точно как от мамы. Может, от прикосновения ее губ, то ли от мысли, что она тут рядом со мной и больше никого вокруг (и под «вокруг» я понимаю в целом свете) не существует.

– Ты заслуживаешь больше, но это все, что я могу тебе дать.

Мой опыт и знания беспомощно мизерны, чтобы избрать – вознестись ли в радости или затаить обиду. Она рассчитывалась со мной за мои услуги? Или ее чарующая сила исходит из других незнакомых и непонятных мне источников? Хорошо, уговорили, не буду торопиться. Когда-нибудь пойму. А сейчас буду просто наслаждаться этим немыслимым ощущением близости с ней и почти обморочным головокружением.

Она подождала несколько секунд. Даже после того, как отпустила меня, все же некоторое время не уходила и чего-то ждала – если бы только Илай мог шепнуть мне на ухо – что именно она ждет. Что я должен сделать? «Если не знаешь, что делать – не делай ничего». И я просто наблюдал за ней, пытаясь понять, что она чувствует. Полный провал. Пытаюсь понять: а что я чувствую? В конце концов, это тоже невредно знать. Ценное наблюдение – я вижу в ней сейчас то, что не было в ней тогда – потерянной, удивленной, в сорока сантиметрах от Илая.

Крестьянин в лаптях, впервые попав в Питер, удивленный, восторженный и напуганный, пытается пересечь Невский сквозь непрерывный поток карет и ландо. Вот, что нервно трепетало в ее взгляде, устремленном на Илая там, в глубине школьного коридора. Сейчас в ней было спокойствие, уверенность, расслабленность, интерес, доверие и еще (неужели это все мне только кажется?) открытость и желание открыть меня.

Время медленно подвигалось в ее неторопливом повороте, плавном движении к двери. Остановилась, повернулась, тот взгляд все еще покоится на ее лице. Неожиданно вернулась и вновь приблизила дыхание вплотную к моему восторженному наслаждению им.

– И еще, – начала она.

Точно знаю, что сейчас произойдет. Мне стало до тошноты не по себе. Случится ужасное. Она издевательски засмеется, зло и жестоко сознается, удовлетворяя себя местью за мою беспросветную глупость и самонадеянность: «Ну, какой же ты смешной и глупый, неужели ты во все это поверил?!»

Но вместо этого: «Я это сделала не в благодарность за Павлика. Мне хотелось это самой, и мне было приятно».

На следующий день, встретив Лару, я шепнул ей на ухо, если память не изменяет: «Павлик сегодня не сделал ошибок в домашнем задании», и, между прочим, вдохнул аромат ее волос. Лаванды в них не было. Был обыденный вялый запах ландыша. Похоже, она все же готовилась к нашему вчерашнему разговору, только не так, как это делаем мы – мужчины.

Помню, что мои чувства к Ларе в тот период начали меняться. Не сами чувства, а истоки, которыми питались. Красота Лары больше не была главной причиной моей тринадцатилетней любви. В этой девочке я находил нечто более важное и радостное – приглашение в ожидаемость и неожиданность. Меня притягивали к ней ее усилия искать во мне интерес. Ее открытость давала мне основание верить, что секретно без предупреждений и лишних обещаний она старается найти путь ко мне и открыть себя для меня.

В гувернерство я не вернулся. Помогал Павлику по мере необходимости (не имею представления, что это значит) или когда он сам обращался ко мне за помощью (уверен, по ее настоянию). Лара была рада видеть меня и не теряла зря возможности улыбнуться, когда мы пересекались или делала крюк, чтобы повеять на меня без демонстрации и притворства доброй теплотой, которая составила одну из самых больших радостей, вынесенных из детства.

АЛЬФА

Альфа расквартирована в соседнем дворе, но является достопримечательностью всего квартала. Приветливая и до неприличия любопытная, она не пропускает ни одного события – футбольный матч дворовых команд, разгрузку продуктового фургона, встречу старых приятельниц, приостановившихся удивиться новостями и обменяться сплетнями. Она безразлично, стараясь оставаться неприметной на ненавязчивой дистанции, жадно прислушивается к словам. С удовольствием узнает знакомые, запоминает новые, беззвучно их повторяя. Ей всё интересно и всё надо знать.

У меня с Альфой особые отношения. Мне так кажется. Ей, наверное, тоже. Мы никогда об этом не говорим. Мы «об этом смотрим». Нет, мы «об этом видим». Я вижу в ее глазах, повороте и наклоне головы, по тому, как она высвобождает себя из предшествующих моему появлению контактов и обязанностей.

Кажется, я для нее часть чего-то большего, чем я сам. Это еще и воздух вокруг меня с особым благоуханием. Звуки, издаваемые моим телом (мне самому неслышимые) или им отраженные. Ей недостаточно приветствовать меня, ей недостаточен я сам. Необходимо познать меня во всех необычностях каждый раз неповторимой встречи.

Подобная степень близости была для меня приятна и удовлетворительна. На большее я не претендовал. Казалось, и Альфа не предполагала особых изменений, пока в одно сентябрьское утро не выступила с предложением поднять на новый уровень наши отношения. Предложение было с удовольствием принято, и наша связь счастливо продолжалась следующие четыре года с моих десяти до четырнадцати лет. С неизвестной ни одному существу на свете кроме собаки верностью и незнакомой ни одной собаке педантичностью Альфа ежедневно провожала меня в школу.

Породу Альфы я не только не знал, но мне было крайне досадно, когда некий знакомый знаток однажды открыл мне секрет ее происхождения. Секрет ненужный, неинтересный и неприятный. Что после этого изменилось? Я наблюдал, как общество выводило «благородные» гильдии партийных, исполкомовских и профсоюзных пород, передавая половым путем из одного поколения в следующее права и привилегии. Это вызывало во мне физиологическое отвращение. Еще более мерзким представлялось вмешательство людей в селекцию самых разумных животных на земле – управление процессом их любви и продолжения рода.

Меня мало интересовал нюх Альфы на секреты рецептов, таившихся под крышками кастрюль и скрытых за жаропрочными стеклами духовок в соседских квартирах. Меня восторгал ее исключительный нюх на людей. Как обходила она стороной тех, кого и я по возможности старался избегать. Как доверялась людям, которые и в моем табеле о рангах были отмечены высшей степенью благородства и порядочности. Я учился у нее с достоинством игнорировать тех, кто задирался, но не представлял реальной опасности. В то же время чувствовать скрытую, но подлинную угрозу и решительно на нее реагировать.

С восхищением наблюдал, как она это делала. Поворачивала голову и, бросив недвусмысленный взгляд на возможного обидчика, предупреждала «… подумай еще раз, я бы этого не делала…». В нескольких редких случаях этого оказывалось недостаточно. Тогда следовало второе, на этот раз, последнее предупреждение – голова вытягивалась вперед, уши выпрямлялись назад, пасть чуть приоткрывалась так, что два клыка обнажали свое страшное величие, шкура над клыками собиралась в складки. Только один раз я стал свидетелем того, как ее вынудили привести в исполнение свою угрозу.

Улица наша просыпается рано и без проволочек настраивается на потоки пешеходов, спешащих втиснуться в городской транспорт. Торопились не все. Были, конечно, исключения. Я был одним из них. Независимый от спорадически работающего транспорта, спроваженный мамой из квартиры за двадцать пять минут до стартового школьного звонка, четырнадцать минут спустя я пересекал финишную полосу начала учебного дня. Если, конечно, повезет, и автомобильный караван не перережет тропу моего восхождения к вершинам знаний расщелиной, а в особо тяжких случаях ущельем. Все же транспорт добирался и до меня, исключения – если не услугой, то препоной на пути. И та перстом указующим распределяла, какой группе мне в тот день принадлежать. Ватаге счастливчиков, в удобстве раскладывающих учебные принадлежности на покатых партах, или орде опоздавших, понуро рассматривающих собственные незатейливые тени на нерадиво отбеленных стенах, вдоль которых с позором были выстроены.

В то утро я заметил нечто необычное. Нет, необычное я примечаю каждое утро. Какой смысл бессмысленно тратить время на ежедневную ходьбу в школу, если, не теряя понапрасну времени, можно делать важные открытия. В этом смысле необычность превратилась в повседневность и от того приобрела еще большую привлекательность.

Должен сознаться в своей невероятной скаредности в отношении любой формы траты времени. Спать и не видеть занимательные сны, не защититься книгой от продолжительной поездки в транспорте и в завершение не найти среди пассажиров красивого лица (желательно, женское, но не обязательно), влипнуть в разговор с неинтересным человеком и не найти способа избавиться от бесполезного общения – в моем кодексе не имело оправданий.

Особенностью того дня была Альфа, наблюдающая из приоткрытой двери парадного подъезда за мной, изучающим прохожих. Дождавшись, когда я пересеку невидимую пятиметровую отметку дистанции до пункта ее наблюдения, она начала двигаться мне наперерез, недвусмысленно демонстрируя намерения опущенной головой, глазами, не смевшими подняться выше моих ног. Ее хвост при этом радостно выписывал в воздухе сложнейшие фигуры Лиссажу[9].

Намерение привлечь к себе внимание непривычно противоречило её стилю – незаметно скрываться в тени. Я без раздумий принял вызов. Мне даже не потребовалось особенно наклоняться к ней, чтобы подушечками пальцев едва коснуться ее заушной косточки и сделать несколько ласковых движений, на четыре последующих года породивших отношения, выходящие за пределы того, что я был способен описать человеческим языком. Но это никогда не останавливало Альфу объяснять их на знакомом ей диалекте.

С каждым годом мне приходилось все ниже наклоняться над холкой Альфы, чтобы исполнить наш утренний ритуал, а ей возвышаться до новых выражений, описывающих неповторимость каждого момента нашей истории.

Я оставил ее в центре широкого тротуара среди потока пешеходов и продолжил путь. Когда же обернулся перед перекрестком, намереваясь послать сигнал «до встречи» на интернациональном языке взглядов, то не увидел ее на месте прощания, зато почувствовал длинную теплую жесткую шерстку и гряду ребер, на моей руке, отчетливо говорящие на языке прикосновений: «Я здесь, потому что нужна тебе». Наши взгляды встретились. Я потрепал ее за ухом, она прижала голову к моему боку, облизнула пальцы и вяло опустила уши, поясняя тем, что звуки, мои собственные или мной отраженные, ее в тот момент не интересовали.

Все было замечательно до того, как мы подошли к магистрали, которую без светофора я пересекал дважды в день по дороге в школу и обратно, каждый раз терпеливо ожидая бреши в непрерывном потоке машин, чтобы быстрым шагом, а иногда даже бегом (что мама категорически запрещала) пересечь дорогу. Но теперь рядом со мной была спутница, об умениях которой пересекать залитую потоком машин улицу я не имел представления. Альфа стояла рядом, неторопливо, с достоинством, без тени беспокойства посматривая попеременно то на дорогу, то на меня, доверяя мне свою безопасность.

– Ты не можешь дальше идти со мной, – объяснил я ей. – Я переведу тебя на ту сторону, но как ты вернешься назад? Это опасно, – и строго добавил: – отправляйся назад.

Для убедительности подтвердил серьезность ситуации указом пальцем в направлении того исторического места, возле которого начали складываться наши новые отношения и куда ей следовало немедленно вернуться.

В ответ Альфа весело выводила хвостом еще более изящные, чем прежде, фигуры, насмехаясь над моим авторитетом. Единственным, пришедшим на ум способом остановить её, было воспользоваться приказом «Сидеть». Попутчица послушалась. Тем временем образовалась заминка в потоке машин. Повторив для пущей убедительности приказ «Сидеть», я начал переходить дорогу, одновременно поглядывая в её сторону. Игнорируя все мои усилия, не оглядываясь на меня, чтобы не ставить в неловкое положение, но прижавшись ко мне боком, чтобы не терять контакт, она начала переправу.

Заключительную часть экспедиции, как и начальную, наша группа осуществила на шести ногах. Точнее, двух ногах и четырех лапах.

Я расстался с Альфой на школьном дворе, поднявшись на четвертый этаж, где протекала повседневная жизнь начальной школы, и немедленно выглянул в окно, Альфы во дворе видно не было. Весь день меня снедало гнетущее беспокойство. Наконец-то невероятно медленное время доковыляло до последнего звонка, и я во всю прыть понесся домой.

Улица уже успела привыкнуть к ленивой полуденной душноватой вялости пешеходов и к Альфе, беззаботно дремлющей в парадной. До какой же степени, наблюдаемые мной спокойствие и безмятежность вокруг меня, к великой радости, не соответствовали моему внутреннему состоянию. При моем появлении Альфа приподнялась и, удовлетворенная возвращением друга, без лишней суеты проводила меня глазами, не навязывая своего общества, но все же слегка игриво наклонив голову набок, выражая заинтересованность и подтверждая серьезность планов на будущее.

На следующее утро события предыдущего дня повторились во всех более и менее значительных деталях. Спустя несколько дней моя неуверенность в Альфе окончательно исчезла.

***

– Я рада, что у тебя появился новый друг, – спустя несколько дней сказала мама, – ты можешь ласкать ее и играть с ней, но ты не можешь ее кормить.

– Почему? – возмутился я.

– Альфа принадлежит другим людям. Если ты начнешь кормить ее, она может оставить их и перейти к нам, а это воровство.

– Как же это воровство, если она сама перейдет к нам? Значит, ей у нас лучше. Это никак не воровство, – возразил я.

– Помнишь «Маленького Принца»?

– Конечно, помню.

– Тогда скажи, о какой фразе я сейчас думаю, – попросила она.

– Ты всегда в ответе за того, кого приручил.

– Верно. Ты не можешь стать пособником другу в предательстве. Но если тебе непременно хочется побаловать Альфу какой-нибудь вкусняшкой, то можешь покормить через ее хозяев.

– А можно, чтобы она знала, что гостинец от меня, даже если хозяева будут кормить ее? – попросил я.

– Это, пожалуйста. Не только одобряю, но приветствую. Все три стороны будут в выигрыше.

Мама обожала игры, в которых выигрывают все.

Позже Альфа стала главным героем двух исключительно важных событий моей жизни. В том виде, как здесь описана, она не готова к этой роли. Но я вынужден оставить ее на время и перейти к другим героям, которые тоже необходимы для повествования, и описание которых, скорее всего, также не закончу в первом приближении. Но ведь и орел не видит на первом круге полета все детали, необходимые для решающего броска в ожидающую жертву неизбежность.

Поясню. Под орлом я понимаю читателя, которому придется терпеливо круг за кругом приближаться к завершающему акту моей истории. Автор всего лишь рассказчик.

ДРАКА

Не помню точно, в каком возрасте разница в годах перестала быть помехой для Илая прислушиваться к моему мнению, а если повезет, то и следовать моим рекомендациям. Главное, к моменту, когда произошла вереница событий, которые опишу чуть погодя, мое мнение уже приобрело вес. Я с гордостью пользовался своим влиянием, чтобы ограничить участие Илая в сомнительных или опасных миротворческих предприятиях. От меня даже не требовались основательно подобранные аргументы и факты. Интуитивного «не уверен, что здесь вопрос справедливости, похоже, что-то другое» было достаточно, чтобы удержать его от участия. Иногда мне кажется, что в нем самом зарождались сомнения, но без моей поддержки он не находил в себе уверенности отказать «нуждающимся». Случалось, что после высказанных мною суждений доводы оппонентов уже не принимались во внимание.

Одно из мест, от которых я категорически оберегал Илая, была Кубинка. Район включал старые одноэтажные застройки площадью чуть больше квадратного километра. Пристанище фарцы, торговцев анашой и других криминалов, без которых не могли существовать первые две. Но наша школа находилась в такой опасной близости к этому осиному гнезду, что прочертить четкую границу безопасности было практически невозможно.

Так или иначе, это было моим упущением, Илай – ему только исполнилось семнадцать – оказался втянутым в историю с кубинской братвой. Чтобы уберечь от ненужного беспокойства, детали были от меня скрыты. Помогла Лара. У нее были источники, из которых исходило, что замешана в историю молодая женщина, вызвавшая ревность у кого-то из авторитетов Кубинки. Объектом ревности оказался Илай. И как результат, у него могут быть серьезные неприятности.

Я бросился к Илаю и клятвенно заверил – если только он тотчас же не расскажет о случившемся, во всех самых незначительных и неинтересных подробностях, я возненавижу его и никогда не разрешу приблизиться ко мне на пушечный выстрел. Я знаю, для него это серьезное наказание, но с пушечным выстрелом слегка переборщил, так как мы спали в соседних комнатах. Но главная угроза – я оповещу маму – должна дать желанный результат. Он сжалился надо мной и сказал, что волноваться не о чем, мама в курсе, она использовала имеющиеся контакты и все выяснилось. Случилось какое-то недопонимание или сплетня. Все заинтересованные лица оповещены и ничего опасного случиться не должно, но… Ох, как я люблю эти «но», иногда просто вкушаю от них блаженство. К счастью, на этот раз это не было так ужасно. Все же надо быть осторожным и какое-то время не встревать в ситуации, которые, учитывая нервозность вовлеченных в происшедшее лиц, могут нарушить зыбкое перемирие. Это чуть успокоило меня, но не в полной мере. Вечером переговорил с мамой, ее версия оказалась близкой к услышанной от Илая, и я почти успокоился.

На следующий день, выйдя из дверей школьного здания после уроков, я заметил во дворе троих подростков моего возраста или чуть постарше. Я видел их раньше и знал, откуда они – кубинская шпана. Цель их прихода я, естественно, не знал, но во мне червячками начали извиваться опасения. Тем или иным образом их приход связан с Илаем. Непонятно было другое. Ни физически, ни по возрасту «гости» не дотягивались до категории Илая, и это особенно встревожило меня.

Илай все еще в школе – его занятия заканчивались часом позже. Прежде, чем повернуть назад и предупредить его, не позволить выйти, пока группа не уберется, я все же решил лучше изучить ситуацию, понять, что в действительности происходит, и избежать по возможности неприятных сюрпризов. Предупредив сопровождавших меня одноклассников подождать десять секунд, приблизился к группе подозрительных визитеров, чтобы лучше понять происходящее, и начал рыться в портфеле в поисках неизвестно чего. Кто-то из группы показал на меня пальцем и все трое начали двигаться в сторону «мертвой зоны». Часть двора, не видимая ни со стороны улицы, ни из школьных окон, но которую нельзя миновать, покидая двор. Там «молодцы» и остановились, теперь уже вызывающе нагло разглядывая меня.

Сомнения разом исчезли. Я повернулся, чтобы пересчитать друзей, которые не успели случайно или преднамеренно рассеяться по важным делам или так – на всякий случай. Пересчет оказался коротким. Я был один (неудивительно, но все же неприятно). Хорошая новость – ни один из них не повернул назад позвать Илая на выручку. Я бы это сразу увидел. Опасность появления Илая была сведена к минимуму. Вернуться в школу во избежание провокации не позволила мне гордость.

Я осознавал, что кто-то все же может случайно увидеть происходящее и предупредить Илая, и тогда произойдет непоправимое. При всей рациональности и миротворчестве Илая мысль, что кто-то подстерегает его брата на выходе из школы, может привести к печальному результату. Если не убить, то определенно ввести в ко̀му всё, что не успеет унести ноги с поля боя. Кстати, бегать он тоже умел.

Я видел его свирепый взгляд, когда ему только показалось, что кто-то пытается задеть меня. Это было в Москве предыдущим летом на эскалаторе при выходе из метро «ВДНХ». Я держал руку на поручне эскалатора, когда какой-то мужчина лет тридцати пяти, очень приятный и даже красивый, положил руку на мою. Я знал: подобное случается в переполненном метро и не стал выдергивать руку, чтобы не обидеть приятного господина, но главное – не привлечь внимание Илая и просто ждал, когда поручень, отставая от ленты со ступенями, вынудит эскалаторного соседа перенести руку вперед, чтобы не потерять равновесие. Спустя несколько секунд я тоже чуть перенес руку настолько, что красавчику понадобилось серьезно переместить тело, чтобы опять «совершенно случайно» накрыть рукой мою. Так оно и произошло, но это его движение скрыть от Илая мне не удалось, тогда я и увидел, как глаза Илая налились кровью.

Я стоял на эскалаторе между Илаем, ниже и сзади, – и приятным господином – выше и спереди. Чтобы дотянуться до обидчика, Илаю нужно было перевеситься через меня или сдвинуть меня в сторону. Тогда я повис на его руках, и он вынужден был держать меня на себе, пока приятный, а к этому моменту еще и весьма напуганный господин не растворился в толпе.

Илай знал хорошо, что могло бы с ним произойти, если бы он покалечил кого-нибудь из приблудившейся шпаны. Но у меня не было ни малейших сомнений: нет в природе силы или логики, способной остановить его, даже если бы я и в этот раз повис на его руках.

– Стопани, пацан, разговор есть, – стараясь нагнать на себя как можно больше блатного шарма, процедил сквозь зубы один, видимо, главный, и многозначительно сплюнул, после чего добавил. – На тебя есть жалобы.

– На меня или на Илая? – попробовал я спугнуть свору. Но та была неустрашима и не разбежалась в цепенеющем ужасе, услышав слово «Илай».

– И на тебя, и на Илая.

– Замечательно. Тогда подождите минутку, я сбегаю за ним, – никуда бежать, конечно же, я не собирался.

– Ты сбегаешь, когда я тебе разрешу.

– Если сможешь передвигаться на своих палках, – добавил второй, пытаясь изо всех сил походить на первого.

Они стали медленно обходить меня. «Никогда не позволяй им начинать. Если видишь, что драка неизбежна, начинай первым, но только не со слабого. Атакуй самого опасного. Первый удар определит исход». Так учил меня Илай. Этому я буду следовать – лучшего советчика в природе не существует. Я выбрал лидера и в то же мгновение заметил металлический блеск в его правой руке.

«Определись, откуда будут наносить удар. Если лезвие со стороны большого пальца, то снизу. Удар снизу слабее, но опаснее, так как наносится под ребро и может повредить внутренности. Удар сверху сильнее, но если не попадет в глаз или в шею, то не опасен и всего лишь оставит царапину или шрам, как повезет. Сверху ты надежно прикрыт скелетом. Не волнуйся за сердце. Оно защищено грудной клеткой. Пробить ее невозможно. И еще – и это хорошая новость. Если нож не имеет специального предохранения на рукоятке и нападающий попадет в кость, то его рука соскользнет вдоль рукоятки, и он порежет ладонь и пальцы. И под конец – по-настоящему хорошая новость – большей частью нож используется для устрашения, а не для реального удара, но, к сожалению, рассчитывать на это опасно. Помни защиту одной рукой и двумя от удара снизу и сверху, лучше двумя. Самую большую ошибку люди допускают, когда выставляют руки. Никогда не делай этого. Начинай защиту только после того, как нож вошел в движение. У тебя хорошая реакция, ты успеешь. Только не теряйся и не пугайся». Привожу инструкции Илая в том виде, как они были восприняты в момент тренировки. В каком виде они проявились в памяти в тот момент, когда понадобились, не помню. Придумывать не буду.

Слежу за рукой с ножом. Не имею представления, что происходит с двумя другими недоносками. Начинаю благоразумно отодвигаться назад, но через мгновение с ужасом понял, что отступаю не я, а только туловище. Ноги застряли, зацепившись за какой-то тяжелый мешок, непонятно как очутившийся сзади. Мешок высокий и не позволяет мне просто упасть. Теряю равновесие и опрокидываюсь назад. Понял. Это не мешок, а третий подонок наклонился сзади меня. Я сделал кувырок назад и, как кошка, вскочил на ноги.

Произойдет одно из двух. Я буду беспощадно избит. Может, даже покалечен. Либо забуду про все «не торопись» на свете, про все самые благонамеренные инструкции Илая. Вернусь на миллионы лет назад и превращусь в неукротимого беспощадного дикого зверя, не только не знающего пределов, а попросту их не имеющего. Руки мои свободны, в какой-то момент (ни малейшего представления, в какой) портфель был отброшен далеко в сторону. Я начал без разбора кромсать, молотить руками и ногами, уничтожать и если понадобится убивать, не чувствуя боли, не зная, получил ли уже удар ножом и сколько их было – этих ударов. Ни о чем не думаю, испытываю одну только ярость, и она выполняет за меня всю необходимую работу.

Жил ли Илай во мне с самого моего рождения, поселял ли он себя в меня некими магическими упражнениями по ночам, пока я мирно спал, не подозревая о тайных метаморфозах – этого я не знал. Но все сомнения разом исчезли, лишь только я нанес первый удар – Илай был во мне, и все, что от меня требовалось – дать ему свободу действий.

Приближались и уносились искаженные лица. Махались, неслись, наталкивались на меня и разлетались по сторонам незнакомые мне кулаки, утыкались во что-то мои собственные. Не имею представления, сколько это продолжалось, не знаю даже, в каких единицах измерять это самое «сколько», пока не осознал, что дерусь не один.

Рядом со мной какое-то рычащее, оскаленное существо, покрытое знакомой рыжей шерстью, кромсает и разрывает клыками икры, кисти рук. О, ужас. Высоко подпрыгнув, вонзается в горло главного. «Нет, ко мне» – крикнул я истошно, забыв, что «нет» переводится на собачий как «фу». Но Альфа поняла. Послушно (и не могу поверить) мгновенно отпустила несчастного. Стала рядом слева от меня, прижалась к моей ноге, пытаясь то ли поддержать меня, то ли удержать себя. Широко открыла пасть. Высунула язык. Тяжело и часто дыша, начала следить за движениями противников, готовая дать волю загнанной по моей команде под самую шерстку ярости, как только получит мое на то разрешение.

Лихорадочно размазывая слезы, слюни и сопли свора стремительно покидала поле сражения.

Я слежу за их отступлением и замечаю еще одного человека, старавшегося остаться незамеченным, почти невидимым, осторожно покидающим школьный двор. Глаза, ослепленные солнцем и затуманенные соленой влагой пота, возможно, слез, мешают узнать наверняка, кто это, но догадка у меня есть.

Альфа борзо сменила гнев на ласку и начала деловито приглашать меня погладить свою холку в знак благодарности за поддержку. Я слушаюсь и сразу же попадаю в западню. Лишь только прикасаюсь к ее холке, она мгновенно выворачивает голову и начинает слизывать кровь шершавым языком вокруг шрама на тыльной стороне правой руке. Я не чувствовал боли и посему не знал, делала она это с анестезирующей или антисептической целью. В ответ на мои сомнения Альфа отпустила руку и зевнула. Будто не существовало никакого горла, которое она пыталась перегрызть минуту назад. Точно также вслед за Альфой я не мог поверить в существование ножа, только что порхавшего в воздухе.

Я попытался вернуть себе руку, но Альфа успевает раньше схватить зубами рукав сорочки и потянуть вниз, вынуждая меня присесть на колени. Я повинуюсь – уж такую малость она определенно заслужила. Альфа больше не тянет руку вниз, но и не отпускает. И только получив мое согласие – «хорошо, не буду двигаться», освобождает рукав и тем же шершавым манером зализывает мое лицо.

***

Илай пришел домой вслед за мной, довольный, как всегда играючи легкий, несмотря на рост и вес, прокричал «Как дела? Как день?» и не ожидая ответа, удалился в спальню (она же кабинет, библиотека, спортивный зал, она же все остальное). К этому моменту я помыт, припудрен, законспирирован, но все еще обеспокоен, что могу быть вычислен и уже начинаю довольствоваться тем, что не был, когда он выскакивает из универсальной спальни. «Что случилось, кто это?». Как он понял? Я-то был уверен, что сделал исключительную работу, чтобы все случившееся осталось тайной.

– Как ты понял? – спрашиваю его.

– Ты слегка переусердствовал. Первый вопрос – что случилось? И ты знаешь, я не слезу с тебя, пока не получу ответ. Второе, почему ты пытаешься это скрыть? Еще раз – что случилось? Я досчитаю до пяти и если не получу ответ, то одно из двух: или замучаю тебя или перестану донимать вопросами. В том и другом случае, у тебя есть только один последний шанс.

– Мы делили девочку, я выиграл. Ты бы только посмотрел на моего противника.

– Не верю, и это должно быть ниже твоего достоинства – дурачить меня. Я все равно узнаю или завтра утром, или через десять минут, ставлю на десять минут – дай мне только сделать пару звонков. Хочешь пари?

– Я все расскажу, но только завтра, Не смей никому звонить и никого ни о чем расспрашивать, – попросил я.

Я не собираюсь ничего скрывать от Илая. Это, во-первых, глупо, а во-вторых, опасно. Но я должен преподнести все случившееся так, чтобы сократить до минимума опасность его реакции. Для этого я сам должен понимать, что произошло. Сегодня, впрочем, у меня на руках другая проблема – мама. Как быть с ней?

– Поздравляю, ты получил двадцать четыре часа отсрочки. Сейчас три двадцать семь, завтра в три двадцать восемь я начну делать звонки, – Илай на мгновение остановился, задумался и закончил. – Хотя я могу дать тебе отсрочку и на три месяца. Любопытно, какую отсрочку ты получишь от нее.

Его слова отрезвили ледяной ванной. Как бы невзначай меня опалила дрожащая мысль – впервые в жизни я готовлюсь по-воровски, кощунственно, злодейски – и что самое ужасное – сознательно и заранее подготовлено обмануть маму. Но опять же – первый раз существует для всего – даже для обмана. А это был тот случай, когда обман лучше правды.

И потом – я просто откладываю правду на один день. Забочусь, прежде всего, о ней, делая это. Дрожь в ногах, мозгу и вообще во всем мне и ощущение падения с какой-то высоты, на которую с ее помощью и собственными многолетними усилиями взбираюсь, наводили на мысль «что-то неладно с этим планом». Сейчас я запятнаю себя грязью, от которой никогда не отмоюсь и окунусь в смрад, который никогда не выветрится. Но ведь я не имею никакого интереса в этом обмане (нет, отложенной на день правде) и делаю это только ради нее.

Я не был ангелочком, никогда в жизни не обменявшимся с противниками фингалами. Не делал из этого секретов. Но сегодня я оказался замешанным в большую историю и боялся напугать ее. Мое решение – избежать разговора с ней или поделиться минимальной информацией и назавтра рассказать обоим все, но только после того, как сам разберусь – у меня тоже были источники или я знал людей, у которых были надежные осведомители. До чего же я наивен…

Две темы я должен обсудить с Илаем немедленно.

– У тебя есть кто-нибудь, кто сможет меня законспирировать?

– Что? Ты намереваешься от нее скрыть? – он начал неестественно громко хохотать. – Четырнадцать лет ты топаешь по этой земле … и не понял то, что должен был понять в первые четырнадцать минут после рождения. Хорошо, давай-ка я тебе доходчиво втолкую, – и он начал растягивать каждый слог:

«о-о-т

э-э-той

ж-е-е-нщи-и-ны

н-и-и-ч-е-е-го

скр-ы-ы-ть

н-е-е-возможно»

– Я понимаю, и тем не менее, – лопочу я.

Он удивительно быстро согласился и позже отвел меня к какой-то миловидной женщине, которая, используя мастерскую флакончиков, коробочек, кисточек и другой незнакомой мне и необходимой аппаратуры, перерисовала меня в кинозвезду.

Следующая тема – сегодня я узнал про Альфу нечто архиважное, и это было «я ничего про нее не знаю» после четырех лет дружбы душа-в-душу.

– Что ты знаешь про Альфу? – спросил я как бы между делом, стараясь не привлекать к вопросу нездоровое внимание.

– Как? И Альфа тоже? – Илай задумался, пытаясь объединить известные фрагменты моей истории с догадками. Притворился, что ни до чего не додумался.

– Я был уверен, – продолжал он, – ты знаешь про нее больше, чем кто-либо. Мне известно только, что пять лет она прослужила СРС.

– СРС? Что такое СРС?

– Служебно-розыскная собака. Ее комиссовали после ранения. С тех пор она на пенсии.

Всё стало на свои место, исключая, факт, что меня пытались основательно припугнуть (по меньшей мере) или сделать предупреждение Илаю. За что припугнуть и о каком предупреждении идет речь?

***

Она открыла дверь. Не раздеваясь и не помыв руки, вошла в мою комнату, где я читал книгу, предусмотрительно развернувшись спиной к двери. «Иди сюда», – вывела меня в стеклянную галерею и повернула к свету. «Убери эту гадость с лица». Дала флакон с какой-то дурно пахнущей химической гадостью и несколько тампонов ваты. Все время оставалась необычно серьезной. Я давно обратил внимание – за меня она всегда беспокоится больше, чем за Илая. То ли любит больше, то ли доверяет меньше.

Удовлетворенная моим ответом на «ушибы есть на теле?», чуть успокоилась, обняла меня: «Знаю, ты ни в чем не виноват. Я только должна знать, что произошло».

Раз уж я оказался частью такого взрослого и важного прецедента, как война Илая с держателями шишек Кубинки, то имею полное право на собственную версию нашего с Альфой приключения. Вот оно – это не обман, а «моя версия происшедшего». Кажется, начинаю понимать, зачем в действительности мне нужна эта «маленькая хитрость». Я могу дать этому сотни безобидных названий, но суть от этого не изменится. Мне необходимо изучить, как ложь работает, как ее опухоль разъедает здоровое тело. Мне уже недостаточно обвести ее, я лгу себе, убеждая в безобидности «просто моей версии». Достаточно позволить себе маленькую уловку, а она уж позаботится о том, чтобы в следующее мгновение окутать тебя парализующей паутиной вранья.

Они слушают внимательно, не перебивая, не задавая вопросов. Мама давно приучила нас «рассказывать так, чтобы не нужно было вытягивать щипцами». Вкратце история прозвучала так.

«После школы я столкнулся с каким-то парнем моего возраста, он прицепился ко мне и полез в драку. Мы надавали друг другу тумаков, после чего прохожие разняли нас». Не считая количества участников, ножа, Альфы, прохожих и некоторых других незначительных деталей, все – абсолютная правда.

Оба угрюмо молчат. Я не хотел, чтобы Илай чувствовал себя ответственным за произошедшее, а ей причинять дополнительное беспокойство, тем более, что и без меня у нее достаточно переживаний. Я чувствовал себя героем.

– Это всё? – спокойнее, чем я ожидал, спросила она.

– Вроде всё, – напрягся, пытаясь вспомнить, не упустил ли что-то важное.

– Ты уверен?

– Да, – теперь уже твердо подтвердил я, окончательно заврав себя в глухой тупик.

В одном я был уверен: правду я им уже никогда не расскажу. После чего никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не буду им лгать. Есть шанс, что они никогда не узнают сегодняшней правды. Благо свидетелей не было. За Альфу я был абсолютно спокоен. Уж она определенно не выдаст, да и свора противников особенно не заинтересована болтать лишнее, учитывая обстоятельства того дня.

Она задержала на мне незнакомый и очень тяжелый взгляд, пытаясь убедиться в том, что я ничего не утаил. Секунду спустя я понял, что взгляд был адресован не мне, а ей самой. Так рыбак отталкивает лодку с песчаного берега, и когда та подбирает импульс его силы, впрыгивает в нее, и она несет его на им же самим порожденной скорости.

Вобрала в себя тот взгляд. Наполненная и ведомая им, подошла к полке, на которой, сколько помню себя, стояла хрустальная ручной резьбы ваза. Ее любимая. Невинная, нарядная, искрящаяся чистейшими бликами и перемигивающаяся немыслимыми цветами. Я часто и подолгу стоял перед ней, закрыв один глаз, перемещаясь в разных направлениях до момента, пока ни улавливал желанный оттенок. Руками удерживал голову неподвижно, чтобы кристальный луч не вырвался из моего зрения, а губы тем временем восторженно нашептывали «Вызывающе сверкая ослепительным стеклом»

Мама взяла вазу в руки. Ее тело величаво и спокойно, но глаза и дыхание в плену решимости, которую она с трудом перебарывает в неизбежность, будто у нее нет выхода – если она не сделает этого, произойдет какое-то непоправимое злоключение. Чувствую, каких невероятных усилий это требует от нее.

Она знала историю своры с Кубинки, ножа и Альфы еще до того, как предложила очистить лицо от пудры и дермакола. До того, как увидела меня, предусмотрительно повернутого спиной к свету. И даже до того, как открыла дверь в квартиру, в полумраке которой ее предательски поджидал уродливый маленький грязный склизкий волосатый обман.

Я не мог поверить, что она готова сделать это – необратимое, немыслимое.

Зачарованно смотрю на тысячи бесформенных осколков, все еще стянутые в одну целую эллипсную в основании, лилиями, расцветающими вверх чуть вбок в безупречные овалы грани, заканчивающиеся волнами жемчужной раковины, вазу. И молю только об одном: если где-то там зарезервировано для меня одно-единственное чудо, я хочу воспользоваться им сейчас. Магический поток воздуха подхватит вазу на полпути из безупречной красоты в уродливые паучьи грустали и сохранит ей жизнь.

… или сама гравитация в порыве великодушия откажется исполнить свои природные обязанности.

– Что ты делаешь? Прошу тебя – остановись. Я все расскажу. Прости. Я хотел как лучше. Дай мне только один шанс, – умолял я.

– У тебя был шанс, – тихо и как-то уж слишком печально, ответила она.

Почему? Почему она обращает в трагедию такой маленький, незначительный … пусть даже обман.

– Дай мне второй шанс, ну только один раз, всего лишь один последний раз. Я все тебе объясню.

– В жизни нет второго раза. Если упустил первый, то упустил его навсегда. Шансы не возвращаются. Постарайся не забыть это до следующего случая, – ответила она морозным тоном

– Не торопись. Ты же хочешь, чтобы я не торопился. Покажи мне пример. Не торопись. Покажи мне добрую волю, – умоляю ее о великодушии.

Она печально смотрит на меня, то ли прощаясь с детством, то ли с невинностью. Моим детством и моей невинностью.

– Ты обманул один раз – это твой позор, я не могу разрешить тебе стать моим позором, – заключает она и выходит из комнаты.

Я сел на пол в груду искрящихся, кажется, еще горячих осколков.

– Не рассматривай это как конец света. Прими как начало новой жизни, – произнес Илай, выходя вслед за ней.

– Не уходи, – я приготовился вцепиться ему в ногу, если не остановится.

Он садится рядом. Прислоняюсь к нему, и он вынужден обнять меня.

– Как она отреагировала на твой первый обман? – стараюсь быть как можно более спокойным.

– Никак.

– Просто проигнорировала? – удивляюсь я.

– Нет, просто я никогда не пытался. Какой смысл? Мы только что говорили об этом.

– Я хотел как лучше.

– Вот это поражает меня больше всего – твое «я хотел как лучше». Все предыдущее я еще могу понять. Ты так ничего не понял.

– Я думаю, что понял, но сейчас уже не уверен. Считай, что ничего не понял, расскажи. Только, пожалуйста, оставь это ваше идиотское «сам должен понять» и нормально объясни.

– Не сердись, – попридержал мою прыть Илай.

– Откуда ты взял, что я сержусь? – произношу как можно спокойнее и не торопясь.

– Ты перешел на «вы». Всегда переходишь на вы, когда сердишься. Кроме того, «сам должен знать, понимать, чувствовать» не в моем лексиконе. Это не новость для тебя. И все же обвиняешь меня. Ты несправедлив. И еще, ты не доверяешь ей и мне. И это еще бо̀льшая несправедливость. Ты полагаешь, я брошусь убивать любого, кто создаст неудобство на твоем или ее пути? Ты так обо мне думаешь? И полагаешь, что умнее ее. В твоих руках правда сильнее, чем в ее. Если ты не сердишься, тогда объясни, откуда вся эта грязь повылезала.

– Ты прав. Я всё делаю не так.

– Нет, не всё. Многое делаешь именно так. И я горжусь тобой за это. Она, между прочим, тоже. Сегодня ты вломил этой шпане. Их больше и они с ножом. Ты не побоялся и всё сделал безупречно. Не уверен, что я смог бы сделать лучше.

– Я был не один. У меня была помощь.

– Знаю, и еще знаю, что эта помощь не подброшена великодушно с неба. Четыре года ты готовил эту самую помощь. Полагаешь, Альфа бросилась бы в любую заварушку? Она была там, потому что защищала тебя и можешь гордиться дружбой, которую ты вырастил в вас.

– Откуда ты всё узнал?

– От мамы. Как она узнала, спроси у нее. Может, и расскажет, – улыбнулся он неприметной хитрецой, в этом случае означавшей «вполне возможно, когда-нибудь и расскажет, но определенно не сегодня». Еще показалось, что он хорошо знает, как узнала мама.

– Все, что ты сказал, я понимаю и знаю. Расскажи, что я не понимаю, – прошу его.

– А что ты не понимаешь?

– Я солгал. Это плохо. Согласен. Но я не убивал, не крал. Почему бы ей просто не наказать меня? Объяснить. Дать мне возможность объясниться. Даже самым отъявленным преступникам дают возможность объясниться и защититься. Я не хотел, чтобы она переживала, – я остановился, заметив, что Илай готов убеждать меня, что я ничего не понимаю. Но он был неправ – что-то я уже начинал понимать.

– Не смей перебивать меня, – потребовал я.

Он кивком согласился и даже на мгновение задумался, а я вошел в раж. Почувствовал себя тем самым рыбаком, которым была мама несколько минут назад, только лодка неслась не по плоскому морю, а скатывалась куда-то вниз под волну или по водопаду, продолжая набирать скорость сама по себе без моей помощи.

– Если бы нечто подобное произошло с ней, и она бы не рассказала мне, что тогда? Уверен, есть тысячи вещей, которые она скрывает от нас. Тогда я должен показать ей, что это неприемлемо, поджигая дом? Верно? Я думаю, наказание должно быть пропорционально преступлению. Иначе оно приводит к противоположному результату. Чего она добилась? Что я перестал любить ее. Что сейчас начну обманывать ее. Сознательно. Бессмысленно. Назло. Обманывать, чтобы она поняла, что неправа.

Я говорил все громче, пока не сорвался в крик, желая, чтобы она слышала и поняла, что я больше не ребенок. У нее нет контроля надо мной. Я буду уступать ей, когда она вынудит меня, но не потому что признаю ее авторитет и опыт, а только силу… нет, власть.

В этот момент я должен был сказать что-то очень умное и одновременно самое главное. Заключительное. Но, странным образом, умные мысли внезапно исчезли, а оставшиеся несколько глупых и вовсе незначительных всё испортят. Победа, отторгнутая моими глупостью и неумениями, покидала меня. После, какое-то время спустя, я найду те правильные слова, которые обозначили бы мне победу сейчас, но когда они придут, при всей правильности будут абсолютно бесполезными. Так вот он – я. Вот оно – мое будущее. Я буду прав и умен, но об этом никто никогда не узнает, потому что всегда буду опаздывать.

– Похоже, ты сам ответил на все вопросы. Моя помощь тебе больше не нужна, – отчужденно, сухо сказал Илай.

Таким чужим он никогда не был. Я терял не только ее, но и его. Что-то не так с моим взрослением. Неправильно терять любимых людей, становясь взрослым. Должно быть наоборот. Я прижался к Илаю. Он услышал и принял призыв о помощи. Положил тяжелую руку мне на плечо, щекой коснулся моих волос. Он возвращался. Хоть бы она не слышала ничего из того, что несколько секунд назад я пытался сделать таким слышимым.

– У нее есть идея, – возвращаясь в любовь ко мне и преданность, сказал Илай родным голосом. – Не знаю, какая. Мне она никогда об этом не говорила. Что-то очень важное, на границе, если не за пределами, человеческих возможностей. Знаю, ты вписан в эту идею. Не я, а ты. Что-то она находит в тебе, что нет ни в ком, в том числе и во мне, возможно даже, в ней самой. Но чтобы осуществить эту идею, нужно ее доверие к тебе и твое – к ней. Это она и показала сегодня, когда разбила самую большую материальную ценность, которая у нее есть, точнее была.

– Если не говорила, как ты знаешь? – делаю попытку извлечь из него все, что только смогу.

– Не имеет значение, – отделывается он от меня, но сразу же смягчается. – Не знаю. Просто чувствую.

– Наверное, ты прав, – соглашаюсь я. – А что значит превратить мой позор в ее позор?

– Ты никогда не слышал фразу «Ты обманул меня однажды – твой позор, ты обманул меня дважды – это уже мой позор». Вот она и показала тебе, что должна быть уверена, что это не повторится.

– Еще один вопрос? Обещаю, последний. Я давно хотел спросить тебя, но все не решался или случай не представлялся.

Он ничего не ответил, только бросил на меня взгляд, означающий «перестань задавать вопросы, на которые знаешь ответы».

– Она когда-нибудь говорила тебе, чтобы ты защищал и опекал меня? Или сделала что-нибудь, чтобы подтолкнуть тебя ко мне?

– Нет. Ничего подобного никогда не говорила. Ей и не надо. Делала? Думаю, да, но я был слишком мал, чтобы понять это в детстве. Когда повзрослел, не хотел об этом думать. Мысли об этом отнимают ее у меня. Я же предпочитаю двигаться в противоположном направлении. До твоего появления на свет я не успел стать единственным – она не позволяла. Потом стал старшим из сыновей. Когда отца не стало, она превратила меня в старшего мужчину в семье – хотя мне и было только пять лет. Она не позволила мне стать ее маленьким сыночком. У меня не было в жизни шанса конкурировать с тобой. Но она никогда не упускала случая разделить со мной свое счастье.

ПОСЛЕДНЯЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Если первая экспедиция с Альфой запала в память, то последняя многократно пронзала ее.

Приведу воспоминания такими, какими они окончательно сошлись с реальностью.

За четыре года наших ежедневных проминок Альфа практически ни разу не опаздывала. Всегда была на месте, в дверях парадной, терпеливо шесть раз в неделю ожидая меня и начала очередного путешествия. Поражало, что по воскресеньям ее дежурное место было пусто. Не знаю, какой механизм работал в ней. Умела ли она считать или узнавала дни недели секретным нюхом, или использовала некий незнакомый человечеству географо-физиологический процесс. Специально с целью проверки я приурочил воскресные походы в хлебную лавку ко времени наших с ней повседневных рабочих встреч, ожидая случая, когда она все же ошибется или собьется со счета. Помню, в нескольких редких случаях она не являлась на встречу в рабочие дни, но не было ни единого раза, чтобы появилась в воскресенье. Не встретить ее в выходной день было почему-то так же важно для меня, как увидеться в рабочий.

Ее отсутствие служило для меня причиной радостной тоски. За неделю наши встречи превратились бы в скучную тягостную обязанность, если бы не наступало воскресенье, обрывающее привычную рутину. После чего наступал понедельник, принося с собой прелесть начала нового цикла.

В то утро, подойдя к месту наших встреч, я удивился ее отсутствию. Дошел до перекрестка. Перед тем, как скрыться за углом, мельком проверил еще раз. Никого.

Призадумался. Кто я? Почему я способен только паразитировать на отношениях, которые строят для меня другие? Моя близость с мамой результат ее непрерывных усилий. Илай – та же история. И ладно – они. Она мама. Он старший брат, дюжесть которого иногда путала меня и, казалось, он не брат, а отец. Но Альфа?! Стыдно признать, собака устанавливает формат общения, а я только слепо ему следую. Она предложила дружбу, установила место и время встреч, негаданно возникла, защищая меня в сражении с кубинской сворой, придумала освежать отношения воскресными перерывами. А что я?

Пытаюсь вспомнить, есть ли хоть что-то, над чем имею контроль или могу хотя бы попытаться обрести его.

Вот, кажется, нашел.

Учился со мной тихоня Гриша Власов. Самый незаметный мальчик в классе. Взяв на себя роль защитника от школьных задир, в кругах которых он славился самой легкой и безответной жертвой, я был единственный человек во всей школе, с которым он имел контакт.

Как-то с месяц назад Гриша передал мне записку. «Веришь в дружбу между девочкой и мальчиком? Я верю. Если ты тоже, тогда предлагаю дружить». Подписи не было. Записка подыграла моему самолюбию. Но ее избыточная секретность несколько охладила мой интерес. Кроме того, Гриша оказался замешан в этой истории как посредник, и это не предвещало ничего увлекательного. Все же я предпринял попытку установить личность автора.

– От кого записка?

– Дал слово не говорить, – виновато пробурчал он.

– Как я могу согласиться дружить «не знаю с кем»?

– Если согласишься, тогда узнаешь, – оживился он, выдав себя тоном. Очевидно, он заинтересован в положительном исходе предприятия. Какую-то выгоду он преследовал. Но эта часть истории меня как раз меньше всего интересовала.

– Хорошо. Подумаю. Отвечу через несколько дней.

Кто может быть автором идеи использовать Гришу в роли вестового? Он не смел не только заговорить, но даже поднять глаза на самую незаметную девочку в классе. Еще менее видимым он был с наблюдательных площадок параллельных классов. Идея, что он использован старшими девочками, отпадала как полнейший маразм. Сестер у него не было, братьев, кажется тоже. Очевидно, инициатива принадлежит кому-то из младших классов. Если, конечно, это не розыгрыш. Кто-то желает посмеяться надо мной. Конечно, для Гриши такой вариант был абсолютно неоправданным риском. Если он станет частью розыгрыша, то потеряет единственную защиту. Хотя кто его знает. Способен ли Гриша отличить розыгрыш от доверия?.. Я слишком мало знал его, чтобы дать однозначный ответ.

К стыду, я не только благополучно забыл ответить на записку, само предложение не удержалось надолго в памяти. Гриша напомнил несколько дней спустя, передав следующую записку. «Что ты из себя строишь. Думаешь, твои кошачьи глаза и гнилая интеллигентность дают тебе право пренебрегать мной»

Я догадался, что Гриша не читал второе послание, в противном случае, не посмел бы мне его передать. На этот раз письмо крайне заинтересовало меня. Никто не говорил мне до этого, что у меня кошачьи глаза. Не знаю, достоинство это или недостаток. Не имеет значения. Важно другое – это было интересным наблюдением и делало автора записки близким мне по духу. Выражение «гнилая интеллигентность» было воспринято как явное признание достоинства. За десятилетия со времен Великой октябрьской революции слово «интеллигентность» утратило оскорбительный смысл. «Гнилой» – всего лишь жирный искусственный минус, добавленный болью, которую испытывал автор, игнорируемый мной. Интересно, какой была бы реакция, если б я сразу отказал? Но этого, скорее всего, я уже никогда не узнаю.

С незначительным шансом на позитивный исход я попросил Гришу передать раздраженной незнакомке, что «почту̀ за честь дружбу с ней», на что на следующий день получил третье письмо, ограниченное двумя словами: «Слишком поздно». Записка эта добралась до меня неделю назад и, будучи занятым другими событиями, которые опишу позже, не располагал временем привести в исполнение созревший у меня план касательно строптивой незнакомки. Сейчас, двигаясь в школу без сопровождения моей четырехлапой попутчицы, я твердо решил: сегодня же сочиню записку, устоять перед которой привлекательная (надеюсь) незнакомка будет не в силах.

Как только я благополучно пересек Шемахинку – магистраль, которая была источником неусыпной тревоги за Альфу, ежедневно возвращающуюся домой после нашего утреннего променада, – я услышал ее радостный голос. Повернувшись, увидел ее, опасно несущуюся к дороге, но уже начавшую сдерживаться по мере приближения.

Четыре года Альфа пересекала Шемахинку дважды в день. Первый раз рядом со мной, кому безоговорочно доверяла свою безопасность. Даже не смотрела на дорогу, а только следила за мной и следовала моим указаниям. Второй раз пересекала транспортный поток самостоятельно.

Я никогда не видел, как она это делала. Мог только вообразить. Откровенно говоря, несколько раз я пытался шпионить за ней, но скоро смирился с фактом, что сделать это невозможно. Скрыться от нее я не мог. Каким-то способом она находила меня, какую бы дистанцию я ни выдерживал. Знаю, что собаки уступают человеку в цветном зрении, разрешающая же способность серого цвета у них намного выше. Но это не объясняло ее поведение, очевидцем которого я был. Каждый раз оно отличалось незначительными деталями, но в целом эпизоды поразительно походили один на другой.

Я двигаюсь следом за ней. Она не спеша перебирает лапами, с достоинством посматривая по сторонам, чтобы не пропустить ничего значительного и заодно убедиться в безопасности. Я далеко позади. Видеть меня своим исключительным зрением она не может. Узнать по запаху тоже невозможно. Во многих случаях воздух дышал мне в лицо, и скорее, я должен был чувствовать ее запах, чем она мой. Спустя некоторое время, может быть, две-три минуты она начинала тревожно оглядываться, с каждым разом все круче поворачивая голову назад, пока не находила меня далеко сзади. Довольная находкой, разворачивалась и двигалась ко мне, чуть ускорив шаг и предоставляя хвосту возможность выдать ее чувства.

В тот день мы были с ней по разные стороны магистрали. На кого будет полагаться Альфа? На меня или на себя?

Она сдержала бег. Увидела меня, следящего за ней, начала нетерпеливо посматривать в направлении несущегося потока, перебирать лапами и скулить, готовясь рвануться через дорогу. Она видела меня и видела дорогу, я же только ее, не решаясь отвести взгляд. Мои глаза, как поводок, удерживали ее, и если только на мгновение она сорвется с него, произойдет ужасное.

По мере того, как я делал короткие шаги в сторону дороги, Альфа приседала все ниже, лапами перебирала шершавую морщинистую поверхность асфальта в поисках микротрещины для каждого коготка, от которой она сможет оттолкнуться, чтобы набрать максимальную стартовую скорость в нужный, никому неизвестный момент. Даже хвост неподвижно дрожал в поисках точки отпора.

Мои глаза умоляли ее: «Не делай этого, остановись, жди меня, я иду к тебе, это не игра». Ее глаза тоже что-то пытались сказать, и казалось – то же, что мои говорили ей. Это был настоящий поединок. Мы следили друг за другом, пытались угадать и предупредить действие оппонента, выбирали правильную реакцию и безупречный момент ее исполнения.

Только в нашем поединке не было победителя. Кто бы ни успел сделать движение первым, а второй опередить на одно мгновение, проигрывают оба.

Я перевел взгляд на дорогу в поисках долгожданной бреши. Прорешка образовалась в двух секундах от нас, но ее было недостаточно для Альфы, тем более для меня. Когда я возвратил взгляд, мне представилось, что Альфа готовится воспользоваться ею. Какой-то неконтролируемый механизм вопреки разуму и природному рефлексу самозащиты толкнул меня на дорогу. Высоко подняв руку, чтобы лучше был виден, бросился к ней. Она увидела меня начинающего бег, еще раз взглянула на дорогу, громко жалобно всхлипнула. Я услышал ее прощение и прощание, и в тот же момент меня пронзила мысль – Альфа не имела намерений рисковать и бездумно бросаться в металлические волны-жернова и готова терпеливо ждать безопасного момента. Все ее приготовления предназначены только для того, чтобы предупредить мой рискованный маневр в случае, если окажусь настолько глуп, что не пойму умное и преданное животное. Однако мое открытие свершилось слишком поздно.

С невероятным ускорением Альфа бросилась ко мне. Она достигла середины дороги – пока я успел сделать два шага – не дав мне приблизиться к смертельной лавине.

На середине дороги траекторию ее бега переломила неопределенного цвета и неизвестной марки Грязная Легковушка. Альфа взлетела вверх, тремя лапами в сторону. Одна передняя переломилась и теперь болталась под прямым углом к туловищу, соединенная с ним обрывком шкуры. Грязная Легковушка, со скрежетом безуспешно пытавшаяся остановиться до удара, после … с облегчением набирает скорость и несется подальше от места бедствия, освобождая место на дороге и упавшую на бок Альфу для следующего за ней Красного Москвича. В отличие от Грязной Легковушки он не подбросил Альфу, а сам подпрыгнул сначала передним правым колесом, раскрошив грудную клетку моей подруги, сопровождая прыжок треском ее ломающихся ребер. Едва приземлившись, еще не выровняв траекторию, Красный Москвич подскочил во второй раз задним правым колесом. Послышался глухой звук ломающихся поясничных позвонков.

Красный Москвич не стал набирать скорость. Притормозил со скрипом и визгом. Остановился. Выпустил на дорогу негодующего водителя. Боковым зрением вижу, как тот осмотрел ушибы, нанесенные автомобилю Альфой, зло сверкнул в нашу сторону, вывалил изо рта неразличимые слова, плевком поставил за ними точку, вернулся к рулю и утренним хлопотам.

Следующая за Красным Москвичом Новенькая Победа оттенка слоновой кости успела остановиться до того, как Альфа забрызгала кровью зеркальную поверхность ее нарядного корпуса. Послышался визг тормозов, эстафетой передающийся в хвост образовавшегося скопища машин, возмущенно сигналящих клаксонами.

Я бросился к Альфе.

Новенькая Победа не может двигаться вперед – путь ей преграждают туловище Альфы и я. Не может подать назад – маневр не позволяют рассерженные автомобили, впритык выстроившиеся вслед за ней. Чтобы выбраться из пробки, им необходимо вырулить влево от Новенькой Победы, после чего откроются просторы свободы и скорости.

Объехать Новенькую Победу справа невозможно из-за ее близости к тротуару. Старый Москвич за спиной у Новенькой Победы все же навострился испытать судьбу и мастерство водителя, стараясь обогнуть препятствие справа, взобравшись правым колесом на пешеходный бордюр. Но его план неожиданно сорвался.

Девушка выбежала на дорогу. Развернувшись лицом к теряющим остатки терпения машинам на дороге, и спиной к нам с Альфой. Наклонившись вперед, выставила перед собой ладони, демонстрируя готовность отшвырнуть любой автомобиль, посмевший двинуться в ее сторону, давая тем временем мне возможность оттащить Альфу с проезжей части дороги на тротуар. Я не могу видеть выражения лица девушки, но слышу реакцию на него. Бросив взгляд в ее сторону, Старенький Москвич, готовый было оглушить улицу клаксонным воплем возмущения, испуганно промолчал.

Меня не истязают зияющие раны, из которых алыми струйками сочится кровь, глупо и бессмысленно, сквозь грязь и мерзость улицы. Меня не терзает некогда рыжая с серыми бликами шерстка, теперь почерневшая, с грядами слипшейся шкуры, пересекающими растерявшее былые могучие формы туловище. Меня мучают ее молчаливые вздрагивания – она все еще жива. Только смотрит мимо меня, не в силах направить ко мне ослабевший взгляд. Вспоминаю, что я все еще на середине улицы и каждую секунду какой-нибудь водитель-ас может добраться до нас колесами или передком.

Мне кажется, если я буду толкать Альфу, то причиню ей меньше страданий, чем, если буду тянуть. Одновременно стараюсь максимально увеличить площадь соприкосновения, чтобы уменьшить давление на ее тело. Это должно смягчить боль. Опускаюсь на колени в лужу крови. Кладу ладони Альфе на спину и начинаю медленно давить. Туловище не двигается, только слегка изгибается, и я чувствую собственным телом, какую адскую боль Альфа испытывает, но не издает ни звука, только временами вздрагивает. Мои ладони беспомощны сдвинуть ее, будто она прилипла к крови, которая в свою очередь намертво приклеилась к мостовой. Заменяю ладони предплечьем и локтями. Наклоняюсь еще ниже и упираюсь щекой в ее шерсть. Колени проскальзывают, и я животом распластываюсь в лужи крови, как в ванной. Кто-то из наблюдателей бросил на мостовую один кирпич, следом второй. Позже я понял, что кирпичи были вытащены из ограды садика, в некоторых местах развалившейся.

Кирпичи лежат со стороны тротуара. С их помощью мне придется не толкать, а тянуть Альфу. Упираюсь коленом в один кирпич – подошвой туфли в другой. Это дает мне опору. Пытаюсь ухватиться за шкуру, но она выскальзывает. Единственные части тела, за которые могу ухватиться, лапы. «Потерпи, милая!» – умоляю ее. Одна лапа значительно короче своей нормальной длины. Два обломка костей сложились параллельно под шкурой и выпирают сквозь нее обломанными остриями. Выбираю другую лапу. Тяну. Лапа неестественно легко вытягивается. Этот образ уже отравлял мой взгляд минуту назад, когда Грязная Легковушка подбросила Альфу над дорогой, а теперь обжигает жутким прикосновением – лапа присоединена к туловищу не костями, а обрывком шкуры. Как два несовместимых и неразлучных полюса скручены во мне брезгливость к изуродованному телу и патологическая потребность касаться, гладить лапу, облегчать боль Альфы, как когда-то она зализывала мои раны на школьном дворе.

Следующая лапа целехонька, но и за нее не могу тянуть. Слишком много крови на ней и на мне, и ни малейшего сцепления между нашими телами.

Останавливаюсь, вынужденный признать, что не могу сдвинуть Альфу с места. Не могу ей помочь. Ничего не могу…

Как мало я знаю о жизни и смерти. Как понять, завершила ли она последний прыжок через нестерпимую боль в пропасть спокойствия и небытия? Или в чудовищных муках застряла на вершине страданий?

«Господи, если ты не дал мне разума защитить мою подругу, так дай хотя бы силу и решимость освободить ее от боли».

Я взглянул на кирпичи. На этот раз глазами убийцы. Хладнокровно выбрал менее прочный, с трещиной посередине. Аккуратно подложил под голову Альфы, готовя ее к вечному сну. Заглянул ей в глаза. В них застыли бессилие и печаль. Взял второй кирпич, на вид попрочнее. Встал на колени и высоко поднял его над своей головой. Девушка на дороге повернулась ко мне и заплакала.

***

Я восьмилетний. Захлебываюсь в собственном дыхании, на дрожащих, подгибающихся в коленях ногах добираюсь до маминой кровати и в паническом парализующем страхе:

– Мама, я умру?

Ей требуется несколько секунд проснуться и понять вопрос.

Она набрасывает халат, берет за руку.

– Сейчас узнаешь, – провожает меня в мою комнату.

Дрожа, я укладываюсь в кровать на мокрую скомканную простыню. Мама прикладывает ладонь к моему лбу. Я не чувствую прикосновение, только тепло ее руки. Так касается ласковое солнце, оберегая от утренней прохлады. Мама начинает говорить. Плавно, как лепесток на поверхности только что рожденного родничка, который еще не решил, куда направить первые свои ручейки. Неторопливо, как дуновение, которого не может дождаться готовый к полету одуванчик.

Я не слежу за словами, не понимаю их смысла.

До меня доносится чудесная мелодия, впитавшая перезвон стеклянных капель росы, каскадом ниспадающих с листка на листок, щебет пташек, разбуженных зарей, мамин голос, ласкающий тембром, чарующий интонацией, убаюкивающий вибрацией.

Мелодия обращается в ручей. Я – этот ручей, прохладный и прозрачный, стекаю по травянистому, потом глиняному, в конце каменистому склону. Набираю скорость, чтобы влиться в шумный пенящий поток, неожиданно меняю направление движения и взлетаю к небу. Дома сворачиваются в разноцветные игрушечные кубики, листва – в пушистые размытые зеленые мазки.

Тело мое распускается в кучевое облако, лениво конденсируется в каплю света, и я начинаю странствие к земле. Протискиваюсь сквозь теплый густой и ленивый летний воздух. Заканчиваю вояж на мягкой, нежной, упругой поверхности лепестка. Он раскачивается моей невесомостью на стебельке чайной розы, а та лениво, почти нехотя перерождается в водяную лилию на поверхности маленького неправильной формы бассейна в уютном чистом доме с искрящимися изморозью хрустальными стенами.

Сверху, непонятно с какого по счету неба, спадает широкая изогнутая тетивой лестница темно-вишневого красного дерева, на которую я попадаю через небесную световую занавесь, медленно и блаженно переступаю по ступенькам вниз все ближе к зеркальной поверхности бассейна. Янтарный лунный свет переплетается с изумрудным, выскальзывающим из глубины и облачной пеленой укрывает прозрачную гладь. Каждый шаг наполняет меня трепетом неизбежного и услаждающего прикосновения к живой воде. Так вот она какая, столько раз слышанная, но непринятая по своей сказочной нереальности – передо мной, совершенно реальная, уже готовая принять меня в свое лоно, будто нуждается во мне больше, чем я в ней.

Теплая вода медленно обволакивает меня, начиная со ступней, добирается до колен и постепенно взбирается к шее. Дыхание становится глубоким и спокойным. Соскальзываю под воду, и та просачивается сквозь кожу. Дельфины окружили меня в томном грациозном трехмерном танце, и я сам дельфин, и всегда был дельфином, и все это происходит двадцать миллионов лет назад.

Страх смерти растворяется в невообразимо-несчетных миллионах лет.

Эти образы возвращались ко мне много раз потом, когда в очередной раз я терял себя в безответных истязающих вопросах – что было до того, как все началось?! Когда это все кончится?! Что будет после того, как все кончится?! Где заканчивается пространство и что там за пределами границы, где заканчивается пространство?!

В юношестве я научился делать это сам, без ее помощи. Превращаться в кристаллик льда, росинку на поверхности вишенки, планету, беззаботно летящую в темноте безграничного пространства, находить себя на палубе стремительно несущейся бригантины, расправив руки в предвкушении полета.

***

Не знаю, сколько времени простоял я на коленях с поднятым кирпичом над нашими с Альфой головами, пока одна из них ждала своей участи, другая настойчиво отдавала приказы, а руки упрямо отказывались выполнять их.

Задним ходом против движения подъехал грузовик санэпидстанции. Двое мужчин вытащили из машины клеенку, расстелили рядом с Альфой. У каждого на правой руке по резиновой перчатке. Пока они выбирались, готовились, раскладывались…

– Повреждения есть? – спросил первый.

Что за глупый вопрос! На Альфе живого места нет, а он: «Повреждения есть?» Вдруг меня осенило. Конечно же, они будут лечить ее. Так вот почему мои руки не слушались приказов. Они оказались умнее моей больной головы. Я начал подробно и добросовестно описывать все замеченные раны, раздробленные и переломанные кости. Но главное – кровопотери. Если бы только моя кровь подошла.

Оба смотрят на меня как на привидение.

ВТОРОЙ: Идиот. Он про тебя. У тебя есть повреждения?

При чем тут я?

– Со мной все нормально.

ПЕРВЫЙ: Ну и ебись нахуй отсюдова – не крутись под ногами.

ВТОРОЙ: Ебнутый какой-то. Даже на губах кровь.

– Что вы собираетесь с ней делать? – спросил я, пытаясь понять свою роль в происходящем.

ПЕРВЫЙ: Не твое дело. Что надо, то и собираемся.

Первый, грубо и брезгливо, поморщившись, оттолкнул меня рукой в резиновой перчатке.

– Она еще жива? – то ли спрашиваю, то ли настаиваю я.

ВТОРОЙ: Сказано, уебывай отсюдова.

Обращаясь к Первому:

– Так он еще и глухой, – и с удовольствием еще раз выматерился.

ПЕРВЫЙ: Ты его балдой ляпни. Так он разом и поумнеет и отглухеет.

Второй послушно замахнулся на меня ломиком, неизвестно как очутившимся в его руке.

Я вовремя увернулся. Не теряя времени, ломик тут же отыскал новую жертву. По мере того, как балда взбиралась выше и выше, она завоевывала Второго сантиметр за сантиметром. Удлинилась на два локтя, укрепилась предплечьями, взобралась на плечи, вытянула вверх мышечную пружину простого, безупречного, на взлёте сконструированного механизма смерти и с его помощью стремительно обрушилась на череп моей Альфы.

Увернуться от этого зрелища я не успел. Оно и сейчас перед глазами, оформленное звуком его сопроводившим.

Сквозь муть, дрожь и тошноту протискивается в сознание продолжение. Вижу, как живодеры достают две удавки, выбирают лапы, сохранившиеся лучше других, продевают через них петли, затягивают их. Опрокидывают мою Альфу на клеенку, поднимают, раскачивают и на счет «три» швыряют в грузовик, который через несколько секунд осторожно отчаливает и неестественно медленно плывет в пелене моих глаз, крови Альфы, асфальте магистрали.

Сижу на каменном бордюре, отделяющем тротуар от проезжей части. Пытаюсь унять дрожь, восстановить память, мысли, вернуться в реальность. Что делать дальше? Девушка, придерживавшая автомобили несколькими минутами ранее, садится рядом со мной, ближе, чем я к тому готов. Откуда на ней пятна крови? Я не прикасался к ней, а она не приближалась к Альфе. Проблески осознания, притороченного к реальности, подсказывают – это колеса проносящихся машин разбрызгивали алые пятна по сторонам. И все еще разбрызгивают.

Я отодвигаюсь от девушки, пытаясь предохранить ее одежду. Она не пересаживается, но наклоняется и пытается положить руку мне на плечо. Я все еще там, на дороге, прижимаюсь к темной липкой шерсти и не готов ни к какому другому прикосновению. «Нет, не надо», – прошу ее. Она послушно отодвигается и укладывает голову себе на колени, в точности повторяя позу васнецовской Алёнушки.

***

Вопреки всем стараниям не могу вспомнить, как оказался дома. Оставшуюся часть дня я ожидал встречи с мамой, всезнающей и всемогущей, Что-то она сделает? Всегда находила большей частью неожиданные, но неизменно великолепно работающие решения, даже когда никакой надежды ни у кого не было. Почему не в этот раз?

Она не может не знать, что значит для меня происшедшее. Возможно, в отсеках ее власти скрываются рычаги управления временем. С их помощью она сможет изменить одну единственную секунду в прошлом, и все опять вернется к обычной рутине, и я клятвенно обещаю никогда больше не делать глупостей и определенно никогда не торопиться. Я знал, как ей это важно – она повторяла тысячи раз и сегодня, наконец, я понял, почему.

Естественно, являясь воинствующим материалистом (в пику фантазерам, готовым верить в дешевые вымыслы и утопические химеры), я осознавал две вещи. Во-первых, мама не станет пользоваться таким мощным и сложным оружием, как смещение во времени ради каких-то незначительных второстепенных прихотей. В этом отношении мой случай выдерживал самую обоснованную критику. Не сомневаюсь, она не будет в силах отказать. И второе – с каждой уносящейся в прожитое секундой ей будет все труднее вернуться в прошлое и внести справедливые коррективы – надо торопиться, пока это еще возможно. Почему же она не приходит?

Подумать только, сколько секунд ей придется вывернуть наизнанку, чтобы добраться до моей поднятой руки, опустить ее – и все последующие события исправятся автоматически. Я терпеливо пережду несколько секунд до просвета в потоке и спокойно перейду к Альфе или подожду ее – неторопливо, спокойно и лениво, как в тот первый раз, переходящую пустынную улицу, или мы даже встретимся на нейтральной середине.

Если не управление временем (понимаю, что это на грани человеческих возможностей), то есть, наверное, какой-то иной механизм. Неважно какой, но могущий восстановить справедливость. К примеру, ювелирно точно вырезать ошибочно случившуюся нелепость, реконструировать ее в сон, и я даже готов нести заслуженное наказание – каждую ночь погружаться в кошмар происшедшего.

Это ведь не произошло со мной, это сделал я сам, значит, я не зависим от каких-то внешних неизвестных мне обстоятельств или условий – весь контроль в моих собственных руках (точнее – поднятой руке) был и, возможно, все еще остается.

Но она мучительно долго не приходит, а пустота ее отсутствия тем временем заполнена тисками испанских колодок, охватывающих широты и меридианы мозгового шара; заполнена отбойными молотками, отстукивающими дробь в висках.

Вывороченный уже не раз желудок продолжает опустошаться – уже не смрадным перегноем пищи, а грязной серо-зеленой слизью. Да и ее с каждым разом все меньше. В какой-то момент она деградирует в кисло-горькую вонь, которая эстафетой передается следующему спазму, а оттуда – в очередной цикл.

Боль живет во мне самостоятельными независимыми существами. Извивающиеся червяки острыми змеиными клыками вонзаются в беззащитную и доверчивую мякоть мозга. Осьминоги натягивают поводья нервов, будто несутся на вороных, пытаясь затоптать все живое, встреченное на пути.

Мама пришла одна, без улыбки, без самых простых рычагов управления временем, и даже без магического движения, могущего перевести чудовищную несправедливость реального мира в мои больные грезы и кошмарные сны.

Каким-то таинственным образом они перебрались туда сами, без ее помощи.

После ее прихода произошло несколько изменений.

Я вернулся в четырнадцатилетие. Детские фантазии рассеялись, завершив, очевидно, какой-то важный маневр, предназначенный защитить мою психику

У меня изменилось восприятие боли. Боль приближала меня к Альфе. Я чувствовал ее рядом, и мне очень, очень хотелось, чтобы Альфа знала про мою боль, что я разделяю ее с ней, она не одна – нас двое.

Уверен, это ненормально и неизвестно, как охарактеризует меня (все равно скажу), – мне не хотелось, чтобы боль уходила. Через некоторое время «не хотелось» переросло в нечто уже совсем новое. Сила боли соперничала с силой страха, что боль оставит меня одиноким, жалким, незащищенным, неспособным чувствовать боль за мной же и убитую подругу.

Так вот почему мама не помогает мне. Я прекрасно знал – у нее десятки путей снять боль, но почему-то не делает это.

Пять ночей, вымоченных в липком поту, вымученных в визге тормозов, и три недели непрекращающейся головной боли спустя она объяснила:

– Не физическая боль опасна для тебя, а душевная. Природа использует физическую боль, чтобы не дать душевной травмировать тебя. Телесная тоже наносит вред, но несоизмеримо меньший.

– Откуда ты знаешь, что душевная боль не нанесла вред вопреки стараниям физической?

– Я не знаю. Но если бы нанесла, ты бы знал.

– Ты считаешь, что природа не допускает ошибок?

– Допускает, но учится на них. Но это уже совсем другая история.

***

Три дня после гибели Альфы мама игнорировала меня, избегала, обходила стороной, только изредка проверяла опытным взглядом оператора, следящим за манометрами и амперметрами, чтобы они не зашкаливали, и это все, что ее заботило. При этом демонстрировала холодное разочарованное безразличие. Что она пытается делать? Донаказать меня?! Проверить, сколько боли я способен вынести?!

А что значит вынести? Что произойдет, если я не вынесу? Где предел у «вынести»? Что если у «вынести» нет предела? И все, что угнетает меня физически и душевно, вдруг неожиданно, без предупреждения удвоится, или утроится, или утысячерится.

Я всегда относился к боли как к измене и предательству тела. Но за последние три дня увидел в ней разумное существо, законы поведения которого мне неизвестны, но понять их надо непременно, и не для того, чтобы хитрить и прятаться от нее, а чтобы уметь противостоять ей, не дать поработить себя.

Почему мама игнорирует меня? Ничего себе момент выбрала! И не просто наказание, а наказание молчанием! Ничего подобного раньше не случалось. Молчание не было ее сильной чертой. Она всегда осуждает его во мне. Ее главные правила общения: «Если у тебя есть, что сказать, говори. Не предполагай, что люди вокруг сами должны знать, что с тобой происходит». У нее определенно есть, что сказать, и она отлично знает: я не имею представления, что.

Она ненавидит меня, презирает, не хочет больше быть моей мамой.

«Не торопись», – остановил я себя. Идея заговорить с ней первому вяло, сквозь боль и опустошение созревала во мне три дня, пока, простая по содержанию и великая по моему тогдашнему малому возрасту мысль в мгновение ни превратилась в решимость.

Я знаю, что происходит со мной, и через какую боль прохожу, но что знаю о ней, через что проходит она? Я не сказал ей ни слова о случившемся, но, безусловно, она осведомлена обо всем, что произошло, помгновенно из своих неизвестных мне источников. О чем она думает, что держит ее в цепенеющем страхе? Она нуждается в моей помощи больше, чем я в ее. Каким инфантильным эгоистичным идиотом надо быть, чтобы сразу не понять это!

Я застал ее врасплох, без предупреждения и разрешения войдя в спальню. На ней шелковый красный халат, переплетенный радостно-розовой на белой тени сакурой, золотой пагодой на спине и двумя симметрично распростертыми на груди и асимметрично изображенными теншу, стаей карасу, голубыми водопадами с белой пеной на вихрях водяного потока. Я видел этот халат на ней всего несколько раз и по многим причинам догадывался, что он имеет особое значение, отличное от любой другой вещи, когда-либо прикасавшейся к ее телу.

Как она вдыхала мягкий шуршащий аромат, всколыхнувшийся с лепестков сакуры. Как прислушивалась к нежным тонким переливам карасу. Как на ее улыбку оседала прохладная влажная пелена из голубого пенящегося потока, разбрызгиваемого плавными грациозными движениями ее тела. Как нежная ласковая разноцветная гладь порождала прекрасные неповторимые воспоминания. Я знал – первый раз она надела его в тот день, когда отец снял его с нее. Когда бы и в каком контексте я ни воображал их вместе, этот халат всегда был частью этого изображения. Легкий и тонкий, он был неспособен предохранить тело от прикосновения дыханием, взглядом, тенью или шорохом пальцев и защитить мир от красоты ее тела.

Халат не был подходящей частью того, что, как я предполагал, должно произойти между нами, но одновременно не был достаточно значительным, чтобы помешать этому.

Я взял ее за руку и повел к софе, как это всегда делала она, положил руки ей на плечи, медленно и мягко надавил, приглашая сесть. Она садится. Я вижу влагу, наполняющую ее глаза. Это настолько непривычно и неожиданно, что я даже не сразу сообразил, для чего ей нужна влага в глазах и как она там очутилась. Вдруг, она, как девчонка, разрыдалась, громко и неудержимо. После коротких раздумий, с каким-то облегчающим удовлетворением присоединяюсь к ней. Зашкаливающие стрелки медленно сдаются, укрощенные ее близостью. Огненно-красная боль вины теряет свою пыточную привлекательность, уступает ноющей тоске памяти. Вечер наполняется неожиданной повседневностью, о существовании которой я уже начал забывать.

– Я была так близка потерять тебя, – с трудом угадываю ее бормотание.

Не отвлекаясь на второстепенности, она кладет руку мне на лоб и медленно перемещает ее к глазам. Постепенно я растворяюсь в пространстве, в существование которого я уже начал терять веру.

***

Интерес к ней всегда отбрасывал на меня цветные тени, которые я по-разному воспринимал на разных этапах своей эволюции. В редких случаях она привлекала к себе внимание, во всех остальных приковывала.

В детстве это импонировало мне. От нее не требовалось усилий, чтобы вовлечь в свою орбиту любое обладающее зрением существо. Мужчины смотрели на нее пораженно и восторженно. Если же были не одни, а в сопровождении спутниц, то обрывали взгляд, но потом еще раз совершенно случайно пересекали свой взор с ее глазами, платьем, походкой, невзначай отставали, поворачивали голову, наблюдая ее приближающуюся или удаляющуюся. Иной раз, что особо веселило меня, вращали глазами, не поворачивая головы. Меня они не замечали, и это давало мне возможность досконально изучать каждое их движение, поворот головы, взгляд.

Любопытно было узнать ее восприятие происходящего, но я не решался расспрашивать, боясь, что смогу этим каким-то тогда еще непонятным образом обидеть ее. Повзрослев, понял – причина была в другом: страхе, что она не скажет правду.

Женщины смотрели сначала на нее, потом на меня. Совсем не так, как они смотрели на меня или попросту не обращали внимания, когда ее не было рядом. В ее отсутствие я был скучным, бесцветным. Неинтересным. Рядом с ней мир воспринимал меня привлекательным и значительным.

Это изменилось по приближению к тринадцатилетней отметке. Я начал стесняться появляться с ней на глазах у посторонних. Она это почувствовала и содействовала моей отстраненности.

Каждый раз, думая об этом, я находил новое объяснение своей стыдливости. Чувствовал ли себя взрослым и мне было положено окружить себя сверстниками (читай – сверстницами), а не вязнуть в маменькином детстве? Или от того, что я увидел в глазах женщин, смотревших на нас, нечто новое, чего не замечал ранее или чего не было в их взглядах, и это привлекало мое любопытство, но в каком-то пугающе-запрещенном аспекте, очевидцем которого она быть не могла? Или подкралось мое время коситься на окружающих женщин и, опять же, я не мог позволить ей быть свидетельницей того?

Или еще – она выглядела моложе своих сорока лет – это не мое наблюдение, а хорошо известный факт. Я мало интересовался женским возрастом. Попросту делил женщин на тех, кто входит в круг моих интересов, и на старых, обитающих за пределами моей галактики. Не помню точно, когда начиналась старость в мои тринадцать лет – в двадцать восемь, то ли в двадцать пять. Я же чувствовал себя зрелым мужчиной – сочетание этих фактов делало нас с мамой почти сверстниками. Но как исполнять роль ее сверстника? – в этом было нечто мечтательно-непозволительное, привлекательное и интригующее для моего скрытого от мира воображения. Ходить рядом с ней за руку или под руку значило выставить свои постыдные фантазии на всеобщее обозрение.

Некоторые объяснения были пренеприятные, но они приходили в мое подростковое сознание без приглашения. В тринадцать лет я уже догадываться о значении взглядов, которыми встречные мужчины обволакивали ее, и мне необходимо было исключить себя из этой гипотетической грани ее жизни.

Но, вероятно, самое простое объяснение – у меня была непомерная потребность привлекать внимание. Но я сам должен быть непосредственной его причиной, а не приложением к интересу, который она вызывала в глазах окружающих.

АЛЁНА

Девушка, выбежавшая на дорогу, чтобы ладонями удержать поток машин, защитить меня и Альфу от передков и колес безжалостных автомобилей в день последней экспедиции, имеет имя.

Тень, промелькнувшая на школьном дворе в день драки с кубинской шпаной, имеет имя.

Девочка, которую прячет мама от толпы, вооруженной факелами и ненавистью, и жестокостью, в моих кошмарных детских снах, имеет имя.

Девочка, стоящая рядом со мной, когда Альфа предложила провожать нас (по версии, известной в настоящий момент читателю – предложение было сделано мне одному) в школу в день первой экспедиции, тоже имеет имя.

Имя это – Алёна.

Алёну нельзя описывать между прочим, как эпизод, как фон, как статиста. Она не может быть дополнением к чему бы то ни было. Она существует исключительно сама по себе, в полный размер кадра, от верхней левой точки экрана до правой нижней, от первой буквы до последнего знака препинания книги. Любой незначительный эпизод, частью которого по наитию судьбы или по собственному желанию становилась Алёна, тут же превращался в событие о ней.

Она не входила в происходящее, а вихрем врывалась, подминая под себя всех героев и все декорации. Если бы магическим образом она превратилась в шахматную фигуру, то исход любой партии решался бы первым ходом, после которого ни одной другой фигуры или пешки на доске не оставалось.

Включить ее в повествование, значит исключить всё остальное и всех остальных. Вот почему я вынужден был молчать об Алёне до настоящего времени.

Алёна вошла в мою беззаботную семилетнюю жизнь в первый школьный день и капля за каплей, год за годом просочилась во все тайные закоулки и складки моих привычек, повседневного ритуала, занятий, чтения, спортивных игр, вечерних и воскресных прогулок и в завершение – памяти и разума.

Алёна сидела со мной за одной партой с первого дня нашей школьной жизни до того, как в четырнадцать лет переехала в Германию, где стала жить у своей сестры, вышедшей замуж за немецкого дипломата.

Ни одна школьная пьеса не ставилась без ее редакции, режиссуры, декораций и исполнения главной роли. Это же правило распространялось и на все другие события. Если всё же кто-то незамеченным прокрадывался организовать конкурс танцев или вечер поэзии или нечто подобное, то допускалось это только при условии, что она будет победителем.

К сожалению, во всех парных конкурсах, к примеру, танцах, я становился жертвой ее неукротимой энергии в стремлении достичь абсолютного совершенства. Я был нормальным достаточно хорошо физически подготовленным подростком и, немудрено, что мои интересы были устремлены в другую сторону, но Алёне был недосуг сверяться с моими влечениями.

Боролся ли я за свою свободу и независимость? Безусловно. Достаточно агрессивно первый раз, когда нам было десять, и несколько раз позже, но с все меньшим энтузиазмом.

Прежде, чем описать тот первый случай, – несколько слов о внешности Алёны.

Большие темно-серо-зеленые глаза, которым она сама дала дивное название «болотные». Более точное определение придумать невозможно. Оттенок их иногда менялся в зависимости от поры дня, высоты солнца над горизонтом и еще, думается, настроения. Выражение же не находило покоя никогда, что безошибочно отличало Алёну от всех других девочек моего окружения и нашего возраста.

Впервые увидев ее глаза и поразившись мастерству природы находить подобные выразительные цвета и формы, я по прошествии недолгого времени умерил восторг, чтобы он не отвлекал меня от обозрения других чудес света. Совладать же с Алёной, точнее, ее умениями пользоваться дарами природы оказалось сложнее, чем с самой природой. Иной раз Алёне требовались годы, чтобы достичь желанной цели, или приходилось двигаться в обратном измерении времени, чтобы преодолеть возникшие на пути препятствия, но не существовало силы, которая могла остановить ее в достижении намеченного результата.

Один ее взгляд вернулся ко мне воспоминаниями из будущего, когда в одном природоведческом фильме увидел мягкую, бесшумную, крадущую поступь леопардика, пытавшегося подражать повадкам родителей во время охоты. После непродолжительных и приятных усилий (я знал, что непременно буду вознагражден чудесной ассоциацией) вспомнил, где уже наблюдал эту вкрадчивость, неизбежность, прищур хищницы, уверенной в успешной охоте. Я не только вспомнил сам взгляд, но и историю того, как она терпеливо изготовляла его в себе.

Думаю, нашлось немного очевидцев, способных выделить то выражение глаз из всего ее впечатляющего арсенала. Но даже для них это был всего лишь еще один из ее взглядов. Вполне, возможно, и я никогда бы не был «удостоен чести» заглянуть благодаря ему в глубину ее болота, не случись мне заполучить код, зашифрованный в том фильме.

Другая особенность внешности – заплетенные в тяжелую косу густые золото-русые волосы.

Память моя имеет особенность располагать эпизоды не в логической или хронологической последовательности, а в некотором странном сюжетно-кодовом пасьянсе, в котором не усматривается ни смысл, ни порядок. Случается, память уводит меня в сторону от действительности. За что премного ей благодарен. Иной раз, напротив, не дает возможности спрятаться от реальности, даже если та затеряна в складках между давно пролетевшими годами. Так с многолетним опозданием проникло в мое шестнадцатилетнее сознание другое наблюдение. Золотистый цвет лица Алёны (отблеск золото русых волос) покрывался изумрудной россыпью блеска ее глаз, лишь только она переводила их на меня. До сих пор не знаю, был ли это световой эффект или особенность ее кожи, или моего восприятия.

Глазами в огранке взгляда она добивалась всего, что ей вздумывалось. На меня ее чары не действовали. Во всяком случае, напрямую. Имею в виду – видел их и молча незаметно для окружающих восторгался, но этого было недостаточно, чтобы припуститься бездумно выполнять любые ее прихоти. Конечно же, это не стало помехой для Алёны. Она нашла способ контролировать меня, используя их косвенно.

Когда мы были с ней вместе в окружении знакомых или посторонних людей она какими-то загадочными девичьими приемами приковывала внимание к себе. Лишь только убеждалась в успехе маневра, в следующее мгновение переносила внимание на меня. Не уверен, как у нее это получалось, то ли случайно, но как-то особенно касаясь меня или поворотом головы, или каким-то другим непонятным образом. К своему полнейшему стыду, мне это нравилось, и она это знала.

Рядом с мамой я привлекал внимание женщин. Мужчины не обращали на меня внимания, они были заняты исключительно ею. Привлечь внимание к себе не было для Алёны самоцелью, а способом перевести его на меня. В ее ловушку попадались все – мальчики и девочки, мужчины и женщины. На меня это действовало двояко: во-первых, было приятно привлекать к себе внимание тем, что нахожусь рядом с красивой девочкой. Позже, когда девочка обратилась в девушку, это уже не имело значения. Меня заботило внимание единственного человека. Все остальное было назойливыми помехами. Во-вторых, что действовало с большей силой: она ставила меня в центре своих усилий, и это давало ей право опекать меня мелочным контролем во всем остальном.

На одном из последних уроков в класс вошла школьный организатор и вступила в перешептывание с учительницей. Боковым зрением я заметил, как Алёна засияла. Несколько секунд спустя учительница указала на нас двоих и сказала следовать за организатором. Я понял, Алёна затевает очередное событие. И не ошибся. Мы с ней должны исполнять танец на школьном вечере, который начинался с того, что она сидит на некотором возвышении, а я подхожу сзади и кладу руки ей на плечи, после чего она встает, и мы начинаем танец. У меня не было сомнений – это было ее изобретение. Может быть, не весь вечер и, возможно даже, не сам танец, но определенно, вступление к нему.

Она уже раньше пыталась несколько раз заставить меня положить руки себе на плечи. Я, конечно же, категорически отказывался. Сейчас это движение требовалось в контексте танца и, по ее мнению, должно было лишить меня малейших шансов увильнуть от намеченного ею плана. К радости, у меня быстро созрел свой, который должен удовлетворить всех.

Алёна села на стул. Организатор показала движения по порядку. Я с готовностью повторил. Довольный собой, подошел сзади и опустил руки близко к плечам, но касаться их не стал. Она накрыла своими ладонями мои руки и начала прижимать к плечам, приговаривая: «Тебе показали, как это делается, делай, пожалуйста, правильно».

– Я буду делать, как хочу, или никак.

Возможно, я чуток переусердствовал в тоне, и ее глаза наполнились слезами. В подобных случаях я уступал, но в этот раз она зашла слишком далеко. Кроме того, сцена разворачивалась в присутствии постороннего человека, полагаю, чтобы сделать меня более покладистым и управляемым. «Вот это твой план?!.. Ты вообще знакома со мной?» – беззвучно спросил я ее и посмотрел в сторону организатора. Та с трудом удерживала улыбку. Я почувствовал себя непростительно оскорбленным. Одна улыбалась надо мной – другая плакала.

– Мне надо в класс, – и раз уж ей так необходимо вовлечь свидетелей, то, пожалуйста, можно и при свидетелях, без колебаний добавил. – Завтра за мной не заходи. Я иду в школу с Эльвирой.

Эту жестокость с моей стороны необходимо пояснить. Со второго дня начала школьной жизни каждое утро последние три года Алёна делала небольшой крюк по дороге из дома, заходя за мной, чтобы вместе идти в школу, а потом днем по тому же маршруту в противоположном направлении мы возвращались. Эльвира была застарелой Алёниной соперницей, но обыгрывала ее в единственной категории – она была отличницей. Алёна была слишком занята жизнью, чтобы тратить время на подобные пустяки.

В тот день впервые за три года мы возвращались со школы раздельно.

Вечером к нам домой пришла Алёна. Она проскользнула мимо меня, не проронив ни звука, и заперлась с мамой в комнате. Меня совершенно не интересовало, о чем они там беседуют. Я продолжал отстаивать мужскую гордость и независимость. Минут через пять дверь отворилась, и мама пригласила меня в комнату. Алёна в слезах, мама старается быть серьезной и даже немного строгой. Я сажусь напротив Алёны, мама между нами. Она берет нас с Алёной за руки и говорит:

– Сейчас я выйду из комнаты. Тем временем вы должны найти или придумать два слова, любые два слова. Могут быть имена, фантастические объекты, неважно какие. Вы должны запомнить их на всю жизнь и клятвенно обещать мне, самим себе и друг другу. Что бы ни случилось, какие бы обиды ни были между вами, самые непростительные поступки – как только один из вас произнесет первое слово, другой обязан незамедлительно произнести второе, и вы должны простить друг друга. В этот день никаких обсуждений обиды быть не может. Потом говорите об этом, если сочтете необходимым. Возражения?

Я молчал, Алёна обронила: «Нет».

– Вопросы?

Для ровного счета я поторопился ответить раньше Алёны.

Мама вышла. Через несколько минут мы позвали ее.

– Встаньте напротив друг друга, – сказала мама.

Повернулась к Алёне:

– Положи правую руку ему на левое плечо.

Обращаясь ко мне:

– Положи правую руку Алёне на левое плечо. Очень хорошо. Кто сегодня будет более великодушен произнести первое слово?

Только я приготовился быть более великодушным, как Алёна выскочила передо мной: «Я».

– Скажи ему на ухо первое слово, но чтобы я не услышала. Ни одна душа на свете не может знать о существовании этой вашей тайны.

И только после того, как мы отошли друг от друга, я осознал – все-таки положил руку ей на плечо. Но понял не сам, а разглядел во взгляде удовлетворения ее влажных красных болотных глаз.

В будущем чаще я успевал произнести наше первое слово. Бывало, Алёна перехватывала инициативу, но правило второго слова исполнялось беспрекословно. Секретность, однако, была нарушена на следующее утро. Тайна передана, конечно же, без права дальнейшей передачи (и под клятвенное обещание молчать) Альфе. В наше оправдание: у нас не было тайн от нашей подруги.

Неразрешимой загадкой второй половины моего четырнадцатилетнего существования было понять, что значит для меня Алёна. Годами, тонюсенькими ниточками и узелками Алёна вплетала в меня ладное прочное и надежное понятие друга. Но было нечто еще, недоступное моему сознанию тогда, и не уверен, что во всей глубине понимаю это сегодня.

После четырнадцати произошли изменения, но об этом позже.

СВОБОДА

Мне одиннадцать, и я счастливый обладатель полной и абсолютной свободы во всех измерениях тогдашнего моего стиля и образа жизни. Будучи страстным любителем изучать окружающих, я проглядел этот немаловажный факт собственной биографии. Как оказалось, (в отличие от меня) все наши были осведомлены о моих исключительных привилегиях.

«Наших» было семеро.

Вика – мягкая, бесконфликтная. Имея великолепное зрение, неизменно нуждается в поводыре, даже в самых простых ситуациях, даже если тема касается только ее и никого более, даже если никто другой не имеет представления о сути происходящего.

Аида – аккуратная, независимая, уверенная в себе и всех своих достижениях, как, например, роль ведущей в отношениях с Викой.

Саня – эрудит и острослов, но эрудиция его существует независимо, сама по себе, как дополнительный пласт в мозгах, заботливо изолированный плацентой (непонятно как туда пробравшейся) от всех других мыслительных слоев и прослоек. Он выискивает и записывает в толстых тетрадях шутки, остроты, анекдоты в намерении собрать их полную коллекцию. При пособничестве неплохой памяти может подолгу выдавать их полчищами, стройными рядами, подряд, без разбора и пауз, но редко припоминает уместную в контексте обсуждаемой темы и трогательно расстраивается, когда его же шутку озвучивает к месту кто-то другой из наших. Саня не управляет памятью, память управляет им.

С Павликом мы знакомы – непутевый брат Лары. Физически крепок, духовно и ментально невероятно запущен. Не в состоянии заставить себя запомнить несколько простых фактов, чтобы подготовиться к уроку и исправить свои позорные оценки. Незнакомцу достаточно удержать его в поле зрения пять минут, чтобы понять то, как Алёна так снайперски угодила в яблочко – «есть сила, есть воля, отсутствует только сила воли». Павлик не управлял ничем – Павликом управляла инфантильность. И обычно сопутствующая ей серая мешанина обидчивости, взъерошенности и упрямства («скажите на милость, вам не терпится вырваться, а мне здесь, в детстве, пока еще не наскучило»)

У Адика отец высокопоставленный профсоюзный деятель. Адикино будущее (успешное) давно предопределено и четко расписано в номенклатурных фолиантах. Все, что от него требуется – в достатке и роскоши дожить до этого самого будущего. Находчив, умен, распахнут, осторожен и никогда не держит про запас второй план на случай, если не сработает первый. У него их по меньшей мере пять.

Об Алёне ни слова.

Перечитав описание друзей, вынужден сознаться – упущен один важный персонаж. А может, и не упустил – он сам красноречиво экспонирует себя. Не милый ангел, отнюдь. От него за версту разит ехидством, самодовольством и самопревосходством. Но ретушировать себя не намерен – пусть монетка ржавая, зато неподдельная.

Случалось, иной раз наши именовали себя сподвижничеством в зависимости от того, как далеко мы выходили в своем поведении или суждениях за пределы общественных норм. Я ничего не перепутал, комбинация слов «общественные» и «нормы» была на кончике наших бойких одиннадцатилетних языков и мы не только глубокомысленно употребляли, но еще и чуть-чуть понимали ее значение.

Подозреваю, открывателем и первым пользователем этой загадочной в начале, впоследствии величественной комбинации слов был все же Адик. Надо отдать ему должное, он был нашим мостиком в мир хоть и знакомых, но недоступных слов, предназначенных вести за собой трудящееся человечество.

«За пределы общественных норм» было нашим кодом. Павликом было даже выдвинуто предложение воспользоваться им в качестве пароля, что для него было ритуалом преклонения перед могуществом слова, но никак не секретности и безопасности. К этой идее свелась его персональная подвижническая роль – успешно затеряться во времени между реальностью понятия, до чего он тогда еще не дорос, и его комическим жонглированием, из чего мы – все остальные – к тому времени уже повырастали.

Большинство общественных норм меня персонально вполне устраивало, и пересекать их пределы не являлось идефиксом на моем листе немедленных пожеланий. Но я старался особенно не афишировать лояльность общепринятым нормам, чтобы не услышать в ответ: «Ему мамочка не разрешает». Все же (если уж откровенно) интерес к подобным забавам у меня присутствовал, но по иной причине – потребности наблюдений и изучения поведения инфантильного окружения.

Наша семерка подразделялась на ячейки.

Своей группе, включавшей также Павлика и Саню, Адик дал выразительное название «Великолепная Тройка». Эпитет использовался с гордостью внутри группы и со скрытой иронией за ее пределами.

Основное предназначение Великолепной Тройки – обращать в шутку все, что попадается в поле ее зрения и эфир слуха. Что у серьезного на уме, то у шутливого на языке. Одна занимательная особенность – так никогда мной и нерасшифрованная – функционировать как источник юмора группа могла исключительно в полном триедином составе. В случае отсутствия кого-то одного поредевшая двойка воплощала серьезность и вдумчивость, на какую только была способна в своей конкретной комплектации.

Аида-Вика не имели специального названия, но если бы оно существовало, то было бы «Хвостик» по роли Вики, которую она добровольно исполняла в дуэте с Аидой. Это мое секретное определение я хранил в тайне даже от Алёны.

Альянс Алёна-я также не был скреплен названием.

Помню историю рождения содружества и вынужден признаться – я не только не был основателем, но некоторое время вяло сопротивлялся предложениям влиться (в союзе с Алёной) в лигу детских карбонариев.

Знаю, что сдерживало меня. Алёна же исполняла роль персоны поддержки, хотя, уверен, давно уже готова присоединиться и только терпеливо и молчаливо ожидала провозглашение моей решимости.

Основа моих отношений с Алёной: если это важно для меня, то приобретало значимость и для нее. В чуть меньшей степени верно было и обратное. Я тоже старался быть ее поддержкой. Разница – Алёна делала это с религиозным упоением, я же – по необходимости, больше для равновесия и не всегда с удовольствием. Но вида не показывал. Это было бы неуважением и нарушением правил общения – двух главных мицвот[10], установленных мамой для нас с Илаем.

Что сдерживало меня? Я не любил больших групп. Не стеснение и дискомфорт были тому причиной, а самая обыденная, незваная и постыдная лень. В больших компаниях – иной раз даже малознакомых – течение выносило меня в стремнину. Без всякого желания и еще менее – усилий – я становился лидером, кем, точно знал, рожден не был. Я могу рассказать историю, прокомментировать чужую, вспомнить уместную шутку или малоизвестный факт, но намерен делать это исключительно по собственному наитию, а не под нажимом или по выражению ожидания на обращенных ко мне лицах и тем более ни по обязанности, ни по статусу.

Это была официальная версия.

Была еще одна, в которой я упрямо отказывался признаваться даже себе. Всем троим – Адику, Павлику и Сане – нравилась Алёна, и это объединяло их в соперничестве со мной. Ненужном и неприятном.

Основным оружием в их баталиях за внимание Алёны были словесные шпильки. Но направлены они были не только на меня, а большей частью на нас обоих (что-то вроде глупого «мама и папа сегодня не в духе»). И это было уже совсем непосильно для моего понимания. «Как вы собираетесь привлечь внимание Алёны, атакуя ее?», – думал я.

Сам факт бессмысленных подковырок (в отвратительном вкусе) досаждал мне меньше, чем необходимость притворяться, что их старания не заботят меня. Заботили. Притворяться я не любитель. Насколько помню, здравый смысл – «план не работает, не пора ли остановиться?» – они так и не постигли.

Я скромно считал себя знатоком в подобных вопросах и знал, как следовало бы привлечь Алёнино внимание, но не имел представления, как научить инфантилов отказаться от подковырок, которые они пытались выдать за дружеские и безобидные, а главное – веселые и не вызывающие в Алёне самого вялого интереса.

Я ценил Алёнину дружбу, но тяжеловесная исключительность её была избыточной и (по секрету от нее) неудобной. Насколько помню, я не подписывался на такое. Во всяком случае, в той форме дружбы, в какую она превратилась за годы, прошедшие со дня нашей первой встречи. При всем этом Алёна была мне не в тягость. Она придумала, точнее построила или просто извлекла из себя интересный механизм, позволяющий ей подстраивать свои желания под естественный ход событий («не дергайся, я получаю все, что мне нужно, ты мне ничего не должен» – и я знал, что это неправда).

Несколько раз ненароком я пытался выудить у Алёны ее восприятие климата отношений. Она удивленно смотрела на меня, демонстрируя отсутствие всякого интереса к упомянутой теме.

– Что ты думаешь о Великолепной Тройке? – спрашиваю ее.

– Я думаю о ней как о тройке, – довольная легко подвернувшимся каламбуром отвечает Алёна.

– Ты не находишь ни в одном из них интереса, многие находят.

– Как же не находить? Понятное дело – смеются. Только непонятно над чем. Даже палец показывать не надо. У многих это называется быть смешным или веселым. Но я не многие, я – одна. Тройке я ставлю тройку – это мой окончательный ответ. Перестань торговаться, а будешь продолжать, сам станешь неинтересным. Неинтересность опасна своей заразительностью.

Незначительные и невзрачные тернии не мешали мне, однако, видеть большую картину нашей семидольной дружбы.

Итак, (попробую еще раз, если опять не отвлекусь на существенные второстепенности) мне предстояло сделать важное открытие, всем нашим хорошо известное. Первый раз существует для всего, даже для осознания собственной незаурядности, которая сводилась к тому, что мама не терроризировала меня мелочным контролем. К этому времени между мной и ею были четко распределены роли и очерчены границы дозволенности, которые она описала с идеальной прямотой и простотой.

«Если ты надумаешь отправиться в Центральную Африку, поселиться на самом высоком дереве, которое сможешь там отыскать, и провести на нем жизнь, у меня не будет с этим проблем. Не моя роль принимать за тебя решения или осуждать твои. Моя обязанность – показать тебе альтернативы».

Годами позже понятно стало, что в этих альтернативах и заключалась вся ее хитрость. Она не навязывала решения, а показывала их привлекательность, и как только я начинал понимать это, ее работа была завершена.

Наш класс перевели в межсменку по таинственной, очень серьезно звучащей, но от того не ставшей понятной причине – из-за нехватки учебных помещений. Это означало – теперь занятия будут начинаться в одиннадцать. Когда мы принадлежали первой смене, мы оттяпывали у нее классные комнаты. В межсменке мы в дополнение будем обдирать и вторую смену. Но у взрослых своя порой очень странная логика, в отличие от всех остальных случаев, когда она просто странная. Так или иначе, наше мнение ничуть не интересовало школьную администрацию.

Реорганизация имела свои прелести (но, как показывала жизнь, даже в одиннадцать лет прелести не приходят сами по себе, а в сопровождении какой-нибудь пакости). Мы более не должны пыточными щипцами вырывать себя из сладостной, блаженной, томной утренней неги и сразу же без промедления пускаться в бесконечную неодолимую погоню за временем. Минусом было то, что не оставалось времени на дело, и что важнее – часа на потеху.

Ратное сподвижничество решило закавыку, оказавшуюся не по плечу школьной администрации. Точнее, второй части, той, что касалась потехи.

– Вы знаете, что в парк Кирова приблудил бродячий зверинец? – Саня напирал больше на сообщение, чем на вопрос.

– Позавчерашняя новость. Две облезлые кошки, антилопа с одним рогом, и тот обгрызен, хромой слон и трусливый лев. Во потеха, – всезнающе прокомментировал Адик.

– Ты уже побывал там? – напирая больше на вопрос, чем на ожидание ответа, спрашивает Аида. Она слишком умна, чтобы не знать ответ.

– Нет, конечно, и не собираюсь. После московского зоопарка смотреть на этих несчастных голодных и обездоленных – нет уж, спасибо, – ответ доносится из глубины доброты и сострадания к безжалостно плененным животным, во всяком случае, именно так звучит он в собственных ушах.

– Почему бы нам не посетить зоопарк! – подал идею Саня, – до школы. Открываются они в восемь. Два обзорных часа. Вернуться в школу сорок минут. Это даст нам запас почти в полчаса.

«И заодно деньги за билеты хоть частично пойдут на пищу, содержание и лечение несчастных пленников», – хотим сказать Аида, Алёна и я. Но не говорим. Аида – по мягкости, Алёна – из соображений «что это изменит?», а я объявил беспощадную войну сарказму, особенно, если это первое, что приходит на ум.

Идея виделась более чем привлекательной. Особая прелесть чудесным образом заключалась в категорическом неодобрении проспекта ни учителями, ни родителями, если конечно они об этом когда-нибудь узнают. Перед нами готовились развернуться вольные просторы родного, хорошо знакомого города, готовящегося быть переоткрытым без скучного сопровождения безнадежно вышедших из моды, времени и строя взрослых. Не говоря уже о вожделении выхода за пределы общественных норм. После того, как перл идеи был обрамлен гордостью, возбуждением, нервозностью и готовностью к опасностям, подстерегающим нас на каждом шагу, план стал попросту неотразим.

Я с радостью поддержал идею похода, но обеспокоился беспечностью организации. Детали стыдливо переведены на запасную трассу, освободив все главные пути упоению идеей самой по себе, абстрактной и непомерно идеализированной. Безопасность, возможные осложнения наспех запихнуты в никчемный сундучок, чтобы не были видны и никого не раздражали. Я попытался привлечь внимание к техническим деталям похода, но все мои доводы глухо отражались от «как ты мастерски умудряешься все усложнять. Ты перепутал, не на Марс отправляемся, не паникуй».

Естественно, подобная реакция еще более усиливала мое беспокойство за девочек, которые могли привлечь нездоровый интерес местной нагорной шпаны, да и за мальчиков, беспечно веривших в то, что все проблемы на свете легко решаются шуточками. В равной степени – к радости и огорчению – я почувствовал себя взрослым среди детской мишуры.

Опять, в который раз, я не только оказался исключением, но даже не сразу осознал полу-ужасность обстоятельств, а лишь после того, как Алёна оплеснула меня вопросительным взглядом. Ну, конечно, (как это она всегда успевает понять раньше меня!) секретность предприятия была серьезной проблемой.

Какой сценарий ни выбираю, оказываюсь в заведомом проигрыше. Не рассказать маме было так же немыслимо, как не ночевать дома, а наутро объяснить, что провел ночь в библиотеке. Выступить наперекор альянсу заявлением: «Вы, ребята, решайте каждый за себя, а я не могу не сказать», без сомнений, поставит меня в коллизию с нашими. Рассказать маме по секрету было низко и подло и, кроме того, чревато непредсказуемыми последствиями.

Как иногда это случалось, разумное решение сгенерировала Алёна.

– Сподвижничество выступает за нарушение общественных норм. Верно? – глубокомысленно произнесла Алёна.

– Согласен, – еще не понимая, куда ее заносит, подтвердил я.

– Но ведь сподвижничество тоже общество.

Пауза. Нет, две паузы – ее и моя. Оба выжидаем – она, чтобы невзначай выдать неожиданное и замечательное решение, я – понять и поразиться. И уже начинаю поражаться. «Действительно, сподвижничество ведь тоже общество». Здорово, тут заложен какой-то конфликт. А конфликты всегда порождают гениальные идеи… но какие?.. на том и застрял.

– Это значит, – продолжает Алёна, видя, что я все еще плутаю в потемках. Продолжает не торопясь, давая мне возможность вступить с собственными замечаниями, лишь только обрету готовность, – что выступая против его норм, ты тем самым выполняешь основную статью кодекса, а каждый, кто атакует тебя за несолидарность, автоматически превращается в реакционера.

Все разом распределяется по своему предназначению – Алёна погружается в удовлетворение найденным решением, наши в недоумение «что-что? повтори еще раз», а я в естественное состояние радости – моя нерешаемая проблема успешно решена. Алёнино предложение звучит сложно (как только можно до подобного додуматься?), кристально просто и до обидного (как же я сам не догадался?) гениально одновременно.

Алёна смотрит на меня наивно-простодушно, не ожидая пронзительной признательности, притворяясь, что ничего такого особенного не выдала. Тем самым многократно усиливает эффект своего изобретения. У меня есть тенденция переусердствовать в выражении чувств, от чего искренняя благодарность может показаться наигранной. В этот раз она высказана во всем блеске профессионального эквилибризма, на который только способен одиннадцатилетний человек.

Так я и поступил, следуя Алёниной рекомендации.

Установилось молчание, в неловком течении которого сообщество пыталось размыслить путь из тупика моего (пишется «моего» – читается «Алёниного») идеологического парадокса или в простонародии – демагогии. Алёна, выждав длинную, ювелирно отточенную паузу, чтобы успеть раньше других неуверенно, задумчиво, медленно, чуть наивно и слегка напряженно прищурив взгляд, ничуть при этом не переигрывая, произнести:

– Я думаю, ты прав: мы не можем препятствовать твоему решению, – она останавливается, но опять успевает раньше, чем другие зашелестят согласиями или возражениями, – но ты должен гарантировать, что твоя мама будет держать секрет, как если бы ты ей ничего не говорил.

В этом была особая прелесть Алёны – не было необходимости предварительно продумывать и обсуждать с ней сценарий поведения, готовя его к исполнению.

***

Пытаюсь понять, почему предвкушаю удовольствие от того, что сейчас оборву рассказ, но сохраню тему повествования.

Нахожу две причины.

Тема для меня важнее исторической последовательности.

Существуют счастливчики, родившиеся в сорочке. Это обо мне. Я ничего не знал о ней (сорочке) – просто пользовался, как и остальными благами рождения. И лишь осчастливленный – уже Алёной – столь же масштабно во второй раз, понял, что означал для меня первый.

Алёна обладала способностью узреть то, что (я не догадывался) обитает или едва пробуждается, или еще только когда-нибудь потом появится во мне. Я думал, что понимать можно то, что видишь и слышишь. Неверно…

Понимать – это шестое чувство. Алёна не могла видеть или слышать то, что ерошилось во мне, по простой причине – во мне это еще не существовало. Она понимала то, что еще только намечалось появиться когда-нибудь потом, а иной раз благодаря ей и появлялось.

Что это? Я излучаю невидимые для себя волны – и чудо заложено во мне, или все же чудо в ней, и это она родилась с исключительными способностями? Подумав, остановился на том, что это атрибут нас обоих и не может существовать одно без другого. Чтобы одно существо понимало другое, необходимо наличие чуда в обоих.

Еще знаю, что никогда не стану обсуждать это с Алёной, потому что понимание нельзя видеть и показывать, о нем нельзя говорить и слушать. Это симбиоз темноты и тишины. Лишь только начинаешь видеть темноту, она перестает быть собой. Как только услышишь тишину, она умирает в хаосе шума. Понимание неприкосновенно. Дотронься до него – и оно оскорбленное исчезнет, бросив тебя на беспомощное попечение пяти оставшихся убогих чувств.

Вторая причина. Время – мой жестокий тюремщик, бездушный надзиратель, безжалостный надсмотрщик. Знаю, время нисколько не заботят мои наивные попытки разорвать его на неровные безобидные беспомощные шматы, перетасовать по величию своего усмотрения или оскорбить отсутствием всякой самой примитивной логики, разложить из них глупый пасьянс или построить карточный домик, не способный устоять на собственной опоре.

Для меня это обольщение, удовлетворение властью над временем – пусть даже абсолютно иллюзорной.

МАРИАНЕТА

Пять лет спустя случай свел меня с тремя молодыми женщинами – двадцатидвухлетними идентичными близнецами. Звали их Марианета. Мне было в ту пору шестнадцать.

Можно конечно вообразить, что это не одна женщина, одновременно занимающая три художественных очертания. Великолепно исполненные художником без интервала на одном дыхании три репродукции одной женщины: старшая Мари, Анна – средняя, и Нета – младшая.

Я распределил сестер по возрасту в соответствии с последовательностью имен, но не только – образы своевольно естественно установились на оси времени, следуя каким-то высшим незнакомым мне законам распределения.

Если кто-то мог устоять и не влюбиться во всех трех сестер одновременно, то однозначно – не влюбиться в симметрию как таковую, саму по себе, во всей прелести приложения бесчувственных аксиом и бестелесных теорем к красоте человеческого лица и тела после встречи с ними было по-человечески неестественно.

Марианета пригласила меня по рекомендации Розы. Как оказалось, та была их близкой приятельницей. Роза, описание которой оставлю на позднее время, была папина родственница и одновременно близкая мамина подруга. Не уверен, что я понимал тогда перед встречей цель приглашения и еще меньше – причину рекомендации.

От меня было скрыто, каким запутанным клубком удачи я – обычный смертный мальчишка – могу пробудить интерес в самой большой достопримечательности полуторамиллионного города. На мой взгляд, я уникально интересен. Но по моим же собственным наблюдениям, об этом пока мало кто подозревает. Если набраться терпения, то какой-то интерес может сквознуть, но надо быть предельно внимательным, чтобы тот самый искрометный момент лихо и слепо рикошетом не пронесся незамеченным мимо. Так или иначе, немыслимая удача была преподнесена мне жалостливой рукой Розы.

Но это не имело в тот момент существенного значения. Сестры не были просто известными личностями. Они были событием. Из надежных источников я знал: о них готовятся снимать фильм. Съемки должны начаться лишь только будут получены разрешения кинематографических ведомств (которые так никогда санкционированы и не были – сюрприз, сюрприз).

Мне льстило приглашение. Сам я никогда не помышлял о знакомстве. Вообще отношусь к знаменитостям с пренебрежительным безразличием. В их присутствии я чувствую себя маленьким и незначительным и не намерен добровольно втискиваться в такой самоумалительный формат.

Интерес к Марианете был изваян из другой глины – притяжение к недоступности. И это без особых осложнений быстро урезонило мое пренебрежение. Даже если я отравлюсь собственной никчемностью в процессе или вследствие встречи, она все равно того стоила.

Я знал некоторые подробности рождения и жизни сестер. Сплетни и домыслы были аккуратно отфильтрованы Розой – источником, занимающим третье место по надежности в моем мире реальностей, домыслов и фантазий, после мамы и Илая.

Мать девочек скончалась. Роды были тяжелые, но умерла она не во время них, а спустя некоторое время. Легендарно известная любовь отца к матери девочек утроилась после ее кончины. Источники состоятельности отца мне известны не были (ходило много, большей частью, противоречивых слухов), но сам факт его обеспеченности и влиятельности секретом не был и сомнений не порождал. Последние четыре года девушки жили самостоятельно после того, как отец съехал с квартиры в центре города, начав новую жизнь после восемнадцатилетнего траура.

В условленное время я позвонил в тяжелую резную дубовую дверь. Она отворилась сама по себе, не обнаружив никого у себя за спиной, и я, принимая молчаливое приглашение, медленно и не очень уверенно ступаю в прихожую.

Дверь не выразила желание закрыться даже после моего предложения помочь сначала легким и вслед более настойчивым толчком. Слегка озадаченный, продолжаю путь. Терпеливо, с достоинством выждав безопасную дистанцию, дверь откозыряла, услужливо щелкнула каблуками и надежно замуровала меня внутри вытянутого, высоко приподнятого и широко распахнутого коридора.

Слева театрально громадное, отнюдь не бутафорское зеркало. Не смог удержаться от соблазна насмотреться на самого правдивого себя, с которым когда бы то ни было приходилось встречаться, найти самый незначительный дефект в честности зеркала, и в дополнение повергнуть их в недоумение «куда это он запропастился?.. ему уж давно следовало добраться до комнаты аудиенции». Начинаю неторопливо перемещаться, старательно исследуя безупречную гладь в поисках незаметного искривления черты или искажения выражения лица. «… кажется, нашел» – обрадовался я. Вернулся на сантиметр назад в поисках подтверждения открытия. Изъян последовал вслед за мной. Догадался, это не зеркало исказило меня, это я сам исказил себя, а зеркало преданно и правдиво повторило за мной. Попытка найти дефект с неожиданной радостью сменилась удовлетворением, что найти его не удалось.

Под зеркалом аккуратно по линейке выстроились в две ровные волнующие линии фламинговые у стены и в коротком полушаге перед ними голубые шлепанцы чуть большего размера.

Я переобулся в голубые, открыл прихожий шкаф, повесил плащ и утопил снятые туфли в откидывающиеся полочки. Прикрыл створки шкафа и, не переставая удивляться своей дерзкой бесцеремонности и сомнительному гостеприимству хозяек, продолжил путь в глубину, внимательно высматривая, какие еще тесты предстоит осилить … или провалить. Одновременно начинаю подумывать над изнаночным сценарием. Прокрутить кадры в обратной последовательности. Одеться и убраться восвояси. Если только смогу справиться с наглухо к тому времени запертой дверью, надежно защищающей Марианету от непрошенных визитеров и одновременно не выказывающей намерений растерять желанных.

Несогласие, каким образом принять меня, стоя ли в стороне или в чарующей близи, всем троим или кому-то одной и кому именно предоставить эту честь или участь – вероятно, стали причинами оказываемого своеобразного приема. Выбор выпал на «пусть сам сюда добирается, как может, а мы заодно понаблюдаем, как он из этого выкрутится. Или во что впутается».

Я бывал в домах, где стены с готовностью, а иной раз с удовольствием делятся о своих поселенцах – привычках, традициях, вкусах, характерах. Обступившие меня хранили холодное надменное молчание не вправе усомниться в разумности своих повелительниц, но и не в силах отказать себе в удовольствии продемонстрировать самозванцу и выскочке свое дворецкое высокомерное презрение.

Разбалованные известностями и достойностями, посещающими этот дом, а до того осознанием своей исключительной роли в возведении неприступности и обеспечения безопасности трех еще десятидневных, но уже осиротевших небесных созданий, когда они впервые пересекли периметр своей обители, стены не сомневались в своих исключительных правах иметь собственное независимое суждение о том, как поддерживать статус изысканности и утонченности в пространстве ими ограничиваемом.

Слева по коридору две закрытые двери, справа одна из трех распахнута и из нее доносятся тихие голоса. Заглядываю туда.

Она выглядит чуть старше двадцати двух, в вечернем открытом платье, готовая и не спешащая – будто к ее услугам бесконечные просторы времени – узнать поражающую воображение новость или встретить многолетнее ожидание. Одновременно ни единой мышцей лица не выдает нетерпение, а только радостную величественную готовность и спокойствие «я так долго ждала этот момент, могу подождать еще несколько минут».

Секунды спустя послышались добавочные вибрато печальной готовности распрощаться с красотой, передав ее своим побегам, и навсегда замереть в бесконечных равнинах времени в собственных двадцати двух с небольшим годах.

По-разному одетые, одинаково причесанные на софе и в двух креслах по обе от нее стороны сидят три молодые женщины, оживляющие портрет, с гордостью наблюдающий их из-за спин. Позы и выражения на лицах рознили сестер настолько, что перепутать их было невозможно. Я не задумывался до визита, какими встречу их, похожими или отличными, но сейчас был рад, что они не стараются походить одна на другую. Но не было сомнений – дай им только одну минуту и причину преобразиться – и они, поменяв платья, места, позы и выражения на лицах, нарисуют абсолютно идентичную картину (в других лицах) в глазах одураченного наблюдателя.

Я условно распределил: слева в кресле с книгой Мари, в центре на софе Нета с блокнотом и ручкой, справа в кресле с журналом в руках Анна.

Только бы не растерять себя на оставшихся нескольких шагах моего вояжа, а сохраниться одним куском. В такой комплектации я и понимаю лучше, и мыслю последовательнее, и веду себя в большем соответствии с допустимыми нормами.

– Можно? – ненавидя свой голос, попытку подстроиться под их сверстника … и это абсолютно тупое «можно?». «Можно?»,– еще раз перекривил я себя (и про себя) в такую вывихнутую кось, что не смог сдержать улыбку. Замечательно! Кажется, сработало, растворив в себе некоторую часть напряжения.

И до того впечатляюще прямые и почему-то кажущиеся легкими спины выпрямились еще грациознее. Для чего-то пытаясь изобразить пойманных врасплох, ко мне обратились три непохожих взгляда. Каждый из них в отдельности достаточен огнеметно и одномоментно обратить меня в горсточку пепла, аккуратно присобранную веничком на инкрустированном паркете в центре гостиной, приятно расправились в приветствующие старого приятеля улыбки. Любопытно, сколько шестнадцатилетних юнцов они принимали здесь до меня, и чем те встречи отличаются от этой.

Шесть лет разницы оказали на меня непомерное давление. Этой разницы было недостаточно, чтобы исключить меня из их поколения, но она была избыточна, чтобы сделать трио моими сверстницами. В какие-то мгновения девушки казались чванливыми учителями-воспитателями, изучающими прорехи в моих манерах, привычках и внешнем виде, в следующий момент светскими львицами, ублажающими себя удовольствием растерзать меня – просто так, чтобы убедиться в неотразимости своих чар. При всем этом каждым движением они старались показать себя моими давними и искренними друзьями.

МАРИ: Ты не спрашивал разрешения раньше.

АННА: К чему начинать сейчас?

Марианета слегка наклонила голову в ожидании ответа, а всезнающий добродушный взгляд выдал какого именно – «Не у кого было спрашивать».

Отличная возможность озадачить неожиданным…

– Спасибо!

Три вопросительных взгляда.

– У меня ощущение, будто я дома. Это ваш план – верно?

НЕТА: Ты помнишь у Бальзака:

АННА: умением чувствовать себя всюду как дома обладают

– короли, девки и воры, – поспел я опередить Мари.

Четверо засмеялись в два голоса: один в попытке прикрыть неуверенность – другой одобрительно, чтобы ее нейтрализовать.

– Прошу прощения, не представился, – с опозданием (правда, ведь небольшим) исправляю упущение.

В ответ назвались они. Приятный сюрприз – они сидят в угаданном мной порядке. Это добавило несколько дополнительных крох уверенности, собравшихся к тому моменту в достаточно представительную коллекцию.

Неожиданно осознал, что по-прежнему стою, а Марианета все еще не предложила сесть.

АННА: Как долго ты намереваешься стоять?

НЕТА: Или ты успел растерять ощущение домашности?

Я осмотрелся. Два неудобных свободных места на софе рядом с Нетой по обе от нее стороны, в одной линии с остальными. Это не только лишало меня возможности наблюдать их одновременно, но еще исключало из завязывающегося сложного иероглифа наших тел и взглядов косолапым намерением выпрямить его в уродливую прямую.

Я вышел из гостиной, постучал в соседнюю дверь. Ответа не последовало. Заглядываю внутрь. Кабинет. Вокруг изогнутого письменного стола, за которым удобно могут разместиться три человека, стоят два кресла на колесиках, под ними декоративный линолеум, предохраняющий инкрустированный паркет от повреждений. Переношу линолеум и затем кресло в залу аудиенции, удобно и с удовольствием усаживаюсь, удовлетворенный возможностью охватить оппонентов одним взглядом.

Тем временем, перетаскивая мебель, я невзначай окончательно растерял остатки беспокойства и дефицит уверенности. Марианета заметила это едва ли не раньше меня и ободрила незаметным кивком.

Опять эта блистательная симметрия, на этот раз зеркальная и осевая. Простенькие два отрезка, вертикальный и чутко касающийся его и над ней горизонтальный – «Т». Я у основания. Марианна поддерживает с обеих сторон черточку над Нетой, то ли предохраняя ее от невидимой угрозы сверху, то ли (результат моих последующих наблюдений) удерживая ее от опрометчивой попытки полета, мгновенно раскроющего тайну их естества.

Лишенный близнеца и права принадлежать природной симметрии (мой двойник в зеркале не в счет), я все же с замиранием сердца вообразил себя частью неизъяснимой магии и, желая проверить догадку, чуть сместился. Гармония начала уродливо кривиться и увядать. Удовлетворенный, поспешно восстанавливаю симметрию. Еще большее удовольствие – от того, что эксперимент прошел незамеченным.

Марианна повернута в четверть оборота, так что мы оба – Нета и я – находимся под ее непрерывным пристальным присмотром. Что ее волнует? Что может или должно произойти?

Тем временем в центре внешне незатейливой «Т» и внутренне сложного витиеватого иероглифа одна Нета расположилась удобно и беззаботно, оставаясь безразличной к ожиданиям и предчувствиям.

Нета не смотрит на меня, но не с пренебрежением или безразличием, а напротив – воспоминаниями, будто давно знает… если не меня, то что-то важное и (ох уж эта моя легендарная скромность) привлекательное про меня. Но не готова совместить знания с моей внешностью. Необходимы еще несколько мгновений, которые в конце концов истекают, и она оборачивается ко мне, удовлетворенная достигнутым симбиозом и не пытаясь этого скрыть.

Я готов к выжиданию. «Никто не интересуется тем, что ты говоришь. То, что ты недосказываешь, утаиваешь, вызывает интерес». Именно так. Не помню только, кто источник этой мудрости – мама или Илай. Впрочем, с небольшим, но важным уточнением – собеседники должны видеть, что у паузника есть секреты для укрытия. Иначе пауза превращается в пустое тягостное глупое молчание. Нет, для передышки время не подоспело. Тем более, что во мне зреет догадка: мои противницы обладают более обоснованными причинами для паузы.

Чутье все же настаивает – короткая передышка укрепит мои позиции. На выручку поспевает вспомогательная идея – осмотр гостиной.

Потолок приподнят над стенами и оттуда из глубины через траншейку их несоприкосновения в комнату мягко вливается аквамарин. Канавка высока, а источник спрятан за стенами, потому свет напрямую не достигает глаз наблюдателя, даже если смотреть из дальнего угла, но весь оседает на потолке и оттого тот свободно парит в воздухе, и в некоторые моменты кажется – не воздух, а лучистые потоки поддерживают его на весу. Свет, более интенсивный на углах, ложится неравномерно, рассеивается по мере приближения к центру комнаты, образуя оптический эффект купола, раскрывшегося безлунному и незвездному небу.

На стенах три картины Дали. «Метаморфозы Нарцисса», «Кровоточащие розы» и «Великий Мастурбатор». Не литографические бумажные копии, а великолепно исполненные масляные на холсте. В тяжелых черных лакированных рамах. Вероятно, невероятно дорогие. Я знаю толк в Дали. Три альбома, подаренные мамой, составили самое драгоценное мое материальное состояние, каким я к тому времени обладал и не только тогда. Дали черпал свои картины из снов. Картины Дали рождали мои сны. Круг замкнулся и…

– А ты случаем, не пытаешься ли заговорить с картинами? – вернула меня в реальность Мари.

– Кажется, действительно заговорил, – виновато сознался я.

О Дали я могу говорить часами, но начинать с этого не хотелось.

– Я никогда не видел картин Дали, – сказал я.

АННА: Но ты слышал про такого художника – Сальвадор Дали?

– Слышал. И знаю все его картины и про каждую.

НЕТА: Не понимаю. Как можно знать каждую картину Дали и никогда их не видеть? Что-то в этом есть сюрреалистическое.

– Я видел репродукции в альбомах. И только сейчас понял разницу между картиной на стене в натуральную величину и репродукцией… и еще нищету моего воображения.

МАРИ: Откуда ты знаешь, что картины в натуральную величину?

– Может быть не про все, но про эти три я знаю. «Метаморфозы Нарцисса», пятьдесят на семьдесят восемь, находится в Лондоне, «Кровоточащие розы», семьдесят на шестьдесят четыре, частная коллекция. Женева. «Великий Мастурбатор», сто десять на сто пятьдесят – Мадрид.

АННА: А для чего помнить размеры? Я подозрительно отношусь к людям с избыточной, никому не нужной информацией. Чтобы поражать своей эрудицией? Стефан Цвейг называл их живописными людьми. И ты это точно знаешь? Я про размеры. Или сочиняешь на ходу и вешаешь нам лапшу на уши?

– Живописными Цвейг называл позирующих людей, – не удержался я тактично поправить Анну. – Много раз – и сейчас вижу, насколько безуспешно – я пытался зрительно перевесить репродукции с альбома на стену. Размеры мне нужны лишь для этого. Я бы не стал приводить размеры, если бы Мари не заговорила о натуральных размерах.

НЕТА: Ну, а для чего помнить места проживания картин?.. Нет, погоди, не отвечай. Попробую сама. Мадрид без Великого Мастурбатора и с ним – два разных города.

– Интересная идея. Но нет. Когда-нибудь я посещу все эти города и еще Барселону и встречусь с каждой из этих картин.

МАРИ: Уверена, у тебя есть любимая.

– Есть. «Драматический Сюрприз Коридора Палладия», – выпалил я, не дожидаясь приглашения.

НЕТА: Не припоминаю… Девочки, кто-нибудь?

МАРИАННА: Ни картины, ни названия.

НЕТА: Можешь описать? Я понимаю, рассказывать о живописи все равно, что танцевать об архитектуре. И все же…

– Могу попробовать. Но только в нескольких словах и чисто геометрически. Художественное описание займет много времени и я успею вам надоесть.

МАРИ: Пусть будет геометрически. Это даже интереснее. Никогда раньше не слышала о геометрическом описании картин Дали.

– Две шеренги людей и человеческих образов – обычных для Дали. Если, конечно, слова Дали и «обычное» можно употреблять в одном предложении. Карлики, полу-препараты, полу-скелеты, – антагонистически выстроились напротив друг друга. Шеренги вытянуты в глубокую перспективу. Левая светлее и женственнее – правая темнее и грубее. Я нахожу много жирного антагонизма между шеренгами. Главные – рудиментарные. Противостояние полов и света. Больше ничего не скажу. Посмотрите сами. А будет желание, можно посвятить часик обсуждению картины.

АННА: Час на одну картину?! Ты уверен?

– Хорошо, согласен. Поправка. Час, если вы будете слушать. Если появится желание высказать мнение, тогда чуть побольше.

НЕТА: Очень красочное, я имею в виду, очень геометрическое описание. К сожалению, все равно не припоминается. Сколько часов займет у тебя рассказать, почему она вызывает у тебя восторг?

– У меня имеется две версии. По одной – час.

АННА: Догадываюсь, по второй – два.

– Две минуты.

МАРИАНЕТА: У тебя есть пять минут на обе. Не теряй время. Я слушаю.

– Справедливо. Принимается. Я влюбился в картину, лишь только ее увидел, не имея представления за что. Я вообще никогда не задумываюсь, за что люблю вещь или человека. Когда первая волна любви схлынет, тогда начинаю анализировать. Лишь только нахожу ответ – накатывается вторая волна. Она сильнее первой. Так уж я устроен. В случае «Коридора Палладия» ответ пришел сам по себе в первую же ночь вслед за знакомством. Мне приснился сон.

Я не уверен, был ли то сон, видение или фантазии, но этими подробностями делиться не стал.

Место действия – старинный замок. Нас двое – я и мой противник. Мы изобретательно атакуем друг друга. В одной зале с потолка свисает множество веревок. Противник для надежности хватается за несколько разом. От этого теряет мобильность и становится уязвим. Я же ухватываюсь за одну с риском оборвать ее и расшибиться, упав на каменный пол. Но риск оправдан. Я свободно двигаюсь в любом направлении, достигаю врага сзади, подбираюсь сверху, раскручиваю его, путаю в веревках. Превращаю в марионетку, а он беспомощен сопротивляться.

Затем мы перемещаемся в следующую залу со спортивным инвентарем, потом с цирковым реквизитом, оттуда в библиотеку. Каждый поединок интересен и изощрен. Но суть не в них. Главное происходит в пустой комнате. Нет ничего, чем я могу воспользоваться, чтобы компенсировать его превосходство в силе.

В какой-то момент противник размножается в десять копий – напротив меня вырастает темная шеренга. По его замыслу, это должно удесятерить его мощь. Я по-прежнему один. Он наносит удар. Одновременно его оттиски совершают то же движение, но наносят удар по воздуху – при всей их множественностиперед ними нет мишени и их численное преимущество не дает реального превосходства. Когда же я наношу удар, один-единственный, предназначенный только для одного, одновременно вся темная гвардия получает этот самый удар. В этом идея копии. То, что случается с оригиналом, случается и с его дублетами. После чего я тоже размножаюсь в десять копий.

Делаю остановку, чтобы…

– Замечательно, противнику будет, кого бить, – вступила неутомимая и удовлетворенная саркастическим замечанием Анна.

– Не совсем, – продолжаю я, – копии противника синхронизированы. Удар так и остается всего лишь ударом. Моя копи-гвардия располагает секретным оружием – запаздывание на мгновение … за мной и друг за другом. Каждая атака дублируется десяти-импульсным веером, сопровождаемым барабанной дробью. Темная шеренга пошатнулась первый раз – красиво, симметрично, заслуженно. Не успев прийти в себя, получает следующий удар, и опять, и опять, примеряя на себе все более краснеющие маски прогрессирующей боли, будто бутон торопливо распускавался в алую розу.

Перевожу дыхание. Жду, когда Марианета одумается и остановит поток моих видений. Не останавливает, не торопит – просто ждет продолжения.

– Вторая версия начинается после пробуждения. Я ощутил себя частью светлой шеренги на картине Дали. Бросился к альбому, боясь, что разочаруюсь, ничего не увижу на репродукции, и это всего лишь воображение подсмеивается над памятью. Не помню, чтобы когда-нибудь испытывал подобный восторг. Я разглядел на картине веер запаздывания, точно как во сне. В тот момент я осознал, что разделил с Дали один и тот же сон. Только он перенес его в картину, а я его оттуда извлек.

МАРИ: Как прекрасно!.. и как просто!.. Все что нужно – научить сны читать себя, а себя – читать сны.

НЕТА: Хотела бы я уметь делать нечто подобное.

АННА: Ничего не выйдет. С этим надо родиться.

НЕТА: … или иметь маму, которая этому научит.

МАРИ: Догадываюсь, это не единственный раз, когда подобное чудо случалось с тобой.

– Не часто, но иной раз случается, – соглашаюсь я.

НЕТА: Я буду ждать, когда у тебя появится время поделиться негеометрической версией картин Дали. Подозреваю, в твоем сне было что-то поинтереснее, чем скучное рукобитие стена-на-стену.

– Я тоже так думаю, – с готовностью отозвался я.

МАРИ: Ты фантазер.

– Это так плохо – быть фантазером?.. или так хорошо?

– Фантазером быть хорошо до тех пор, пока фантазии не заменяют реальность, – наставительно произнесла Анна.

МАРИ: Ты знаешь разницу между фантазером и лгуном?

– Мне трудно сравнивать. Как оказывается, я лицо заинтересованное.

АННА: Лгун обманывает других, фантазер – себя.

– У меня другое понимание фантазии. Это правда, не похожая на правду. В моей книге жизни это лучшая правда, несравнимо интереснее скучно-очевидной. Как багровый закат, к примеру. Ну, очень красивый, но мне не интересный. А то, что вы называете фантазией, я называю моей правдой.

НЕТА: Приведи еще пример твоей правды.

– Мои отношения с Дали, к примеру.

АННА: С Дали!?.. Вы знакомы?

– В некотором смысле – да.

– Объясни, – потребовала Мари.

– Что такое «Я»? Слышу, вижу, чувствую. Это все «Я». Тут всё просто. Но есть еще и другое «Я», которое останется после того, когда физически удалюсь из этой комнаты. Это невидимое «Я» навсегда поселится в вашей памяти своими взглядами, словами, внешностью, чуть было не сказал, глупостями. А попытаетесь выселить его, то добьетесь как раз противоположного. Еще больше увековечите. Мой контроль над этим «Я» ограничен, но это нисколько не умаляет его. Это мое созерцательное «Я».

Упомянутое «созерцать» возымело неожиданное, но чудесным образом желаемое действие. Сознательно непланируемое, оно прорвалось через толщу моего подсознания, чтобы вспыхнуть (в который раз) изумительной симметрией мыслей и чувств. Марианна сидит в пол-оборота, Нета спиной к портрету. Ни одна не предприняла попытки повернуться. Но глаза каждой чуть увлажнились и поднялись, чтобы встретиться с ней на портрете, если бы сидели повернутыми в сторону … в сторону ее взгляда, рожденного двадцать два года назад и находящего каждую из них в тот момент, когда та нуждается в нем.

Они молчали. Я погрузился в их тишину. Этот момент принесен мною, принадлежит мне. И я должен отпустить его на свободу. Поднялся, подошел к портрету. Если бы это был не портрет, то точно знаю, что произошло бы. Но это все равно произошло. Я почувствовал ее дыхание и ощутил ее почти неосязаемое прикосновение.

Почти неслышимое, едва угадываемое «… спасибо»

Я знал, кто это. Повернулся не для того, чтобы убедиться в правильности догадки, а прикоснуться к ее упругому дыханию и прижаться к ее гладкой как мрамор и нежной как пыльца на крыльях бабочки-дриады, щеке. Марианна смотрела на нас умилительно ласково и с задумчивой печалью.

Она была чуть выше меня. Может быть, поэтому они встречали меня не у дверей, а сидя, не желая уже в первый момент подавить не только внешностью и прямыми спинами, но еще и ростом.

– Назад к Дали?.. – спросил я, и после короткой задумчивой, печальной, чуть рассеянной улыбки получил разрешение. – Он деспотично нуждался в психоанализе и понимал, что его талант непосилен изолированному аналитику. Тогда он гениально, как и все остальное, что делал, своими картинами превратил весь мир в своих психоаналитиков. По крайней мере, ту его часть, которая восторгается им. Я один из них. И Дали знает меня своим созерцательным «Я».

Тема не была исчерпана, но вдруг потеряла интерес и привлекательность. Обламывать ее по живому тоже не хотелось. Она подарила нам несколько замечательных моментов. Мы еще несколько минут искали ее естественное завершение.

АННА: Ты действительно так думаешь?

– Я не считаю, что знаю на единичку ума больше вас. При всех невероятных достижениях науки мы ничего не знаем не только о мире, в котором живем, но даже о самих себе. Одно знаю наверняка – я не намерен выродиться в навозного жука или дождевого червя и не буду ограничивать свою фантазию.

Мари взяла на себя роль штурмана и повела нашу маленькую эскадру по слёту проложенному маршруту.

МАРИ: Как часто ты делишься этими взглядами?

– Все это я только что открыл в себе.

НЕТА: Можно считать, что наше созерцательное «МЫ» сыграло свою роль в твоей находке.

– Не сомневайтесь. Вы поселились во мне. Навсегда. Вы принадлежите мне. Это богатство я заберу с собой. Хорошая новость, вы от этого не обеднеете.

– Я как раз рассчитываю разбогатеть от мысли, что поселилась в тебе, – произнесла Мари в приливе нежности, почти нехотя, смущенно, пытаясь защитить сказанное от грубого толкования, будто оно принадлежало будущему, а мы, запоздавшие в настоящем, еще не готовы правильно понять значение этих слов.

– Все в выигрыше. Моя любимая игра, – но не стал упоминать, что стянул ее у мамы.

НЕТА: Это ты взял от мамы.

– Может, я от мамы, может, она у меня, – сказал я тоном, требующим паузу. Та послушно встряла в беседу, и я почувствовал себя королем пауз. Но вклинить ее недостаточно, надо еще вовремя выбраться из нее, и тогда я становлюсь принцем беседы. Не знаю, для чего мне это нужно. Но если могу, почему бы и нет.

– А можно вернуться к Бальзаку? Как вы читаете? Все разом? Пересказываете друг другу содержание? Кто-то одна экспериментирует на себе, после чего рекомендует остальным. Читать или нет.

АННА: Зачем?

НЕТА: Если одна прочитала, остальные автоматически знают содержание.

МАРИ: Какой смысл перечитывать книгу, прочитанную другой?

Марианета серьезно удивлена и даже чуть разочарована. Как это я не знаком с такими элементарнейшими правилами идентичных близнецов. С терпеливым любопытством ожидает моей реакции. Каждая делает это по-своему. Мари чуть склонила голову на бок. Анна вызывающе скрестила руки на груди, показывая тем самым «ну-ка, покажи, ты в действительности такой проницательный, каким притворяешься». Нета устроилась поудобнее, очень похоже на то, как делает мама. Кажется, пришел момент, когда каждая настроилась отделиться от остальных. Что-то вроде начала второго действия, когда актеры пытаются убедить зрителя в том, что всё, что он увидит, удивит и убедит его в полном непонимании происшедшего в первом действии.

– Это касается только чтения? – прищурив глаза, рассуждаю вслух, обращаясь скорее к себе, нежели к ним, перейдя сразу к третьему действию, в котором зритель оборачивается актером, а у бывших актеров нет другого выбора, как стать зрителями. – А как насчет тенниса или шахмат? А еда? … косметика? Если одна положила румяна, остальным они уже не требуются?

МАРИ: Хорошо. Твоя взяла.

– Уже и пошутить нельзя, – по-детски обиделась Анна и прыснула, не закончив фразы.

МАРИ: Литературные, да и вообще художественные вкусы у нас схожи. Не идентичны, но схожи. Как только одна заканчивает книгу, у нее складывается точное представление, как книга будет воспринята другими. Есть книги, прочитанные одной или двумя, но все же большинство освоено всеми тремя.

– Не отдавая при этом предпочтения жанрам. Короткий рассказ может нравиться не меньше, чем роман, – закончила никем не начатую фразу Нета. Или я что-то упустил в нити разговора.

МАРИ: Если мы не можем предсказать, куда автор движется с героями или событиями, это определенно плюс. Если хочется не переворачивать страницу, а перечитывать ее в который раз – два плюса.

МАРИ: Пару лет назад мы пытались читать «Лолиту» на английском. Честно старались. Но ничего путевого не вышло.

НЕТА: Недавно появилась «Лолита» на русском в переводе самого Набокова. Совсем другая история. Будто две разные книги.

– Как вы смогли достать «Лолиту» на русском?

МАРИ: У нас есть свой источник.

НЕТА: Очень просто делается. Надо попросить папу. Нет такой книги, которую он не смог бы достать.

АННА: Интересуешься? Можем дать.

– Очень интересуюсь, но давать не нужно. Уже читал. Русскую, конечно, версию. Английская мне не по зубам.

НЕТА: Мы-то думали, что единственные. А как ты до нее добрался?

– У меня есть свой источник – мама. Она тоже в некоторой степени могущественна.

МАРИ: Понравилось?

– Читать да, а так не очень.

Усмешка Марианеты навела меня на мысль, что она уловила анекдот, но не поняла суть замечания. Пришлось пояснить.

– Люблю книгу и саму Лолиту. Но Гумберта Гумберта … брр, – я брезгливо передернул плечами.

НЕТА: Хочешь поговорить о Лолите?

– Хочу, но не буду. У меня тут магнит попритягательнее «Лолиты». В другой раз, – почему-то решил я, что другой подобный случай еще когда-нибудь представится.

НЕТА: Могу вообразить, с какой доскональностью ты готовился к встрече, но ни один вопрос не описывает тебя. Как раз наоборот. Ты скрываешься за вопросами.

– Как вы знаете, что я готовился к встрече?

АННА: Ты не похож на человека, который…

МАРИ: не имеет плана на все случаи жизни.

– Не уверен, понимаю, какие именно вопросы ожидаете.

АННА: Недипломатичные. Персональные.

НЕТА: Неосторожные.

– Нас иногда упрекают в том, что мы давим на собеседника, – сказала Мари, но казалось, это не замечание, а вопрос.

– Не знаю про других. Я ощущаю необычную легкость с вами. Должен сознаться, чувствителен к давлению, когда оно есть.

Ни подтверждения, ни отрицания особого или хоть какого-то их расположения ко мне не последовало. Делаю другую попытку.

– Что-то подсказывает, что по необходимости вы можете быть и суровыми.

АННА: Я бы сказала так: мы всегда говорим на том языке, который собеседник понимает.

МАРИ: Несколько раз мы общались с развязными оппонентами. Пришли к заключению, что развязность атрибут недалеких.

НЕТА: И неглубоких.

– Разве это не одно и то же?.. недалекий и неглубокий.

Нета не отреагировала на вопрос.. Казалось, невидимым способом (по решению кого-то одной или по предварительному сговору всего клана) в действие вошла инструкция не отвлекаться на пустяки, а следовать некоему подготовленному сценарию.

НЕТА: Знаешь, какое самое редкое качество у людей?

– Касательно вас, думаю, невоспитанность. В вашем присутствии каждый из кожи лезет вон продемонстрировать высший пилотаж безупречных манер.

МАРИ: Вполне возможно. Но, поверь, это последнее на нашем листе.

АННА: Мы ценим открытость и желание открывать собеседника. И это никак не связано ни с возрастом, ни с образованием. Ты, кстати, получаешь самые высокие балы по этой дисциплине.

– Не это ли причина, почему вы решили встретиться со мной?

МАРИ: Уже теплее… но нет, не это.

– Но причина есть? Верно? И не забавы ради. Или я счастливый обладатель лотерейного билета?

– Ты прав – причина есть на все. И нет. И нет, – с неподражаемым удовольствием, возведя вверх едва выделенный среди остальных указательный палец, аккуратно пересчитав количество «нет», и убедившись в их соответствии моим вопросам, отреагировала Нета.

– Так по какой же причине?

МАРИ: Не рассчитывай на нашу помощь.

АННА: Тебе придется самому найти ответ.

НЕТА: И насколько мы наслышаны и уже знакомы с тобой, непохоже, что тебе понадобится много времени докопаться.

– Уж не от Розы ли наслышаны?

– На нашем листе доверенных лиц Роза идет первая, – не удостоила меня прямым ответом Нета.

Старания Марианеты убедить меня в том, что не что иное, как мое исключительное обаяние послужило истинной причиной появления в этих стенах, успехов не возымели. Склонен согласиться, мое бесцеремонное поведение и неизбитые рассуждения действительно вызвали в Марианете некоторый интерес, наподобие дрессированных обезьянок, демонстрирующих нехитрые фокусы. Неожиданно забывшись, циркачи начинают выделывать такие фортели, что зрителей охватывают сомнения, уж не дети ли в одеяниях своих предков, дурачат незадачливых ротозеев. Но ни тех (обезьянок), ни других (детей) – Марианета не стала бы приглашать в гости. Факт моего присутствия в их обители в тот момент указывал на делающее мне честь отличие от вышеперечисленных субъектов. До какой степени – установить я был не в состоянии, Вопреки тому, что я самонадеянно веду себя с ними как равный, я не тешу себя иллюзиями касательно моего истинного места в нашем временном альянсе.

– Тогда по-другому. Что вы обо мне думаете?

МАРИ: Что бы ты хотел услышать? Хорошее или наоборот?!

– Негативные качества нужно знать, чтобы избавляться от них или компенсировать положительными. Будущее можно строить исключительно на положительном фундаменте. Посему концентрируйтесь, пожалуйста, на позитивном.

НЕТА: Очень убедительно. Уговорил. Итак, только хорошее.

АННА: Мы, кстати, исключили негативность и без твоего заказа.

НЕТА: Итак.

МАРИ: У тебя три недостатка.

До визита к Марианете мое воображение готовилось столкнуться с высокомерным изяществом (ударение на «высокомерным»). Когда пару часов назад, переступив порог гостиной, я ощутил дружественность, то воспринял ее как притворство. Спустя некоторое время впечатление «притворности» исчезло. Индикатором изменения послужили не их старания утвердиться в статусе милых друзей, а нахлынувшее на меня ощущение внутренней свободы и всесилия моего «незаурядного и проницательного» ума. Мое подсознание поверило им.

Ни мама, ни Илай меня этому не учили. Не знаю даже, поощряют ли они эту особенность во мне, но я, чувствительный к негативному отношению окружающих, весьма скептичен к восхвалению своих достоинств, в страхе по ошибке принять хорошие манеры за искренность. В те несколько часов моего общения с Марианетой не я воспринимал их импульс. Это делало за меня подсознание, передавая мне ощущение свободы, открытости, уверенности и органичности наших отношений. Не помню, когда последний раз я чувствовал себя до такой степени радостно взволнованным в окружении едва знакомых людей.

Имелось еще и математическая модель динамики нашей встречи.

Каждая из сестер воспринимала меня в собственной уникальной мерности, невидимой другими. Когда я перемещался в направлении одной координаты, оставаясь неподвижным и невидимым в измерениях второй и третьей, то две последние – индифферентные ко мне, являясь все же компонентами единого трехмерного пространства, воспринимали меня чуткостью первой.

Когда же я перемещался во всех трех измерениях, и глаза хотя бы одной открывали неведомый ранее нюанс в известной ей карте идей, настроений и впечатлений, даже если две другие не находили ничего особо примечательного, открытие первой пополняло палитру двух других новым оттенком.

Известная школьная задача о том, что…

карета, запряженная одним рысаком, двигается со скоростью десять верст в час. С какой скоростью будет двигаться карета, запряженная двумя рысаками?

… касательно Марианеты имела отличное решение. Восприятие каждой не дублировало других, а дополняло.

Если Марианета была единственным существом, то я бы выродился в одномерную струну, которой запрещено даже колебание, ибо оно предполагает движение в несуществующем втором измерении. Или в терминах оптики: одномерность напоминала кривобокость прожектора, вырывающего из темноты отдельные черты – необязательно особо важные – и погружающего в темноту все остальные, вполне возможно, куда более существенные. Так все мы видимся в глазах отдельного наблюдателя.

Мне, двумерному, дозволялось быть гладкой поверхностью океана, отделяющей две стихии, без права участия в увлекательной и опасной жизни обеих. В восприятии реальной трехмерной Марианеты, как в центре светящейся сферы, ничего невозможно было ни скрыть, ни пропустить.

– Если не они, – тем временем продолжала Нета, подразумевая мои недостатки.

АННА: мы бы приняли тебя в свой рой.

– Догадываюсь, какие, – встрял я.

НЕТА: Если ты правильно догадываешься, то…

– нам придется принять тебя, – раздобрилась Анна.

МАРИ: вопреки всем твоим недостаткам.

– Думаю, я слишком молод, мужчина и, как две капли, не похож ни на одну из вас. И ни один из этих недостатков исправлять не намерен.

НЕТА: Один из них очень быстро исправится сам.

– Любопытно, каким манером ты собираешься исправлять два других, если будешь намерен, – приподняв руки, Мари жестом пометила кавычками последние два слова.

– Так правильно я угадал свои недостатки? – настаиваю я.

МАРИ: Твои твои недостатки мне нравятся больше, чем мои твои недостатки.

Марианета говорила без пауз, не перебивая себя, не торопясь и не задерживаясь, будто скрытый под куполом потолка дирижер управлял их представлением. Интонация и пластика голоса менялись, плавно переходя от одной пчелки к другой ни разу не оборвавшись, не поскользнувшись и не оступившись. Если бы я слушал с закрытыми глазами, то не заподозрил, что это речь трех женщин, а не одной.

Ладно, телепатично пасовали они взгляды, играючи, подобно игрокам в волейбол.

Понадобилось всего несколько минут в начале встречи, чтобы привыкнуть к их манере подавать мысли, пасовать взгляды, добивать фразы. Чуть дольше пришлось привыкать к передаче пластики интонаций.

С легкостью и нескрываемым удовольствием они зазывали меня в западню, триангулируя[11] в скрытых от меня измерениях, незаметно изучая и еще неприметнее обмениваясь между собой сделанными открытиями.

– До вас я почему-то считал, что близнецы более склонны разговаривать одновременно, а не каскадами, как это делаете вы.

Ответ последовал настолько очевидный, что я начал сожалеть, что не играю с Марианетой в разгадки. Смог бы с легкостью заслуженно записать на себя три очка.

– Мы так говорили раньше, но потом изменили этой привычке – слишком тривиально, – одним тембром, интонацией, силой голоса и на одном дыхании произнесла Марианета.

Если когда-нибудь изобретут геометропарат – прибор для фотографирования геометрических образов, в которые превращаются слова после того, как произнесенные, выброшены на свалку за ненадобностью, то последняя фраза при всей виртуозности своего исполнения однозначно обернулась бы в «глупую луну на этом глупом небосклоне». Каскады же после уродливого хорала, напротив, с усиленным ублаготворением начали пополнять мои коллекции пирамид.

Одна вещь остается все еще невыясненной…

– Каким образом вы решаете, кому продолжить начатую фразу? Содержание продолжения я понять могу. Несколько раз сам находил в себе фразу, которую мгновение спустя слышал от одной из вас. Но ни разу не смог угадать, кто подхватит эстафету. Имею в виду интеллектуально предсказать. Если бездумно угадывать, то, вероятно, каждый второй раз по теории вероятности, попадал бы в правильную пчелку. Если бы вы приняли меня в свой рой, то я бы непрестанно сталкивался лбами с каждой из вас поочередно. То, что я только что сказал, имеет какой-то смысл?

– О, это имеет замечательный смысл, – неожиданно перехватила инициативу Анна, – поверь, нам понадобилось время распутать эту сороконожку.

НЕТА: Полагаю, ты помнишь притчу о сороконожке.

– Сороконожку спросили, как она управляется со своими сорока ножками. Она задумалась и не смогла сделать ни шага.

МАРИ: Так и мы. Просто перестали думать и пустились на самотек.

АННА: Ты знаешь, что это значит?

– Да… – подумав, исправился, – нет, не имею представления.

НЕТА: Если ты решишь присоединиться к нашему рою, то первое, что ты должен будешь сделать – перестать думать.

– Сомневаюсь. Как только я перестану думать, вы утратите ко мне всякий интерес. Женщина может оставаться привлекательной даже, когда не думает. У мужчины такого выбора нет.

Отвечай, не задумываясь, о чем ты сейчас думаешь. Быстро – не думай, – затараторила Нета.

– Не теряйте времени. Я знаю этот тест.

– Какой тест? – удивилась Анна.

– Вы проверяете мою внушаемость. Буду ли следовать вашей инструкции, противоречащей моей внутренней установке.

МАРИ: Мы про это ничего не знали.

НЕТА: Очень интересно. Если человек поторопится ответить, значит, он внушаем.

АННА: Я знала про этот тест.

– Предательница! – сквозь зубы процедила Маринета достаточно громко, чтобы я мог слышать.

– Вы серьезно ничего про это не знали? – проигнорировал я две последние реплики. Играть – так играть. – В таком случае откроюсь. Я думаю о том, что очень скоро, если вы конечно не выставите меня до того за самовольство, самодовольство или по другой причине, я смогу отличить вас.

НЕТА: Мы не выставим.

АННА: Не слишком ли самоуверенно?

НЕТА: Даже папа́ не всегда нас различает.

Уж, позвольте этому не поверить, милые подружки, подумал я. Вероятно, у него есть причина притвориться. У меня такой причины нет. Мое правило – «художник видит разницу, сходство видит профан»[12].

– Это неожиданность. Вы такие разные. Если, конечно, не разыгрываете меня. Вполне возможно, через минуту вы обменяетесь ролями и запутаете меня. Хотя кто знает, может, уже запутали. Пока я перетаскивал мебель, вы благополучно переоделись и пересели, а я по-прежнему считаю, что слева в кресле – Мари.

АННА: У тебя хорошо развито воображение.

НЕТА: или страх розыгрыша.

АННА: или заговора.

МАРИ: И все это только для того, чтобы запутать тебя?!

Между вопросом и восклицательным взглядом она поместила короткое разочарование моим самомнением, но сразу сменила его на улыбку, означавшую: «Не волнуйся, это не испортит наше мнение о тебе»

АННА: Можешь вычеркнуть это со своего листа беспокойств.

НЕТА: Не это цель встречи.

– Хорошо, что напомнили. А какова цель встречи? – пробую слукавить.

– Ты уже справлялся несколько минут назад и, насколько помню, получил ответ, – Анна снисходительно улыбается. – Забыл?.. Повторить?..

– Не надо. Помню, – нехотя и виновато сдался я.

НЕТА: Итак, скоро ты научишься нас отличать.

– Я уже сейчас могу, но только когда вы вместе. В отдельности мне нужно больше времени.

АННА: Неужели действительно сможешь?..

– Убедитесь в этом через тридцать минут, если поможете, или через двадцать пять, если будете мешать.

АННА: Наоборот – если будем мешать, понадобится больше времени. Разве не так?

– Вы не знаете, как помогать. Помощь ваша пассивна. Сопротивление напротив – многое в вас раскроет – тут-то я вас и ждал.

МАРИ: Непонятно.

– Представьте: хирург оперирует – ассистент помогает. Существует единственный способ подать правильный инструмент в нужный момент в определенном положении. Десять хороших ассистентов сделают это идентично. Правильное поведение обезличено. Вообразите, сколько есть неправильных инструментов и неподходящих моментов. Если только уметь наблюдать, как много можно узнать о нерадивом ассистенте.

АННА: У тебя наивные представления о том, как мы можем помешать.

НЕТА: Мешать не буду. Помогать не буду, раз уж это тебя задерживает. Для меня это удача.

– Почему? – интересуюсь я.

НЕТА: Мари знает, как помогать. Анна – как мешать. Я представления не имею ни о том, ни о другом.

Бедная наивная Нета. Незнайка и неумейка. Перед кем ты выступаешь? Ты была разгадана в тот момент, когда я увидел тебя в центре «Т».

МАРИ: Если сможешь подобное сделать, то будешь первым. Обещаем, мы будем открыты и откровенны.

– Это хорошо, но не уверен, что сможете сдержать обещание, – бестактно усомнился я.

– Отчего сомнения? Мы никогда не нарушаем обещания, – по-прежнему с улыбкой, но чуть строже прежней, открытой и добродушной, заметила Анна.

– Не обижайтесь. Не сомневаюсь в ваших искренних намерениях. Но сделать это нелегко вопреки желаниям и усилиям. Вы и сами в этом убедитесь, – знаю, это излишне самоуверенно, но у меня был шанс предстать оракулом и не устоял перед соблазном.

– Не уверена, что понимаю, что это значит. Мы честно созна́емся, если у нас не будет получаться, – заключила Мари, чуть более устало, чем позволял ее этикет. Заметила оплошность и тут же исправилась. – Принимается? – не рассчитав, вложила больше энтузиазма, чем «принимается?» заслуживало и могло вместить в себя.

Это не исправило промах, а усугубило его. Если я правильно истолковал ее тон, то мы мусолим второстепенные мелочи, уйдя в сторону от чего-то более важного. Вступительная часть знакомства закончена. Контакт установлен. Доверие завоевано, причем, обеими сторонами. Время переходить к главному, а мы топчемся на месте, будто исполняем танец Кабуки.

Я (мысленно): «В чем дело? Я не мешаю. Рассказывайте. Я слушаю»

МАРИ (беззвучно): «Мы ничего рассказывать не будем. Ты должен понять сам»

Я (мысленно): «Вот оно что! Боже! Как же я не догадался?!»

– Принимается, – согласился я вслух, забыв, что последние три части диалога были немыми.

***

Не помню, когда начались наши «Хождения в Знакомство». Знаю только, это было любимой игрой детства.

Мы с мамой в осеннем приморском парке. Мне восемь или девять.

Фиолетовые, золотые, пунцовые листья бесцельно кувыркаются на мокрой земле. Аллея по-домашнему уютна и скрыта от случайных прохожих. Спешно пройти ее невозможно. Тот, кто торопится, сюда не заглядывает. По каким-то затейливым законам физики слышимость в растворе между деревьями и плотным кустарником исключительно хорошая, лучше, чем в овальном театральном зале. Только что вошедшие в аллею ничего про это не знают, а если узна́ют, то некоторое время спустя. Они попадают сюда из открытой эстакады набережной, где прохожие по известным и понятным законам физикам могут случайно перехватить одно-два слова чужой беседы, но не более, остатки фраз невозвратимо разлетятся на крыльях постоянно переменного бакинского ветра, скрывать секреты нет необходимости, ветер позаботится об этом.

Главные правила – говорить тихо, не привлекая внимания к исключительной слышимости, демонстрировать занятость и полное отсутствие интереса ко всему вокруг. Многие с удовольствием попадались в эту ловушку.

Четыре скамейки доверчиво располагаются неподалеку одна от другой. Первая победа в игре – усадить проходящих. Для этого мама сочиняла сценарий и вовлекала меня в его постановку. Мне требуется некоторое время понять, как она намеревается завлечь интересную, на ее взгляд, пару или группу. И, напротив, – избавиться от очередного одинокого и обычно неинтересного и нежеланного содейственика, или от молчаливой пары, которой нечего предложить друг другу, а значит, и миру. Поняв свою роль, каждый раз отличную от предыдущей, я начинаю активно ее исполнять.

Иногда она отчитывает меня за какую-то изобретательную проделку. Я понуро и виновато выслушиваю ее, используя все имеющиеся ресурсы контроля над собой, чтобы не улыбаться, а тем более не сорваться в смех. В редких случаях успеваю раньше нее состряпать либретто. Она с радостью принимает мою версию, которая несколько секунд спустя изменена до неузнаваемости, а я, смущенный скудным воображением, незамедлительно притворяюсь, что как раз это и имел в виду, а она мастерски делает вид, что верит мне.

Мы играем. Я читаю прохожих – по их взглядам, походкам, выражениям лиц, движениям тел и даже по одежде. Это очень занимательно само по себе, но куда интереснее позже узнавать их реальные истории от нее, ибо она знакома с каждым персонажем, Во всяком случае, у меня никогда не было в том сомнений. После моих наивных и скучных угадываний она рассказывает их реальные жизни.

Пожилая пара встретилась недавно после многих лет разлуки, им не надо даже начинать любить друг друга, потому что никогда не прекращали. Годы назад их жизнь раскололась на две одинокие полужизни. После бесконечных пересечений во времени или пространстве, ненароком сошлись во времени и пространстве. Она излучает радость воссоединения. В нем томится печаль упущенных лет одиночества. «Мы же вместе. Это все, что имеет значение. Не позволяй прошлому грабить настоящее». «Не буду» – соглашается он. По маминой иронической и чуть печальной улыбке догадываюсь – «Будет»

Женщина за сорок смотрится неестественно из-за нелепой косметики, неумело навороченной на лице. Она старательно высматривает плохо различимую тропу впереди себя и строго следует ее вертлявой траектории, хотя ступает по ровной гладкой и широкой асфальтовой алее. «Ей не за сорок – она моложе тридцати. Ее косметика выглядит нелепой, потому что она очень бледна, лицо высохло до остро выпирающих скул и подбородка. Она худа, больна и слаба. Сейчас у нее ремиссия, но не хочет признавать выздоровление, потому что знает: надежда – это страшная и опасная вещь».

Мужчина в возрасте с молодой женщиной, жадно вслушивающейся в каждое его слово, боясь, что-то может прервать ее попутчика, и она никогда не узнает о стольких замечательных вещах, которые начали перед ней раскрываться, благодаря щедрости необыкновенно интересного собеседника. Ненасытный интерес молодой женщины стимулирует красноречие пожилого господина, и он захлебывается своими экстраординарными способностями, которые до знакомства с этой дамой не замечал в себе. Периодически посматривает по сторонам, видимо, кого-то ожидая встретить. Мама поправляет: «Это не взгляд ожидания встречи. Это взгляд обеспокоенности встретить».

***

– Почему осенью? – спрашиваю маму.

– Осенью люди более открыты, и их легче читать, – объясняет она.

– Как ты это знаешь? Почему именно осенью? Чем осень отличается от других сезонов? – жадно и нетерпеливо, перебивая себя, забрасываю ее вопросами.

– Тому есть много причин, – отвечает она.

– Назови хоть одну, – прошу ее.

– Хорошо. Одну так одну. Осенью погода вынуждает людей прикрывать тело, но потребность в открытости еще сохраняется некоторое время.

– Ну и что? Зимой люди еще больше прикрыты. По-твоему, души должны быть еще более открыты зимой.

– Зимой люди прячутся в раковины, чтобы накопить эмоциональные резервы для весны, – объясняет мама.

– Откуда ты это знаешь? Как ты знаешь, что все это правда?

– Придет время, и ты будешь читать людей. Тогда и у тебя будет возможность убедиться в этом самому или не согласиться. И такое может случиться. Ты не должен принимать мои слова на веру, – с улыбкой повторяет, – даже мои слова не надо принимать на веру.

– Значит ли это, что когда я начну читать и понимать людей, я буду читать их так же, как ты? Я хочу сказать – мы будем читать одно и то же?

– Я так не думаю… Не знаю. Я никогда раньше не сверялась с другими. Не с кем было. Теперь у меня есть ты. Как только будешь готов – попробуем сверить, – обещает она.

– Вот здорово!.. если мы будем читать по-разному. Я буду видеть то, что ты не смогла. А ты то, что я пропустил. Мы будем с тобой как два глаза. Я помню, как ты объясняла, что два глаза видят то, что каждый в отдельности увидеть не может, – восторгаюсь я замечательной идеей.

– Я очень на это рассчитываю, – дублируя мою радость и тем самым усиливая ее, соглашается она.

– Ты сказала, что есть много причин у осени. Назови еще одну.

– Вот еще одна. Осень – время прощаний.

– Ты хотела сказать: время умирания, – радостно перебиваю ее, – но побоялась произнести это слово при мне. Я правильно тебя читаю? – мне радостно от мысли, что я уже чему-то научился.

– Нет! Вовсе неправильно! – мне показалось, она чуть сердится. – Никто и ничто осенью не умирает. Деревья просто погружаются в сон и снимают на время свое одеяние, точно как люди на ночь. Весной, когда проснутся, покроются новой одежкой, – останавливается, заметив, что я задумался. – Мне продолжать? Или ты потерял интерес?

– Нет, не продолжай. Я буду читать тебя

Пообещать легко – в голову ничего не приходит, как ни стараюсь.

– Возьми меня за руку – это поможет, – предлагает она.

Действительно. Как только я прикасаюсь к ней, тут же вспоминаю: «Если хочешь понять другого, превратись в него».

– Прощание приносит грусть и печаль, – озаряет меня. – Осень пора грусти. Когда люди одеваются в грусть, им хочется быть открытыми и доступными.

Она удовлетворенно улыбается.

***

Я (мысленно): «В чем дело? Я не мешаю. Рассказывайте. Я слушаю»

МАРИ (беззвучно): «Мы ничего рассказывать не будем. Ты должен понять сам».

Я (мысленно): – «Вот оно что! Боже! Как же я сам не догадался?!»

– Принимается, – согласился я.

Мне приятно, что Марианета считает меня способным разгадать их тайну. Но как за это взяться? Мне шестнадцать. Им двадцать два. Их трое и они женщины. «Что работает для Европы, не работает для Быка». Я не давал им оснований предположить, что наделен способностями к ясновидению. Неужели Роза что-то натрепала обо мне? Ох уж эта Роза!..

– Отлично, – отозвалась Нета. – Поднимаю ставку. Если ты сдержишь слово и сможешь различить нас, то обещаю выполнить любое твое желание – и когда я говорю «любое», то имею в виду – абсолютно никаких ограничений.

Предложение это уготовлено разрумянить мне щеки, взвибрировать голос, впереть взгляд в лакированные паркетинки, лоснящиеся под ногами. Не предназначено оно уловить неслышимое вибрато Нетиного голоса и увидеть вздрог, незаметно выпавший из ее дыхание. Гибкий вопросительный изгиб шеи означал «как могло такое произойти?!», а бровей – что я не ослышался и не овиделся.

Что это? Подтверждение серьезности ее предложения? Или разыгрывается спектакль? В каком жанре? Водевиль? Фарс?

Моему пониманию недоступно. Вот Нета готова насладиться великодушно подброшенной мне приманкой. В процессе воплощения замысла приподняла вуаль над прячущимся в полумраке сфинксом. Что там, за этим пологом? Часть ли это продуманного розыгрыша или секрет самозванно выглянул из своего убежища.

Она мельком взглянула на свои отражения, чуть виновато, будто выдала чужую тайну.

Теперь Нета беззвучно, как минуту назад Мари, но в отличие от нее, не предназначая для меня, взглядом изобразила: «Он не мог ничего заметить. Это невозможно. Исключая Марианну никто не способен уловить этот вздрог. Они напрасно волнуются. Он ничего не понял и ни о чем не догадывается»

Профиль потолка незаметно приподнялся и из светящейся расщелины, подпирающей его, свежий порыв ворвался в комнату. Стены ожили, задышали. Жду, когда воровски сделанное мною открытие оставит меня, вырвется в просторы вселенной, а я с легкостью вздохну, освободившись от незаконного вторжения в чужой секрет. Напрасны ожидания, моя кража продолжает липко цепляться за меня.

Сила ли это моя и власть или слабость впасть в зависимость от ее великодушия быть видимой и разгаданной?

Тем временем…

– Кто со мной? – проглотив находчиво вымышленную оскоминку и искусно переложив на нее вину за возмутивший покойную беседу нонсенс, повернув ко мне готовое к роковому обаянию лицо, облегченно, с только что вернувшейся уверенностью выдохнула Нета.

Возвращаясь из своей секундной потерянности, она попутно вобрала в себя и начала излучать дополнительную красоту, которую я не находил в ее сестрах. Останется ли эта лучезарность в ней или это лишь атрибут маски, которую она через двадцать минут перепасует другой пчелке, как когда-то уличные игроки в наперстки оболванивали меня.

Я вдруг ощутил усталость. Нахожусь в центре невероятно сложной игры. Что-то вроде шахматной пешки, не способной не только сдвинуться, но элементарно отцентрироваться на тесном квадратике временного пристанища, однако черт-те что о себе вообразившей. Не только присмотрела атаку на диагонально расположившегося коня, не только прочитала мысли игрока – хозяина, но еще и четко разглядела комбинацию, готовящуюся в мозгах противника. Куда тебе – ты пешка. Как понять керамическим твоим разумом бездну, в которой развертывается игра?

Осторожно постигаю дозволенную мне принадлежность к происшедшему. Пока водворяю себя на Нетину сторону, туда, где она с сестрами осторожно нивелирует заминку, а я готовлюсь встретить ее взгляд, еще не зная толком содержание моего ответного, два других желания, с опаской озираясь, пробрались в мою волшебную Котомку Немыслимого и затаились в ожидании своей участи.

Как хорошо я понимаю Нету, как знакома мне ее неуверенность и как важно дать ей почувствовать мои одобрение и ободрение. Наконец, я обретаю власть над собой сорвать с нее взгляд, но к этому времени сам момент утерял свою откровенность – Марианна смотрит на меня добродушно, ничуть не помогая.

– Когда нам переодеться? – как бы между прочим, будто ничего не произошло, спрашивает Анна, – сейчас или через пятнадцать минут?

Ах да – они по-разному одеты, о чем я ни на секунду не забывал, но только сейчас осознал с какой целью. Мы не играем в затейливую и безобидную игру «кот – мышки», а в неравную «кошки – мышь». Марианета расчетливо и хладнокровно завлекла меня в свою «добро пожаловать в наш лабиринт» западню, не давая шанса насторожиться, затуманивая уверением, что ничего сверхъестественного в них нет. Обычные смертные. Слабые и уязвимые. До обидного очевидно, это не я взялся различить их. Они поселили во мне уверенность, что вполне различимы (особенно, такому прозорливцу и руковеду, как я). Понятным стало и присутствие трех немыслимых желаний в моей дырявой котомке, готовящейся растерять свои сокровища четверть часа спустя.

Непостижимо только, зачем им понадобилось бессмысленно терять время на меня. Неужели в их телефонных книжках не нашлось никого попривлекательнее и более подходящего по возрасту и рангу?

Может от того, что мне шестнадцать и они ничем не рискуют, испытывая пределы своей неотразимости, очарования и, в конце концов, власти и жестокости. Или не могут удержаться от соблазна отомстить мне за боль, причиненную одной из них кем-то неизвестным мне, в расчете таким каменнодушным путем обрести иллюзорный баланс справедливости.

Любопытно взглянуть на себя со стороны: насколько далеко фантазии заблудили меня в этой опрятной комнате среди трех берез.

– Как вам будет угодно – это не имеет значения. Ни в том, ни в другом случае шанса у вас нет.

Бравада разрисовала мое лицо наивной уверенностью (в моих глазах) и комичной самонадеянностью (в их). Но, в конце концов, какая разница, что видят они – важно, во что верю я. Если отличны наши предвидения будущего, то триумф мой будет тем более значительным, если, конечно, будущее великодушно вступится за меня.

Тем временем мне надо безотлагательно вернуть свои пять минут, выторговавших мне три желания. Они не были пожертвованы напрасно, они вовсе не были пожертвованы. Когда я отдавал их, знал, что верну и в точности знал, как.

Марианета более не существует. Представление закончено. Овации утихли. Зрители исчезли. Каждая из героинь превратилась в себя. Тройственность нужна была ей не для единения, а для противостояния излишне любознательному чужаку пересечь границу ее недоступности. Триада отслужила роль раковины и теперь, низвергнутая, изгнана за пределы мира, в котором мы в тот момент существовали. Они не только разрушили преграды между нами, не только наслаждаются этим – это часть их изначального плана. Меня уже мало беспокоит, что у них на уме и как они готовятся обвести меня.

Чего они пытаются этим достичь? После секунды – другой … ну да ладно, есть вопросы поважнее.

Как невидимо и неслышимо они общаются между собой?

Я не претендую стать четвертым обладателем их языка. Излишне упоминать, что сражение за право говорить на нем я безнадежно проиграл в момент, когда произнес свое дурацкое «можно?», и не тем, что не говорил на нем, а напротив – они понимали все языки, на которых я безуспешно пытался хранить молчание.

– У вас еще не пропало желание услышать неудобные вопросы? – начинаю из относительного далека.

АННА: Нет, конечно.

МАРИ: Мы готовы.

– Кто будет отвечать?

АННА: Сначала вопрос.

– Хочу понять ваши отношения с отцом.

– Вопрос, пожалуйста, – нетерпеливо напомнила Анна, давая понять, что эта игра ей не по нраву, и она с удовольствием поменяет правила, как только представится возможность, но никем не поддержанная, осталась в одиночестве. Мы, остальные, понимаем: в несущем нас потоке правила не меняют.

– Анна у нас очень…, – Мари делает короткую паузу смягчить продолжение, а не в поисках правильного слова.

– строгая, – неожиданно вступила Нета, не дав опомниться Мари.

Именно то, что мне нужно.

Очевидно, Нета не будет номинирована в нынешнем сезоне на Кубок Талейрана. Ее бесхитростность поразила меня приятностью и притягательностью.

– Когда вы одни, вы заканчиваете мысли другой или …

– Нет, никогда! – не понимая, куда я клоню, поспешно перебила меня Нета.

С опозданием заканчиваю вопрос, на который уже получил ответ

– или говорите одновременно?

Становится ясно, почему Марианна обеспокоена Нетой, то удерживая ее от взлета, то маскируя ее откровения. Нета – широко отворенное окно в их обитель. Проницательному наблюдателю не требуются изобретательные приемы вроде изощренных вопросов или наведение справок в надежно осведомленных источниках. Достаточно просто заглянуть в ее настежь распахнутые глаза, чтобы выяснить самые потаенные секреты, не предназначенные для посторонних глаз и ушей.

– Значит, все-таки вы не естественны со мной, я всего лишь случайный зритель, а вы исполнители ролей спектакля. Если помните…

– Помним, – Мари перебила меня (хотя ожидаемого раздражения не вижу) и по-хозяйски распорядилась, – ты получаешь дополнительные пять минут. Ты на это рассчитывал, когда говорил о неестественности?

– И на это тоже, но не только, – уточнять, впрочем, не стал.

Импульс помимо воли скосил мой взгляд в сторону Неты в то самое мгновение, когда она сбрасывала с лица улыбку удовлетворения. Вот оно что. Нета рассыпала передо мной каскад не по простодушию, а намеренно, отлично понимая, что и с какой целью делает. Марианна боится не ее наивной простоты, а острого ума и своеволия.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьева простушка».

Загадочная непостижимая Нета, что еще маскирует она своей наивной бесхитростной доверчивостью и открытостью?

– Хорошо, перефразирую. Это не вопрос. Просто расскажите об отце.

– Вот и долгожданный психоанализ, – спрашивает Анна.

– Вы просили неудобные вопросы. А этот еще и непозволительный. Можете не отвечать. Но в таком случае я получу дополнительные пять минут за неестественность и право не отвечать на ваши неудобные вопросы, когда подойдет мой черед.

МАРИ: Какую версию ты предпочитаешь? Короткую или правдивую?

– Любую, только не правдивую.

АННА: Объясни.

– Меня не интересует отец, меня интересуете вы. И если вы будете лгать, то расскажете о себе больше, чем говоря правду. Такова уж суть человека – ложь раскрывает его глубже, чем правда. Мы уже установили, что правда и правильность обезличены.

НЕТА: Тяжело чувствовать себя ответственной за его потерю. Чем глубже он пытается запрятать свои мысли, тем громче мы слышим его крик о боли. Для тебя не секрет – у нас утроенное чутье.

АННА: Однажды в шестнадцать лет я уловила в его взгляде то, что никогда не замечала раньше, он перепутал меня с ней.

– Ей было шестнадцать, когда они познакомились. После того случая, – догадываюсь, Мари говорит о том, как он перепутал Анну, а возможно, и остальных с их матерью, – любовь к нам и к ней начали путаться и обе превратились для него в невыносимую пытку. Он боялся оставить нас одних и еще более не желал быть рядом с нами. Так он промучился два года, мы это хорошо видели и мучились вместе с ним. Как только нам исполнилось восемнадцать, он съехал.

– Так он съехал не потому, что закончился траур? – спросил я.

– Не думаю, его траур когда-нибудь кончится, – ответила Мари, – а причина мы. Мы не даем ее образу уйти в прошлое. Мы – мучительное поминутное напоминание о ней.

– Как он проявляет свою любовь? – продолжил я.

НЕТА: Прежде всего, заботой. Он защищает нас от всего на свете и, если б мог, защитил бы друг от друга и даже от самих себя.

АННА: Он использует заботу как месть за то, что из-за нас потерял ее. Что он в действительности достиг этим – навязал нам адреналиновую зависимость.

– Приятно чувствовать такую заботу? – спросил я.

– Как ты думаешь? – ответила вопросом Анна.

– Не имею представления. Я не женщина. Не помню отца, а мама, на мой взгляд, никогда не защищала меня. Только презирала, когда не мог за себя постоять. У меня было несколько тяжелых моментов. Я нуждался в ее помощи. Но, похоже – она полная противоположность вашему родителю. В моменты, когда нужна мне больше всего, попросту безжалостно отворачивается. Кажется, приучает меня к мысли, что женщина не предназначена быть источником заботы, а создана находиться на принимающей стороне.

АННА: Ты искренен со своей мамой, и она с тобой?

– Кажется, да. Но иногда чувствую между нами дистанцию, и не я ее создаю.

НЕТА: Догадываюсь: ты видишь в ней женщину, и она этого остерегается.

– Почему она должна остерегаться? Что в этом ненормального? И как дистанция между нами наводит вас на мысль, что мама остерегается предстать женщиной в моих глазах?!..

– Если она разрешит тебе увидеть в себе женщину, ты не сможешь разглядеть ни одну другую женщину, – осторожно пояснила Нета, то ли волнуясь, что я неправильно пойму ее, то ли остерегаясь встрять в нашу с мамой близость.

Держать между нами дистанцию, чтобы я не увидел в ней женщину?! Чушь какая-то. Я ее сын. Матери для того и придуманы, чтобы дать сыновьям первый опыт близости с женщиной. Еще одна дополнительная глава в моей энциклопедии загадок. Женских загадок. Не понимаю, как Марианета находит в этом проблему. Может, это не я, а она безнадежный фантазер? Но какой-то уж чересчур неопытный и беспомощный.

– Что-то не так с мужчинами? Они видят женщин всюду. В дочерях, матерях, – произнесла Анна, превзойдя саму себя суровостью суждения, которое умышленно или непреднамеренно должно было оттолкнуть меня.

Странным образом, не оттолкнуло. Напротив, стянуло мостом два наших берега. Я не должен воспринимать ее слова. Не они обращены ко мне – ее горечь была. Неважно, справедливую или необоснованную, она доверила мне свою обиду, и я не вправе отказаться от ее приношения. Самое малое, что могу сделать, быть благодарным ей.

Но поразмыслить с полминуты надо.

Вполне возможно, отец, случалось, путал дочерей с их матерью, но заметила это только Анна. А если заметили и остальные, то только Анна ощутила горечь в сделанном открытии. Маринета явственно показывала, что не разделяет с Анной ее осуждения. Само слово «перепутал» разве предполагает преступление? Если дочери точные ее копии (на это указывал портрет за их спинами), то было бы ненормально, если бы он не видел этого. И сходство постоянно обжигало его. Не могло не обжигать.

Каким собственно способом совершил он преступление?.. взглядом?!.. Если я сейчас опущу глаза до уровня грудей Анны, то тоже совершу преступление. Вероятно, это обвинение справедливо. В том или ином случае, никуда глаза опускать не собираюсь. Очевидно, за исключением взгляда он не совершал других действий, выходящих за границы дозволенного. Иначе наш разговор протекал бы в других тонах, либо не состоялся вообще. Я не планирую стать ни его адвокатом, ни обвинителем. Что-то подсказывает, он и сам может за себя превосходно постоять, если сочтет в том необходимость.

Но за себя постоять все же придется. У меня действительно особые отношения с мамой. Но они должны служить причиной гордости и примером для подражания. Анна же, ничего не зная о нас, ни разу не видев нас вместе, по сути, не зная даже меня, цинично заявляет «что-то не так со мной». Даже если она и была частично права, то ничего о моих греховных мыслях знать не могла и оснований для упрека не имела.

И последнее, если отец и я оказались «злодеями», это все равно не давало Анне права обобщать наше «злодейство» на всех мужчин. Подобное обобщение, на мой взгляд, не показатель высокой организации ума.

Я смотрю на Анну, Анна на трещинку в инкрустированном полу, Мари – на невидимый и, скорее всего, не существующий заусенец на ногтях, Нета на меня в ожидании чего-то – не понять чего.

Слова Анны прозвучали неожидаемо, бессмысленно и нелепо. Одновременно в них чутко затаились естественность и предопределенность. Они расколотили ледяной за̀мок напыщенного самодовольства и чопорного позерства нашей встречи. Марианета растеряла емкость и самоценность, я сбросил ущербность возраста. Неожиданно мы стали равными после двухчасовой буффонады. Махонькая сердцевинка, хрусткая и ломкая, родилась под аквамариновым небом, стала центром кристаллизации ошибок, обмолвок, стыдливости, делающих нас чувствительными, уязвимыми и трогательными. Превратила нас из прилизанных и лакированных романических героев в реальных людей.

Я невольно взглянул на «Кровоточащие Розы». Полотно на стене так прекрасно подходило моменту. Когда-то меня поразила абстрактная идея картины: женщина, обращенная к небу, розы, рожденные в ней. Красота, кровь и боль – ее непрестанные попутчицы. Сейчас я разглядел не абстрактную, а реальную женщину. Ее предназначение быть обладаемой и неспособность подчиниться. Ее открытость, недоступность и непокорность.

Я знал в тот момент, что Дали вложил в картину еще и другое, что я тоже чувствовал, но недостаточно зрело, чтобы обратить в слова. Мне недостает сна, чтобы объединить все эти прекрасные искры в одно чудесное пламя.

Приготовился задать вопрос. На секунду осекся, неуверенный, готовы ли они отвечать.

НЕТА: Не сомневайся, спрашивай.

МАРИ: Когда мы начнем, не рассчитывай на пощаду в награду за тактичность и вежливость твоих вопросов.

– Мы плаваем там, где акулы и где глубоко, где опасно, но есть шанс отыскать клад. На мелководье клады не водятся. Можешь на нас рассчитывать – пощады не будет, – с удовольствием присоединила свою угрозу Нета, смачно потирая руки.

Маринета улыбается, Анна ожидает момента вернуться в беседу и делает это чуть серьезнее, чем требуется.

Я поглубже запрятал свое «я как раз очень на это рассчитываю» – опрометчиво забыв, что они настолько хорошо читают свои мысли, что в процессе (забывшись) довели до совершенства умения читать и чужие.

Вероятно, мои мысли так отчетливо проявились на лице, что Мари, не удержась, прыснула. Анна сменила напряжение улыбкой – все еще неуверенной и виноватой – отметив свое возвращение. Осторожная полуулыбка Неты сделало ее на короткое время старшей – именно то выражение, которое должна была изобразить, если бы намеревалась сыграть Мари.

– Как получилось, что вы предлагаете мне право на любое желание и не волнуетесь, буду ли я с честью пользоваться вашими приношениями? По большому счету – вы ведь меня совсем не знаете.

МАРИ: Три причины. Первая, ты уже знаешь, мы адреналино зависимы. Но по многим причинам ведем уравновешенный и безопасный образ жизни. Не употребляем стимуляторы. Но не в силах отказать себе в риске, который предлагает реальная жизнь. Наши приношения, как ты это называешь, без сомнений, риск. Но нас трое и это автоматически повышает безопасность. Кроме того, я не боюсь доверить тебе эту тайну, отец нанял человека, который отвечает за нашу безопасность и считает, что мы про это ничего не знаем. Как ты уже успел заметить, он превратил нашу квартиру в непреступную крепость, но ты не знаешь мизерную часть остальных его усилий.

– Не понимаю – так это вы ему назло?– не сдержался я.

«Не торопись» остановило меня.

Немой (надеюсь, отрицательный) ответ.

– Ты говоришь об этом как о сумасбродстве, – сдерживаясь, обратился к Мари и вслед к Марианете. – Вы считаете, что можете преотлично обойтись без его защиты, не подозревая о реальном риске. Не романтически-привлекательном адреналиновом, а о настоящем, изготовленном из боли и крови. От того, что вы не видите в своем окружении уголовников или маньяков, способных нанести вред. И когда я говорю «вред», я имею в виду серьезный вред, – передразнил я Нету. – Вы считаете: своей заботой он мстит вам за свою потерю? Сомневаюсь. Единственный человек, кого он винит в ее смерти – себя. Не знаю, каким взглядом он смотрит…

Я просверлил Анну отцовским взглядом. Как он в действительности выглядел, не имел представления. Насколько удалось приблизиться к оригиналу, не знаю. Анна мне не помогала. Она была занята тем, что напряженно следила за моим взглядом, полагая, что для пущей убедительности он сползет ей на грудь, и, не дождавшись, румяно вспыхнула. Все же я не сдержался обратиться в адвоката.

– Он предпочитает в десять раз переусердствовать, чем на процент недозащитить. Никто из нас не знает, что значило для него потерять ее. Это невообразимо.

Я заслужил несколько секунд молчания, но не знаю, как поступить с взглядом, который продолжал говорить, и Марианете все еще необходимо слушать. Открытие готово отправиться в мой дневник – «устами можно говорить со многими, взглядом только с одной». Почему-то мой взгляд, уже привыкший к Нете, остановился на Мари, а она в ответ потупила свой. Вернулась Анна из добровольной ссылки и новой незнакомой мне интонацией, мягкой и доверчивой, продолжила оборванное мной.

– Вторая, – продолжила Анна, игнорируя мой монолог. – Давать тебе право на неограниченные желания – дешевый трюк, а не реальный риск.

Нет, Анна определенно напрашивается на тяжелый ответ, и он есть у меня. Еще только два слова. Стены абсолютно правы, сомневаясь в благополучном исходе моего визита.

МАРИ: Ты не представляешь для нас тот риск, о котором подумал тотчас же, как услышал предложение. Не для того, чтобы им воспользоваться, а чтобы защитить нас от него. Именно поэтому ты – особый риск. С тобой можно играть в игры, в которые опасно играть с любым другим мужчиной…

НЕТА: За исключением разве только одного.

– Третью причину ты и сам знаешь, – довольная своей проницательностью заключила Анна поспешно. Кажется, пытаясь отвлечь внимание от Нетиной подсказки.

– Не имею представления, – и после короткого раздумья. – Серьезно. Боюсь, вы переоцениваете мои хиромантические способности.

НЕТА: Ты, мой миленький дружочек, безнадежно влюблен и не способен ни слухом, ни духом замечать никого вокруг. Ты не опасен ни для одной женщины, кроме неё. И ни одна женщина на свете, кроме неё, неопасна для тебя.

Откровенность. По моим понятиям, так даже махонько чересчур. Они используют откровенность не чтобы открыться и сблизиться, для чего та и предназначена (во всяком случае, в моем словаре), а чтобы надежнее припрятать свою тайну. «Все мужчины за исключением разве только одного». И о какой любви?.. не о той ли, о которой не знает ни одно существо во вселенной, включая женщину, которая знает про меня все, идет речь?

Но это уже не откровенность, а скорее, открытие. Может, они и правы – это действительно любовь, а не детская привязанность.

И вновь… «за исключением разве только одного». Что Нета пытается сказать … или подсказать?

НЕТА: Кто она? Как она умудрилась заполучить тебя?

– Не хочу говорить об этом.

– Правило дома – такой ответ не принимается, – довольная собой произнесла Нета.

– Какие еще правила у дома?

АННА: Правил много. Главные – нельзя обманывать, чувствовать и показывать превосходство, осуждать и не отвечать на вопросы.

– Как вы будете знать, что я говорю неправду?

АННА: Так же, как ты будешь знать, что мы заговорили на иностранном языке.

– И вас не заботит, что и я начну задавать подобные вопросы? Или ваши правила распространяются исключительно на гостей?

МАРИ: Нет. Мы все равны.

НЕТА: Разве ты не находишь изысканного удовольствия в самоистязании, что вынужден отвечать на самые интимные вопросы?

– Не нахожу, – сознался я.

– А потому это, что никогда не пробовал. Попробуй – не пожалеешь

Марианета вызывающе и ожидающе замолчала. Мне ничего не оставалось, как …

– Я дружил с одной девочкой много лет. Два года назад она уехала – очень далеко. Я не догадывался, как сильно привязан к ней, пока она была рядом. Сейчас работаю над тем, чтобы навсегда забыть ее. Вот и всё. Бьюсь об заклад – вы ожидали услышать нечто совсем другое.

НЕТА: Эта история очень подходит тебе. Это ты унаследовал от мамы. Жизнь чересчур коротка, чтобы успеть полюбить дважды.

– Я не думаю, что это любовь. Просто привычка или привязанность.

МАРИ: Удачи тебе отвязаться от этой привязанности.

– Ты готов описать нас? У тебя есть, что сказать, верно? – удобно устроилась Мари.

Какие разные они были… Управляющая в высшей инстанции невероятно сложная Мари. Взглядом, движением руки или изгибом бровей принимала и одобряла решение за весь рой. Проводник планомерного и правильного развития событий, бескомпромиссная, прикрывающая строгостью свою хрупкую уязвимость Анна. Загадочная, независимая, за простотой и наивностью скрывающая острый тонкий верткий ум Нета.

– Готов, но не буду, и никакими правилами дома вы не вытяните из меня никакого признания.

Я отказываюсь различить их. Что-то особо ценное безвозвратно исчезнет, лишь только единое живое существо раздробится на три осколка.

– Как же ты похож на нее, – проговорилась Нета.

– На маму, – пояснила Анна.

О чем они? Я наверняка знал, да и по их собственным заверениям, с мамой они не встречались. Но неожиданно эти мелочи потеряли важность. Остались лишь две вещи, достойные внимания. «Как ты похож на нее» и «За исключением разве только одного».

Момент истины надвигается. Настоящая живая история готова смести со своего пути глупые незначительности, бесстыже навешанные на мои наивные уши и бессовестно отраженные в моих всему верящих глазах. Не понимаю, не слышу, не вижу ничего, что произносится в чуждом окружающем мире. Мой слух заполнен настоящими, хоть и далекими, едва различимыми звуками. Эхо поймано в капкан и бьется, беспомощное вырваться на свободу.

«До чего же ты похож на нее… До чего же ты похож на нее… До чего же ты похож на не…» Неудивительно, и эта подсказка великодушно подброшена мне Нетой вслед за «…за исключением разве только одного».

Эхо обретает свободу и в благодарность доверчиво четко отзывается во мне. «До чего же ты похож на него». Явственно очерчивается немыслимая симметрия происходящего. Где оно, мое мутное зеркальце – приют испытывающих взглядов, перетасованных видений, затуманенных изображений, чтобы увидеть мое удивление и восторг?

Вот она истинная причина моего приглашения на Олимп.

?! Как Мари сумела предугадать во мне это понимание?!

?! Как Нета знала, какой вопрос построит мост в их тайну?!

– Так вы, вероятно, знакомы с Илаем? – безразлично произнес я.

– Мы знакомы с Илаем, – поспешно, но спокойно и стараясь привлечь к себе внимание, завивая указательным пальцем правой руки и без того великолепно завитую светло-пепельную прядь, произнесла Анна.

За все время нашего общения ни одна из собеседниц не прикасалась к волосам. Не старалась привлечь ими (читается «отвлечь») мое внимание. Я взглянул на Нету. Она запрятала улыбку так глубоко, как только могли позволить ее актерские качества, и с любопытством наблюдала дальнейшее развитие событий. Ей не надо разыгрывать спокойствие и безразличие. Она может изображать все, что ей вздумается – никто не ожидает от нее искусственных изящных эффектов. Не в этом ее сила и магическая привлекательность.

Тем временем Анна улыбнулась, пытаясь вторым после волос приемом привлечь мое внимание. Ее старания абсолютно напрасны – в моем мозгу уже жива реальная картина. Если бы мама могла наблюдать ее сейчас, сколько удовольствия получила бы и какую гордость испытала… А если нет? «Понимать людей – замечательно, но берегись прослыть хитроумным». А в моем случае еще и «негодным мальчишкой». Но они сами того хотят. Им это нужно – возможно, для того я и оказался в этих стенах. Я им не интересен, другой магнит притягивает их интерес. Я всего лишь магнитно-силовая к нему линия.

К черту глупые рассуждения – надо успевать наблюдать.

…если я смогу понять механизмы их коммуникации,

…если я смогу увидеть трепет их тревог,

… если я смогу почувствовать их естественность, все еще спрятанную под толстым слоем манер, условностей, поз, облицовок

… то был момент понять, увидеть, почувствовать.

– И какого ты о нем мнения? – безразлично смотрю на Анну, стараясь не пропустить момент ответа и лишь только, довольная успехом своей операции, она готова ответить, а я уловил боковым взглядом Нету – уж она точно знает, что сейчас произойдет, перебил Анну за мгновение до начала ее отвлекающего монолога («теперь и Алёна может мной гордиться»), завершил: – Мари?

Три взгляда устремились к Мари. Анна с беспокойством. Нета с любопытством. Я с восторгом, увидев Мари по-новому, совсем не той, с которой провел два последних часа. «О милый Илай, ты не имеешь ни малейшего представления о том, какой интересный разговор у нас с тобой предстоит этим вечером», – и я уверен, он услышал меня в то мгновение, находясь где-то на другом конце города.

– Думаю, он привлекательный молодой человек, – Мари была великолепно подготовлена.

Тонкая легкая прозрачная завеса прикрывает вулкан. Не в Мари. В обеспокоенных влажных глазах и застывшем дыхании Анны. В незаметном дрожании изогнутых густых длинных ресниц Неты. В трех нежных телах, с неожиданной силой прижимающихся друг к другу в бессонном, внезапно подступившем рассвете с глубоким радостным дыханием и пронзительным счастьем, коснувшимся в тот миг одной, и значит всех.

Случайно или по не известно кем подготовленному сценарию, я тоже оказался в объятиях того вулканического мгновения в окружении трех женщин, два часа назад незнакомых и недосягаемых, в этот момент доверивших мне свое счастье. Я это знал, но положиться на «конечно, и они знают, а как иначе – ты наблюдал их все это время – ты видел их возможности» я не мог. Я видел их красоту и ранимость, слышал один голос и видел три поразительно разнящихся создания. Понимал тревожность их ожидания, когда сам превратился в вулкан – точно зная, что нужно мне. Миллионы лет поколениями разжигающаяся потребность прикосновения, которое в тот момент, казалось, важнее даже самого понимания, или ставшее особо важной его частью.

Приближаюсь к Мари. Она встает навстречу. Обнимаю ее без стеснения, стыда или неловкости, будто бы делал это ежедневно последние пять лет. Касаюсь ее дыхания, аромата. Неожиданный бессонный тот рассвет навсегда западет в память вместе с грустью, что никогда не смогу принадлежать ему, только потому, что молод, мужчина и ни на каплю не похож ни на одну из них.

Освобождаю Мари, полагая, что она не станет первой отпускать меня из нашей секундной близости. И в тот же момент чувствую, как другое тело знакомое касается меня.

Остановись, глубоко вдохни, очисти мысли и фантазии. Это твой момент в жизни, твой звездный миг забыть о собственном существовании и возможно ничего более величественного в твоей жизни уже не произойдет и то, что Илай говорит про маму, в действительности это он о себе. Это он создал меня и всю жизнь готовил к этому моменту.

Три звезды зажглись над пустынным темным горизонтом, и одна из звезд всего лишь светлячок между двумя светилами. Но в этом несказанная прелесть вселенной, где молекула – пристанище галактик, а светило всего лишь корпускула атома высшего мироздания, а светлячок обладает могуществом объединить два светила в одно двойное либо обратить в вечно блуждающие, горящие одиночеством пустоты.

Марианета исчезла, уступив место трем непохожим друг на друга и ни на кого другого существам. Я так хорошо знаю Илая. Если на свете существует единственная женщина, которая обладает властью насытить его ночи тоской и томлением, то это может быть только Мари. Независимо от того, принял ли он ее искру или три года его опоздания представлялись ему непреодолимыми, остаться равнодушным к Мари было вне пределов даже его невероятной силы.

Странно, как могло случиться, что я увидел это в незнакомой женщине и пропустил в Илае.

***

Нета проводила меня к дверям.

– Это так серьезно? – спрашиваю ее.

– Я не уверена, что слово «серьезно» приемлемо в случае Мари. Она всегда серьезна. Ты и сам это видел. Но должна согласиться. Она сильно изменилась с того момента, как у них с Илаем это началось.

– Мари всегда была ближе к Анне?

– Нет. Не всегда. И сейчас не ближе. Просто Анна взяла на себя миссию опекать Мари и я догадываюсь почему, и Мари догадывается. Я же в этих попечительных играх не участница.

– Что-то здесь не клеится.

– Что не клеится? – удивилась Нета.

– Мне очень приятно, но как-то не складывается, почему ты обсуждаешь со мной Марианну. Ты знаешь меня только два часа и не сомневаешься, секретничать ли о сестрах.

– Я могу повторить все это и в их присутствии. Никакими секретами я не делюсь. Не возражаю и, надеюсь, у нас с тобой будут секреты. Мир готовится измениться, и я готова изменяться вместе с ним.

ПОХОД

– Я думаю, ты прав – мы не можем препятствовать твоему решению, – добровольно принимает на себя решение за наших Алёна.

Она останавливается, но опять успевает раньше, чем другие встрепенутся согласиями или возражениями:

– Но ты должен гарантировать, что твоя мама будет хранить секрет, как если бы ты ей ничего не говорил, – добавила она вторую мысль, которую тут же взглядом, тоном и поворотом головы обратила в главную.

В этом была особая прелесть Алёны – не было необходимости предварительно продумывать и обсуждать с ней сценарий поведения.

Все разом наперебой заговорили в поддержку второй части, невольно соглашаясь с первой. На всякий случай Алёна избегала пересекать меня взглядом, боясь, что выдам нас выражением благодарности или понимания, и мы окажемся уличенными в заговоре. Не следует недооценивать проницательность оппонентов, даже если они всего лишь дети.

– За это можете не беспокоиться, – заверил я.

Великолепно исполненная схема обсуждения через несколько секунд неожиданно оказалась под угрозой срыва, когда Адик выдал встревоженные в нем измышления.

В отличие от меня Адик был врожденным лидером. До комсомола у нас еще был довольно длинный путь, но он уже был там, радушный, уверенный, готовый нещадно взвалить на себя тяжелую ответственную ношу вожака комсомольской стаи, отклоняя туловище назад, широко разводя в сторону руки, расцветая в неотразимой приветливости. Но в тот момент у него на лице были отпечатаны то ли унылое раздумье, то ли претензия на прозорливость, то ли непривычная для него неуверенность.

– Что же это получается? – произнес он, придавая оттенок глубокомысленности каждому с достоинством расставленному слову, – единственный среди нас человек, обладающий полной свободой, кому не грозит наказание за своеволие, расскажет, а мы – все остальные обычные смертные – скроем, а потом с риском для жизни будем изобличены и жестоко наказаны.

Завертелась жаркая суматоха суждений. Каждый посчитал своим долгом высказаться и ни один не приложил усилий прислушаться к мнениям другим. Я только навострился сожалеть о вступлении в содружество, как новая мысль «а чем это я так отличен от окружающих?» бесцеремонно растолкала все остальные.

Так невзначай свершилось открытие. Но было ли это открытием? И что оно мне давало?

Спешно проведя мысленную инвентаризацию ощущений, я не нашел никаких дополнительных ранее неизвестных мне прав и свобод. Открытие состояло в том, что они не были нормой для окружающих. Конечно же, никакой радости это не приносило. Во-первых, было не моей заслугой, а без усилий полученное (отчасти, выкраденное) вознаграждение ни за что. Просто так, за везение быть ее сыном. И еще – есть люди, радующиеся и даже гордящиеся обладанием тем, чего их окружение лишено. В моей книге жизни на это было наложено табу. Нам с Илаем строго запрещалось радоваться тому, что у нас есть нечто, чего нет у других, или испытывать любое чувство превосходства. И напротив, возбранялось испытывать зависть к другим, кто располагал нам недоступным.

«А знать можно?» – спросил я у мамы. «Знать нужно. Лишних знаний не бывает». «Но ты всегда говоришь, что мы не контролируем чувства» – продолжаю допытываться. «Верно. Мы не контролируем чувства. Но зависть и превосходство ошибочно называются чувствами. В действительности это образ мышления. Оба гноят человека изнутри» – объяснила она.

И все же причина для счастья должна быть где-то тут. Мне только нужно приложить чуть большие усилия, чтобы разглядеть ее. Я постоянно тренировал себя ощущать радость от повседневных вещей и событий, но успеха в этом добивался редко. Точнее, испытывал радость, но большей частью, когда прилагал специальные усилия и направлял себя в русло вынужденной (иногда «насильственной») радости, а по моим тогдашним стандартам, а возможно и нынешним, радость должна приходить сама по себе добровольно, а не сопротивляться, будучи притянутой за уздечку или поводок.

В конце концов, благодаря серьезным усилиям причина была найдена – «я счастлив, что у меня есть такое, чего могло не быть, будь мама деспотична или отравлена маниакальным контролем».

Весь этот поток открытий, прошелестевших перепутанными страницами в моем мозгу, не прошел незамеченным для наших. Первой отреагировала Аида, чуть наклонив в бок свою невероятно умную, коротко подстриженную голову. Она имела самые большие права на зависть к моим свободам. Ее отец был военным и создателем совершеннейшего кодекса ограничения и подавления ее свобод.

– Так ты ничего этого не знал? – поражаясь, что такая очевидность прошла незамеченная моим пытливым умом.

– Знал – схитрил я. – Недосуг было сравнивать. В каждой семье свои правила. Уверен, у каждого из вас есть такое, чего нет у меня. Что из этого? Я довольствовуюсь тем, что имею.

– Какой смысл быть счастливчиком, если ты про это ничего не знаешь? – философски заметил Саня, не столько задавая вопрос, сколько констатируя факт несправедливости распределения радостей в окружающем нас мире.

– Если ты счастливчик и ничего про это не знаешь, значит, не заслуживаешь им быть, – по-кузьмапрутковски закончила диспут Аида.

После чего сообщество все же перешло к обсуждению технических деталей.

Таких, к примеру, как…

– А если кто-нибудь опоздает? – вставил свои пять копеек Павлик.

Решение этого вопроса Адик взял на себя.

– А если кто-нибудь опоздает, то мы тебя подождем.

***

Короткое знакомство с дикой природой, которое, к нашей вящей досаде, ограничилось несколькими невероятно грязными на вид клетками, невыносимо дурно пахнущими животными с еще более невыносимой печалью в глазах закончилось и наши развернулись к школе. Настроение обсуждать увиденное не появлялось.

До завершения похода оставалось не больше десяти минут, и я позволил себе признать необоснованность своих беспокойств, когда из стоящего возле тротуара автомобиля выскочил небритый и небрежно причесанный мужчина и бросился к Павлику. Схватил его за руку, начал трясти, а потом еще и бить по руке, сердито приговаривая:

– Мерзавец! Я покажу тебе царапать машину! Едем в милицию. Заплатишь мне как миленький за ремонт, или папочка заплатит, – и начал тянуть Павлика в машину.

Лицо его исполняло странные спорадические движения, выжевывая из себя злость или напротив – пытаясь проглотить ее и насытиться. Его верхняя челюсть неритмично подпрыгивала, будто бы Павлик всадил в него кость гнева, и теперь он не может ни проглотить, ни пережевать, ни выплюнуть. Щеки болтались по сторонам, пытаясь удержать за уздцы взбесившуюся кобылу ярости.

Интересно, что вытанцовывало мое лицо. Догадываюсь, мешанину беспомощности вступиться за Павлика и защитить девочек от ужаса, который охватил их, и главное, что-то можно сделать, и сколько людей смогли бы, но, к сожалению, я не один из них.

«Вот тебе и поход в зоопарк». Похищают Павлика среди ослепительно белого солнечного дня и почему именно Павлика? Вопросы начали свой перекрестный обстрел. Павлик царапал машину? Чем царапал? Пальцем?

Нечто подобное кошмаром цеплялось к моим видениям последние несколько дней, с момента начала подготовки к походу. Похищение Павлика воспринимается не так ужасно, как возможное (страшно даже вообразить) похищение кого-то из девочек. Но мы пока только на середине событий и много бед еще может обрушиться на нас. Один из возможных сценариев – Павлик вырывается и убегает. Мужчина хватает одну из девочек в заложницы взамен – ни у одной из них и в помыслах нет начать бегство прямо сейчас, не дожидаясь надвигающейся опасности.

Инстинктивно взгляд тянется к Алёне (почему-то ее безопасность волнует меня прежде всего). Она смотрит на то место, где стоял Павлик в момент похищения. Его там больше нет. Вместо него во всей своей ржавой уродливости на асфальте жирным червяком извивается большой корявый гвоздь.

Все сомнения и недоумения понуро расходятся по своим местам, без места остается только «а что делать с образовавшейся ясностью?» Не имею представления. Но кто-то имеет. Алёна бросается к небритому мужчине, хватает его за руку. Ее залитые слезами глаза излучают зеленеющий ужас.

– Дяденька, простите, пожалуйста, – вопит она истерично. – Это моя вина. Он мой брат. Я должна всегда держать его за руку. Он очень больной. Я только на секунду отпустила его и вот, что он натворил. Родители убьют меня, – на слове «убьют» ее крик сорвался в визг. – Пожалуйста, простите. Ну, пожалуйста.

Алёна, обессиленная, начинает сползать на землю. Я бросаюсь поддержать ее, но небритый дядечка успевает раньше.

– Не волнуйся. Хорошо. Хорошо. Пусть идет себе. Только успокойся.

Как только Павлик отпущен на свободу, Алёна хватает его и то ли с силой удерживает, то ли обессиленная за него удерживается.

– Давайте-ка, я подвезу вас. Вам далеко?

– Спасибо. Мы тут совсем рядом, – спасительно вступает Адик.

Поход продолжается. Алёна сворачивает в боковую улочку. Все остальные послушно без удивления и сопротивления следом, хотя ясно – маневр не по пути, напрасен и сожрет дополнительные пять минут нашего и без того непозволительно промотанного времени.

Как только защищенные изгибом подвернувшегося здания мы становимся невидимы, Алёна отпускает Павлика, и уже настоящие живые слезы и стиснутые зубы делают ее незнакомой и опасной. Плачет неловко. Коряво. Неумело. Я-то считал, она умеет делать все. Собирает себя в гнев, нас – в растерянных свидетелей, пальцы в кулаки и начинает неуклюже тыкать ими в удивленного Павлика. «За что? Что я такого сделал?» Он не придуривается – действительно ведь не понимает.

После нескольких неудачных попыток сбить его с ног, или что там еще она пытается достичь своими мягкими невесомыми кулачками, сдается. Пробует чуть более ве́домые пощечины. Апогея же достигает маленькими аккуратненькими, но в меру остренькими коготками, оставляя пурпурные следы на его все еще удивляющемся лице. Успех. Павлик постыдно съеживается в слезы, и Алёна брезгливо отталкивает его от себя. Поворачивается ко мне и долго смотрит. Я и сейчас все еще не знаю, что она тогда ожидала от меня.

Во мне отсутствует ген ностальгии. Не знаю даже, где положено ему располагаться. В памяти, чувствах, рассудке? И все же в моей взрослости есть один момент, затерявшийся в детстве. Черная та дыра зудит во мне, тянет воротиться в тот ее взгляд и понять ее ожидание. Мне даже не нужно ответить каким-то важным для Алёны действием. Мне бы только понять!..

Когда Павлик нуждался в помощи, а мы, остальные наши – Великолепные, Уверенные, Саркастические и абсолютно бесполезные – истуканами болтались вокруг, Алёна взяла на себя спасение этого придурка. Ей понадобилась доля секунды, чтобы понять как. Почему мне не достаточно жизни понять что.

Иной раз, кажется, что в те несколько секунд она вложила еще неясное для нее самой в тот далекий момент детства «Когда через много лет мне понадобятся твоя помощь и вера в нас, от которых будет зависеть моя жизнь, будешь ли ты способен понять, помочь и защитить меня?!..»

Наш поход завершается. Как бы сворачивается в себя, будто дитя кутается в кокон одеяла, не изолируясь от внешнего мира, а защищая свой собственный от вторжения неведомых враждебных сил.

УЛИЧНЫЕ ИГРОКИ

Обычно мы гуляли с мамой по аллее, отделяющую величественную набережную от улицы, заполненной шумными пронырливыми автомобилями и неуклюжим городским транспортом. Громадные каштановые дубы, чинары и клены с густо развешанными на них темными и томными широколапыми листьями, предохраняли нас от шума улицы и палящего солнца, оставляя только шелест гальки и сухих листьев под ногами неторопливых пешеходов, случайные слова или обрывки предложений. Связь с внешним миром ограничивалась извилистой щелкой лазурного неба над головой и эспланадой, выдыхающей жар из-под ног.

Этот путь мы одолевали в околополуденный зной. Лишь только солнце, сникнув, жаловало пощаду, тропа перемещалась ближе к береговой полосе, где сталкивались лбами флегматичная суша и вечно недовольное, неустанно ворчащее море. Лицо набережной приобретало двуцветие дребезжащей зеленой кроны, исторгающей аромат леса, а с противоположной стороны Каспий открывал свои просторы, безгранично искрящиеся солнцем глади темной голубизны до горизонта и невидимые (но впечатляющие воображение) далеко за его пределами. Между ними светло-голубая, расцветающая в бирюзу прибрежная полоса, на шершаво отзубренном теле гальки, где море лениво, почти нехотя, стегает волнами прибрежные камни.

Эти камни имели для меня особую мистическую значимость. По некоторой необходимости самым крупным представителям этих древних земных поселян – насчитывалось их чуть больше дюжины на береговой полосе – я присвоил имена.

Уродливый был прозван Малюта Скуратов не столько за внешность, сколько по причине моей ненависти.

Двуликий Янус имел праздничную светлую полированную кожицу на решке и темную мрачно заросшую хламидомонадой на орлиной стороне.

Скорпион так же не походил на мерзкого ползучего тезку, как ковшик на ночном небе не походил на медведицу. Хвостовая полукруглая трещина, готовящаяся вот-вот раздробить камень на два безымянных осколка, давала мне основания для присвоения подобного прозвища.

Рябой, переболевший первобытной оспой, возможно, семь-восемь миллионов лет до нашей с ним встречи, имел особую научно-техническую ценность. Вода терпеливо и целенаправленно залечила все его рытвины за исключением восьми. Последнюю девятую, самую маленькую, я не считал. Она готова была исчезнуть со дня на день. В пересчете на жизнь камней «вот-вот» или «со-дня-на-день» могло означать пятнадцать миллионов лет, в этом и заключалась магическая сила моей привязанности к камням.

Когда впервые я услышал «вода камни точит» то предположил, что смысл выражения ограничен переносным значением и был приятно поражен, узнав, что в дополнение, фраза содержит еще и прямое. Сомневающийся и недоверчивый от природы в сочетании с изобретательской ненасытностью – я должен был немедленно убедиться в отсутствии подвоха в этом эпохальном изречении. И если только оно окажется правдой, то открывались поразительные возможности, описание которых оставлю на будущее.

Имена камней не были причудой. Они необходимы не только, чтобы отождествлять моих застывших друзей, но и запоминать каждую незначительную ложбинку, выступ, трещинку и отразить особенность формы в историях, сочиненных по этому случаю. Истории, в свою очередь, необходимы были, чтобы выяснить, как каждая черта внешности, запечатленная на поверхности камня, изменилась (была точена водой) с момента моего последнего визита.

Отчетливо помню, как Малюта Скуратов был изуродован двадцатью одним шрамом, отмеченным в летописи камня двадцатью одной трещиной. Каждая имела своего исторического героя, нанесшего душегубу мучительную отметину, начиная с Челяднина и заканчивая Князем Серебряным.

«Камни» были изобретенным мной продолжением игры «Хождения в Знакомство», ранее придуманной мамой и которую я уже упоминал.

Новая игра, думается, началась в десятилетнем возрасте и три года была тщательно от всех скрываема. Все это время секрет трепетал во мне, норовя высвободиться и пробраться к маме, но я успешно сопротивлялся, что было предметом моей непрестанной гордости. Должен сознаться, усилий это требовало неимоверных.

В тринадцать я решил открыться. К этому времени сами камни перестали занимать мое воображение. Одновременно появились сомнения: а была ли тайна в действительности невидима для мамы? Еще до начала игры она рассказывала мне, что для американских индейцев не существует мертвой природы. Деревья, реки, вигвамы – все это не предметы, а живые существа. Поверить в это не составило труда. Во-первых, как можно не поверить в такую чудесную идею, а во-вторых, это исходило от мамы. Более надежного источника знаний в природе не существует.

Но одно дело поверить, другое – понять. С деревьями, реками и другими растущими или движущимися предметами было относительно просто. Решительную роль в этом сыграли иллюстрированные «Сказки Народов Мира», перешедшие ко мне по наследству от Илая. Глаза деревьев проглядывают сквозь волосы листвы. Водяная рябь обращается в чешуйчатую кожу змеи, извивающуюся между острыми валунами. Вигвам, поворачивающийся ко мне передом, к сельве задом, балансирующий на бизоньих ножках – тут даже воображения особого не требуется. Все это замечательно описано и давно стало классикой. С камнями посложнее. Я не нашел в памяти ни одного случая, когда бы они двигались, разговаривали, дышали или проявляли иные признаки жизни. Оживить их было не под силу даже моему всемогущему воображению. Пусть так. Если я не могу оживить их, то могу хотя бы в них увидеть отражение жизни.

Подумав, я оставил раскрытие секрета для особого случая, который когда-нибудь представится. Им стала эта книга.

Взрослые могут использовать свои убеждения и веру селективно, например, когда им это либо удобно, либо особенно не осложняет жизнь. У ребенка такого выбора нет. Став на путь оживления природы, я вынужден был беспокоиться о земле, которую топтал ногами, сочувствовать яблоку, которое пережевывал в кашицу, а перед тем, как выбросить кочерыжку в мусорное ведро, вежливо у него спрашивал: «Хочешь яблочко?». Не буду утверждать, что я сразу нашел баланс с ожившей природой. Помогла мама, объяснив, что природа не потерпит мою жестокость. Морковка защитится от меня плесенью, молоко свернется кучевыми клубками и начнет неприятно пахнуть. Если же они выглядят аппетитно, пахнут свежестью и приятны на вкус, значит, ждут меня, в этом их и мое предназначение. Я должен помочь им, если у меня есть такая возможность.

В тот душный день мама и Роза выбрали не привычные тропы для прогулки в окружении зеленой свежести или вдоль береговой полосы, где меня ожидала каменная летопись, а редкую – по уличной фаланге бульвара. Необычность не пробудила мою подозрительность в тот момент и не подтолкнула к изучению причин отступления от установленного порядка.

Но сначала несколько слов о Розе. Она была дальней родственницей папы и на семь лет старше меня. Мама и Илай искренне любили ее. В тринадцать лет мои чувства к Розе были сложны и противоречивы. Ее отношение ко мне было непонятно, как чужой дневник с перепутанными страницами на незнакомом языке.

Не знаю, как подобный дневник выглядит в глазах обычного наблюдателя. В моих – нет ничего более привлекательного для исследования

Прежде всего, что привязывает к ней Илая и маму? Узнать это можно только от самой Розы.

Почему-то вопрос «За что ты любишь Розу?», адресованный маме или Илаю, обращен в душу, каким тоном его ни задашь. Я ненавидел, когда лезли ко мне в душу и не позволял себе делать это в отношении других. «За что тебя так любят?», напротив, должен найти очень теплый прием в человеке, к которому обращен. Была еще причина, которую опишу чуть погодя.

– Я напоминаю им твоего папу, – не раздумывая, ответила Роза.

Я не находил сходства Розы с фотографиями отца. Догадываюсь, сродство не обязательно должно сказываться во внешности. Еще более ценно, когда оно угадывается в движениях тела, выражении лица, поведении или просто некоторым неясным ощущением. Иными словами, тем, что фотографии в себе содержать не могут. Может, это как раз и определяло силу любви к ней.

У Розы были густые рыжие натурально волнистые волосы. Не кучерявые, а волнистые. Она не любила, когда ее называли рыжей. Утверждала, что она клубничная блондинка. Не знаю, почему предпочтение выпало на такую странную комбинацию. Может быть, хотела использовать пестринки на ягодках как оправдание веснушкам, в изобилии разбросанным на лице и руках, кстати, ничуть не портящим ее внешность. Роза не была полной, но пышной и должен отметить (я никогда не произносил вслух) мягонькой и очень приятной.

Наши отношения с Розой начали усложняться в мои двенадцать. До этого дружба была безупречна. Самая ранняя забава сохранилась в памяти со времен пяти-шести лет, Розе в ту пору было двенадцать-тринадцать. Мы прятались с ней под столом, чтобы подслушивать разговоры взрослых. Временами она набрасывалась глянцевыми пальцами на мои уши. Это означало, что беседа взрослых сворачивает в заманчивую секретность. По этому сигналу я начинал прислушиваться и запоминать каждое слово разговора, который до того момента меня мало интересовал. Мягкие Розины руки не препятствовали слышимости, только чуть меняли тембр голосов. После чего Роза старалась убедить меня в том, что руками защищает от беды, подобной той, в какую я вляпался, пытаясь понять, что такое чудесное скрывает в себе утюг, если могуч выровнять складки на маминой кофте. И можно ли воспользоваться этим чудодействием, чтобы разгладить бабушкины морщинки. Иногда Роза брала с меня слово, что когда придет время – я буду защищать ее своими руками, если ей будет угрожать беда. Я обещал. И часто, просыпаясь по утрам, проверял руки. Пришло ли мое время начинать защищать Розу.

В период моей жизни от двенадцати до четырнадцати лет она придумала новые игры. Обнимала меня и изобретала причины вынудить меня коснуться ее. На днях рождений и по праздникам, когда гости собирались у нас или мы были приглашены к знакомым, она включала проигрыватель при первой же возможности и вытаскивала меня танцевать. Я брал ее за локти. Она тут же перекладывала мою руку себе на талию или бедро, причем так далеко за спину, что я вынужден был прижаться к ней и почувствовать ее тело. Не буду скрывать, мне было приятно, но одновременно невыносимо стыдно. Я не имел представления, как реагировать. Перехватывало дыхание, появлялась сладостная, одновременно мучительная истома, слегка кружилась голова. Убедить себя в том, что это совершенно нормально, у меня не получалось. Отстраниться от нее и показать себя букой также не выглядело приемлемым решением. Смотреть по сторонам, наталкиваясь на насмешливые или, того хуже, любопытные взгляды было абсолютно неприемлемо. Приятность и сладость были недоступно глубоко утоплены в стыде – насладиться ими не было ни малейшей возможности.

Попробовать спрятаться от нее? Хитрить с Розой было крайне опасно. У нее временами катастрофически отсутствовал такт. Как-то во время празднования некоего торжества, спасаясь от очередного позора, я спрятался от нее в туалете. Она стала у дверей и начала кричать. Я был тут рядом и слышал ее дыхание. Крик предназначался не для меня, а для гостей и соседей, а возможно даже, прохожих на улице. «Выходи. Сколько можно какать? Музыка не ждет».

Бывали случаи, она усаживалась ко мне на колени, поворачивалась лицом и, почти касаясь губами моего лица, громко говорила «Я бы тебя съела. Обидно, мама не разрешает». Клала голову мне на плечо. Делала это исключительно на глазах у посторонних, включая Алёну. Я готов был провалиться сквозь землю.

Но все это было ничего по сравнению с главным унижением, которое она придумала после того, как мне исполнилось четырнадцать.

Каждый визит к нам домой она начинала с того, что наведывалась ко мне в комнату, где я обычно занимался, читал или мастерил. Начинала тяжело дышать, будто бегом поднималась к нам на третий этаж. Приближалась ко мне, шептала: «Мне нехорошо. Сейчас сердце выпрыгнет». Хватала мою руку и прижимала к сердцу, одновременно моей второй рукой прикасалась к тому месту, где, должно быть, находилось зеркально основному запасное сердце.

Я не верю, что она забывала, с какой стороны у нее сердце. У нее была исключительная память, а ум по остроте мог сравниться только с ее языком.

Я не верю в ее намерения использовать мои руки для того, чтобы удержать сердце, не дать ему выпрыгнуть. Она мяла ими свое тело такими движениями, которые более уместны для того, чтобы вырвать сердце из груди, но никак не удержать его там.

Продолжалась эта приятная пытка несколько секунд. После чего она отпускала руки, трепала мне волосы, прикладывала палец к моим губам, заглядывала в глаза несколько секунд, что-то высматривая. Взгляд ее при этом произносил «это не только последний раз, когда я делаю это – это последний раз я вижу тебя и должна запомнить каждую крапинку на твоем лице». Я поверил ее взгляду только первый раз и все последующие не обращал внимания на ее ложь. Но она упорно продолжала обманывать, и, как некоторое время спустя я понял, не меня. После чего выходила из комнаты, будто ничего особенного не произошло, оставляя после себя недоумение и замешательство. Что только что произошло?!..

Опять… Мне было приятно, стыдно и я не имел представления, как реагировать. Невероятно страшно, что в один из таких моментов в комнату войдет мама. Надо отдать Розе должное, она тщательно планировала «приступы сердцебиения». Они в обязательном порядке случались, когда мамы не было рядом, но находилась она не далее соседней комнаты.

Я ждал случая, когда Роза осуществит свою уловку в мамино отсутствие. Продумана была каждая мелочь. Как в ответ, начну бороться с ней, брошу на кровать и там продолжу борьбу. Единственно, с чем я не мог определиться – что говорить во время единоборства. Было заготовлено несколько сюжетов. В конце концов, решил, что выберу наиболее подходящий вариант после начала борьбы. Что было абсолютно неприемлемо, это бороться с ней молча. Такое поведение почему-то представлялось абсолютным свинством. Она должна знать, что происходит. Хотя и намного старше меня, но она женщина и доверила мне держать в руках свое сердце.

К сожалению, планы эти никогда реализованы не были. Как я уже заметил, Роза не испытывала «Приступ Сердцебиения» в мамино отсутствие. Это послужило причиной серьезных размышлений. Уж не для мамы ли она исполняет эти сценки? Может быть, и мама каким-то образом вовлечена в происходящее? И мне в этой истории отведена незначительная третьестепенная роль.

Я знал, что всегда могу спросить Розу. Был уверен, она даст прямой ответ без обиняков. На то она и Роза. Много раз откладывал, так никогда и не спросил. По причине – мужчина сам должен научиться находить ответы на подобные вопросы.

У меня были сложные отношения с Розой. У Алёны – простые. Розу она ненавидела.

***

Мое первое, написанное в семнадцать лет, стихотворение начиналось словами: «Мы стоим с ним по разные стороны суток…»

Я попробую взглянуть на Розу с другой стороны суток. «Сутки» – условное название двадцати лет, прошедших с того дня, когда она в последний раз попыталась моими руками удержать сердце. И взглянув, найти ответы на два вопроса. Что в действительности происходило в четырнадцать и как я отношусь к ней в тридцать четыре.

Четырнадцать. Роза была неуправляема. Законы, которые правили миром, не работали для нее. Правду она использовала как оружие против знакомых и случайно встреченных. Или как орудие пытки в отношении себя. Чем более неприятна была правда, тем большее удовольствие она испытывала, подвергая ей себя и окружающих. Там, где другие покраснеют и стыдливо прикроются, она с гордостью распахнется. В противоположность маме, утверждала, что правда стоѝт выше уважения. «Строить отношения, основываясь на уважении, то же самое, что строить за̀мок на песке. Выглядит красиво и правильно, но жить в нем нельзя» – учила она меня с детства. Я не спорил, просто слушал, но маме доверял больше. Во всяком случае, до пятнадцати. «Почему надо выбирать? Уважение и правда – это воздух и вода» – спросил я, когда почувствовал, что готов противостоять ее честности и дерзости. За всю историю моих отношений с Розой я впервые стал свидетелем того, как она ушла от ответа, сменив тему на «Ага, да ты еще и взрослый. Как я пропустила этот момент!..».

Мне нравилась Роза. Она умышленно сделала себя желанной. Бросила меня в ураган незнакомой чувственности. Странным, непонятным образом вела меня сквозь него.

Показывала уникальность моих чувств.

Когда мне нравится книга, я знаю, что она одновременно нравится многим другим и, большей частью, по той же причине. Открытия, сделанные в книге, не принадлежат мне. Я просто пополняю толпу знатоков, восторгающихся миром, раскрытым гениальным писателем.

Чувственность, которой Роза соизволила делиться со мной, непостижима и недостижима никому в природе. Нашу тайну знаем только мы. Пусть остальные догадываются о ее существовании, все равно ничего не ведают о ее сути.

Роза преподносила мне дар желания. Не взрослого, о котором я не буду ведать еще долгое время, а юношеского. Непорочное, непонятное. Ненасытное… не по шкале удовлетворения, а по отсутствию средств измерения бездны, в котором обитало. То самое желание, которое было безвозвратно потеряно на пути к взрослению.

Я ненавидел Розу …

…противоречиями, обрушившимся на меня

…безволием, обратившего меня в раба, закованного в колодки прихотей ее переменчивых желаний.

Я тренировочный мячик в руках искусного жонглера. Мгновение я ощущаю тепло ее руки. Следующее – невесомый несусь вверх ускоренный ее импульсом. Достигаю покоя на высоте. Начинаю падение то ли в ее мягкие теплые руки, то ли на холодный жесткий камень под ее ногами.

Подарив необыкновенное состояние, она тут же отнимала его, не давая возможности насладиться им. А крохи, которые все же перепадали, тут же втягивали в водоворот стыда. Она дразнилась. Задиралась. Испытывала пределы моего терпения.

Изготовила из меня тренировочный механизм, безвольную игрушку, подопытного кролика. Использовала для какой-то непонятной цели. А мне не нравится, когда я что-то не понимаю.

Тридцать четыре. Я встречал в жизни мужчин не желающих взрослеть. Забудем о них на время. Обратимся к обычным. Секретно, и эти представители сильной, как они себя скромно величают, половины человечества липко цепляются за детство. Взяли за правило, жизнь – это игра, а игра – жизнь. Забавляются анекдотами – какая женщина будет тратить взрослость на сочинение смешных рассказиков про блондинов или свекровей. Даже когда мужчина начинает играть во взрослость, делая изобретения и открытия, он фактически возвращается в детское увлечение конструктором.

Сколько можно отыскать женщин, которые поиграв с куклой в детстве, делают ее объектом профессионального интереса. В тех же случаях, когда в дополнение к своим профессиональным интересам, стряпанью, уборке, множеству других придуманных обязанностей, женщина все же решает поиграть с куклой, то делает это весьма странным образом. Ее не устраивает нормальная, знакомая с детства целлулоидная, ей непременно нужна взрослая из плоти и крови, которую ей приходится в мучениях рожать.

К тридцати четырем годам я встретил единственную женщину, которая пожелала застрять в детстве. Это Роза. У меня есть на то несколько объяснений. В день первой встречи Марианета обвинила меня в фантазерстве. Думаю, она ошибалась. В шестнадцать я не был фантазером. Я был занят важным делом – взрослением. Фантазером я стал позже, когда сбросил кокон детства, а новая взрослая одежка пришлась мне не по вкусу, когда из множества объяснений Розиного поведения выбрал то, которое более всего возвращало меня в безнадежно оторванные от реальности наивные детские фантазии. Вдумайтесь, как это характеризует меня.

Роза знала, что я смогу оценить ее ум, желание изменить мир, помочь забияке, воителю правды обрести счастье в окружающей ее несправедливости. Роза не могла силой вытолкнуть меня из детства и приблизить к себе. Взросление мужчины – очень сложный, долгий и в большинстве случаев безуспешный процесс. Кроме того, она знала мамину установку, по которой мне предписано было «не торопиться». Роза не стеснялась нарушать любые законы, за исключением тех, что установлены мамой. Тогда она решилась сама зацепиться за детство и поджидать меня там, а потом последовать за мной, когда я вырвусь из него. Так она придумала детскую игру «выпрыгивающее сердце». Довольно взрослая игра, если бы играла в нее без свидетелей, присутствие которых не давало нам увлечься и ненароком выскочить из детства, когда мы оба еще не были к тому готовы.

***

На той прогулке мне было только десять, большая часть ранее сказанного еще только предстояла.

Мама и Роза неожиданно останавливаются и продолжают разговаривать, уже стоя на месте. Странно. Следуя правилу «любая случайность имеет свое объяснение», начинаю изучать прилегающую местность.

На противоположной стороне улицы группа ротозеев собралась вокруг раскладного столика. Ничего другого примечательного в окру̀ге заметить не удалось. Получив мамино разрешение, пересекаю улицу и начинаю наблюдение за происходящим.

Действия разворачиваются не на раскладном столике, как мне показалось вначале, а на двух картонных коробках, установленных одна на другой. Маленький цветной шарик, гуттаперчевый или каучуковый, накрывается наперстком, два других точно такие же наперстка пустые. Игрок начинает быстро тасовать чашечки по гладкой поверхности, замещая одну другой. Так продолжается несколько секунд. Внимательно слежу за сложными, запутанными перемещениями. Спустя несколько секунд наперстки и пальцы замирают, передавая угадывателю эстафету игры.

По моим наблюдениям шарик прячется в середине. Игрок, однако, указал направо, ошибка обошлась неудачнику в пятьдесят копеек. Войдя в раж, он оставил на ящике три рубля. После чего уступил место следующему искателю удачи. Показатели второго оказались значительно лучше. В целом статистика показалась неожиданной. Наперсточник проигрывал и выигрывал в одинаковом соотношении, что ставило под сомнение целесообразность всей затеи. Хотя если игрока устраивало такая пропорция, так тому и быть.

Меня больше притягивала идея натренировать себя до такого уровня мастерства, чтобы я мог проследить за передвижениями наперстков и выигрывать с лучшими показателями. Естественно, успех был пропорционален тренированности. С каждым коном я все больше убеждался – с замиранием в сердце – в своей готовности вступить в активную игру.

Глаза великолепно прослеживали стремительные перемещения чашечек и рук ведущего. Я уже не просто угадывал, а определенно знал, где прячется неуловимый шарик. Почти всегда – было все же несколько случаев, когда я был уверен в правильном наперстке, но шарика под ним не оказывалась, Но таких случаев было мало, и я определил их как издержки. Я последний раз примерил глаза с руками будущего противника и с восторгом пришел к заключению, что мои глаза пронырливее его рук и я готов зарабатывать хорошие деньги на этой столь привлекательной игре. Единственное препятствие – отсутствие денег, чтобы вложить их в дело. Но эта проблема разрешаема. Дома у меня были припрятаны небольшие накопления. Под их залог я рассчитывал занять у мамы.

Мама и Роза были готовы к моему предложению, будто бы только и ждали, когда вспомню о них и обращусь за помощью.

– Хорошо, – на удивление быстро согласилась мама, – я дам тебе не три рубля, – как я просил, – а десять, но при одном условии.

Я не мог поверить в ниспосланную мне удачу.

– Согласен.

– Но прежде, чем назвать условие, задам пару вопросов. Почему ты думаешь, что выиграешь, а не проиграешь? – спросила мама.

Странный вопрос. Она отлично знает ответ и все равно спрашивает. Но неудобство отвечать на вопросы с очевидными ответами так незначительно в сравнении с тем, что я сколочу состояние, которое играючи (в буквальном смысле) приумножу за несколько минут. Меня охватила золотая лихорадка, которую я умело прикрыл деловитостью и даже некоторым безразличием.

– Потому что я следил за игрой и точно знаю, как надо выигрывать, – объяснил я очевидное.

– Ты уверен, что следил за той игрой, которая в действительности там происходит?

О чем она? Знает ли она вообще, как проходит игра? На всякий случай еще раз посмотрел через дорогу убедиться, что я ничего не упустил, и никакой другой игры там нет.

Мама и Роза загадочно улыбаются. Особенно Роза. Она-то что понимает? Я молчу, пытаясь понять, что в действительности происходит и что такое они видят отсюда издалека, что я не разглядел вблизи.

– Хорошо, договор есть договор. Мы перейдем на ту сторону и проследим за десятью конами. Если только один раз я ошибусь, то дам тебе десять рублей и это будет не долг, а подарок. Если же буду угадывать каждый раз, то никакие десять рублей не дам. По рукам? – спрашивает мама

Это было еще замечательнее, чем сама золотая лихорадка – даже не верится, что это вот-вот произойдет. Страшно только, что в любой момент игроки свернутся и все мои шансы улетучатся вместе с ними.

– Если я могу угадать, где шарик, то уверен – ты сможешь угадать с большим успехом, – парирую я.

– Нет, ты не понял. Я не буду угадывать, где шарик. Я буду предсказывать факт угадывания или проигрыша еще до того, как наперстки начнут двигаться на ящике, – уточняет мама.

Неужели она обладает таким даром? Сможет не только отгадать, где шарик, но еще и способности угадывания у случайных людей на улице. Непостижимо. Но пусть сначала докажет, что действительно способна на такое.

Втроем мы перешли улицу и остановились достаточно далеко от игроков.

– Подойдем ближе. Отсюда тебе плохо видно, – предлагаю я маме.

– Мне отсюда видно все, что нужно.

Десять раз, как только очередной игрок подходил к ящику, она произносила «угадает» или «не угадает» и ни разу не ошиблась.

Я стоял восторженный, разочарованный и подавленный. Было совершенно очевидно, она как-то смогла перехитрить меня условиями контракта. Стараясь оставаться как можно более серьезной, в разговор вступает Роза:

– Не переживай. Ты получил ценный урок, но он еще не закончен, пока ты не объяснишь, что сейчас произошло.

– Можно я возьму тебя за руку? – повернулся я к маме

– С удовольствием.

– Если хочешь, возьми мою руку тоже, – предложила себя Роза.

Я не хотел обижать Розу отказом, но и брать ее руку тоже не хотелось.

– Можно потом? Сначала мамину.

Обе мои попутчицы едва не взорвались смехом, но я с достоинством сохранил серьезность, демонстрируя взлелеянную во мне воспитанность. Мы все знали, что до Розиной руки дело не дойдет.

Я не могу проиграть маме и во что бы то ни стало просто обязан понять, что только что произошло. Начинаю лихорадочно анализировать все, что увидел и услышал за последние минуты.

– У меня нет шанса выиграть, – начал гадать я.

Это была даже не догадка. Это то, что две женщины рядом пытались втолковать мне.

– Очень хорошо. Почему? – все дальнейшие переговоры взяла на себя Роза. Мама только держала мою руку и не желала отвлекаться ни на что другое.

Считать я мог хорошо. В десять лет благодаря книгам Гарднера и усилиям Илая я уже знаком с комбинаторикой и теорией вероятности, откуда следовало, что из десяти угадываний три раза должны были быть успешными, но только что был установлен факт, что я не имел ни малейшего шанса угадать. Это могло означать только одно:

– Ни один из наперстков не прикрывает под собой шарик. Все три пустые, – делаю я предположение, не веря самому себе. Кажется, я произнес его еще до того, как догадался до него.

– Верно. Как это может быть? Ты же видел, что игрок накрывает шарик наперстком, – допытывается Роза.

– Значит, в какой-то момент мошенник меняет наперсток с шариком на пустой. Думаю, у него четыре наперстка, один из которых он прячет в ладони или рукаве и, в зависимости от ситуации, это либо пустой, либо с шариком.

– Замечательно, – довольная (не ясно – мной или собой) восклицает Роза.

– Не понимаю только, почему при таком раскладе ему надо проигрывать, – вслух задумываюсь я.

– По двум причинам, – вмешивается мама. – Чтобы не пропадал азарт. Если никто не будет угадывать, то пропадет интерес к игре и появится подозрение – что-то тут не чисто. Но главное, другое – чтобы у мошенника не скапливались деньги. Если какой-нибудь скептик перевернет все чашечки и выяснится, что шарика нигде нет, то толпа отберет у него деньги за мошенничество. Но проигрывает он только своим сообщникам. Если бы ты следил не за чашечками, а за людьми, легко бы их вычислил, – заключает мама.

Так я сделал самое важное открытие жизни. Следить надо не за шариками, а за людьми.

***

Несколько лет спустя в зените юности я сделал более важное открытие – никакое открытие в тот день я не делал. Мама сделала его за меня. Она выбрала прогулку по душной, сочно и жирно пропитанной выхлопными газами уличной стороне бульвара. Беспричинно остановилась в беседе с Розой. Развернула меня лицом к уличным игрокам. Предложила подарить десять рублей – по нашему тогдашнему финансовому положению – целое состояние.

…ничего в моей жизни не происходило само по себе, по моей воле или выбору. Если я что-то увидел, то только потому, что она подвела меня и ткнула пальцем. Я был не первооткрывателем, а свидетелем того, как она открывала для и за меня мир. Если же годы спустя, когда мамы даже не было поблизости, я что-то понимал или в чем-то преуспевал сам без ее видимой помощи, то происходило это только потому, что задолго до того она уже знала место и время предстоящего события и годами готовила меня к тому, чтобы в нужные момент и месте я был вооружен необходимыми знаниями и умениями.

Я пришел на экзамен жизни не просто со шпаргалками и подсказками, а с готовыми ответами. И это было так несправедливо по отношению ко всем другим, кого никто не удосужился подвести за руку и ткнуть пальцем.

Мне десять, и я счастливый обладатель полной и абсолютной свободы во всех измерениях, какой только может обладать Пьеро, свободно подвешенный на толстых прозрачных лесках.

Когда я был ближе к истине? Когда детство наивно верило, что имеет безграничную свободу, или когда всезнающая юность осознала, что лишена ее толики.

РАССТАВАНИЕ

Спеша или не торопясь, расходясь и опять пересекаясь, обсуждая поэтов или готовясь к контрольным и конкурсам, мы с Алёной протаптывали нашу тропинку из детства в юность.

Есть люди, для которых отрочество приходит естественно, само по себе как неизбежный результат полных оборотов, накрученных стрелками часов, незаметно и неотвратимо. Нас с Алёной подобная динамика времени и взросления пренебрежительно игнорировала. Гамзатовское «время, взяв меня за руку, в юность ввело» не подтверждалось ни единым историческим фактом.

Бывало, тропинка терялась, и мы плутали в поисках оборвавшихся следов, чтобы вернувшись назад, терпеливо восстанавливать утерянное. Терпение не было отличительным качеством Алёны во всем за исключением одного: поддерживать наши отношения. Она пыталась контролировать все, но без сопротивления уступала, как только появлялась опасность повредить дружбе.

Алёна тянулась ко мне более, чем я к ней. Это подыгрывало моему самолюбию, но и только. Я никогда не пользовался этим для своей выгоды. Напротив, какой-то осторожный голос изнутри нашептывал показывать ей как раз противоположное: что мы тянемся друг к другу в равной степени, а иной раз мне даже удавалось убедить ее в том, что испытываю к ней подлинную и искреннюю привязанность, боюсь, большую, чем это было в действительности.

Когда я упоминаю протаптывание тропинки, я почти уверен, что это наблюдение более позднего периода, сознание тринадцатилетнего подростка достаточно хорошо предохранено от глупостей подобного рода. Но не было защищено от готовности к рождению юности, когда тропинка упиралась в препятствие, преодоление которого неподвластно детским усилиям.

Входная дверь в нашей квартире обычно не запиралась на замок в дневное время. Алёна всегда входила без стука и предупреждения и уже давно воспитала во мне готовность к ее вторжению в любой удобный или не очень момент.

В то воскресное утро она возникла неожиданней обычного. К этому времени я успел умыться и застелить кровать. Она поравнялась со мной, на мгновение остановилась, вскользь касаясь бедром.

– Не волнуйся, я не к тебе, но ты у меня на пути – отодвинься, – потребовала она.

Это была беспардонная ложь и я даже не подумал подвинуться. У нее было более чем достаточно места пройти мимо, не задевая меня. Я уже почти приготовил достойный ответ – все же она была гостьей и, кроме того, девочкой. Моя реакция должна быть решительной, но соразмерной. Она не дала мне возможность открыть рот и в изящном движении волнообразно изогнулась, зачав от ступней к коленям и выше к бедрам, и когда волна достигла талии, подцепила своим бедром мое и, не дав мне шанса изумиться ее совершенно недопустимому поведению, громко засмеялась и понеслась в мамину спальню. Я разглядел на ней под юбкой длинные вязанные шерстяные с длинным начесом штаны. На мой взгляд, совершеннейшее уродство.

Мама вставала рано и сразу же убирала спальню. Я не волновался, что Алёна застигнет ее врасплох, было все же крайне любопытно, что происходит. Однако достоинство не позволяло прислушиваться или присматриваться.

Через несколько минут Алёна выскочила из спальни расстроенная и даже, показалось, обиженная.

– Ей не понравилось. Она сказала «нормально, смотрится неплохо», но я знаю, ей не понравилось. Я не буду это надевать.

– А я тебе и не предлагаю, – пытаясь придать значимость своему существованию, отреагировал я.

Она не слышала и даже не слушала. Меня попросту не существовало. Алёна стремительно вылетела из квартиры. Я был уверен, она с силой хлопнет дверью. Но нет. Остановилась, аккуратно прикрыла дверь и, вновь ввергнув себя в на секунду успокоенный вихрь, стрелой понеслась дальше, вниз по лестнице с третьего этажа и дальше через двор. Я никогда больше не видел ее в этих вязаных штанах.

Я постучался к маме в спальню. Она писала, что-то в общей тетради.

– Что с ней?

– Ничего особенного. Она просто девочка. Девочкой быть сложно.

Через двадцать минут – необходимые чтобы быстрым шагом дойти до дома, две минуты на переодевание и таким же манером вернуться – Алёна открыла дверь и необычно для себя бесшумно и демонстративно неторопливо села рядом со мной за кухонный стол и, не дав времени получить приглашение к завтраку, провозгласила:

– Я не голодная.

Почувствовав неловкость, я с поспешностью, но все же с секундным опозданием ответил:

– Напрасно отказываешься – никто не может приготовить форшмак так же вкусно, как мама.

– Я знаю, моя мама определенно не сможет, она постоянно только убирает.

– А кто у вас готовит? Папа? – я старался поддержать беседу во избежание неуютной паузы.

Мама поспешно вступила в разговор, не давая Алёне ответить.

– Попозже я буду готовить, поможешь мне? С этими двумя помощниками работа каким-то загадочным образом утраивается. Не знаю, как они это делают – но определенно тут замешаны сверхъестественные силы.

Я вспыхнул. Это было несправедливо. Илай и я – мы оба помогали ей во всем и очень даже умело. Тут же осекся, увидев мамину улыбку: «Так надо, потом объясню». Вглядываюсь в Алёну, пытаясь понять, какого рода объяснения могут понадобиться моему безобидному вопросу. У Алёны на глазах наворачиваются слезы. У меня в голове проносятся мысли, расталкивая и обгоняя одна другую. Алёна считанные разы приглашала меня к себе, я очень редко видел ее маму и практически никогда папу. Не уверен, насколько удачна была моя следующая попытка контролировать ущерб, но выбора у меня не было.

– Очень удачно, теперь и у тебя будет помощница. Ты же всегда об этом мечтала, – сказал я, переводя центр внимания от секрета одной к тайным желаниям другой.

Маневр был по-мальчишески неуклюж, но, похоже, сработал. Алёна, увидев удовольствие на моем лице и одобрение на мамином, успокоилась. Я повернулся к маме и увидел «спасибо, ничего лучшего я и не ожидала»

Мне не надо было изображать удовольствие – почему-то я чувствовал себя необычно счастливым, хотя чуть виноватым за ощущение радости, в то время как, очевидно, у Алёны какие-то осложнения между родителями.

После того, как расколота была на два больших и груду мелких осколков хрустальная ваза год назад в мои тринадцать, и до того, как собрать обломки, я провел некоторое время, пытаясь, используя нестандартное мышление, придумать способ соединить осколки в их изначальное цельное состояние. Технология создана не была, но предвкушение чуда так и осталось во мне в ожидании более благоприятного случая.

В то воскресное утро волшебство свершилось – мириады больших и маленьких осколков магически соединились в чудесную хрустальную вазу. Моя борьба за независимость, Алёнина борьба за внимание, наши семилетние усилия стать чем-то важным друг для друга. Как она сумела найти людей, среди которых чувствовала себя любимой и нужной? И этими людьми были мы с мамой. Радость видеть ее золотую косу ожидаемо неожиданно появившуюся в дверном проеме, верить, что даже когда «я не к тебе», она все равно ко мне. Непонятная приятная тоска по ней, когда ее увозили на несколько дней, и я мог спокойно без помех читать или ремонтировать старенький фотоаппарат с гармошкой, подаренный старушкой-соседкой, и вздрагивать каждый раз, когда дверь открывалась и не она появлялась в проеме. Частью чуда было еще и то, как ваза уцелела при всех моих мальчишеских неугомонных стараниях разбить ее. Кто-то аккуратно сохранял ее для меня, и теперь пришло время забрать ее себе и уже никогда не выпустить из рук и никогда не дать разбиться.

Представляется, как она опять поддевает меня бедром, а я в отместку за такое поведение притягиваю ее к себе, с силой обнимаю и удерживаю, не давая не только вырваться, но даже шевельнуться. И чем сильнее она выворачивается, тем сильнее прижимаю к себе. Наконец она сдается – наши губы случайно прикасаются и впиваются друг в друга в бессилии оторваться.

Страшно. Она обидится и я навсегда потеряю ее. Это то же самое, что по собственной воле (или глупости) обменять хрустальную вазу детства на один из ее осколков.

Одновременно мои жизненные познания были обильно иллюстрированы примерами того, как люди целовались, обнимались, делали другие странным образом приятные и одновременно недозволенные вещи. Почему не можем мы!? Тем более, Алёна столько раз не только сама касалась меня, но и настаивала, чтобы я коснулся ее. И все же, вопреки стараниям, логика была бессильна переубедить страх, оправдание которого сводилось к интуитивному «девочкам разрешено то, что мальчикам не дозволено».

Я смотрю на голубоглазую женщину и болотно-сероглазую девочку рядом со мной и три чудесные независимые тайны объединяются в один монолитный тройственный союз. Догадываюсь, аккуратно удерживать вазу может быть недостаточно. За нее нужно бороться. Чудо не случается само по себе. С ним приходят закавыки, и за чудо всегда надо платить.

…я только не знал, в какую цену обойдется нам это чудо.

***

В скором времени тройственный союз распался. Алёна переехала в Германию.

Внезапно я остался один. Сколько помню себя, Алёна, видимая или незаметная, вплетена во всё, из чего соткана моя повседневность и праздность.

В период Лары, продолжившийся немногим более года, Алёна присвоила себе роль моего персонального тренера в области покорения женского сердца. Полностью игнорируя при этом решительные отрицания существования какой-либо тайной страсти с моей стороны.

– Даже Илай тебе не поверит, – реагировала она на мои отрицания.

Непонятным стилем мышления она использовала Илая как усиленную форму любого качества или черты характера, часто взаимоисключающих. «Даже Илай не сможет додуматься до такого» – изобретательность, «Даже Илай сможет выкрутиться в такой ситуации» – случай-то простой, а Илай простак-простаком. Я догадался, что это сугубо женский образ мышления и перестал выискивать (а после незначительной тренировки даже замечать) противоречия, но никогда не упускал случая прислушаться к ее разумным женским рекомендациям.

– Завтра мы должны вызвать в Ларе ревность, – радостно и загадочно провозгласила Алёна, зайдя к нам домой по дороге со школы. – Как только она увидит, что теряет тебя, в ней тут же проснется интерес. Запомни, женщины – собаки на сене. Их интересуют исключительно мужчины, которые их не замечают.

– Что ты имеешь в виду?

– Выбери девочку покрасивее и флиртуй с ней, – инструктирует меня Алёна.

– Я знаю, что значит флиртовать, но как это делается?.. кроме того, я не могу использовать другую девочку, чтобы обмануть Лару. Это нечестно, и нечестно дважды.

– Я согласна быть этой девочкой, а когда мне нужно, я буду использовать тебя. Делается это просто – дай мне десять минут и я сделаю из тебя школьного чемпиона. Придумай что-то приятное, совсем не обязательно, чтобы это была абсолютная правда, но обязательно очень-очень приятное. Приблизься ко мне, положи руку мне на спину и скажи на ухо очень тихо то, что придумал. Я начну улыбаться, и мои глаза будут светиться удовольствием.

– Можешь показать мне, как твои глаза будут излучать удовольствие? – полюбопытствовал я.

– Не могу выражать удовольствие, пока у меня его нет. Сначала ты должен сказать мне что-то приятное.

– А почему на ухо? Никого же нет. Никто не услышит, – продолжал допытываться я.

– Приятные вещи нельзя говорить громко. Надо очень тихо в голос. Или шепотом, если не получается в голос, – при этом довела силу голоса до такой слабости, что я перестал слышать и начал догадываться.

– Можно я положу руку на спину, когда Лара будет видеть нас? – попробовал я все же подредактировать ее план, считая, что тем самым стану его соавтором, а не бездарным исполнителем.

– Послушай, тебя никто не заставляет. Не нужна тебе Лара – твои проблемы, а меня в это не впутывай, – сказала она устало и безразлично, разом потеряв интерес к обсуждаемой теме.

– Хорошо, ты права, – извинился я.

Я приблизился и тихо сказал Алёне на ухо что-то очень приятное. Она медленно повернулась – уверен, мое лицо позеленело от потока люменов ее лучистых в первый момент удивленных, секунду спустя закрывающихся (а может быть, о, ужас, закатывающихся) глаз. Она что-то нечетко пролепетала, приятно прикасаясь к моей щеке и начала медленно оседать. Я испугался, что она потеряет равновесие и подхватил ее. Со стороны, выглядело, будто мы обнимаемся. Через несколько секунд пришла в себя, оттолкнула меня и резво отскочила. Остановилась. С обидой и раздражением бросила:

– Не смей никогда больше говорить мне приятные вещи, – поспешно ушла, оставив меня в полном недоумении и тяжких размышлениях, что именно я сделал не так.

Догадка подтвердила мое раннее предсказание с незначительным уточнением. Я не могу использовать других людей для своей выгоды, даже с их согласия. Следующим утром по дороге в школу, пока я безрезультатно искал причину, по которой мог извиниться, избежав при этом сарказма, Алёна успела раньше меня попросить прощение за недопустимость своего поведения с непонятным объяснением – «я не рассчитала свои силы».

В день разбитой вазы Алёна, возбужденная и обеспокоенная, шепталась с подругами, секретничала с ребятами из старших классов, нервно выглядывала через окно и, не дождавшись окончания, отпросилась с занятий, сказавшись больной. Всё это пронеслось мимо меня замеченным, но не особо важным. Очередной проект Алёны – поставил я неубедительный диагноз ее необычному поведению.

Поздно вечером я прокручивал в памяти события дня, пытаясь связать фрагменты в нечто единое, имеющее какой-то смысл. Мне казалось, что в мало-мальски разумном сценарии по безалаберности непутевого постановщика перепутались страницы и действующие лица. В результате разразился весь этот хаос из мелочной бессмысленной лжи и разбросанных по полу искрящихся сотнями радуг осколков.

Единственный фрагмент сохранился в своей нереальной безупречности – появление Алёны с Альфой на поле боя.

– Как ты знала, что это должно было произойти? – дотянул я свое любопытство до следующего утра.

– Женское чутье, – ни единая улыбчивая мышца не сорвалась с ее лица.

– У тебя выбор – честно ответишь или будешь иметь дело с последствиями. Не сомневаюсь, твое женское чутье как раз в эту самую секунду подсказывает, какими именно.

– Ты изобретателен. Спору нет. Во всем, кроме угроз. В этом плане единственная тебе ровня – Илай. Для догадки не нужно женское чутье. Собачьего достаточно. Правильно говорю, Альфа? – та начала радостно махать хвостом, довольная приглашением к беседе. – Думаю, ты объявишь мне войну ответов. Я ее позорно проиграю. Гордись, ты с блеском бездушно победишь слабую беззащитную девочку.

– Верно, ты проиграла. Но не войну ответов, а догадку угроз. Моя угроза – я больше не буду тебя спрашивать, и тебе будет мучительно больно за то, что проложила между нами пропасть недоверия. Вероятно, мы никогда не узна́ем, но вполне возможно, вчера ты спасла мне жизнь, и я всегда буду это помнить.

– Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Рада, что у меня была возможность помочь. И не жалею, что не предупредила. Это не моя роль – защищать тебя. Кстати, твоя обязанность защищать меня остается в силе. Моя – быть рядом, когда нужна тебе. В последовательности естественных событий есть неминуемость. Начинаешь менять естественный ход событий и они обращаются в зловещие.

– Что это значит? Можешь говорить нормально, без загадок? – остановил я Алёну.

– Сейчас поймешь. Вот хронология вчерашнего дня. Из некоторых источников, неважно каких, я узнала, что кто-то придет в школу кого-то бить. Сначала я подумала, что Илая. Оказалось, тебя.

– За что? Что я сделал?

– Ты ничего. Кому-то нужно спровоцировать Илая. Самый легкий способ сделать это – использовать тебя в качестве наживки. Вчерашние шестерки не имели представления, на каком остром лезвии балансировали, и что с ними могло произойти, если бы Илай узнал. Лучшее, что мне пришло на ум – обратиться за помощью к Альфе, – объяснила Алёна

– Альфа такая миролюбивая. Почему ты решила, что она способна помочь?

– Ты не в курсе, что Альфа тренированная СРС? – удивилась Алёна.

– Похоже, это только от меня секрет. А какое у нее ранение? – спрашиваю без особой надежды получить ответ. Но с Алёной никогда не знаешь, она вполне может оказаться подготовленной к абсолютно безнадежному вопросу.

– Не имела понятия раньше, но вчера догадалась – ножевое.

– Как ты поняла?

– Ты ничего не видел. Слишком был занят. А я наблюдала каждое ее движение. Она защищала тебя. Это была ее единственная забота. Бросаться на каждого, кто приближался к тебе. Когда увидела нож, ее мгновенно подменили. Она готовилась загрызть до смерти этого мерзавца. Сначала вцепилась ему в руку, и лишь только он выпустил нож, вгрызлась ему в глотку. Через пять секунд загрызла бы до смерти, если бы ты не вмешался, – закончила Алёна.

***

Нам было по четырнадцать, когда Алёна уехала в Германию к сестре.

На меня разом навалилась беспримерная тоска. Сначала она казалась романтической. Чем-то даже красивой. Хотелось ею наслаждаться. Думать о потере. Жалеть себя.

Прошло немного времени – романтика исчезла. Тоска распоясалась и утопила меня в себе. Ничего красивого в этом не было.

Паноптикумы[13] и глиптотеки[14] собирались семь лет – половину всей жизни и три четверти сознательной. Их экспонаты уютно заполнили меня на всем диапазоне между полюсами жизненной значимости и умилительно-трогательных незначительностей. Неожиданно экспонаты перестали быть (а может, и никогда не были) изготовленными из воска и глины, превратившись в живую ткань, содеянную из плоти и крови во мне зеленоглазой золотоволосой девочкой. Ткань эта не укладывалась в память. Самовольно разбредалась по мыслям, снам, мечтам.

Почему так странно устроен человек? Почему зыбкое чудесное отражение Алёны спало̀ во мне, когда она была рядом, ждало момента, когда она уедет, чтобы обратиться в тоску, вину за безразличие к ней и пренебрежение.

Единственным оружием против тоски были письма. Регулярно, раз в неделю, я получал послание от Алёны. Я писал не по расписанию, но часто – два, а иной раз, три письма в неделю. Бывали случаи, отправлял два письма в день.

Первое время она лидировала в переписке, рассказывая о незнакомой мне жизни. Через некоторое время задавать тон стал я. Мы вернулись к нашему повседневному общению, каким оно было до разлуки. Мой мир сильно изменился с момента ее отъезда и я открыто без стеснений об этом писал. То, что я не смел сказать ей в глаза, легко и естественно укладывалось на бумагу. Алёна тоже не смущалась делиться чувствами. Это была единственная приятная особенность разлуки – сброшен страх открытости и откровенности. Я самозабвенно наслаждался незнакомым ощущением близости, которая не могла существовать, находись мы рядом.

Я компенсировал разлуку чтением, она путешествиями. Так письма и балансировали – две трети о себе, одна треть поддержание диалога, ответы и вопросы по содержанию последнего полученного сообщения.

Приблизительно через шесть месяцев после отъезда объемы ее посланий начали сокращаться, а через какое-то время уменьшилась и частота. Она коротко и казенно отвечала на мои вопросы, поддерживала диалог, но о себе писала все меньше. Постепенно перестала отвечать по сути моих писем. Безучастные безличные послания.

Многоцветные домики.

Исключительная чистота.

Замки и рыцарские турниры.

Вкусные копчености.

Обилие цветов.

Пунктуальность и аккуратность.

То, что было интересно вначале, стало раздражать. Я мог представить то, что она описывала, не видел только ее саму в этом описании, чужом и бесчувственном. Я не только не видел себя в ее письмах, я постепенно потерял и ее. Я ревновал ее к этим милым глупостям. Они отобрали у меня Алёну, заменили собой меня в ее глазах и мыслях. Если бы я не знал ее почерк, то предположил бы, что пишет кто-то чужой и даже не пишет, а списывает с путеводителей.

У меня появились сомнения, читает ли она мои письма. Я был вынужден начать сокращать количество посланий хотя бы для того, чтобы она не чувствовала давления и не мучилась обязанностью поддерживать переписку.

Сокращать объемы и частоту писем я все же не стал. Это было важной частью моего мира. Напротив, начал писать даже чаще, но перестал отправлять каждое второе письмо, а еще через месяц добавил к неотправленным и третье. Одно письмо уходило к ней, два последующих отправлялись в ящик письменного стола. Диалог в письмах сменился на дневник. Хотя формально я обращался к ней, в действительности письма были адресованы большей частью мне самому. Но независимо от того, к кому я обращался, они всегда были об Алёне.

«Сегодня в нашу аллею забрела Тетушка Чемп. Уверен, ты ее помнишь. Чемпионка мира по дезориентации на местности. Последний раз, когда мы пытались помочь ей отыскать дорогу домой, она замахнулась на нас палкой, и мы едва увернулись. Это была твоя идея – помочь. Благо она еле двигалась и не догнала. Как нам было обидно, но все правильно, как известно, добрые дела наказуемы. Мне хотелось расспросить ее, помнит ли она тебя. Но уж очень не хотелось бегать от нее опять. Она смотрела на меня с такой грустью, думается, с кем-то перепутала. Я попытался улыбнуться. В ответ она начала нервничать. Мне пришлось отвести взгляд и притвориться одиноким безобидным мечтателем. При этом не выпускал ее из вида боковым зрением. Она начала раздраженно двигаться в мою сторону. Через несколько шагов, к радости, забыла для чего. Остановилась. Начала грустный разговор сама с собой. Если бы она не забыла раздробить мне череп за неосторожную улыбку – я уверен, она думала, что смеюсь над ней – и настигла бы меня, скорее всего я бы предпочел ее палку, но не стал бегать. Это так оскорбительно, унизительно и даже смешно – бегать от убогой старушки, вооруженной палкой. Ты знаешь, я не люблю быть смешным. Интересно, что бы я делал, если бы ты сегодня оказалась рядом. Не обращай внимания – это я так… от тоски. Приятно представить себе, что каким-то волшебным образом ты вдруг оказалась рядом»

«Не припоминаю, чтобы когда-нибудь рассказывал тебе историю двух веток. Когда-нибудь напишу об этом рассказ и назову его «Баллада о Балансе». Мне только надо придумать хорошую концовку. Будут идеи, не сомневайся помочь. Однажды летом, когда мне было лет восемь, мы отдыхали в деревне. Я взобрался на дерево и довольно высоко. В этот момент неожиданно случился порыв ветра. Ногами я стоял на одной ветке, руками держался за другую. Каждая качалась по своей амплитуде и частоте, и меня болтало, как щепку на волнах в шторм. В некоторые моменты ноги задирались выше головы. Единственный способ не сорваться – удерживать тело в равновесии с обеими опорами – ни одна из них в отдельности не была прочна удержать меня. Если я перенесу вес на ноги, то ветвь снизу неминуемо обломится и тут же вслед за ней верхняя. Через несколько секунд стало ясно, что еще одна переменная угрожает моему благополучию – время. Попеременно дерево то снизу, то сверху подразнивало меня треском, предупреждающим, что, возможно, очень скоро даже двух веток станет недостаточно удержать меня на высоте. Ты хочешь знать, было ли мне страшно? Мне кажется, даже если и было, то где-то там далеко на заднем плане. Страх в тот момент был непозволительной роскошью. Мне кажется, что он появляется, когда исчезает выбор и вместе с ним контроль. У меня был выбор – я должен был по сантиметру перетащиться ближе к стволу, продолжая выполнять все другие требования выживания. Я медленно добрался до ствола и еще медленнее сполз по нему вниз. Только добравшись до земли, почувствовал боль от острых веток, изрезавших тело, и коры, которую я сострогал в себя и сам превратился в дерево. Из меня вырастали кусочки коры. Дрожа – ватные ноги не держат – приседаю на землю. Ни страх позади, ни боль в настоящем не могут отвлечь меня от радости и, представь, не от того, что обошелся минимальными потерями, а от ощущения баланса, которое дерево вселило в меня. С тех пор, как тебя нет, мне кажется, я потерял какой-то важный кусок себя, который давал мне равновесие раньше и я не могу понять, что это. Тогда на дереве все было гораздо проще»

Неотправленные послания приятно истязали меня. Часто перечитывал и каждый раз чуть дописывал, подправлял, а иной раз полностью переделывал, пытаясь довести до такой степени исключительной интересности и совершенства, что решусь в конце концов отправить и они – неотразимые мои полпреды – вернут Алёне интерес к переписке. В некоторых случаях я так и поступал. К моему разочарованию, изменений не последовало. Мало того, в скором времени Алёна перестала писать вообще.

Было очевидно – для нее отношения на расстоянии не работали.

Возможно, письма не доходят – случайно теряются, сознательно перехватываются. Мои послания начали казаться мне одинокими, печальными, потерявшимися во времени и пространстве никчемными вечными странниками.

Я понимал: люди меняются. Это не сюрприз. Догадывался, что ее жизнь куда интереснее моей. Напротив, был бы удивлен, если б наша переписка продолжалась бесконечно. Это не было угасанием детской и чуть-чуть юношеской дружбы. Алёна демонстративно игнорировала меня, отмахивалась как от надоедливой мухи. Может, она устала от меня. Мстит ли за то, что семь лет тянулась ко мне, демонстрируя необычные для девочки ее возраста упорство и изобретательность, а я неблагодарно игнорировал и отталкивал ее? Нет, это не Алёна. Так она не мстит. Что-то происходит в ее жизни. Но куда делась наша клятва быть открытыми и честными друг с другом?

Казалось, при достаточных усилиях я мог бы забыть Алёну, как она меня, но не мог отказать себе в удовольствии испытывать печаль. Она оставалась частью и единственной связью с миром, который никем и ничем другим не мог быть заменен.

***

После отъезда Алёны я сидел за партой с Эльвирой. Помогал ей с математикой, по всем остальным предметам она едва ли мне уступала. Мы устроили состязание, кто сможет найти больше непрочитанных другим литературных произведений. Каждый составил список из произведений двадцати заранее оговоренных авторов, и обменялись листами. После сравнения выяснилось, что двух романов Фолкнера, не доставало на ее листе, один роман Набокова пропущен на моем. По условиям соглашения выиграл я, но согласились на ничью, угостили друг друга мороженным в соответствии с условиями конкурса и начали придумывать следующее состязание. Мне было интересно с Эльвирой, умной и начитанной, и когда я был с ней, забывал обо всем, но с Эльвирой мы не ходили на прогулки, не ее я ожидал неожиданно увидеть в дверном проеме, не о ней думал, засыпая по ночам, не с ней начинал новый день.

ВСТРЕЧА

– Угадай, кого я сегодня встретила, – спрашивает мама

Этим тоном она могла говорить только об одном человеке. У меня не было ни малейшего желания произносить ее имя. Полтора года я пытался вычеркнуть ее из памяти.

– Сколько попыток ты даешь мне? – саркастически отреагировал я.

Мама сделала вид, что не понимает мой юмор.

– Я думаю, ты будешь рад узнать. Алёна вернулась. Я только что встретила ее. Она передавала тебе привет.

– Очень рад, совершенно замечательно. Если встретишь ее еще раз, передай привет от меня.

– Полагаю, ты можешь и сам передать ей привет, если есть желание, – предлагает мама.

– Чудненько, я пошел.

– Куда? – она не сдержала улыбку.

– Буду ходить по улицам в надежде, что она случайно окажется в том же месте в то же время, что и я, – пытаюсь использовать весь имеющийся во мне запас сарказма, чтобы отомстить Алёне за причиненную обиду. Ощущаю при этом щемящую радость. Во мне бьются, как два бойцовых голубя, радость, что Алёна где-то совсем рядом и ужас, что это внешняя близость наполнена бездной ее недоступности.

– Или ты можешь увидеться с ней в вашей аллее, – продолжила тем временем мама. – Она сказала, что время ты сам знаешь.

У нас не было никакого условленного времени. Была только логическая задача, которую решали, когда еще были друзьями. В какое время и где должны встретиться два человека в чужом городе, если растерялись, заранее не договорившись о встрече.

– Должна предупредить. Она изменилась. Будь к этому готов… Но помни, это все та же Алёна, – предупреждает мама.

Я иронически посмотрел на нее, но ни комментировать ее слова, ни спорить не стал.

Я не был уверен, хочу ли встречаться, вопреки тысячам встреч, которыми мучил себя последние два года. Я твердо склонялся к «не встречаться». Она предала меня четырнадцатилетняя, где гарантия, что не предаст шестнадцатилетней. Чем больше думал, тем больше убеждался в правильности бескомпромиссного решения. Облегчение освободило меня. Наконец-то я навсегда избавился от ее чар. Мир вновь обрел гармонию, прелесть и справедливость. Я был счастлив.

На следующий день за пятнадцать минут до полудня с томиком Дмитрия Кедрина я сидел на скамейке в нашей аллее и пытался понять содержание перепутанных строк. В четверть после полудня во мне бурлили две мысли: «ну какой же я идиот, как я мог так по-идиотски попасться, она, вероятно, смеется над моим идиотизмом, возможно, даже не одна, а в компании с каким-нибудь придурком-сердцеедом» – и «как замечательно, что она не пришла, она определенно выросла из меня и из моей лиги и теперь моя очередь пройти по ее следам. Детская дружба давно умерла, оставив после себя только одну щемящую пустоту». Я перестал ее ждать и просто наслаждался летним зноем, тишиной аллеи и «Зодчими» – нашей любимой поэмой.

В двенадцать тридцать я дочитал песнь про Алёну, повторил про себя первые две строчки

Что не пройдет -

Останется,

А что пройдет -

Забудется…

Довольный собой и чудесным днем, направился к выходу из аллеи…

Навстречу шла Алёна.

У каждого человека есть свой центр жизни. Место столкновения надежды и разочарования. Реальность снисходительно улыбается, глядя на мечту. Немилосердный ураган будущего бушует над заповедным прошлым. Встреча нерасторжимо привязана к расставанию. Жесткость падения завершает легкость полета.

То мгновение стало моим центром.

Нераздельно принадлежащее мне ее детство было навсегда утеряно. То новое, что было в ней, мне не принадлежало. То, к чему мне нужно будет привыкать, если только она великодушно даст мне шанс, от чего перехватывало дыхание, сушило горло. Красивое, очень красивое… и чужое.

Она привыкла к своему телу и чувствует себя покойно и уютно в нем, грациозно им управляет. Изменения, происходящие с моими сверстницами последние два года – неумение владеть своими новыми формами, неудобство и стеснение, были пропущены мною в Алёне. Как долго продолжался ее период неуютности, был ли он в ней вообще, мне неизвестно. Она прошла ту полосу жизни без меня, а сейчас с удовольствием наслаждается своими радугами и без стеснений изучает их в моих глазах.

Ее ураган, сбивавший все на своем пути, утих где-то на пути к юности, оставив после себя величавость и неторопливость.

Она наблюдает меня, а я в ответ пытаюсь прочитать ее улыбку, посмеивается ли она над моими неуклюжими попытками дорасти до ее красоты. Но все ее мысли надежно прикрыты хладнокровием и уверенностью. Она может себе это позволить, в ее углу были мои письма. В моем – ее ледяное молчание.

Не теряя понапрасну время, мое горло пересохло так, что я не только не могу издать звук, но бессилен элементарно глотнуть воздух. Начинаю паниковать: что буду делать, когда она заговорит? Но самое позорное даже не это – для нее моя скованность не была неожиданностью, я не был первый, кто в ее присутствии лишался речи. Она просто улыбалась … по-доброму и открыто.

«Это же твоя Лёка, что с тобой, возьми себя в руки» – твержу я себе. Абсолютно безрезультатно.

Она подходит совсем близко. Так, что ко мне просачивается ее очень слабый аромат, который я не замечал раньше, но осознаю, он всегда был в ней, я просто не удосуживался обратить внимание. Ее смуглая кожа еще сильнее золотит волосы, а те оттеняют кожу. Кладет руку мне на плечо, да, это ее рука и ее прикосновение, и еще несколько тонюсеньких лучиков потянулись в детство.

Она приблизила губы к моему уху. Я не мог позволить ей первой произнести слово и прикрыл ее губы ладонью, донося до нее знак «молчи», но сам произнести что-либо по-прежнему не в состоянии, новая Алёна вынудила меня застыть. Так я стоял какое-то время, беспомощно обомлевший и уже начал терять контакт с реальностью, когда Алёна, продолжая держать меня за плечо одной рукой, другой сжала мою ладонь, прикрывающую ее губы, чуть отвела ее в сторону и придвинулась еще ближе так, что наши щеки коснулись, произнесла очень тихо: «Не торопись, у нас много времени». Это были ее первые слова после двухлетнего перерыва, и по ним я окончательно узнал мою Алёну, только повзрослевшую.

Одновременно что-то новое, послышалось в ее голосе. Предназначено это было исключительно для меня и потому действовало больше, чем ее новые формы, видимые всем и потому мне не принадлежащие. В тот момент, когда думалось, что она пронзила меня всем, что накопила за последние два года, и у нее ничего больше не осталось, она на мгновение обдала меня теплым дуновением. Никуда она не растеряла свой ураган, только запрятала глубоко внутрь и ждет, когда я высвобожу его из нее.

Это было последним (до нашего часа). исходящим от нее прикосновением, после чего дистанция была строго установлена, стена величественно возведена

Алёна стала терпеливо ожидать момента, когда я осознаю предназначение стены. Для этого мне понадобилось немного времени и много решимости. Ее последнее прикосновение было постлюдией детских касаний, которые сейчас стали пониматься по-новому. Как касания слепца, заменяющие ему зрение, как проверка моего существования и попытка поселить в моей плоти свое прикосновение как метку, как рубец необратимости. В тот момент я переоткрыл свое детство и увидел его глазами юноши. И еще я наверняка знал, что она шестнадцатилетняя, ждет меня по ту сторону стены … и все же было страшно. Я не боялся, что она оттолкнет меня или будет обижена … и все равно было страшно.

… сомнения позади, я решился, рассыпал стену и освободил ураган из заточения.

***

Дальнейшие наши встречи переместились на ее территорию. Отца никогда не было дома, а мать ее, хотя и была – я слышал ее перемещения по комнатам – редко попадалась мне на глаза.

Следующий день после возвращения.

– Ты не можешь представить, что значили и значат для меня твои письма. У меня был очень сложный и даже тяжелый период. Я была ограничена в письмах к тебе. Когда-нибудь ты об этом узнаешь – не сейчас. Это не связано с нами. Ты ни на мгновения не терял важность для меня, как раз наоборот.

– Я знаю, что у тебя что-то происходило, и мне было так ужасно, что не могу ничем помочь. Как это может не касаться меня, если это касается тебя?

– Об этом можешь не беспокоиться. Ты помогал. Если бы не ты, все было бы намного хуже. Я обещаю – ты все узнаешь, мне только нужно время.

Она молчала несколько секунд и пауза беспокоила бы меня, если б я не чувствовал, что-то еще она готовится сказать. Очень тихо. И медленно. И глубоко дыша:

– Это я – Лёка. Никого между нами нет, не было и никогда не будет.

– Спасибо за успокоение. Но что-то с тобой происходило. Боюсь, все еще происходит. Хотел бы ошибаться, это что-то не делает тебя счастливой. Будешь готова – расскажешь. Помни только. После этого тебе станет легче.

***

Тема писем не переставала тревожить меня еще долгое время. Новые события временами отвлекали, но никогда не перевесили важность осмысления, что произошло или все еще происходит в ее жизни. Я принимаю факт, что могу не знать пласты Алёниной жизни, если она по тем или иным причинам не готова или даже никогда не захочет делиться ими. Эта часть фундаментально заложена в моем воспитании – уважение к частной жизни другого человека.

Я старался выйти за пределы своего эгоистичного мира и подняться до уровня Алёны. Она подарила мне семь лет жизни, которые я разбрасывал бессмысленно и расточительно. Конечно, у меня есть пошлое оправдание – я был ребенок, но ведь и она была таким же ребенком. Пришло мое время быть великодушным и подняться до уровня принимать ее такой, как она щедро предлагает себя. И кто вообще может знать, что принесет завтра.

С давних времен научен, какой громадный контроль имею над людьми. «Твоя власть над человеком безгранична, если подаришь ему преданность и доверие и ничего не спросишь в ответ». Мама.

***

«Двигайся ко мне так медленно, как только это в твоих силах. Мне надо привыкнуть к каждому мгновению и к тебе в этом мгновении, уложить в память. Если мы будем торопиться, мы можем расплескать что-то бесконечно важное. Ты знаешь, я не о готовности. Я готова к тебе. Я готова к тебе задолго до того, как ты был готов ко мне. Это будет единственный раз – наш первый»

«Кажется, ты забыла, с кем говоришь. Мы так долго двигались к этому мгновению каждый сам по себе и теперь оно перестает быть твоим и моим. Малюсенькие ты и я превращаемся в громадное ненасытное и немножко страшное Мы. И нам не надо больше притворяться и прятаться. Ни от себя, ни друг от друга».

***

Я шепотом приоткрываю дверь, чтобы не разбудить маму, возвращаясь домой ранним утром после школьного вечера, а потом встречи рассвета у моря, а потом …

… все еще не высвободившись из воздушных прикосновений к ее влажным губам, потом еще и еще, новые жадные и с каждым разом все менее воздушные движения губ и тел.

Я не сразу замечаю маму в темноте гостиной, ослепленный рассветом, оставленным по ту сторону двери. Я надеюсь, она спит, и стараюсь беззвучным незамеченным пробраться к себе, чтобы еще раз ощутить вихри в венах и в легких. Опять, в который раз, пережить это бесконечное мгновение, сравнить с юношескими фантазиями и удивиться тому, как оно отлично от моего скудного воображения. Какое нескончаемое количество мгновений и событий отделяют нас от следующего полета над вершинами, но слышу ее дыхание и вижу ее глаза.

Это не ее обычный в подобных случаях моего позднего возвращения, еще сохраняющий лоскуток беспокойства, взгляд и она не спрашивает и одновременно не отвечает «все было хорошо?!». Она умеет как-то так это произнести, что неясно, задает ли вопрос или сама отвечает на никем не заданный – и все это в одной фразе, на одном выдохе, освобождая меня от необходимости отвечать, избегая непозволительного, по ее мнению, вторжения в мою свободу.

Мама молча изучает меня, внимательно и осторожно с интересом и участием. Я читаю в ее глазах, наклоне головы, загадочно-счастливой улыбке «Я знаю про ваше открытие и про вселенную, и про время, остановившееся, чтобы подарить вам этот первый в жизни момент». Как она смогла все это увидеть и понять? Я надеюсь, что могу скрыть от нее и одновременно, в противоречии, хочу как раз обратного, чтобы она увидела это во мне, несмотря на все мои усилия скрыть.

До сих пор не сказано ни слова. Я жду, плохо понимая, что именно, но знаю – что-то должно произойти. Она подходит ко мне и несколько секунд смотрит в глаза, готовая обнять. Этого не произойдет. На ней тоненький шелковый халат с сакурой и не было случая, чтобы она обняла меня, прикрытая одним только халатом. К моему удивлению, от нее исходит не ее ночной аромат, а вечерний и не просто ежевечерний, а аромат вечернего платья. Она первая нарушает молчание, даря мне лукавую улыбку, означающую «когда-нибудь поймешь», произносит три слова:

– Только не торопись.

Неожиданно обнимает меня, и я чувствую, что ее тело прикрыто не только халатом. Перехватывает дыхание от того, к чему так и не смог привыкнуть за всю семнадцатилетнюю жизнь. Она не поняла, что с нами произошло в этот осенний рассвет. Еще до рассвета она знала, что это с нами произойдет, еще до того, как я понял, что это может произойти в тот нежный гладкий первый рассвет нашей любви.

***

Солнечно-янтарная коса Алёны осталась в детстве. Распущенные волосы были обрезаны чуть ниже плеч и окончания волной вворачивались внутрь пряди, казались такими же неуправляемыми, как она сама, обретали особую прелесть, когда касались ее смуглых оголенных плеч.

Ресницы, утемненный вариант локонов, густые и длинные, распахнули зеленые лучистые глаза, форма и выражение которых так гармонично переплетены, что поволока перестала быть атрибутом обоих и приобрела полную независимость и в качестве таковой подстегивает мой пульс, даже когда глаза закрыты.

Округлость скул подчеркивает тонкость черт нижней части лица, наполняет лицо доверчивой открытостью – достаточно ей было только приоткрыть губы, чтобы лицо раскрывалось не столько в улыбке, сколько в ее предвкушении . Нижняя губа, чуть вздернутая по краям, образовывает ложбинку в центре в попытке повторить трепетный изгиб верхней губы. В редкие моменты губы складываются в оттенок детской обиды и одновременно доверчивости и открытости, и даже уязвимости. Каждый раз, когда я замечаю эту «без сомнения не существующую обиду» я ожидаю, что та задержится на несколько секунд и Алёна потянется или даже бросится ко мне в поисках защиты от обиды или обидчика.

При всем эмфатическом богатстве внешности, выражение на лице меняется неторопливо сдержанно, открывая щелку в загадочный мир, спрятанный в зелени ее глаз, где нет пространства для суеты и спешности.

Когда глаза прищурены, они не становятся меньше, а только изменяют форму. Энигма на лице скрыта, невидима для обычных глаз, а лишь для тех, кто способен видеть дальше и глубже. «Если ты видишь меня, значит, ты уже принадлежишь избранным». Это возводило ее таинственность во вторую степень: «Ты не можешь увидеть мою загадочность, только догадаться о ее существовании».

Иной раз незначительный поворот головы и поток света раскрывает неожидаемый оттенок, отражающий ее запрятанный в глубине мир. Казалось, она мастерски управляет не только мимикой лица, но и светом, который проектирует ее внешность для моего обозрения.

«Для моего обозрения» не означает, что она надевает на лицо искусственное выражение, предназначенное для определенного эффекта. Отнюдь. Я не видел никакой искусственности в выражении ее лица – «для моего обозрения» значило нечто отличное. Ее естественность, открытость и доверительность были предназначены для меня. Исключительно для меня. Лишь только наше уединение обрывалось, вся эта драгоценность растворялась в гуттаперчевой униформе воспитанной приветливости.

***

Она спит после длинной ночи, продолжая обвораживать все той же улыбкой, с какой засыпала. Я просыпаюсь раньше и, боясь пошевелиться, изучаю радуги ее бровей, изгибы ресниц, трепет пламени свечи на щеках. Мне надо торопиться, минута моего взгляда разбудит ее. Первой просыпается улыбка, но это еще не знак. Глаза продолжают дремать. Она распахивает губы и в этот момент, я знаю, она ждет меня. Прикасаюсь к ней, глаза медленно раскрываются, будто бы я пробуждаю ее от многолетнего сна. «Где ты был все это время? Я так ждала тебя».

Я в постоянном соперничестве с собой, в нескончаемой погоне за тем особым выражением на ее лице. Еще до первого прикосновения знаю, какие усилия понадобятся, чтобы вознести ее к нашим вершинам. Рук, тела, губ и, если недостаточно… историй.

Мы поселяемся на острове спокойствия и лениво окунаемся в раскаленное солнечное озеро или раскачиваемся на длинных лианах. Я превращаюсь в порыв ветер и обволакиваю ее тело истомой. В душную летнюю ночь оборачиваюсь ледяным горным ручьем.

На некоторые истории требуется ее специальное разрешение.

Два птенца в западне бьются, стремясь выбраться на свободу. Мы пьем кофе, когда я предупреждаю о надвигающейся истории. Она отодвигает чашку и начинает медленно приближаться ко мне, стараясь всеми силами сдержать себя и в завершение, все же не справившись с натиском изнутри, бросается ко мне, ища защиту и путь к свободе. Когда мы высвобождаемся из западни, изнеможенные, с опустошенными легкими, все еще обессиленные оторваться друг от друга, она выдыхает из себя дрожащим голосом: «Всегда предупреждай меня об этой истории, я должна знать, что меня ожидает. Если я не подготовлюсь, мое сердце разорвется и я могу умереть».

Есть особенные истории, которые она просит повторить. Я не хочу возвращаться к ранее рассказанному. Даже если это та же самая история, она все равно имеет новое содержание.

«Рассвет густой, холодный и дождливый. Неожиданный луч света прорвался сквозь свинцовое низкое небо и сразу же запутался в плеяде золотых волос. Высвободившись, искрится в бриллиантовых бусинках пота, все еще рассыпанных на лбу, размножается потоком гирлянд сквозь ресницы и занавесью ниспадает на бледную щеку, освещает и с любопытством заглядывает в еле заметную ямочку на щеке. Окунулся во влажную губу и, вынырнув, начинает плескаться в шепоте дуновения между губами. Медленно покачиваясь на волнах вдохов и выдохов, переплывает рябь дыхания, отсвечиваясь в рассыпанных на дне белых камушков зубов, медленно пробирается к уголку буты нижней губы. Увяз, высвободился, опять увяз и грациозно вытягивается вдоль изгиба шеи, приземлился на вершину груди и в мгновение обомлел, опьяненный мягкой и гладкой упругостью, и оттуда медленно неохотно длинными извилистыми серпантинами спускается в долину тела, взмывая со вдохом и обороняясь с выдохом, приземляется на еле заметный венчик ребра, переваливает через гряду, скатывается в ложбину и начинает очередное восхождение на новый гребень, пока не добрался до мягкой тетивы бедра, напрягся, игриво вспорхнул в темноту окна и стрелой высвободился в еще несмышленый рассвет густого серо-голубого каспийского тумана»

Я говорю неслышимым шепотом, она притворно неподвижна рядом, все еще не придя в себя после последнего и уже готовая к новому урагану, но улыбка и дыхание выдают ее. Я прикасаюсь к ее губам, и она высвобождает из себя: «Как прекрасно», притягивает меня, обвивает и вонзается в меня белыми камушками.

Начинается четвертый год нашей любви.

ОТКРЫТИЕ

В восемнадцать лет я сделал важное открытие. У мамы появилась вторая, скрытая от меня жизнь.

Приблизительно одну ночь в месяц она не проводит дома. В расщелину ее отсутствия проваливались день, ночь и еще один день. После работы она не приходит домой, а на следующее утро шла прямо на работу, не заходя домой. Иной раз событие выпадало на выходные и могло занимать весь день или несколько часов.

Как я знал, что эти эпизоды завязаны в одну цепочку? Напоминаю, она была великолепная актриса, и никто не мог прочитать ее внутреннее состояние. Но необходимо учесть: первое – это был я, и то ли она не имела власти утаить от меня свое состояние, то ли не хотела притворяться. «Притворяться можно. Ты не нарушаешь при этом никакие кодексы. Но помни, притворство – обман. Прежде, чем делать это по отношению к близкому человеку, трижды подумай, так ли тебе важно скрыть истину». И второе – ее состояние было частью чего-то очень важного, она намеренно вводила себя в него, и ей было это так же важно, как бойцу – испытывать ненависть к противнику перед поединком. В ее случае, как я догадывался, это не была ненависть.

Слово «поединок» точно описывает то, к чему она себя готовила, и отвлекать свою душевную энергию на мелочное притворство не могла себе позволить. К ее предпоединочному состоянию примешивались и другие чувства: беспокойство, иногда в большей степени, чем обычно; всегда задумчивость, будто бы она решала головоломку; рассеянность и невнимательность ко всему остальному.

Обычно о ее намерениях отлучиться было известно заранее, за день или два. Случалось, решение исчезнуть принималось внезапно. В подобных случаях беспокойство доминировало среди всех других оттенков чувств. По возвращении в большинстве случаев она была расслаблена и удовлетворена. Что-то хорошее происходило в ее жизни и это все, что мне необходимо было знать.

Ее отлучки продолжались до самого моего отъезда в двадцать четыре года, только участились до двух, а позже трех раз в месяц.

У меня было несколько версий происходящего. По одной из них заботило только одно – не узнать ненароком, непредназначенные для меня детали ее частной жизни. Если же это не частная жизнь, почему надо скрывать от меня. В том или ином случае я требовал от себя быть готовым по первому ее сигналу вмешаться в этот поток ее жизни в той степени, которой она пожелает.

Но исчезала она не полностью. Что-то оставляла. Записки. Было очевидно, что готовила она их заранее – непосредственно перед исчезновениями была исключительно занята. Записки «что делать и что стараться не делать» я находил на видных и открытых местах на столе в гостиной или на кухне. Но охотился я не за ними, были еще и другие – менее важные, но куда более интересные. Размышления, откровения, а иногда маленькие секреты. Ничего важного или серьезного.

Некоторые секреты заставляли задумываться или оставляли в недоумении, а иногда попросту загоняли в тупик. К моменту ее возвращения я осмысливал их в той или иной степени, и она подтверждала мою догадливость, поправляла или дополняла. Одна записка была обязательной. Я находил ее последней – она была спрятана с особой тщательностью. Но после ее обнаружения я был в достаточной степени уверен, что ни одна другая не осталась невостребованной. На ней было только два слова «не торопись».

Мне двадцать один. Пятница. Она уходит внезапно, но странно – совсем не встревожена. Возбуждена? Да. И еще – готовая к чему-то особенному. Не теряя время, отправляюсь на охоту. «Я дала тебе корни, потом мы вырастили крылья, я обрубила корни, чтобы ты мог взлететь, пришло твое время сделать то же самое». Я в недоумении – сомневаясь, она ли это вообще.

Вот так… между прочим… на листке. Ее нерушимое правило – не доверять важное бумаге или телефону. И опять – она никогда ничего не делала, предварительно тщательно не продумав детали. Просит ли она освободиться от нее и взлететь, освободить ее и дать ей свободу. В конце концов, решил, что подразумевается и то и другое.

Она непрерывно воевала за мою независимость. Почему-то ей это было важнее, чем мне. В моем понимании, ее усилия были излишни. Она не оказывает влияния, а у меня нет потребности в нем. Я мог, конечно, принимать решения, не конфликтующие с ее мнением, но только потому, что это было мое мнение, и нет ничего предосудительного в том, что наши мнения совпадают.

Пишет ли она о моей эмоциональной привязанности к ней? Что в этом предосудительного и зачем это надо менять?

«Корни и крылья» имеют для меня особое значение, и она это знает.

ПРОЩАНИЕ

О чем она? О моей эмоциональной привязанности к ней? Что в этом предосудительного и зачем это надо менять?

Что-то произошло или все еще происходит. Продолжаю искать. Где-то должна быть подсказка. Ничего. Даже обычное «не торопись» не нахожу. Смиряюсь и прекращаю поиски. Доживем до завтра – тогда и пообщаемся.

Ах да, пятница. Отправляюсь к шкафу за чистым бельем. Сверху достаю ароматную отглаженную пачку. Она цепляется за полку над ней. Что-то лишнее в стопке. Начинаю аккуратно перекладывать белье на стол. В самом низу последний пакет аккуратно прикрывает коробку. Незнакомую. Разглядываю, пытаясь найти какие-нибудь пометки. Ничего. Похоже, имею все права открыть. Только страх, что раскроется тайна ее исчезновений или что-то еще, не желаемое быть раскрытым, сдерживает меня. Что бы это ни было, она не пытается это скрыть.

Приоткрываю ящичек. В нем, тесно прижавшись друг к другу, лежат конверты и мне не надо заглядывать в них, чтобы понять, что прячется под их запятнанными одеяниями.

Оставляю свидетельства своего неожиданного открытия лежать в аккуратном беспорядке. Выхожу в нервный колючий ветер, с раздражением хлыстающий по лицу острыми свирепыми пригоршнями песка и грязи. Глупые деревья под гривами сухих ветвей обступили меня, неугомонно, надоедливо колыхаются грязно-перезрелыми листьями, которым давно пришла пора умереть, а они, упрямые, держатся за свои истоки, воспользовавшись самой весенней осенью, которую я только могу припомнить.

Такой осень виделась день или два назад. Теперь под суровые звуки густого рокота, мятущегося гула картина менялась. Обшарпанные стены домов обнажили свои голые изуродованные тела сквозь кожу растресканной, местами осыпавшейся штукатурки и облезлой побелки. Лохматые иссиня-темно-серые, то ли рваные облака, то ли осиновые рощи распарывают свои сумрачные животы антеннами крыш, нелепо насаженных на обрывающиеся в небо стены.

Это не сам шторм страшит своей сокрушительной силой, готовый разрушить не только город, но и историю, на которой тот взращен, а беда, которую он предвещает. Какова она сама, если так выглядят ее вестовые?

«Это всего лишь письма. Существует по меньшей мере две дюжины разумных и безобидных объяснений того, как письма оказались в нашем бельевом шкафу» – безуспешно пытаюсь убедить себя. Звучит настолько неубедительно, что даже не пытаюсь возражать.

Почему Алёна отдала письма маме? А если не отдавала, то как они оказались погребенными под стопкой белья? Зачем мама мне их подбросили!? Почему именно сегодня!? Происходящее, каким бы оно ни было, всегда находило в моих мозгах объяснение, не важно, продуманное и обоснованное или случайно подвернувшееся под руку. Открытия того дня были не просто необъясняемы, они были противоестественны.

Я сделал несколько глубоких вдохов и осмотрелся. Надо все забыть, а потом свежими силами для начала хотя бы понять загадку прежде, чем пытаться ее разгадывать.

Против ожидания, ураган теряет свою отвратность и превращается в кариатиду, удерживающую и защищающую меня от вероломства собственного разума, растерявшегося найти хоть какое-то объяснение происходящему.

Шквал за̀верти перемешал улицы и здания, преобразив Землю в громадный перевернутый корабль, разрезающий фальшкилем крыш домов беснующееся море темных облаков, распростертое глубоко внизу надо мной.

Мир кажется последовательным и целостным зеркальным отражением моих внутренних катакомб – или же это всего лишь видения выплескиваются из мыслей моих и отравляют мир ядом отчаяния и бессилия. Уверенность в Алёне начинает отступать, а может, она и существовала только в моем слепом желании верить в ее неразрушимую и иллюзорную веру в нас. Веру, которую сначала она сама ожесточенно, а позже размеренно с моей помощью строила, чтобы убедить себя или обвести меня вокруг своей надежды.

Когда мысли безнадежно теряют связь с их пониманием и становятся так сложны, что, неуловимые, выскальзывают из моего же осмысления и, довольные своей неуловимостью, еще более усложняются, пока остатки разумения окончательно и бесследно не выветрятся.

Это не я – это мир теряет не только справедливость, но и разум.

***

– Догадайся, что я нашел.

Алёна молчит, грустно смотрит – без сомнений знает, о чем это я.

– Ты и сейчас не хочешь говорить об этом? – продолжаю я.

Молчание.

– Не буду настаивать. Но тогда я должен спросить ее, раз уж она тоже вовлечена в этот секрет. Я не могу положить их назад и притвориться, что ничего не произошло, – говорю я.

Молчание.

– Она выложила их передо мной так, чтобы я не мог при всем желании пройти мимо. Я точно знаю, что не должен был их находить, но так уж вышло. Случилось не по моей воле. Пожалуйста, помоги мне. Ты самая умная и самая добрая. Мне нужна твоя помощь, – умоляю ее.

– Мы не можем быть вместе, – не подготовившись и не подготовив меня, вырвала Алёна из себя, отвела глаза.

Ее плечи опустились, и она беспомощно сползла на стул. Я присел рядом и взял ее ладонь. Ее рука потеряла упругость и ватно следует за моей без сопротивления. Я пытаюсь обнять ее и возвратить назад из бессознания и бессмыслия, в которые она провалилась. Это была не Алёна, а опустошенная безвольная кукла, заблудившаяся на перепутье между безжизненностью и бесчувственностью.

– Что с тобой? Все же нормально. Прости меня. Забудь про эти дурацкие письма. Давай сожжем их прямо сейчас, и я клянусь никогда не стану их упоминать. Нет, вырежу из памяти, будто бы их никогда и не было и тогда даже не о чем будет упоминать.

– Она будет очень расстроена, если мы сожжем их.

– Она? Причем тут она? Какое она имеет отношение к ним… к нам? Между нами же все хорошо. Мы счастливы вместе. Ты счастлива со мной!? Ты ведь счастлива со мной? Правда? Прости, я знаю, что обидел тебя. Ты просила не говорить об этом, а я коварно проигнорировал твою просьбу. Прости меня. Собери всю свою доброту, четырнадцать лет наших усилий сохранить друг друга.

Она остановила меня взглядом и слабо покачала головой.

– Когда я уезжала в Германию семь лет назад, она спросила, смогу ли я выполнить одну очень важную для нее просьбу. Я ответила да, чтобы это ни было. Она сказала, что ты будешь писать, и просила сохранить все письма и, может так случиться, когда-нибудь потом пожелаю отдать их ей. Я сказала, что не смогу показать их кому-нибудь, даже ей, потому что они будут принадлежать только нам с тобой. «Все, что я прошу – сохранить их. Но я знаю, может случиться, ты отдашь их мне – я не буду их читать, но мы – ты и я – должны сохранить их». Я просила ее объяснить, что это значит – эти письма будут написаны тобой для меня. В момент, когда ты отправишь их мне, они перестанут быть даже твоими, они станут моими, и только. «Придет момент – ты поймешь. Просто прими мои слова на веру. Ты мне всегда доверяла, поверь, и в этот раз, это совсем не то, что ты думаешь» Это были ее точные слова. Вчера я отдала ей эти письма, потому что поняла, чего она в действительности хочет.

– И что же это?

– Ты хочешь знать правду? – странно спрашивает она

– Нет, правду не хочу, – неуместно шучу в ответ.

– Она не хочет, чтобы мы были вместе и никогда не хотела. Пока были детьми, это ее устраивало. И я полностью с ней согласна. Я слишком люблю тебя, чтобы сделать счастливым. Я люблю тебя на грани безумия – я хочу заполучить тебя всего, сколько я не получаю, мне недостаточно. Хочу больше и больше. Я не могу насытиться тобой – и я не могу делить тебя с ней. И не только с ней – я не могу делить тебя с твоими мыслями, работой, книгами. Я слишком экспансивна, несдержанна, порывиста, переменчива. А ты недоступен. Ты избалован любовью. Я не представляла, что брат может любить так, как Илай. И он, и она готовы отдать за тебя жизнь, а Альфа – отдала, ни мгновения не сомневаясь. Я же наоборот – сама высасываю своей любовью каплю за каплей из тебя жизнь.

– Почему ты должна делить меня с ней? С кем бы то ни было вообще? Я не понимаю, что все это значит. Уверен, что-то можно сделать. Скажи что. И что значит – «слишком любишь меня»? В какой вселенной слишком любить – помеха к счастью? Я тоже слишком люблю тебя и готов сделать все, чтобы ты была счастлива. Скажи только что.

Она молчит. Происходящее становится все более неестественным и бессмысленным.

– Откуда ты знаешь, что она не хочет тебя для меня, она сказала тебе это?

– Ей не надо говорить. Я знала. Мне было четырнадцать, когда она сказала, что придет момент и я верну ей твои письма. Тогда эти письма не только не принадлежали мне, их вообще еще не существовало в природе, она уже отнимала их у меня.

– Ты поняла это, когда тебе было четырнадцать?

– Я поняла сейчас, когда мне двадцать один.

– Ты хочешь сказать, что ты перестала отвечать на мои письма за семь лет до того, как поняла, что она не хочет тебя в моей жизни!? Ты считаешь – это она разлучает нас!? И все это исходит из «сохранить письма»? Двух слов, которые она необдуманно произнесла. А если даже и намеренно, то они могут означать столько разных вещей и большей частью совершенно безобидных.

– Ты гордишься тем, что понимаешь женщин, но, поверь мне, не имеешь ни малейшего представления. Ты прав, за семь лет до того, как я отдала ей письма, она знала, что я отдам их ей и знаешь, как она знала?

Я знал, что сейчас услышу, и понуро молчал, вернее, сдерживал свой ответ на то, что она готовилась сказать.

– …потому что она сказала, что я это сделаю. Ты спрашиваешь, когда я поняла, что она не хочет меня в твоей жизни. Я скажу тебе – в четырнадцать, остальные семь лет я пыталась найти другое объяснение. В двадцать один поняла, что не найду. Потому, что его попросту нет.

– Может, она пыталась вызвать твое сопротивление, заставить тебя бороться за нас? – пытаюсь внести смысл в беспорядочный поток полнейшей неалёности.

– Еще раз – ты не знаешь женщин, и не знаешь моего отношения к ней. Она была для меня мамой, сестрой. Я была очарована и воодушевлена ею. Она была моей гордостью, надеждой. Я знала, что никогда не стану ею и не смогу соревноваться с ней. Ты никогда не будешь принадлежать мне. Ты никогда не будешь принадлежать ни одной женщине на свете. Но для каких-то других женщин это не так важно. Другие это даже и не поймут. Может быть, я этого еще не знала и не понимала в четырнадцать, но уже чувствовала. Она-то это знала, – ей было сорок.

– Ты это серьезно? Мы стали такими, как есть, благодаря ей. Она всегда любила тебя и любит сейчас, кажется, больше, чем меня. То, что мы имеем, чувствуем, связь между нами, близость – это все благодаря ей. Как можно предполагать, что она хочет разбить нас?

– Ты это никогда не сможешь понять. Ты заполучил ее, просто придя в этот мир. Ты только родился, и она уже держала тебя в своих руках, и в этом мире не было для нее ничего ценнее и никогда не станет. И ты полагаешь, она когда-нибудь будет готова отпустить тебя?

– Только сегодня она оставила мне записку, просила обрезать корни, догадываюсь, оборвать мою привязанность к ней, которой, на мой взгляд, не существует, но я понимаю твое беспокойство – давай подумаем, как мы это можем сделать. Если только ты считаешь, что что-то вообще надо делать. Если действительно станет вопрос выбора, то я буду с тобой.

– Какой же ты наивный, – она изобразила подобие улыбки.

– Ты хочешь сказать, что я обречен и вина в ней? И что значит – соревноваться? Это не ты с ней – она не может соперничать с тобой. Ты мне даешь то, что она не может дать. Она ограничена в своих возможностях – ты безгранична.

– И для кого-то другого этого было бы достаточно – не для тебя. Она установила твой стандарт женщины на таком уровне, к которому никакая другая женщина не сможет приблизиться, – продолжала Алёна.

– Ты не уступаешь ей ни в чем. Да и как можно сравнивать. Ты не претендуешь на ее роль, и я не припоминаю, чтобы она когда-нибудь посягала на твою.

– Я исчезну. Я растворюсь в тебе. Меня не станет. Моя любовь к тебе больше, чем я сама, – заученными словами, не веря себе, отпихивалась от меня Алёна.

– Поверь, мне точно так же страшно, как и тебе. Наверное, это нормально. Так должно быть. Мозг не создан воспринять любовь. И не надо. Любовь создана для сердца, не для ума. Вспомни все романы о любви. Хоть один из них был о счастье? Всегда только боль, страдания, смерть.

Алёна смотрела на меня с испугом, что я вот-вот смогу убедить ее. Обнадеженный, я продолжал.

– Мы не должны подстраиваться под этот формат. Ты никогда не подчинялась никаким правилам. Препятствия для тебя привлекательнее, чем тетерев для спаниеля. Что изменилось? Нас стало вдвое больше. Все проблемы стали во много раз меньше. Нам ничего не страшно. Мы всесильны. Мы все можем.

Кажется, одно только слово и она сдастся. Я пристально изучаю ее, пытаясь понять, какое именно.

– Нормальный сценарий, – я пометил пальцами кавычки вокруг «нормальный», – люди быстро надоедают друг другу и у них не остается ничего, кроме детей и общего хозяйства. А после в лучшем случае терпят и стараются не раздражать и не раздражаться. Мы можем доказать миру, что есть и другие сценарии.

Все, что Алёна говорила, не только ничего не объясняло, а было попросту лишено смысла. Хочет ли она в действительности расстаться, кто-то или что-то вынуждает ее? Что происходит? Гротеск, фальшь, карикатура заменили логику и здравый смысл.

– Давай на время освободим друг друга, – пробую я еще раз. – Подышим свободным воздухом. Придем в себя. Ты сегодня совсем не ты. Что-то с тобой происходит. Что-то я упустил, что-то есть, чего я не могу понять. Что-то еще ты скрываешь, нет, что-то вы скрываете. Расскажи мне…

Я набрался решимости и выпалил:

– Не представлял, что когда-нибудь произнесу нечто подобное, но я не верю тебе, – сказать такое Алене, которой доверял больше, чем себе, которая знала меня больше, чем я сам знал себя.

Алёна стала молчалива и неподвижна. Замерла, готовясь к чему-то. Я вторил ей своим молчанием и неподвижностью. Она уверенно встала с кресла и пошла. Но накопленных сил хватило лишь на то, чтобы встать. Следующие два шага она сделала в изнеможении и опустилась на софу, к которой направлялась, предчувствуя надвигающуюся слабость. Я последовал за ней, но садиться рядом не стал. Опустился на пол и положил голову ей на колени. Она не стала класть руки мне на голову, как делала много раз до того, предчувствуя, что я перехвачу их и начну целовать. Она не учла, что в моих руках заложниками оставались неподвижные ее колени. Я осторожно прикоснулся к ним губами. Она не отреагировала, не оттолкнула, не приблизилась, величественная своей потерянностью и печалью. Бледная, ватная, безмышечная, бестелесная, бесчувственная – ничего прекраснее я не видел и уже никогда не встречу. Даже ее собственная красота не могла устоять перед ней в этот момент. Я встречал красивых женщин, но только сейчас понял реалию: женщина и ее красота существуют раздельно, независимо. В тот момент вторая приодетая масочная красота исчезла с Алёниного лица. Обнажила реальную красоту, неподвластную ни плохому или великолепному освещению, ни нежному или вызывающему оттенку щек и губ, бархатно гладкой или грубой, в ямочку, в пятнышко или в морщинку кожей.

Эта красота не существует сама по себе, а как трансформация ее потухших глаз и теней под ними, бледных опавших щек, искусанных губ, согнутой спины, ослабевших плеч в мои глаза – единственные во вселенной, способные воспринять эту невероятную красоту. Ни одна линза, камера, кисть или перо не способны запечатлеть ее.

– Расскажу тебе один сон. В тринадцать лет мне приснилось, что мама защищает тебя от чего-то, заслоняет от какой-то опасности.

Я рассказал сон во всех подробностях, не комментируя, без догадок, как когда-то маме, не зная, что в нем важно, что нет. Она необычно внимательно (по меркам того дня) слушала, на какой-то момент даже, кажется, оживилась, а после безразлично произнесла:

– Я не знаю, что это значит. Твой сон – тебе его и разгадывать.

Она лгала. Точно так же, как восемь лет назад лгала мама и лгала теми же словами.

В который раз моим воображением овладело ощущение их схожести. Не внешней или поведенческой. На этот раз общим было чувство утраченности. Столько раз мама бросала меня в страшных ночных кошмарах, видениях и детских страхах. Все это было прошлыми воспоминаниями о будущем, на моих глазах обрушившимся в происходящее. Это был один страх о двух разных женщинах. Непохожих и занимающих противоположные полюса в моем Я. Между ними я натужно балансировал, как на двух ветках, используя одну как опору, удерживаясь руками за вторую. В тот момент прошлые предчувствия перевоплощались в нынешнюю реальность. Я теряю одну из них. Мне было всего только двадцать один, и еще предстояло потерять другую.

Они создали меня. Я не существовал сам по себе. Конечно, я мог функционировать – дышать, жить, думать… даже чувствовать, как и все остальное человечество. Но в этом и заключался весь ужас!.. как все остальное человечество, в которое я после Алёны выродился.

***

С тех пор я больше не видел Алёну.

Знаю, через месяц после нашей разлуки она вышла замуж.

Я успокоился. Все оказалось проще, чем я себе нафантазировал. Это давало покой и уют душе (чтобы это загадочное слово ни значило), делало мир знакомым и размеренным. Давало надежду на счастливое будущее с другой, более надежной и преданной подругой. Все, что мне нужно – отпустить Алёну с вершин, над которыми мы парили и куда я непременно смогу взлететь еще раз, но уже с другой. Если смог сделать это с Алёной, что помешает повторить нечто подобное в этом бесконечно циркулирующем круговороте жизни.

В течение многих лет после нашего расставания я многократно приближался к раскрытию имени ее мужа, но каждый раз находил возможность защититься от этого знания. При обстоятельствах, избежать которых не смог, я узнал его имя двадцать один год спустя.

Те пространства, которые Алёна заполняла во мне четырнадцать лет – две трети жизни – оказались неприкосновенными. Как это происходит у других? Слушая, читая, наблюдая, изучая, могу предположить: у кого-то они заморожены и непроницаемы, как замки Снежной Королевы, у кого-то после длиннющей жизни остаются пустынными, как безграничная безжизненная Сахара, у кого-то, как Авгиевы конюшни, промываются потоками горных рек, едва успев наполниться.

Но я не другие – я один. Для меня: ничего не прошло, ничего не пройдет и ничего не будет забыто.

ЮВАЛЬ

Ее взяли на процедуры.

– У вас будет несколько минут для меня? – спросила все та же молоденькая сестра, которая так старательно поддерживала нас с мамой в начале встречи.

– Конечно.

С видом рискованной, но неопытной заговорщицы она повела меня вглубь здания по широкому коридору с высоко подвешенными в оконных проемах клумбами цветов разнообразных размеров, форм и оттенков.

Справа сплошная стеклянная стена открывает вид на сад чайных роз, за которым сразу без всякого предостережения начиналась дымчато-желтая безграничная глыба пустыни. На са̀мом горизонте или за ним колыхались невысокие возвышения. То ли скалистые горы, то ли песчаные холмы, а возможно, ни то, ни другое, а изнуренный жестоким солнцем песок извергает из раскаленного чрева своего потоки миражей. А те, в зависимости от времени дня и воображения наблюдателя, расплываются в оазисы, возносятся скалистыми холмами или сворачиваются в волны, плавно накатывающиеся на зыбучие дюны пустыни.

Слева по галерее затемненные стекла предохраняют офисы от лавин солнечных химер, намеревающихся испепелить все, что человек созидающий умудрился отвоевать у пустыни.

Наблюдение этого раскаленного пейзажа из полуденной прохлады офиса, сквозь сочные ароматы цветов, обрамляющих окна, возвращало меня в детский мир космических пейзажей и фантастических полетов к далеким планетам.

***

Люблю среднюю полосу России с жаркой желтой рожью, изумрудными холмистыми лугами, волнистыми полями, золотыми купавами, пахучими огородами, гумном со старой ригой и сипящими кузнечиками, отпечатанными в моем воображении Буниным. Мечтаю побывать в сочной яркой игривой Эстотии[15] и на планете бабочек Набокова, но что я знаю про пустыни? Есть ли у них каменные опушки, песчаные просеки или горные распады. Не припоминаю ни одного знакомого автора, воспевающего красоту пустыни. Знаю наверняка, что если отыщется, то его стиль будет мало похож на бунинский.

***

Девушка открыла электронной карточкой последнюю в галерее дверь и вошла в просторный угловой кабинет, пропустив меня первым. Проверила, что замок сработал и, заметив мой вопросительный взгляд, объяснила:

– Ни одну дверь нельзя оставлять открытой. У многих из наших постояльцев совершенно животное чутье на открытые и даже прикрытые двери.

– Что привлекает их в кабинеты? – спрашиваю я.

– Желание помочь разобраться в сложных случаях, просто любопытство. Намерения отсортировать книги по размерам или цветам, или выяснить детали заговоров и секреты, которые, по их мнению, мы здесь скрываем.

– Даже в нашем присутствии?

– Верно, это остановит некоторых, но, поверьте, не всех, – объясняет она.

Я осмотрелся. Все пространство стен занято полками, заполненными, местами перенаселенными разношерстными книгами и журналами, потрепанными или опрятными, еще пахнущими типографской краской или успевшие пропитаться пылью, по меньшей мере на четырех языках.

Напротив окна стол – антикварный, орехового дерева, большой, тяжелый, возможно, начала двадцатого века в отличном состоянии, софа схожая по стилю со столом. Три современных кресла завершали мебельное убранство кабинета. Я зрительно представил себе хозяина кабинета – маленького сухого профессора швейцарской внешности. Начинаю искать доказательства своей проницательности на фотографиях, заполняющих вместе с сертификатами и дипломами с золотыми оттисками небольшой прямоугольник на стене – единственное пространство, свободное от книг.

Профессора на фото я не нашел. Вместо него на фоне бело-голубого флага с «узи», на коротком ремне через плечо, правой рукой обхватив рукоятку автомата, стоит девушка лет восемнадцати. Пытаюсь понять, почему она не понравилась мне с первого взгляда. Лицо напряженно скованно, рот чуть приоткрыт, и она смотрит на меня в ожидании птички, которая вот-вот вылетит из меня, грубоватые черты отдаленно напоминают красивое лицо женщины, сидящей напротив меня в кресле. Девушка на фото на четыре-пять килограмм тяжелее легкой женщины недалеко от меня. Эта схожесть делала ее непривлекательной.

– В свое оправдание могу сказать – многие девочки набирали вес в первые три месяца, – с улыбкой произносит девушка напротив.

– Интересное фото, мне нравится, – солгал я.

Она смотрит на меня скорее с удивлением, чем скептически.

– Серьезно?!.. Почему-то я не ожидала услышать это от вас.

– Это не комплимент, – защищаюсь я.

– Чем же оно вам так нравится? – недоверчиво спрашивает она.

– Я представил, как вы выглядели до службы. Сравнил с фото. Представил жизнь первых трех месяцев в армии. Фото, возможно и не интересно само по себе. Но… Я ничего про вас не знаю. Вижу только, как вы выглядите. Так вот, фото позволяет увидеть вас изнутри. В этом вся его прелесть, – окончательно запутался я.

Она приняла мой ответ с удовлетворением или притворилась, что поверила, или что с удовлетворением.

– Я могу только догадываться, что значит служба в израильской армии для восемнадцатилетней девочки. Понимаю, мои догадки далеки от реальности, но воображение – это все, что у меня есть и на что я могу полагаться. – И после короткой, но достаточно продолжительной, чтобы не показать безразличие к девушке, паузы добавил. – Так вы Юваль! Много наслышан. И это ваш кабинет?.. И книги?..

Юваль кивнула.

– На четырех языках?

– На пяти, – подправила она. – Русский от родителей. Иврит – по рождению. Английский и арабик – стандарт для Израиля. Французский – иностранный в школе. В этой стране обычное языковое меню.

После короткой паузы добавила.

– Я тоже много про вас знаю.

Пришла моя очередь скорее вопросительно, чем скептически посмотреть на нее.

– Я знаю, многие посещают ее – друзья, знакомые, родные. Но не представляю, что вы обсуждаете с ними мою персону, – усомнился я. – Уверен, вам интереснее слушать про нее. Она интересна для вас – не я.

– Я не обсуждаю вас с ними.

– С кем же еще? Илай, Мари, посетители – больше никого не остается.

– Представьте себе, от нее. Это покажется неожиданным, но я знаю про нее и про вас много больше, чем представляете себе. Конечно, она не единственный источник, но главный, – произнесла Юваль.

Я не верю или попросту не понимаю, о чем это она.

На следующее утро после мартовских событий мама исчезла. Илай, Мари и я звонили ей попеременно и неостановочно. Она не отвечала. Илай заехал к ней в апартамент – они живут в часе езды друг от друга. Там он нашел записку: «Скоро вернусь. Меня не ищите». Даже если мы желали искать ее, то где? Стандартная логика никогда не работала для нее в самых простых ситуациях. Понять ход ее мыслей или предсказать поведение в обстановке тех дней было невозможно.

Моей лучшей догадкой было – она должна втиснуться в свою новую жизнь. Для этого ей нужны пространство, воздух и одиночество. Я пробовал ее домашний телефон каждый час в течение следующих четырех дней. Она ответила на пятый, но меня уже не помнила. Это произошло сразу – я не затухал в ее памяти, а просто в одно мгновение и навсегда исчез. Илай подтверждал: с того первого раза он делал много попыток напомнить ей обо мне или хотя бы выяснить, что она помнит. Безрезультатно. Через две недели ее определили в клинику.

– Вы уверены, что мы говорим про одну и ту же женщину? Трудно представить, что от нее можно получить полезную информацию обо мне в ее состоянии. Из нее и в лучшие времена тяжело было что-то извлечь. Она была предельно осторожна, чтобы доверять важное даже близким. Доверяла мне больше остальных, но уверен, у нее было много секретов и от меня, и про меня, о которых я уже никогда не узнаю, – и неожиданно для самого себя и более чем неуместно добавил. – Есть шанс, что ее память восстановится?

– Я бы на это не рассчитывала. Понимаю, как тяжело это слышать.

– Это заботит меня меньше, чем вы думаете. У нас очень богатое прошлое. Его должно хватить на много жизней. Все, что мне нужно – чтобы ей было хорошо. Чтобы она не испытывала беспокойства и боли.

– Об этом не волнуйтесь – она получает все необходимое. Но мне все же нужно задать вам несколько вопросов. Это часть терапии, и я должна знать как можно больше о ней, – продолжила Юваль.

– Да, конечно, если только смогу как-то помочь.

– С ней пытался встретиться очень серьезный господин. Илай сказал, что он про него ничего не знает, но уступил настояниям службы безопасности и дал разрешение на встречу. Вам я не могла звонить по определенным причинам.

– Вы могли бы спросить Илая. Я просил его давать мой телефон всем, кто имеет отношение к ее лечению.

– Не в этом дело. У меня есть ваш телефон.

– Откуда?

– От нее, – с нежеланием ответила Юваль.

Это было за пределами моего разумения. Внутри екнуло. Мысли о каком-то жестоком розыгрыше начали ерзать во мне

– Поговорим об этом позже. Я обещаю: все прояснится, только чуть позже.

– Хорошо, как будет удобно, – нарочито безразлично ответил я и вернулся к начатой ею теме. – Я думаю, что знаю, кто это был, но он персонально не имеет существенного значения. Я догадываюсь, она не признала его, как и меня.

– Представьте, признала, но не могла вспомнить ничего, касающееся событий.

– Выходит, она помнит все, кроме меня и событий.

– Что-то вроде того. Это вас беспокоит?

– Я так не думаю. Я принимаю жизнь не в терминах беспокойства, а какой она в реальности существует. Если она забыла меня, значит, у нее были для этого серьезные причины.

– Что вы знаете о ее связи со службами?

– Очень мало об этой стороне ее жизни. Знаю только, что служба безопасности периодически обращалась к ней за консультацией, но даже то малое, что знаю, не могу обсуждать.

– Майор был связан с мартовскими событиями, – спросила Юваль.

– Насколько мне известно, да, – подтвердил я. – Но отношения с майором она установила задолго до марта. У нее была для этого особая причина.

– Знаю, – сказала Юваль, – после разговора с майором я многое поняла.

Больше никаких вопросов касательно Шабака[16] не последовало. Неожиданно тема была исчерпана. Догадываюсь, мартовские события не будут частью нашей беседы. Это вполне меня устраивало. Я воспользовался образовавшейся паузой:

– Если могу спросить – то, что вы узнали про меня от нее – как вы знаете, что это действительно я, а не кто-то другой? И еще … это неразрешимая для меня загадка. Как вы можете что-то узнать от нее про меня, если она меня не помнит?

– Объясню попозже. То, что с ней произошло, мы называем травматической или психогенной диссоциативной амнезией. Она развивается вследствие эмоционального шока или психотравмы. В нескольких словах и в очень упрощенной форме – память состоит из элементов и связей между элементами. У нее нарушена ассоциативность. Но многие элементы по-прежнему в памяти и при большом терпении, определенных умениях, аналитических способностях есть возможность некоторые разорванные куски соединить.

Я по-новому вглядываюсь в Юваль. В моем восприятии она все еще «молоденькая сестричка» и этот образ уже не сочетается с ее последними фразами о «воссоединении фрагментов в поврежденной памяти».

– И еще, вероятно, доверие, – делаю неуместную попытку «ошеломить» Юваль своими познаниями.

– Прежде всего, доверие, – добавила она, не отвлекаясь на улыбку. – Дарья была знакома со многими, но круг ее близких ограничен. Ваш отец, Рома, Илай, вы, еще несколько второстепенно близких. Поэтому, когда она говорит фразу безотносительно к личности что-то вроде «Я должна была защитить его от Арона» есть возможность установить, кто при этом имеется в виду.

Мама никогда не употребила бы имя отца в сочетании с «защищать от». Она любила его до степени отказа принять его смерть на протяжении почти полувека. Юваль сознательно исказила ее слова, пытаясь добиться нужной эмоциональной реакции, и я догадываюсь, какой. Разом вслед слышу ее «не торопись» и она заполняет пространство углового кабинета и начинает разыгрывать нашу партию, поочередно делая ходы за Юваль и за меня, извлекая лучшее из обоих. Начинаю аккуратно-незаметное для Юваль квадратное дыхание, легохонько увеличивая стороны квадрата, превращая себя в сомнамбулу в намерении сохранить мамино присутствие, не дать ей причину опять в который раз бросить меня из-за неловкого движения или неосторожного слова.

Я знал эту женщину лучше, чем кто-либо другой и, может быть, даже лучше отца. Если бы он знал ее, как я, то не посмел бы вынудить ее защищать меня от себя, а нашел бы возможность сделать это сам.

Но слово было произнесено – Юваль коснулась тщательно оберегаемой темы и не сделала это случайно, не рассчитав заранее каждую мелочь и безделицу.

Вопросы вырастают группами, грибницами, одиночками, семьями. Тасуются, раскладываются в пасьянс, в строгом порядке, неразберихе, хаосе. Что знает Юваль? Без сомнений больше, чем на то существуют рациональные объяснения. Какая роль отведена ей в происходящем? Она выходит за границы профессиональных интересов, не говоря уже об обязанностях. И кто отвел ей эту роль?

В сказках и фантастических романах ключ был бы найден без лишнего шума, просто и быстро. Это она перевоплотилась в Юваль, чтобы продолжать наше общение. Тем более что в Юваль я нахожу все большее сходство с ней.

Реальная жизнь загадочнее фантазий и вымыслов.

Тем временем вопреки здравомыслию в угловом кабинете собралась вся заинтересованная коалиция – по доброй ли воле, ведомая ли легкомысленно бесшабашной судьбой, следуя ли договоренности «никогда не останавливаться бороться за себя и за меня». Эта мысль посетила меня дважды. Первый раз как занимательная идея, второй – морозными мурашками под кожей.

Логика и рационализм бесполезны, чтобы вести меня по этому лабиринту мистики, догадок и непониманий. Есть, конечно, другой подступ, отъятый у меня в момент зачатия, с чем мама не желала соглашаться, неустанно возвращаясь к этой теме, искусственно поддерживая конфликт реальности, памяти и времени. «Посели в себе женщину». – «Ты не понимаешь, я мужчина, я не могу без плана. Мое мышление основано на логике и знаниях. Я знаю, ты хотела дочь, но вместо нее у тебя я». – «В тебе живет женщина. В кого, ты думаешь, воплотились тысячи матерей и праматерей, давших тебе жизнь. Они в тебе, готовые вести, защищать, давать силу и власть. Доверься им и поверь в себя».

В контексте той секунды это всего лишь – доверься Юваль. Доверие привлечет доверие. Чем ты рискуешь?

Юваль двигается ко мне известными и удобными для нее тропами, я в ответ продолжаю трусливо по-мужски прятаться. И еще долго продолжал бы дурачить себя, если бы не услышал тихое, неясное то ли прозвучавшее голосом то ли прошелестевшее страницами массивной книги, удобно разлегшейся на ореховой поверхности, то ли неосторожно слетевшее с воронёного ствола фотографии:

«Я здесь. Доверься мне и себе. Мы нужны друг другу»

Обращаюсь к Юваль в поисках подтверждения, это она, а не трюк подсознания, пытающегося обхитрить или одурачить сознание.

Из глубины отзывается чуток надежды в мое психическое благополучие. Все еще не уверен, услышал ли я ее акустическими волнами или ее дыханием, за которым прятались напряжение и еще россыпь бусинок пота на висках и в седловинке между бровями. Юваль не производила впечатления женщины, состояние и чувства которой распахнуты для обозрения посторонних. Но она была открыта для меня, и от этого их сходство стало еще более разительным.

И все же мое упрямство – глупое мужское упрямство – берет верх (ничего нового, ничего удивительного).

– О чем вы? – притворяюсь непонимающим, говорю я. – Рома погиб задолго до ее встречи с отцом. Мне было меньше двух, Илаю пять, когда отца арестовали. Кого из нас она должна была защищать и почему? Все знали, отец был исключительно честный и сверхпорядочный человек. Если она говорила нечто подобное и если, конечно, вы правильно поняли ее, то это, скорее, плод ее нездорового мозга или воображения, или розыгрыш памяти, или давно полузабытая книга, или… Все это совсем не так просто, как вам представляется… надо было защищать от Арона?!

Я поселил в голосе обиду и демонстрировал необходимость говорить неостановочно, приводить неопровержимые доказательства, чтобы как-то оттянуть момент моего выдуманного провала; признания, что после десятилетий близости с этой женщиной – моей матерью – я мало что знаю про нее и ее жизнь.

Вопрос по справедливости – кого я пытаюсь облапошить? Юваль? Себя? Или само Время в его нескончаемом противостоянии ожидаемого и происшедшего?

Прошлое получило свой Приз Непобедимости. Этот факт был установлен в двадцать один год. Сколько раз с того момента я ставил это открытие под сомнение. И каждый раз безнадежно ошибался. Будущее лишено права соперничать с Прошлым. Это закон Времени, закон Моего Времени.

Но Я и Мое Время – две разные субстанции.

Я нашел свой мир с Пространством – статичным, спокойным, неприхотливым, легко управляемым. Беспрепятственно путешествую во всех его направлениях: вверх, вниз, вправо, влево, вперед, назад. Глаза могущественно управляют космическими просторами, небрежный поворот головы и передо мной расстилается новая галактика, удаленная от первой на миллионы световых лет.

Жестокое неудобное неуправляемое своенравное Время. Кто говорит, что у Него одно измерение, тешат себя чудовищной ложью. У Времени нет никакого измерения. Я безропотно следую за ним в унизительном синхроне, обессиленный, бездыханный, без права оступиться, задержаться на мгновение, заглянуть в миг, поджидающий меня за резким поворотом.

Но Я и Мое Время – две разные субстанции.

Юваль в пяти футах от меня щедро дарит мне новое измерение, которое я отказываюсь принять. Почему? Только потому, что двадцать лет назад другая женщина ограбила мое доверие и ни одно существо не способно вернуть мне его? К черту неумолимость и непобедимость Прошлого.

Юваль смотрит на меня, прищурив бутаобразные[17] темные, почти черные глаза, слегка озадаченно, с интересом, сомнением, насколько правильно оценила меня и построила сценарий поиска и насколько хорошо я понимаю правила игры.

После короткой паузы осторожно, чуть растягивая слова, будто бы она сама находится в центре квадратного дыхания, продолжила.

– Я почему-то была уверена, что вы поймете, что я имею в виду.

Маленькая женская хитрость. Весь ее расчет как раз на то, что я не пойму, о чем она, и естественная любознательность, и мужская неспособность читать мысли, и состояние женщины повлекут меня к ней в поисках ответов на сотни секретов, разрешение которых с каждой секундой все безвозвратнее растворяется в воздухе, как миражи в дымчатой беспредельности пустыни, породят доверие и в конце концов принудят меня к откровенности.

Темная полоска озадаченности переметнулась с фото на ее лицо, но только на мгновение – тотчас взгляд вернулся уверенностью женщины, имеющей разгадки всех секретов, заполнившие угловой кабинет.

– Я могу спросить, что вы знаете про отца?

– К сожалению, не очень много. Он был главным инженером крупного химического комбината. Был выдающимся, от бога инженером. Как он смог достичь такого положения, непонятно. Был предельно неудобным для окружающих и особенно начальства, не понимал компромиссов и редко упускал возможность сказать человеку, что тот собой представляет, не зависимо от должности и власти. Был, как она говорила, безупречно правильным. Пока его правильность не обратилась в открытую угрозу начальству. Против него сфабриковали дело, арестовали и приговорили к пяти годам.

Уверен, она все это знает, возможно, в больших подробностях, чем рассказывал я, и возможно, чем я знаю. Но ее интересовали не факты, а мое их изложение и особенно – мое отношение к отцу. После короткой паузы я добавил:

– Я могу утомить вас рассказами. Будет проще, если вы спросите, что именно вас интересует.

– Как он погиб?

– Через полгода после ареста пришло письмо с коротким содержанием – «Труп заключенного Арона Д. со следами насильственной смерти при неясных обстоятельствах обнаружен…»

Далее следовала дата и законспирированное извилистыми очертаниями цифр место происшествия. Никаких объяснений. Одно единственное предложение. Несмотря на все мамины старания узнать подробности, ответа мы не получили. Но она знала, что произошло. «Он и там не сможет пройти мимо несправедливости и не избежит трагедии»– понимала она задолго до того, как его увезли от нее. Думается, когда впервые встретилась с ним.

– Вы так никогда не узнали, что же в действительности произошло?

– Узнали. От Антона – он был невинной причиной гибели отца. Мне было восемь лет, когда он впервые появился в нашем доме после освобождения. Неустанно рассказывал об отце, снабжая повествование множеством подробностей. Повторял истории по многу раз, добавляя каждый раз новые детали. Получал при этом особое удовольствие, которое не умел и не пытался скрыть. Складывалось впечатление, что там за высокой оградой с колючей витой проволокой прошли лучшие годы его жизни.

Меня это поражало невероятно, пока повзрослев, не понял: не годы заключения, а мгновения, когда он дарил нам образ отца, окуная нас в восторженный поток своего повествования, делали его невероятно счастливым.

Слушая его, я одновременно украдкой следил за мамой, пытаясь ее взглядом подправить и обогатить непривычную для меня лагерно-бухгалтерскую версию произошедшего от Антона, но главное, видеть, как повествование меняет выражение ее лица, дыхание, блеск глаз. Наблюдения подтолкнули меня к важному открытию. Мама подавала Антону строгий сигнал, расшифровать который, наблюдая за ней, было невозможно. Лишь когда перевел взгляд на Антона, заметил старательность и напряжение, с какими он припоминал пяти-шестилетней давности события, меня осенило. Упорно силясь припоминать самые незначительные эпизоды прошлой жизни, он прилагал большие усилия избегать вымыслов или приукрашиваний, понимая, что она ему этого не простит.

После выхода на свободу Антон прожил три года. Когда-то он был бухгалтером на ткацкой фабрике в Тбилиси. У него были небольшие сбережения до ареста, а после освобождения он получил солидную компенсацию от директора цеха, вину которого взял на себя в дополнение к своей собственной за подпись на некоем документе. Лагерные паханы, узнав о его состоятельности, угрозами донимали поделиться. Отец заступился за него и поплатился за это жизнью. Жена бросила Антона, пока он был в заключении, и исчезла неизвестно куда и с кем. Этой части его истории я не очень доверял. Что-то подсказывало, что он никогда и не искал ее. И только воспользовался этим обстоятельством, чтобы перебраться из Тбилиси в Баку. Очень привязался к нам, и много раз пытался всучить маме деньги, пока она не предупредила: если только еще один раз он заговорит о деньгах, она запретит ему приближаться к нам. Был он болен туберкулезом. Вполне мог позволить себе перебраться в Крым, продлить ненадолго жизнь и определенно повысить ее качество. На эти предложения он отвечал, что жизнь у него не в Крыму, а настолько близко к нам, насколько мама разрешит ему.

– Как долго вы поддерживали связь с Антоном? – спросила Юваль.

– До последнего дня его жизни. Вопреки запретам он все же вынудил маму взять деньги, но уже после своей кончины. Подробностей не знаю. Помню только, на следующий день после его смерти к нам пришли двое мужчин. Очень прилично одетые, но того особого типа, когда трижды подумаешь прежде, чем начнешь с ними спор. Они оставили чемодан, как объяснили, с бумагами, касающимися организации похорон и заказа памятника. Ушли, не дав ей возможности проверить содержимое чемодана. Как оказалось, долгов Антон не оставил. За похороны и за памятник заплатил еще при жизни. Сколько денег было в чемодане, как она ими распорядилась, не знаю. Эта тема никогда не обсуждалась. Знаю только, качество нашей жизни после смерти Антона не улучшилось ни на копейку. Но …

– …Но? – подтолкнула меня продолжить Юваль.

– Но пока Антон был жив, он больше нас нуждался в помощи, а она, излишне упоминать, никогда не упускала шанс. Когда я стал старше, Антон как-то сказал мне, что он только обуза для нее и всех нас, но оторваться от нее не может, это выше его сил.

– Вы несколько раз повторили «она знала, что с отцом произойдет». И ничего не делала, чтобы спасти… изменив его? – осторожно спросила Юваль.

– Ничего сказать не могу. Если что-то и делала, о том знали только двое. Один не мог, другая не желала об этом говорить.

Я закончил свой монолог – согласен, практически монолог – и смотрел на Юваль в ожидании.

«Я сказал, что знаю. Теперь ваша очередь продолжать» – было содержанием моего ожидания.

Она не реагировала, только задумчиво смотрела, слегка наклонив голову, направив взгляд рядом, но мимо меня.

Выждав короткую паузу, перевела глаза на меня, перепроверяя, чего я ожидаю и, убедившись в правильности догадки, … вежливо и твердо, не произнеся ни звука: «я Юваль, я не Дарья. Не рассчитывайте, что буду стараться угадывать ваши взгляды и желания»

Я растерялся. Не от того, как она реагировала, а скорее – почему это я вообразил, что Юваль будет изображать ее. У меня, правда, было неубедительное оправдание. Она ведь действительно изображала ее. Улыбку, готовность идти навстречу, понимать, сближаться, доверять. Правота Юваль была беспрекословно признана. Я приготовился задать вопрос вслух, но не раньше, чем вознагражу себя мыслью, которую она же сама подбросила, установив границу между собой и ею.

Мне не нужно испытывать неловкость, рассматривая ее.

Я не сразу разглядел буту в разрезе ее глаз. Вначале вздернутая стрелка в уголке казалась черточкой макияжа. Когда Юваль поворачивала голову или переводила взгляд с одного объекта на другой, глаза меняли форму. Черты необычно подвижны. Брови слетаются, образуя две симметричные складки, изображающие сомнение – «что-то не складывается в этой истории» или «что-то я упустила». Лишь только сомнения развеиваются, брови разлетаются в натянутые тетивы, выражая удивление или интерес к неожиданному обороту. Затем мягко и неторопливо воспроизводят округлость миндалин, подготавливая глаза вглядываться в значительные или неважные детали длинных скучных или исключительно интересных повествований.

Как ни меняются выражение лица и свет, падающий на него, некоторые особенности неизменно присутствуют. Интерес к каждому слову, произнесенному мной. Усилия не упустить нечто исключительно важное. Спокойствие, присущее сильным и уверенным в себе людям.

Внешность Юваль имела две особенности: к ней нелегко привыкнуть и невозможно забыть. Я встречал красивых женщин с безупречными, отточенными и утонченными чертами. Прочитав такое лицо, к нему хочется возвращаться и перечитывать вновь и вновь, но лицо платит дань за каждое новое прочтение, понижая остаточную стоимость, и все, что со временем остается – линия, изгиб, цвет, бархат кожи в некоторый момент перестают тревожить, а чуть позже – и привлекать.

Лицом Юваль было невозможно насытиться. Чем больше вглядываешься, тем более убеждаешься – не лицо, а то, что бессильно оно скрыть собой, вызывает интерес.

«Как прекрасно ты об этом подумал» – так слушала мама, а Юваль нарушала некогда установленное и годами проверенное правило – кроме мамы никто так слушать не умеет. Тезис, к которому мы пришли вместе с мамой в моей, ставшей далекой, юности, «человек привлекателен не своей необыкновенностью, а тем, что вселяет в другого ощущение его собственной исключительности» без особого успеха я пытался использовать всю жизнь. Юваль показывала мне, что он в действительности значит и как надо им пользоваться. Незначительная между нами разница: я знал принцип, но, сомневаюсь, мог ли его применять. Юваль пользовалась им, не подозревая о его существовании.

Юваль не возражала моему разглядыванию, пользовалась им, чтобы изучать меня. «Мужчина выдает все свои секреты, когда рассматривает женщину»

ЛАВИНА

Как и подобает обычной женщине, способной видеть и анализировать разрозненные фрагменты чужой распаявшейся и распоясавшейся памяти, сложить из ее обломков события и характеры людей, Юваль поразительно уверенно двигается вглубь нашей жизни, так мало ей знакомой, будто делает это, основываясь на полдюжине надежных, ясно мыслящих и независимых источников.

Конечно, и Юваль не безгранична в своем могуществе. К примеру, дать понять недоумку среднего возраста, как она необходима ему, чтобы найти теплый мир потерянной близости, который и существует-то только благодаря загадочным и магическим механизмам, спрятанным за лучистыми смоляными глазами. Я бы не хотел быть тем идиотом среднего возраста. Но кто меня спрашивает…

Образовалась короткая заминка, которой я распорядился со всей неловкостью, на которую только способен. Три месяца не узнавания мамой моего телефонного голоса и неприятия напоминаний обо мне Илаем я был приторочен к призрачной надежде «заполучить ее назад во всем домартовском великолепии и близости со мной простым появлением в панораме ее взгляда». Этого не случилось. Пришло время обуздать упрямство, вернуться в реальность, принять факт, что я больше в ней не существую.

Надежда покидает угловой кабинет, прихватив краски и кислород. Юваль странно смотрит на меня. «Не торопись», – останавливаю себя. Провожу некоторое время в замешательстве. Юваль продолжает не вмешиваться, становится все более неприметной, будто готовиться исчезнуть вслед за мамой.

Слабая попытка успокоить себя – «это всего лишь реакция на встречу с мамой». Как удачно сказано – «просто реакция». В этом «просто реакция» я должен провести всю оставшуюся жизнь.

Когда несколько часов назад она смотрела сквозь меня, незначительного, невидимого, я рассчитывал обойтись малой кровью. Тешила мысль – это вовсе не так ужасно, как ожидал, готовясь три месяца к встрече.

… и лавина сорвалась…

Виски бешено барабанят, грудь расплющивается воздушными, водяными, ртутными столбами. Влажная рябь с густыми потеками заволокла угловой кабинет, и на меня со всей безысходностью навалились отчаяние, слабость, дрожь и безразличие. Цепляюсь за солнце, затемненные стекла кабинета, стройные гренадерские ряды цветных томов рядом с обшарпанными ополченцами старой зачитанной периодики. За черные миндалины, раскрытые в беспокойный взгляд, за "узи", целящийся в меня со стены.

Я провел в этом состоянии неопределенный промежуток времени, сколько именно, неясно – несколько оборванных минут или длинных нескончаемых секунд. Никогда раньше я не задумывался, как чувствует себя утопающий или удушаемый клещами пальцев или газовой камерой. Продолжительность происходящего не имеет измерения. Я провел пять лет в вагоне и только сейчас осознал, почему она пустила меня в него. Вот для этого самого мгновения.

Я всегда воспринимал ее борьбу за жизнь в вагоне как рассказ, фрагмент документального фильма, ночные кошмары, но сейчас – это простой глоток воздуха, не могущий проложить путь в опустошенные, предавшие меня легкие.

Она – семнадцатилетняя, безнадежно одинокая во всем мире, борется с тремя выродками. На противоположной чаше времени я – мужчина в два с половиной раза старше, в окружении двух женщин, одна старательно поддерживает мое равновесие, другая заботливо заполняет мир внутри и вокруг – неспособен совладать с собственной истерикой.

Я встал. Расправил плечи, выпятил грудь. Этот маневр должен открыть кислороду путь в легкие. В действительности угловой кабинет начал вращаться, вытягиваться туманными ручейками в зигзаги и спирали вокруг оси. Не вертикальной, как в танце, а горизонтальной, как в растворе тихоокеанской волны. На мгновение пальцы зацепились за стены. Я ожидал, что это удержит равновесие. Случилось противоположное. Руки потянули за собой стены, приклеившись к ним, и те без сопротивления, потеряв устойчивость, начали сближаться, вытягивая комнату в Коридор Палладия, готовящийся рухнуть и раздавить меня. Я бросился к креслу, ожидая найти его под собой и защититься им как щитом или распоркой, но оно увильнуло в сторону и наверх. Я не плюхнулся в него, а оно обрушилось на меня сверху вместе с книжными стенами. Что-то тяжелое, жесткое и жестокое врезалось в голову и понеслось дальше.

***

Слышу свое дыхание, Юваль стоит рядом на коленях, держа левой рукой моё запястье. Невыносимо болит голова и мне позорно стыдно. Но я дышу… лежу на полу и дышу. В сознание медленно протискивается последовательность происшедшего. Осмотрелся, боясь увидеть в кабинете посторонних. К радости, нас по-прежнему двое.

Пробую осторожно подняться. Юваль рядом в нерешительности: помогать или нет. Я отрицательно качаю головой, и она возвращается в кресло напротив, не прекращая смотреть на меня взглядом из далекого детства. В нем нет ни беспокойства, ни жалости, а только одно, но это одно представлено в безграничном количестве, идущее из глубины одного человека в неуемное пространство другого… понимание.

Слежу, как воздух неторопливо заполняет легкие. И вдруг – самое радостное «вдруг», какое когда-либо посещало меня. Я понимаю: она ни на чьей стороне, ни за, ни против – она во мне, в моих страхах, праздниках, гениальных и дурацких догадках, в моих нескончаемых попытках конкурировать с ней, вопреки безнадежности победить ее даже, когда она лишена памяти.

Она и сейчас защищает вопреки моим усилиям погубить себя. И еще. Она здесь, в угловом кабинете. И это не мистика. Как она создала Юваль, подготовила к этому моменту? Не знаю. Знаю только, что Юваль не появилась в этом мире сама по себе.

Вспомнил про солнечные очки в боковом кармане и поспешно и неуклюже ослабевшими дрожью руками натягиваю на себя. Юваль отвела взгляд, окончательно расслабилась и начала с улыбкой думать о чем-то своем, радостном, мне незнакомом.

Угловой кабинет более не залит солнцем. Оно висит низко, касаясь горизонта, и его скользящие лучи не раскаляют песок. Пустыня расслабилась и не извергает из утробы своей рябь раскаленных экскрементов. Мне захотелось увидеть настоящие не отфильтрованные защитным стеклом цвета засыпающей пустыни, и все тот же молодой мягкий голос донесся до меня:

– Хочешь взглянуть?

Ее переход на «ты» равносилен электрическому шоку.

Мы вышли из кабинета навстречу окровавленному закату. Воздух за окном кристально прозрачен, мутные скалистые горы приблизились, четко очертились и покрылись радужными ликами разноцветных минералов, сохранив натуральные цвета в лучах кумачового солнца. Выветренное отверстие в скале походит на скачущую лошадь. Аккуратно расчесанные пряди красного песка напоминают громадную зебру.

– Сегодня особенно красивый закат, – говорит Юваль. – Я называю этот пейзаж Закат Красной Зебры. Кто говорит, что пустыня скучная, ничего не понимает.

Мы одни в просторном коридоре. Я стою напротив окна, Юваль чуть сзади, совсем рядом, почти касаясь меня так, что я ощущаю ее тепло, осязаю аромат густых черных волос и, повернувшись к ней, вижу ее смуглую шею и блеск, который может поселиться только в очень темных глазах.

Мы стоим неподвижно, наблюдая солнце, коня, готовящегося выпрыгнуть из плоти скалы, красную рябь песка. Я продолжаю наполнять все еще жадные легкие. Как долго? В измерениях доверия, незнакомого и желаемого – долго и желалось еще и еще дольше.

– Готов продолжать? – спрашивает она.

Я киваю, и мы возвращаемся в угловой кабинет.

– Как ты думаешь, пыталась ли она менять его? – спросил я

– Не ожидай услышать ничего, что сам не знаешь. Она любила его таким, каким он был, и любила за это. Был бы другим, возможно, не обратила на него внимание. Надо быть Ароном, чтобы Дарья полюбила. Она знала то, что мало кто знает. Женщина не может изменить мужчину.

ЮВАЛЬ (ОТКРОВЕНИЕ)

– Если бы она ответила на любой твой вопрос, о чем ты бы спросил прежде всего? – спросила Юваль.

– От чего она должна была защищать меня?

– Ты знаешь ответ, – уверенно говорит Юваль

– Не знаю, только догадываюсь.

– И ты догадываешься, что означает «не торопись».

– Моя инстинктивная реакция не всегда правильная. Поэтому она постоянно напоминала не торопиться действовать по ней.

– А какой инстинкт был у тебя?

– В зависимости от ситуации. Всегда разный. Я правильно понимаю вопрос?

– Твой инстинкт всегда был правильный, более того – безупречно правильный. Ты хорошо знал, и окружающие постоянно напоминали – как ты похож на нее. Но никто никогда не говорил, как сильно ты походил на отца. Это вселяло в нее панический ужас потерять тебя. Она заметила это в раннем детстве. Твоя первая реакция была его, вторая – ее. Она признала в себе бессилие изменить его и считала предательством не изменить тебя.

– Насколько она преуспела в этом? – спрашиваю я.

– Это вопрос не ко мне.

Юваль ждет.

Я не поддаюсь. Она не торопится, не уходит от темы и готовится остановить меня, если только я попытаюсь увильнуть. У меня были серьезные сомнения, имею ли я на это право, но к этому моменту настолько доверял Юваль – и не было ничего, чем я не мог поделиться с ней. В дополнение ко всему я обещал ей откровенность.

– За несколько дней до смерти Антон – он знал, что его жизнь исчисляется днями – сказал ей, что он просил, нет, умолял Арона стоять в стороне, не вмешиваться после угроз, полученных Ароном. На что тот ответил: «Это не Антон, а гордость Арона, и нет такой силы в природе, которая может остановить его». Чуть погодя добавил: «Есть, но здесь ее нет. Она очень далеко». По ее взгляду, брошенному на меня, я понял – она отдала бы многое, чтобы я не слышал это откровение.

– Ты хочешь сказать: отец был готов к тому, чтобы она изменила его и тем самым спасла ему жизнь. Я правильно понимаю? – переспрашивает Юваль.

– Во всяком случае, это следовало из слов Антона. Но для меня это всегда оставалось загадкой. Если он понимал, что можно измениться, при его уме и силе характера зачем ему нужно было, чтобы она его меняла? Почему он сам не менял себя? – обращаюсь к Юваль за помощью.

– По его шкале ценностей это означало унизить себя, и он не сделал бы это, чтобы выжить, но возможно сделал бы это ради нее. Но это всего лишь предположения, – заканчивает Юваль.

Юваль молчит, предоставляя мне возможность привыкнуть к мысли, что только что я доверил ей мамину тайну, и у меня нет уверенности, что имел на это право.

– Папа не ожидал, что она изменит его, но признавал, что она имеет эту власть над ним, а она то ли это не поняла, то ли не приняла, – впервые произношу вслух слова, которые прятал от всех. Если бы мог, то спрятал и от самого себя.

Юваль встала с кресла, подошла ко мне и, взяв за руку, повела к софе. Мы сели рядом, держась за руки, и некоторое время сидели рядом молча.

– Не думай об этом и не принимай к сердцу. Я знала это от нее. У Дарьи было два панических страха. Услышать твой вопрос «почему она не спасла его?» и второе – потерять тебя.

– И все-таки она меня потеряла, – грустно подвожу итог.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

– Да. Но сохранила себя для тебя, – Юваль говорит загадками, но это уже не вызывает удивления. Женщина, разгадывающая загадки загадками – что в этом нового или необычного?!

– Я знаю, как она провела четыре дня, предшествующие тому звонку, когда не узнала тебя, – неожиданно тихо произнесла Юваль.

– ?..

– В один из тех дней она была здесь. Остальное время посещала аналогичные клиники. Так она объяснила мне цель визита – женщина потеряла память и Дарья ищет профессионала, способного извлечь из нее важную информацию. От этого может зависеть благополучие, а возможно, и жизни других людей. Это звучало претенциозно, но в профессиональном аспекте очень для меня привлекательно.

– Какие-нибудь детали? Хоть что-то объяснила?

– Ничего. Только дала обещание, что женщина будет содействовать.

– Как она могла обещать такое? Понимала ведь, что вернется сюда другим человеком.

– Когда я встретилась с ней во второй раз, все, о чем она говорила ранее, приобрело новый смысл. Я задала себе этот же вопрос. У меня и по сей день нет ответа. Как она построила в себе этот механизм, непостижимо, но он работает и, значит, она имела основания давать подобное обещание.

– Как ты восприняла ее в день знакомства? – спрашиваю Юваль.

– Всего несколько минут понадобилось, чтобы понять ее исключительность. Одновременно бросались в глаза особенности, которые трудно было в тот момент понять. Она торопилась. Нервничала. Это делало ее суетливой, что, очевидно, не в ее характере. На короткие промежутки останавливалась, закрывала глаза, отсчитывала дыхание. Ты знаешь, о чем я. Несколько раз сегодня ты делал то же самое. Она объясняла это тем, что очень устала, не спала трое суток. У нее была серьезные причины для этого. При этом была настолько убедительна, что не вызывала моего беспокойства. Выглядела более чем усталой. Очевидно, находилась под большим стрессом. Позже я поняла, что это было. Она задерживала или замедляла в себе смерть самого ценного, что было у нее – память о тебе.

– Уверен, ты видела в ней больше, чем описываешь сейчас, – говорю я.

– Конечно. Ты помнишь, это моя профессия. И, наверное, есть причины, почему Дарья в конце концов выбрала меня. Я обещаю ничего не утаивать, но сейчас старюсь оставаться в границах моих первых впечатлений. Каждый день, проведенный с ней, менял картину. Каждый день я все больше понимала степень исключительности этой женщины.

– Обратно к тем дням. Что еще происходило тогда? – пытаюсь вернуть Юваль к периоду, разделяющему События и Потерю.

– Я знаю, что значат для тебя те четыре дня. Хотела бы иметь ответы на все твои вопросы. Сейчас, после всего, что смогла понять за несколько часов первого общения, за месяцы после, и за сегодня напоследок, я еще больше убеждена в ее непостижимости. Так вот, она пыталась сделать себя постижимой для меня. Планировала наш долгий путь – ее и мой к тебе. Она это никогда не говорила. Я догадывалась с каждым днем все больше. Но окончательно убедилась сегодня, когда встретилась с тобой и увидела тебя рядом с ней.

Всю жизнь я убеждал себя в том, что она обыкновенная, лучше других, но все равно обыкновенная. Она была моей средой обитания. Она не была средой обитания Юваль. Юваль не оценивала ее необыкновенность. Юваль воспринимала ее непостижимость.

– В какой момент ты поняла, что она готовит тебя к будущей встрече?

– По завершении первой встречи у меня появились догадки. Но они были слишком нереальны. Мы провели вместе целый день. Вечером следующего дня – это был последний из тех четырех дней – она позвонила. Оставила телефон Илая и попросила позвонить ему через неделю, представиться и расспросить про нее. Оставила и твой телефон в Бостоне, но предупредила обращаться к тебе только при исключительных обстоятельствах. Что значит «исключительные обстоятельства» не объяснила. Дополнительная загадка в числе множества других. После этого звонка я уже знала наверняка, что произойдет через неделю.

– Что значит твой и ее путь ко мне?

– Задолго до мартовских событий она знала, что придет момент, и ее жизнь пересечет обстоятельства, которые потребуют исключительных человеческих возможностей. Эта роль была закодирована в ней столетиями, задолго до ее рождения. Ей не надо было готовить себя. Природа позаботилась дать ей все необходимое. Но она нуждалась в тебе. По двум причинам – ты делал ее сильнее и еще она знала, что ее одной будет недостаточно. Ей нужна твоя помощь. Всю жизнь она готовила тебя. Оттачивала и шлифовала ресурсы, заложенные в тебе природой. Приучала работать в тандеме с собой.

– Разве это не обязанность каждой матери? – остановил я Юваль. – Что если события не были закодированы в ее генах? Тогда бы она не предпринимала всех этих усилий?

– Одно не отрицает другое. Вероятно, она делала бы то же самое просто потому, что любила тебя и знала, что в тебе заложено больше, чем в обычном мужчине. И еще догадывалась, какую плату ей придется нести в случае провала ее плана – потерять тебя, но искала пути сохранить себя для тебя.

Юваль замолчала, давая мне возможность осознать сказанное. Что-то я понимаю, но какова мизерность этого понимания. Все это настолько нереально. У меня нет сомнений в исключительных способностях Юваль, но сама ситуация неправдоподобна, и я понимал, что скоро даже эти границы нереальности будут разрушены.

– Она приучала меня к мысли о моей необычности, но это ее заблуждение, – говорю я. – К счастью, я сам никогда в это не верил. Она была одержима идеей. Это исказило меня в ее глазах. Я не знако̀м ни с одним фактом, который подтверждал бы мою исключительность. Не предсказывал будущее. Не слышал голосов праматерей. Не умел читать чужие мысли. Ее ошибочное обо мне мнение не оказывало на меня давления. Я не старался соответствовать ее ожиданиям. Если бы поверил, то вероятно, стал бы несчастным человеком. Что действительно было – наша близость. Я понимал и чувствовал ее. Угадывал ее состояние, настроение, может быть даже мысли. Я паразитировал на ней. Вероятно, это и обманывало ее.

Юваль молчит. Со страхом думаю – она устанет, передумает, изменит настроение. Раздастся телефонный звонок или кто-то вломится в кабинет раскладывать книги по размерам и цветам переплетов. В конце концов, у меня нет контракта на ее исповедь. Я потеряю Юваль, как уже потерял двух других женщин. Все, что я получаю, выходит далеко за пределы того, на что смею надеяться.

– Пожалуйста, не останавливайся. Я обещаю поспевать за тобой, – пытаюсь вернуть Юваль в нашу беседу.

– Не беспокойся – я не оставлю тебя, – говорит Юваль. – Но будь готов к разочарованию. Ты привык к ней. Не держи планку ожидания на том же уровне, общаясь со мной.

– Ты не понимаешь. Она всегда была и все еще остается источником загадок и тайн. Каким-то неисповедимым путем ты ключ к их разгадкам. И что-то подсказывает, что ваша первая встреча имела особое значение. Боюсь, я отталкиваю свою удачу, но есть что-то, чем ты не хочешь, не можешь или сомневаешься поделиться со мной.

– Вы определенно сто́ите друг друга, – теперь уже нараспашку улыбается Юваль.

Я ответил ей такой же открытой улыбкой, на какую был способен. Она ждала. Я знал что. Но не был уверен, что подошел момент.

– Я еще не готов, – стараясь говорить как можно откровеннее, чтобы она не восприняла мои слова как попытку торговаться.

Она с удовлетворением кивнула.

– Как это возможно? – спросил я, плохо понимая собственный вопрос.

– Тут-то и начинается то, что отличает ее от необычного человеческого создания. Человеческий мозг никогда не сможет изучить и понять работу мозга. Существует математически обоснованная теория, утверждающая, что система не может изучить другую систему, по сложности эквивалентную изучающей.

Юваль замолчала, готовя себя к продолжению. Я замер, стараясь не шевелиться.

– В нескольких словах, она построила в памяти сложную ассоциативную подпамять, нечто вроде дополнительной психики. Сложные ассоциативные цепочки, напрямую не связанные с тобой. Поэтому, когда ты умер в ее памяти, схема не пострадала, так как не была связана с тобой непосредственно. Но вся эта ассоциативность не имеет ценности, если не существует человека или механизма, которые могли бы интерпретировать, разгадать это сложное нагромождение разорванных фрагментов, то, что ты называешь «осколками»

***

Я еще долго говорил с ними в тот день. Одна была родником нашего диалога – другая его телом, глазами, устами. Каждая мысль мамы в результате сложной психогенной перегонки была аккуратно упакована в драгоценные слова, которыми Юваль поила, как целебным бальзамом, мои мысли. Меня только мучило, что я был на принимающей стороне и ничем не мог заплатить ни той, ни другой за то состояние, в которое погружало меня общение с ними.

«Чей ты врач, ее или мой. Кого ты лечишь? Ее вылечить уже невозможно»

«Так вот для кого она выбирала тебя в те четыре дня»

«До какой степени вы обе столь разные, так похожи друг на друга»

«Как признали вы друг друга, и как сила каждой закодирована в непостижимости другой»

***

В завершение Юваль рассказала о недавнем визите к Дарье одной молодой женщины. Живет она в Баку. Ей двадцать лет, и зовут ее Дашенька. Дарья была очень рада ее приезду, тут же узнала ее, но мало о ней самой знала и все время ошибалась, называя Дашеньку другим именем. Та не удивлялась, ни разу не поправила. Напротив, казалось, радовалась, когда Дарья оговаривалась, будто бы желала быть тем человеком, с которым Дарья ее путала. Юваль знала, что это важный для Дарьи визит. Ни разу, до или после него не видела Дарью в таком радостном расположении. Они провели вместе весь день. Детали их общения Юваль не знала. Присутствовала несколько минут в начале визита, чтобы убедиться, что встреча не нанесет вреда Дарье. Дашенька знала очень много о Дарье, будто была близким членом семьи.

Дашенькина мама умерла десять лет назад в тридцать два года. Она была очень больна, но тщательно это от всех скрывала. Смерть ее была полной неожиданностью для окружающих. Причина Дашенькиного приезда – извиниться за свою маму, за какие-то письма, о которых Дарья не могла вспомнить. Эта часть очень туманна и непонятна. Несколько раз Юваль пыталась выйти в разговоре с Дарьей на эту тему, но получала в ответ убедительный отказ. Это единственная тема, которую Дарья отказывалась обсуждать. Но не желала говорить об этом не потому, что не помнила, а потому что как раз хорошо помнила. Перед уходом Дашенька передала Юваль запечатанный пакет с просьбой передать его мне. Все, что мне нужно знать, я найду в нем.

ПАКЕТ

Предисловие к «Пакету»

Дорогой читатель, по ряду причин я не могу привести оригинальную версию записей, собранных в пакете, полностью. Они писались восемнадцать лет, и их объем превышает размеры этой книги. Кроме того, во многих местах оно обращено к той стороне моих отношений с автором, которой я не готов ни с кем делиться. По причинам, которые станут понятны по мере прочтения, отдельные фрагменты письма датированы, но большей частью хронология отсутствует. Записи попали ко мне перетасованными, многократно переделанными, подправленными. Потребовались серьезные археологические разборки, чтобы восстановить оригинальную и последующие версии, созданные автором в единоборстве с собой, со мной, за себя и за меня.

Я уверен, читатель догадывается об имени автора дневников.

Она бродила по своим записям, иной раз забредая в многолетия назад, будто бы путешествовала в автомобиле времени, пытаясь переписать историю, понять причины или объяснить следствия.

Чтобы сделать содержание более понятным, я добавил возраст автора к каждому фрагменту и дал название каждому эпизоду. Последнее сделано по следующей причине.

Когда день просыпается на горизонте или ночь гасит бледные отголоски света, названия ведут меня к тому фрагменту, который поможет пройти еще через один день и еще через одну ночь.

(14) Мои письма

Спасибо тебе за твои ласковые, нежные письма. Сейчас, когда я обо всем узнала, они стали мне в тысячу раз дороже. Я продолжаю читать и перечитывать тебя, но не могу отвечать, каждое слово моего ответа – ложь. Сегодня поняла, почему я отдам ей твои письма. Меня не удивляет, как она узнала или поняла. Она уже давно приучила меня не удивляться ничему, что касается ее. Сегодня я узнала, насколько больна. Никто не знает, когда это случится. Через сколько месяцев или лет. Я понимаю, она мать и обязана защищать своего ребенка. Если я доживу до своего сына, то буду точно как она. Но вопреки ее желанию или, точнее, нежеланию, я все равно буду писать и буду писать одну только правду. Она не может отнять это у меня. Она думает, что всесильна. У меня есть для нее новость – она не сможет победить смерть и тогда неминуемо рано или поздно ты узнаешь всю правду.

(14) Отрицание

Какой смысл жить – каждая секунда отравлена. Случаются минуты, я знаю, это не со мной. Они ошиблись. Люди не боги. Люди могут еще установить болезнь. Но как можно предсказать конец… Может, болезнь будет убивать меня сто пятьдесят лет, и я успею умереть множество раз совсем по другой причине. Если бы ты был рядом, я была бы спокойна. Ты все знаешь. Ты всегда все знаешь. Мне надо только продержаться полтора года, потом я вернусь к тебе, и ты дашь мне противоядие. Так ведь?.. Скажи. Молчишь. Она чувствовала, что эта мерзость живет во мне и убивает меня. Почему ты ничего не чувствовал?

(15) Взрослые не понимают любовь

Я так скучаю по тебе. Ты нужен мне всегда, но сейчас особенно. Для чего им понадобилось, чтобы я уехала, это все равно им не поможет. Неужели они думают, что два года разлуки остановят нас? Взрослые черствы и бесчувственны, неспособны понимать любовь, знают только корысть и расчетливость. Я всегда думала, что она другая, а она с ними заодно, просто очень хитро может притворяться. Остался всего один год. Дай мне слово, когда ты станешь взрослым, не потеряешь способности любить, Конечно, хочется чтобы меня. Но когда меня не станет, пусть это будет кто-то еще, но я хочу, чтобы ты доказал им, как они неправы. Боюсь, у меня такой возможности не будет.

Я думаю о ней. Ей так тяжело одной без мужа. С ее внешностью, умом она могла бы сделать отличную партию. Так это у них, взрослых называется. Она могла бы разбить любую семью и забрать все, что ей приглянется. Почему она этого не делает? Я думаю, она продолжает любить его. Как же тогда она не может понять нас?

Смогу ли я рассказать тебе? Думаю, обязана. Между нами не может быть секретов. Если ты решишь оставить меня, значит, так тому и быть. А вдруг ты не сможешь оставить меня из жалости? Я хочу твою любовь, а не жалость. Нет, не буду рассказывать. Надо еще подумать. Все не так просто, как кажется на первый взгляд.

Иногда я теряюсь, с кем я разговариваю. С тем ты, который поселился во мне и так близок к реальному «ты». Или тому ты, который прочтет это через много лет, кого я совсем не знаю и кто, возможно, совсем забудет меня.

(15) Сон – погоня

Видела тебя сегодня во сне. Я приближалась к тебе, а ты удалялся. Чем быстрее я приближаюсь, тем стремительнее удаляешься. Потом все поменялось в наоборот. Я убегала, а ты догонял. Чем быстрее я удаляюсь, тем стремительнее ты настигаешь меня. Что-то зловещее в этом сне. Ощущение беспомощности и бессилия. Не могу избавиться от тебя и не могу быть с тобой. Ты есть, и тебя нет. Очень напоминает историю Аполлона и Дафнии. Могу помочь, если не помнишь. Купидон в отместку за насмешки Аполлона поражает его золотой стрелой любви к Дафне, а Дафну медной стрелой ненависти к Аполлону. Разворачивается античная драма. Он любит ее, а она терпеть его не может, хотя непонятно почему – перед ней красавец, сын Зевса, брат подруги Артемиды. Дафна бежит от Аполлона, он гонится за ней. Дафна бегает быстро, очень быстро – она нимфа, охотница. Аполлон же бегает не быстро, он бегает как бог. Этого достаточно, чтобы настичь ее. Она в отчаянии умоляет отца, речного бога Ладона, о помощи. Тот спасает ее, обращая в лавр. Зеленые листочки вырастают в пышных кудрях красавицы, руки и ноги превращаются в ветки и корни, а изумительное тело покрывается корой.

Все это так зловеще. Вдруг это станет историей нашей жизни. Столько лет я несусь к тебе. А ты даже не убегал, ты просто не замечал, а я продолжала вопреки самолюбию, здравому смыслу, женскому инстинкту. Это вещий сон – мне так страшно. Придет момент, и ты понесешься ко мне и в тот момент, когда настигнешь меня, я умру. Превращусь в дерево и умру.

Может, я неверно трактую и неправильно чувствую. Хочу забыть этот сон до того момента, когда встретимся, ты объяснишь и все окажется как раз наоборот: мы будем вместе – долго и счастливо.

(15) Гнев

Я зла на весь мир, ненавижу всех и вся. Конечно, кроме тебя. Когда я хочу успокоиться, прийти в себя, начинаю думать о тебе. В тебе есть сила успокаивать, расслаблять и, наверное, поэтому я совершенно лишена – не знаю, умений или способностей – сердиться на тебя. Это у тебя от нее. И хотя очень сержусь на нее, не могу отнять у нее эту силу и власть над людьми. Да милый, я помню, и я про то же, про твои детские ночные кошмары смерти.

(15) Почему я

Почему я? Чем я заслужила? Это несправедливый, несправедливый, несправедливый мир.

(16) Возвращение

Сегодня она пришла к нам. Не понимаю, как она узнала о моем возвращении. Первый раз она в нашем доме. Боже мой, какая же я глупая! До какой степени я ничего не понимала. Спасибо тебе за твою преданность и ей за ее доброе сердце.

Конечно, я хочу, чтобы ты пришел. Я боялась, что уже никогда не увижусь с тобой. Как я могла пропустить все это мимо ушей? Впрочем, догадываюсь. Мне было четырнадцать, и я расставалась с тобой. Все было изуродовано и так глупо и главное – бессмысленно. Она все объяснила. Теми же словами, что и тогда, два года назад. Сейчас это означает совсем другое. Она ведь предупреждала меня. Конечно, она не могла сказать мне ничего о моей болезни, поэтому все представлялось таким туманным и непонятным. Я знаю, что окончательно запутала тебя. Давай по порядку.

Она просила только сохранить твои письма. Она даже не просила вернуть их – она готова хранить письма для нас, если только это понадобится, и не она, а я этого захочу. Это все, что она просила. Как могла я не понять?! В меня вцепилась мысль, что она знает что-то еще, что-то очень хорошее, но по каким-то причинам пока еще не может поделиться со мной. Если есть в этом мире единственный человек, кому бы я доверила подарить мне хорошую новость, то это только она. Она никогда не ошибается. У меня было несколько моментов, когда все это казалось нелепым, глупым, жестоким розыгрышем и у меня появлялась надежда. Какая это страшная вещь – надежда.

Короче, она просила, чтобы я дала нам с тобой шанс. Конечно, конечно, тысячу раз конечно. Что-то она знает. Я не хочу думать про болезнь. Какая я счастливая, что у меня есть ты и она. Бывают на свете чудеса, почему на этот раз не со мной?! Случилось же чудо, когда я встретила тебя и ее. А даже если и болезнь. Ну и что? Сколько времени мы сможем быть вместе, столько тому и быть. Как она хорошо сказала: «Не имеет значения продолжительность жизни, важно, сколько счастья ты успеешь испытать и сколько – подарить любимому человеку». Конечно, я могу сделать тебя счастливым, спасибо ей за то, что напомнила мне об этом.

Жду тебя, мой любимый.

(16) Встреча

Ты совсем не изменился. Конечно, возмужал. Могу представить, как на тебя заглядываются девочки. Но все та же добрая улыбка и этот взгляд, перед которым невозможно устоять и от которого становится стыдно и неуютно, потому что заглядываешь так глубоко внутрь и ничего невозможно скрыть, и ты читаешь мои мысли, и чувствуешь, как бьется мое сердце, и как мне хочется вцепиться в тебя, и уже никогда не отпустить.

(16) Первый поцелуй

Сегодня мы подарили друг другу наш первый поцелуй. В этот каспийский рассвет. Как я счастлива. Как я люблю тебя. Как я люблю твои губы, твои глаза, твой голос, твои руки. Как я люблю, когда ты смеешься, грустишь, молчишь, обижаешься на меня за то, что не могу пройти мимо и не прикоснуться к тебе… Поделюсь с тобой одним громадным секретом. Во мне родилась женщина. Я больше не могу говорить тебе, что чувствую, когда ты касаешься меня, как весь мир начинает вертеться, и я едва удерживаюсь на ногах, как мне мало тебя, как мне хочется тебя больше и больше, и чем больше получаю, тем еще больше хочется. Я люблю тебя. А, к черту все эти глупости. Они нужны мелким женщинам, вылавливающим глупых мужчин. Мне уже шестнадцать, и уже скоро десять лет из них я провела рядом с тобой. Мне кажется, пора повзрослеть и не в хитрую изворотливую даму, а стать как она – такой же красивой, такой же сильной и такой же щедрой делать людей вокруг счастливыми. Обещаю, я никогда не устану делать тебя счастливым, какую бы цену мне ни пришлось за это платить. И я буду говорить все, что я чувствую. Я никогда не понимала это раньше, всегда думала, что любовь – это когда кто-то делает тебя счастливой. Вовсе нет, любовь – это когда я переполнена ненасытным желанием делать тебя счастливым. Спасибо, что ты даешь мне такую возможность.

(16) Говорить?..

Она не может советовать… это повлияет на мое решение в ту или иную сторону. Она будет поддерживать меня в любом случае. Одну вещь понять не могу, ты ее сын – я для нее никто. Но у меня все время ощущение, что она ставит мои интересы выше твоих. Я решилась спросить ее об этом. Уверена, ты догадываешься, что она ответила. Вы оба так одинаково мыслите. Интересно это ее влияние на тебя или твое на нее. Она ответила: «Беспокоясь о тебе, я забочусь о нем».

(17) Рождение любви

Я счастлива. Я с тобой. Ты дал мне столько счастья. И сейчас добавил еще и этот полет над вершинами. Как это прекрасно – чувствовать, как любимый человек во мне, и мы больше не два разных создания, а одно с одним дыханием. Наши два сердца превращаются в два крыла, и они бьются в созвучии, и поднимают нас так высоко, что ни одно другое существо не в состоянии достичь, и мы дарим друг другу больше и больше счастья, и каждый старается дать больше, чем получает, и ты все время побеждаешь. Я не могу вместить в себя все, что ты даришь мне. Как я могу узнать, что происходит внутри тебя? Мне кажется, то, что я чувствую, никто больше чувствовать не может.

Как-то она спросила, знаю ли я, для чего пришла в этот мир. Сегодня я нашла ответ. Я пришла в этот мир, чтобы сделать тебя счастливым. Обещаю, я никогда не устану делать это. Нет, кажется, это открытие я сделала раньше, а сегодня просто переоткрыла.

(19) Мама уговаривает Алёну не оставлять меня

Мне все тяжелее и сложнее скрывать от тебя свое состояние. Она изменила своим взглядам и решила все же высказаться. Она считает, я должна рассказать тебе все, как есть. Прости, любимый. Я не могу. Я держусь, пока ты ничего не знаешь. Это придает мне силы. Как только ты узнаешь, у меня больше не будет причины удерживать себя не впасть в нескончаемую истерику. Как обидно, ложь держит меня на поверхности. Не дает утонуть. Я всегда считала себя честным человеком. Нет, беру свои слова назад. Не обидно, а смешно. Она на это ответила: «Ты не должна быть правильной. Слушай сердце – оно не подведет и не обманет». Спасибо тебе за твою любовь, ты даешь мне столько сил. Что я буду делать, когда оставлю тебя? Прости меня, любовь моя, мое солнце, моя радость, мое счастье. Я решилась. Мне просто надо подумать, как лучше это сделать. Она мне поможет. Она хочет, чтобы я все свалила на нее. Почему – не знаю. Как-то она сказала, что допустила тебя слишком близко к себе и это мешает тебе обрести независимость.

Еще она говорит, что я превращаю печальную историю в большую трагедию.

(21) Дождливый рассвет над Каспием

Как я люблю твои истории про нежность. Как я люблю твой остров любви. Как я люблю, когда узнаешь меня во мне. Как ты знаешь, что сегодня мне совсем плохо, именно сегодня больше, чем когда бы то ни было, мне нужен твой остров спокойствия. Как ты знаешь, когда я хочу солнечной ласки, а когда родниковой?

(21) Понимание

Твое понимание начинается там, где заканчиваюсь я, и оно делает меня лучше. Здесь начинаюсь другая я – незнакомая, но такая жадная и томящаяся быть узнанной. И ты даришь меня мне и делишься мной со мной.

(21) Дарья секретно встречается с Алёной

Ты об этом ничего не знал, вероятно, не знаешь и сейчас. Два или три раза в месяц я встречаюсь с ней у ее приятелей. Она умеет успокоить меня, вселить в меня силы жизни и сопротивления. Как и от кого она этому научилась? Говорит, переняла от праматерей. Не знаю, что это значит, знаю только, что работает это превосходно. Я становлюсь другим человеком. Боли исчезают, мысли становятся четкими и ясными, хочется только радоваться и наслаждаться жизнью. К сожалению, несколько дней, и это рассеивается, и я опять остаюсь беззащитной перед этими пытками.

(21) Еще одна пирамида

Попробуй добавить эту пирамиду к своей коллекции. У основания счастье, которое могли дать друг другу, а грани – боль, которую я принесла нам вместо нее.

(21) Дарья уговаривает Алёну рассказать

Она уговаривает меня не делать этого, но я знаю, что она согласна со мной. Просто очень добра. Она говорит, что ты все равно когда-нибудь узнаешь, и тогда твоя боль останется в тебе на всю оставшуюся жизнь, а в дополнение будет еще и вина, что ты не смог понять и увидеть этого во мне. И в который раз – она права. Я знаю, как тебе важно понимать меня.

«Он будет с тобой все это время, а потом примет факт и когда-нибудь после найдет равновесие. Так или иначе, ты уже навсегда поселилась в нем. Ты говоришь, что у тебя безграничное желание делать его счастливым, почему же ты отнимаешь у него это право, вы оба такие одинаковые. Не отнимай у него право разделить с тобой твою боль, а у себя право делиться болью»

Признаю, она права. Но я слишком эгоистична, чтобы видеть твою боль, которую буду приносить тебе каждую секунду оставшейся во мне жизни – я едва ли могу вынести свою. И еще одно – она стольких потеряла в жизни, я не могу добавить себя к этому листу. И если ты не со мной, то я просто еще одна печальная история в этом мире. Не переживай, что не можешь ответить мне. Я знаю ответ. «Ты уже навсегда поселилась в ее сердце, оставаясь со мной или оставляя меня». Не волнуйся, это не твоя предсказуемость, а наша любовь находит во мне твои ответы.

Есть, правда, еще одно решение. Сделать так, чтобы ты никогда не получил эти записи. Кто знает, может судьба именно так и распорядится, и ты их никогда и не увидишь. Такое тоже может случиться, но это уже за пределами моего контроля. И опять мой эгоизм. Я еще могу лгать тебе при жизни, но не в состоянии отнять у тебя правду навсегда и унести с собой. Эта моя самая большая радость – общаться не с дневником, который умрет вместе со мной, а с тобой, настоящим, живым, таким любимым. Ты знаешь, как она отреагировала на идею отнять у тебя эти записи. Уверена, ты знаешь. И я знала, когда по глупости, предложила ей. И все равно скажу: она рассвирепела, превратилась в львицу, которая защищала своего львенка или даже львят. Я бросилась к ней, мы обнялись и долго не могли оторваться друг от друга, только я – не знаю, почему – пыталась скрыть свой рев, а она ревела во весь голос и во всю глубину своих легких. Мы так и не смогли успокоиться, находясь рядом. Она ушла, не придя в себя, оставив меня клубком на диване.

(21) Расставание

Сегодня я увижу тебя. Ты принесешь письма, которые найдешь среди постельного белья, и я буду лгать, а потом мы навсегда расстанемся, конечно, до того момента, когда я вернусь к тебе в этих записях. Как мне вынести это прощание. Как мне скрыть от тебя, что я в действительности чувствую, что ты для меня значишь?!

Когда впервые я увидела тебя за руку с ней на школьном дворе, я сразу влюбилась в тебя и в нее и даже не знаю в кого больше. С годами поняла, что это был какой-то поразительный альянс – я любила ее из-за тебя и тебя из-за нее. Мне так хотелось быть с вами, среди вас, держать вас обоих за руки. Можешь представить, как счастлива я была, когда нас посадили за одну парту в первый день школы. Я поняла – судьба. Это не случай – а святой луч. Семь лет я боялась шелохнуться, чтобы нас не рассадили. Иногда посреди ночи хотелось бежать к вам, убедиться, что я нужна вам, что вы оба – живые, настоящие, реальные – все еще любите меня и еще я боялась это показать, чтобы не напугать вас, чтобы вы не подумали, что я просто психичка.

Я скрывала от вас домашнюю ситуацию, чтобы не пугать вас. Мои родители ненавидят друг друга. Единственная вещь, которая объединяет их то, что ты мне не пара, пока однажды я не поняла, что Дарья все равно каким-то образом знает, и это нисколько не мешает ей любить меня. И в тот же момент увидела, что она и с тобой объяснилась, просто одним взглядом. И ты сразу понял, и я осознала, что это не отпугивает, а притягивает ко мне. Я едва смогла сдержаться не заплакать от того, какая я счастливая, что у меня есть вы, и ничто на свете не сможет отнять вас у меня. Как я тогда ошибалась.

И в тот самый момент ты посмотрел на меня тем взглядом.

Мы много говорили о любви с первого взгляда. Ты не веришь в нее. Я не то, чтобы верю, скорее активно не возражаю, но у меня проблема с любовью с единственного взгляда. Я помню день, когда влюбилась с первого взгляда. Не помню, в какой по счету раз я влюбилась в тот тринадцатилетний взгляд и навсегда застряла в нем. Как это только возможно одним единственным взглядом выразить все это?! С него начался отсчет моего падения в твои руки. Каждый раз, когда меня просвечивают глаза мужчин, я возвращаюсь к нему. Он дал мне так много, но еще больше отнял – умения, способности и право видеть, чувствовать и понимать что-то еще в этой вселенной, кроме тебя.

Сколько я ни падала в этот взгляд, как Алиса в страну бездонья, я так никогда не достигла его дна или, как ты бы сказал, его вершины.

Почему я говорю тебе все это? Может быть, вселенная это не только снежинки звезд на этом целомудренном небе, это еще и то, как мы обогащаем вселенную своими чувствами. Когда меня не станет, а потом много лет спустя и тебя тоже, куда денутся наши чувства?.. не станут вместе с нами? Я так не думаю. Это как ездить на велосипеде. Если человек помнит свои достижения, как может быть, что великая вселенная забудет то, чему научилась? Мне кажется, это не она научилась, это я, нет, мы с тобой, научили ее вот так неустанно, и безнадежно, и бездонно влюбляться опять и опять.

(21) После расставания

Так ты чувствовал. Чувствовал еще до того, как я сама узнала. А она не помогла тебе понять тот сон. Конечно, не могла и, конечно, ей пришлось обманывать тебя. И не только обманывать, но и нарушать свои святые правила общения. Когда ты об этом рассказал мне, я потеряла уверенность, правильно ли делаю, отталкивая тебя. Я была так близка к тому, чтобы сдаться. Не могу понять, почему не сделала этого. Знаю, буду раскаиваться. Помоги мне понять, почему я отталкиваю тебя. Я знаю, так надо, но почему? Ты бы наверняка понял. Это так гнетет. Когда-нибудь пойму. Мне бы только дожить до этого «пойму».

(21) Возвращение

Моя любовь, моя жизнь. Не рассматривай эти записи как прощание. Думай о них как о возвращении.

(21) Месяц спустя нашего расставания Алёна выходит замуж

Я знаю, какой я гадкий человек – выходить замуж за человека, к которому не испытываю никаких чувств. Единственное мое оправдание: я рассказала Виктору всю правду. Я не знаю, сколько в действительности он сможет выдержать. Но это не имеет ровно никакого значения, он не нужен мне, чтобы быть со мной. Все, что мне нужно от него девочку, которой повезет в жизни больше, чем мне, и она сможет сделать кого-то счастливым, или мальчика, который будет понимать женщин, как ты, и сделает какую-то женщину необыкновенно счастливой, как ты делаешь меня.

(21) Алёна беременна

Я счастлива – во мне живет новая жизнь. Еще никто про это не знает, я хочу, чтобы ты был первым.

(22) Алёна разводится

Виктор больше не может выносить меня. Мы оба решили, что Дашеньке нужен хотя бы один здоровый родитель. Он уходит от меня, Дашенька остается со мной. Она единственное существо, которое помогает мне контролировать эмоции. Я понимаю, что кто-то там выбрал неправильного человека для моей судьбы. Я должна наслаждаться каждой секундой, а вместо того мучаю себя неостановочно и заодно всех вокруг. Я очень благодарна Виктору. Он терпел меня целый год. Я знаю, ты бы терпел гораздо дольше, вероятно, даже до самого конца и, как это ни грустно, именно поэтому я не пустила тебя в свою жизнь.

Хочу забыть все глупости. Прийти к тебе, все объяснить и опять, как прежде, быть с тобой, но тогда мне придется отнять у тебя все твои будущие свершения. Как много ты поспеешь за свою жизнь… Я не могу превращать тебя в сиделку. Прости, не могу.

(23) Обман

Сегодня я собрала все свое мужество и силы, которых мне так не хватает и с каждым днем не хватает все больше, и жестокосердие, которого, как оказалось, во мне в избытке, чтобы сказать тебе, как я украла у тебя твою дочь и что еще страшнее – украла у Дашеньки отца.

Как много ты можешь мне высказать сейчас, и все, что ты скажешь, будет справедливо, и я заслуживаю каждый твой упрек, но знаю, что ты не будешь высказывать, а просто попытаешься понять. В этом вся сила моего притяжения к тебе. В тебе не существует механизма осуждения, а только понимание.

Я лгала тебе даже в этих записях. Я узнала, что во мне теплится жизнь нашей дочери не после того, как вышла замуж за Виктора, а в тот день, когда отдала Дарье письма. Я не могла сделать нашу крошку заложницей.

Еще одно признание, еще одна ложь. У меня был договор с Виктором, что может быть, когда-нибудь потом я смогу разрешить ему прикоснуться к себе, но только не сразу после свадьбы. Он согласился и обещал относиться к Дашеньке как своей родной. Он очень любил меня. Его проблема – ты жадно и ненасытно отобрал себе все чувства, какие природа поселила во мне. Не осталось ничего, что я могла бы дать другому. Я так и не смогла прикоснуться к нему, потому что ты был и остаешься во мне, и я не могу разрешить кому бы то ни было заменить тебя.

Я честно старалась. Так и не смогла. Если бы он был настойчивее, возможно, я бы и уступила. Но он терпеливо ждал сначала беременность, потом послебеременность. Иногда мне хотелось, чтобы он просто изнасиловал меня и тогда мы были бы в расчете, но этого удовлетворения он мне не дал. Какая же я мерзкая и гадкая! Вдумайся только в мое желание быть изнасилованной. И кем? Человеком, который пожертвовал стольким ради меня и Дашеньки.

У меня есть одно единственное оправдание. Я начала умирать в четырнадцать… задолго до того, как достигла рассвета – это не опечатка – именно рассвета – я знаю, ты понимаешь, что я пытаюсь сказать.

Я не могла привязать тебя к себе Дашенькой. Если вдуматься, я пожертвовала Дашенькой ради тебя. Знаю: ты не просил этой жертвы, тебе она не нужна и что простое воровство я называю жертвоприношением. И еще малодушно жертвую не собой, а нашей звездочкой.

Я все это знаю. Много лет назад я взвесила любовь к тебе, ее вес оказался непосильным для меня. Я взвалила на душу громадный непростительный грех. Когда-то я так решила и знала, что буду сомневаться. И при каждом сомнении я вспоминаю принятое решение. Я нашла еще одно определение любви – это размеры греха, который ты можешь возложить на душу в стараниях спасти любимого, освободить и защитить его.

(23) Сомнения

Останови меня. Я хочу бежать к тебе и умолять извинить за свое жестокосердие. Скажи, что слишком поздно. Ничего изменить нельзя. Но ты молчишь. У тебя своя жизнь, и ни я, ни Дашенька не имеем к ней никакого отношения. А может ты просто забыл нас. Я не хочу расспрашивать Дарью ни о чем, а сама она печально молчит. Помнишь ли ты еще меня? Остались ли в тебе крохи чувств ко мне? Почему ты тогда согласился уйти от меня? Только потому, что я так сказала, и ты с уважением отнесся к моему желанию? Как ты только посмел послушать меня? Неужели не понимал, что без тебя я никто и ничто? Я ненавижу твое уважение ко мне, я ненавижу твое уважение ко всем на свете. Кому нужно это твое уважение, если оно делает несчастными людей вокруг.

(23) Таблетки

Вчера мне было совсем невмоготу. У меня был страх, что и Дашеньки может оказаться недостаточно, чтобы удержать меня в этой жизни. Как удачно: я смогла разыскать Дарью и мы встретились. К сожалению, в этот раз я поняла, что и она не всесильна. К счастью, она подготовлена и к этому варианту какими-то таблетками, которые действительно помогли, но взяла с меня клятвенное слово, что буду принимать их только в исключительных случаях.

(23) Договор с болью

Я общаюсь с болью как с живым существом. Ты думаешь, я схожу с ума? Я знаю, я помню. «Если ты не уверена, работает это или нет – значит, это уже работает». Ты прав, это работает. Главное правило – не атаковать боль, а мириться с ней и договариваться. Почему я? Чем я заслужила? Что мне сделать, чтобы она отпустила меня?

Я знаю, мы молимся разным богам. Ты сердишься на меня, что я не дала тебе возможность молиться за меня твоему богу. Но я знаю, что ты молишься за меня, может быть не за мою жизнь, но определенно за меня. А бог… он-то все знает, он точно знает, за что ты молишься. Значит, ты молишься за мою жизнь, ты просто этого не знаешь. Вероятно, это кощунство, но я молюсь своей боли, когда она становится нетерпимой, точно как богу. Если она отпустит меня, я должна сделать что-то очень хорошее. Истинная вера, наверное, рождается, когда человеку хорошо, если вера рождается, когда плохо, то это не вера, а меркантильность. Я знаю, говорить так – кощунство. Но все равно я так думаю, а всевышний знает, о чем я думаю. Если же я буду думать одно, а говорить другое, то буду еще и обманывать. Я открыта богу и это, наверное, есть шаг к вере.

(23) Ты сделала и продолжаешь делать меня счастливым

Я начинаю понимать, для чего явилась в этот мир. Паразитировать на человеческой доброте, высасывать как пиявка из людей надежду, счастье, жизнь. Я чувствую, как высасываю жизнь из нее. Я сделала Виктора несчастным в обмен за все, что он сделал для нас с Дашенькой.

Любимый, умоляю, скажи, что ты любишь меня. Скажи, что был счастлив со мной, что все еще счастлив, что у нас были наши четыре года, что я подняла тебя на ту высоту, на которой ты уже сделал и еще сделаешь много необыкновенно хорошего для людей. И я буду чувствовать, что я в тебе, вместе с тобой участвую во всем хорошем, что ты делаешь.

(23) Тебя не за что презирать, но так много за что любить

Я должна была сделать это. Ты будешь презирать меня. Я могла бы промолчать и не поделиться, но тогда это будет гноить меня. Прости. Знаю, ты поймешь. Мой договор с болью – я не могу оставаться в долгу перед Виктором. Не знаю, как назвать то, что я сделала: рассчиталась, расплатилась, отблагодарила. Мерзко думать об этом, мерзко искать слово. Это так мучало меня.

Сейчас после того, что я сделала, это мучает еще больше.

Мне хочется называть себя самыми грязными омерзительными словами.

От мысли, что расскажу тебе, становится легче. Спасибо за то, что слушаешь. Спасибо за то, что понимаешь.

Я не могла это делать у себя. Мы встретились в условном месте. Я должна была притворяться, что хочу его. Иначе он бы не согласился. Во всяком случае, мне так кажется.

Медленно, методично, молчаливо он делал надо мной свое мужское дело. Он мстил мне. А я только ждала, когда, наконец, закончится эта пытка. Я старалась думать о тебе и представлять, что это ты во мне, но это не только не помогало, а делало все еще более омерзительным и отвратительным.

Он сказал «спасибо» и ушел. Я не думаю, что смогла обмануть его, и уверена, у него не сложилось впечатление, что это когда-нибудь еще повторится.

Я свободна.

(24) Я уезжаю

Сегодня наступит настоящий конец. До этого момента я каждый день обманывала себя тем, что могу смалодушничать и прийти к тебе, все объяснить и надеяться, что ты поймешь, простишь и примешь меня. Твой отъезд сегодня отнимет у меня эту мечту. Я не приду проститься. Знаю, какой для тебя сегодня тяжелый день и не могу обрушить на тебя свою истерию. И вопреки тому, что я говорила: «Ты ни черта не понимаешь в женщинах», ты всегда великолепно понимал меня. Просто я оказалась лучше в обмане, чем ты в понимании. По моей истерике ты все поймешь и, возможно, я о себе слишком высокого мнения – но не знаю, как ты на это отреагируешь. Я не могу это сделать ни тебе, ни ей. Я встречусь с ней после ее возвращения из Москвы и будем вместе плакать, она тихонечко, я навзрыд.

(25) Дарья уезжает

Сегодня я прощаюсь с ней. Она хочет, чтобы Дашенька и я были последними образами, которые она заберет в своей памяти в завершении бакинского этапа ее жизни. Я спокойна за Дашеньку, знаю: Дарья ее не оставит, как она никогда не оставляла меня. Она говорит, что в Израиле ее ожидает важное дело. Полагаю, ты знаешь, о чем она. Могу только вообразить насколько это важно, если она не уехала с тобой, а сейчас оставляет Дашеньку и меня. Не обращай внимания, она мне ничем не обязана. Это я так, с досады. Не с досады, что она уезжает, а что мы с Дашенькой останемся совсем одни. Правда – здесь мои родители, что еще хуже, чем без них. Но это будет потом. Не хочу портить на это время. Сейчас у меня очень важное дело: дать душе надышаться чистым воздухом.

Сегодня я почувствовала боль ее фразы, что я превращаю печальную историю в большую трагедию. Раньше представлялось: она говорила о тебе. Теперь я понимаю, обо мне. Я не знала, что она должна будет уехать. Без тебя печальная история превратилась в трагедию, а без нее финал перестанет быть трагедией, а станет избавлением.

(25) Еще одно определение любви

Сегодня я нашла еще одно определение любви. Сколько боли ты сможешь разделить и поделиться с любимым человеком.

(27) Любовь не имеет прошлого

Когда-то ты говорил, что любовь не имеет прошлого. Она существует только в настоящем. Твоим доказательством было «Семейное счастье» Толстого. Я была слишком молода, неопытна и еще не любила тебя так, как люблю сейчас, чтобы не согласиться. Человеку не может быть тепло от того, что огонь горел вчера. Нельзя любить сегодня, если влюбился вчера. Любить и быть любимой можно, только если влюбилась и влюбила в себя сегодня – и это случилось в тысячный раз. Так ты говорил. Как же ты не прав, любимый. Мой очаг погас много лет назад. От чего же мне тепло сегодня? Уже столько лет тебя нет в моем настоящем, а я все продолжаю жить и любить.

Я не смогла бы оставить тебя сегодня, как сделала это много лет назад.

Прощание (перенесено из середины письма в конец)

Я не знаю, когда это произойдет, и не знаю, в каком состоянии буду, когда узнаю. Поэтому я хочу попрощаться сейчас. Но обещай что-то очень для меня важное. Когда дойдешь до этих слов, ты должен остановиться читать. Нет, пока читай. Ты можешь хотя бы на минутку перестать смеяться – я говорю это совершенно серьезно. Все, что написано, начиная с многоточия до конца страницы, ты можешь прочитать только после того, как закончишь читать последнюю страницу этих записей. Я не знаю, сколько еще я успею написать. Спасибо – я верю тебе.

***

Я счастлива. У меня была возможность в жизни испытать то, что мало кто испытал. Я прожила дольше, чем некогда предполагалось. Мы могли быть счастливы десять лет и даже больше и вместить в них то, что другие не смогут накопить за семьдесят. А знаешь что – бог с тобой, смейся, если так тебе легче расставаться со мной.

Прощай, любовь моя.

МАРТ

В три часа утра по восточному стандартному времени (Атлантическое побережье Соединенных Штатов) в моем доме недалеко от Бостона раздался телефонный звонок. Звонила мама. В Иерусалиме было десять утра.

Она возбуждена и напугана.

– Я знаю, это произойдет сегодня. Я не знаю где, в каком городе, не знаю время – знаю только – это произойдет сегодня.

– Что ты знаешь должно произойти? – спрашиваю, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду.

– Не знаю деталей, знаю только, это ужасное произойдет сегодня.

– Откуда ты знаешь? – продолжаю донимать ее бессмысленными вопросами.

– Вчера днем оно начало видеться, а ночью я почувствовала, что это произойдет сегодня.

Я не припоминаю, чтобы она когда-либо рассуждала в категориях «видеться» или «почувствовать». Она всегда или знала, или понимала. Слишком много секретов и тайн было скрыто в ней. И создавать новые, используя «почувствовала» или «привиделось» дополнительно к тем, которые она так тщательно прятала, было не в ее правилах.

– Где ты была? С кем общалась?

– Я бродила по городу и, вероятно, перевстречала тысячу людей, но никого конкретно назвать не могу.

– У тебя есть друг в Шабаке. Звони ему. Если кто-то знает, что делать в таких случаях, то это только они, – предлагаю я.

– Я звонила, он стал задавать такие же дурацкие вопросы, что и ты, – я впервые услышал от нее такое слово. – Помоги мне.

– Что ты думаешь, я могу сделать? Я на другом конце света, кто будет разговаривать со мной, и что я скажу? Тебе почудилось, что сегодня будет теракт.

– Именно. Если только это скажут два разных человека, они начнут что-то делать. Они поймут, что я не сумасшедшая, – умоляет она.

Я не знал, что в этом случае лучше.

– Дай мне телефон, – прошу ее.

Она назвала номер, и я тут же позвонил. Никто не снял трубку. Я представился и оставил сообщение, стараясь говорить спокойно и вразумительно, чтобы показать, что по меньшей мере один из нас все еще в здравом уме. Попросил перезвонить мне или ей, но ожидать ответного звонка не стал.

Так вот к чему она готовилась сама и готовила меня столько лет. Я воспринимал это как хитрый воспитательный трюк. Не просто учить и воспитывать, а учить и воспитывать для какого-то особого случая – неизвестно какого, который когда-нибудь – неизвестно когда – произойдет.

Я не верю в оракулов. Поражаясь всю жизнь ее интеллекту и интуиции, безошибочному чутью, я так и не принял ее сверхчутья. Предвидения того дня выходят за пределы человеческих возможностей. Я надеялся, она ошибается, но с ужасом думал, что может оказаться права. Она никогда не ошибалась. Человеческая психика не создана нести в себе тяжесть такого предчувствия. Но все это не имело значения – независимо от того, руководит ли ею, а теперь и нами, здравый смысл или больной рассудок, я был частью этого, она ждет от меня помощи и это самое малое, что я могу для нее сделать.

Много лет назад в один из тех редких необыкновенно спокойных и гладких дней, когда кристальный воздух опьяняет свежестью, чистотой и прозрачностью и солнце не греет, а ласкает, а тело, бесплотное и невесомое, лениво повисает или медленно струится вдоль улиц, с ее помощью я сделал открытие жизни. Она показала мне качество, которое поднимает человеческие отношения к недоступным вершинам.

…доверие.

Доверял ли я ей до того дня? Конечно. И вот это самое «конечно» уродует доверие. Слово «конечно» не может употребляться в одном предложении с «доверием». Это самое тяжелое завоевание и самая легкая потеря – странно, она никогда об этом не говорила со мной. Вероятно, знала, что у нее будет возможность показать это на деле, и чем больше я думал о том дне, тем больше убеждался – она втянула нас в тот риск, чтобы продемонстрировать эту невероятную силу.

В офисе я держал подробные карты Иерусалима, Тель-Авива и Хайфы. Я развесил карты на трех стенах, сел в центре кабинета спиной к окну и приготовился слушать. Молчание в ответ не удивляло меня – ни я, ни карты не были готовы к общению друг с другом.

Я достал тоненькие ханукальные свечи и разбросал в беспорядке на столе

Мой офис выходит окнами на задний двор, плотно заросший цветами, кустами и деревьями, надежно предохраняющими дом от звуков цивилизации, пропуская через свои акустические фильтры только шорохи листьев, шелест ветра, шепот ночной жизни. В ту тихую мартовскую ночь все звуки тревожно замерли. Капѐль откапала неделю назад, птицы заблудились на своем пути из южных морей в Новую Англию. Безымянная балка издала томный стон в ответ на перелом температуры, и дом плавно опустился в тревожную тишину.

Я вырубил все электрические предохранители, чтобы обессветить вмонтированные в потолок ночники датчиков движения, и погасить голубенькие и зелененькие табло на всех электронных приборах и часах в доме. Свет ночных фонарей перед домом умирал, едва добравшись до середины крыши. Луна и звезды надежно упрятались в подземельях низко нависших над деревьями тяжелых черных туч, они же с жадностью пожирали небесные отсветы никогда не спящего за горизонтом Бостона.

Мой слух, зрение и другие неизвестные физиологии сенсорные каналы настроились на мембраны, которыми она передала мне бесформенные и необозримые образы, на волны, пересекшие ее подсознание где-то в Иерусалиме на противоположном острие диаметра, пронзающего сердце земли, вибрации твердых и мягких тел, миллионнократно отраженных от ионосферы и черепиц безмятежных европейских крыш, альпийских снежных вершин, гранитных глыб португальских утесов, белых пенистых гребней бирюзовой бездонной Атлантиды и в конце своего длинного пути, истощенно осевшие в темноте и глухоте моего офиса. Все, что от меня требовалось – разрушить заграждения между мной и теми феноменами, заполнившими офис, которые не только не объяснены, но еще даже не открыты физикой и физиологией.

Я зажег первую свечу и открыл окно. Огонь некоторое время боролся за жизнь, не имея шансов. Пока он безропотно угасал, я успел набраться озарения и запомнить каждый блик, которым он коснулся улиц городов, которые продолжали оставаться неслышимыми, но теперь озарились умирающими, но все еще живыми язычками, разговаривающими со мной. От этого улицы начали неслышно отзываться. Я не стал прислушиваться к их неуловимым звукам – все еще рано. Город и его извилистые улочки не готовы к откровениям, в равной степени и я не готов к восприятию. Эту хитрость я изобрел много лет назад. Если прислушиваться к шорохам или всматриваться в неотчетливые образы они испуганно исчезают. Игнорируй – они обидчиво и изобретательно возвращаются, пытаясь обратить на себя внимание.

Неторопливо закрыл окно – у меня было катастрофически мало времени, чтобы позволить торопиться.

«Представь, у тебя есть только одна секунда до свершения и тысяча лет подготовки к этому свершению, как замечательно ты мог бы подготовиться к чему бы то ни было». Это не свеча – это она. Огонь свечи говорил другое и другим тоном: «Неважно как долго я жил, важно, сколько я успел осветить».

Прежде, чем зажечь второе пламя моей истощенной свечи, усаживаюсь в кресло в темной комнате и протискиваю взгляд в направлении карты Иерусалима. Город притаился. Я был один на один с затихшими бликами, терпеливо ожидая, когда они из памяти переселятся на молчаливые стены. Терпение медленно вознаграждается. Желтые разводы ведут свой танец на крышах Ариэля[18]. Всматриваюсь в красные блики, ожидая, что они неминуемо поведут меня к местам страшного ее пророчества. Прокручиваю блики опять и опять, но диапазон остается желтым – свет бьется между хромовым и аврорным оттенком, не проявляя никакого намерения переметнуться в сторону марены и вульфенита[19].

Зажигаю свечу во второй раз. Она горит ровно и спокойно без малейшего колыхания. Мне показалось, немного устало. Растворяю крошечную щель в окне, в ответ свеча начинает судорожно биться. Тель-Авив и Хайфа лениво и неспешно противятся вспышкам, надев на себя ледяную маску безучастия, но Иерусалим… встречает колыхание света, тревожными желтыми ручьями, угрожающе растекающимися по городу, приближаясь к району К. М. с разных сторон, пока ручьи света не столкнулись друг с другом и не обагрились…

Теперь я разделял с ней эту ношу.

Через мгновение раздался звонок.

Она на грани отчаяния.

– Ты звонил?

Я отчитался, пытаясь выиграть время, чтобы найти верный способ разделить с ней бремя, которое она разделила со мной.

– Звони опять, делай что-то, – умоляет она.

– Что ты думаешь, я могу сделать? – я сам не понимал свой вопрос, мы как-то бесконтрольно двигались в наперекосяк вывернутое пространство.

– Ты никогда не спрашивал, что делать. Всегда знал и никогда не сомневался. Почему именно сегодня ты вдруг перестал знать?! Всю нашу с тобой жизнь мы готовились к сегодняшнему дню, ты обещал мне, столько раз обещал! – крикнула она истерически.

– Всю твою жизнь ты знала про сегодняшний день?! – это не было удивление или даже вопрос. Все, что я желал услышать в ответ – «да», уверенное «да», а в реальности вынудил ее оправдываться и объяснять то, что она всегда считала ниже своего, нет – моего достоинства. Вероятно, это первый раз, когда она не поняла меня, что-то более важное, чем я, одолело ее.

Она приняла мою реакцию со всей серьезностью. При иных обстоятельствах просто мягко бы улыбнулась,

– Я не знала про сегодняшний день, – я ожидал раздражение, а услышал абсолютное спокойствие, отчужденное, незнакомое спокойствие. – Я только знала, что такой день может наступить, и этот день – сегодня. Не оставляй меня. Ты не можешь оставить меня сейчас.

Из отчаяния и истерии в одно мгновение перейти в абсолютное спокойствие с единственной целью – доказать мне, что ее предсказание не результат психического расстройства.

Она остановилась. По ее тяжелому, учащенному дыханию я чувствовал, что она готовится сказать что-то чрезвычайно важное. Она сказала, а мне для осознания услышанного понадобились три месяца и письма Алёны.

– Я стольким пожертвовала ради сегодняшнего дня… Я пожертвовала тобой. Сделай так, чтобы это не было напрасно.

В тот момент я понял ее слова по-другому.

– Мне кажется, я знаю место – попробовал я вернуть ее к себе и лишь только произнес это, понял, что не разгадал место, а всего лишь раскодировал код, который она зашифровала в свою интонацию или какие-то другие сенсорные каналы в предыдущем нашем разговоре.

– Это К. М.? – тихо спросила она.

– Да, – подтвердил я, окончательно поняв всю силы своего бессилия помочь ей … и им… и себе.

Она молчала… Долго молчала. Я не знал, не понимал и не чувствовал, что с ней происходит. Знал только, что тоже буду молчать и терпеливо ожидать, что последует.

Она ответила так тихо, что я скорее угадывал, нежели слышал ее слова.

– Я знаю время – это произойдет в час тридцать.

Телефон взорвался отбойными гудками.

Время отстукивало мгновения тяжелыми ударами в висках.

В пять часов утра Восточно-Атлантического времени я позвонил Илаю – в Иерусалиме был полдень.

– Что происходит?

– Все, что я могу сказать по телефону – они поверили ей и используют все имеющиеся в наличии ресурсы в том районе. Достаточно ли этого, будет известно через…

– Стоп. Все, что мне надо знать, ты сказал. Одно лишнее слово может все испортить.

***

Я не стал звонить через полтора часа. Мне было мерзко и стыдно ощущать в себе ожидание. Я чувствовал себя частью любопытствующей толпы зевак, собравшихся вокруг наполненного детьми домика, выстроенного из пересохшего дерева… в ожидании пожара.

Следующий, третий, звонок я сделал в семь тридцать утра местного времени в Массачусетсе. В Иерусалиме было половина третьего дня – час после ожидаемого ею теракта.

– У нас ничего не передавали. Ты что-нибудь знаешь?

– Что-то не так. Это, может быть, сейчас как раз и происходит, – с таким же страхом, как и раньше, сказала она.

– Сколько времени необходимо, чтобы подобное событие появилось в новостях?

– У нас об этом узнают не из новостей. Сразу обрушивается лавина телефонных звонков. Через одну-две минуты вся страна знает подробности. Мир узнает из новостей – мы из телефонных звонков.

– Можешь позволить себе успокоиться. Ты выполнила свою часть. Службы, могущие что-то изменить, занимаются этим. Ты не в силах ничего изменить. Все, что могла, ты сделала.

– Ты не понимаешь. Это происходит сейчас, в это самое мгновение, пока мы говорим с тобой.

– Согласен – очень много плохого происходит в это самое мгновение. Вспомни, как ты учила меня не думать об этом. Ты же видишь: ничего не произошло, это победа. Твоя победа. Ты заслужила ее. Радуйся.

– Сколько я ни пыталась, так и не заслужила твое доверие.

– О чем ты?..

Она меня не слышала. По моим вискам барабанили отбойные гудки в резонансе с отбойными молотками.

Я был счастлив, что она ошиблась, и не мог сдержать своей радости, но сейчас, когда она отрицала очевидное, у меня было единственное объяснение происходящего. Я растерялся, не зная, как лучше реагировать, чтобы еще больше не подтолкнуть ее в направлении, котором она падала.

Я позвонил ей.

– Согласись, ведь это так замечательно – они предотвратили это. А если не предотвратили, значит, ты ошиблась, согласись, в этой ситуации просто замечательно, что ты ошиблась, – я все еще пытаюсь воззвать к здравому смыслу.

– К сожалению, я не ошиблась… Не давай отбой – побудь со мной чуть-чуть. Скажи мне, что я не теряю рассудок.

Я воспринял эти слова как знак надежды.

– Ты находишься под непосильным давлением. Все, что тебе надо – просто спокойно переждать несколько часов, чтобы все вошло в норму. Ты увидишь, все будет замечательно. Я не знаю, что произошло, давай просто ждать. Скажу тебе откровенно, я очень надеялся, что ты ошиблась, но если ты утверждаешь, что это произошло или происходит, мы все равно ничего сделать не можем. Только ждать. У тебя нет другого выбора, кроме как смириться.

– Ты веришь в меня?

– Верю и буду верить, – как можно увереннее сказал я.

– Ты никогда не лгал мне – ты выбрал самый неподходящий день начать. – Кроме усталости я ничего не услышал в ее голосе.

Она повесила трубку.

Вопреки всей бессмысленности я продолжал следить за новостями.

С каждым часом я успокаивался все больше и в два часа моего дня намеревался позвонить Илаю узнать о происходящем.

Мари позвонила раньше – в восемь тридцать три вечера по израильскому времени.

– В Иерусалиме три минуты назад был теракт. Предчувствия ее не обманули. Она только ошиблась во времени, – горько сказала Мари.

Мои часы в Массачусетсе показывали половину второго плюс три минуты спустя.

Она не ошиблась во времени. Какими-то непостижимыми механизмами своего предчувствия она увидела трагедию в моем времени.

ЛЕТЯЩАЯ КАПЛЯ

Илай ушел к машине, давая нам возможность проститься. Мы сидим рядом в ее комнате. Я пытаюсь запомнить ее такой, какая она сейчас. Помешать домартовскому образу вытеснить нынешний. Не дать старой памяти затмить молодую.

Она не выражает эмоций, спокойна, что-то вспоминает. Легко, поверхностно, без усилий и напряжения.

Понимает: через минуту я навсегда исчезну – не из жизни, это произошло задолго до того – из ее взгляда, и все же не выражает желания прижаться ко мне на прощание. Я произношу несколько слов, наших, никому постороннему неизвестных – для нас заветных. Она должна узнать. Это последнее средство напомнить о нас. Она слушает вежливо, не проявляя ни интереса, ни любопытства.

Вглядываюсь в нее последний раз и медленно отодвигаюсь от нее, обещая себе не оглядываться. Сдаюсь. Придержав рукой дверь, в последний раз улыбаюсь. Она не отводит от меня все тот же спокойный лишенный эмоций взгляд, только правая рука поспешнее, чем все, что она делала в тот день, потянулась вверх прикрыть щеку.

Я медленно неслышно закрываю дверь, чтобы не спугнуть яркий румянец в форме летящей капли на ее щеках.

Дизайн «Возвращение» по заказу автора романа сделан на сайте https://99designs.com (США) художником Костеа Михаи (Costea Mihai)

Примечания

1

Рафид – игольчатый кристалл, образующийся в клетках некоторых высших растений.

2

Неведомый Шедевр – В новелле «Неведомый Шедевр» из серии Философские Этюды Бальзак описывает великого художника Френхофера. Десять лет Френхофер корпит над портретом обнаженной куртизанки Екатерины Леско и никому его не показывает. В эту работу он вложил все свое мастерство, все тайны искусства, которые ему некогда поведал гениальный Мабюз. Френхофер сетует, что не может найти во Франции подходящую модель для того, чтобы завершить работу своей жизни. После некоторых колебаний начинающий художник Пуссен предлагает ему писать обнаженную со своей возлюбленной – Жилетты. Оценив красоту Жилетты, Френхофер принимает предложение, а Пуссен в награду за услугу получает разрешение увидеть его шедевр. На холсте перед ними – абстрактное нагромождение цветовых оттенков. Лишь в углу они с трудом различают фрагмент женской ножки. Очевидно, старик так увлекся деталями, тонкими переливами цвета, что напрочь потерял идею целого.

3

(арамейский) – В иудаизме Поминальная молитва – «Кадиш»

4

Думпкар – грузовой вагон, для перевозки и автоматизированной выгрузки сыпучих пород – грунта, песка, щебня и пр.

5

Длинная рубаха жителей востока

6

Элемент национального испанского женского костюма. Длинный шелковый или кружевной шарф-вуаль

7

Короткий с высоким отворотом воротник, вошедший в моду в XVI веке в Западной Европе

8

Экстемпорале – письменное упражнение для изучения иностранных языков (обычно латыни или греческого). Здесь употреблено с иронией.

9

Фигуры Лиссажу – замкнутые траектории, прочерчиваемые точкой, совершающей одновременно два гармонических колебания в двух взаимно перпендикулярных направлениях.

10

Мицвот – (иврит) В иудаизме – заповеди. В обыденной речи означает «добрые дела».

11

Триангулировать – ориентироваться на местности посредством вершин треугольников, для чего известные пункты принимаются за вершины треугольников.

12

Владимир Набоков «Отчаяние».

13

Паноптикум – музей или коллекция разнообразных редкостей, причудливых существ, восковых фигур.

14

Глиптотека – собрание произведений скульптуры или глиптики; музей скульптуры.

15

Эстотия – место действия фантастического романа Владимира Набокова «Ада, или Радости страсти».

16

Шабак – или Шин-бет (ивр. ‏Шеру́т ха-Битахо́н). Общая служба безопасности Израиля, занимающаяся контрразведывательной деятельностью и обеспечением внутренней безопасности.

17

Бута – миндалевидный узор, известный у народов Востока. Острый конец миндалины загнут в форме запятой.

18

Ариэл – лев (иврит). Одно из многих названий Иерусалима.

19

Марена и вульфенит – оттенки красного цвета.

Content

Готлиб Майрон А. Возвращение

ДОРОГА В ПАМЯТЬ

ВАГОН

ВСТРЕЧА

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

ИЛАЙ

ЛАРА

АЛЬФА

ДРАКА

ПОСЛЕДНЯЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

АЛЁНА

СВОБОДА

МАРИАНЕТА

ПОХОД

УЛИЧНЫЕ ИГРОКИ

РАССТАВАНИЕ

ВСТРЕЧА

ОТКРЫТИЕ

ПРОЩАНИЕ

ЮВАЛЬ

ЛАВИНА

ЮВАЛЬ (ОТКРОВЕНИЕ)

ЧЕТЫРЕ ДНЯ

ПАКЕТ

МАРТ

ЛЕТЯЩАЯ КАПЛЯ

Примечания