Вторая жизнь Арсения Коренева

Пролог

Я любил пешие прогулки. К тому же, как врач со стажем, знал, что для сердечно-сосудистой системы это полезно. Впрочем, такие вещи в эпоху интернета должен знать любой обыватель, хотя бы мало мальски интересующийся здоровьем.

Жил я на Новой Западной поляне, и от 1-й областной, где до выхода на пенсию трудился заведующим кардиологическим отделением, прежде до дома не спеша доходил за полчаса. Я бы трудился и дальше, силы имелись, но начальство намекнуло, что пора бы дать дорогу молодым. Под молодым подразумевался Миша Беленький, проработавший под моим началом 12 лет. Как специалист он и впрямь был неплохой, что уж тут душой кривить, ещё и обладал организаторскими способностями. А я не стал вставать в позу, не моё это.

После выхода на пенсию я недолго сидел без дела, мои знания пригодились в одной из частных клиник города. Всё ж таки доктор медицинских наук Арсений Коренев — своего рода местная величина.

А вечерами я просто гулял по одному и тому же маршруту. Пролегал он по Олимпийской аллее, тянувшейся среди лесопарковой полосы как раз от областной больницы до Окружной, за которой высилась громада СЗК «Дизель-арена».

Перед Новым годом наконец-то установилась нормальная погода, на смену плюсовой температуре пришёл небольшой минус, а вчерашняя слякоть спряталась под выпавшим с утра снегом, так что, прогуливаясь этим предновогодним вечером по освещённой фонарями Олимпийской аллее, я с наслаждением вдыхал чуть морозный, такой бодрящий воздух, чувствуя, как на лице тают снежинки, и предвкушая, что встречать Новый год снова буду у дочки. Они с зятем каждый раз приглашают, поначалу я отказывался, мол, чего вы будет вокруг меня, старика, водить вокруг меня хороводы… А потом решил, что не такой я уж и старик, с зятем вообще могу беседу на любую тему поддержать, и кстати, мы оба за футбольное «Динамо» болеем. Так что последние три Новых года встречал с дочкой и её семьёй, радуя каждый раз внуков подарками.

Внуки-то чем взрослее становились — тем подарки приходилось дарить более взрослые. Теперь уж подростки с разницей в два года. На этот Новый год решил подарить им игровую приставку, в которую можно и вдвоём играть. Подарок лежал дома на столе, ждал своего часа.

М-да, вот и ещё один год остался практически позади, вздохнул я про себя. А сколько ещё получится прожить? Пять, десять? Пора уже и о вечном задумываться. Вроде бы на здоровье пока не жаловался, хотя, конечно, в мои-то годы оно начинает сбоить, но мысли о вечном уже начинают закрадываться в голову. И какой капитал я успел скопить к 70 годам? Женился, родилась дочка, развод, потом ещё один неудачный брак, уже без детей, после чего я зарёкся ходить в ЗАГС. И двух штампов хватит. А когда помру, дочь обо всём позаботится — ни с первой, ни со второй женой, нашедшими себе давно уже других спутников жизни, я отношений почти не поддерживал. А вот с Маринкой — да, и внуков она ко мне в гости водила. пока те мелкими были.

Кстати, насчёт похорон я сам позаботился: деньги были отложены, и даже завёрнутая в полиэтиленовую плёнку гранитная плита хранилась на балконе с выбитой надписью:

'Коренев Арсений Ильич

10 марта 1953 — …

Помним, любим, скорбим!'

Вторую дату ещё предстояло выбить уже по факту моей кончины. Маринка из-за этой плиты мне всю плешь проела, мол, зачем накликать, совсем уже к старости с ума сходишь⁈ Но я оставался неумолим. Да и не выбрасывать же плиту, она мне в 25 тысяч всё-таки обошлась.

Такие вот грустные мысли меня одолевали в тот момент, когда я обратил внимание на шедшую навстречу мне шумную компанию. Их было трое, при ближайшем рассмотрении я понял, что это мигранты, то ли таджики, то ли узбеки. И тут откуда-то сбоку перед ними выскочили две девушки на лыжах.

— Эй, дэвушки!

Первая успела проскочить, а вот второй они резво перекрыли путь. Ты попыталась обойти парней, однако попытка успехом не увенчалась.

— Ребята, вы чего?

Девушка снова решилась на прорыв, и вновь неудачно. Тут уж и её подруга вернулась, тоже начала было выяснять отношения, но один из парней вырвал у неё лыжную палку, затем толкнул девушку, которая упала в снег.

Мигранты рассмеялись, глядя, как та неуклюже пытается подняться, а её подруга тем временем взывал к совести мигрантов. Тут её стали лапать, а затем и вторую, которая наконец приняла вертикальное положение. Я оглянулся… Вдалеке виднелась женщина, тянувшая за собой санки с ребёнком, больше никого за снежной пеленой не наблюдалось. От женщины толку тут явно не будет.

Вздохнув, достал из кармана мобильник.

— Дежурный старший лейтенант Фёдоров слушает!

— Беспокоит Коренев Арсений Ильич, житель Пензы. Наблюдаю на Олимпийской аллее, как трое мигрантов пристают к двум девушкам. Уже дошло до физического контакта. Желательно бы прислать наряд.

— Принято! — отрапортовал старлей. — Наряд уже высылаем. А вы, гражданин Коренев, держитесь на дистанции, возможно, эти мигранты вооружены.

Ага, как же, на дистанции…

Вздохнув, я решительно двинулся вперёд, пытаясь вспомнить, когда последний раз дрался. Пожалуй, что ещё в студенческие годы. Хотя в детстве доводилось частенько сойтись с кем-нибудь из пацанов на кулачках. Но когда это было…

Приблизившись, я схватил одного из азиатов за рукав куртки:

— Ну-ка немедленно оставьте девушек в покое!

Командный голос у меня поставлен, врач должен уметь не только быть обходительным, но и жёстким, когда потребуется.

Парень попытался вырвать рукав, но сделать это оказалось не так легко. Я хоть и не хирург, у которых в большинстве своём пальцы как клещи, однако регулярные физические упражнения приносили результат: я в свои годы мог десять раз подтянуться и тридцать раз отжаться.

— Э, дед, отпусти уже!

— А вы девчонок отпустите, — сказал я, не повышая голоса и по-прежнему сжимая затянутыми в перчатки пальцами рукав оппонента. — Неужели непонятно, что они не хотят с вами общаться?

— Слышь, э, ты чё, бессмертный?

Ещё один гость из среднеазиатской республики толкнул меня в грудь. Сильно толкнул, он был из них самый здоровый, я даже отшатнулся и всё-таки выпустил рукав куртки его соплеменника. Я глянул исподлобья:

— Ребята, вы не слишком оборзели? Дома у себя в Душанбе или каком-нибудь Самарканде вы себя так же ведёте?

Они тут же забыли о девушках, накинувшись на меня втроём. Я ещё успел заехать ринувшемуся первым на меня здоровяку в челюсть, в следующими миг меня просто опрокинули в снег и под крики девушек: «Помогите!» начали бить. Били ногами, я, свернувшись калачиком и закрывая голову руками, старался ущерб от этих ударов минимизировать. Но один по затылку всё же прилетел, у меня в под прикрытыми веками заплясали разноцветные огни. И тут же ещё один удар, после которого моё сознание окончательно померкло…

* * *

Я ехал в лифте. Как я в нём оказался — убей, не помню. Вот меня били, вот я потерял сознание, и вот я тут… На автопилоте, что ли, дошёл до дома?

Вот только это был не мой дом, потому что в моём доме таких лифтов, где нет ни одной кнопки, не было. Да и в любом другом, пожалуй, тоже. Даже на грузовых лифтах, на которых этот скромными размерами не походил, хоть пара кнопок да имеется.

Зеркала в лифте тоже не было, так что я не мог увидеть своего отражения и оценить, до какой степени оказался избит мигрантами. А избит, похоже, сильно, если случился такой серьёзный провал в памяти.

Я стянул с рук перчатки, осторожно ощупал лицо. М-да, отёчности имеются, шишка на затылке, запёкшаяся кровь ближе к виску, и такое ощущение, что у меня сотрясение мозга… Надо будет сейчас же вызвать «скорую», с такими вещами не шутят. А заодно в милицию… тьфу, полицию позвонить. Когда ещё этот несуразный Медведев милицию в полицию переименовал, а всё никак не привыкну.

Телефон, кстати, нашёлся в кармане пуховика. Вот только, когда я надавил на боковую панельку, экран засветился, однако отозвался лишь информацией, что аппарат не в сети. Нормально… И кстати, где я вообще нахожусь? Судя по кабине лифта, это не мой дом. На какой бы адрес я вызывал медиков и силовиков?

Да уж, здорово мне прилетело, до сих пор в голове гудит. А вот шапку из бобра, выходит, потерял. Жалко, я её лет семь носил, и сносу не было. Придётся новую покупать.

По ощущениям, если верить вестибулярному аппарату, лифт вроде бы поднимался вверх. Но поднимаюсь я уже минуты три-четыре, у нас в Пензе просто нет такой высоты зданий. Так что это за лифт и что за дом, в котором существуют такие лифты?

В этот момент кабина чуть дёрнулась и остановилась. Ещё пару секунд спустя створки разъехались в стороны, и моему взгляду открылся тускло освещённый коридор. Что это за место? Ни звука, ни движения, словно какой-то вымерший на новогодние праздники офис.

Двери не закрывались, как бы предлагая мне покинуть кабину, и после некоторой заминки я шагнул вперёд. Встал, обернулся, посмотрел на пустую кабину, ставшую уже чуть ли не родной, но всё же решительно двинулся вперёд. Удаляясь, услышал, как створки сошлись, и заработал механизм, приводящий кабину лифта в движение. Что ж, учитывая, что кнопки вызова лифта я не видел, дорога у меня одна — вперёд.

Коридор тянулся, казалось, бесконечно. Я шёл и по пути разглядывал развешанные на стенах картины райских наслаждений и адских мук. Написаны они были весьма сочно и правдоподобно. К примеру, при виде несчастного, с которого какие-то жуткие демоны живьём сдирали кожу, уже по моей коже пробежали мурашки. Зато картины рая были куда как приятнее. Под сенью деревьев, на изумрудного цвета траве возлежали обнажённые мужчины и женщины с улыбками на лицах, на мордах животных тоже застыли улыбки, тут и там протекали несущие живительную прохладу ручьи, а в небе, полном лазури, почему-то одновременно светили солнце, луна и звёзды.

Коридор казался бесконечным, я уже стал подозревать, что что-то тут неладно, учитывая ещё и эти странные картины на стенах, как вдруг увидел перед собой дверь. Дверь из дерева, такие стояли в кабинетах ещё при советской власти, да и какое-то время после, пока на смену им не пришли все эти пластиковые конструкции. На двери медная табличка с изящно выгравированной надписью: «Прием населения 24/7 без выходных и праздничных дней». Интересно…

Я взялся за холодную латунную ручку, выполненную в виде морды гаргульи… На себя или от себя? А, какая разница, не так, так этак открою, если дверь, конечно, не заперта. Оказалось, на себя.

За дверью оказалось светлое помещение, напоминавшее секретарскую. Изящный стол, за которым сидела не менее изящная девушка… Нет, скорее, молодая женщина в белоснежной блузке, из-под стола выглядывали стройные ножки в чёрных колготках и чёрных же туфельках на среднем каблучке. Перед ней стоял открытый ноутбук, за которым она работала, но при моём появлении оторвалась от экрана и клавиатуры, посмотрела на меня поверх очков в модной оправе.

— Арсений Ильич Коренев, — скорее констатировала, нежели спросила она, убрав с высокого лба светлую чёлку. — Родились 10 марта 1953 года, умерли 29 декабря 2023 года. Всё верно?

— В смысле умер⁈ — опешил я.

— Ах да, вы, наверное, ещё не поняли, где находитесь, — немного сочувственно улыбнулась хозяйка кабинета. — Арсений Ильич, это чистилище, куда все души попадают после смерти. Но мы промеж себя предпочитаем называть это место попроще — небесной канцелярией. Вы мертвы, — она бросила взгляд на экран, — уже одиннадцать минут по земному летоисчислению.

— Как умер? Какое чистилище⁈ — услышанное не укладывалось в моей голове. — Вот же я, во плоти, стою перед вами. И даже шишка на затылке болит. А разве мёртвые что-нибудь чувствуют?

— Мы просто создаём для недавно усопших такие условия, чтобы послесмертие не становилось для них слишком серьёзным шоком. Лучше, если осознание будет приходить постепенно. Некоторые, знаете ли, на эмоциях такое устраивают… Энергетика-то в усопших никуда не девается. Приходится даже архангелов вызывать.

— Со смирительной рубашкой? — на автомате пробормотал я.

— Ну почему же, есть более действенные средства, — на полном серьёзе ответила «секретарша». — И поверьте, они бы вам не понравились. Так что во избежание…

Она чуть нахмурилась, но тут же улыбнулась. А у меня мелькнула мысль, может, это какой-нибудь розыгрыш? Снимает меня сейчас скрытая камера, а потом видео окажется в интернете, или на телевидении. В пранк (вот тоже новомодное словечко) я поверил бы скорее, нежели в чистилище.

— Арсений Ильич, пройдите вон в ту дверь, а там вас уже вызовут.

Она сделала движение рукой влево от себя, и я увидел ещё одну дверь, которую раньше почему-то не замечал. Она была тоже деревянная, с не менее вычурной ручкой.

— Куда вызовут? — на всякий случай спросил я.

— К одному из наших специалистов. Ну же, смелее, — подбадривающе улыбнулась «секретарша».

Я обречённо отправился в указанном направлении, но на полпути остановился. Обернулся к «секретарше», которая с прежней, ободряющей улыбкой смотрела мне вслед. Показалось, или из-под её аккуратной причёски проглядывают маленькие рожки? Причём белого цвета, и витые, как маленькие раковины-рапаны? Я зажмурился, потряс головой, открыл глаза и уже никаких рожек не увидел.

— Э-э… Скажите, любезная, а что с теми девушками? Ну, из-за которых я во всё это вляпался?

— Секунду.

Она повернулась к монитору ноутбука, пробежалась наманикюренными пальчиками по клавишам.

— С ними всё в порядке. Эти негодяи, которые вас избили, увидев, что натворили, тут же убежали. А девушки вызвали «скорую медицинскую помощь». Впрочем, вам она уже не поможет. Кстати, ваших убийц найдут через 13 часов, 27 минут. Все получат сроки, от трёх до двенадцати лет.

— Ясно, — пробормотал я. — Спасибо!

Ну, хоть с девушками обошлось, не зря пострадал. Да и этих подонков засадят, пусть и не на столько длительные сроки. За воровство и то порой больше дают.

Я кинул прощальный взгляд на «секретаршу», и шагнул к двери. Потянул ручку на себя и… Оказался в ещё одном длинном коридоре, вот только он теперь напоминал больничный. Вернее, коридор какой-нибудь поликлиники. Вдоль обеих стен тянулись ряды жёстких кресел, на которых сидели десятки людей самых разных возрастов: от девушки лет шестнадцати с крашеными в разные цвета волосами (причём на девице были лишь маечка и трусики), до пожилых. Кто-то сидел молча, понурив голову, кто-то плакал, а две бабушки вполголоса о чём-то между собой общались.

При моём появлении почти все повернули головы в мою сторону, включая сидевшую ближе всех ко мне девушку, которая до этого сосредоточенно сковыривала чёрный лак с ногтя большого пальца левой руки. Наверное, готка. У меня внучка одно время в таком же прикиде ходила, пока нормального парня не встретила.

— Вы последняя? — спросил я, присаживаясь рядом с ней на свободное место.

При этом, обернувшись назад, никакой двери я уже не заметил. М-да. Похоже, пути назад и впрямь нет.

— Тут вызывают, — буркнула готка, и снова вернулась к прерванному занятию.

Я помолчал, затем всё же не выдержал, спросил:

— А с какой периодичностью вызывают?

— При мне одного только, который без башки был, вызывали, а я тут фиг знает сколько уже сижу, минут тридцать наверное, — ответила она, отколупав наконец-то кусочек лака.

— Без башки?

— Ну да, — пожала она плечами, придирчиво осматривая ноготь. — Без башки. Если не врёт, то пьяный на рельсах уснул, вот поездом и отфигачило. Он её как арбуз подмышкой таскает, она сама по себе говорит.

— Однако…

Я не нашёлся, что ответить. А девушка переключилась на другой ноготь.

— А вы-то как сюда угодили?

— Таблеток нажралась, — как ни в чём ни бывало призналась девица. — Парень меня бросил.

— Однако, — повторил я подобно Ипполиту Матвеевичу из «Двенадцати стульев», только не с такой протяжно-удивлённой интонацией.

Нет, конечно, во все времена хватало дур и дураков (но в основном дур), которые из-за несчастной любви лезли в петлю, вскрывали вены или вот как эта, горстями жрали какое-нибудь снотворное, чтобы уснуть навеки. Но я этого не понимал. Было бы из-за чего… Особенно когда у тебя вся жизнь впереди, и ты ещё наверняка встретишь свою судьбу.

— Наверное, в ад попаду, — всё тем же спокойным голос заявила девица.

— Почему? — не сразу сообразил я.

— Так самоубийца же, а таким вроде прямая дорога в ад. Я в интернете читала.

В этот момент по ходу движения раздался чей-то недовольный голос:

— Ну сколько можно тут торчать⁈ Я уже, кажется, начал разлагаться!

В этот момент из дальнего конца коридора появилась полноватая, с крашеными будто бы перекисью водорода волосами женщина, напомнившая мне какую-нибудь продавщицу овощного магазина времён СССР, сурово оглядела собравшихся и громко, противным голосом, спросила:

— Кто здесь Коренев?

Я не сразу сообразил, что назвали мою фамилию, а услышав, почувствовал, как сильнее прежнего заколотилось сердце. Почувствовал, что вот, теперь окончательно решится, куда меня отправят. Интересно, в аду на самом деле так жутко, как было изображено на недавно виденных картинах? Хотя почему сразу ад⁈ Я никого в своей жизни не убил, не покалечил, не обокрал… Нет, среди моих пациентов, конечно же, были умершие, но я делал всё возможное, чтобы спасти им жизни.

— Коренев? Кто здесь Коренев⁈

— Я здесь!

Голос был словно не мой, сам себя едва услышал, на всякий случай ещё и поднял руку, как школьник. Женщина меня наконец увидела.

— Ну и чего сидим? Быстренько за мной.

Кое-как поднялся — ноги были словно ватные.

— А почему его без очереди⁈

Это был тот же голос, что совсем недавно заявлял, что начал разлагаться. Принадлежал он мужчине лет шестидесяти с почти лысой головой, на нём были только очки в позолоченной оправе — и больше ничего. Он сидел, сведя ноги вместе, да ещё сверху прикрывая причинное место ладошками. Тётка же упёрла рука в бока, поджала губы, презрительно хмыкнула, после чего выдала:

— Уж вы бы, гражданин Пузанов, помолчали. Тоже мне, додумались, в 66 лет на 18-летней студентке скакать!

— Извините, но она совершеннолетняя, — краснея, пролепетал Пузанов.

— Я вообще-то о другом, — укоризненно покачала головой тётка. — Забыли, что у вас сердце слабое⁈

Тут она перевела взгляд на меня, топтавшегося рядом.

— Коренев, давайте за мной.

Мы двинулись по коридору, который заканчивался обычной деревянной дверью, крашеной светлой краской, причём даже местами облупившейся. Надо же, какая реалистичность!

Тётка толкнула дверь:

— Заходите.

Я вошёл, сопровождающая вошла следом. Это был довольно скудно обставленный кабинет, главным предметом мебели оказался массивный стол у дальней стены. Я не сильно разбираюсь в сортах дерева, но здесь, думаю, был использован дуб и, возможно, морёный. За этим-то столом и сидел довольно невзрачный тип в очках с круглой оправой, со своими нарукавниками напоминавший какого-нибудь английского клерка викторианской эпохи. Он ещё и пользовался гусиными перьями — два пера торчали из чернильницы, третьим он что-то корябал на листе желтоватой бумаги, похожей на пергамент. Ещё на столе в канделябре на четыре свечи горели три, одна куда-то запропастилась. Либо хозяин кабинета на свечах экономил.

— Коренева привела, — доложила ему тётка.

— Благодарю, Луиза Павловна, — кивнул тот.

Голос у хозяина кабинета был такой же невзрачный, как и он сам. Да ещё и слегка гнусавый. Судя по шмыганью покрасневшим носом, слезящимся глазам и лежавшему тут же на столе скомканному носовому платку, «клерк» страдал насморком. Надо же, какой реализм! Или он сам по себе такой артистичный?

— Присаживайтесь, я постараюсь вас долго не задерживать, — сказал он, когда дверь за Луизой Павловной закрылась.

— Да мне, собственно говоря, теперь и спешить некуда, у меня впереди целая вечность, — философски заметил я, усаживаясь на скрипнувший подо мной стул. — У меня даже анекдот есть в тему. Могу рассказать.

И видя, что «клерк» вроде бы не имеет ничего против, начинаю:

— В общем, попадает мужик в рай. Все хорошо: люди, еда, даже женщины. И спрашивает архангела: «А можно одним глазком на ад взглянуть?» Дают ему посмотреть, а там ровно всё то же самое, включая ландшафт, но люди почем-то плачут и страдают. «Почему все они такие несчастные?» — спрашивает удивленный мужик. «Да просто они думают, что в раю лучше».

— Рад, что у вас хватает самообладания шутить, — улыбается собеседник, шмыгая носом. — Но всё же не будем задерживать остальных. Если бы не просьба свыше — вы бы сейчас так и сидели в очереди.

Интересно, кто это там за меня так печётся? Уж не сам ли… Так-то я по жизни всегда был атеистом, даже когда атеистом стало быть немодно, когда даже Президенты и их камарилья на каждый праздник шастали в храм, но вот то, что происходило сейчас, серьёзно пошатнуло мои убеждения.

— В общем, Арсений Ильич, свыше вам было отмеряно прожить 92 года. Увы, в результате трагической случайности вы ушли из жизни в возрасте 70 лет. К сожалению, и мы иногда допускаем просчёты, не грешит тот, кто ничего не делает, — развёл он руки в стороны.

— Понимаю, — покивал я. — Но лишние 22 года оказались бы совсем не лишними… А может, я возрожусь в другом теле? Или идеи индусов у вас популярностью не пользуются?

— Почему же, некоторые души получают возможность прожить несколько жизней, и не только человеческих, прежде чем окончательно определятся в райские кущи или кипящие котлы ада… Это я так образно выражаюсь, для вас более доходчиво, — на лице «клерка» появился намёк на улыбку, но он тут же снова стал серьёзен. — У вас же, Арсений Ильич, немного другая ситуация. Мы даём вам возможность ещё раз прожить вашу жизнь. Только не с момента появления на свет, а с 1976 года, когда вы окончили медицинский институт. Перед вами будут открыты все дороги, но, возможно, даже если вы захотите прожить точно такую же жизнь, что-то может пойти не так.

Он взял со стола носовой платок, смачно высморкался и, прежде чем я успел хоть что-то спросить, продолжил.

— И вот ещё что… В качестве, скажем так, компенсации за нашу оплошность в своей новой жизни вы приобретёте некоторые способности, которых у вас не было в жизни прошлой.

Вот тут я подобрался, словно гончая, почуявшая запах добычи.

— А можно об этом чуть подробнее?

— Всему своё время. А прежде чем мы попрощаемся, пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Он подвинул ко мне лист пергамента и чернильницу с торчавшим из неё пером, показывая обгрызенным ногтем, где нужно поставить подпись.

«Я, Коренев Арсений Ильич, даю своё согласие на предложение архангела Рафаила вернуть мне молодость, а также принимаю от него ДАР».

— Так вы…

— Ну да, архангел Рафаил — великий целитель всех живых существ. Я, конечно, мог бы показаться во всей своей красе, но увиденное может вас… хм… немного шокировать. На самом деле я выгляжу несколько иначе, нежели меня изображают иконописцы. Давайте, ставьте уже подпись.

Даже не кровью, а обычными чернилами, подумал я, делая росчерк пером. А спустя мгновение свет в моих глазах померк, и я почувствовал, что куда-то лечу.

Глава 1

— Сенька! Сенька, да что с тобой⁈ Сеня, очнись!

Я с трудом разлепил веки и тут же снова закрыл глаза, едва не ослепнув от яркого солнца. Откуда ему здесь взяться, по-настоящему летнему и жаркому, в конце декабря⁈ Мало того, спине было горячо, словно бы я лежал… Хм, на раскалённом песке, и возможно, это был пляж, так как я явственно слышал шум набегавшей волны, плеск воды вкупе с радостными детскими воплями, крики чаек и ещё доносившуюся откуда-то издалека из радиоприёмника или магнитофона песню ВИА «Весёлые ребята» под названием «Тебе, я знаю, всё равно». Ну и ещё взволнованные голоса совсем рядом, которые казались мне смутно знакомыми.

Я вновь попытался открыть глаза, но уже не так широко, как только что, и на этот раз сумел различить лица склонившихся надо мной людей. А в следующее мгновение снова зажмурился. Потому как то, что я увидел, в моём сознании никак не хотело укладываться.

А увидел я лица своих институтских товарищей… Мужественное, с голливудским прищуром Клинта Иствуда лицо Димки Петровского, который, думаю, вполне мог бы состояться и как актёр, чуть скуластое и веснушчатое рыжеволосого Олега Морозова, и серьёзное, с большими очками на чуть мясистом и крючковатом носу Марка Беленького. И все они с тревогой смотрели на меня.

На лечебном факультете Саратовского мединститута преимущественно обучались девушки, а если точнее, то в двух выпускных потоках учились 79 молодых людей и 103 представительницы прекрасной половины человечества — почему-то эти цифры намертво вклинились в мою память. Наша четвёрка сдружилась сразу, этому способствовал и тот факт, что нас заселили в одну комнату в общежитии мединститута. Все мы приехали из разных городов: я из Пензы, Димка из Тамбова, Олег из Красноармейска Саратовской области, а Марк из Липецка. Уже на первом курсе из нас получилась сплочённая команда, мы старались жить по принципу «один за всех, и все за одного». Нас даже называли в институте «четыре мушкетёра».

Только всё это было полвека назад. В 76-м мы закончили институт и нас разбросало кого куда. Я, к примеру, посещал кружок при кафедре госпитальной терапии, увлекся кардиологией и в итоге остался в клинической ординатуре на кафедре, которая базировалась в саратовской областной больнице. Петровского отправили в Ярославль, Беленького в Брянск, а вот Олегу в этом плане повезло — образовалась вакансия в райбольнице его родного Красноармейска. Понятно, что все трое отправились интернами — годовая интернатура была введена относительно недавно, в 69-м, и просуществовала в моей реальности до 2016 года.

Я же через три года был приглашён в Пензенскую областную больницу имени Бурденко. Ещё три года спустя распахнула свои двери новая клиническая больница имени Захарьина, куда меня сразу же пригласили в отделение кардиологии, которое я возглавил в 1983-м, будучи к тому времени кандидатом медицинских наук. А в 98-м вновь вернулся в областную, также руководителем отделения кардиологии, к тому времени уже в статусе доктора наук.

Судьба у всех нас сложилась по-разному. Морозов после интернатуры поступил в Ленинградскую Военно-медицинскую академию, а в 1981-м в звании капитана медицинской службы погиб в Афганистане. Марк Беленький после интернатуры вернулся в Липецк, стал известным анестезиологом, умер от онкологии в 2012-м. Так что из «мушкетёров» в живых на ноябрь 2023-го оставались только мы с Петровским.

В живых… Я вспомнил, как у меня, кардиолога с почти полувековым стажем, избили на Олимпийской аллее «гости» из Средней Азии, и как затем я оказался… Чёрт, это и правда было чистилище? Во всяком случае, воспоминания были довольно реалистичными. И этот архангел, заявивший, что произошла ошибка и они отправят меня почти на полсотни лет назад, да ещё снабдят какими-то способностями… Интересно, в чём они выражаются? Проявятся ли они в ближайшее время — или хотя бы когда-нибудь — или надеяться даже не стоит?

— Похоже, всё-таки тепловой удар, — услышал я голос Марка. — Давайте перенесём Арсения в тень, и нужно сделать ему влажный компресс на голову. Ещё попить хорошо бы дать воды, а у нас он только пиво.

— Тень вон, под «грибком», а носовой платок сейчас в Волге намочу. Он у меня чистый, — уточнил второй голос.

Это уже Димка говорил. Я открыл глаза и увидел, что вокруг понемногу собирается народ. На меня смотрели кто с любопытством, кто с сочувствием. Слышались советы, кто-то предлагал вызвать «скорую». Одна пожилая женщина негромко высказалась по поводу, что, мол, нечего пиво пить на пляже, ещё бы водку с собой принесли.

Я приподнялся на локтях. К шуму в ушах добавилось лёгкое головокружение, однако в целом я чувствовал себя сносно. Покосился на парочку со «Спидолой», из которой уже доносилась следующая песня в исполнении Магомаева про лучший город земли.

— Парни, не надо меня никуда тащить, вроде нормально себя чувствую.

— Ты уверен? — нахмурившись, спросил Беленький. — Просто так сознание не теряют. Всё же, думаю, стоит тебе перебраться в тень. Сам сможешь встать?

Ох уж этот его менторский тон, над которым мы всегда беззлобно посмеивались… На меня нахлынуло чувство какой-то непонятной тоски, смешанной с ностальгией, аж ком в горле встал, да ещё в носу защипало. Я сделал глубокий вдох, приводя себя в чувство.

— Смогу, чего же не смочь, — выдавил я из себя, как мне показалось, немного жалкую улыбку.

Вскоре я оказался под шляпкой покосившегося пляжного «грибка», по соседству с сидевшей на расстеленном покрывале бабушкой, которая в этот момент назидательным тоном что-то выговаривала девочке лет пяти, наверное, внучке, одетой в одни только красные трусики. На бабуле был допотопный купальник в виде сатинового бюстгальтера на пуговицах чёрного цвета, из которого вываливались дряблые груди, и таких же чёрных, семейных трусах типа унисекс.

В тени я и впрямь почувствовал себя комфортнее, а тут ещё мне всё же на лоб положили смоченный в воде носовой платок. Парни перетащили сюда одежду, а заодно и банку с пивом, которую сейчас держал в руках Олег. Банка была трёхлитровой, на треть наполненная жидкостью тёмно-янтарного цвета. Пиво производства местного пивзавода. Не самое плохое, кстати. Помнится, продавалось в Саратове бутылочное пиво под названием «Саратовское» — так вот дрянь редкостная. А вот разливное ещё можно было пить.

В этот момент я и вспомнил, как полвека назад после сдачи госэкзаменов мы вчетвером отправились на Волгу отметить это дело, затарившись парой трёхлитровых банок местного пива и вяленой чехонью. Причём банки можно было купить прямо возле пивзавода, там ими постоянно торговали старушки. Отмывали банки из-под огурцов или что там в них раньше было, сок, может, какой, а потом торговали ими возле магазинчика у пивзавода. Втридорога драли за свою стеклотару, но покупатель всегда находился. Не всё же пиво в полиэтиленовые пакеты наливать.

А чехонь я обожал. Когда позже проездом или по делам оказывался в Саратове, то всегда закупался на «Центральном колхозном рынке», в народе его называли Сенной, по неофициальному названию площади. Это что же, Рафаил, как и обещал, отправил меня в этот самый день?

Банка, похоже, какое-то время стояла в воде, закопанной в прибрежный песочек, так как пиво было ещё относительно прохладным. Я сделал глоток… Уф, класс! И, даже не успев сообразить, что товарищам уже ничего не останется, нагло опорожнил банку.

— Пардон, братцы, не удержался, — изобразил я кота из «Шрека» — некогда любимого мультика внуков.

Парни заулыбались, а Димка похлопал меня по плечу:

— Да у нас же ещё вон банка в воде стоит. Ты же сам её ставил… Сейчас принесу.

Он метнулся к воде, а Олег сунул мне промасленный газетный свёрток:

— Чехонь будешь?

Из свёртка на меня соблазнительно пахнуло вяленой рыбой, я почувствовал, как рот моментально наполнился слюной. Вскоре я уже чистил рыбёшку, отрывая от хребта сочные, жирные кусочки солоноватого мяса, буквально таявшие во рту. А рядом стояла полная банка тёмно-янтарного саратовского пива, из которой мы отпивали по очереди — рыбу парни тоже не оставили без внимания.

Потянувшись к очередной рыбёшке, я зацепился взглядом за название газеты. Это была «Заря молодёжи» — орган Саратовского обкома ВЛКСМ. Дата стояла 16 июня 1976 года, среда.

— Свежая? — спросил я Марка, который обстоятельно разделывал чехонь.

— Кто? Рыба?

— Я про газету.

— А-а… Вчерашняя вроде… А что?

— Да нет, так просто.

Значит, сегодня 17-е июня, четверг. Ну да, последний экзамен, если память не изменяет, мы должны были сдать вчера, а завтра получить на руки дипломы и распределения на интернатуру и ординатуру.

Между тем Димка уже приник к новой банке, а потом она пошла по кругу. В это время мы как-то не переживали по поводу того, что можно чем-то заразиться, употребляя напитки из одной стеклопосуды. Вон и продавщицы кваса наливают в одни и те же стаканы и кружки, ополоснув их в фонтанчике, да и в автоматах с газированной водой та же ситуация, и никому в голову не приходило заморачиваться из-за такой ерунды.

Димка достал пачку сигарет «Плиска», на упаковке которой красовался всадник с копьём, щелчком выбил одну сигарету, и вскоре уже делал первую затяжку. Его примеру тут же последовал Олег, он курил тоже болгарские, только «Дерби». Мы с Марком, точно помню, курить за время учёбы так и не пристрастились, хотя я честно пробовал ещё в подростковом возрасте — не зашло.

Запивая пивом чехонь, я глядел на раскинувшуюся перед мной гладь Волги с парившими над ней чайками и с одиноким парусом какой-то небольшой яхты, слушал на радостный гомон малышни, под присмотром взрослых копавшейся в прибрежном песке с ведёрками и лопатками… Хорошо! От шума в ушах и лёгкого головокружения не осталось и следа. Я чувствовал себя полным сил, готовым буквально горы свернуть, так, как не чувствовал себя уже лет тридцать. Если даже это сон, включая чистилище — то сон положительный во всех отношениях. А может, я всё-таки умер, и теперь это мой личный рай? Ну или что там после смерти бывает…

А теперь вот очнулся хрен знает где… Хотя почему хрен знает — очень даже понятно, где. Пляж «Городские пески» располагался на острове, рядом с возведённым несколько лет назад мостом через Волгу. Мост соединял Саратов и Энгельс, на остров с него можно было спуститься по лестнице, прямо к пляжу. Островок быстро стал популярным местом отдыха у саратовцев и жителей Энгельса, да и десятилетия спустя здесь летом будут собираться толпы отдыхающих. Наведывался я в Саратов впоследствии неоднократно, и на пляж этот как-то заглядывал. Жаль, загадят его со временем, но пока песочек был относительно чистым, если не считать мелкого мусора и обрывков газет — никаких пластиковых бутылок тут не имелось и в помине[1]. Да и в остальном тут за чистотой следили, хотя «беспризорный» фантик от конфеты «Гулливер» всё-таки попался мне на глаза.

Пляж выглядел весьма натурально, как и песок, на котором я сидел. Снова вспомнилось место, куда я попал перед тем, как оказаться здесь. На самом деле это было или всего лишь посмертные видения? Если последнее, то очень уж реалистично получилось. А то, что я сейчас наблюдаю? Это тоже видения? Если даже так, то и хрен с ним, буду воспринимать как реальность.

— Ну как, смотрю, полегчало? — спросил Петровский.

— Ох, и впрямь полегчало, — не сумел сдержать я улыбки. — Я даже, пожалуй, искупался бы, а то вон после прохладного пивка пот малость прошиб.

— Ты что, тебе сейчас нужен покой…

— Покой нам только снится, — беспечно отмахнулся я.

Я встал и решительно направился в сторону берега. И чем ближе к кромке воды, тем больше ускорял шаг, а в итоге с разбегу влетел в набегавшую волну и поплыл, делая мощные гребки, аккурат в сторону моста, соединявшего Саратов и Энгельс. Плавать я умел и любил, на разных соревнованиях за институт брал призовые места, да и впоследствии летом едва ли не каждые выходные старался проводить у воды, а в остальное время года ходил в бассейн. Сейчас же молодое тело было просто переполнено силой и энергией, так что я уверенно проплыл кролем метров двести, прежде чем остановиться и оглянуться назад. Димка и Олег плыли за мной на небольшом отдалении, причём Петровский уходил в отрыв. А Марк Беленький остался на берегу, стоял у кучки наших вещей под грибком, глядя в нашу сторону, зачем-то прикрыв глаза козырьком ладони, хотя и находился в тени.

Я лёг на спину, лениво покачиваясь на волнах, и закрыл глаза. Кайф! Так здорово я себя не чувствовал целую вечность. Если это сон, то пусть он никогда не кончается. Или хотя бы продлится подольше.

— Ну ты и рванул! Похоже, Сеня, ты у нас в полном порядке.

Парни наконец доплыли до меня, первым, судя по голосу, Димка. Я открыл глаза, повернул голову, стараясь чтобы вода не залилась в ухо. Олег отстал от Петровского не сильно.

— Не похоже на тепловой удар, — продолжал между тем товарищ. — После теплового удара так не плавают. Притворялся, что ли?

— Да нет, правда сознание потерял, — словно бы оправдываясь, ответил я. — А когда очнулся, быстро в себя пришёл. Может и правда это не тепловой удар был, а что-то другое.

— Я бы на твоём месте проверился, вдруг у тебя в мозгу какое-нибудь новообразование появилось и так дало о себе знать, — высказался доплывший до нас Морозов.

— Типун тебе на язык, — покосился на него Димка. — Хотя да, провериться не мешало бы. Что, может, обратно к берегу? Мы же хотели в чебуречную ещё зайти, а я уже проголодался как собака. Одной чехонью сыт не будешь, от неё ещё больше аппетит разыгрался.

В тот же момент у меня в животе заурчало — так отреагировал мой молодой организм на упоминание чебуречной. Я помнил кафе «Чебуреки», в которое мы любили студентами захаживать. Оно располагалось на улице Братиславской. Правда, когда мы поступали в институт, улица ещё называлась Вольской. Только три года назад в честь города-побратима Братиславы она получила новое название. Впрочем, в 91-м Братиславская снова стала Вольской. Вернее, станет… Чебуреки там готовили сочные, и стоили они, если память не изменяет, 12 копеек за штуку. Для вечно голодного и вечно нищего студента неплохой вариант.

Впрочем, не такими уж и нищими мы были. Не сильно рассчитывая на родственников, помогавших нам по мере сил — Морозову, например, из деревни постоянно присылали домашние сало, колбасу, всякие закрутки, которые мы тут же съедали — вся наша четвёрка ещё и пусть нечасто, но разгружала вечерами, а то и ночами вагоны на товарной станции «Саратов-2». Даже Марк Беленький пахал наравне со всеми, так что, несмотря на его неказистый вид, который подчёркивали вечные очки, парнем он был жилистым, а в борьбе на руках с ним мог соперничать далеко не каждый.

Так вот на разгрузке вагонов мы имели примерно по 10–15 рублей за вагон. Если какие-нибудь арбузы или ещё что-то, удобное в разгрузке — платили меньше, а если, к примеру, приходили вагоны с цементом в многослойных бумажных мешках, то по высшей планке. Ну и в больнице подрабатывали: на первых курсах санитарами, зарабатывая мойкой полов в отделениях, кормёжкой лежачих больных, помогая менять под ними постельное бельё, выносом мусора, а с третьего курса — медбратьями, иногда оставаясь на ночные дежурства.

Так что на эти вот тёмно-коричневые, расклешённые по нынешней моде от бедра брюки, бежевый батник (попросту рубашка) в тонкую красную полосочку, и полуботинки на платформе и с мощным каблуком, делавшие меня при моём среднем 177-сантиметровом росте выше на 3 сантиметра, я заработал честным физическим трудом. Помню, помимо обычных штанов (не считая трико с кедами для уроков физкультуры) и запаса рубашек имелась у меня ещё модная чёрная водолазка, должна лежать сейчас в комнате общежития.

Надо было на джинсы копить, они сейчас как раз набирают популярность в стране Советов, куда более удобная одежда в обиходе. А клёши через пару лет начнут отходить в прошлое. Да и ботинки… В такую погоду в них ходить — это что-то. По идее сандалии бы натянуть, а лучше лёгкие кроссовки, но в СССР с кроссовками беда. Свои появятся лет через пять, не раньше, а импортные можно купить только у фарцовщиков. Если ты, конечно, не сын дипломата или капитана сухогруза, ходящего в загранплавание. Или не спортсмен, благодаря высоким спортивным результатам имеющий возможность выезжать за границу.

Парни были одеты примерно так же, разве что Марк носил обычные брюки и ботинки. Всё-таки для него медицина была на первом месте, а всё остальное он считал несущественным. Ну, кроме, наверное, нашей дружбы, которую мы сумели пронести с первого курса до… В общем, исходя из того временного отрезка, в который я попал, с первого по шестой.

Ещё у меня были солнцезащитные очки, что я обнаружил, разбирая свою одежду. Да-да, помню, как купил их этой весной за пятёрку с рук у студента с хирургического факультета. Батя у него занимал хорошую должность, будучи заместителем директора Саратовского жирового комбината, в составе различных делегаций выезжал за границу, откуда регулярно привозил какой-нибудь дефицит. Эти очки с наклейкой «Ray-Bans» были привезены из Венгрии, но я отнюдь не был уверен и в той жизни, и сейчас, прожив ещё почти полвека, что это не подделка, а настоящая «фирма́».

Тем не менее, в этих очках, в батничке, расклешённых брюках и полуботинках на платформе я выглядел модным парнем. Сейчас, с высоты прожитых лет, всё это выглядело наивно и смешно. Ну хоть волосы до плеч не отпустил. Да особо и не отпустишь с военной кафедрой. Полковник Смирнов считал, что будущему медику не пристало выглядеть, как какому-то «хыппи». Опять же, длинные волосы под шапочку убирать замучаешься. Девчонки вон как мучились зачастую, пытаясь прибрать свои кудри. Так что в институт мы одевались куда как более скромно, предпочитая обычные брюки и пиджак, да и рубашку скромных оттенков, ну или водолазку.

А пошарив по карманам брюк, помимо нескольких купюр и горстки мелочи обнаружил наручные часы «Командирские». То-то у меня на левом запястье виднелась незагорелая полоска кожи. Это были те самые, знаменитые «Командирские», Чистопольского часового завода. Мне же их мама подарила, когда я поступил в ВУЗ. Сумела урвать в «Военторге» ещё зимой, за 45 рублей, и хранила, спрятав от меня, ждала, пока поступлю. А вот если бы не поступил? Наверное, всё равно бы подарила. Они меня сопровождали по жизни почти тридцать лет, пока окончательно не вышли из строя, после чего пылились в серванте.

Мама… Как же я по тебе соскучился! Ничего, скоро увижу. Насколько я помнил, в Пензу я должен попасть буквально на днях, после того, как получу направление в клиническую ординатуру в саратовской областной больнице, к которой приступлю в августе. До этого в Саратове можно не появляться. В принципе, расстояние-то между городами всего ничего, чуть больше двухсот километров по трассе, так что я иногда наведывался домой и на выходные, не говоря уже про летние и зимние каникулы. Для мамы радость, да и мне хорошо: всегда накормят вкусным борщом и любимыми пирожками с капустой и яйцом. С собой обратно тоже прихватывал, угощал друзей.

А вот отец ушёл рано, когда мне было 15. Он всю жизнь проработал врачом на «скорой», вернее, все свои 43 года, пока однажды в их «буханку» не влетел гружёный щебёнкой «МАЗ». Погибли водитель и мой отец, а ехавшая с ними фельдшер на всю жизнь осталась инвалидом. Водитель грузовика был трезв, просто торопился на объект, и не справился с управлением.

— Банки куда денем? — выводит меня из грустных воспоминаний голос Морозова. — Не тащить же их с собой.

В прошлый раз мы их, кажется, тут и оставили. Память меня не подвела.

— Да вон давай у кустиков поставим, — предложил Беленький с несвойственной представителям его национальности расточительностью. — Может, кому пригодятся.

Хм, а ведь такую банку можно было сдать, кажется, за 40 копеек. Две банки — 80 копеек. Это же почти два литра пива! Но Марк и впрямь почти ничем не походил на потомка Авраама, во всяком случае в его характере черт, присущих людям этой национальности, я не замечал на протяжении многих лет, благо что время от времени мы пересекались.

— Мальчики, вы банки выбросить хотите? — услышали мы голос бабушки из-под «грибка». — Отдайте лучше мне.

Мы не отказали пожилой женщине в её просьбе. Ну а что, огурчики-помидорчики засолить — самое то.

По ходу дела на всякий случай всё же незаметно себя ущипнул… Больно! Место щипка сначала побелело, и тут же стало наливаться краснотой. Нет, не похоже на галлюцинации. А может, на мне какие-то новые приборы или препараты испытывают? Погружение в виртуальную реальность… Но опять же, такая реалистичность! Что ж, в любом случае будем пока принимать всё происходящее как данность. Не бежать же в ближайшую психбольницу с криком: «Помогите! Я сошёл с ума!»

До улицы Братиславской мы добрались на показавшемся мне допотопным троллейбусе. Проезд стоил 4 копейки, две двухкопеечных монетки у меня нашлись, бросил их в прорезь кассового аппарата, прокрутил круглую рукоятку, оторвал высунувшийся язычок билета. Посмотрел цифры… Нет, не счастливый.

«Совесть пассажира — лучший контролёр», — гласила надпись на прилепленной к стеклу над кассой табличке. И ведь платят… Нет привычки у советского человека обманывать государство, во всяком случае, у большинства населения СССР. Хотя контролёры, бывает, ходят с проверками, аж на целый рупь могут оштрафовать. А можно было вообще бесплатно проехать. В школьные годы мы так не раз поступали. Когда народу мало, подходишь, задеваешь покрепче монетоприемник, и звук такой, будто ты туда мелочь кинул. Ну и билет отрываешь с наглой мордой.

Салон автобуса был полупустым, народ дальше станет садиться, и мы заняли два двухместных сиденья с теневой стороны, под отодвинутой форточкой, где нас приятно обдувал ветерок. За окном проплывал давно, казалось бы, забытый пейзаж с наглядной агитацией в виде растяжек и баннеров «Слава КПСС!», «СССР — оплот мира!», «Комсомольцы — вас ждёт БАМ!»… А мы болтали. Болтали о разном. Начали с обсуждения моего странного обморока, но я постарался быстро эту тему задвинуть, после чего перескочили на экзамены, вспомнив Курицыну, которая благополучно эти экзамены завалила, и ей предстояло идти на пересдачу. Поговорили о том, кого какое будущее ждёт. В мечтах все видели себя главными врачами больниц, докторами наук, профессорами… Я про себя посмеивался, так как своё будущее знал наверняка. Если оно, конечно, у меня есть. Не самое героическое, вполне себе обыденное, звёзд с неба я никогда не хватал. Хотя, если я задержусь в этом времени и этом себе молодом, наверное, что-то можно будет и изменить в своей судьбе в лучшую сторону, избежать каких-то ошибок. Да и опыт, знания… Кандидатскую могу хоть сейчас написать. Правда, та, которую я писал в той своей жизни, включала в себя исследования, проводившиеся в 1980-е годы. Тут да, придётся подумать, как всё это адаптировать к настоящему времени, ну или хотя бы к концу 1970-х. Если, опять же, я до них доживу. А то вдруг сейчас проснусь и увижу над собой лица яйцеголовых, как любят выражаться на Западе в отношении всякого рода учёных-вивисекторов.

А пока я наслаждался жизнью, к тому же после пива чувствовал лёгкий хмель в голове, и глупая улыбка так и не сползала с моей физиономии, хоть я периодически старался удержать свои губы от расползания в стороны. Это происходило само собой, как только я терял над ними контроль.

Наконец прибыли. От остановки до чебуречной надо было пройти ещё метров двести. «Дом книги», ТЮЗ… А вот и старое, ещё дореволюционной постройки здание, в котором и располагалось кафе «Чебуреки». Мне это живо напомнило центр Пензы, улицу Московскую и здание, где одновременно располагались Ленинский РОВД и «Шашлычная». Такое же старое, но более симпатичное по архитектуре.

В кафе народу было немного, мы заняли столик на четверых возле здоровенного фикуса Бенджамина. Точно, тут мы и сидели, у этого двухметрового растения с вечно покрытыми пылью листьями. Ну хоть поливать его не забывали, судя по влажной земле в большом керамическом горшке, из которого этот фикус и произрастал.

Я не ошибся, чебуреки стоили 12 копеек штука. Были они каждый размером с лапоть, и мы взяли сразу по три чебурека на брата, плюс по два стакана прохладного кизилового компота, которым славилось это заведение.

Я ел чебуреки, стараясь, чтобы бульон не попал на рубашку, пил компот, и всё не мог поверить в реальность происходящего. Хотя, казалось бы, куда уж реальнее. Ну, читал в детстве «Машину времени» Герберта Уэллса, мечтал, как было бы здорово стать обладателем такой машины, чтобы перемещаться и в прошлое, и в будущее… Но и предположить не мог, что, хоть когда-нибудь сам окажусь в прошлом. Да, можно было составляться на высшие силы, но при всём при этом в глубине души я оставался атеистом.

Товарищи снова обратили внимание на моё задумчивое состояние.

— Сень, ты чего такой? — спросил Марк.

— Какой? — всё ещё сохраняя на лице мечтательную улыбку, я вернулся в реальность.

— Странный какой-то. Всё время улыбаешься, как будто в «Спортлото» автомобиль выиграл.

Да уж, то, что со мной произошло, будет почище какой-нибудь халявной машины. Даже «Волги» 24-й модели — её уже выпускали, и пару раз я видел новую «волжанку» в окно автобуса на пути к чебуречной. Да даже «Мерседеса» или «Феррари», если уж на то пошло! Если я получил возможность прожить свою жизнь заново… Нет, до сих пор я не мог в это поверить.

— Так чего грустить-то? Отучились, свобода! Вся жизнь впереди! Все дороги перед нами открыты!

— Вот за это надо выпить!

Марк поднял стакан, мы подняли свои, чокнулись, прежде чем их опустошить.

А затем отправились в общежитие. Студенты к концу обучения уже знали, кому куда придётся ехать по распределению, так что начиная с завтрашнего дня завтра народ из общежития массово выезжает. Мне тоже придётся съехать, поеду домой, а по возвращении мне уже должны будут выделить от Горздрава койку в другом общежитии. Я в нём проживу до Нового года, после чего переберусь на съёмную квартиру. Так и проживу там до своего возвращения в Пензу, которое случится после защиты кандидатской.

В холле общежития в будке за стеклом сидела Мария Павловна. Волосы с проседью, строгий взгляд поверх очков.

— Что, скоро съезжаете?

— Съезжаем, Марь Пална, — за всех ответил Димка. — Отдохнёте наконец от нас.

— С Саратовом только Арсений не прощается, его в ординатуре оставляют, — добавил Марк.

— Да? А жить ты где, Сеня, будешь?

— Или комнату в общежитии от Горздравотдела подыщут мне к августу, или снимать буду. Посмотрим по ситуации.

— А пока куда?

— Пока домой съезжу, отдохну от учёбы, прежде чем с головой окунуться в ординатуру.

Наша комната находилась на третьем — мужском — этаже. Первый был хозяйственный, там царствовали комендантша Анна Владимировна и завхоз Николай Семёнович. На этом же этаже располагались душевые. Второй этаж был женским, третий мужским, четвёртый снова женским, и пятый — опять мужским. По пути успели поздороваться и немного пообщаться с несколькими студентками с нашего курса, при виде которых в моей груди учащённо забилось сердце. Как же, Верочка Розова была моей любовью, я делал попытки за ней приударить, но девушка оставалась неприступной крепостью. После уже я узнал, что у неё в Камышине был парень, который обещал на ней жениться, как только она закончит обучение, так что у меня изначально практически не было шансов.

Кстати, Олег тоже делал попытки за ней приударить, намекая, что Розова и Морозова — почти одинаковые фамилии, если она вдруг надумает выходить за него замуж. Впрочем, всё это говорилось вроде бы в шутку, так что к Олегу я Веру не ревновал. Зато ревновал к её неведомому камышинскому ухажёру.

А вот и наша комната… И снова ностальгическая грусть нахлынула. Моя кровать с панцирной сеткой и деревянными спинками. Впрочем, у всех точно такие же, как и прикроватные тумбочки, на каждой тумбочке — настольная лампа, на моей ещё и книги, медицинская литература. На стене видавшая виды, но в целом неплохая гитара, произведённая на фабрике музыкальных инструментов города Куйбышева. Портреты с портретом молоденькой Марины Влади в образе героини из кинофильма «Колдунья». Фото с Высоцким появятся позже. Сейчас Платяной шкаф один на всех, стол, четыре стула… Почти на всех предметах мебели, кроме купленной нами самими — намалёванные белой краской инвентарные номера. Хотя на стульях их, конечно, не видно, они нарисованы на сидушке снизу.

— Так, на ужин предлагаю макароны с сардельками, благо что макарон ещё целая пачка, — заявил Марк. — Можно и с сосисками. Правда, сарделек и сосисок у нас нет, нужно в магазин бежать. Или у кого-то имеются другие варианты?

Вспоминаю, что на каждом этаже общежития находится кухня с парой газовых плит, на четыре конфорки каждая, и мы обычно готовили сразу на всех. У каждой комнаты имелся свой набор посуды. Мы постепенно обзавелись большой и средней эмалированными кастрюлями, чугунной сковородой, кружками, вилками, ложками и прочими ножами-дуршлагами.

По поводу макарон с сардельками возражений не последовало, после чего Марк добавил, что нужно будет купить к чаю сдобных булочек с изюмом, ну или ещё чего-нибудь, а то осталось две печенюшки и несколько карамелек. Предложил кинуть жребий, кому бежать в магазин. Стали тянуть спички, короткая досталась мне. А ведь и в той жизни мне выпала короткая спичка, помнил я этот свой забег в магазин. Надо же…

Ну и ладно, прогуляюсь, причём на этот раз можно это делать не спеша. Время только начало шестого. В той жизни приучил себя есть не позже шести, а в студенческие годы мы питались как придётся, и никто при этом не толстел. Потому что двигались много, да и не было в еде столько химии, всё усваивалось и переваривалось.

Последовало предложение скинуться мне на покупки, но я сказал, что потом рассчитаемся. Заодно меня попросили купить десяток яиц, на завтрак с утра сделаем яичницу с порезанными на кусочки сардельками-сосисками, так что придётся взять их побольше.

Так, а в чём идти? На улице вечереет, но ещё достаточно жарко, а я в этих штанах, ботах и рубашке (причём с длинным рукавом) изрядно взмок, пока мы добирались с пляжа. Ну-ка, что у нас в шкафу… Ага, вот это точно моё. Я стащил с себя «пляжную одежду» и облачился в широкие спортивные штаны и тенниску, на ноги обул кеды. В этом и нужно было идти загорать, но нам же нужно выпендриться, молодым! Жаль, шорт нет, не приветствуются они в это время, а то бы в самый раз.

Взял вручённую мне авоську и отправился в магазин. Идти было недалеко, буквально два квартала, и я шёл по теневой стороне 2-й Садовой улицы, наслаждаясь подаренной мне неизвестно кем второй молодостью. Нет, всё-таки хорошо быть молодым! Энергия, такое ощущение, буквально выплёскивается наружу, хочется сорваться на бег, но я себя сдерживаю, да и хочется насладиться видами полувековой давности. Иду — и вспоминаю эти дома, эти автобусы и троллейбусы, и вон тот канализационный люк, как всегда, открытый, и ничем не огороженный, в который однажды, будучи слегка навеселе после какого-то то ли юбилея, то ли просто дня рождения, провалился один из наших докторов. Случилось это, ещё когда я проходил клиническую ординатуру, так что новость быстро стала достоянием всей больницы. Сломавшего ногу коллегу определили в отделение травматологии, сам видел его на растяжке.

А вот и «Гастроном», расположенный на первом этаже «хрущёвки». Дверь с мутноватыми, плексигласовыми стёклами, обрамлённая полосками алюминия, нижняя часть полностью алюминиевая. Ну да, ногами-то шпыняют, не всякий плексиглас выдержит, вон и алюминий весь в тёмных чёрточках.

Толкаю створку, но тут же делаю шаг назад, выпуская из магазина пенсионерку с такой же, как у меня, авоськой, только уже наполненной продуктами. Конечно же, пара пирамидок молока, бутылка кефира, хлеб… Сначала постоял в очереди, а когда мне взвесили сосиски, отправился в еще одну очередь — в кассу. Оплатив товар, с чеком вернулся в отдел и получил сосиски. Мутная система, но она работает по всему Союзу. Да и народ давно привык. Это я только подзабыл, да добрые люди подсказали в виде одной бойкой старушки. Правда, в её подслеповатых глазах читалось плохо скрываемое подозрение и невысказанный вопрос: «Уж не шпиён ли ты, мил человек?»

Затем беру яйца, сразу кассету взял. Сверху яйца продавец прикрыла такой же картонной кассетой, да ещё и подвязала бечёвкой. В хлебном отделе взял булочек с изюмом по 8 копеек. Не удержался, в молочном купил пирамидку молока жирностью 3,2 за 16 копеек, сунул в авоську. По пути зашёл в первый же попавшийся дворик, поставил авоську на почти свободную, если не считать приглядывавшей за ребёнком мамаши, лавочку, зубами попытался отгрызть верхушку пирамидки… Однако нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота. У игравших поблизости в ножички пацанов позаимствовал перочинный ножик, которым и отрезал верхушку, после чего с наслаждением выдул содержимое пирамидки. Заметил слегка укоризненный взгляд молодой женщины, сказал с улыбкой:

— Лет сорок не пил молока из пирамидок. Вкуснотища!

— Сорок? — приподняла тонко выщипанные брови мамаша.

— Угу, — я бросил пустую пирамидку в урну, подхватил авоську и яйца. — Попал в себя молодого из 2023 года. Представляете⁈ Ну ладно, пойду, а то ребята заждались. Счастливо оставаться!

Ну а что, было у меня такое настроение — хотелось шутить, петь и веселиться. Почему бы и не подурачиться лишний раз? Тем более я сказал истинную правду. Вот только если и дальше буду утверждать, что я из будущего, то меня быстро определят в психушку. Один раз прокатило за шутку, к тому же с незнакомым человеком, которого я больше в своей жизни, скорее всего, и не увижу, а вот второй раз могут и не понять.

Готовкой занимался Марк, он у нас, насколько я помнил, в этом плане был самым деятельным, мог, говорил, даже кошерную пищу приготовить, но сам ел всё подряд, включая свиное сало, невзирая на родословную. Хотя сварить макароны с сардельками — сосиски решили утром с яйцами пожарить — дело совсем нехитрое. Уплетая ужин, я думал, насколько же эта простая еда вкуснее всех этих ресторанных карпаччо и прочих устриц. Или так реагирует мой юношеский обострённый вкус? Как бы там ни было, я с трудом сдерживал себя, чтобы есть размеренно, а закинуть сразу в себя всё одним махом.

Потом пили чай со сдобными булками, и вновь я испытывал, как выражался один мой знакомый из той жизни, кулинарный оргазм. Пожалел, что мало булочек взял, по две на брата, сейчас бы легко схомячил ещё столько же.

Остаток вечера провели под гитару. Заядлым бардом у нас был Димка, он так вообще нравился девушкам, считавшим его чуть ли не русским Аленом Делоном. Вместе с несколькими парнями они тоже набились в нашу комнатушку в количестве семи барышень. Включая Веру Розову, которая на меня почти и не смотрела.

Обидно, вроде как и не урод, и характер у меня всегда был весёлый, анекдот в компании рассказать — это моя фишка. Но что ж поделаешь, коль у неё жених имеется…

Потом мы отправились гулять по вечернему Саратову, не забыв прихватить гитару. Вообще-то в общежитии действовал «комендантский час», но поскольку для нас это была здесь предпоследняя ночь, то вахтёрша на это смотрела сквозь пальцы, а комендант общежития если и узнает о наших ночных гулянках, то уже задним числом. В той реальности мы так же гуляли, и ничего нам за это не было.

«Огней так много золотых…» Да, это про Саратов. Гуляли по набережной, любовались ночной Волгой с отсветами на поверхности воды тех самых «золотых огней», пели песни, вспоминали истории из студенческой жизни, травили анекдоты…

Меня тоже попросили поделиться каким-нибудь свежим анекдотом, поскольку я уже в студенческие годы славился как неплохой рассказчик, зачастую изображая действо в лицах. Подумал, что про Брежнева, которого я всегда смешно копировал (хотя копировать попробовал позже, в Перестройку), и вообще про политику шутить чревато. В своих-то парнях я уверен, не разнесут, а вот девчонки могут, сами того не заметив, проболтаться, какие Сеня Коренев анекдоты рассказывает. У меня аспирантура… то бишь клиническая ординатура на носу, мне проблемы ни к чему.

Хотя вот не слишком политизированный анекдот, на тему «все животные равны, но свиньи равнее других»[2].

— Вот вам свеженький, — говорю я и рассказываю:

В грузинской школе учитель говорит:

— Наука утверждает, что сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату его гипотенузы. Кто может это доказать? Мишико?

— Это действительно так — мамой клянусь.

— Молодец. Пятерка. Кто еще попробует? Дато?

— Я тоже мамой клянусь, учитель.

— Слабенько, Дато. Троечка.

— Но почему, учитель?

— Потому что у Мишико мама — председатель райисполкома, а у тебя — всего лишь директор магазина.

Анекдот вызвал не только дружный смех, но и подвиг присутствующих к обсуждению темы социального неравенства, которое официально в нашей стране отсутствовало, а неофициально встречалось чуть ли не на каждом шагу. А вот Верочка отмалчивалась, да ещё и запунцовела, что было даже видно при слабом освещении уличного фонаря. Точно, её папа был каким-то большим чиновником в маленьком Камышине, вот ей и не с руки было наезжать на класс, который представлял её отец. Ну и пусть, это будет моя маленькая месть за отвергнутую любовь. Кстати, а ведь она могла бы снимать комнату или даже квартиру, думаю, отец мог бы ей обеспечить такой вариант, но почему-то предпочла жить в общежитии.

Рассвет мы встретили на набережной. Прежде чем нагулялись, мне пришлось рассказать ещё целую россыпь анекдотов. Я предпочёл менее острые, чтобы снова не задеть чьи-то чувства. К тому же старался не затрагивать нацменьшинств, учитывая, что в нашей компании были и еврей, и татарка, и даже казашка. Вот про американцев, французов, немцев — это пожалуйста, про них я знал массу анекдотов.

В общежитие нас пустили без проблем, благо Марья Павловна старушкой была душевной, а мы ещё перед уходом вручили ей кулёк конфет «Дунькина радость», который у нас завалялся в комнате. Спать легли, когда уже совсем рассвело. Но нам хотя бы не нужно было утром вставать и бежать в институт. Бежать придётся, но позже. В 14 часов будет тождественное собрание в актовом зале, где выпускникам вручат дипломы и официально скажут, где им придётся трудиться в ближайшее время.

В десять часов, правда, всё же проснулись, один за другим. Я даже сделал зарядку. Позавтракали обещанной с вечера яичницей, да и отправились погулять в преддверии общего сбора в институте.

Шли, даже не думая, куда идём, просто шли и болтали, пока не оказались перед кинотеатром «Красный Октябрь». Афиша у неказистого на вид здания гласила, что в кинотеатре сегодня показывали «Табор уходит в небо» и «Офицеры». Оба фильма я видел, и не раз, и не сказать, что был большим фанатом этих кинолент. Оказалось, что «Табор уходит в небо» мои товарищи ещё не видели, наверное, недавно вышел. Посовещавшись, мы эту картину и выбрали.

В общем, когда мы под впечатлением от увиденного (ну разве что кроме меня, проспавшего почти весь фильм ввиду утреннего недосыпа) вышли из кинотеатра, до сбора в институте оставалось чуть больше получаса. Благо что до улицы 20-летия ВЛКСМ, где располагался главный корпус института, идти было почти ничего.

А здесь настоящее столпотворение. Студенты всех курсов собрались у входа, не считая пришедших подавать документы на поступление абитуриентов. Вижу смутно знакомые лица сокурсников, жму руки парням, киваю девушкам… Одна из них, на которой симпатичное платье в горошек, вдруг отделяется от стайки подруг, подлетает ко мне и протягивает пятирублёвую купюру:

— Арсений, спасибо!

— За что? — недоумеваю я, пытаясь вспомнить хотя бы имя этой девицы.

— Как за что? — в свою очередь недоумевает та. — Ты же мне на той неделе пять рублей одолжил. Вот, возвращаю. Ещё раз тебе большое спасибо, сильно ты меня выручил, как раз не хватало на мои любимые духи. Чувствуешь?

Она приближает ко мне свою тонкую шею, мои обонятельные рецепторы улавливают насыщенный цветочный аромат.

Что давай ей взаймы, хоть убей — не помню. Но делаю вид, что только что пошутил, широко улыбаюсь и засовываю купюру во внутренний карман пиджака. А что, лишними точно не будут.

— Вкусно пахнут! Напомни-ка, что за духи?

— Ну как же, французские «Climat Lancome». Я за них 45 рублей отдала, но это того стоило… Согласись, классный аромат?

Вспомнил, девицу звали Юля! Юля Парфёнова. Однако… Простая студентка разве могла себе позволить настоящие французские духи⁈ Хотя ненастоящих в это время, пожалуй, и не было, это лет через двадцать страну наводнят разного рода подделки, и не только в парфюмерной индустрии.

— Классный, — снова подтвердил я, после чего довольная Юля вернулась к подружкам, и спустя несколько секунд они исчезли внутри здания.

— Идём, а то опоздаем.

Парни, с улыбками слушавшие наш диалог, потянули меня к дверям. Да, пора уже, пора.

Актовый зал медицинского института с лозунгом над сценой «Per aspera ad astra!»[3] был полон на треть, здесь для торжественного вручения дипломов собрались только выпускники и педагогический состав во главе с ректором Ивановым. Профессор, заведующий кафедрой детских инфекционных болезней, будущий член-корреспондент АМН СССР Николай Романович Иванов возглавил институт в 1960-м, и будет руководить им до самой свой смерти в 1989-м.

Выглядел он солидно, внешностью напоминая актёра Василия Меркурьева. И говорил так же басовито. Когда все расселись, вышел к скромной трибуне с микрофоном, оглядел из-под густых бровей зал, откашлялся и произнёс:

— Смотрю я на вас, дорогие вы наши выпускники, и думаю… Думаю о том, хорошо ли мы вас подготовили к самостоятельной врачебной работе? Ты можешь допустить ошибку, работая пекарем, недоложив в тесто муки или, наоборот, переложив. Хлеб будет не такой, каким должен быть, но никто от этого не умрёт. Можешь допустить ошибку, работая журналистом — ответственный секретарь с редактором за тобой поправят. А вот нам, медикам, ошибаться нельзя, поскольку каждая ошибка может стоить человеческой жизни. И вот я спрашиваю себя: сумели ли мы, педагоги, вложить в вас все необходимые знания, чтобы вы не допускали ошибок, которые могли бы привести к негативному исходу? Понятно, что быть идеальным во всём невозможно, рано или поздно любой допускает ошибку, все мы, как говорится, живые люди. Но всё же хочется, чтобы это стало исключением из правил, очень редким исключением, и желательно без серьёзного ущерба для ваших пациентов. Всегда помните, что вы в ответе за тех, кого лечите. А теперь попрошу всех встать и произнести всем вместе «Присягу советского врача».

Эта самая присяга была официально утверждена в 71-м году, и наш выпуск стал одним из первых, её приносящих. Текст мы выучили загодя, нас об этом предупреждали ещё в начале последнего, шестого курса, так что на изучение присяги мы имели целых 9 месяцев. Может, кто-то и не всё выучил, но за каждым не уследишь, а вот я лично ещё в прежней жизни постарался, и помнил её наизусть до конца своих дней… Если, конечно, я вдруг в той реальности не воскресну… В общем, встал вместе со всем курсом и начал размеренно декламировать:

— Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь: все знания и силы посвятить охране и улучшению здоровья человека, лечению и предупреждению заболеваний, добросовестно трудиться там, где этого требуют интересы общества; быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну; постоянно совершенствовать свои медицинские познания и врачебное мастерство, способствовать своим трудом развитию медицинской науки и практики; обращаться, если этого требуют интересы больного, за советом к товарищам по профессии и самому никогда не отказывать им в совете и помощи; беречь и развивать благородные традиции отечественной медицины, во всех своих действиях руководствоваться принципами коммунистической морали, всегда помнить о высоком призвании советского врача, об ответственности перед Народом и Советским государством. Верность этой присяге клянусь пронести через всю свою жизнь.

Прозвучало хоть и не совсем в унисон, но достаточно торжественно, у меня даже в какой-то момент мурашки по спине пронеслись табуном. Помнится, в первый раз, полвека назад, я испытывал похожие ощущения.

А дальше Николай Романович лично вручал нам дипломы об окончании Саратовского медицинского института, а заодно и ромбовидные значки с позолоченными гербом СССР и медицинской эмблемой. Вызывали по алфавиту, я оказался аккурат где-то посерёдке.

Вернувшись на место, открыл приложение к диплому:

«История КПСС», «Марксистко-Ленинская философия», «Полит. экономика», «Научный коммунизм», «Научный атеизм», «Основы научного коммунизма», «Физвоспитание», «Лечебная физкультура», «Иностранный язык», «Латинский язык», «Неорганическая химия», «Аналитическая химия», «Органическая химия», «Биохимия», «Гистология с эмбриологией и цистологией», «Физиология», «Фармакология», «Общая гигиена», «Факультативная терапия», «Коммунальная гигиена», «Эндокринология»… Да-а, предметов море, и почти напротив каждого стоит «отлично». Было ещё несколько «хорошо», что особой картины не портило. Не сказать, что я был гением, но усердие позволяло мне быть на потоке среди лучших.

У парней оценки были похуже, ближе всех ко мне подобрался Беленький, да ещё он тоже ходил в рамках СНО[4] в кружок по физиологии человека, но до клинической ординатуры не дотянул.

Кстати, из опыта прошлой жизни ни разу не заметил, чтобы парни мне завидовали, ни сейчас, ни впоследствии. Свою интернатуру, даже зная, что их могут отправить к чёрту на кулички, они воспринимали спокойно, и все мы искренне желали друг другу удачи.

Всё действо с вручением дипломов заняло порядка получаса, после чего проректор по учебной работе Лемешев начал зачитывать вслух, кто куда отправляется трудиться. Названные вставали, подходили и брали направления. Я никакого волнения не испытывал, поскольку знал, что мне предстоит.

— Коренев Арсений Ильич, — проректор сделал паузу, поправил очки. — Направляется в ЦРБ города Сердобска Пензенской области, в интернатуру.

В первые секунды я не понял, что произошло. Может, проректор оговорился? Тут же почувствовал толчок локтем в бок от сидевшего рядом Петровского.

— Я не понял, — шёпотом проговорил он мне в ухо, — что это ещё за районная больница? Ты же вроде в клиническую ординатуру должен идти, в областную саратовскую.

Тот же самый невысказанный вопрос читался в глазах Олега и Марка. Я тоже ничего не понимал. Вспомнил слова Рафаила, что что-то может пойти не так, как в предыдущей реальности. Такое ощущение, что уже пошло.

— Коренев, — повторил Лемешев, отыскивая меня взглядом среди выпускников.

Я встал, на негнущихся ногах поднялся на сцену, механически взял направление. А

Проректор тем временем уже зачитывал следующего по распределению.

Я медленно возвращался на место, и ловил на себе недоумённо-сочувствующие взгляды сокурсников. Все прекрасно знали, какое будущее меня должно было ждать, и для них тот факт, что меня отправляют в какую-то районную больницу, тоже стал своего рода шоком.

— Розова Вера Михайловна. Направляется в клиническую ординатуру Саратовской областной больницы.

Вот это номер! Это что же, Веру вместо меня, получается, в ординатуру отправили? А меня вместо… Честно говоря, не помню, куда её распределили в тот раз, но вроде бы не в Пензенскую область, я бы запомнил, всё-таки Сурский край — моя малая родина. Однако факт оставался фактом: мне предстояло отправляться в Сердобскую ЦРБ.

Розова сидела во втором ряду, впереди и правее меня. Я пытался разглядеть её лицо, но сделать это было трудно — девушка как будто специально всё время о чём-то перешёптывалась с сидевшей рядом Ольгой Курносовой.

Любопытно, что у моих товарищей распределение случилось точно такое же, как и в прежней моей жизни. Значит, только со мной что-то пошло не так.

Кое-как я дождался, когда наконец закончат оглашать списки, и все отправятся на улицу делать общее фото. Я же в сопровождении своих верных друзей рванул к сцене, перехватив уже подошедшего к боковой лесенке проректора.

— Яков Борисович, вы, наверное, ошиблись!

— В чём я ошибся, Коренев?

— В распределении. Я же должен был остаться в ординатуре, а не Розова.

— Да, он, это было известно ещё месяц назад, — подтвердил Марк за моей спиной.

— В чём дело?

Это уже Иванов подошёл к нам, строго глянул поверх очков. А рядом с ним переминался с ноги на ногу наш декан Василий Валерьевич, на его лице застыла гримаса недовольства.

— Николай Романович, почему меня в Сердобскую ЦРБ отправляют, а не в ординатуру Саратовской областной? — повторил я вопрос.

Иванов пожевал губами, нахмурил брови, покосился на декана, тот виновато пожал плечами.

— Не здесь, — рокотнул ректор. — Через двадцать минут у меня в кабинете. И вы, Василий Валерьевич, тоже зайдите. Пока идите фотографируйтесь, а то останетесь за кадром.

Фотографировал нас в прежней моей жизни специально приглашённый из ателье дяденька, и сейчас снова был этот же пожилой мужчина, который перед тем, как приникнуть глазом к окуляру своей камеры на штативе, поднимал очки на лоб. Камеры такие, в виде деревянного ящика, если не ошибаюсь, называются крупноформатным фотоаппаратом прямого визирования. Увлекался одно время этой тематикой, кое-что в памяти осело.

Отпечатанные в глянце фотоснимки необходимо было получить в ателье послезавтра. Представляю, как он упарится столько фотографий печатать… С другой стороны, это деньги. И не факт, что вот это, чем он сейчас занимается — не халтура, с которой ни копейки не будет уплачено в виде подоходного налога.

Впрочем, этот вопрос меня волновал сейчас меньше всего. Я то и дело бросал взгляды в сторону Розовой. А та, словно их чувствуя, всё время отводила глаза. Когда фотограф закончил работу, мы вчетвером отправились в приёмную ректора.

— Николай Романович вас ждёт? — поинтересовалась сухощавая секретарша предпенсионного возраста. — Я доложу, что вы пришли.

Она вошла в кабинет ректора, вышла, сделала движение головой, продолжая держать дверь открытой:

— Проходите, Коренев… Нет, только вы один. Остальные ждут в приёмной.

Я вздохнул и шагнул в узкий тамбур, где за второй дверью располагался кабинет ректора. Толкнул, шагнул в кабинет, сделал ещё три шага, встал у стола ректора. Тот оторвался от разглядывания каких-то бумаг, кивнул:

— Присаживайтесь, Коренев.

Я сел, по-прежнему не отводя взгляда от его глаз. Уж что-что, а в гляделки я играть умел. Тем более чувствовал свою правоту.

— Ты, Коренев, глазами-то меня не буравь, — хмуро буркнул Иванов, переходя на «ты». — Я понимаю твоё возмущение. И в чём-то даже с тобой согласен, но…

Он сцепил пальцы рук, вздохнул как бы сочувственно.

— В общем, если вкратце, то в местном Облздраве квоту на ординатуру в кардиологии убрали, так как нужны инфекционисты. А Розова по этому предмету лучшая на курсе. Я доходчиво объяснил?

Доходчиво-то доходчиво, вот только ближайший год я буду рядовым интерном, да ещё в какой-то Тмутаракани. Единственный плюс, что не так далеко от дома, чуть больше ста километров по трассе. И какие у меня там перспективы? Год в интернах, а потом что? Всю жизнь копошиться в районной больнице? Или показать сразу, какой я крутой кардиолог, чтобы выбить повышение хотя бы в областной центр? Кстати, архангел в чистилище обещал, как говорит современная молодёжь, прокачку скиллов диагностики и исцеления. И где всё обещанное⁈

— Ещё вопросы есть?

Голос ректора вырвал меня из размышлений, заставив вернуться в реальность.

— Какие уж тут вопросы, — махнул я рукой.

— А если переживаете насчёт кандидатской… — он снова перешёл на «вы». — Не стоит. Оценки у вас неплохие, никуда кандидатская от вас не убежит. Без обид?

Он встал, подошёл ко мне и протянул свою большую ладонь.

— Без обид, — вздохнул я, пожимая руку.

— Ну что? — встретили меня вопросом Димка, Олег и Марк, едва мы покинули приёмную.

— Судя по твоему виду, — добавил Марк, — ничего хорошего?

Я снова махнул рукой, как недавно в кабинете Иванова:

— В Саратовской областной срочно инфекционист понадобился вместо кардиолога. Ладно, чёрт с ней, с ординатурой, я уж с вами теперь заодно, в интернатуру иду.

Я выдавил из себя улыбку, надеясь, что она не выглядит жалкой. В конце концов, одну ординатуру я в своей жизни пережил, теперь для разнообразия можно и в интернах себя попробовать. Да и кто знает, надолго ли я задержусь в этой реальности. Может, лягу сегодня спать, а завтра утром проснусь в реанимации 70-летним стариком на ИВЛ… Ну или вообще не проснусь. В чистилище мне по-прежнему верилось весьма слабо.

Глава 2

Чадивший выхлопной трубой лупоглазый «ЛиАЗ», следовавший по маршруту «Пенза — Сердобск», мягко покачивался на пустынной трассе. На ней и днём-то машин немного в эти годы, а уж в 8 утра и подавно. В автобусе тоже не сказать, что было многолюдно, места были заняты на примерно на две трети. По большей части пожилые, ну и патлатая молодёжь в лице двух парней и двух девушек, на вид лет восемнадцати-девятнадцати. Вещмешки сложены в кучу на свободное сиденье, у одного гитара, под которую он негромко напевал «Был развесёлый розовый восход…» Высоцкого. Причём патлатыми были и девушки, и парни — мода на хиппи ещё не прошла, со спины так вообще не поймёшь, кто какого пола. Судя по форме, стройотрядовцы.

16 августа, понедельник, и я ехал к своему новому месту работы. В солнечных лучах, пронизывавших салон автобуса, плясали мириады пылинок, пахло бензином, а я думал о том, что, похоже, в своём прошлом я застрял прочно и надолго. И почти во всём оно повторялось, за исключением одного — вместо ординатуры я попал в интернатуру.

Почти два месяца назад я попрощался с Саратовом и с парнями. Мы все разъезжались в один день, но я уехал первым же рейсовым в 7.15, накануне выписавшись из общежития. Через три с половиной часа я уже стоял перед такой до боли знакомой дверью и не мог представить, что за ней моя мама. Живая и ещё совсем не старая. Сколько ей, сорок пять, кажется… Как раз тот самый возраст, когда баба ягодка опять. Я помню, что мама начала резко сдавать после пятидесяти. Навалились на фоне менопаузы остеопороз, артрит, гипертония, диабет… В 67 она ушла — рак кишечника. Развивался он незаметная, а когда проявились первые характерные признаки — было уже поздно.

И вот сейчас она откроет мне дверь, и я обниму её… Она открыла, и я обнял. Крепко прижал к себе эту невысокую, чуть полноватую женщину в фартуке, зажмурился, чувствуя, как на ресницах набухают слезинки. Тут же незаметным движением их стряхнул. Так, давай-ка соберись, тряпка, одёрнул я сам себя, не хватало ещё перед матерью выглядеть нюней.

Но она всё же заметила мои покрасневшие глаза.

— Ой, Сенечка, ты что это? Никак плачешь?

— Прилив чувств, — отшутился я. — Очень уж соскучился по тебе.

— А я-то по тебе как соскучилась! К твоему приезду вон твои любимые пирожки с утра пеку, чтобы горяченьких поел, уже почти закончила.

Вскоре я сидел на маленькой кухонке, и вовсю уплетал мои любимые пирожки с капустой и яйцом, используя их вместо хлеба к борщу. А с чаем уже уминал пирожки с повидлом. И всё это время напротив сидела мама, державшая в руках фотографию, на которой был запечатлён весь наш курс, и я ей рассказывал про учёбу, про жизнь в Саратове, которую и сам-то не всю помнил — всё-таки полвека с лишним прошло. Конечно, потрясением для матери стала новость про то, как я пролетел мимо ординатуры, но я как мог сгладил ситуацию. Заявил, что, мол, ничего страшного, своё я всё равно наверстаю. Да и интернатура чуть ли не под боком — в Сердобске. Хоть и не ближний райцентр, если честно, почти на полпути между Пензой и Саратовом.

В ту же первую ночь дома увидел свои похороны. Во сне, понятное дело, хотя выглядело всё на редкость реалистично. Наблюдал я происходящее будто сверху, паря над могилой, рядом с которой стоял гроб с моим бренным телом, а вокруг — родня, друзья и бывшие коллеги. Дочка вытирала слёзы носовым платком, зятёк стоял с хмурым, сосредоточенным лицом, рядом такой же хмурый внук, а внучка украдкой смотрела что-то в своём смартфоне. Из бывших жён была только одна — мать Маринки, судя по её виду, грустила она ради приличия. Рядом лежала гранитная плита, та самая, что хранилась на балконе.

Что говорили присутствующие на похоронах, я не слышал, видел только, как шевелятся губы у людей, как с печально-торжественным видом толкал речь главврач областной больницы, под началом которого я заканчивал работать. Потом со мной стали прощаться, после чего гроб заколотили и на вожжах опустили в могилу. Моя бывшая первой бросила вниз ком мёрзлой земли, дробью рассыпавшийся по крышке гроба, а в следующее мгновение я понимаю, что уже лежу в гробу, в абсолютной темноте, и слышу только тот самый дробный стук комьев земли по крышке гроба.

Проснулся я в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Вспомнилось, что как раз два дня прошло с момента моей кончины в той, прежней реальности. Которая, если верить сну, существует как ни в чём ни бывало, но меня уже в ней нет. Вернее, я есть, но только в виде хладного трупа, закопанного, если верить визуальным ощущением, на новом участке Ново-Западного кладбища.

Тьфу, приснится же такое… То ли моё подсознание выдало столь реалистичную картинку, то ли высшие силы постарались. Зачем только им это надо? Чтобы не забывал? Так я и без того прекрасно всё помню.

Первым делом прописался в родных пенатах и встал на учёт в военкомате. Пусть и ненадолго, вскоре придётся выписываться, а в Сердобске повторять ту же процедуру с пропиской и военкоматом. Интересно только, где жить буду… Может, у них там тоже есть, пусть и небольшое, общежитие?

А на третий день, возвращаясь домой, неожиданно в почтовом ящике обнаружил извещение. Не заходя в квартиру, тут же отправился на почтамт, где получил небольшую бандероль. Отправитель некто А. А. Рафаилов, проживающий по адресу Москва, Лаврушинский переулок, 10, стр.4.[5]

Что за Рафаилов такой, думал я, расписываясь в получении… Не удержавшись, по пути, минуя очередной дворик, сажусь на свободную скамейку в тени рябины, ключами распарываю перетягивавшую бандероль шпагат, разрываю бумагу и обнаруживаю внутри квадратную шкатулку из светло-коричневой полированной древесины. А ещё тоненькую брошюрку, на бежевого цвета обложке которой красуется надпись в дореволюционной орфографии: «Руководство пользователя систѣмой 'ДАР» въ варiантѣ «Лѣкарь». Охреневаю и несколько секунд перевариваю прочитанное. Это мне что, посылочка свыше, от этого, как его… Рафаила? Недаром отпарвитель какой-то Рафаилов. А почему такая орфография? Ну блин, артисты, цирк, да и только!

Открыв брошюрку, на следующем листе читаю: «Небесная канцелярія еще разъ приноситъ вамъ свои извиненія, и въ качествѣ небольшой компенсаціи отправляетъ эксклюзивную вещь».

Значит, всё-таки моя догадка оказалась верна. Не забыли обо мне архангелы. Где-то глубоко внутри всё ещё пребывая в сомнениях, листаю дальше. В брошюре говорится, что в прилагаемой к посылке коробочке находится браслет, который нужно надеть на правое запястье. Спустя три минуты должна произойти активация браслета.

Ну вот, теперь я знаю, что внутри этой шкатулки, ещё её не открыв. Какой-то браслет, который сам по себе активируется. Открываю шкатулку — и действительно, вижу внутри браслет шириной около сантиметра и толщиной в несколько миллиметров, выполненный из какого-то серебристого цвета металла. Осторожно извлекаю его, пальцы почему-то вместо прохлады металла ощущают чуть заметное тепло. На поверхности украшения (украшения ли) выдавлены какие-то непонятные символы, причём это очень тонкая работа. Немного подумав, накидываю его на запястье. Металл оказывается не только тёплым, а словно бы даже ещё и слегка пульсирующим, при этом узоры на его поверхности начинают чуть заметно светиться, переливаясь голубым, жёлтым и оранжевым цветами. Напомнило чем-то кольцо всевластья из «Властелинов колец».

Я кошусь на циферблат «Командирских», засекая, когда пройдут 3 минуты. Интересно, каким образом произойдёт активация? Это слово у меня в основном ассоциировалось со всякими взрывными устройствами. Надеюсь, Рафаил не настолько шутник, чтобы мне оторвало руку по локоть.

От волнительных размышлений отвлекают детские крики. Мальчишки играют в казаков-разбойников, носятся, как угорелые, и я с лёгкой ностальгией вспоминаю, как сам словно целую вечность тому назад вот так же с друзьями играл и в тех же казаков, и в войнушку, и в прятки, и в вышибалы…

Когда я снова посмотрел на своё правое запястье, успел увидеть, как полоска браслета скрывается под кожей, при этом не создавая никаких болезненных ощущений. Ещё несколько секунд — и на чистой коже не видно и следа. Более того, я его даже и не чувствую.

Выглядело это довольно сюрреалистично, и я бы подумал, что схожу с ума, если бы не знал, кем мне была отправлена эта посылка. Значит, вот она какая, активация.

Возвращаюсь к брошюре, одновременно недоумевая, а чего это я ждал, не листал её всё это время в ожидании активации браслета? Сидел тут будто загипнотизированный.

На следующей странице обычными печатными буквами, но в той же дореволюционной орфографии, написано, что теперь носителю браслета доступны как диагностика, так и исцеление, причём я могу исцелять не только людей, но и прочих живых существ. И первая, и вторая функции активируются автоматически, стоит только приложить правую ладонь к коже больного, а пальцами левой руки нужно сдавить запястье правой — всё, браслет активирован. Идёт диагностика, а затем начинается уже процесс лечения. Стоит убрать ладонь — и исцеление прекратится.

Мне это напоминает когда-то давно прочитанный роман Владимира Орлова «Альтист Данилов». Там главному герою велели носить браслет, который посредством сдвига пластинки мог превращать своего обладателя из человека в демона и обратно. Может, этот Рафаил обчитался Орлова и тоже решил изобразить нечто подобное, но уже превращая обычного человека в суперлекаря? Смешно…

Читаю, что во время диагностики лекарь чувствует отголоски боли пациента — такова специфика воздействия браслета. Интересно, насколько сильны эти самые отголоски? Пропускать каждый раз через себя чужую физическую боль — это, знаете ли, вещь не очень приятная, пусть даже я получаю лишь какую-то её часть. У некоторых боли такие бывают, что легче залезь в петлю, нежели терпеть это.

Ну ладно, что уж теперь, в той своей жизни мне через многое довелось пройти, и боль физическую испытать, и душевные страдания. Как говорится, не привыкать. Да и вряд ли я буду лечить направо и налево, если может помочь официальная медицина — то и не фиг лезть со своим целительством.

Из дальнейшего текста стало ясно, что на диагностику расходуется очень малая часть жизненной энергии лекаря, чего не скажешь о самом исцелении. Минимум энергии идёт на остановку кровотечений, лечение ушибов, местного воспаления и снятии болевого синдрома. Целитель после работы с пациентом будет чувствовать лёгкую усталость. Полное восстановление занимает от пятнадцати минут до часа. Если же, к примеру, приходится за один заход останавливать несколько кровотечений, то восстановление может занять уже больше времени.

При более серьёзных заболеваниях исцеление требует больше и времени, и энергетических затрат. Способ применения тот же — приложить ладонь к тому месту, где находится эпицентр заболевания. Дальше всё опять же происходит на автомате — целитель исполняет лишь роль некоего проводника. В этом случае на полное восстановление понадобятся сутки, причём желательно как следует выспаться, так как во время сна, как пояснял автор руководства (не иначе сам Рафаил), тело расслаблено, и жизненная энергия спокойно наполняет организм целителя.

Далее излечение совсем уж серьёзных, зачастую смертельно опасных заболеваний типа рака в последней стадии, которое потребует такого выхода энергии, что на её восстановление потребуется несколько дней, в течение которых обладатель браслета будет чувствовать крайнюю усталость, голод, и даже вряд ли сможет провести самое простое исцеление. И в этом случае сон становится лучшим средством восстановления жизненных сил. Но не следует забывать и о пище. Хочешь есть — ешь, особенно быстро восстанавливают силы углеводы.

Это мне что, пирожные килограммами жрать надо будет? Чтобы ко мне наведался диабет II типа? Интересно, а сам себя я смогу излечить в случае чего, свою посаженную поджелудочную?

Ладно, что там дальше… Ага, абсолютное здоровье! То есть, как пояснялось далее, внутренние органы человека за один сеанс омолаживаются. Правда, не уточняется, насколько. Для активации данного метода нужно поднести ладонь к темени болезного. Целебная энергия через головной и спинной мозг распространяется на все больные органы. Вот только применение данного способа требует огромных энергетических затрат, и полное восстановление лекаря займёт минимум три-четыре дня. Ну это почти как в случае с исцелением самых серьёзных заболеваний.

Я бы не отказался и от функции самоисцеления, но ничего похожего в описании не нашёл. А жаль, по жизни мне такая штука здорово бы пригодилась. Выходит, свою же жизненную энергию я на самого себя расходовать не могу. Прямо-таки библейский святой какой-нибудь, приносящий себя в жертву ради спасения других. Этак можно и до Христа в таких интерпретациях добраться, совершавшего чудеса, в том числе исцеления, но не сумевшего защитить себя от распятия. Хотя чего это я, он же, согласно Библии, всё знал наперёд и готовился к этому самопожертвованию. Всё-таки сын Божий… Как бы там ни было, мне предлагается исцелять людей, испытывая отголоски их боли, а в качестве бонуса я получаю удовлетворение от того факта, что спасаю чьи-то жизни. Раз уж загробная жизнь есть, в чём мне не так давно пришлось убедиться, то мне за такое самопожертвование должны предоставить бунгало на берегу райского моря и пару-тройку смуглых наложниц, каждая с увесистой грудью и крепкой задницей.

Но, оказывается, не только спасаю… Пролистав дальше, я нашёл способ насылать недуг и даже умерщвлять человека. Сначала не поверил своим глазам, думал, опечатка закралась. Но нет, чёрным по белому написано, что для активации достаточно приложить тыльную сторону ладони к тому месту, где намереваешься причинить непоправимый вред внутренним органам живого существа, и мысленно представить, какой недуг ты хочешь на него наслать. В качестве примера приводился апоплексический удар (так и было написано — «апоплексическiй ударъ»), для чего тыльную сторону ладони следовало приложить к голове и мысленно представить, как под черепной коробкой лопается кровеносный сосуд. Чем больше отдаёшь в этот момент энергии — тем сильнее инсульт, вплоть до летального исхода.

Да ё-моё, это уже просто ведьмовство какое-то, чёрная магия, сродни насыланию порчи. Точно ли это писал Рафаил? Может, тут сам сатана свою когтистую лапу приложил? Или они в тандеме сочиняли и «Руководство», и браслет создавали?

Как бы там ни было, надеюсь, к этому способу мне никогда не придётся прибегать. Не знаю, что должен сделать человек в отношении меня или моих близких, чтобы я мог пожелать ему смерти. Реальной смерти, собственными руками. Ну разве что недуга какого, и то… Хотя, конечно, одно желание ещё мало что решает. Не до всякого врага можно добраться, да ещё чтобы он позволил проводить над собой манипуляции.

Задним числом в голову приходит мысль… А вот интересно, если геморрой или, пардон, триппер лечить придётся? Про это тут ничего не написано, но как-то не очень хочется прикладывать ладонь к этим самым интимным местам. Да и как к геморрою ладонью пролезть, если только пальцем, без перчатки… Какая мерзость! Вообще-то это не смертельные заболевания, всё лечится, оперируется, на такую ерунду я свою энергию расходовать и целомудрие точно не собираюсь.

Прячу «Руководство» в карман, выбрасываю обёртку от бандероли в стоявшую рядом с лавочкой урну, а шкатулку решаю захватить с собой. Не сказать, что ценная вещь, добротная, не более, но я-то знаю, кто мне её прислал и что в ней лежало. У кого ещё из земных жителей имеются подобного рода артефакты? То-то и оно!

Дома сразу прячу шкатулку в выдвижной ящик письменного стола в своей комнате. Мама уже накрывает на стол. На обед сегодня окрошка. Квас из холодильника, как я люблю, сам утром ходил за квасом с бидоном к жёлтой бочке. Со сметаной окрошка просто изумительная!

Когда пью чай с мамиными пирожками, она садится напротив, подперев подбородок кулачком, смотрит на меня, улыбается. Мой взгляд фокусируется на пальцах её другой руки, с распухшими суставами. Я ей по приезду сразу насоветовал доступных в это время препаратов, рекомендовав как можно меньше употреблять продуктов, содержащих быстрые углеводы, и больше тех, что содержат кальций. Всё это, конечно, имело минимальные шансы на успех. И сейчас я подумал о том, что могу испытать «ДАР» от Рафаила в деле.

— Сильно болят пальцы? — спросил я.

Всё-таки это не порез и не ушиб, а как раз хроническое заболевание. И вроде бы артрит упоминался в перечне недугов второй функции.

— Болит, Сеня, особенно ночью, но я уже привыкла, — грустно улыбается она. — И этот новомодный… как его… А, «Диклофенак»! Вот он тоже не сильно помогает.

Ну да, я помнил, что «Диклофенак» появился в СССР буквально несколько лет назад, и средство в целом неплохое, вот только в качестве побочки, как и любые НПВП[6], может провоцировать сердечные приступы и заболевания сосудистой системы.

Я беру её пальцы в левую руку, и накрываю их тыльной сторону правой ладони. Закрываю глаза, и спустя несколько секунд перед моим мысленным взором с небольшой задержкой, как фотография в проявителе, появляется картинка воспалённых суставов. И я чувствую её боль, она отдаётся в мои пальцы, суставы которых начинают слабо ныть. Представляю, какую боль испытывает мама.

А ещё секунды спустя вижу невидимые для обычного человека короткие, пульсирующие нити, соединяющие мою ладонь и пальцы мамы. Они похожи на тонкие паутинки, по которым от меня к поражённым суставам струится целительная энергия. И словно сквозь туман я слышу голос мамы:

— Сеня, а что ты делаешь? Моим пальцам тепло почему-то стало.

— Тихо, мама, тихо, — негромко, в успокаивающей интонации отвечаю я, не открывая глаз. — Я тебе потом всё объясню. Просто доверься мне.

И она молчит, а я вижу, как свечение «паутинок» слабеет, пока не сходит на нет. Суставы выглядят вполне здоровыми. Похоже, всё получилось, и я убираю ладонь.

Тут же, на несколько секунд открыв глаза, прошу дать мне вторую руку, над пальцами которой проделываю те же самые манипуляции. Когда я заканчиваю, мама выглядит немного шокированной, а участвую небольшую, но всё-таки усталость. Клонит в сон, но я держусь.

— Сенечка, сынок, что же ты такое сделал, что суставы совсем болеть перестали? — спрашивает она, не сводя с меня испытующего взгляда.

— Это моя сыновья любовь творит чудеса, — попробовал было отшутиться я, понимая, что эта отговорка вряд ли прокатит.

— Сеня, я серьёзно спрашиваю.

— Видишь ли, ма, — начинаю импровизировать с умным видом, — мне в институте не так давно попалась в руки самиздатовская рукопись, перевод с английского. И там описывались способы, к которым прибегают буддийские монахи во время исцеления немощных. Авторы всё разъясняют буквально до мелочей, но предупреждают, что целитель должен быть чист делами и помыслами, иначе ничего не получится. Попробовал во время практики этот способ на одном из больных, получилось снять у него болевой синдром. А теперь вот и с тобой удалось… Надеюсь, что удалось, не хотелось бы, чтобы твой артрит вернулся, тьфу-тьфу!

Мама стучит костяшками здоровых пальцев по деревянной ножке стола.

— Ой, чудно́, ей-богу, чудно́! Вот уж никогда не думала, что мой Сеня станет исцелять, как какая-нибудь чудотворная икона. Ты что же, теперь всех так лечить будешь?

— Посмотрим, — уклончиво отвечаю я. — Ты же понимаешь, что на время интернатуры я если и смогу применять этот метод, то лишь тайно, иначе меня за шарлатанство из медицины поганой метлой погонят. В лучшем случае сошлют в такую глушь, что и Сердобск покажется столицей. Потому и сама никому об этом ни полслова.

— Поняла, сын, никому, — часто кивает она и снова смотрит на свои пальцы. — Ох ты ж, я всё никак поверить не могу, что они теперь вообще не болят, ни капельки. А ты чего зеваешь? Спать хочешь?

— Так ведь в той книжке упоминалось, что во время лечения целитель расходует запас своей жизненной силы, и потому будет хотеть спать, так как сон эту самую силу восстанавливает. Пойду-ка и в самом деле прилягу.

На восстановление сил мне хватает пяти часов сна. Я просыпаюсь, когда часы показывают начало десятого, а мама сидит у телевизора, смотрит программу «Время». Чувствую зверский голод, о чём ей и сообщаю, и она тут же срывается разогревать картофельное пюре с мясной подливой.

А меня одолевают мысли, что ревматоидный артрит — это общее заболевание организма из группы коллагенозов. В том смысле, что болезнь суставов является проявлением общей патологии. Суставы можно вылечить (вернее на некоторое время снять болевой и воспалительный синдромы), а потом все пойдёт по новой. Таким образом, мне нужно комплексно маму лечить. Проще говоря, применить функцию «абсолютное здоровье». Очень энергозатратная вещь, если верить «Руководству», но попробовать стоит, поскольку у матери не только ревматоидный артрит, но и других болячек хватает.

После ужина я какое-то время смотрю с мамой телевизор, где показывают музыкальный телефильм, одновременно отвечая на её вопросы. Она всё никак не может успокоиться, и под конец, когда у меня уже снова начинают закрываться глаза, да и она сама позёвывает, говорит:

— Сень, тётя Зина как раз завтра в гости собиралась наведаться. Ты не мог бы её полечить, а? А то она со своей спиной уже который год мучается, а в больницу не хочет идти, боится, хоть и говорит, что просто врачам не верит, залечат до смерти.

Ну тут история известная, я помнил, что у маминой старшей сестры в конце концов выявили межпозвоночную грыжу. Предлагали лечь на операцию, но она отказалась и остаток жизни мучилась болями в спине.

Я какое-то время размышляю над её словами, но в итоге машу рукой:

— Ладно, так уж и быть, попробую. Только ты ей не говори, как я лечить её буду. Скажи, что это просто лечебный массаж.

На том и расходимся по своим спальным местам. А на следующее утро появляется обещанная тётя Зина — этакая 100-килограммовая кадушка по грудь мне ростом. Чмокнув матушку, а затем и меня в щёку, она начинает жаловаться на свою несчастную поясницу. Тут мама и заявляет, что я освоил в институте какую-то чудесную технику массажа, которую могу продемонстрировать на спине тётки.

— А это поможет? — подозрительно интересуется тётя Зина.

Я говорю, что по меньшей мере хуже не будет, и она соглашается. Прошу лечь на диван животом вниз и задрать платье, чтобы я мог промассировать больнее место.

— Сильно давить не буду, — заранее успокаиваю её. — Вообще при этой технике идёт лёгкое надавливание, движения руками не происходит. Можешь почувствовать лёгкое тепло, тёть Зин — это нормально.

Ну а теперь за дело! Сжимаю запястье, активируя браслет, кладу ладонь на поясницу, делаю лёгкие массирующие движения, закрываю глаза, сосредотачиваясь. Почти тут же начинает проявляться картинка — позвонки и выпирающая межпозвоночная грыжа. Чёрт! Теперь и у меня начало тянуть в пояснице. Неприятно, но деваться некуда, сейчас будем лечить.

Короткие светящиеся «паутинки» тянутся от моей ладони к позвонку, опутав его, словно в кокон.

— Гляди ты, и правда тепло, — комментирует тётка.

— Так и должно быть, — говорю я, не прерывая работы. — Главное — не дёргайся, тёть Зин.

На всё про всё ушло около четверти часа. В этот раз я был чуть более вымотанным, даже покачнулся, вставая с дивана. Спина под рубашкой слегка взмокла от пота. Зато на лице тётки, когда она приняла сидячее положение, а потом и встала, походив по комнате, было написано аналогичное выражение тому, которое вчера демонстрировала мама после моего сеанса исцеления.

— Ой, а ведь не болит. Её-богу, не болит! Не болит. Не болит. Не болит, — повторяла она как мантру.

— Худеть тебе надо, тётя Зина, — сказал я, промокая носовым платком пот со лба. — Такой вес твой позвоночник просто не выдерживает.

Та застыла как вкопанная, и лицо её приняло слегка обиженный вид. Однако тут же спросила как ни в чём ни бывало:

— А что, Сеня, может, ты и Ивана моего посмотришь?

Иваном звали её мужа, классического подкаблучника, работавшего, тем не менее, на брутальной должности экскаваторщика.

— А что с ним?

— Так в том году ногу сломал, и срослась неудачно. А то ты не знаешь?

Точно, было такое, я тут же и вспомнил, как Иван умудрился по пьяни, отмечая с коллегами получку, сверзиться в строительный котлован. Потом так и ходил, хромая на правую ногу.

— Нет, тёть Зин, там надо заново ломать ногу, заново сращивать… Это не по моей части, это к хирургам-ортопедам.

В самом деле, в «руководстве» неправильно сросшиеся кости не упоминались, насколько я помнил, а посему экспериментировать с ногой Ивана я не собирался. Там ведь и правда ломать заново, скорее всего, нужно, и не факт, что и со второго раза всё правильно срастётся. Хотя, если бы я применил после повторного перелома полное исцеление, которое стоило бы мне нескольких дней восстановления… Не факт, что и это помогло бы. Ну на фиг, пусть хромает, пить надо меньше.

Мой ответ тётку слегка расстроил, но в целом она была мне благодарна хотя бы за то, что болей в спине она уже не чувствует.

А я решаю избавить маму от ревматоидного артрита. А то ведь вещь такая, рано или поздно опять себя проявит, или в суставах, или в сердце, или в нервной системе… Взялся за это дело через пару дней. Сказал ей, что у буддийских монахов и такое практикуется, после чего приступаю к работе. Сажаю её на стул, сам встаю сзади, кладу ладонь ей на затылок, сжимаю запястье, закрываю глаза, давая мысленно установку на исцеление ревматоидного артрита и вообще всей иммунной системы.

Я вижу «паутинки», они, переливаясь оранжево-фиолетовыми оттенками, буквально насквозь пронизывают организм мамы, встраиваясь в него, как какие-нибудь нанороботы, проникая даже в мельчайшие сосуды. И так же я чувствую, как иссякает моя жизненная сила, как наваливается слабость, и появляется непреодолимое желание разорвать контакт. Но я терплю, теряя счёт секундам и минутам. А когда наконец «паутинки» гаснут и исчезают, я из последних сил добираюсь до дивана, на который буквально падаю пластом.

— Господи, Сенечка! Что с тобой⁈

Мама склонилась надо мной, в её глазах испуг, я через силу криво улыбаюсь. В голове лёгкий шум, меня подташнивает, такое ощущение, что я пробежал марафон.

— Сенечка, ты как себя чувствуешь? Может, я с телефона-автомата «скорую» вызову?

— Не надо «скорую», — слабо протестую я, снова закрывая глаза. — Всё нормально. Про это в той рукописи тоже упоминалось. Просто много энергии расходуется, поэтому какое-то время я буду силы восстанавливать. Наверное, даже несколько дней.

Спустя какое-то время мне становится лучше, хотя слабость никуда не делать, но хотя бы не подташнивает. Я чувствую непреодолимое желание спать, потому тут же, на диване, и отключаюсь, успев предупредить маму, что сон благотворно воздействует на восстановление организма, и чтобы она меня не будила. Когда мой организм достаточно восстановится, он сам даст команду просыпаться. И тут же вырубаюсь.

Проспал я без малого 15 часов! В жизни своей не спал так долго, и по факту чувствую себя более-менее отдохнувшим, хоть слабость ещё присутствует, как после тяжёлой болезни. Мама хлопочет надо мной, словно наседка над птенцом, а я испытываю радость от того, что что у мамы больше не будет проблем с ревматоидным артритом. Она и сама говорит, что общее самочувствие после моих манипуляций у неё значительно улучшилось.

Два дня пролежал пластом, на третий начал вставать, на четвёртый чувствовал себя более-менее оклемавшимся. Наконец решил навестить друзей детства, прошёлся по старым адресам. Найти удалось далеко не всех. Не обошлось и без совместного распития горячительных напитков, но в этом деле я знал свою меру, не переусердствовал.

Конечно же, побродил я и по знакомым до боли местам, которые через десятки лет должны неузнаваемо измениться. Ну хоть центр города не снесут под корень. Хотя вот здесь, к слову, на углу Кураева и ещё замощённой булыжником Московской, которая только в середине 90-х станет пешеходной, вместо старинного особняка, где сейчас располагается филармония, будет выситься торгово-развлекательный центр с ледовым катком на последнем, 4-м этаже.

У творческих людей сейчас по идее отпуск, поэтому афиши у входа в филармонию не пестрят именами знаменитостей, которые в стенах этой филармонии периодически объявлялись. Только анонс предстоящего отчётного концентра хора Октября Гришина. Еще живого, не станет Октября Васильевича в 1981 году, а в следующем, 1977-м, он должен получить звание народного артиста РСФСР. Пока же он просто Заслуженный деятель искусств РСФСР. Насколько знаю, Гришин любит кофе и сигареты, это и сведёт его преждевременно в могилу, всего в 53 года. При этом он никогда не ходил по врачам, но в хоре профсоюзов, который Гришин создал и которым руководил, пела медсестра, она периодически делала ему «сердечные» уколы.

Это я уже читал в воспоминаниях его дочери. Да и не самые тёплые отношения со вторым секретарём обкома партии Мясниковым, курировавшим культуру, не придавали оптимизма. Эх, мне бы сейчас Гришина заполучить, да заняться его сердечком и сосудами… Но вряд ли мне, зелёному интерну, доверится Октябрь Васильевич, который всю жизнь избегал врачей. Да и мне скоро нужно в Сердобск ехать. Хотя несколько лет у нас в запасе есть, может, получится пересечься и провести сеанс исцеления.

На месте будущего цветомузыкального фонтана, который начнёт работать в 1979-м, пока просто площадь с торговыми ларьками. А вот знаменитые башенные часы с кукушкой уже пару лет как стоят. Кстати, механизм изготовили мастера с Сердобского часового завода, такое вот совпадение.

Хотя у нас дома стояла газовая колонка, сходил в Ивановскую баню, попарился, помылся, а заодно подстригся в парикмахерской при бане. Волосы больно уж отросли, а по такой жаре голова должна дышать вопреки всё ещё сохранявшейся моде на патлы.

Зашёл в кафе «Снежок», где в детстве ел из креманок самое вкусное в мире мороженое с вишнёвым вареньем. Здесь же можно было выпить какао с бутербродами и пирожными. И в «Каса-Маре» наведался, что было чуть выше по Московской, в это время ещё обычной, не пешеходной улице, часть которой оставалась замощена булыжником. В «Каса-Маре» цены были не для всех, а вот в соседнем «Белом аисте» стакан портвейна мог позволить себе любой забулдыга. Миную кукольный театр, чьи помещения после развала СССР будут сданы в аренду частникам. А выше через дорогу стоят в ряд несколько автоматов по продаже газированной воды.

На параллельно протянувшейся улице Кирова миную Дворец пионеров, где впоследствии обоснуется Законодательное собрание. Музея одной картины и памятника Первопоселенцу, который в народе окрестили памятником Первопроходимцу, ещё нет и в помине. Музей появится в 1983 году, а памятник чуть раньше — в 1980-м, и все с подачи второго секретаря обкома партии Георга Мясникова. В магазине «Дон», стоящего на том месте, где улица Кирова незаметно перетекает в Калинина, испил берёзового и яблочного сока, налитого продавщицей из больших колб-конусов.

Заглянул и в сквер Лермонтова, где мне попалась плачущая девчушка лет десяти со скулящим щенком на руках.

— Ты чего ревёшь? — спрашиваю я у девочки.

Оказывается, мальчишки гоняли несчастного щенка палками, и явно что-то внутри тому повредили. Да-а, заметно, что барбоске нехило так досталось, наверняка под шерсткой всё тельце в кровоподтёках, но вроде хотя бы лапы не переломаны. Беру у девочки щенка в левую руку, активирую браслет и через 5 минут это лохматое чудо радостно тявкает и тычется мокрым носом мне в лицо. Энергии на излечение ушибов потрачено не так много, поэтому усталости я почти не ощущаю.

— Держи, вылечился твой барбос, — говорю я, с улыбкой возвращая девочке щенка.

Та не верит своим глазам, а я, всё так же улыбаясь, иду дальше. На душе у меня прекрасное настроение, будущее видится безоблачным, а я ощущаю себя если и не Богом, то как минимум каким-нибудь суперменом, готовым свернуть горы и сделать всех людей в мире счастливыми.

Глава 3

И вот теперь, отъевшись на домашних пирожках, которые мне мама ещё и с собой в дорогу снарядила, я ехал в город областного подчинения. Сердобск, насколько я помнил, был основан в конце 17 века, проживало в нём сейчас что-то около 30 тысяч человек.

На этот момент в Сердобске имелись два градообразующих предприятия — машиностроительный и часовой заводы. На часовом выпускались знаменитые на всю страны настенные часы с кукушкой, ну и настольные часы «Маяк» ко всему прочему. Может, часы с кукушкой и привезу маме в подарок как-нибудь. Если, конечно, она от этого кукования с ума не сойдёт.

Местный автовокзал располагался рядом с железнодорожным на коротенькой улице Вокзальной, представлявшей собой, скорее, небольшую привокзальную площадь. Тут же высился главный корпус машиностроительного завода. Сбоку притулилась жёлтая квасная бочка, к которой тут же ломанулись мои молодые попутчики. Ну и я пристроился — любил я наш, советский, разливной квас, не сравнить с газированной хренью из моего будущего. Выстоял небольшую очередь, взял полулитровую кружку за 6 копеек, и не спеша, растягивая удовольствие, выпил ещё не успевший нагреться в бочке напиток.

Скрипевший всеми сочленениями «ПАЗик» представлял собой весьма жалкое зрелище, да ещё и народу в него набилось, включая хипповатых попутчиков из Пензы, полный салон. Поэтому, предпочтя пешую прогулку поездке в автобусе, до улицы Сорокина, где располагалась районная больница, добрался примерно за полчаса. Середина августа выдалась жаркой, так что решил подышать относительно свежим воздухом, чем трястись в битком набитом автобусе, прогуляться в тени местных лип и берёз, коими были засажены тротуары. И даже чемодан, набитый сменной одеждой, полотенцами и прочими мыльно-рыльными принадлежностями, не так уж и сильно оттягивал руку.

Миновал центральную площадь, по левую руку осталась гостиница «Сердобск», по правую — величественный и при этом действующий Михайло-Архангельский собор, чудом переживший годы борьбы с «опиумом для народа».

А вот и районная больница. Территория огорожена двухметровым забором из сваренных прутьев, отдельные въезд и вход. Никаких вахтёров или охранников на входе нет, зато встречаю санитарку с ведром, в которое сложены какие-то тряпки, и она объясняет мне, как найти кабинет главного врача Андрея Ивановича Настина. Мне повезло, главврач был у себя.

— Что ж, Арсений Ильич, добро пожаловать в наши пенаты! — протянул он мне руку, вставая из-за стола. — Направление, диплом с приложением с собой? Ну-ка, извольте…

Он внимательно просмотрел мои оценки, чуть приподнимая брови и кивая каким-то своим мыслям, затем вернул мне документы.

— Да вы почти круглый отличник! Честно говоря, когда делали запрос в институт, не думали, что пришлют одного из лучших выпускников этого года. А почему в ординатуре не оставили?

Я вкратце пересказываю суть дела, Андрей Иванович качает головой:

— Что ж, мог бы посочувствовать, однако, как говорится, всё, что ни делается — к лучшему. Какие ваши годы! Надеюсь, за время, что будете у нас проходить интернатуру, вы поднаберётесь опыта, и в будущем защитите не только кандидатскую, но и докторскую.

Помню, что Настин был участником Великой Отечественной, считался отличным хирургом и долгие годы возглавлял «районку», вплоть до своей смерти в 1989 году. Как-то мы даже пересекались на каком-то мероприятии, где и меня, и его награждали почётными грамотами. Он тогда уже был в звании Заслуженного врача РСФСР. И сколько помню, никто о нём плохого слова не сказал, отзывались только в положительном ключе.

Выглядел Настин сейчас лет на пятьдесят с лишком, курчавые волосы с проседью обрамляли высокий лоб. И взгляд строгий, но в то же время смотрит как-то по-отчески, что ли… Ну да, по возрасту я ему как раз в сыновья гожусь.

— Давайте я вас провожу в отдел кадров… Трудовая книжка есть? Отлично! Трудоустроим вас, расскажут, где жить будете. А потом я вам устрою экскурсию по корпусам и заодно познакомлю с вашим будущим руководителем, благо что часик-другой у меня свободны. Редко я этим занимаюсь сам, но уж слишком перспективного интерна нам прислали. Кто знает, быть может, я сейчас беседую с будущим светилом советской, а то и мировой медицины.

Он улыбнулся, и я отзеркалил улыбку. Как говорится, в каждой шутке есть доля шутки, но вдруг в этой жизни, обладая знаниями будущего, я и впрямь достигну небывалых высот? Да ещё и мои способности, дарованные небесной канцелярией… Мне, честно говоря, не терпелось узнать, как далеко отныне простираются мои возможности в плане диагностики и исцеления, пусть даже эксперимент с абсолютным здоровьем мамы и показал, что ДАР реально действует. И вот эта районная больница, рассчитанная на несколько сотен пациентов, может послужить своего рода испытательным полигоном.

— Вы чемодан можете у меня в кабинете оставить, а вот документы да, не забудьте. Ну и деньги прихватите, если опасаетесь, что пропадут.

Опять улыбнулся, понятно, что шутка. Но документы я, конечно же, взял, сейчас они понадобятся при моём трудоустройстве.

В отделе кадров я провёл не более 10 минут. Написал на имя главврача заявление о приёме на работу, Настин его тут же подписал, а трудовая книжка со свежей записью перекочевала в сейф «кадровички». Далее наш путь пролегал в профком, где меня поставили на учёт, а затем в бухгалтерию. Там от главбуха я узнал, что буду получать зарплату по ставке рядового врача — 110 рублей в месяц, включая два суточных дежурства в месяц.

После этого мы нагрянули в кабинет заместителя главврача по АХЧ[7]. Им оказался некий Сергей Сергеич — юркий мужичок с бегающими глазками, мы с ним столкнулись буквально в дверях.

— Андрей Иванович, вы ко мне? А то я как раз собирался в котельную идти, насчёт мазута выяснить, сколько заказывать. Летом-то ещё ничего, котельная, сами знаете, работает периодически, для помывочной да прачечной, а вот зимой — там да, круглосуточно, так что, как говорится, готовь сани летом…

— Это ты правильно, Сергей Сергеич, думаешь… Вот, интерна привёл обещанного, что там у него с жильём?

— Ах, интерна! Да-да, помню, вы говорили, что должен приехать… Одну секунду.

Он вернулся за стол, выдвинул ящик и протянул мне ключ.

— Это от вашей квартиры, где будете жить на время интернатуры. Дом № 11 на улице Соловьиной, это практически окраина Сердобска, но городок у нас небольшой, да и маршрутный автобус оттуда ходит. Дом на две семьи, там сейчас одну квартиру занимают наш молодой хирург Прокофьев с женой и дочкой, а вторая месяц назад освободилась — терапевт вышла замуж и уехала в Пензу к мужу. Так что вам в этом плане повезло. Ваша квартира 1-я, у Прокофьевых, соответственно, 2-я. Я у терапевтички принимал квартиру, да и вчера там был. Вроде чистенько, вся необходимая мебель наличествует, посуда на месте, постельное бельё тоже имеется. Печка есть, на газу́ работает, горелка в рабочем состоянии, я проверял. Газ пока перекрыт, над плитой увидите вентиль, откроете — газ пойдёт на плиту и печку. Зимой печкой помещения отапливаются. Водопровод имеется, электричество, само собой. Всё это будете сами оплачивать на почте, вам будут приносить извещения. За свет по счётчику, будете вписывать показания. Что ещё… Да, туалет во дворе. На каждую квартиру свой. По весне и осенью приезжает ассенизатор, откачивает содержимое нужника. Эта услуга тоже оплачивается на почте.

— А если ещё кто-то приедет? — спросил я, пряча ключ в карман. — Куда будете селить?

— Найдём куда, у нас ещё фонды имеются, — отмахнулся Сергей Сергеич. — Если мужчина — то можно и к вам, потеснитесь. Жили же столько лет в общежитии, привыкли, наверное… Кстати, в общежитии часового завода тоже можем подселить, нам там готовы выделить несколько коек. Но пока вот своими силами обходимся. И это, прописаться вам надо будет в паспортном столе. Это не так далеко от больницы, на Гагарина-16. Я вам сейчас направление выпишу, что вы теперь наш новый сотрудник и мы вас селим на Соловьиную улицу.

Он зачиркал ручкой по бумаге, одновременно бормоча:

— Если военнообязанный, то нужно и на военный учёт встать. Военкомат у нас на Горького 251 Г. Отсюда с полчаса топать, сначала по Красной, потом на Горького выйдете. Вы, главное, молодой человек, ключ не потеряйте. Дубликат у меня имеется, а то вдруг и правда к вам кого-то подселят, ну или опять же, не дай Бог, потеряете, но всё же вы поаккуратнее. Брелок, что ли, на колечке подвесьте, сейчас это модно. Я свой вообще в кошельке ношу. Печку, кстати, не трогайте, когда похолоднее станет, я приду и покажу, как ею пользоваться… Вот, держите направление.

Когда со всеми формальностями было наконец покончено, мы с Настиным отправились осматривать территорию медучреждения. Больница состояла из нескольких лечебных корпусов. Административный, где находился кабинет главного врача, был трёхэтажным. Тут же находились кабинеты заместителя главврача по лечебной работе, начальников различных служб, бухгалтерия, кадры, аптека. Плюс небольшой зал, где в 9 утра проходят планёрки и прочие конференции, за исключением выходных и праздничных дней, когда начальство отдыхает, а дежурный персонал, соответственно, дежурит. Хотя, как я подозревал, Настин и в выходные не прочь проведать своё хозяйство.

Сначала мы миновали котельную, заглянули подстанцию «скорой помощи» и в пищеблок, где нас накормили обедом. В принципе, неплохой обед. Настин, впрочем, ел немного, а меня попросил накормить от души. Мол, растущий организм, ему питаться надо. Для начала мне в тарелку наваристых щей сунули крепкий мосол с большим куском мяса, да и сметаны не пожалели. На второе были макароны по-флотски, навалили мне в ту же самую суповую глубокую тарелку из нержавейки с горкой. Правда, кисель был тёплым, а я больше охлаждённый люблю, но проглотил.

Патологоанатомическое отделение — он же морг с гистологией — занимает отдельное небольшое здание, но мы туда не заходим. Что мы. Покойников не видели? Лично я в своей жизни на них нагляделся, и в этой реинкарнации, чувствую, этого не избежать, даже если ты терапевт, а не патологоанатом или хирург. У каждого врача к концу жизни набирается своё кладбище.

Вместо этого отправились сразу в главный корпус. На первом этаже четырёхэтажного здания находились приёмное отделение, лаборатория и рентген-кабинет. На втором этаже — терапевтическое отделение, разделённое на мужскую и женскую половины.

Всем отделением заведует Аркадий Вадимович Штейнберг, под началом которого мне и придётся трудиться. Штейнберг, когда меня ему представляли, посмотрел на меня грустными глазами сквозь линзы очков в роговой оправе, потёр кончик нависающего над верхней губой носа, поправил висевший на шее фонендоскоп и, неожиданно безмятежно улыбнувшись, заявил, протянув крепкую ладонь для рукопожатия:

— Что ж, надеюсь, сработаемся! Жду вас завтра на летучке в четверть девятого.

Тут же нарисовалась девица примерно моих лет, или чуть постарше.

— Вы наш новый интерн? — накинулась она на меня с ходу. — В терапевтическое направляют? Комсомолец? А я секретарь комитета ВЛКСМ больницы Быстрова. Анастасия Быстрова, — добавил она. — Вам необходимо встать на учёт. Давайте я сразу запишу ваши данные…

Она достала из кармана халатика блокнот и, не обращая внимания на стоявших в ожидании главврача и завотделением, выспросила мои ФИО и дату рождения, и сколько я уже числюсь членом ВЛКСМ.

— Надеюсь, взносы будете платить исправно? — спросила она, убирая блокнот. — А то есть тут у нас некоторые…

Она покосилась почему-то в сторону Настина и Штейнберга, как будто именно эти двое, явно уже вышедшие из комсомольского возраста, не платили взносы. Андрей Иванович нежно взял её под локоток:

— Настя, я вам уже говорил: дайте мне список всех, кто не платит взносы, мы с ними проведём беседу. Не поймут — будем разговаривать по-другому, вплоть до перевода на более низкую должность. А вы уже сможете поставить вопрос перед райкомом комсомола о выходе этих товарищей из ВЛКСМ.

— Хорошо, Андрей Иванович, — тряхнула Настя головой с такой силой, что с неё едва не слетела медицинская шапочка, которая была прикреплена к рыжим кудрям заколкой. — Мне и самой уже надоело с ними, как с детьми малыми, возиться.

— Вот и ладненько, — улыбнулся Настин, погладив терапевта по предплечью.

Хм, такое чувство, что старичок к этой девице неровно дышит. Хотя какой он старичок, ему же лет пятьдесят с небольшим. По меркам моего 21 века так вообще мужчина в самом соку. Да и девица, кстати, ничего так, подумал я, исподволь охватывая взглядом чуть пышноватую фигуру главной комсомолки медучреждения. И фигура, и лицо вполне… Не сказать, что вот уж красавица, но всё при ней.

Третий этаж — хирургия, здесь же парочка палат для излечивающихся от переломов под наблюдением врача-травматолога. Четвёртый этаж — операционный блок и отделение интенсивной терапии (она же реанимация) из трёх палат, каждая на две койки. Сейчас две палаты пустуют, а в одной двое мужчин. Один, что постарше, в сознании, второй, помоложе — на ИВЛ, да ещё и конечности зафиксированы ремнями. Датчики показывали пульс и давление. Искусственную вентиляцию лёгких обеспечивал аппарат «РО-3», оборудованный автоматическим приводом подачи дыхательной смеси. При этом, насколько я помню, аппарат мог также закачивать в лёгкие наркоз из закиси азота с кислородом.

— Как Паршин? — негромко спросил Настин у сопровождавшего нас заведующего отделением интенсивной терапии Анатолия Борисовича Зобова, кивая на мужчину под ИВЛ.

— Состояние стабильно тяжёлое, — со вздохом так же тихо ответил врач. — Родным я уже сказал, чтобы готовились к худшему.

— А что с ним? — чуть ли не шёпотом поинтересовался я.

Завотделением покосился на меня, потом на Андрея Ивановича. Тот сам ответил:

— Гнойный менингит. Жаловался человек на головные боли, на болезненные ощущения при ярком свете, мышечные боли… Думал, грипп какой-нибудь, как от гриппа и лечился. Потом температура скакнула под сорок, озноб, потеря сознания… Обычно гнойный менингит развивается у детей до 5 лет, и зачастую на фоне ослабленного состояния иммунной системы. А тут вроде здоровый мужик… Неделю почти на ИВЛ держим. Из-за судорог вынуждены были ремнями зафиксировать больного. Провели люмбальную пункцию и бактериоскопическое исследование ликвора, подтвердившие первоначальный диагноз. Поправь меня, Анатолий Борисович, если я где-то ошибся.

— Нет-нет, Андрей Иванович, всё верно.

— Так и не приходил в сознание? — продолжил я допрос.

— Нет, не приходил.

Чувствовалось, что Анатолий Борисович не очень-то доволен тем, кто какой-то интерн вмешивается в разговор двух опытных врачей. Но я не собирался изображать испуганную овечку, имея за плечами большой врачебный опыт.

— А вообще, конечно, жаль парня, — вздохнул Настин.

— Жаль, — поддержал Анатолий Борисович. — Жена молодая, двое детишек… Сам вообще сирота, детдомовский. На машиностроительном работает… Работал. Как жена одна детей на ноги ставить будет… Родни у неё в Сердобске, я так понял, тоже нет, деревенская.

Жить бы и жить, детей воспитывать… Эх!

— А лечите чем? — спросил я.

Теперь и Настин поглядел на меня с любопытством, но без раздражения, которое сквозило во взгляде завотделением.

— Ну же, Анатолий Борисович, рассказывайте, — кивнул ему главврач. — Стажёр у нас перспективный, может, изобретёт новый способ лечения менингита.

Опять подкалывает или он это серьёзно? Ну да ладно, не будем обращать внимания на такие мелочи.

— Вводим ампициллин в сочетании с цефтриаксоном, — сказал заведующий отделением. — Также применяем глюкокортикостероидные препараты, в частности преднизолон. С целью уменьшения гидроцефалии и отека мозга назначили дегидратационную терапию с фуросемидом. Пациент подвержен судорогам, поэтому вводим ему ещё и хлорпромазин.

— А если попробовать эндолимфатический способ введения антибиотиков? — предложил я.

— Что ещё за способ? — недоверчиво уставился на меня Зобов.

Настин тоже выглядел слегка удивлённым. Чёрт возьми, я и забыл, что в СССР Минздрав разрешит использовать этот метод только в 1985 году. Вот же ляпнул, не подумав. Надо как-то выкручиваться.

— Да мне давали перевод статьи из журнала «Ланцет» почитать, там этот способ подробно описан. Суть в том, что антибиотик капельно вводят не в вену, а в лимфатический сосуд при помощи катетера мелкого диаметра. Антибиотик в таком случае минует гематолимфатический барьер и проникает непосредственно в зону поражения. Подкожно на стопе между 1 и 2 пальцами делается укол метиленовой сини. Окрашиваются лимфососуды. Выбирается тот, что покрупнее, препарируется, вставляется катетер, соединенный с капельницей — и вперёд! Пишут, что результаты лечения таким способом на порядок эффективнее обычного.

Зобов с Настиным переглянулись.

— Хм, а не сохранилось у вас случайно этого перевода? — спросил заведующий реанимационным отделением.

— Увы, мне давали его на время, я только это и выписал. Это ещё в институте я читал, где-то там и посеял выписку. Но по памяти могу записать.

— Ну хотя бы так… Я не слышал, чтобы в советской медицине использовали такой метод. А вы, Андрей Иванович?

— Тоже не слышал, хотя на всесоюзных конференциях бываю достаточно регулярно. Но вам удалось, молодой человек, меня заинтриговать. Да и Анатолий Борисович, думаю, тоже заинтересовался подобным способом лечения.

— Безусловно! — качнул головой Зобов.

— Попробуем поискать дополнительную информацию. Пока же придётся пользоваться старыми, может быть, не столь эффективными, как вы описали, но уже проверенными методами.

Ладно, подумал я, если не мытьём, то катаньем. Попробую на Паршине дар Рафаила. Надеюсь, что сработает. Тут, конечно, ситуация серьёзная, придётся пустить в ход третью функцию, а это пара несколько дней восстановления. Но неужели жизнь этого работяги того не стоит⁈

Нужно только проделать всё это без свидетелей. Как пробраться в реанимацию? Так-то по ходу интернатуры могу сюда и в ночное дежурство попасть, но когда это случится… А у «приговорённого» счёт идёт на дни, если не на часы, и ситуация с каждой минутой усугубляется.

Попросить Настина, чтобы меня допустили к умирающему? И как я это объясню? Не рассказывать же о том, чем меня снабдила «небесная канцелярия»! Да и кто поверит, даже если пациенту станет легче, или тем более я спасу его от гибели? Я и сам не до конца верю во всю эту мистику, хотя, казалось бы, после того как я помог матери и тётке, все сомнения должны отойти на второй план. Что уж говорить о научном сообществе… Так что нужно искать такой способ, чтобы всё обошлось без свидетелей.

Уходя, подмигнул дежурившей по отделению веснушчатой сестричке. Та одарила меня немного смущённой улыбкой.

Второй корпус — акушерство и гинекология. Створки одного из окон на втором этаже открыты, из него высунулась девушка с косынкой на голове, а внизу, судя по всему, стоял молодой папаша. О чём-то беседуют, но мы не подходили, прошли мимо.

— Вообще-то не положено окна вот так открывать, максимум форточку, ну да ладно, пусть пообщаются, — улыбнулся Настин.

Инфекционное отделение с боксами располагалось особняком, впрочем, это обычная практика. Туда тоже заходить не стали, не хватало ещё какую-нибудь заразу подцепить.

— А поликлиника где? — спросил я, когда мы шли снова к лечебному корпусу.

— Она чуть в стороне от главного входа, трёхэтажное здание белого кирпича, наверняка видели, когда заходили. Но туда вас вряд ли направят, хотя… Если кто-то из терапевтов, например, приболеет, и заменить будет некем, то можем и вас направить проводить приём граждан. Как вам такая перспектива?

— Да нормально, — пожал я плечами. — Думаю, справлюсь. Главное — поставить правильный диагноз и назначить лечение, либо выписать направление к узконаправленному специалисту.

— Верно мыслите, — одобрительно кивнул Настин. — Только вот ключевое слово в вашей фразе — правильно. Ошибётесь с диагнозом — и для вашего пациента всё может закончиться плачевно. Вплоть до летального исхода.

Наконец мы снова в его кабинете.

— Сегодня можете отдыхать, а завтра в половине девятого общебольничная конференция, — напомнил Настин перед тем, как я с чемоданом в руке покинул его кабинет.

Первым делом пошёл прописываться, проведя в паспортном столе всего минут пятнадцать, благо очереди вообще не было. Сразу же оттуда направился в военкомат. От больницы, может, и тридцать минут идти, а от паспортного стола почти час. Но всё же добрался, был поставлен на учёт, после чего наконец отправился к своему новому жилью на улицу Соловьиную.

И всё пешком, используя подсказку местных жителей, по пути попив водички из водоразборной колонки. Лет через тридцать они начнут исчезать повально, а пока любой мог напиться на халяву водички. К тому же не в каждом доме имелся водопровод, так что наличие таких вот колонок оказывалось как нельзя кстати.

На часах было уже почти половина третьего, когда я наконец нашёл нужный адрес. Это был вытянутый в ширину дом с двумя входами, отделёнными друг от друга заборчиком. Штукатурка местами отвалилась, демонстрируя дранку и потемневшие от времени доски под ней. Понятно, домику, может, лет сто, а то и больше. Интересно, кто тут жил до того, как его передали в собственность районной больницы?

Моя квартира, как я понимаю, справа, то есть ближняя по ходу нумерации домов. Участки разделены палисадом, за забором виднеется плодовый сад, в углу участка — будка сортира. Сбоку от калитки почтовый ящик с намалёванным на нём белой краской номером моей квартире. Внутри что-то белело сквозь проделанные снизу круглые отверстия. Открыть ящик труда не составило, если у соседей имелся маленький навесной замочек, то мой «замочек» представлял собой продетую через «ушки» алюминиевую проволочку, закрученную в короткую косичку.

Нижняя планка откинулась, и мне в руку выпала «Комсомольская правда».

— Это прежняя жиличка выписывала.

Я обернулся на голос. На крыльце 2-й квартиры стояла молодая женщина. Волосы спрятаны под косынку, в руках половая тряпка.

— Она только выписала на вторые полгода, как уехала в Пензу, — продолжала она. — Газеты так и приходят, мы каждый день считай вынимаем. А это вот сегодняшняя, я ещё не успела вынуть. Ну так теперь это будет ваша забота, до Нового года «Комсомолку» читать будете. Вы, наверное, тот самый интерн из Саратова?

— Здравствуйте! — ответил я ей улыбкой на улыбку. — Он и есть. Но вообще-то я пензенский, а в Саратове учился. Вас как звать?

— Наталья.

— А меня Арсений. Будем знакомы!

В этот момент из-за угла дома появилась кошка… Или кот, с ходу, понимаете ли, определить как-то трудно. В общем, серое существо с рыжими подпалинами. Бросило в мою сторону презрительный взгляд и, запрыгнув на перила крыльца, где нагло разлеглось. Наталья погладила его по спинке, и оно, прищурив глаза, довольно заурчало.

— Это наш Маркиз. Приблудился в прошлом году, сам пришёл, мы его и не стали прогонять… А мужа моего Петром звать. Он в больнице хирургом работает. А вы по какой специальности?

— В терапевтическое направили.

— А-а, ясно… А я на часовой устроилась. Сначала ученицей в сборочный цех, а с прошлой осени часовщик-сборщик 4-го разряда. А сейчас в отпуске, вот, уборкой занимаюсь. Закончу уборку — и в детсад за дочкой. Ленке моей три годика. Тут неплохой детский сад, и главное, недалеко. У вас-то своих ещё нет, небось?

— Рано пока, — немного смущённо улыбнутся я. — Надо сначала своё место в жизни найти, на ноги твёрдо встать, а потом уж семью заводить.

Собственно говоря, в прошлой жизни я действовал почти что по озвученному сейчас плану. Вот только с выбором спутницы жизни как-то не задалось.

— Оно и верно, — вздохнула Наталья. — А мы свадьбу сыграли, когда Петя ещё на последнем курсе учился, он тоже в Саратовский заканчивал, пять лет назад выпустился. А я тогда в пединституте училась. Родители мои не одобряли такой ранний брак, но меня было не переубедить. Пошли, подали заявление, через месяц расписались. На свадьбе друзья были и Петины родители. А от меня даже сестра не пришла, младшая, у нас три года разницы. Ну Танька-то просто побоялась, так бы пришла, конечно. Она мне так и сказала… Знаете что, приходите к нам сегодня вечером в гости, а? Часиков в семь вечера. Телевизор посмотрим, чайку попьём с вареньем… Сама варила, смородиновое.

— В гости? В общем-то, делать всё равно нечего, если ваш муж не будет против, то, пожалуй, и зайду.

— Не будет, — улыбнулась Наталья.

Наконец я добрался до двери своей новой квартиры. Выкрашенная голубой краской, местами облупившейся, над косяком засохший букетик какой-то травы, вроде как полыни. Читал или слышал от кого-то, что полынь отгоняет нечистую силу. Но что-то слабо верится, что предыдущая жиличка верила во всю эту мистику, скорее всего, от тех, кто ещё до неё тут жил, осталось.

Дверь была заперта на висячий замок, солидный такой, как говорится, амбарный. Ключ не без труда провернулся, когда я вставил его в замок, и вот я переступаю порог жилища, в котором мне предстоит жить как минимум до следующего лета. Ну а какие были варианты? Гостить в Пензе у матери я смогу только в выходные, тут та же история, что и с Саратовом. В общем, придётся приспосабливаться. Впрочем, в той жизни я бобылём прожил немало, так что нас этим не испугаешь. Хотя в частном доме прежде жить на правах хозяина, путь и временного, мне не доводилось. Но не думаю, что отсутствие тёплого туалета и ванной меня сильно расстроит.

Сени… Кажется, так называется прихожая в деревенских домах. Сразу за порогом половичок. На улице было сухо, так что ноги я вытирать не стал. Просто извлёк из чемодана тапочки, и сразу переобулся. А полуботинки оставил возле порога. Скрипучие доски под ногами, правда, нет таких щелей, куда бы палец можно было просунуть, и то ладно. Лавка, застеленная плетёным ковриком, алюминиевое корыто на стене, рядом на гвоздике — стиральная доска… Понятно, что стиральную машинку я тут вряд ли найду. Придётся ручками стирать, хоть и отвык малость. В общаге после переноса сознания постирать не успел, дома в Пензе стоит «Вятка» — там тоже не было необходимости в ручной стирке. Так что придётся осваивать эту науку заново.

На стене обнаружил сразу два выключателя. Чёрный, пластмассовый «носик» одного из них щелчком перевёл в верхнее положение — лампочка под потоком на витом шнуре провода засветилась жёлтым светом. 60-ваттная, слабенько светит. А второй выключатель зачем? Щёлкнул — больше нигде ничего не загорелось. Тут мой взгляд упал на квадратный люк в полу. Я потянул за кольцо, крышка, будто нехотя, приподнялась, и за ней обнаружился спуск в погреб, из недр которого дохнуло прохладой. Но не сыростью, что уже хорошо, ещё нам плесени всякой не хватало. Внутренности погреба освещались такой слабенькой лампочкой. Значит, именно её и включает второй выключатель. Интересно, кстати, почему выключатель, а не включатель?

Пол посыпан песком, и это правильно, так как земляной пол притягивал бы сырость. В погребе вдоль стен трёхъярусные стеллажи, на которых выстроились в ряд пустые разнокалиберные банки. На каждой слой пыли чуть ли не в палец толщиной, вряд ли прежняя жиличка сюда часто спускалась. В углу нашлось полмешка проросшей и частично позеленевшей картошки, судя по всему, прошлогодней. Интересно, мыши тут есть? Или Маркиз давно всех переловил? Хотя как бы он нашёл дорогу в этот погреб — даже кошки при всей слухах насчёт их связи с потусторонним вряд ли умеют проникать сквозь стены.

Мешок я вытащил наверх и поставил у порога с намерением выкинуть вместе с содержимым при удобном случае. Ещё травануться не хватало.

В общем-то, надо закупить картошкой уже этого урожая, да и прочими овощами, тут и буду, в темноте и прохладе хранить. А заодно солёности, маринады и варенья: по ходу холостяцкой жизни освоил и эту премудрость. А что, банки есть, а ингредиенты прикупить не проблема на местном рынке. Тем более как раз август, всё поспело. Уж если и суждено мне тут прожить целый год, то надо прожить его достойно, не отказывая себе в маленьких удовольствиях.

Закрыв крышку погреба, отправился исследовать внутренности квартиры. Сразу попал в гостиную, с той самой обещанной печкой. Побелка потемнела, особенно над окошком шестка, но для меня такие мелочи были несущественны. Лишь бы газовая горелка исправно выполняла свои функции. Пока проверять не буду, дождусь похолодания и визита Сергей Сергеича.

Вторая комната, где-то вполовину меньше гостиной, оказалась спальней. Кровать одна, но большая, выглядит брутально и крепко. Спинки из покрашенных в голубой цвет металлических прутьев, угловые стойки венчали металлические шары размерами с теннисный мячик, в каждом из которых я отразился в искажённом виде, будто в зеркале «Комнаты смеха». Кажется, этот аттракцион уже появился в нашем пензенском парке имени Белинского. За те дни, что гостил дома, довелось как-то пройти через парк, но конкретно мимо этого аттракциона путь мой не пролегал.

Я попрыгал на двух матрасах, которые лежали, накрытые словно бы сшитым из лоскутов одеялом. Мягко, и при этом подо мной ничего не проваливается и не скрипит. Нагнулся, посмотрел… Точно, это не панцирная сетка, а доски. Ну а что, на досках спать полезно для позвоночника. Можно будет даже один матрас убрать.

Подушек две, одна большая, вторая чуть поменьше. Наволочки вроде чистые. Думаю, во время сна буду обходиться второй, которая поменьше, не настолько я стар, чтобы спать в полусидячем положении.

Выглянул в окошко, открыв заодно форточку — пусть проветривается. Ветки яблонь где-то гуще, где-то пореже были усыпаны плодами, немало их лежало на земле. В основном с моей стороны, у соседей было более-менее прибрано. Ещё на моей стороне росло грушевое дерево, хотя, конечно, груши не южные, такие только на компот или варенье больше идут. Смородиновые кусты я тоже узрел, но уже обобранные, что с моей, что соседской стороны. Понятно, из чего Наталья своё варенье варила, улыбнулся я про себя. Ну и правильно, чего добру пропадать.

Ещё была кухонка. У окна стоял небольшой, с покрытой местами изрезанной клеёнкой столик. Холодильника ожидаемо не нашлось, опять же, что-то можно будет хранить в погребе, там навскидку градусов 10–12 тепла. Тут же находилась абонентская радиоточка в виде висевшего на стене приёмника с пластиковой передней панелью белого цвета в горизонтальные линии. Вилка уже была вставлена в специальную радиорозетку. Повернул ручку громкости, из динамика полилась классическая музыка. Кажется, второй концерт Рахманинова. Который для фортепиано с оркестром. Ну ладно, пусть играет, не самая плохая музыка, хоть я больше предпочитал по старинке «битлов», «перплов» и прочих «зеппелинов».

Над газовой плитой находился тот самый перекрытый вентиль. Повернув его, включил одну из конфорок, послышалось лёгкое шипение выходящего газа, а ноздри ощутили запах тухловатых яиц[8]. Початый коробок спичек обнаружился тут же, я чиркнул одной из них, и над конфоркой загорелись синевато-оранжевые язычки пламени. Дальше налил в стакан воды из крана, сделал осторожный глоток. Жидкость имела чуть заметный железистый привкус, но это, я решил, ерунда. Уж лучше безвкусной воды из городского водопровода.

Покрытый зелёной эмалью и подкопчённый снизу чайник ополоснул, наполнил, поставил на огонь. В кухонном шкафчике нашлась початая пачка чая «Бодрость». Я знал, что под красивой упаковкой прячется набор опилок, потому решил заварить в заварочном чайничке с маленьким сколом на ободке свой, из квадратной жёлто-зелёной пачки с надписью красными буквами «Чай цейлонский сорт первый». Из дома я захватил несколько таких пачек, логично предполагая, что в райцентре такой роскоши можно и не найти.

Тараканов вроде не видно, это хорошо. Открыл духовку, заглянул внутрь… Печь в духовке я так и не научился. Какой-то первобытный страх перед ней испытываю. Не то что мама — та мастерица пироги всякие выпекать. И не только пироги.

Сахар в сахарнице имелся на самом дне, и то прилипший, каменной твёрдости. Ничего, залью кипятком, растает — и вылью в стакан. В магазин пойду — прикуплю. Кастрюли, сковородка, ложки, вилки, тарелки — всё это имелось, так что не пропадём.

Попил чайку с домашними пирожками от мамы под вещание Всесоюзного радио, после чего провёл полную инвентаризацию, чтобы составить список необходимого. Прежде всего нужно прикупить провизии, включая крупы, макароны и консервы. Хлеб, понятно. Ну и чай, может, хороший попадётся. Свой пока есть, но на будущее не хочется пить эту бурду под названием «Бодрость». По идее магазин должен быть в шаговой доступности, не на рынок же пилить под вечер.

Полпачки стирального порошка «Лотос» я нашёл в кухне, спички были, консервный нож, ножницы, две запасные лампочки, пробки в электрощиток, хозяйственное мыло — всё это осталось от предыдущей хозяйки.

Выгрузив из чемодана все вещи и аккуратно сложив всё, куда положено, повесил навесной замок, проверил туалет, вроде чистенько, из дыры в полу не несёт. Затем постучался к соседке. Наталья, похоже, уже закончила убираться, судя по её внешнему виду.

— Магазин? В квартале отсюда есть булочная, если вот так прямо идти. А если на ближайшем перекрёстке свернуть налево и пройти ещё два квартала, то придёте прямиком к бакалейному. Мы там в основном закупаемся. Не забудьте про вечер, мы с Петей будем вас ждать.

Ну я и пошёл с небольшим рюкзачком за спиной, который до этого мирно лежал на дне чемодана. А что, удобная вещь, хоть и, конечно, не такая модная, как в моём будущем. С непривычки можно лямками плечи натереть, если тяжёлый и подолгу его носишь. Заодно мешок старой картошки захватил, оказалось, помойка не так уж и далеко.

В булочной продавались не только хлебобулочные изделия, но и кондитерка. Взял полбуханки ржаного, плетёнку с маком и полкило подушечек, известных в народе как «Дунькина радость». К чаю на ближайшие дни теперь есть чего зажевать, да ещё пяток пирожков с повидлом остались. В любом случае магазин в шаговой доступности.

Ах да, я же в гости иду! Вернулся, благо отойти успел всего на десяток метров от магазина, взял коробку конфет «Птичье молоко» нашей, Пензенской кондитерской фабрики. Дай Бог до дома не растают, на улице жарковато, хоть полдень давно и миновал.

Дальше бакалейный, нашёл его без труда. Затарился рыбными консервами, крупами, макаронами, подсолнечным маслом, «Докторской», яйцами, сахаром, солью, спичками… Не удержался, взял пару пирамидок молока и бутылку кефира. Одну пирамидку выдул по дороге, вторую вылил в кастрюльку и вскипятил, чтобы не прокисло, так как срок хранения был всего сутки, а кефир в погреб пока прячу, у него 3 дня срок хранения. Да и яйца туда же, где попрохладнее. Надеюсь, мышей там нет. На всякий случай в какую-нибудь тару надо будет яйца упаковать. Рюкзак изрядно потяжелел.

Домой покупки кое-как дотащил, сразу молочку, колбасу и яйца в подвал спрятал. Яйца и колбасу сложил в кастрюльку с крышкой, которую прижал сверху найденным в подвале кирпичом. Даже крыса не сдвинет теперь. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Так, надо бы с себя смыть пот. Ванной с душем в квартире не имелось, бани во дворе тоже. На будущее можно будет мыться в конце дня в душевой в больнице, а пока пришлось кипятить воду в большой кастрюле на плите. Можно было бы, конечно, и холодной ополоснуться, уж как-нибудь выдержал бы, но как врач-кардиолог знал, что такие эксперименты могут дурно сказаться на здоровье. В этой жизни мне ещё предстояло освоить контрастный душ, которым в прежнем воплощении я увлекался до конца своих дней.

Помылся в сенях, стоя в тазу и поливая себя из ковшика. В принципе, в нашем отделении были мужская и женская душевые с вывешенным на двери каждой графиком работы — с 9 до 13 часов. Ключ от душевых хранился у старшей медсестры, и по ходу дела я выяснил, что вечерком, перед уходом, тоже мог бы воспользоваться душевой. Именно так и поступали некоторые из моих новых коллег. В принципе, почему бы и нет? А с другой стороны, мало ли какую заразу можно в таких душевых подцепить… В общем, пока не решился, посмотрим, может, и соберусь как-нибудь с духом.

Вытерся насухо прихваченным из дома полотенцем, после чего переоделся в спортивный костюм, а использованную воду вылил в кусты смородины. На часах было почти шесть, так что я решил, что пора браться за ужин. Не знаю, чем будут угощать соседи — может, только почаёвничать предложат — а жрать хотелось неимоверно. Посему сварил рожки, промыл, снова кинул в кастрюлю, бросил туда же полбанки тушёнки и стал перемешивать. Вскоре я уже сидел за столом, уплетая макароны по-флотски, одновременно слушая доносившиеся из висевшего на стене приёмника голос ведущей какой-то сельской передачи, где рассказывалось о ходе уборочной страды, и читая одновременно «Железные короли» Дрюона, прихваченную из дома. Здесь я книг не обнаружил, в основном старые газеты, с которыми, судя по всему, я буду бегать в сортир, так как туалетной бумаги с собой не привёз, а в том, что найду её в хозяйственном магазине, сильно сомневался.

Ровно в семь вечера я постучался в соседскую дверь. Открыла Наталья. Выглядела она так, будто собралась в театр или как минимум в кино. Платье в цветочек, туфельки на низком каблучке, глаза и губы подкрашены, волосы уложены, в ушах покачиваются серьги в виде вишенок, в цвет и бусы на шее…

— Здравствуйте, Арсений! — улыбнулась она. — Заходите… Петя, иди познакомься с нашим новым соседом.

— Это вам.

Я вручил ей коробку конфет.

— Ой, да не надо было, — засмущалась она. — Ну ладно, чайку вместе попьём.

В этот момент в прихожую из комнаты вышел крепкий молодой мужчина, постарше меня лет на пять. Правда, выглядел он довольно измотанным, будто вагон цемента в одиночку разгрузил.

— Пётр, — протянул он руку.

— Арсений.

Рукопожатие у него было крепким. Оно и понятно, хирург как-никак, а тех хватка должна быть железной. Не дай бог рука во время многочасовой операции дрогнет.

Кот тоже вышел, потёрся о мои ноги и с чувством выполненного долга вернулся на диван.

— Признал за своего, — хмыкнул глава семьи, и устало потёр глаза.

— Тяжёлый день выдался? — участливо поинтересовался я.

— Да уж, — качнул тот головой. — Три плановые операции и одна экстренная — пятилетнего мальчишку соседская собака покусала, там на бедре кусок мяса буквально на лоскуте кожи держался. Заштопали, дай Бог, приживётся, но шрам здоровенный теперь на всю жизнь.

— Петь, ну хватит о работе… Пойдёмте за стол, чайник сейчас закипит. Муж с работы час назад пришёл, уже и поужинал, а чай не пили, ждали гостей, — щебетала Наталья, нежно подталкивая одновременно меня и мужа в комнату.

Обустроено у них было, конечно, получше, нежели в моей берлоге. И уютно — чувствовалась женская рука. Планировка была точно такая же, как у меня. В гостиной помимо работающего телевизора, стола и прочей мебели имелся диван-раскладушка, на котором по-хозяйски развалился Маркиз. Детской кроватки я не увидел, выходит, Лена спит в своей спаленке.

В этот момент дверь во вторую комнату открылась и на пороге с плюшевым мишкой в руках появилась девчушка лет четырёх с двумя свисавшими на плечи косичками.

— Ленуся, пойдёшь с нами чай пить? — сразу кинулась к ней Наталья.

— А это кто? — спросила девочка, показывая на меня указательным пальчиком.

— Это дядя Арсений, он работает с нашим папой.

— Дядя Асений, — не выговаривая «р», повторило голубоглазое чудо.

На столе к чаю помимо моих конфет, к которым девочка сразу же потянулась, были обещанная розетка со смородиновым вареньем, варёная колбаса, выложенная ломтиками на тарелочку, по виду похожая на «Докторскую», печенья, вафли и карамельки.

— Лена, тебе много сладкого нельзя, у тебя диатез, — строго предупредила дочь Наталья. — Две конфетки — и всё.

— Холосо, — промямлила девочка, засовывая в рот первое суфле, а второе аккуратно сжимая кончиками пальцев. — Мозно мы с Мисей в моей комнате поиглаем?

— Ступайте, — потрепала её по голове Наталья. — А в 9 часов спать, ты помнишь?

— Помню, — отмахнулась девочка. — «Спокойной ночи, малыши» посмотлю — и спать пойду.

Сейчас по Первой программе ЦТ шёл «Дневник социалистического соревнования». Победители соцсоревнования бодро рапортовали о взятых высотах и обещали выполнить пятилетку в три года.

— Вторая программа тоже принимает? — спросил я, кивая в сторону телевизора.

— Ага, из Саратова сигнал ловим, — пояснил Пётр, зачерпывая десертной ложечкой варенье и опуская его в кружку с чаем. — Антенна на крыше позволяет нормальный сигнал ловить, и Первую программу, и Вторую. В Саратове телевышка мощнее пензенской, тем более из Пензы Вторую программу вообще не передают.

Точно, областной радиотелевизионный передающий центр начнёт передавать передачи Второй программы только в 77-м, этот момент почему-то хорошо засел у меня в памяти. Так что еще год ждать.

— Жалко, мультфильмы редко показывают, — сказала Наталья. — Хорошо хоть «Спокойной ночи, малыши» почти каждый вечер идут. А по воскресеньям «В гостях у сказки», Ленуська ждёт её каждый раз как манну небесную. Хотя сказки там, честно говоря, на более старший возраст рассчитаны. Вот «Спокойки» — это как раз для неё.

— Кстати, предлагаю перейти на «ты», — повернулся ко мне Пётр. — Всё ж таки почти ровесники, да и работать нам теперь вместе. То есть в одном медучреждении, думаю, по-любому будем периодически видеться.

— Я не против, — улыбнулся я.

— Тогда и я на «ты», — улыбнулась Наталья и неожиданно спросила. — Арсений, а девушка у тебя есть?

— Наташ, — укоризненно посмотрел на неё Пётр.

— Да ладно, чего я такого спросила? — удивлённо подняла брови молодая женщина.

— На данный момент моё сердце свободно, — честно признался я.

— О-о-о, в больнице тебя быстро захомутают, — рассмеялась Наталья. — Там такие санитарочки есть… активные. Да, Петя?

Она многозначительно поглядела на мужа. Тот слегка даже слегка побледнел:

— Наташ, ну хватит уже! Ничего между нами не было, я ни разу не поддался на всякие провокационные намёки. Я ж тебе говорил.

О как! Она ещё и в курсе всех дел своего супруга, хотя вроде бы на другом предприятии работает. Или он сам ей всё рассказывает?

— Арсений, ты ешь варенье, не стесняйся, — снова сменила тему Наталья. — Прямо на хлеб намазывай.

— Лучше в чай, как Пётр, а то, боюсь, слишком приторно будет, слипнется одно место, — плосковато пошутил я.

— Может, чего покрепче? По рюмашке за знакомство? — предложил Пётр и смущённо добавил. — Так-то я не пью…

— Если только по рюмашке, чисто символически, — согласился я.

— И я с вами, пока Ленка не видит, — поддакнула Наталья. — По чуть-чуть можно. Тем более наливочка своя. Супруг у деда своего научился, тот в Пачелмском районе жил, а Петя к нему каждое лето приезжал.

— К деду и бабушке, — уточнил Пётр. — А самогонку и наливки да, дед варил, он меня и научил втихаря от родителей. Мол, сын — то бишь мой отец — не стал учиться, а жаль будет, если мастерство пропадёт.

Вишнёвая наливка и впрямь оказалась приличной, но рюмкой и ограничились.

— А вы в каком районе Пензы живёте? — спросила Наталья,

— На Карла Маркса, напротив «Родины».

— Это ведь центр, только там дома старые, верно?

— Старые, — согласился я, отхлёбывая чай. — Наш дом ещё дореволюционной постройки, но кирпичный, на семнадцать квартир.

Этот дом в той моей жизни снесли в 86-м, а годом ранее мы переедем на Новую Западную, где я впоследствии прожил до конца своих дней. Первой жене помог с покупкой квартиры, а вторая, к её чести, просто ушла к маме.

— Петя в Терновке вырос, а я родителями и сестрой сначала тоже в центре жила. Почти в центре, на Богданова, в частном доме. А когда мне было семь лет — переехали в Арбеково, в новостройку. Хорошая квартира. Две комнаты, но обе большие. В одной родители жили, в другой мы с сестрой. Скучаю по ним, если честно. А я, как жена декабриста, за мужем в Сердобск. Пришлось новую профессию осваивать… Ну я уже рассказывала тебе про часовой завод.

— Кстати, не знаете случайно, кто в моей квартире до этой, как её… Тани жил?

— Вроде бабка какая-то одинокая, мы её не застали, — сказал Пётр. — Она года три или четыре как померла, квартира городской администрации отошла, а потом уже в фонды Облаздравотдела передали. Ну а те уже в ведение Сердобской райбольницы. Наша квартира к тому времени тоже в ведении Сергея Сергеевича находилась, нас, как только мы приехали, он сюда и отправил. А до этого, с его слов, тут жила семья, но они на Север подались. Наверное, за длинным рублём.

— Пётр, а как тебе вообще тут? Нормальная больница?

— Нормальная, — улыбнулся он краешком губ. — Есть, конечно, свои минусы, ну ты их сам по ходу дела увидишь, но в целом придраться особо не к чему. Персонал достаточно квалифицированный, тот же Настин — хирург об Бога, не чурается сам к операционному столу вставать, хотя в своей должности мог бы этого не делать. Выбивает оснащение для больницы, современное оборудование.

Я посидел ещё минут тридцать, после чего начал прощаться.

— Ты это… Завтра же тоже идёшь в больницу? — спросил Пётр, когда мы уже вышли на крыльцо. — Давай вместе и пойдём, выйдем без четверти восемь

— Замётано, — кивнул я.

Ночь прошла спокойно, тараканы и мыши по мне не бегали, разве что какой-то наглый комар мешал уснуть, но я всё-таки его прихлопнул. После чего вырубился моментально. День получился бурным, много было новых впечатлений, новых знакомств, да и соточка наливки дала себя знать. Так что, если бы не прихваченный из дома будильник, который разбудил меня в шесть утра, я бы, может, продрых ещё часика два, а то и три. Ну а что, это к старости сон у меня ушёл, а в молодые годы я спал будь здоров! Да и переместившись сознанием в своё же тело, вернул себе этот самый крепкий, здоровый сон.

День начался с зарядки. Я, как только попал в самого себя, решил, что это дело забрасывать нельзя, и в Пензе эти почти два месяца занимался каждое утро, за исключением тех дней, что восстанавливался после исцеления матери, и здесь решил продолжать. А начал с пробежки, натянув на ноги китайскими кеды «Два мяча», купленные месяц назад в «Спорттоварах».

Судя по удивлённым взглядам редких в этот ранний час прохожих, утренние пробежки в Сердобске — во всяком случае на этой его окраине — были событием неординарным. Ничего, пусть привыкают, я и по холодам намерен бегать, в общем, круглый год. Не оставили меня без внимания и местные собаки, на которых зрелище бегущего человека действовало, как на быка красная тряпка. Одна псина так и не отставала, да ещё и норовила цапнуть за лодыжку. Пришлось подхватить с обочины сук и замахнуться с суровым криком. Дворняга поняла намёк и, для приличия ещё погавкав немного в спину, потеряла ко мне интерес.

Сделав большой круг в радиусе трёх кварталов, я вернулся домой, восстановил дыхание и во дворе принялся выполнять комплекс упражнений. К своему удивлению, увидел, как на своей стороне двора примерно тем же самым занимается Пётр. Прокофьев, увидев меня, улыбнулся, помахал рукой:

— Привет, сосед! Гляжу, тоже за здоровый образ жизни?

— Да вот, стараюсь поддерживать себя в форме, — ответил я. — Только что с пробежки. Еле отбился от местных собак.

— Это да, собаки тут рьяные, оглянуться не успеешь — откусят по самое не хочу, — рассмеялся Пётр. — Не забудь, без пятнадцати восемь выходим.

Он ещё немного позанимался и двинул домой, а я минут двадцать после этого выполнял комплекс силовых упражнений и упражнений на растяжку. Вместо турника использовал крепкую ветку яблони. Подтянулся пятнадцать раз, хотя, подозреваю, мог и больше. Просто не стал себя насиловать. Да ещё шершавая кора внесла дискомфорт, ладони чуть ли не в кровь истёр. Хорошо бы металлическую трубу для турника присобачить куда-нибудь.

Затем разделся до семейных трусов и устроил там же, во дворе, обливание водопроводной водой. Ух, хорошо! После этого гигиенические процедуры, включая удаление щетины на лице при помощи электробритвы, на завтрак — яичница из четырёх яиц с колбасой, за которыми пришлось спускаться в погреб. Выпил бутылку кефира, прохладного, всё из того же погреба. Пусть и не мучило меня похмелье, но кисломолочные вещи я уважал.

Пока завтракал, по радио шла «Пионерская зорька», в данный момент предлагавшая утреннюю зарядку бодрым голосом ведущего с присоединившимся к нему аккомпанементу фортепиано.

«Выпрямитесь, голову повыше, плечи слегка назад, вдохните… На месте шагом марш! Раз, два, три, четыре… Раз, два, три, четыре…»

А я уже, хмыкнул я про себя.

Вышли с Петром, как и договаривались, ровно без чевтерти восемь. Отправился в больницу я с практически пустым портфелем, который притаранил из Пензы в том же чемодане. В портфеле лежали фонендоскоп, документы, завёрнутая в целлофан сменная обувь, кружка да пара бутербродов. Я знал, что врачи могли питаться наравне с больными, только в отдельном помещении, но бутерброды к чаю никогда не помешают. А уж своя кружка — дело святое.

Несмотря на хорошую погоду, больных на лавочках не наблюдалось. Оно и понятно, впереди обход, а после него ходячим с разрешения лечащих врачей можно будет прогуляться на свежий воздух. В главный лечебный корпус зашли вместе.

— Первым делом к сестре-хозяйке загляни, пусть халат тебе выдаст, — посоветовал он.

На втором этаже попрощались — Прокофьев двинулся этажом выше, в хирургию.

Проводив соседа взглядом, я мысленно перекрестился, и потянул на себя дверь с прямоугольником мутного, волнистого стекла. Сразу дохнуло смесью лекарств и мочи. Всё ж таки не все пациенты в состоянии сами дойти до туалета, а сестрички не всегда спешат сразу выносить утки.

Дежурная медсестра обнаружилась на посту. Толстушка лет тридцати сразу удивлённо вскинула брови:

— Молодой человек, вы почему без халата⁈ Тем более посетителей с 11 часов запускают…

Я ответил располагающей, как мне казалось, улыбкой:

— Здравствуйте, милая девушка! Я ваш новый интерн, Арсений Ильич Коренев. Меня вчера представляли, но вас, видимо, не было. А халат я должен получить у сестры-хозяйки. Не напомните, где её кабинет?

— Ах, интерн, — тоже заулыбалась сестра. — Очень приятно, а я Лида. Лида Иванова, палатная сестра. С вечера заступила, поэтому вас вчера днём и не застала.

— Ну вот и познакомились… Так где сидит сестра-хозяйка?

Оказалось, в женском отделении, которое было отделено от мужского такой же дверью с мутными, волнистыми стёклами, только здесь раскрывались обе незакреплённые створки. Видимо, чтобы удобнее было возить каталки с больными.

Первой, кого я встретил в отделении, была шаркавшая навстречу вдоль стеночки, за которую она придерживалась рукой, древняя бабка со спущенным до самой голени, коричневого цвета в рубчик чулком. Второй сползти не успел, хотя, судя по складкам, уже предпринимал попытки. Старушка подняла на меня свои мутные, слезящиеся глаза.

— Шынок, шкажи этому еврею, штобы меня выпишал, — прошепелявила она беззубым ртом. — У меня куры голодные, шошедку попрошила пришмотреть, да жнаю я её, шаболду, она за швоими детьми ушледить не может. Шдохнут куры-то!

— Еврею? — переспросил я.

— Ну этому, Штенбергу, — чуть коверкая фамилию заведующего отделением, уточнила она.

— Как же он вас выпишет раньше времени? Да и вам лечиться надо, не просто же так в больнице оказались. Выпишут вас, а на следующий день «скорую» вам вызовут. Или вообще помрёте.

— Уж лучше я дома помру, чем тут, — зло бросила бабка. — Там меня режать не будут, фельдшер выпишет справку, да и отнешут на погошт. А тута помру — так в морг шпуштят, не хочу с покойниками лежать… Ладно, обход будет — шама ему скажу.

Она махнула рукой и двинулась дальше, как я понял, в направлении туалета. А я несколько минут спустя стал обладателем белого халата и такого же цвета шапочки. Халат уж точно был не новым, но без дыр, и вообще всё мне выданное оказалось чистым, словно только что из прачечной. На шею сразу повесил фонендоскоп, с которым не расставался с 3 курса института. В той моей жизни у меня был фонендоскоп Раппопорта «CS Medica CS-421». Стоил, конечно, недешёво, но ожидания оправдал. Ну а пока приходится работать с такой вот, советской моделью, вызывающей ностальгические воспоминания.

— Ну вот, совсем другое дело, — заценила мой внешний вид Лида. — Врачи уже собираются в ординаторской, Аркадий Вадимович у вас там летучку проводить будет.

В ординаторской народ сидел, пил чай в ожидании летучки. Кого-то видел уже вчера, но имён не знал, поэтому представились друг другу. Валерий Васильевич Филатов, Евгений Иванович Богослов, Герман Андреевич Гуляев, Лариса Викторовна Офицерова, комсорг Настя Быстрова и старшая медсестра Ядвига Вацловна Ковалевская. Все он ждали появления Штейнберга, скрашивая ожидание чаёвничаем.

— Кружку принёс? — спросил Филатов. — Правильно, врач без кружки — как замок без дужки. Давай, чайку налью.

Обстановка в ординаторской была не то что спартанская, но особо ничего лишнего я тут не заметил. Прямоугольный стол, накрытый куском оргстекла, под которым виднелись календарь на этот год, памятка врача и ещё какие-то бумажки, четыре стула, диванчик, шкаф платяной и несколько книжных полок. На одной из них я заметил «Лекарственные средства» Машковского в двух томах. А ведь полезная штука, в институте этот справочник был чуть ли не моей настольной книгой. Признаться, я почти и не помнил, чем, например, в эти годы лечили гипертонию, один Адельфан в голове засел почему-то. Да и то не факт, что верно помню. Хорошо, что в своё тело уже после экзаменов попал, а то госэкзамены чёрта с два сдал бы. Так-то я из Саратова конспекты лекций и семинаров захватил, а также материалы своей научной работы, дома их штудировал, поэтому кое-что удалось в памяти восстановить. А из этого справочника можно хоть почерпнуть немало полезного. Но вообще можно тапком прикинуться и выспрашивать у старших товарищей, что они и чем лечат.

— Можно Машковского глянуть? — спросил я, кивнув в сторону книжной полки.

— Да хоть домой забирай, мы этот справочник уже наизусть знаем.

— А что, и возьму. С возвратом, само собой.

Пока листал — в ординаторскую заглянул Штейнберг.

— Чаи гоняете? Давайте закругляйтесь — и ко мне в кабинет. Через двадцать минут у главврача планёрка.

Пятиминутка в пять минут не уложилась, тянулась минут десять. Но первым делом Аркадий Вадимович начал с меня.

— Ну что, Арсений Ильич, если раньше вы в основном изучали теорию, то теперь вам предстоит закрепить приобретённые знания на практике.

С его слов, мне предстояло вести две палаты — одну в мужской половине, одну в женской.

Как позже выяснилось, каждая палата здесь стандартная, на шесть коек. Но в данный момент в женской палате заняты четыре койки, а в мужской все шесть. То есть 10 больных. Лечение, естественно, под контролем Штейнберга.

Ну и дежурить придётся, без этого никуда, хоть и не так часто, как мои более опытные коллеги. Причём терапией я не буду ограничиваться, и в других отделениях меня могут припахать, даже на несложных операциях в хирургии. Собственно, в той жизни я через всё это проходил, пусть и в звании ординатора, так что морально был готов ко всему.

— После планёрки у Настина будем проводить обход, держитесь рядом, глядите, запоминайте, — сказал Штейнберг. — Ах да, чуть не забыл, вчера же ещё приготовил.

С этими словами он выдвинул ящик стола и извлёк оттуда тонометр с резиновой грушей.

— Терапевт без тонометра — как охотник без ружья. Не потеряйте.

Да уж, раритет… Но я-то помнил, как им пользоваться, а потому принял прибор с благодарной улыбкой.

Затем мы всем отделением двинулись в конференц-зал, куда набились все врачи больницы. Пётр тоже тут был.

— Как, осваиваешься? — подмигнул он мне. — А у меня сегодня две плановые операции. Но вроде бы сложностей возникнуть не должно.

Мы всем отделением заняли второй ряд. Андрей Иванович выслушал отчёты заведующих отделениями, дежурные врачи отчитались о состоянии оставленных под наблюдение пациентов, о состоянии вновь поступивших больных, в том чисел тех, которые в тяжёлом состоянии и требуют особого внимания. Главврач задал несколько уточняющих вопросов, обсудил с завотделениями некоторые текущие моменты, поставил в известность, что на следующей неделе ожидается прибытие нового рентген-аппарата взамен старого, морально устаревшего.

Заведующий отделением патологии попросил слова и выступил на предмет расхождения диагноза при лечении больного и при вскрытии. Конкретно фигурировала фамилия нашего врача Офицеровой. Та в долгу не осталась, заявив, что мальротацию кишечника не так-то легко определить в силу крайней редкости заболевания, и вполне логично, что она предположила у девушки расстройство пищевого поведения. Пришлось вмешаться Настину, сообщившему присутствующим, что он уже в курсе этой ситуации, документ ещё вчера отправлен в облздравотдел, там и будут выносить вердикт.

Далее зам по АХЧ выступил с просьбой более бережно относиться к имуществу, а то вчера в инфекционном умудрились сломать дверцу шкафа с лекарствами, и ему лично пришлось чинить, а кто это сделал — не признаются. Затем Андрей Иванович напомнил комсомольцам и партийным, чтобы не забывали платить взносы, иначе к ним будут приняты меры, и под самый конец планёрки представил коллективу меня.

— Прошу не обижать и всячески содействовать нашему молодому коллеге, — подытожил он. — На этом всё, расходимся по рабочим местам.

И мы отправились обратно, на обход. Двенадцать палат в мужском отделении, столько же в женском. Сколько их в моей жизни было, этих утренних обходов… Пока же пришлось примерить личину простого наблюдателя, который увиденное и услышанное должен мотать на ус, набираться, так сказать, опыта, и не лезть вперёд батьки в пекло. Хотя несколько раз очень уж хотелось дать совет тому или иному лечащему врачу, но я себя сдерживал. Сам утром Машковского читал, а тут, мол, умничает. Тем более жизни пациентов особо-то ничего и не угрожало.

Шепелявая бабулька, как и обещала, высказала завотделением, что ей срочно нужно выписываться, а то куры передохнут. Аркадий Вадимович ответил примерно то же, что и я, мол, лежать, старая, будешь столько — сколько понадобится. А то машина «скорой» в твою Тмутаракань не наездится. Кстати, она оказалась как раз из той палаты, которую мне предстояло вести. М-да, чувствую, намучаюсь я с ней.

Не успели закончить обход, как Штейбергу сообщили, что в приёмник поступил мужчина с язвой 12-перстной кишки. Больного на каталку и по CITO[9] направили на гастроскопию, чтобы определить, куда дальше — в хирургию или к нам, в терапию. Оказалось, к нам, так что нашего полку прибыло.

До обеда ещё поступила местная жительница с бронхиальной астмой, причём в палату, которую я вёл, а после обеда из какой-то глухой деревни деда привезли со стенокардией. И каждый раз Штейнберг бросал меня в бой, не говоря уже о других, казалось бы, проходных, но на самом деле не менее ответственных поручениях. Ну а что, логично, так сказать, оказывает доверие, хотя и знаю, что без контроля не обходится, так как этих же больных до меня вёл более опытный кардиолог Евгений Сергеевич Богослов, и на первых порах, понятно, он будет за мной присматривать.

После обхода я отправился более подробно беседовать со своими подопечными, которых мне выпало вести. Инфаркт, атеросклероз, гипертония, ишемическая болезнь сердца, хроническая и острая коронарная недостаточность… Диагнозы были на любой вкус. Да и шепелявая бабуля, которую звали Ангелина Петровна Сухорядова, всю плешь мне проела, пока с ней общался и осматривал.

По ходу дела я выспросил у Богослова всё, что можно. Конечно, методы лечения тут были далеко не новаторские. Оно местным эскулапам, как мне показалось, и не нужно было. Например, Евгений Сергеевич читал в журнале «Кардиология», что два года назад академик Чазов с коллегами, предварительно изучив состояние фибринолитической системы крови при остром нарушении коронарного кровообращения, впервые ввёл фибринолитик больному ОИМ[10] в «инфарктзависимую» коронарную артерию, но считал, что до внедрения этого метода пройдёт ещё не один год.

— Такие операции даже в областной больнице не проводятся, — сказал он мне. — И начнут проводить, думаю, лет через пять, а то и десять, не раньше. Так чего нам-то дёргаться?

Аортокоронарное шунтирование здесь тоже не практиковалось, больных с показаниями на такую плановую операцию отправляли в областной центр. Ну да, тут помимо умения кардиохирурга и слаженности его команды ещё и оборудование специальное требуется. К примеру, аппарат искусственного кровообращения, о котором в любой районной больнице СССР могут только мечтать. Собственно, даже десятилетия спустя то же самое шунтирование будут проводить почти исключительно в клиниках, аналогичных областным больницам, а вообще желательно в кардиологических центрах. В Пензе такой появится в 2008 году, туда даже Путин наведается. Не в качестве пациента, а как высокий гость, посмотреть, что такое понастроили на федеральные миллионы. Хотя, в этой истории сроки могут и измениться как в меньшую, так и в большую сторону. А может и вообще ничего не построят.

Мой рабочий день официально заканчивался в 16.00, однако ушёл я из больницы позже. Пришлось повозиться, делая записи в историях болезни, проконтролировать назначения, а выписывавшемуся завтра пациенту подготовить выписной эпикриз. Перед уходом заглянул к Аркадию Вадимовичу в кабинет, так сказать, отчитаться о проделанной работе.

— Что ж, Арсений Ильич, ваш первый рабочий день в качестве интерна закончен и, хочу отметить, вы провели его ударно, — констатировал Штейнберг. — Иногда у меня даже создавалось ощущение, будто вы проработали терапевтом не один год. Доложу Настину… Но вы раньше времени не задирайте нос, потому что рано или поздно жизнь вас щёлкнет по этому самому носу, и может щёлкнуть весьма сильно.

Это уж точно, в прежней реальности и впрямь щёлкала, вплоть до кровавой юшки, и не только в фигуральном смысле. Одна бабуля померла в моём отделения, так её подвыпивший сынок лет сорока пяти на следующий день мне нос расквасил. Удар я пропустил от неожиданности, потом врезал в ответ по челюсти, и ему хватило — сел на пол. Но халат был безнадёжно испорчен.

Этот же халат я повесил в шкаф в ординаторской, шапочку предварительно запихав в карман. Сменную обувь тоже там оставил, не с собой же таскать. Попрощался с коллегами и не спеша, с чувством выполненного долга, отправился домой, не забыв прихватить двухтомник «Лекарственные средства» 1970 года выпуска. По пути домой запоздало подумал, что, быть может, стоило проставиться перед коллегами? Но как бы на это посмотрел Штейнберг? Вряд ли одобрил бы. Да и вообще такие дела делаются с первой зарплаты, а она в начале следующего месяца.

Тут меня как обухом по голове ударило… Чёрт! Я же совершенно забыл про Паршина! А ведь собирался заглянуть в реанимацию… Правда, непонятно, под каким предлогом. Ну да ладно, завтра что-нибудь придумаем, утро, как говорится, вечера мудренее.

Наталья, увидев, как я возвращаюсь, распахнула окно и высунулась наружу.

— Арсений, ну как? Не укатали сивку крутые горки?

— Не, не укатали, — помахал я в ответ.

Весь вечер и половину ночи штудировал справочник Машковского, восстанавливая в памяти подзабытые знания из середины 70-х. Утром едва продрал глаза по будильнику. Пробежка началась под накрапывавшей с неба моросью, которая вскоре прекратилась. Зарядка во дворе, водные и гигиенические процедуры, завтрак… В больницу снова шли с Петром вместе. В отделении я был без четверти восемь, решил, что успею до летучки.

Натянул халат, шапочку, вторую обувь, повесил на шею фонендоскоп, поднялся на четвёртый этаж. Немолодая сестричка за столом была занята какой-то писаниной в здоровенном журнале. Подняла на меня вопросительный взгляд.

— Я Коренев Арсений Ильич, слышали, наверное, я в вашей больнице интернатуру прохожу. Позавчера Настин меня сюда на экскурсию водил. Штейнберг попросил заглянуть в ваше отделение, понаблюдать за пациентами, а потом предоставить ему свои наблюдения в письменном виде.

Для убедительности я вытащил из кармана блокнот и ручку.

— Да? — подняла брови дежурная. — А с нашим завотделением согласовали?

— Это уж я не знаю, — пожал я плечами. — Меня озадачил мой непосредственный руководитель, а уж с кем он там согласовывал…

— Ну ладно, идите, — после некоторой паузы кивнула она. — Анатолий Борисович всё равно сейчас на планёрке у главврача. Да у нас вообще две палаты пустые, а в третьей сейчас один лежит, второго в терапию к вам вчера перевели, на поправку пошёл. А чего там наблюдать, лежит он и лежит интубированный, а я каждые полчаса хожу да проверяю, всё ли нормально. Так-то у меня лампочка здесь загорается, если аппарат вдруг сломается или ещё что… Вам сколько времени понадобится?

— Да минут десять, может пятнадцать, — сказал я, направляясь к двери третьей палаты.

Глава 4

Лежит… Хотя что я ещё ожидал увидеть? Пляшущего гопак Паршина с торчавшей изо рта трубкой? Трубка торчит, а Паршин лежит. Лежит в коме. Та же картина, что и позавчера, только щетина подросла. Интересно, кто-нибудь его бреет?

Три соседние койки аккуратно заправлены. Палата четырёхместная, а реанимационное мероприятия, получается, требуются одному на всю больницу. Да и тот скоро тоже освободит свою койку. Только выпишут его не в терапию, а в морг, а потом уж и на кладбище.

Если, конечно, у меня ничего не получится. Опыт использования ДАРа у меня не слишком большой, пока только пользовал маму да тётку. Ну и собачонку. С другой стороны, абсолютное здоровье — это вам не хухры-мухры, это был хороший такой экзамен и для меня, и для подарка Рафаила, который мы оба выдержали с честью. Во всяком случае, хотелось в это верить, поглядим, как будет у матушки со здоровьем дальше.

А пока желательно не затягивать — свалить мне отсюда нужно до появления заведующего отделением. Иначе всё может закончиться скандалом, вплоть до докладной Настину, а там ещё неизвестно, какой будет его реакция на моё самоуправство. Могу запросто вылететь из интернов. Хотя и дежурная сестра может проболтаться своему заведующему, мол, приходил тут интерн… Но отступать уже поздно, надо дело делать.

Я встаю в изголовье, бросая взгляд на дверь с непременным мутно-волнистым стеклом, за которым не наблюдается никакого движения, прикладываю правую ладонь на короткостриженую голову, пальцами левой руки сжимаю запястье правой, активируя браслет.

«У меня всё получится, у меня всё получится» — повторяю я про себя словно мантру под ритмичный звук помпы, качающую дыхательную смесь в лёгкие пациента. Почему бы и нет, если получилось — во всяком случае я верю в это — излечить у мамы не только ревматоидный артрит, но и…

— Х-х-х-р-р-р…

Я непроизвольно дёргаюсь, отпрянув от захрипевшего больного. Но, похоже, это всего лишь какой-то непроизвольный спазм, возможно, из-за трубки в горле. Ладно, если такое ещё повторится, постараюсь не обращать внимания.

Снова кладу ладонь на голову. Закрыв глаза, сосредотачиваюсь, мысленным взором вижу под черепной коробкой мозговую оболочку, изменившую цвет под влиянием пропитавших её патогенных бактерий на желтовато-зелёный. Менингококки или пневмококки? В общем-то, неважно, моя задача — уничтожить инфекцию, выжечь её из мозга калёным железом.

Короткие «паутинки» от моей ладони и пальцев прорастают сквозь черепную коробку, проникают в поражённые ткани, растекаясь вглубь и в стороны. Я испытываю слабые симптомы гнойного менингита, у меня слегка повышается температура тела, нарастает головная боль, появляется тошнота. Но я готов к этому, и просто делаю свою работу.

Чувствую, как по многочисленным «паутинкам» в лежащего передо мной человека перетекает моя жизненная энергия. Хватит ли её для того, чтобы изничтожить всю эту гнилую микрофауну, прежде чем она окончательно иссякнет?

Я стараюсь не думать о том, что могу и сам умереть, если жизненная энергия покинет меня полностью. Хоть об этом и не упоминалось в «Руководстве», но логика подсказывала, что, если я иссякну, то мой организм может этого и не пережить.

Время для меня перестаёт течь, я застываю в нём, словно комар в капле смолы. Для меня всё в этом мире, в этой Вселенной перестало существовать, я как робот, методично, сантиметр за сантиметром освобождаю мозговую оболочку этого работяги, примерного мужа и отца Паршина, от проникшей в неё мерзости.

Когда же поток энергии прекращается, «паутинки» гаснут и исчезают. Что, всё⁈ Ощущение, что за это время вообще не сделал ни одного вдоха-выдоха. Я едва поднимаю будто налившиеся свинцом веки, и тут же чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. То ли настоящая, то ли всё ещё отзвук болезни пациента, от которой я его, надеюсь, успешно избавил. Успеваю схватить стоявшую под кроватью утку, в которую тут же выблевываю весь свой завтрак.

А ещё несколько секунд спустя периферийным зрением вижу, как распахивается дверь, и кто-то в белом влетает в помещение.

— Арсений Ильич, что с вами⁈ — слышу я встревоженный голос медсестры. — Вам плохо?

— Прошу прощения.

Голос какой-то сиплый… Ну да, связки от рвотного рефлекса словно наждаком продрало. Я вытираю носовым платком выступившую на лбу испарину, а затем и губы. Во рту будто кошки нагадили.

— Наверное, на завтрак съел что-то не то.

Паршин лежал неподвижно, грудь его под попискивание датчиков и шум качающей смесь помпы едва заметно вздымалась, так и не поймёшь, получилось у меня что-нибудь или это всё было плодом моего больного воображения… Вообще создавалось ощущение, что он просто спал, хотя с виду вроде бы ничего не изменилось.

Мне же было реально хреново. Ноги и руки дрожат, как у алкаша, не нашедшего чем опохмелиться, а тошнота снова подступает к горлу, хотя блевать могу теперь только, наверное, желчью.

— Пойду я, наверное, — сиплю я, хватаясь за спинку кровати, чтобы не упасть. — Только сначала утку в туалете ополосну.

— Да идите уж, сама ополосну, — машет рукой медсестра. — И так вон на ногах едва держитесь. Может, вам угольку активированного дать? У меня есть.

— Да не нужно, само пройдёт… Вы уж не говорите Анатолию Борисовичу про мой конфуз, хорошо? А лучше вообще не говорите, что я приходил.

— Ну смотрите, не хотите — не скажу. Тогда уж бегите, а то Зобов с минуты на минуты прийти должен. Вы же обещали вроде быстро управиться, а сами пробыли тут чуть не полчаса.

Гляди-ка, а я и не заметил, как время пролетело. Вот уж действительно, впал в прострацию, или, вернее, в целительский транс. Преисполненный благодарности и пообещав плитку шоколада, я на всё ещё нетвёрдых ногах покидаю реанимационное отделение.

Моё состояние не укрывается от коллег.

— Какой-то ты, Арсений, бледный весь, — с тревогой заявляет пышногрудая блондинка Лариса Офицерова. — Часом не заболел?

Я повторяю легенду с чем-то нехорошим, съеденным на завтрак, после чего оказываюсь засыпан советами, что нужно делать. В итоге вскоре информация доходит до Штейнберга, который устраивает настоящий допрос, советуется при мне по телефону с заведующим инфекционным отделением Марией Борисовной Красных, после чего заставляет меня всё же выпить две таблетки активированного угля и таблетку левометицина, а затем отправляет домой с советом соблюдать диету.

— Если к завтрашнему дню не полегчает, то попросите кого-нибудь из соседей вызвать вам «скорую», возможно, придётся полежать в инфекционном отделении, — рекомендует Аркадий Вадимович.

На следующее утро меня всё ещё преследует слабость, и прошу Петра передать Штейнбергу, что, скорее всего, появлюсь на работе завтра. И «скорую» вызывать не буду, так как тошнота прошла, но общая слабость ещё сохраняется. После чего с чувством выполненного долга весь день лежу и читаю одолженную у Прокофьевых беллетристику. К вечеру появляется аппетит, а ещё сутки спустя чувствую себя более-менее сносно, а есть вообще хочется неимоверно. Как и предупреждало «Руководство», энергия восстанавливалась не только благодаря сну, но и потребляемой организмом еде. На завтрак сварил макарон с тушёнкой, да ещё и обжарил, полил парой яиц, и всё это роскошество схомячил за один присест. Затем чай с пряниками, и в компании Петра отправляюсь в больницу.

Штейнберг первым делом поинтересовался моим самочувствием, я сказал, что готов горы свернуть, на что тот удовлетворённо хмыкнул. И рассказал, что вчера на планёрке у Настина своего рода событием стало выступление Зобов с докладом, что Паршину стало намного легче. Больной пришёл в сознание и может дышать самостоятельно. Настин заявил, что грамотное лечение принесло свои плоды. А я думаю, что, если бы не чудодейственный браслет Рафаила, то ещё несколько дней — и Паршина отправили бы в патологоанатомической отделение, где ему вскрыли бы черепную коробку для гистологического исследования поражённых бактериями тканей.

Далее уже в кулуарных беседах удалось узнать следующее. Полностью пришедший в себя Паршин заявил, что, находясь в бессознательном состоянии, видел ангела, который спустился с небес и стал гладить его по голове, после чего та перестала болеть, а он очнулся и понял, что не может пошевелиться, а во рту у него находится посторонний предмет, что сразу вызвало рвотный рефлекс. По счастью, рядом оказалась медсестра, а то ещё неизвестно, чем бы всё закончилось.

Выяснил, что Паршину сделали люмбальную пункцию, оказалось, что ликвор прозрачный. Ну, собственно, иного результата я и не ожидал. Конечно, праздновать полную победу было ещё рано, так как дальше потребуется длительный процесс восстановления. Последствия после менингита ещё как минимум год будут давать о себе знать. Это если спаек не образуется и без эпилепсии обойдется, а также повышения черепно-мозгового давления. Но в любом случае летальный исход Паршину уже не грозил так явно, как это было до моего сеанса исцеления.

Естественно, все лавры — ну или почти все — достались Зобову, который уверял, что болезнь удалось одолеть правильно подобранной методике лечения. Честно сказать, слегка поддушивало желание заявить во всеуслышание, что на самом деле спас больного простой интерн Арсений Коренев, но, конечно же, я такой глупостью заниматься не стал. Во-первых, я пока не собирался раскрывать тот факт, что мне кем-то свыше дарована необычная способность. Этот дар я буду хранить в тайне столь долго, сколь это вообще будет возможно. А во-вторых, даже если бы я и рискнул признаться, никто бы мне и не поверил. В любом случае, если я решу настаивать на своём, отделение психиатрии будет мне обеспечено. В нашей больнице такого нет, но в областном центре клиника для душевнобольных имеется, не считая психоневрологических интернатов в разных уголках Сурского края. Найдут куда пристроить спятившего интерна.

На душевном подъёме я отработал до 16 часов с перерывом на обед, во время которого пил чай с ванильными сухарями, изображая диету, хотя хотелось сожрать как минимум тарелку пельменей со сметаной. Хотел было задержаться, дописывая историю болезни поступившего утром пациента, но Штейнберг в приказном порядке отправил меня домой. Мол, нечего, завтра допишешь, никуда твой больной со своим хроническим панкреатитом не денется, тем более что анализы у него возьмут завтра утром натощак, а ночью за ним присмотрит дежурный врач.

И вновь я улёгся в постель пораньше, а утром встал, окончательно наполненный силой и здоровьем. Ну а что, думал я, обливаясь во дворе холодной водой из эмалированного ведра, организм молодой, восстанавливается быстро. Будь мне мои 70 с хвостиком, ещё неизвестно, как я сам бы пережил такое вот исцеление. Может, и не пережил бы.

Окончательно восстановив своё физическое здоровье, стал думать, как, не привлекая внимания, подлечить своих пациентов из терапевтического отделения. Если уж у меня с лежавшим при смерти Паршиным сладилось, то с пациентами, имевшими вполне реальные перспективы на выздоровление, по-любому должно получиться.

Решил попытать счастья на пациентке, которая была направлена из поликлиники с желчнокаменной болезнью. Женщину мучают периодические сильные боли в эпигастрии с иррадиацией в правое подреберье. И сейчас её лечащий врач Виктор Витальевич Киселёв решал вопрос, лечить её в терапии или направлять в хирургию на удаление желчного пузыря.

В пятницу с утра в ожидании завотделением в ординаторской мы гоняли чаи, а Киселёв листал потрёпанный временем журнал «Крокодил».

— А вот ещё анекдот, — говорил Герман Гуляев, держа в руках полупустой стакан. — Пришел к врачу мужик с жалобой на ушиб от падения с лестницы. Врач прописал мазь и велел втирать в это место. Вскоре приходит другой мужик с жалобой на ушиб от падения с лестницы, которую кто-то намазал мазью.

Народ заржал, особенно зрелищно это получалось у Ларисы, чьи крупные груди подпрыгивали в такт её всхлипываниям.

— А у меня тоже есть анекдот про врачей. Вернее, анекдоты, я их много знаю, — сказал я, дав народу отдышаться.

— Ну-ка, расскажи, — донеслось со всех сторон.

— Диалог врача с пациентом: «Курите?» «Астма». «Пьете?» «Давление». «Секс?» «Увы, возраст…» «Жареное?» «Желудок». «Что ж вы за человек, даже запретить нечего!»

И, после небольшой паузы, не давай собравшимся отсмеяться, травлю следующий, такой же короткий:

— Пациент спрашивает: «А правда, что от наркоза отнимаются несколько лет жизни и передаются врачу?» Врач отвечает: «Надо же… 150 лет работаю, а первый раз об этом слышу!»

Снова ржач, ну а я выдаю финальный:

— Получив рецепт, больной обращается к врачу: «Доктор, ну почему у всех врачей такой непонятный почерк? Вот что вы мне тут понаписали?» «Облитерирующий эндартериит, пароксизмальная тахикардия, дисциркуляторная энцефалопатия». «Мля, да вы и говорите, как пишете!»

Тут под смех врачей и начальство подоспело, пришлось идти на летучку, после которой опять же всей толпой отправились на планёрку у главврача. Затем обход. Снова куча заданий, но всё же получается выкроить время на реализацию своего замысла.

Оказавшись в женском отделении, я кладу перед дежурной сестрой плитку шоколада «Цирк» с изображёнными на обёртке зайцем-дрессировщиком и львом на тумбе — вторую такую же плитку, как и обещал, чуть раньше занёс сестричке в реанимационное.

— Розочка, это вам, чтобы жизнь казалась слаще.

— Спасибо, Арсений Ильич! С чего это вдруг?

Тем не менее она тут же прячет шоколадку в ящик стола.

— Просто у меня сегодня хорошее настроение, — говорю я, и в подтверждение своих слов улыбаюсь во весь рот.

Из четырёх кроватей по-прежнему заняты две.

— Здравствуйте, Арсений Ильич, — оживляется та, что читает «Убийство в доме викария» Агаты Кристи.

Кукушкина просто чуть поворачивает голову в мою сторону, поздоровавшись одними сухими, потрескавшимися губами. Из вены под пластырем торчит игла, резиновая трубка тянется к закреплённому на штативе стеклянному пузырьку, перевёрнутому горлышком вниз, в пробку которого вставлена ещё одна игла. Инфузионная терапия, когда при хроническом холецистите человеку не дают ни есть, ни пить, а все необходимые вещества вводят внутривенно. Судя по количеству раствора, хватит его ещё минут на двадцать точно.

— Здравствуйте, товарищи женщины! — бодро приветствую я их. — Как настроение?

— Ничего, держимся, — откликается любительница детективов и косится на соседку. — Хотя вон Таня так себе… Страдает, бедная.

— Вот я к ней как раз и пришёл… Татьяна, как самочувствие?

— А где мой доктор Виктор Витальевич? — слабо спрашивает она.

— Попозже будет. Мне нужно пропальпировать ваш живот, если вы, конечно, не против.

— Про… чего?

— Прощупать.

— А-а-а… Ну щупайте, от меня не убудет. Только вот здесь сильно не давите, болит.

Она откидывает одеяло и показывает пальцем на то место, куда сильно давить не рекомендовалось. Как раз там, где и находится желчный. Собственно, мне этот участок её живота и нужен, поэтому для отвлечения внимания я пальпирую зону вокруг, а затем прикладываю ладонь в том месте, где находится желчный. Диагностика не нужна, но я всё равно, словно на экране телевизора, принимающего сигнал с помехами, вижу тёмное пятно овальной формы. Такой же, какой был и на рентгеновских снимках, сделанных в разных проекциях.

Светящиеся «паутинки» пронизывают плоть больной и вот уже опутывают камень, который теперь и сам чуть светится под воздействием моей жизненной энергии.

— Какое-то тепло чувствую, — вдруг тихо и даже немного испуганно сообщает Кукушкина.

— Вот и замечательно, — так же тихо отвечаю я, стараясь не терять концентрации. — А пока больше ни слова, не отвлекайте меня.

Сначала камень раскалывается пополам (мне даже показалось, будто я слышу характерный треск), а затем меньшая из половинок превращается в песок буквально на глазах. Сколько на неё уходит — две, три минуты? Следом то же самое происходит и со второй половинкой камня. «Паутинки» гаснут, бесследно исчезая.

Фу-ух, кажется, всё… Я открываю глаза, чувствуя лёгкое головокружение, непроизвольно кидая взгляд на мешочек с капельницей. Раствора в нём оставалось совсем немного. Да-а, хорошо, что успел до прихода Розы.

В этот момент открывается дверь и в палату входит дежурная сестра с бутыльком раствора в руке.

— Что-то вы долго, Арсений Ильич.

— В нашем деле спешка не нужна, одна ошибка может стоить человеку жизни. Ну, не буду вам мешать, Розочка.

Я поднялся, чуть покачнулся, и направился к выходу, стараясь сохранять равновесие, а не походить на поддатого. Впору обзаводиться тайным отдельным кабинетом, чтобы никто не мешал проведению процедур, куда даже лежачих можно будет доставлять на той же каталке. Только вот кто мне его выделит, на каких основаниях? Видимо, так и придётся действовать партизанскими методами.

Час с небольшим спустя после моего визита к больной меня подловил Киселёв.

— Коренев, а чего это ты с Кукушкиной делал?

— Пальпировал, Виктор Витальевич. Я же интерн, должен опыта набираться, вот и проявляю активность. Виноват, конечно, что разрешения у вас не спросил, но, с другой стороны, ничего криминального я вроде бы не сделал.

— А вот Кукушкина уверяет, что пока ты её пальпировал, она чувствовала тепло в районе желчного. А потом ей сразу полегчало. Хочу на рентген её свозить, может, моё лечение дало эффект. Тем более у нас теперь новый рентгеновский аппарат… А чего ты такой бледный? Снова траванулся?

— Наверное, только на этот раз не так сильно.

— Ты давай с этим делом поосторожнее. Ешь только то, что стопроцентно не сможет нанести вред твоему организму.

— Обязательно последую вашему совету, Виктор Витальевич!

А на следующий день Киселёв во всеуслышание объявляет, что утром Кукушкину возили на рентген, а вот теперь ему отдали готовые снимки, на которых в желчном пациентки не осталось и намёка на камень. Конечно же, объяснение было озвучено банальное, как ив случае с Паршиным: верная метода лечения, сработали вводимые через капельницу препараты.

Я за минувшие сутки успел восстановиться, но браться за следующего больного не спешил, хотя и подмывало, честно говоря. В книге не было сказано о том, как часто можно использовать ДАР, однако я для себя решил, что слишком часто к его помощи прибегать не резон. Мало ли… Если официальная медицина справляется, и жизнь человека находится вне опасности, то и не стоит лишний раз дёргаться. Кто ж знает, а вдруг мой организм, каждый раз отдавая свою энергию больному, понемногу изнашивается, как шестерёнки в механизме? Не хочется к тридцати годам напоминать поеденное молью пальто.

Между тем Штейнберг, похоже, понял, что я вполне уже могу работать самостоятельно, причём на весьма достойном уровне, и не стеснялся мне доверять самые ответственные задания.

В пятницу меня отправили присутствовать при операции по удалению паховой грыжи у 46-летнего мужчины. Причём оперировал Петя Прокофьев. Оперировал он по давно апробированному методу итальянского хирурга Эдуардо Бассини. Я же исполнял работу операционной сестры. Мне доверили даже наложить швы, с чем я справился без особых проблем, заслужив сдержанную похвалу Пети и обещание доложить моему непосредственному руководству о моей неоценимой помощи.

А Штейнберг, в свою очередь, пообещал на следующей неделе поставить меня на ночное дежурство. И обещание своё сдержал. Дежурить мне выпало с той самой палатной сестрой Лидой Ивановой, что встретила меня в первое моё утро в качестве интерна. Я уже успел выяснить, что эта симпатичная пышечка в разводе, воспитывает сына 5 лет, тут, правда, ей помогают родители. Так что на ночное дежурство выходит без проблем, мальчишка остаётся на попечении бабушки с дедушкой.

Мой многолетний опыт говорил мне, что ночное дежурство может пройти без происшествий, а иной раз присесть не успеваешь. То приступ у кого-то, то больные один за другим поступают… Сколько их, таких дежурств, было в моей биографии, и не сосчитать. Поэтому я особо не напрягался, как, впрочем, и Лена, для которой ночное дежурство тоже было далеко не первым.

Чай, сахар и сушки в ординаторской имелись, но я прихватил на дежурство ещё пакет шоколадных пряников и кулёк карамелек. Так-то и я, и Лена успели поужинать, но почаёвничать после общего отбоя — своего рода негласная традиция. А потом уже можно и на боковую — врач в ординаторской, а дежурная сестра покемарит прямо за столом или на диванчике рядом со своим рабочим местом[11].

Ещё я прихватил свежий номер «Комсомолки», который не успел прочитать дома. Ну как свежий… В Сердобск газета доставлялась на сутки позже выхода из печати. Но тем не менее это оставалась самая интересная газета из всех ныне выходящих в СССР. Ну может «Литературка» ещё, мне она всегда нравилась. Журналы ещё издавались неплохие, типа «Вокруг света». У нас в ординаторской, кстати, старые, потрёпанные номера разных журналов лежали, в том числе и «ВС».

Начал я всё же с «Комсомолки». Экипаж станции «Салют-5» на Земле. Спускаемый модуль с советскими космонавтами Борисом Волыновым и Виталием Жолобовым благополучно приземлился в целиноградской степи. В Берлине прошло заседание ЦК СЕПГ. Шведские коммунисты призывают остановить гонку вооружений. В Лондоне на Чаринг-Кросс открылся магазин советской книги. На крупном шахматном турнире в Испании чемпион мира Анатолий Карпов на полтора очка опережает ближайшего преследователя.

Я не смог сдержать зевка. Вроде поспал часа три днём, а всё равно в сон к вечеру клонит.

Минут через тридцать после отбоя я вскипятил в ординаторской электрический чайник, который в СССР не был редкостью, залил кипятком заварку в заварочном чайничке, снова наполнил водой электрочайник и включил в розетку. Десять минут спустя мы с Леной уже пили чай; я с сушками вприкуску, а она с пряниками.

Пока чаёвничали — болтали о всякой ерунде. Лена вспоминала случаи из своей практики, я тоже вспомнил. Но приходилось эти воспоминания фильтровать, разыгрывая из себя неопытного интерна, который, правда, успел поработать в медучреждениях Саратова, и там поднабраться кое-каких историй.

— Сень, а девушка у тебя есть? — как бы между делом спросила Лена, наливая себе из заварочного чайника по второму заходу.

— В данный момент я свободен, как сирокко над Сахарой.

— Как чего? — не поняла девушка.

— Сирокко — это название жаркого ветра, зарождающегося в пустынях Северной Африки.

— А-а-а… Буду знать. В общем, никого у тебя сейчас нет, — как бы с удовлетворением констатировала она. — А была?

Я вспомнил свои мимолётные романы в старших классах школы и во время учёбы в институте. Ничего серьёзного, хотя, конечно, почти все сопровождались постельными сценами, а одна из моих возлюбленных даже настаивала на свадьбе. Еле отвязался, так она потом ещё с месяц возле института меня подкарауливала.

— Ну-у, были романы, — неопределённо пожал я плечами. — А чего это ты заинтересовалась?

— Да так просто, — улыбается она, а в глазах пляшут бесенята.

А я пытаюсь вспомнить, когда же у меня последний раз была женщина… В той жизни лет пять назад, закрутил тогда с одной терапевтичкой лет сорока, мы с ней встречались непродолжительное время, пока не разругались из-за какой-то ерунды. А как в себя самого попал, так с тех пор сплошное воздержание. И вот сейчас, глядя на сидевшую напротив меня молодую и довольно симпатичную женщину, я начал испытывать вполне объяснимые чувства. Во всяком случае, физиология стала себя проявлять самым недвусмысленным образом.

И я вижу, что и она хочет, вон как раскраснелась, причём явно не от чая, и халат расстёгнут на одну пуговицу больше, чем приличествует дежурной медсестре, мне прекрасно видна ложбинка между вздымающихся грудей. Далее у меня случилось короткое замыкание, ненадолго пришёл в себя, когда мы уже страстно целовались, а дальнейшее словно в тумане. В общем, случилось то, что должно было случиться между двумя молодыми людьми противоположного пола, оставшимися наедине и не отягощёнными ни перед кем никакими обязательствами. Даже невзирая на некоторую разницу в возрасте.

До утра, когда пришла смена, мы ещё раз уединились в ординаторской. Правда, когда мы уже возлежали на кушетке, приходя в себя после «скачек», в дверь ординаторской раздался негромкий стук и приглушённый старческий голос: «Доктор! А сестричка не у вас?»

Пришлось срочно приводить себя в порядок, делая вид, что мы пили чай. Дедуля пришёл из 9-й палаты, чтобы сообщить о проблемах у соседа — у того случился приступ астмы. Инъекция гидрокортизона помогла купировать приступ. Остаток ночи мы с Леной поочерёдно заглядывали в палату, проверяя состояние астматика, но тот больше беспокойства не доставлял.

Информацию о ночном происшествии передал завотделением и лечащему врачу, а затем, когда мы сдали смену, какое-то время шли с Леной вместе, благо что три квартала нам было по пути. О весело проведённой ночи не обмолвились ни словом, находя другие темы для беседы, но по её счастливому лицу я догадывался, что моя спутница всё ещё переживает внутри себя бурные ночные часы. Надеюсь, они прошли без последствий, и через девять месяцев Лена не предъявит мне вещественное доказательство нашего грехопадения в виде орущего благим матом младенца.

Следующий день, 26 августа 1976 года, начинался как обычно. Планёрка у Штейнберга, обход, спуск в «приёмник», куда поступили сразу двое. Молодой человек с переломом руки отправился в хирургию, а бабуля с гипертоническим кризом — в наше отделение. Ровно в 16.00 я отправился на выход, и почти у самой проходной увидел шедших мне навстречу Настина и с ним усатого здоровяка лет пятидесяти в сбившейся на затылок фетровой шляпе. Пиджака на нём не было, а в вырезе рубахи выглядывал уголок тельняшки. Здоровяк производил впечатление такого… кулака, что ли, основательно стоящего на земле и знающего, чего он хочет от жизни. Мужик что-то пытался доказать главврачу, Андрей Иванович слушал его со страдальческим выражением лица. Приблизившись, услышал:

— … каждый раз, что ли, возить людей в райцентр? Ну что тебе стоит, дай мне толкового человечка!

Настин всплеснул руками:

— Да пойми ты, у меня каждый врач на счету, тем более терапевт! Нет у меня свободных людей, все при деле! Попробуй решить вопрос через Облздравотдел.

— Я ж тебе говорю, что звонил туда, они сказали — у тебя районная больница есть, ваша амбулатория проси у Настина, кого-нибудь да даст. Иваныч, ну будь ты человеком, а!

— Тьфу ты, лыко-мочало — начинай сначала! — снова всплеснул руками главврач, возведя очи горе.

— Здравствуйте. Андрей Иванович! — поздоровался я, проходя мимо.

— Здравствуй, Арсений… Стой!

Он внимательно посмотрел на меня, почесал кончик носа, словно о чём-то размышляя, потом покосился на собеседника, затем снова посмотрел на меня.

— Хм… Фёдор Кузьмич, а как ты посмотришь на то, чтобы какое-то время, пока не найдём опытного специалиста, у тебя поработал молодой, но талантливый специалист?

— Это вот он, что ли? — недоверчиво пробасил здоровяк, кивая в мою сторону.

— Он самый. Очень перспективный молодой человек, недавно закончил медицинский институт, пришёл к нам интерном всего пару недель назад, но уже успел зарекомендовать себя с самой лучшей стороны.

— Ну, не знаю, — мужик с сомнением оглядел меня с головы до ног. — Пацан же совсем…

— Я извиняюсь, — подал я голос, — а куда это вы меня, Андрей Иванович, сватаете?

Настин доверительно взял меня под локоток, и мы не спеша двинулись по дорожке. Здоровяк шёл, чуть поотстав.

— Видишь ли, Арсений, вот этот человек, — Настин оглянулся назад, — председатель колхоза имени Кирова, звать его Фёдор Кузьмич Байбаков. Колхоз — миллионер, если что, одно из лучших хозяйств области. В селе Куракино, откуда к нам приехал товарищ Байбаков, имеется врачебная амбулатория, которая находится в подчинении нашей районной больницы. Там последние лет двадцать пять терапевтом работала Анна Петровна Вяземская. Хороший специалист, я её знаю. Но сейчас она стала совсем уже пожилая, сказала, что больше не может продолжать трудовую деятельность, трудно ей стало по домам ходить, по сёлам ездить к больным, и вообще дочь хочет её увезти к себе в Пензу. Согласилась ещё месяц поработать, пока замену не найдут, но две недели уже прошли, а с заменой дело никак с мёртвой точки не сдвинется. А ведь именно с терапевта начинается обследование больного. Это должен быть врач с образованием, который сможет поставит верный диагноз. А уж как ты ставишь с лёту практически — это мне Штейнберг рассказывал.

— То есть вы хотите, чтобы я поехал в Куракинскую амбулаторию в качестве врача-терапевта?

— А почему бы и нет? Может, тебе через месяц уже замену найдут… Ну или через два. И вернёшься к нам, так сказать, в почти родные пенаты. В любом случае на самостоятельной работе опыта поднаберёшься. Это тебе только в плюс пойдёт, когда после интернатуры будешь трудоустраиваться.

— Нет, ну если парень толковый, как ты говоришь, можно, конечно, попробовать, — задумчиво пробасил догнавший нас Байбаков. — А сам-то он согласится, а, Андрей Иваныч?

— А чего ж нет-то? Арсений, ты же не испугаешься самостоятельной работы?

О как, на слабо берёт. Да ещё и в глушь посылает. Хотя когда-то Куракино было вотчиной князей Куракиных, но в той жизни побывать там так и не довелось. Хотел уж было встать в позу, но тут подумал, что, собственно говоря, чего я теряю? Месяц, ну два поработаю в селе, потом вернусь, и буду иметь благорасположение главного врача. А откажись я — и кто знает, какую свинью он мне сможет подложить. Нет, так-то, насколько я помнил, Настин — человек порядочный, но, как говорится, в тихом омуте… лучше не испытывать его терпение. Да и, по большому счёту, невелика разница — Сердобск или Куракино. Буду делать одну и ту же работу, которую знаю на пять с плюсом, учитывая мой многолетний опыт.

— Ну что ж, Андрей Иванович, — вздохнул я с видом идущего на эшафот висельника, — если такое безвыходное положение…

— Вот и молодец, Арсений Ильич, что не испугался, — похвалил меня Настин. — Тем более через месяц-другой всё равно к нам вернёшься, и я почему-то уверен, что характеристика твоя к окончанию интернатуры окажется весьма похвальной. Что, Фёдор Кузьмич, каков орёл⁈ Бери, пока дают!

— Да уж, орёл, — всё ещё с сомнением разглядывал меня председатель. — А если не справится? Угробит мне кого-нибудь? Кто отвечать будет?

— Справлюсь, — опередил я уже открывшего рот главврача. — Можете даже не сомневаться. Если случай окажется тяжёлым, то отправим больного сюда с оказией.

— Дело говорит, — кивнул Байбаков. — Тем более при амбулатории имеется свой автотранспорт. Тогда поехали.

— Не спеши, Фёдор Кузьмич, человеку собраться надо, выписаться из квартиры, ключи сдать… Боюсь, сегодня и не успеет, время пятый час уже. А так-то мы это как командировку проведём, Арсений Ильич, увольняться тебе не придётся, заодно избежишь всей этой бумажной волокиты.

— Ну хорошо, — согласился председатель, — давайте завтра подъеду часа в три… Или в четыре. Мне всё равно в Пензу с утра заскочить надо будет по делам, на обратном пути заберу. Пусть интерн после обеда у тебя в приёмной, Андрей Иваныч, сидит, чтобы не потерялся. С вещами! Бывал в Куракино когда-нибудь?

— Не-а, — честно признался я, и не удержался я от насущного вопроса. — Кстати, а что с жильём?

— Думаю подселить тебя к разведёнке одной. Евдокией звать. Она женщина тихая, хозяйственная, детей нет, трудится у нас на птицеферме. На пару лет где-то старше тебя. Будет за тобой, как за собственным сыном ухаживать. Правда, она ещё не знает, что жильца к ней привезу.

— Так может она против будет…

— Евдокия-то? Не, не будет. Сама жаловалась как-то мне лично, что одной тоскливо, хоть бы, говорит, командированного какого подселили. Так что на этот счёт не переживай.

Про зарплату спрашивать я не стал. Раз меня командируют, то и ставка останется при мне.

Остаток дня и чуть ли не полночи я обдумывал, правильно ли поступил, может, ещё не поздно отказаться… Нет, поздно, я уже согласился, а мужчина слово своё держит.

На следующий день утром сдал ключ от квартиры Сергею Сергеичу, в отделе кадров оформился переводом в Куракинскую амбулаторию. Новость о моей «ссылке» несколько встряхнула коллег из терапевтического, особенно, как мне показалось, расстроилась Лена Иванова, когда я заходил попрощаться. Ну, Бог даст, найдёт себе мужика. С соседями утром попрощался, хотя новость о моём переезде в Куракино они узнали ещё накануне вечером, а с Петром мы в больницу поутру отправились вместе.

Успел и письмо матери отправить, в котором сообщил, куда переезжаю, и что в ближайшее время навестить её, видимо, вряд ли получится. В эти выходные тоже не ездил домой, думал, раз в месяц можно наведываться, а тут вот чего… Это ж надо будет как-то из Куракино в Сердобск добираться, а уже из Сердобска в Пензу. На одну дорогу полдня минимум уйдёт.

Когда я наконец закрыл все гештальты, сходил пообедал в местное кафе под игривым названием «Василёк», не желая, будучи уже снятым с довольствия, напрашиваться на казённый обед в больнице. После чего сытый и с чувством выполненного долга принялся в приёмной Настина дожидаться появления председателя колхоза. Андрей Иванович лишь однажды вышел, увидев меня, пожал руку, поинтересовался, давно ли сижу, и отправился по своим делам. А буквально двадцать минут спустя появился Байбаков. На часах было почти половина четвёртого.

— Здравствуй, Ольга Ивановна! — поздоровался он с секретаршей.

— Здравствуйте, Фёдор Кузьмич! А Андрей Иванович вышел.

— Да ну и ладно, я, собственно, вот за ним приехал.

Он повернулся ко мне, желтоватые от табака усы приподнялись вместе с верхней губой, обнажая в улыбке крупные, щелястые зубы.

— Ну, здорово, Арсений! Не передумал?

— Нет, Фёдор Кузьмич, — ответил я, вставая и пожимая протянутую мне лопатообразную ладонь.

— Молодец! Вещи все взял? Тогда нечего ждать у моря погоды, поехали. А Андрею Иванычу привет от меня, — напоследок кинул он секретарше.

Вскоре мы уже сидели в болотного цвета «УАЗе-469», за рулём которого расположился сам председатель.

— Ты сам-то откуда родом? — спросил меня Байбаков, когда мы выехали на трассу.

— Пензенский.

— А я из Куракино. Где родился — там и пригодился. Хотя, конечно, жизнь помотала. Служил на Тихоокеанском флоте, четыре года плавал мотористом на эсминце «Стойкий». Так полюбил море, что хотел даже на сверхсрочную остаться. Но тут мать плохая стала, она ж одна меня растила, пришлось вернуться. Сестра ещё есть у меня, старшая, но она к тому времени с мужем-военным в ГДР была, где тот службу проходил. Мать ещё три года мучилась, прежде чем отошла. А я ж не могу без дела тунеядцем возле неё сидеть. Прибился в РТС[12] нашего колхоза помощником комбайнёра, потом был командирован на курсы механизации — землеустроительный техникум к тому времени в селе закрыли, после курсов принят в нашу РТС комбайнёром. Когда уже женился, сын родился — отправили учиться на три года в Пензенский сельхозтехникум, после которого я вернулся уже агрономом. Пять лет проработал в этой должности — а тут наш председатель Волков Иван Васильевич решил, что пора на заслуженный отдых. Да и здоровье у него уже крепко пошаливало. Вместо себя выдвинул мою кандидатуру. В Пензе утвердили, хоть и молодой ещё был, тридцать пять лет, однако сказали, мол, работай, но спуску, если что, не дадим. Вот и работаю уже считай четверть века председателем.

— Неплохо работаете, если колхоз миллионером стал, — немного подыграл ему я.

— Это да, колхоз богатый, — с довольным видом согласился Байбаков, не отрывая взгляда от дороги. — Но главное наше богатство — люди. Я за каждого своего механизатора, за каждую доярку…

Он сжал свой кулачище, демонстрируя наглядно, что тем, кто обидит его подчинённого, придётся несладко.

— Молодежь уезжает, вот что плохо, — продолжил Байбаков. — Все после 8-летки нашей сразу в город едут, в училище поступать. Оно и правильно, с одной стороны. Но там прописываются в общежитии, получают паспорта — и всё! Мальчишки после армии в село уже не возвращаются, в городе-то интереснее жизнь. Ну и девки, понятно, им тоже в деревне скучно, вкусили уже городских соблазнов. А чем у нас плохо, а? Вот скажи, Сень, чем? Школу-восьмилетку отремонтировали, детский сад, считай, новый построили… Дом культуры отгрохали — дворец! Кино каждые выходные показывают, танцы по вечерам, кружки всякие, чтобы детишки занимались. А художественная самодеятельность у нас знаешь какая⁈ Хоть сейчас на гастроли отправляй! Я и сам на гармошке играю, да и пою неплохо… ну, народ говорит так, во всяком случае. Иногда даже выступаю с нашим хором. Несолидно для председателя колхоза-миллионера, орденоносца, да ещё депутата областного Совета народных депутатов? Может быть. Но я сам из народа вышел, чем я лучше их? Тем, что меня председателем назначили? А может, Антонина Петровна Сидорова, наша знатная доярка, была бы лучшим председателем? То-то и оно!

Он замолчал, глядя на пустую дорогу перед собой. Но долго не выдержал, кивнул в сторону моего окна:

— Вон, гляди, комбайны наши пшеницу убирают. Пшеница уродилась — зёрнышко к зёрнышку. Сейчас самая страда, даже в ночь люди работают. Берём по 20–25 центнеров с гектара… А вон, гляди, усадьба княжеская, вернее, то, что от неё осталось.

Мы как раз оказались на взгорке, и отсюда я увидел буквально пронизанное лучами солнца внушительного вида строение красного кирпича. Пронизанное — потому что крыша отсутствовала, и свет беспрепятственно лился сверху наискосок сквозь большие оконные проёмы. Да-а, когда-то это был настоящий дворец.

— Я в истории не силён, — продолжал Байбаков, крутя баранку. — Мне бабка моя рассказывала, что ещё Пётр I пожаловал эти земли своему свояку князю Куракину. А его сын уже, будучи сосланным сюда Екатериной II за слишком длинный язык, отстроил вот эту прелесть. Тут среди местных из поколения в поколение передаются рассказы, какие балы Куракин закатывал в своей усадьбе, какой парк он отгрохал, каких гостей принимал… Ну ничего, со временем и у нас будет не хуже. Дворцы, конечно, строить не собираемся, не при царском режиме, чай, живём, но достойную жизнь сельчанам обеспечиваем уже сейчас. Лучшие комбайнёры вон все уже на своих машинах раскатывают, на «Москвичах» да на «Жигулях». Дорога-тог вон асфальтовая, следим за ней, ну а мне и по полям приходится мотаться, и в распутицу тоже, так что на этом козлище, — он похлопал ладонью по рулевому колесу, — мне везде дорога.

Фёдор Кузьмич не без гордости заявил, что раньше, до революции, вот эта дорога была вымощена булыжником, потом его попросту разворовали сами крестьяне, и долгие годы на месте нынешнего асфальта пролегала грунтовка. А вот он семь лет назад за свои, колхозные средства заасфальтировал дорогу, как ведущую к селу, так и главную, ведущую сквозь село и уходящую дальше на Константиновку. Причём асфальт клали по ГОСТу. Был он, конечно, с вкраплениями гравия, а не гладенький, как делали в 21 веке, но если и впрямь по ГОСТу, то, значит, такая дорога не один год продержится, прежде чем начнут появляться рытвины и колдобины, которых я пока не наблюдал.

Слушал я Байбакова, и думал, что побольше бы таких людей, как этот председатель, глядишь — и не развалилась бы страна усилиями в том числе кучки примазавшихся к власти ублюдков. Даже вспоминать не хочется, через что пришлось пройти не только нам, врачам, но и подавляющему большинству россиян в лихие 90-е.

— Сначала в амбулаторию заглянем, я уже предупредил, что нового терапевта везу. Люди ждут, познакомиться с тобой хотя, Сеня… Ничего, что я так тебя, по-свойски?

— Между нами можно, а в присутствии посторонних к врачу желательно обращаться на «вы», и по имени-отчеству.

— Понял, не дурак, — с серьёзным видом кивнул Байбаков. — Хотя я уже привык почти со всеми на «ты», включая врачей, да и они мне так же… Но с тобой, так уж и быть, по имени-отчеству.

Он всё же не удержался и хмыкнул.

— Потом к Евдокии повезу. Я её уже предупредил, разрешил пораньше с работы уйти, чтобы дома нас ждала. Обещала баньку истопить. За твоё проживание и питание, кстати, колхоз ей доплачивать будет, так что ты в этом плане деньгами не сори… Куда ты, дура⁈

Он резко дал по тормозам, и я и едва не впечатался носом в лобовое стекло. А Байбаков навалился грудью на руль, но вроде бы обошлось без серьёзных последствий.

Причиной резкой остановки стала женщина, выскочившая на дорогу прямо под колёса машины. Глаза выпучены, волосы чуть ли не дыбом стоят, на ногах домашние тапочки…

— Алевтина, ты чего творишь⁈ — орёт Байбаков, высовываясь в окно. — Жить надоело?

— Кузьмич, беда! — приложив ладони к груди, стонет женщина и, кажется, готова уже рвать на голове волосы. — Срочно моего Тольку в больницу вези, помирает он!

— В смысле помирает?

— Да подавился! — объясняет она с таким видом, словно председатель уже знаком с информацией, но почему-то никак её не осмыслит. — С кумом обмывали его мотоцикл, тот самогону принёс, салом закусывали, вот и подавился Толька этим салом…

Я выскакиваю из машины.

— Где ваш дом?

— Вона, вон тот, с красной крышей, — тычет она пальцем в сторону крепкого дома, обнесённого зелёным забором.

И я несусь к этому дому, а за мной, судя по топоту ног, мчатся Алевтина и Фёдор Кузьмич. Влетаю в дом и вижу, как рядом возле стола с остатками пиршества на полу лежит мужчина с уже синеющим лицом и слабо дёргающимися конечностями, а над ним на коленях стоит его более возрастной собутыльник, видимо, тот самый кум, и растеряно повторяет одно и то же:

— Толян, бля, ты чё? Толян, бля…

— Ну-ка!

Я отталкиваю мужика в сторону, краем глаза вижу, как в комнату влетают жена потерпевшего и Байбаков.

— Ой, мамочки, помирает Толенька! — воет Алевтина.

— Да не голоси ты! — осаживает её Кузьмич. — Вон врач, он знает, что делать.

Уверенности в его голосе не слишком много, но я и в самом деле знаю, что делать. Приём Геймлиха ещё никто не отменял. Приподнимаю пострадавшего, кажущегося почему-то при своих скромных габаритах достаточно тяжёлым, перемещаюсь ему за спину, обхватываю его живот под ребрами обеими руками. Далее сжимаю руку в кулак и частью кулака со стороны большого пальца придавливаю на живот страдальца между пупком и ребрами. Ладонь другой руки кладу поверх кулака и толкающим движением вверх вдавливаю его в живот. Приходится повторить приём несколько раз, и вот наконец изо рта Толяна вылетает кусочек сала, причём не такой уж и большой, а он сам тут же делает глубокий, какой-то свистящий вдох. Лицо его розовеет, в глазах появляется осмысленное выражение, кажется, он уже способен стоять самостоятельно.

— Толенька!

Алевтина кидается к мужу, обнимает его, не переставая причитать, а Байбаков увесисто хлопает меня по плечу:

— Вот ты, Арсений Ильич, молодчина! Не успел приехать — а уже спас человеку жизнь. С боевым крещением!

Дальше мы прощаемся с обитателями дома и гостящим у них кумом, отказываясь от угощения, и мчим дальше — вечер опускается на село и его окрестности. Минуем небольшую площадь с бюстом Ленина, у которого лежат подвядшие полевые цветы, и Домом культуры, чей фасад украшен транспарантом: «Товарищи хлеборобы! Быстро и без потерь уберём выращенный урожай!».

Амбулатория представляла собой оштукатуренное двухэтажное кирпичное здание в самом центре Куракино, недалеко от полуразрушенной церкви без купола. Клумба перед входом была засажена бархатцами. Виднелись несколько кривобоких яблонь и вишнёвых деревьев. В зарослях крапивы бродила коза с болтавшимся выменем, сосредоточенно объедая жгучее растение.

Сбоку от входа под навесом красовалась соответствующая табличка под стеклом: «Врачебная амбулатория с. Куракино. Поликлиника работает с 8 до 17 часов».

— Здравствуйте, Фёдор Кузьмич!

Навстречу нам выходит немолодая женщина в белом халате, за стёклами очков блеснули глаза.

— Это наша заведующая амбулаторией Валентина Ивановна Ряжская, — представляет он её мне. — Вот, Валентина Ивановна, привёз тебе терапевта. Арсений Ильич Коренев. Заверили, что молодой, но перспективный, ну да я тебе вчера уже про него рассказывал. Он уже, кстати, человека от смерти спас.

И Байбаков пересказывает историю с незадачливым Толяном. А Валентина Ивановна просит подробнее рассказать о способе, с помощью которого я это сделал. Председатель тоже заинтересованно слушает мои объяснения, до кучи я ссылаюсь не перепечатку статьи самого Геймлиха из какого-то западного медицинского журнала, датированную 1974 годом.

— Так что не только в СССР, но и на Западе этот метод ещё не успел получить широкое распространение, — констатирую я. — Но со временем он точно войдёт в обиход, ему даже школьников обучать будут.

После этого Байбаков с нами прощается, а мы с Ряжской идём осматривать амбулаторию. Первый этаж — своего рода поликлиника, где проходит первичный приём пациентов. Тут же находится небольшой аптечный пункт. В дверях комнатушки, где принимает пациентов терапевт, нас поджидает невысокая, пожилая женщина лет шестидесяти, оказавшаяся той самой Анной Петровной Вяземской. Договорились, что завтра с утра я приму у неё дела, так как сегодня мне ещё предстояло решить вопрос с заселением, а время было уже половина шестого.

В кабинете царил минимализм. Стол, два стула, кушетка, шкаф, где на стеклянных стеллажах хранились лекарственные средства, тонометр и документация. Так же на первом этаже располагалась перевязочная, которой заведовала сама Ряжская, по совместительству оказавшаяся хирургом. Ей эта профессия подходила, в её характере ощущался стальной стержень. Как я позже узнал, она даже на фронте успела

На втором этаже находился стационар — четыре палаты по четыре койки каждая, мужская и женская. И то половина мест пустовала. Как я понял, требующих госпитализации больных сразу отправляли в Сердобск. В свободное от приёма пациентов в своём кабинете время мне придётся вести больных в стационаре и обходить больных по домам. Село на две сотни дворов, надеюсь, мне не придётся бегать от дома к дому с языком на плече.

Здесь же, на втором этаже, находится небольшой пищеблок. Кормит и пациентов три раз в день плюс полдник, и врачей. Но последних только обедами, так что дежурный врач обязан приносить еду с собой.

Плюс на приданной к амбулатории «буханке» цвета хаки с надписью на дверце «Медслужба» под управлением немолодого водителя Василия Семёныча (чья фамилия Абрикосов показалась мне весьма забавной) придётся объезжать соседние сёла, ежели там объявятся болезные. А понадобится — так сразу в районную больницу везти человека. Так что скучать точно не придётся.

Как я понял из объяснений Ряжской, не считая медсестёр, всего здесь трудились трое врачей, из которых только один был мужчиной — отоларинголог Ефим Сергеевич Катранов, лет около сорока, крепенький на вид. Теперь появился второй, то есть я. Ещё из райцентра раз в месяц приезжал мужчина-стоматолог, благо что на первом этаже имелся небольшой стоматологический кабинет со всем необходимым инструментарием. Причём этот стоматолог, по словам Ряжской, был мастером на все руки. Он не только ставил пломбы, но и рвал зубы, хотя это вроде бы прерогатива хиругов-дантистов. Принимал по записи, которая велась в регистратуре. Лечить зубы к нему приезжали даже из соседних сёл.

На этом же этаже располагалась и небольшая лаборатория, которой заведовала средних лет лаборантка Ольга Григорьевна. Она сама делала забор крови, а потом под микроскопом проводила исследование на лейкоциты, гемоглобин и так далее… Общий анализ мочи тоже делала, и кал на яйца глистов исследовала.

Честно сказать, я ожидал худшего, но Байбаков или Ряжская (а может и оба сразу) умели выбивать необходимое оборудование. Техническое оснащение было, конечно, не таким мощным, как в районной больнице, но, тем не менее, внушало уважение.

Планёрка у заведующей в 8.45 утра, попросили не опаздывать. Затем Фёдор Кузьмич повёз меня заселяться к загадочной разведёнке Евдокии, которой он разрешил прийти с работы пораньше, чтобы встретить жильца. Сокращённо, кажется, будет Дуня. Или Дуся? Но лучше в общении пока пользоваться полным именем, чтобы ненароком не обидеть. Да и звучит красивее, нежели какая-нибудь Дуня. Сразу вспоминаются конфеты-подушечки «Дунькина радость».

«УАЗ» остановился у калитки, за которой золотились цветы рудбекии[13], краснели лилии и пионы, кукожились отходящие ирисы, и нашлось место простым ромашкам. Дом оказался добротным с виду — бревенчатым на каменном фундаменте, крыша была крыта железными листами, выкрашенными зелёной краской.

Имелась небольшая веранда, и я почему-то сразу представил себя на ней, сидящим в кресле-качалке, с трубкой в зубах, с газетой в руках, а рядом на маленьком столике — чашечка дымящегося кофе. М-да, курить-то я не курю, так что в зубах могу держать лишь незажжённую трубку, покусывая мундштук. Да и напитку из кофейных зёрен я предпочитаю крепкий, ароматный чай.

Возле печной трубы торчал шест с примотанной к нему проволокой, похоже, самодельная телевизионная антенна. Наличники резные, потрескавшиеся, возможно, ещё до войны вырезанные.

Залаяла выскочившая из будки собака — обычная лохматая дворняга на верёвке вместо цепи.

— Чего расшумелся? Не признал меня, что ли? Или ты на него? — покосился председатель в мою сторону. — Ну ничего, подружитесь.

Обычно я с собаками умел находить общий язык, хоть никогда и не держал их дома. Вот и тут, кивнул псине, улыбнулся, та лаять перестала, села на задние лапы и уставилась на меня, высунув шершавый язык.

— А вот и хозяйка! — кивнул Байбаков и хлопнул себя по щеке, пришлёпнув комара. — Ну что, Евдокия, принимай обещанного постояльца.

На вид женщина если и выглядела старше меня, то и впрямь ненамного. Я сразу отметил, что всё при ней, кровь с молоком, как говорится, хотя и не сказать, что вот уж писаная красавица. А ещё у неё были тонкие щиколотки. Почему-то именно эта деталь женской фигуры всегда привлекала моё внимание.

Кстати, чем-то на актрису Гундареву похожа! Невольно сразу вспомнился персонаж из кинофильма «Вас ожидает гражданка Никанорова», где в доме главной героини поселился ветеринар в исполнении Брондукова. Надо же, какое совпадение, ведь ветеринар и терапевт по сути оба врачи, только один исцеляет скотину, а другой людей.

Правда, та Гундарева/Никанорова была баба-огонь, а эта, если верить Байбакову, тихоня. Ну да мне даже лучше, надеюсь, проблем в общении с хозяйкой не предвидится. Опыт совместной жизни с первой женой, которая по характеру была та ещё зажигалка, научил меня ценить тишину.

— Здравствуйте! — скромно улыбнулась Евдокия, глядя то на меня, то на председателя. — Проходите… А вы, Фёдор Кузьмич, может, тоже зайдёте? У меня картошка в печи томится, соленья, самогоночкой угощу…

— Некогда мне, Евдокия, — с важным видом огладил усы пальцами Байбаков. — На поле надо заехать, с бригадирами пообщаться. Не до самогонки… У Степановны берёшь?

— У неё…

— Самогон она гонит качественный хороший, это да, даже Гаврилов нахваливал, хоть и грозился прийти с обыском и конфисковать самогонный аппарат. Гаврилов — это наш участковый, — пояснил мне Байбаков. — В общем, сдаю парня тебе с рук на руки. Смотри, головой за него отвечаешь! Напои, накорми, и спать уложи… В отдельной комнате.

Глава 5

Мы попрощались с Байбаковым, взревел мотор 469-го, и я остался наедине с Евдокией и с её собачкой. А, нет, вон ещё на подоконнике с той стороны оконного стекла рыжая с белыми пятнами кошачья морда виднеется, лениво жмурится, топорща усы. А ещё слышалось кудахтанье кур, одну из них я увидел вышагивающей из-за угла дома. Она покосилась на меня и продолжила свой путь, время от времени выклёвывая что-то с земли.

— Заходите, — приветливо улыбнулась Евдокия, открывая калитку.

А улыбка симпатичная, с ямочками. Мне такой типаж всегда нравился.

Оказавшись по ту сторону забора, я наклонился, потрепал кудлатую голову пса, тот в ответ попытался преданно лизнуть мою руку.

— Как собачку звать?

— Тимка. Обычно он чужих не жалует, а с вами, гляжу, сразу подружился.

— А вон ту рыжую бестию? — я кивнул в сторону окна.

— Так Рыжиком и зову, — улыбнулась Евдокия, отчего в уголках её глаз появилась парочка чуть заметных морщинок. — Вы ужинать после бани будете или сейчас?

Похоже, посещение бани гостем для неё было делом само собой разумеющимся.

— Наверное, сначала помоюсь… И попарюсь. Знаете что, давайте я вам за питание сразу за месяц вперёд заплачу.

— Что вы, не надо! — даже как-то испуганно отмахнулась она, сразу же мило зарумянившись. — Мне и так колхоз за вас доплачивает. Не надо никаких денег.

Я пожал плечами. Наше дело, как говорится, предложить…

Ещё тут имелся сад, не хуже, чем в доме моего предыдущего проживания. Ветви некоторых яблонь гнулись под тяжестью плодов, а под ними падалицы было не так много, видимо, хозяйка периодически собирала яблоки с земли. И колодец тут имелся, причём с каким-то стоявшим рядом механизмом.

— Это насос, чтобы в баню воду вёдрами не таскать, и для полива тоже, — пояснила Евдокия, заметив мой взгляд. — Бывший мой поставил…

Она осеклась, закусив губу, в глазах её что-то такое печальное промелькнуло. Видимо, не все воспоминания доставляли ей радость.

— А так у нас и газ ещё семь лет назад провели, и водопровод в прошлом году от новой водонапорной башни, — добавила она, выходя из состояния грусти. — Это всё Фёдор Кузьмич постарался. Газ сейчас во всём селе, а водопровод пока в центре и на нескольких прилегающих улицах, моему дому повезло.

В сенях, где у входа стоял мешок комбикорма (видимо, для тех самых кур), я переобулся в свои домашние шлёпанцы, хотя хозяйка и порывалась дать мне свои… Вернее, оставшиеся от бывшего супруга. Я вежливо отклонил предложение.

В доме мне показали мою комнатушку, а сама хозяйка спала в другой небольшой комнате. На довольно просторной кухне обнаружились холодильник «Юрюзань» и стиральная машинка «Riga-55», а в зале между окнами на комоде гордо возвышался чёрно-белый телевизор «Весна», провод от которого шёл под потолок и, похоже, соединялся с той самой самодельной антенной на крыше. У стены в углу стоял здоровенный, окованный железом сундук. Логично предположить, что достался он Евдокии от предков. Ещё тут имелась швейная машинка «Подольск» с ручным приводом', которая, судя по кусочкам ткани и заправленной катушке, без дела не стояла. Отрывной календарь на стене извещал, что сегодня 27 августа, пятница.

Печка, кстати, в отличие от моей сердобской квартиры, располагалась на кухне, и сейчас в ней, если верить заверениям хозяйки, в чугунке томилась картошка на постном масле.

Есть хотелось сильно, при упоминании о картошке, да ещё на постном масле, у меня началось обильное слюновыделение, но сначала следовало посетить баню. Аккуратная бревенчатая банька стояла на заднем дворе, к ней даже вела вымощенная камнем дорожка, по которой прогуливались несколько кур. К будке туалета вела такая же дорожка, как и к покосившемуся сараю, где наверняка хранился какой-нибудь инструмент и прочие полезные в хозяйстве вещи.

— Парились когда-нибудь в деревенской бане? — интересуется она.

— Да было разочек, — уклончиво отвечаю я.

— Всё равно давайте покажу, что к чему.

Мы вместе направились в баню, я захватил с собой чистые трусы с майкой, мочалку, мыло и полотенце. В принципе, как управляться с каменкой, я имел представление, так что особо не напрягался. В предбаннике обнаружилось несколько веников разных видов: дубовый, берёзовый, можжевеловый, полынный и крапивный. Мне было предложено выбрать любой. Немного подумав, я взял берёзовый.

Евдокия щёлкнула выключателем, находящимся сбоку от массивной, состоявшей из плотно подогнанных друг к другу струганых досок двери, после чего вошла внутрь, а я следом.

Прищурился, привыкая к тусклому освещению забранной в толстый стеклянный колпак лампочки и одновременно вдыхая ароматный дух. Интересно, что входило в тот настой, которым Евдокия брызгала на раскалённые камни до моего тут появления?

— Вот кадушка, сюда в воду уже травки добавлены, — между тем объясняла она, — из неё нужно плескать на камни. Вон в той кадушке подогретая вода, вон в той — холодная. Я сама люблю после парилки холодной водой на себя побрызгать. Ладно, я пошла, а вы тут парьтесь… А то могу веничком помахать, ежели не стесняетесь.

Хм, а что, я разве против? Нет, конечно!

— Можно и веничком, — расплылся я в улыбке.

— Договорились, — тоже улыбнулась женщина. — Ступайте раздевайтесь в предбанник, нагоняйте пару, а я пока пойду курам дам.

Десять минут спустя, когда я уже лежал на полке́, пришла она, предварительно постучав в дверь.

— Заходите, Евдокия, — громко сказал я, гадая про себя, голая она придёт или всё же на ней что-нибудь будет надето.

Волновался напрасно. На ней была длинная белая рубаха, напоминавшая ночнушку.

А дальше начался райский ад. Или адский рай, без разницы. Потому что Евдокия знала толк в банном деле, и хлестала меня так, что я едва сдерживался, чтобы не заорать, и в то же время испытывал настоящую эйфорию. В общем, я будто бы заново родился!

Так она ещё холодного хлебного кваску в настоящем глиняном кувшине прихватила, из погреба, прохладного… Я в предбаннике две кружки выпил, и достиг, как мне казалось, уже самых вершин блаженства.

Потом она под негромкое бормотание телевизора кормила меня ужином. Молодая варёная картошка, помидоры и огурцы, квашеная капустка, маринованные опята из соседнего леса, нежнейшее сало, нарезанное тонкими ломтиками, пахучий, ноздреватый хлеб и даже поджаренная курочка с канцерогенной, как я люблю, корочкой… Всё это съесть оказалось выше моих сил. Евдокия призналась, что уже успела перекусить, а со мной ужинает из вежливости, так что я на неё в плане помощницы по уничтожению съестных припасов могу особо не рассчитывать. Ну хотя бы уговорил её по рюмочке самогонки от неизвестной мне Степановны за знакомство принять в качестве аперитива.

— Имя у вас редкое по нынешним временам, — сказал я, накалывая на вилку грибочек.

— В честь бабушки назвали, она тоже была Евдокия, — улыбнулась женщина.

— Надо же, а меня в честь деда, тот тоже был Арсением.

— Ничего себе, — негромко рассмеялась она, — какое совпадение.

— Да уж… А это кто, родители?

Я кивнул на стену, где на прямоугольном фото в рамке под стеклом были запечатлены молодые мужчина и женщина.

— Да, мама с папой, — грустно вздохнула Евдокия. — Их не стало, когда мне было двенадцать, погибли в аварии на трассе. Папа был за рулём мотоцикла, а мама в коляске сидела. Ехали в Сердобск, а тут на их полосу грузовик выскочил…

Я даже жевать прекратил. Надо же, у меня отец тоже в ДТП погиб. Я уж хотел было сказать об этом, но всё же в последний момент почему-то сдержался. А Евдокия, глядя в окно на багровеющий закат, продолжала свой неторопливый рассказ:

— Дед в войну погиб, а бабушка умерла, когда я была ещё совсем маленькой. Это со стороны мамы. А родители отца на Дальнем Востоке живут. Про опеку они ничего не говорили, хотя на похороны бабушка прилетала. На меня тётя Лида опеку оформила, она мне как вторая мама была и раньше, а после смерти родителей стала совсем родной. Живёт на соседней улице, у неё муж и дочь Лена. Она меня на два года младше, Ленка-то, мы с ней как сёстры были — старшая и младшая. Закончила пединститут, в Пензе в школе преподаёт, замуж вышла, родить уже успела… А тётя Лида за домом моим всё это время приглядывала, да и я заглядывала, надо же было Мухтара подкармливать. Это у нас раньше собака была, потом умерла, и я уже Тимку завела. После школы три года отучилась в совхозе-техникуме, получила профессию животновода, вернулась в Куракино, в отчий дом, а работать в колхоз пошла на птицеферму. Куры, гуси… Такая вот у меня пернатая семья ещё одна теперь.

— А продолжать учиться не думали? Высшее образование получить?

— Тётя Лида тоже предлагала мне в сельхозинститут пойти, а мне и трёх лет в совхозе-техникуме хватило. Да зачем мне высшее образование, я же не собираюсь академиком становиться, и так вот бригадир на птицеферме, чего ещё желать-то?

Да уж, привык человек довольствоваться малым, что ж теперь… Кто-то и правда в академики стремится, или продвинуться по партийной линии, а кому-то хватает должности бригадира на птицеферме.

— А я не жалуюсь, — словно прочитав мои мысли, продолжила Евдокия. — У меня и телевизор вон есть, и холодильник, и машинка стиральная, куры… Свиней не держу и корову тоже, возни с ними много. Я мясо и молоко у соседей по хорошей цене беру, да вон и тётка подкидывает. Мне-то одной много и не надо…

— Теперь вот меня ещё кормить придётся.

— Ничего страшного, колхоз на вас средства выделил, — улыбнулась она и тут же сменила тему. — А вы что заканчивали?

— Саратовский медицинский институт.

— Это вы вместо Анны Петровны, значит… Хорошая женщина, и специалист неплохой, жаль, что она уезжает, — сказала она и тут же торопливо добавила. — Но вы, как наш председатель говорит, тоже врач хоть и молодой, но талантливый.

— Ну, это он слегка преувеличивает, — скромно улыбнулся я.

И в этот момент раздаётся дежурный, какой-то беззлобный лай Тимки, а Рыжик тут же запрыгивает на подоконник.

— Евдокия! Ты дома? — слышится снаружи почему-то знакомый голос.

Оказывается, пришла едва не овдовевшая Алевтина, которая с порога вывалила на хозяйку дома новость о том, как я спас её благоверного от неминуемой смерти. И в качестве благодарности принесла здоровый шмат домашнего сала, завёрнутого в плотную крафтовую бумагу, в которую продавщицы в магазинах обычно заворачивают не только продукты, но и, к примеру, одежду.

Сало тут же было развёрнуто, чтобы продемонстрировать, какое оно чудесное, нежное, с мясными прослойками и прожилками. Тот факт, что недавно куском этого сала подавился её муж, меня нисколько не смутил и, поскольку шмат был предназначен мне, а не Евдокии, и мне же и предстояло решать, брать или отказываться — я кобениться не стал, принял подношение.

— У меня и своего много, — немного ревниво заявила Евдокия, когда гостья ушла с чувством выполненного долга. — В морозильнике килограмма полтора лежит, и в холодильнике ещё кусок.

— И причём очень вкусного, — добавил я. — Ничего, и это не спеша съедим. Не зря же я спасал её мужа.

— Ой, а как это было-то? — запоздало поинтересовалась женщина. — А то Алевтина толком так ничего и не объяснила.

Ну я и рассказал в красках, Евдокия только охала, распахнув свои зелёные глазищи, и приложив ладони к щекам. От такой её непосредственности мне стало даже чуточку смешно, но я сумел сдержать улыбку.

В этот момент снова послышался лай, вернее, радостное тявканье, а следом женский голос от калитки:

— Что, Тимка, соскучился? На вот, мосолик тебе принесла, свеженький, погрызи…

На этот раз пришла Лидия Васильевна — тётка Евдокии. Вроде как проведать племянницу, а на самом деле, как я понял, за чашкой чая, который хозяйке снова пришлось наводить, поглядеть на постояльца. Мне показалось, что я произвёл на женщину приятное впечатление. Засиживаться она не стала, объяснив, что ей ещё холодец варить.

Спать я отправился почти в одиннадцать вечера. Евдокия сказала, что посидит немного за машинкой, дошьёт себе платье, а потом тоже на боковую — в 6 утра ей нужно быть на птицеферме. И меня разбудит, как пойдёт, чтобы я свою работу не проспал.

Вырубился я моментально, всё-таки день выдался достаточно напряжённым, даже вон человека от смерти спасать пришлось. А проснулся от светившего сквозь закрытые веки солнца. А ещё что-то несильно давило мне на живот. Открыв глаза, я увидел свернувшегося калачиком Рыжика, который сладко посапывал поверх простыни, которое в тёплом ещё августе я предпочёл предложенному накануне вечером шерстяному одеялу с пододеяльником. Как он пробрался-то, вроде дверь закрыта, а на форточке москитная сетка… Хотя я же дверь не запирал, а открывается она вовнутрь, так что котяра вполне мог прошмыгнуть, приложил небольшое усилие.

Не успел сообразить, что делать с наглым котом, как раздался деликатный стук в дверь.

— Да-да, — оживился я, всё-таки сбрасывая с живота недовольно мяукнувшего Рыжика.

Дверь открылась, и моим глазам предстала Евдокию. Чистое, сияющее без всякой косметики лицо. Оно и вчера было без косметики, но сейчас, может быть, и оттого сияло, что на него из незанавешенного шторкой окна падал луч рассветного солнца, и лицо это казалось мне каким-то ангельским.

— Доброе утро, Евдокия! — улыбнулся я, сладко потягиваясь. — Вы прекрасны, как это августовское утро!

— Спасибо за комплимент, только от августа-то осталось всего ничего. В среду уже 1 сентября, детишки в школу пойдут.

Тут она почему-то резко погрустнела. Хотя ясно, почему — детей-то она в браке не нажила, и теперь уже и не наживёт. Не повезло Евдокии…

— Я вам глазунью с салом пожарила, — сказала она, встрепенувшись. — Вы утром чай или молоко пьёте? Если молоко, то найдёте в холодильнике, оно в трёхлитровой банке. Там же, в холодильнике, колбаса и масло. Хлеб в хлебнице. А обедать домой придёте?

— Да вроде врачей в амбулатории в обед кормят.

— Ну если что, то в холодильнике картошка вчерашняя, можете на сковороде обжарить по-быстрому и яйцом залить — я так часто делаю. Котлеты в кастрюльке… Ну всё, я побежала.

— А ключ? Замок? Запирать как дом?

— Ой, да что вы, — отмахнулась она, — у нас в селе никто двери не запирает, все друг друга знают. Я уж и не помню, когда кто-то у кого-нибудь что-то украл. А если кто-то и позарится, то у Фёдора Кузьмича разговор с такими короткий. Он, может, в милицию его и не сдаст, но так приголубит — что воровать больше никогда уже не захочется.

Вспомнив габариты Байбакова, я охотно поверил в сказанное. Однако не унимался:

— А если залётные? Ну, проезжие какие-нибудь?

— Не, у нас тут чужих сразу видно. За ними всё село приглядывать будет. Так что не переживайте, никто ничего у нас не украдёт.

Она исчезла, а я не спеша начал заниматься утренними делами. Сбегал на двор в будку, по пути потрепав за загривок Тимку, выползшего на утреннее солнышко уже из своей будки, подлил молока Рыжику в миску… Пятнадцать минут на утреннюю зарядку на свежем, слегка ещё зябком в это ранее время воздухе, умывание, завтрак под районную газету «Ленинский путь».

Поскольку яичница была с салом, решил не рисковать, попить на десерт крепкого чайку, хотя от стакана холодного молока никогда не отказывался. Случалось у меня в той жизни, что молоко и сало входили, скажем так, в противоречие друг с другом.

Дальше обязательная чистка зубов, и вот с портфелем я вышагиваю в сторону амбулатории, до которой пешим ходом от силы двадцать минут, а встречные сельчане со мной здороваются, и даже — спиной чувствую — глядят мне вслед. Вон бабка из-за ограды беззубо улыбается, я ей тоже улыбаюсь, чуть кивая на ходу:

— Здравствуйте!

— Здравствуй, сынок! Это ты, штоль, врач новый вместо Петровны?

— Выходит, я.

— А звать-то тебя как?

— Арсений Ильич.

— А я Авдотья Акимовна. Так я приду можа сёдня на приём-то? А то чивой-то радикулит замучал, спина второй день не разгибатси. Мне дочка уж и хреновым раствором мазала спину — толку нету.

— Каким раствором?

— Хреновым… Ну это сок хрена с водой смешивается когда.

Я покачал головой. Да уж, народная медицина… Хотя, конечно, и официальная медицина вышла из народной, многие травы с настойками действительно помогают. Но это, конечно не идёт ни в какое сравнение с тем, что началось после развала СССР, когда разного рода представители нетрадиционной медицины полезли изо всех щелей. И ладно бы безобидные травники! А то ведь сколько народу в могилу отправили все эти целители, успев обобрать пациентов как липку.

— Конечно, приходите, у меня сегодня как раз первый рабочий день, — говорю я бабке. — Вместо хрена я вам выпишу что-нибудь более действенное.

Вяземская уже на месте. Объясняет мне в деталях, что к чему, после чего врачебная конференция (хотя это кромко сказано) у Ряжской, где меня снова представляют коллективу. Затем следует врачебный обход. Двое пациентов моих — старик и женщина средних лет. Мне их Вяземская передаёт «по наследству» вместе с историями болезней. Ещё стопка историй ожидает меня в кабинете — будет чем заняться на досуге.

А в коридоре на скамеечке уже сидит давешняя бабулька, которая при моём появлении резво вскакивает, опираясь на клюку, правда, при этом остаётся в полусогнутом состоянии. Я в выданном мне сестрой-хозяйкой халате, под которым белоснежная рубашка, с фонендоскопом на шее, выгляжу, несмотря на молодость, солидно — успел поглядеться на себя в зеркале.

— Заходите, — приглашаю её, открывая перед посетительницей дверь.

Присутствует соблазн применить браслет и излечить Авдотью Акимовну за один присест, но здраво рассуждаю, что заболевание у старушки не смертельное, возрастное, может, она завтра помрёт во сне, и все мои усилия окажутся напрасными. А меня, если буду каждого пытаться исцелить таким способом, надолго не хватит. Радикулит — это не ушиб, тут день-два придётся в себя приходить. Я же должен быть готов в любой момент сорваться, к примеру, на выезд в район, где реально человеку может быть плохо.

Так что выписал бабушке «Диклофенак», пусть ей дочка мажет. Узнавал уже, мазь имеется в аптечном пункте.

Не успел спровадить Авдотью Акимовну, как появляется Ряжская.

— Арсений Ильич, придётся вам срочно наведаться в Софьино. Оттуда позвонили, там девочке плохо.

— А что с ней?

— Третий день высокая температура, сегодня ночью была под сорок. Кашель постоянный, дышит с хрипом. Как бы не пневмония.

— Возраст?

— Девять лет. Отправили бы педиатра, да сами знаете, у нас в штате педиатр не предусмотрен. Повезет вас Виктор Семёнович. Если что-то серьёзное — отправляйте сразу в Сердобск. А мы уж тут вас как-нибудь подменим. В крайнем случае вызовем Анну Петровну.

Что ж, надо так надо, я предполагал, что придётся и по сёлам колесить, а не целыми днями в амбулатории штаны просиживать. Когда я с «дежурным» чемоданчиком, доставшимся мне по наследству от Вяземской, вышел на внутренний двор, Абрикосов уже сидел в кабине своего «УАЗ-452», дымя «беломориной».

— Ну что, Ильич, погнали?

— Погнали, Василий Семёнович. Долго ехать-то?

— Минут двадцать-двадцать пять. Там до самого Софьино асфальт, хоть и разбитый местами. Кузьмич в этом плане молодец, старается, знает, что дороги — это первое дело. Раньше-то как посевная или страда — транспорт то и дело из строя выходил, как раз по причине хреновых дорог. А сейчас поломок куда меньше стало. Ну ладно, с Богом!

Погода сегодня шептала, солнце светило, травка зеленела, хотя на деревьях местами листва уже пожухла. Я опустил стекло со своей стороны, и едва выехали на трассу, как в салон влетел здоровый шершень. К счастью, никого ужалить не успел, вылетел через окно Семёныча. А как набрали ход, в лобовое стекло тут же стали врезаться крылатые насекомые, моментально превращавшиеся в мокрые пятна.

— Машине семь лет, а сколько я на ней уже наездил, — говорил Семёныч, закуривая очередную папиросу. — Наверное, Землю-матушку мог бы объехать, если все километры сложить. А уж в какие только переделки не попадали… Помню, как-то в марте с Ряжской в Репьёвку поехали. Там старику одному трактором ноги отдавило, так что это по её травматологической части было, Валентины Ивановны. Подъехали к реке, а мост размыло. И там с берега на берег ольха упала, сверху — купол снега. Так она чемодан свой взяла и прямо по бревну пошла. И почти аккурат посередине как рухнет в воду! Хорошо хоть там глубина по пояс была. А мороз градусов двадцать. Я ей кричу, мол, беги скорее, замерзнешь! Ну она выскочила на тот берег и припустила что есть сил. Я тем временем минут сорок в объезд ехал. Подъезжаю к нужному дому, она ещё там. Одежда на печке сушится, ей жена этого старика какие-то тряпки дала срамоту прикрыть, а сам страдалец лежит на кровати и стонет. Никуда, грит, не поеду, ни в какую больницу, дома помирать буду. Срок, мол, пришёл, видать мой. И на икону в углу крестится. Ивановна ему первую помощь к тому времени оказала, да там нужно было, конечно, в Сердобск везти. Но упёрся старик — ни в какую, готов был отказную написать. Так я его в охапку хвать, благо что щуплый был — и в машину. Пока в Сердобск его везли, всю дорогу нас с Ивановной костерил. Бабка его с нами поехала, всё никак успокоить его не могла. Ну ничего, привезли, сдали на руки, подлатали его врачи тамошние, через месяц на костылях домой вернулся. Ещё после этого лет семь, кажись, протянул, хотя с палочкой хромать пришлось остаток жизни.

— Да, весело у вас тут, — замечаю я, чтобы поддержать разговор.

— А то! В другой раз, помню, волки охотника по зиме задрали. Причём звонок поступил днём 31 декабря из Новоборисовки, а это вёрст сорок. Мало того, раненый не в самой деревне, а лесу с товарищем, ещё один как раз в деревню побежал на лыжах звонить, там у них на всю Новоборисовку один телефон в сельсовете. Опять мы с Ряжской подорвались. До Новоборисовки доехали, а дальше в сторону леса трактор из соседнего села приезжал дня за три до того, немного расчистил, и всё. Машина уже не пройдёт, даже моя «таблетка». Снегопад накануне сильный был, сугробы по пояс, эти охотники сами-то на лыжах ушли охотиться. Ну и что делать? Дают нам лыжи, встаём мы с Ивановной на них — и вперёд! Охотник, тот, который звонил… Вернее, звонил-то местный председатель сельсовета… Так вот, охотник нам дорогу показывает, а мы за ним. Дошли — уже вечереть начало. Да ещё снова снег повалил. Эти-то, хорошо, додумались костерок развести, а то бы мы их и не нашли. Ряжская, короче, прямо там и заштопала бедолаге рваные раны. И там же мы у костерка Новый год и встретили. А наутро уже соорудили волокуши и на них дотащили раненого до машины. Выжил! А если бы не Ивановна — точно кранты ему бы настали.

— Да она у вас просто-таки героическая женщина, — без доли иронии заметил я.

— Не то слово!

— А у меня анекдот как раз в тему про охотника и больницу. Медсестра врачу шепотом сообщает: «Доктор, у меня больной, который новенький, постоянно в какую-то пищалку крякает. Может, психиатра позвать?» «Нет, не надо. Он же охотник, он так, наверное, утку просит».

До Семёныча доходит только через несколько секунд, после чего он разражается гоготом:

— Ага-га-га… Утку просит… Ага-га-га… Надо запомнить, расскажу нашим врачам.

Тут я вспоминаю о цели нашей поездки, и мне становится как-то не до смеха. Дело-то, судя по поступившей информации, серьёзное, можем вообще не успеть, если вдруг в Сердобск понадобится везти.

На самом подъезде к Софьино небо потемнело, над дальними полями угадывался косой дождь, или косохлёст, как его назвал Семёныч, пояснив, что так ещё дед его говорил, а до того, видимо, и прадед, и прапрадед. А когда мы въехали в село, по крыше кабины застучали первые капли дождя. Покрутив ручки стеклоподъёмников, мы отгородились от внешнего мира с его мокротой, но мрачные предчувствия никуда не делись. Ещё несколько минут спустя, покрутившись по узким сельским улочкам, Василий Семёнович остановил машину возле некрашеного забора, за которым виднелся невзрачный, такой же серый дом.

— Вроде здесь, — сказал Семёныч, выключая двигатель.

Я выбрался наружу, поёживаясь от прохладных капель, тут же начавших заползать за воротник рубашки, и постучал кулаком в калитку.

— Хозяева!

Лежавшая на невысоком крыльце под навесом лохматая псина подняла голову и лениво гавкнула в мою сторону. Потом ещё раз гавкнула с таким видом, будто бы выполняла нелюбимую работу. Ещё несколько секунд спустя дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась худая женщина, кутавшаяся в серую шаль. Такое обилие серого цвета начало у меня уже вызывать что-то вроде аллергии. Женщина, сгорбившись, просеменила по посыпанной гравием дорожке к калитке. Под её глазами пролегали тёмные круги.

— Здравствуйте, вы из амбулатории?

— Оттуда. Впустите?

— Да-да, конечно…

Она открыла калитку.

— Как девочка себя чувствует? — спросил я по пути к дому.

— Совсем плохая, — шмыгнула носом женщина. — Даже меня, мать родную, уже не узнаёт. В бреду лежит.

Псина на крыльце обнюхивает мои ноги и возвращается в прежнюю позу, положив большую кудлатую голову на передние лапы. Я даже немного позавидовал животине, для которой пределом мечтаний было поесть досыта и совокупиться с какой-нибудь безотказной сучкой. Всё же намного проще жить не умом, а инстинктами, не захламляя свою голову разными проблемами.

В сенях сбрасываю обувь и переобуваюсь в предложенные шлёпанцы. В зале вижу мальчонку лет пяти, тот что-то рисует в тетрадке, высунув от напряжения кончик языка. На нас он почти не обращает внимания.

Девочка лежит в дальней комнате, рядом с ней на краешке постели сидит ещё крепкая на вид немолодая женщина. Она вытирает потный лоб девочки, к которому прилипли русые волосы, и что-то тихо бормочет. Наше появление заставляет её обернуться.

— Умирает наша Машенька, — как о чём-то само собой разумеющимся, говорит ровным голосом бабуля. — Не доживёт до завтра. И вы ей уже не поможете.

Девчушка и впрямь выглядит неважно, дышит с хрипотцой, глаза закрыты, такое ощущение, что находится в бессознательном состоянии.

— Мама, ну что ты говоришь⁈ — восклицает приведшая меня женщина, а у самой на глазах выступают слёзы.

— То и говорю, Катерина, — продолжает бурчать бабка. — У меня брат в 43-м от воспаления лёгких так же умер. То, что на роду написано — не изменить. А у тебя сын ещё, есть ради кого жить.

— Так, ну-ка прекращайте панику разводить, — строго заявляю я, облачаясь в белый халат. — Нечего хоронить девочку раньше времени. Температуру когда последний раз измеряли?

— С час назад, — всхлипывает Катерина. — Тридцать девять и восемь.

— Ясно… Давно заболела?

— Третий день. С улицы прибежала вся мокрая после дождя, а на следующее утро уже температура и кашель. Мы ей аспирин давали, парацетамол — ничего не помогало, становилось только хуже…

— Ясно, — повторяю я.

Измеряю девочке температуру, хотя лоб такой горячий, что и так понятно — температура высокая. Так и есть — тридцать девять и семь. Кровь, что называется, кипит в венах.

По ходу дела со слов матери собираю анамнез, интересуюсь, был ли контакт с больными детьми, провожу осмотр, аускультацию, перкуссию. Обнаруживаю притупление перкуторного звука в нижних отделах.

М-да, судя по всему — крупозная пневмония. Девочка реально при смерти, сердце может остановиться в любую секунду. Довезём ли до Сердобска, вот в чём вопрос… И смогут ли там спасти девчушку? Впрочем, решение я для себя уже принял, а потому не собираюсь откладывать дело в долгий ящик в тот момент, когда на счету каждая минута, приближающая ребёнка к черте, из-за которой возврата нет.

Хотя, если честно, в каком-то смысле можно вернуться, так сказать, испытано на себе. Но всё равно свой диагноз озвучивать не спешу.

— Почему раньше врача не вызвали? — хмуро спрашиваю мать.

— Так думали, таблетками вылечим, — растерянно моргает она.

— И что, вылечили?

Я строго смотрю то на неё, то на сжавшую губы в ниточку бабку.

— Так, ладно, попрошу посторонних удалиться, когда понадобитесь — я вас позову. Нужно сделать кое-какие процедуры.

Мой голос магнетически действует на обеих женщин, хотя старшая покидает комнату с явной неохотой, продолжая бормотать себе что-то под нос. Когда дверь за ними закрывается, переводу взгляд на хрипло дышавшую девочку.

— Что же, милая приступим к операции по твоему спасению, — шепчу я, доставая ампулу со снотворным.

По идее, колоть надо антибиотик, но я сам сейчас буду вместо него, а вот поспать девочке будет не лишним. Колю в бедро, на ввод иглы под кожу пациентка никак не реагирует. Оно и понятно, она сейчас пребывает в бреду, и что там видит — можно только догадываться. Наверное, её можно без наркоза резать, и она не очнётся.

Я приподнимаю сорочку в васильках, обнажая только начавшую формироваться грудь, активирую браслет, кладу правую ладонь на грудную клетку, сосредоточенно смотрю на неё и закрываю глаза. Диагностика уже не нужна, и я мысленным взором наблюдаю, как привычные уже «паутинки» сразу же тянутся от ладони и пальцев к поражённым лёгким и под шум бьющих по отливу окна капель дождя начинают свою работу. В моих лёгких тут же появляется боль, становится тяжело дышать, и вроде бы повышается температура, но я знаю, что это нормально, всего лишь издержки производства, и что моей маленькой пациентке намного хуже. Моя энергия перекачивается, будто насосом, в тело девочки, и как обычно, время превращается в некую тягучую субстанцию. И только когда лёгкие с бронхами полностью очищены, «паутинки» исчезают, а я бессильно откидываюсь на спинку стула.

Открываю глаза не сразу, с минуту или две прислушиваюсь к собственным ощущениям. Симптомы пневмонии исчезли, но слабость невероятная, и традиционная тошнота, с которой я успешно справляюсь. Завтрак давно переварен и усвоен организмом, так что блевать получится если только желчью. Но я и этого себе не позволяю, а просто ровно дышу, и не делаю ни единого движения.

Наконец открываю глаза. Мария спит, хрипов уже не слышно, и я снова измеряю температур. Тридцать шесть и восемь. Практически норма.

Встаю со стула немного неуверенно, пол и потолок покачиваются, пытаясь поменяться местами. Ой, как же мне хреново-то… Ничего, ничего, зато девчонке жизнь спас, и это меня очень так хорошо утешает. Кто знает, может быть, в прежней истории она так и умерла, а в этой, глядишь, станет известным учёным или знаменитой на весь мир балериной.

Так, теперь, пока силы ещё есть думать, надо решить, что делать с ребёнком дальше. Логично вроде бы оставить тут, девочке уже практически ничего не угрожает, но всё же лучше хотя бы несколько дней за ней понаблюдать. Остаться тут я не могу, значит, придётся забирать с собой. Да и у Ряжской могут возникнуть вопросы. Как так, девочка вроде бы при смерти была, если верить её матери, а ты возвращаешься, Арсений Ильич, и заявляешь, что ребёнок абсолютно здоров. Кто врёт?

Ладно, придётся везти… Открываю дверь, вижу обращённые ко мне лица. Суровое бабкино, с надеждой во взгляде Катерины и любопытное пацанёнка.

— Думаю, это всего лишь бронхит. Ввёл девочке антибиотик, вроде бы ей стало получше. Мы её транспортируем в амбулаторию, пусть там полежит, подлечится.

В этот момент я покачиваюсь, опираясь рукой о дверной косяк, в глазах мелькают чёрные мушки. Трясу головой, возвращаясь в реальность.

— Вам плохо? — с тревогой в голосе спрашивает Катерина.

— Да есть немного… Не обращайте внимания.

А сам думаю, хватит ли у меня сил вместе с Семёнычем донести пациентку на носилках до машины. Не женщин же просить, неудобно как-то. Если только они соседа какого привлекут, так и то не факт, день-то рабочий, все в поле или ещё где, это всё больше старики по домам сидят, а на них рассчитывать вряд ли приходится. Так что через не могу, но помогаю своему водителю загрузить девочку в кузов «буханки», хоть и самого впору на носилки укладывать.

Дождь уже закончился и небо прояснилось, будто бы природа радуется вместе со мной удачному исходу дела. Катерина решает ехать с нами, я отказать не могу, это её право. Она садится на тянувшуюся вдоль салона скамью рядом с носилками, я же забираюсь на своё пассажирское место спереди и, как только УАЗ выезжает на трассу, сразу же отрубаюсь.

Это, скорее, не сон, а дремота, из которой я периодически выныриваю в реальность, чтобы обернуться и поглядеть, как там юная пациентка. Та спит, Катерина смотрит на неё, поглаживает кончиками пальцев то руку дочери, то голову, и я вырубаюсь снова. В итоге, когда добираемся до амбулатории, голова гудит, словно колокол, но самочувствие в целом немного получше. Оформляю девочку в палату на свободную койку, прошу дежурную сестру поставить капельницу с физраствором, от которого хуже точно не будет, а сам иду с докладом Ряжской, которая заканчивает накладывать швы на лоб мальчонке, грохнувшемуся с велосипеда.

— Я, честно говоря, думала, что это пневмония, — говорит она, делая последние стежки под местной анестезией. — Ну и хорошо, что всё не так страшно.

На часах уже седьмой час. Катерине с позволения Ряжской я разрешаю переночевать с дочерью, благо что имеется как раз ещё одна свободная кровать. Правда, прошу женщину переодеться в халат и переобуться в тапочки, которые я ей догадался предложить захватить с собой ещё в Софьино. Как и еду, так что будет женщине чем поужинать. А девочка у нас уже на довольствии, к утру, надеюсь, будет в полном порядке, и от больничного завтрака не откажется.

Ну а сам с разрешения Ряжской двигаю домой. Она замечает, что я выгляжу далеко не лучшим образом. Голова уже не так болит, но слабость просто неимоверная. Так что заведующая амбулаторией отправляет меня восвояси, когда я спрашиваю, нужен ли ещё в больнице.

— Ступайте, Арсений Ильич, отдыхайте, а то на вас что-то лица нет. А за девочкой вашей дежурный врач присмотрит. Завтра воскресенье, выходной, но…

Она замолкает, однако я понимаю её с полуслова.

— Конечно, приду, — говорю я, — это моя пациентка, и я обязан контролировать её состояние. Тем более сразу после госпитализации. Прямо с утречка и заскочу.

Ряжская улыбается, кивает и отправляет меня отдыхать. Видно, что у неё с души если не валун, то камешек точно упал. Неужели она во мне сомневалась⁈

Евдокия только, кажется, и ждала моего прихода. Тут же накрывает на стол, но есть пока не очень хочется, уже знаю, что жор с утра нападёт. Объясняю, что день был тяжёлый, с выездом в Софьино, потому и аппетита нет, несмотря на вкусно пахнувшие блины, да ещё и голова болит. Евдокия понимающе кивает, в глазах её мелькает сочувствие, особенно когда я говорю, что утром пойду в амбулаторию. А я выпиваю две таблетки анальгина, чищу зубы и отправляюсь на боковую, моментально проваливаясь в глубокий сон.

Глава 6

Проснулся я от доносившихся со двора странных звуков. Открыв глаза, прислушался, и понял, что кто-то колет двора. Интересно, кто?

Я принял сидячее положение, посмотрел на часы. Начало восьмого. Встал, выглянул в окно. Как я и предполагал, дрова колола Евдокия, причём колола весьма сноровисто. Рядом с ней уже высилась небольшая горка колотых дров, но хватало и целых чурбаков.

— Доброе утро! — крикнул я в форточку.

Она выпрямилась, отёрла тыльной стороной ладони пот со лба.

— Здравствуйте, Арсений Ильич! Извините, что разбудила. Собираюсь баню сегодня вечером истопить, а дров мало осталось.

— Ничего страшного, мне всё равно вставать пора. В больницу нужно сходить, проверить вчерашнюю пациентку из Софьино. И, кстати, можно без отчества, — улыбнулся я. — А пока не ушёл, давайте-ка я сам поколю. Вместо утренней зарядки. Да и вообще не дело это, когда в доме есть мужчина, а дрова женщина колет.

— Ой, что вы, я уж давно привыкла…

— Даже не спорьте!

Минуту спустя я уже раскалывал своё первое полено в этой жизни. В прежней-то случалось дрова колоть, но было это так давно… А руки-то помнят, оказывается! На оставшиеся поленья ушло не больше четверти часа. Дрова я сам перетаскал и сложил в поленницу, что находилась под навесом возле бани.

А пока я колол, Евдокия уже завтрак готовила. На двоих. Ещё вчера она проговорилась, что у неё по графику выходной как раз на это воскресенье выпадает. А за завтраком проговорилась, что собирается сегодня на картошку. У моей хозяйки за селом на общем поле свои четыре сотки, и она ещё накануне договорилась за бутылку самогона с трактористом Петровичем, чтобы ближе к семи вечера он сегодня на поле подъехал, помог закинуть в прицеп мешки и отвезти их до дома. Столько, сколько Евдокия успеет накопать. Ну и ещё с кем-то он обязательно договорился, чтобы не только её мешки возить. На помощь тётки, её мужа и племянников Евдокия не рассчитывала — у тех самих соток хватает.

— Так чего же меня не попросили помочь? — искренне удивляюсь я.

— Честно говоря, с вечера хотела предложить, но вы были такой уставший, что я как-то не решилась, — смущённо призналась Евдокия.

А я чувствовал себя уже вполне даже ничего, и потому заявил, что готов составить ей компанию на уборке картофеля. Тем более на каких-то четырёх сотках. Вот только в амбулаторию загляну, и если там с девочкой всё в порядке, то с чистой совестью отправлюсь вместе с Евдокией копать корнеплод.

— Ой, правда⁈ — улыбка буквально осветила её лицо. — Тогда мы раньше управимся, я ещё успею баню до ужина истопить. После картошки мы грязные будем, потные, так что баня в самый раз. Побегу к Петровичу, скажу, чтобы после обеда подъехал к моему участку.

По дороге у почтового отделения бросил в почтовый ящик письмо для матери. Написал сразу после завтрака, буквально за 5 минут, а то что-то всё руки не доходили. Рассказал, как обустроился, что хозяйка хорошая, кормит до отвала и баню топит. Письмо, думаю, будет в Пензе уже завтра, если вообще не сегодня.

Состояние больной удовлетворительное, напоминаю, что завтра едем в районную больницу на рентгенографию, на всякий случай прошу дежурную сестру поставить капельницу с физраствором, а дальше с чистой совестью возвращаюсь домой.

Евдокия уже, можно сказать, на низком старте. И даже успела в палисаднике срезать несколько цветов, соорудив разноцветный букет.

— Это для кого? — спросил я.

— Мимо погоста пойдём, цветы на могилки родителей положу.

Она выдала мне старые спортивные брюки с отвисшими коленями и растянутую, когда-то белую, а теперь застиранную до серого цвета майку, на голову — кепку с треснувшим пластмассовым козырьком и надписью «TALLINN». Пояснила, что кое-что от бывшего осталось. На ноги она предложила надеть обрезанные до голени резиновые сапоги, но я предпочёл свои видавшие виды кеды. Сама она выбрала лёгкое платье в мелкий горошек, такие же «обрезки» сапог, что и мне предлагала, а на голову повязала косынку. Помимо лопаты и мешков прихватили две пары брезентовых рукавиц.

Сельское кладбище утопало в зелени, в основном в берёзках. Вот и над располагавшимися рядом друг с другом могилами отца и матери Евдокии раскинуло тень деревце, под которым стояла грубовато сколоченная скамейка. Это были выкрашенные чёрной краской кресты, каждый из сваренных труб с выкованными завитушками. Впрочем, чему удивляться, звёзд на этом кладбище я увидел немного, народ придерживался старых обрядов, религиозных, и плевать им было на повсеместно насаждаемый вот уже более полувека атеизм. На крестах родителей Евдокии никаких портретов, только надписи на табличках с указанием ФИО, и дат — рождения и смерти.

Моя спутница положила несколько цветов на могилу матери, оставшиеся — на могилу отца. Постояла, что-то беззвучно шепча, промокнула уголком платка повлажневшие глаза. У меня и самого ком к горлу подкатил. В этот момент я чувствовал себя здесь лишним, подумал запоздало, что нужно было остаться за оградой кладбища.

— Идёмте, — тихо сказала Евдокия, направляясь к выходу с кладбища.

Я последовал за ней. Когда погост остался позади и на душе немного отпустило, я поинтересовался, почему всего четыре сотки? По сельским меркам это нет ничего.

— Да а куда мне больше-то? Так-то за мной было десять соток, ещё отцу давали, но я шесть отдала тёте Лиде. У них четверо в семье, плюс хозяйство, свиньи, те знаете как картошку любят… Если с добавлением молока варёную картошку давать, сало получается нежное. которые картошку обожают. А я одна живу, мне картошки с этих четырёх соток за глаза на весь год хватает. Вон, в погребе ещё мешок прошлогодней стоит.

— Ну тогда мы ваши четыре сотки и в самом деле быстро от клубней освободим, — самонадеянно заявил я.

— А ведь вы человек городской, небось нечасто картошку копали? — иронично улыбнулась Евдокия.

— Копал, ещё как копал, — тоже хмыкнул я, поправляя черенок штыковой лопаты, который то и дело норовил сползти с плеча вниз. — Нас на первом курсе на картошку гоняли на месяц, я на неё потом полгода смотреть не мог, не то что есть.

Оказалось, далеко не мы одни в выходной день пришли повозиться в земле. Ну как выходной… У хлеборобов идёт страда, те без выходных вкалывают, уборка и в ночь идёт,

Тут и там виднелись фигурки людей, правда, по большей части это были пенсионеры, и преимущественно женского пола.

— Во-о-он там мой участок, — показала рукой направление Евдокия.

— Весь поросший зеленью, абсолютно весь, — негромко пропел я.

На самом деле не весь, ботва уже начала желтеть и усыхать, но участок и в самом деле выделялся на фоне соседних, где картошку, судя по всему, уже успели собрать. Ну ничего, сегодня и мы наверстаем.

День сегодня был по-летнему жаркий, так что с меня семь потов сошло, да и моя напарница порядком взмокла. Но мне даже понравилось, давненько я там не напрягал свой организм. Исцеление не в счёт, там другого рода усталость. Какая-то болезненная, а тут самая что ни на есть пахота. Вот тебе и четыре сотки. Представил, как моя хозяйка в одиночку тут впахивала бы, аж стыдно стало.

Работал я лопатой, поддевая куст и выворачивая клубни, Евдокия их тут же закидывала в ведро, а я шёл до конца грядки, после чего возвращался, помогал ей, пересыпая картошку из ведра в мешок, и продолжал копать дальше. В итоге накопали двадцать три мешка, которые теперь кучно стояли на краю поля. Вернее, двадцать два с половиной.

В половине третьего подъехал тот самый Петрович на тракторе «Беларусь» с прицепом. В этот прицеп я и покидал мешки, туда же свои мешки закинули какие-то Неворотовы, которые копали через участок от нас. Потом всей толпой забрались в прицеп и, сидя верхом на картошке, так и тряслись до самого нашего дома, поскольку он на пути был раньше дома Неворотовых. Они помогли скинуть мешки у калитки, и потряслись дальше, а я принялся таскать картошку на участок, где высыпал сушиться на специально подготовленную полиэтиленовую плёнку до завтрашнего дня. Завтра после работы соберём картошку в мешки, и я перетаскаю их в подвал.

Пусть я и делал каждое утро зарядку, но мышцы всё равно ныли. И очень хотелось в обещанную баню, которую Евдокия оперативно истопила.

На этот раз после того, как она вновь нахлестала меня веником, в качестве ответной услуги я предложил себя в роли банщика, и Евдокия, к моему некоторому удивлению, покорно стянула с себя прилипшую к телу и лишь отдалённо скрывавшую её выпуклые прелести ночнушку, оставшись в чём мать родила. Правда, проделала всё это спиной ко мне и тут же, не поворачиваясь, улеглась на полок, так что по-настоящему разглядеть её фасад мне не удалось, только по тылам взглядом прошёлся.

Заодно развеселил молодую женщину анекдотом:

Пошли Петька с Василь Иванычем в баню. Начали раздеваться, тут Петька и говорит: «Василь Иваныч, ты даже грязней, чем я». Чапаев отвечает: «Ну так етить, я же тебя старше».

Не самый смешной анекдот, но хотя бы приличный, а Евдокия всё равно задорно смеялась.

А после того, как закончил парить свою хозяйку, то по её просьбе удалился в предбанник, и только когда она сама там появилась в своей длинной, пропитанной насквозь влагой ночной рубахе, вернулся, чтобы смыть с себя покрывавший моё тело пот.

Евдокия тем временем насухо обтёрлась и повязала на голову тюрбан из полотенца, став похожей в нём на какую-то восточную принцессу. Правда, с чисто славянским профилем. Так и сидела в нём за столом, пока ужинали. Есть после тяжёлого физического труда и последующей баньки хотелось неимоверно, мне-то уж точно. Правда, удалось себя сдержать, не набив живот до отвала, чтобы не снились всякие кошмары. Евдокия же, как мне показалось, вообще ела немного, и в этот раз ограничилась куском яблочного пирога с чаем. Пирог вообще она ещё с утра, пока я в амбулатории был, испекла изумительный. Я три куска умял, а мог бы и больше, но решил, что пора остановиться.

Сон, впрочем, мне приснился. Снился мне почему-то пациент из моей прошлой жизни, по фамилии Гусейнов. Азербайджанец, приехавший в Пензу во второй половине 80-х, да так и осевший на Сурской земле. Помню, когда тот выписывался, вручил мне в подарок здоровенный арбуз, мы его потом всем отделением трескали. Вот и сейчас усатый Гусейнов стоял напротив и со золотозубой улыбкой протягивал мне здоровый полосатый арбуз: «Возьми, дорогой, вкуснее арбуза ты в жизни не ел». И что-то мне так во сне захотелось арбуза, что я проснулся с мыслью о том, что сейчас самый сезон, а я на рынке в Сердобске видел, как продают арбузы. И вот завтра (а может уже и сегодня) арбуз надо обязательно купить, раз уж в райцентр ехать собираемся. Рынок в Сердобске был, и арбузы я там продавали. Помню, на второй или третий день мимо проходил, подумалось, что надо бы купить, но так и не осуществил свою задумку. А теперь очень захотелось, до слюновыделения. И Евдокия угостится, наверняка любит, не встречал я в той своей жизни таких людей, чтобы арбузы не любили.

Понедельник, невзирая на стонущие и просившие пощады мышцы, начал с зарядки, после которой почувствовал себя намного лучше. В кухне на тарелке под полотенцем от мух, которые всё-таки залетали дом, несмотря на москитные сетки, в том числе и на двери, лежали порезанные куски вчерашнего пирога. Помню, Евдокия вроде вчера в холодильник убирала остатки, значит, выставила на стол заранее, чтобы потеплее был к завтраку. Не на сковороде же мне греть пирог…

Вообще мы с Евдокией договорились, что я могу брать всё, что найду в холодильнике. А там я нашёл и сметану, и котлеты в кастрюльке, и «Докторская», и яйца… ну и ещё много чего, что к завтраку вряд ли бы пригодилось. Не всё, конечно, хранилось в холодильнике, я вон на литровую банку с мёдом покосился, и решил, что уж пусть стоит, хотя ложечку-другую в чашку чая намешал бы. Но решил не нарушать целостность банки, про мёд у нас с Евдокией разговора не было. Может, он у неё для каких-то своих целей, скажем, в подарок кому-нибудь. К тому же это «быстрые» углеводы, хоть и полезнее «пустого» сахара, но всё же… Поджелудочную нужно беречь смолоду, впрочем, равно как и другие жизненно важные органы. Да и не очень жизненно важные тоже, в человеке нет ничего, к чему можно было бы отнестись наплевательски.

Недолго думая, соорудил глазунью из четырёх яиц с поджаренными кусочками колбасы. Нормальной колбасы, а не такой, что в моём будущем растекалась в какую-то слизистую субстанцию. Вооружился куском ноздреватого хлеба, корочкой которого в конце подтёр со сковороды яичные потёки. А потом чай с пирогом. Лепота!

Встал из-за стола сытым и полным сил, бодрым шагом отправившись в амбулаторию. По пути здоровался с сельчанами, среди которых кого-то я уже начал узнавать в лицо.

У Маши уже взяли анализы перед завтраком, и мы отправились на «буханке» Семёныча в Сердобск делать снимок на новом рентгеновском аппарате. Снимок для меня оперативно проявили, буквально в течение часа, по итогу всё было нормально, ни одного тёмного пятнышка ни в лёгких, ни в бронхах. Что ж, девочку можно выписывать хоть сегодня. Но для порядка нужно хотя бы ещё денёк подержать, тем более документы на выписку готовятся загодя.

Когда шёл обратно к машине, где меня дожидались Семёныч и скучавшая пациентка, увидел идущего навстречу Штейнберга.

— Арсений Ильич! — он расплылся в улыбке, протягивая руку, которую я с чувством пожал. — Какими судьбами?

Я вкратце объяснил ситуацию, на что заведующий терапией покивал:

— Ну и хорошо, что всё обошлось… Как вы там, кстати, обжились? Ряжская не закручивает гайки? Она ведь женщина с характером.

— Да ничего, обвыкаюсь, — пожал я плечами. — И Ряжская ко мне нормально относится. А что там с Паршиным, не знаете?

— Так выписывают завтра, здоров человек, чего же его в больнице держать… Ладно, побежал, к нам сейчас в отделение Костин обещал нагрянуть.

Заскочили на рынок, где я выбрал средних размеров, крепкий арбуз с увядшим, как обычно определяется зрелость плода, хвостиком. Подумав, взял ещё один, для своих коллег. А Машке выручил кулёк с конфетами. Почему-то мне казалось, что дома её не сильно закармливают сладким.

Товарищи по амбулатории полосатой ягоде обрадовались, мы тут же собрались, включая Ряжскую, и умяли арбуз минут за десять. А потом заведующая попросила меня продемонстрировать на ком-нибудь из присутствующих приём Геймлиха. Из мужчин, как я уже упоминал, тут был один врач, Катранов. Вот его-то я и пригласил в качестве подопытного. В рот ему, естественно, ничего засовывать не стал с просьбой натурально подавиться, а просто показал, что и как нужно делать. Потом остальные друг на друге пробовали, а Валентина Ивановна почему-то решила «спасти жизнь» мне, так что тоже пришлось побыть в роли несчастного, которому кусок не в то горло попал.

В оставшееся до конца рабочего дня время меня ни в какие поездки не дёргали, разве что пришлось прогуляться на вызов по поводу ОРЗ у женщины, которой я выписал больничный на три дня с возможным продлением. Ещё один больничный выписал механизатору, который сам пришёл на приём с небольшой температурой, насморком и жалобой на красное пятно на ноге, которое при нажатии не вызывало болевых ощущений. Похоже, что рожа, подумал я, понимая, что получилось в рифму, и невольно улыбаюсь, чем вызываю недоумённый взгляд посетителя. Отправил его в лабораторию к Ольге Григорьевне на общий анализ крови, пока же выписал больничный, порекомендовав постельный режим, обильнее питьё и препараты для снижения температуры. Если что — отправим в районную больницу, полежит в инфекционном отделении.

За ужином мы с Евдокией оприходовали половину арбуза, который я что в той, что в этой жизни мог есть, наверное, килограммами. Правда, хозяйка скромничала, но я чуть ли не силой заставил употребить её хотя бы два ломтя. Оставшуюся половину отправили в холодильник, с расчётом, что завтра мы её добьём.

Посидели перед телевизором. Евдокия что-то вязала, и я подумал, какая моя хозяйка рукодельница… И на машинке и, как говорил кот Матроскин, крестиком может вышивать. А может, и не крестиком, я в этих делах особо не разбираюсь.

По телевизору показывали «Клуб кинопутешествий», где улыбчивый и буквально излучавший позитив Сенкевич рассказывал о путешествии на «РА-II», в котором он выполнял роль врача, как и в предыдущей экспедиции под руководством неугомонного норвежского исследователя Тура Хейердала.

Евдокия с вязанием сидела в одном из двух кресел — второе занимал я. Кресла были старые, с потёртой на подлокотниках тканью, но крепкие. Стояли они в метре одно от другого, так что при желании мы могли соприкоснуться руками. Но, невзирая на тягу моего молодого организма к такому же молодому организму противоположного пола, я такого себе позволить не мог. Да и Евдокия была женщиной скромной, хотя в её глазах, когда она изредка кидала на меня быстрые взгляды, проскальзывало что-то такое… Желание, что ли… То самое, которое, становясь обоюдным, зачастую толкает мужчину и женщину в объятия друг друга.

А Евдокия мне нравилась. Крепкая, статная, не какая-нибудь худосочная модель из моего будущего, но и не оплывшая бодипозитивная ватрушка. Лицо не идеальное, но симпатичное. Распущенные волосы тяжёлыми волнами спадали на плечи. Чуть вздёрнутый носик, обсыпанный едва проступающими на коже веснушками, большие, чуть раскосые глаза в обрамлении тёмных и густых от природы ресниц, излом таких же тёмных бровей, чувственные губы… Всё было при ней, на мой взгляд — ни убавить, ни прибавить.

Однако усталость после вчерашнего исцеления всё же брала своё, да и хозяйке, как обычно, нужно было вставать ни свет, ни заря. Зато она возвращалась рано, часа в три, а то и в два — основная работа у них была в первой половине дня.

Во вторник перед обедом я выписал Машу. В отличие от счастливой матери она выглядела почему-то грустной.

— Чего такая смурная? — спросил я её.

Та насупилась, глянула на меня исподлобья и буркнула:

— В школу не хочу завтра идти.

— Вот те раз, — рассмеялся я. — А почему?

— Не люблю учиться, — пожала она костлявыми плечиками.

— Да не слушайте вы её, ерунду всякую несёт, — смутилась мать девочки. — Просто у нас в Софьино своей школы нет, приходится детей отправлять сюда каждое утро на рейсовом автобусе, а после учёбы с последним обратно едут. Вот Машка-то и не любит все эти поездки.

— Понятно, — протянул я со вздохом. — Но учиться надо, иначе в жизни без образования ничего не добьёшься. Ты кем хочешь стать?

Девочка переглянулась с мамой, та смущённо улыбнулась:

— Певицей она у нас стать мечтает. Как услышит по радио песню — сразу подпевает.

— На певицу тоже учиться надо. Помимо обычной школы нужно посещать ещё и музыкальную. В Куракино есть вокальный кружок при Доме культуры? — спросил я Катерину

— Есть вроде бы, — неуверенно ответила та. — Так это надо после школы ходить, она у меня на последний автобус не успеет.

— Мам, Ленка Горбункова в кружке пения как раз занимается, — подала голос Мария. — Её после занятий папка на мотоцикле забирает. А коляска у него большая, мы обе влезем.

— Ну вот и договоритесь с этим Горбунковым, может, согласится Машу тоже подвозить до Софьино, — напутствовал я Катерину.

Перед сном сбегал в уборную, почистил зубы и с чувством выполненного долга отправился смотреть сны. Ну или просто спать, если ничего не приснится.

Уснул почти сразу, и без сновидений. Но среди ночи проснулся словно бы от какой-то внутреннего будильника. Открыв глаза, увидел в дверном проёме чью-то фигуру. Чью-то… Да уж понятно чью, в доме кроме нас с Евдокией больше и нет никого, если не считать Рыжика. Не вор же пробрался. Вернее, воровка, так как фигура явно была женской.

— Арсений, — тихим шёпотом позвала Евдокия. — Вы спите?

— Нет, — почему-то так же тихо ответил я.

Она нерешительно стояла в дверях, на её ночнушку падал луч солнечного света, транзитом отражённого от поверхности далёкой Луны в окно моей комнаты, и меня будто бы обволакивали исходящие от неё волны желания. А у меня желание тоже имелось, это я ощущал, скажем так, по резко проявившимся характерным физиологическим признакам.

— Идите сюда, Евдокия, — принимая сидячее положение, позвал я её с непонятно откуда возникшей хрипотцой в голосе.

Она ещё несколько секунд стояла как бы в нерешительности, а потом, тихо ступая, приблизилась и осторожно села рядом. Мои ноздри уловили тонкий запах смеси полевых трав, всё ещё исходящий от неё после бани. И ещё запах женщины. Прямо как в одноименном фильме с Аль Пачино.

Наши взгляды встретились, она тут же опустила глаза, даже в ночном сумраке я видел, как зарделось её лицо. Евдокия была дёрнулась, вероятно, чтобы встать и уйти, с тем, а потом остаток ночи проклинать себя за малодушие, но я ей этого не позволил.

— Сиди, я сам всё сделаю, — прошептал я ей на ушко.

И медленно начал снимать с Евдокии ночную рубаху. Она не сопротивлялась, а внутри меня всё трепетало мелкой дрожью и, даже ещё не избавившись от ночнушки, она подалась ко мне, а в следующее мгновение наши губы соприкоснулись. Сначала робко, как целуются неопытные подростки, а затем кончик моего языка стал нагло пробираться между горячих, приоткрытых губ Евдокии. Она чуть испуганно сжала губы, видимо, «французский поцелуй» был для неё чем-то экзотическим и, вероятно, даже непотребным. Но я проявил настойчивость, и вот уже наши языки затеяли борьбу, кто кого… А мои пальцы тем временем начали исследовать её тело, скользя по плечам, шее, крупным, отвердевшим соскам, чуть выпуклому животу, и ниже, туда, где в мелких, жёстких кудряшках пряталось самое сокровенное.

А потом мы, обессиленные, лежали рядом, глядели в потолок, и я рассказывал о себе, об учёбе в институте, о том, как попал в Куракино… А когда закончил, то после некоторой паузы она тоже заговорила:

— А в моей жизни весёлого было мало. Про родителей я вам уже рассказывала…

— Слушай, странно выглядит, что после того, что сейчас между нами было, мы ещё на «вы», — перебил я её, повернувшись к ней. — Может, всё-таки перейдём на «ты»?

— Давай, — легко согласилась она, улыбнувшись.

— Ты ведь замужем была?

— Была, — вздохнула она. — Почти два года. Вышла за Володьку Семенцова, он тоже в нашей куракинской школе учился, только на два класса старше. Потом ПТУ в Пензе закончил, в армии отслужил и вернулся в село. А я как раз после техникума вернулась. В школе мы друг на друга внимания особо не обращали, у них, кто постарше, был свой круг общения. А тут как-то в Доме культуры на танцах вместе оказались, он пригласил меня танцевать, потом домой проводил… Ну вот и начали встречаться. А через полгода сыграли свадьбу.

Она замолчала, я не подгонял её. Видно, не всё гладко в семейной жизни складывалось, раз дело дошло до развода.

— Поначалу всё хорошо было, а потом он начал выпивать. Ладно бы просто выпивал, так ещё по пьянке стал руку на меня поднимать. Я уж не говорю о том, что к Ленке Федуловой бегать начал, а та лярва на всё село известная… В общем, я его матери как-то пожаловалась, так она мне сказала, что при хорошей жене муж ни пить, ни гулять на стороне не станет. Тем более ещё не доказано, что её сын мне изменял. В любом случае выходит, со мной самой что-то не так. А что не так? Я вокруг него разве что хороводы не водила, наизнанку для него выворачивалась… А он мне как-то сказал выпимши, мол, скучно ему со мной, тихоней безответной, уж лучше бы я стервой была. Ну я в сердцах и сказала ему, дескать, вали к своей Ленке, уж она стерва так стерва. А он как даст мне кулаком в живот… Я упала, он ещё и ногой добавил. Взял початую бутылку водки со стола и ушёл. К Ленке и ушёл, утром только вернулся. А я тогда беременной была, на втором месяце, лежу, плачу, а потом чувствую, по ляжке что-то тёплое течёт. Смотрю — а это кровь. И боль такая внизу живота… В общем, потеряла я ребёнка… Девочку.

Она снова замолчала, молчал и я, переваривая в голове услышанное под гомон сверчков, доносившийся через затянутую москитной сеткой форточку. Да-а, не повезло Евдокии с выбором спутника жизни. И сколько их таких, женщин на Руси, страдающих от произвола мужей, которые и пьют, и лупят, и налево ходят… Тут поневоле на их месте задумаешься о движении феминисток. Тьфу-тьфу, не приведи бог.

— Там ещё было кровоизлияние, а затем гнойный перитонит, спайки, — нарушила она молчание. — В общем, врач в Пензе сказал, что детей у меня уже не будет.

И снова тишина, только слышно, как в висках молоточками отдаются удары сердца.

— Посадили? — наконец спросил я.

— Володьку-то? Да я заявление в милицию не стала писать, хотя участковый и предлагал, даже настаивал. В общем, мы с ним развелись. И фамилию я вернула себе девичью, снова теперь Дорофеева.

— А где он сейчас, этот Семенцов? — мрачно спросил я.

— После развода он сразу на севера́ уехал. Больше я его не видела.

Надеюсь, и не увидишь, подумал я, закрывая глаза. И сам не заметил, как уснул.

Рыжик, паразит, всё-таки пробрался в комнату. Когда я проснулся, то он спокойно, опять же свернувшись клубком, почивал у меня в ногах. У меня, а не у нас, потому что Евдокии рядом не было. Я привстал, протянул руку к столику, глянул на циферблат «Колмандирских». Так, половина восьмого почти, надо вставать. У нас без четверти девять планёрка, опаздывать негоже.

Евдокии не было, зато на кухонном столе лежала записка, в которой моя хозяйка сообщала, что убежала на работу, а к завтраку я всё могу найти в холодильнике. Вот так вот, ни слова о том, как ей было хорошо ночью со мной, какой я молодец и вообще половой гигант. Ну может и не гигант, но и себе, и ей удовольствие однозначно доставил.

Ладно, она девушка (хотя скорее уж женщина) скромная, не привыкла выражать свои чувства, так что на первый раз простим, думал я, разглядывая содержимое холодильника.

Чуть позже иду в сторону амбулатории, и туда же, к центру, течёт ручеёк школьников. Мелкие с цветами и за ручку с мамами, старшие — сами по себе, в основном небольшими группками, что-то весело обсуждая. На мальчиках классическая форма — синий костюм и белая рубашка, на левом рукаве нашлёпка в виде раскрытой книги. На девчонках коричневые платьица с белыми фартуками, у многих в волосах бутоны белых бантов. Мелкие — с октябрятскими значками, постарше — с пионерскими галстуками на шеях, из тех, кто ещё старше — с комсомольскими значками. Правда, не все. Помню, в моей школе почему-то считалось зазорным щеголять со значком. Да и не каждому, видимо, доверили право быть комсомольцем.

Накатила ностальгия по школьным годам, впрочем, не очень сильная. И так уже в свою молодость попал, чего ж ещё желать-то? А могли бы высшие силы меня и в моё мальчишеское тело закинуть. Как бы я выглядел пацаном с сознанием взрослого человека?

От раздумий меня отвлёк звук притормозившего рядом автомобиля.

— Арсений Ильич, здорово!

Из окна «УАЗа» высовывалось улыбающееся лицо Байбакова.

— В амбулаторию?

— Здравствуйте, Фёдор Кузьмич! В неё, родную.

— А я в школу, выступать буду на линейке. Ну, бывай!

— Фёдор Кузьмич, — притормозил я его.

Глядя на ехавшего мимо парнишку на велосипеде, причём в школьной форме и с ранцем за спиной, у меня возникла мысль, что на двух колёсах я бы мог куда быстрее передвигаться по селу. На мотоцикл или хотя бы мопед замахиваться не с руки, а вот велик… Почему бы и нет?

— Чего? — он выжидающе уставился на меня.

— Да вот подумал, что есть у нас при амбулатории «буханка», но не будешь же водителя каждый раз дёргать, когда надо в пределах Куракино, например, на дому больного по вызову навестить. Бензин, опять же, хоть и копеечный, но всё же, не говоря уже об амортизации. А если бы у меня был велосипед…

Тут я вспомнил почтальона Печкина из ещё несуществующего мультика и уже написанной книги Успенского, и едва сдержал улыбку.

— В общем, на велосипеде я бы куда быстрее мог делать обход… вернее, объезд больных. Пока погода нормальная. В Куракино не купить, если только с рук у кого… В Сердобске я что-то «Спорттоваров» не видел. Может, кто из ваших в Пензу поедет да присмотрит мне велик?

— Так я завтра как раз в Пензу еду, заодно в «Спорттоварах» гляну тебе велосипед.

— Только, если можно, не «зифовский», — попросил я.

— Это почему?

— Да качество у них… не ахти. Был у меня, на второй же день разваливаться начал.

И это чистая правда! В 7 классе, ещё когда был жив отец, родители купили мне взрослый велосипед производства нашего пензенского «Завода имени Фрунзе»[14]. Он реально на второй день начал скрипеть и хрустеть, а потом, несмотря на мою возню с гаечными ключами, поломки пошли одна за другой. Эх и намучился я с ним…

— Лады, посмотрю, может, что получше подвернётся.

— Спасибо! А я вам деньги тогда сразу за него отдам.

Байбаков крякнул, покрутил ус.

— Ты это, брось про деньги… Это тебе будет от колхоза подарок.

— Ого, — брови мои сами по себе приподнялись. — Вот спасибо, Фёдор Кузьмич! Тогда знаете что… В качестве благодарности могу, например, перед воскресными киносеансами в Доме культуры бесплатно читать небольшие лекции о вредных привычках. Причём с наглядной агитацией.

— Это как с агитацией?

— С плакатами. У нас в амбулатории возьму на время.

Байбаков снова задумался, затем кивнул:

— Нормально. От вредных привычек механизаторов нужно отучать, а то привыкли самогонку жрать. Давай так и сделаем: я тебе велосипед, а ты мне раз в неделю — лекцию о здоровом образе жизни. По рукам?

— По рукам! Только давайте раз в месяц, а то темы быстро закончатся. Придётся одно и то же по кругу повторять.

— Ну, давай раз в месяц… И это, насчёт велосипеда… Считай, Арсений Ильич, что ты его в прокат получишь, — предупредил Байбаков. — Как тебе замену в амбулаторию найдут — уедешь обратно в Сердобск, а велосипед колхозу останется.

— Логично, — согласился я.

Признаться, не без трепета я ждал наступления следующей ночи. Вечером мы вели себя так, словно бы между нами ничего не было. Разве что Евдокия не без труда, но всё же перешла в итоге на «ты», о чём мы вроде бы договорились прошлой ночью. Посидели по традиции перед телевизором, пожелали друг другу спокойной ночи и отправились по своим комнатам. Я, естественно, сразу засыпать не собирался, лежал, ждал, слушая сквозь забранную москитной сеткой форточку самцов цикад, которые своим стрекотанием пытались привлечь самок. А как мне привлечь Евдокию? Крылышек у меня нет, чтобы тереться ими друг о друга. Зато есть речевой аппарат. Мог бы запудрить молодой женщине голову, на это моего многолетнего опыта ухаживаний хватит, но стоит ли? Прошлой ночью захотела — сама пришла. Может ей невтерпёж было, сколько она уже без мужика… И то стеснялась как! Небось корила себя потом. Теперь, может, пока снова не желание не станет перехлёстывать через край, и не сунется ко мне.

А вдруг сейчас лежит и ждёт меня? Сама стесняется прийти и надеется, что я проявлю инициативу. И ведь я-то не против, желание у меня есть, и ещё какое! Молодой организм после вчерашнего и не устал, готов снова этим самым, чего у нас в СССР нет[15], заниматься. Вон, при воспоминании о прошлой ночи детородный орган как силой налился…

Чёрт, что же делать⁈ Я повернулся с боку на бок, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед моим мысленным взором стояла полная и тугая грудь Евдокии, её чувственные, горящие огнём губы, я помнил её запах — это был запах трав и чего-то ещё, неуловимого, что, наверное, у женщин непроизвольно выделяется эстрогенами[16], чтобы сводить мужчин с ума.

А-а-а, была не была! Я решительно откинул покрывало и прямо босиком, стараясь ступать как можно более неслышно, вышел из своей комнатушки, прошёл через зал и встал у двери, за которой спала Евдокия. А может и не спала, сейчас как раз и узнаем.

Я негромко постучал по закрашенной голубой и уже местами облупившейся краской фанере, на которую падал тусклый лунный свет, и тут же с той стороны раздалось то ли испуганное, то ли полное надежды:

— Кто там?

— Не пугайся, это я, Арсений.

— Арсений, — эхом повторила Евдокия. — Что-то случилось?

— Э-э-эм… Кхм… Может, я зайду? Или это будет неудобно?

Повисла пауза, я только слышал, как на стене тикают старинные ходики, да Рыжик вдруг подкрался и начал тереться о мои ноги.

— Заходите… То есть заходи.

Я отпихнул котяру и толкнул дверь. Евдокия лежала в своей ночнушке, вцепившись пальцами в край покрывала, такого же, как и на моей постели, и смотрела на меня широко раскрытыми, будто бы от удивления, глазами — белки глаз сверкали сквозь ночной сумрак. Мною вдруг овладела робость, но я с нею справился и присел на край кровати, невольно подумав, что и Евдокия прошлой ночью так же присела на край моей кровати. Правда, встречал я её уже в сидячем положении.

— Ты ждала меня?

Она неожиданно привстала, одной рукой обхватила меня за шею, заставив пригнуться, и впилась своими губами в мои. Я едва не рухнул на неё всем своим телом, но успел подставить левую руку, а пальцы правой запустил в её распущенные волосы. Она снова пахла, как в прошлый раз, и этот запах мог свести с ума кого угодно. Мужчину нормальной ориентации уж точно.

А дальше мы впали в пучину какого-то безумия. Её ногти царапали мою спину, я кусал её соски, мы рычали, как два диких зверя, и это было на порядок круче того, что случилось с нами прошлой ночью. Мы взмывали под облака и падали в океанскую пучину, несколько минут передышки — и снова набрасывались друг на друга… Закончилось это, наверное, за полночь, когда мы окончательно лишились сил и просто лежали. А потом она повернулась ко мне, положила руку мне на грудь и уснула. А я вслушивался в её тихое дыхание и думал, что такой женщины в той жизни у меня не было. Я, кажется, попросту влюбился. Но, чёрт возьми, какое будущее нас может ждать? Она старше меня, пусть и ненамного, но это, в сущности, ерунда. Самое главное, что Евдокия бесплодна.

Нет, в той, прошлой жизни у меня была дочь, так что в этом плане хоть там я наследницу да оставил. Но… Всё равно непонятно, как нам строить отношения, тем более, если я через месяц, ну максимум два уеду в Сердобск, и вряд ли когда ещё судьба приведёт меня в Куракино.

Глава 7

Фёдор Кузьмич привёз мне «Урал». Ему продавец в «Спорттоварах» сказала, что этот велосипед родом из Перми хоть и тяжеловат, но отличается прочностью и простотой в эксплуатации. Как раз то, что нужно для катания по сельским дорогам, где асфальт — большая редкость. В Куракино была заасфальтирована только центральная улица, так что прочный велосипед точно будет кстати.

Надеюсь, и сухая погода ещё какое-то время продержится. А там уже по грязи особо не покатаешься. А потом и вовсе зима. Да и обратно в Сердобск, как оговорился Байбаков, могут вернуть в любой момент, если для здешней амбулатории найдут терапевта. Ну не буду же я здесь торчать до окончания интернатуры!

Велосипед мне вручил лично Байбаков в центральной усадьбе колхоза, что располагалась почти в самом центре Куракино. Вместе с набором ключей, тюбиком резинового клея, овальным кусочком резины, что шла в комплекте как заплатка, насосом и запасной камерой. Хотел я было расписку написать, но Фёдор Кузьмич отмахнулся, мол, свои люди, доверять нужно друг другу. Так что до дома я ехал уже на велосипеде, гордо поглядывая по сторонам, а ещё напевая про себя: «…и снова третье сентября». Хит Крутого и его тёзки Николаева, который станет визитной карточкой Михаила Шуфутинского, будет написан только через 17 лет, а я уже его распеваю. Правда, себе под нос.

А тут ещё письмо от матери пришло.

'Здравствуй, сын! Получила твоё письмо. Вот уж не думала, что тебя сошлют куда-то дальше Сердобска… Ну да и Куракино — не край света, всё ж таки Пензенская область. Опять же, месяц-два — это не такой большой срок.

Евдокия, ты пишешь, хорошая женщина, хозяйственная. И то ладно, будет кому тебя кормить да обстирывать. Ты уж не обижай её, помогай по хозяйству. А то приглядись, может, она и есть твоя судьба? Ну это я так, вроде как шучу, но невестой-то ты до сих пор не обзавёлся. А если эта Евдокия положительная со всех сторон, да и старше тебя ненамного, как ты писал, почему нет? Хотя ты мальчик уже взрослый, сам решай.

Ты спрашивал, как я себя чувствую… Чувствую я себя очень хорошо, даже не верится, что может ничего не болеть. Как будто лет тридцать скинула! И тётя Зина в восторге, говорит, что спина как новая. Всё ждёт, когда ты в Пензу приедешь, хочет попросить тебя вылечить её от гипертонии. Не знаю уж, сам смотри. Ты ей и так спину вылечил, должна быть тебе по гроб жизни благодарна…'

В конце письма мама писала, что сильно по мне соскучилась, ждёт не дождётся, когда я домой наведаюсь. По большому счёту меня не было дома три недели, а уже соскучилась. Оно и понятно, как-никак материнское сердце. А насчёт связать свою судьбу с Евдокией… Что-то я пока, кажется, не готов к столь серьёзному развитию событий. Да и бесплодие её смущает. Матери я об этом нюансе не писал, иначе бы она вряд ли меня сватала за Евдокию.

В это воскресенье в Доме культуры показывали новую индийскую мелодраму «Зита и Гита». Фильм не совсем новый, был снят несколько лет назад, но до советского проката добрался только сейчас. Я должен был выступить перед киносеансом с 10-минутной лекцией о вреде алкоголизма. Это я так сам решил, что 10 минут — оптимальное время, чтобы успеть донести до слушателя суть и при этом не надоесть.

Наглядная агитация в амбулатории имелась, прямо в коридоре первого этажа висели плакаты о разрушительном действии на организм человека табака и алкоголя. Про табак будет следующая лекция. О чем будет третья — пока ещё не думал. Может, к тому времени я уже в Сердобск вернусь… Хотя, если честно, верилось слабо. Что-то не очень тут замену мне ищут, увидели, что я справляюсь со своими обязанностями — и тишина. Ну да пока дёргаться рано, я тут всего ничего, вот через месячишко уже можно будет начинать капать на мозги тем, от кого зависят поиск и назначение медицинского персонала.

О том, что я буду выступать с лекциями, Ряжская уже знала, и полностью одобрила мою затею, заметив, что в обязанности медиков должна входить санпросвет работа с соответствующим утвержденным графиком. К сожалению, врачи амбулатории не всегда имеют возможность выступать с такого рода лекциями (вот только почему — не объяснила), а вот я со своей инициативой и закрою эту амбразуру, за что мне от лица Валентины Ивановны выносится устная благодарность. Хм, лучше бы деньжат подкинули.

В общем, плакат, довольно натурально изображавший заросшую фиброзной тканью печень, я взял с её разрешения, пообещав вернуть наглядную агитацию в целости и сохранности. Вместе со мной шла и Евдокия, которая не отказалась от моего предложения посетить фильм и заодно послушать мою небольшую лекцию, хотя в чрезмерном употреблении алкоголя замечена не была.

Плакат я нёс в левой руке, а Евдокия держала меня под правую, при этом гордо приподняв подбородок. Она вышагивала, глядя строго перед собой, разве что изредка поворачивая шею, чтобы с кем-нибудь поздороваться. Ловя на нашей парочке любопытные взгляды и слыша за спиной перешёптывания, я чувствовал себя слегка скованно, но всё равно хорохорился, шёл, как и моя спутница, задрав подбородок и выпятив вперёд грудь. Но при этом не забывая поглядывать под ноги. Недавно прошёл дождь, и даже на асфальтовой дороге, которую приватизировали пешеходы, по большей части, как и мы, двигавшиеся в сторону Дома культуры, попадались лужи. По обочине вообще была грязь, куда люди шарахались лишь в крайнем случае, оберегая себя от редких машин, и провожая водителей грузовиков и самосвалов крепкими словцами, впрочем, практически незлобивыми. Понимал народ, что не просто так машины ездят, а всё на благо родного колхоза. Может, зерно на элеватор везут, или ещё какие рейсы важные выполняют.

Дом культуры я уже видел как-то мимоходом. Двухэтажное здание с плоской крышей и большими окнами второго этажа. На первом козырёк над входом, по бокам афиши кинофильмов и выступлений местного коллектива «Ручеёк». Наверное, это с ним Фёдор Кузьмич на гармошке наяривает. На отдельном баннере имелось расписание работы секций и кружков. Было их тут с десяток, включая кружки шиться, мягкой игрушки, фотодела, секции самбо и настольного тенниса. На афише фильма «Зита и Гита» чуть ниже мелким шрифтом художник написал: «Перед началом сеанса лекция о здоровом образе жизни».

Так что мне уже не отвертеться. Да я и не собирался нырять в кусты. Понятно, что публике на лекцию плевать, но я уж постараюсь заинтересовать зрителей.

В фойе уже работала гардеробная, но далеко не все пришли в куртках и плащах, благо что на улице ещё было относительно тепло. Перед выходом я посмотрел на прикреплённый к раме окна снаружи градусник, красный ртутный столбик замер на отметке 17 градусов. Так что я выбрал костюм, а Евдокия — платье с оборками, правда, накинув сверху лично связанную кофточку-распашонку с перламутровыми пуговицами, которую сдавать в гардероб не было нужды. Тут же пересеклись с нашей лаборанткой из амбулатории Ольгой Григорьевной, та на фильм пришла с мужем — высоким и худым типом в очках, он у неё вроде учётчиком в управлении работал.

К кассе мы не свернули, так как билеты уже имелись на руках в качестве благодарности от директора Дома культуры Николая Фомича Кузькина за будущую лекцию. Хотя, подозреваю, команда как-то поощрить меня была спущена с самого верха, то бишь от Байбакова. Он и сам собирался прийти на фильм и заодно послушать лекцию. Надеюсь перед лицом главного во всей округе человека не ударю в грязь лицом.

Я вручил Евдокии билеты на 7 и 8 места в третьем ряду, а сам через боковую дверь отправился за сцену. Здесь, за правой — если смотреть из зала — кулисой, уже стояла деревянная конструкция типа мольберта, на которую я при помощи обычных канцелярских кнопок приладил плакат.

Сеанс по расписанию должен был начаться в 19.00, но в это время на сцену выходит директор ДК и, оглядывая заполненный зал на 250 мест, говорит:

— Добрый вечер, дорогие товарищи! Сегодня мы покажем вам индийскую киноленту «Зита и Гита». Я сам её пока не видел, но читал в журнале «Советский экран», что картина имела большой успех по всему миру.

В зале раздалось несколько хлопков, и Николай Фомич почти без паузы продолжил:

— Но прежде чем мы с вами посмотрим фильм, предлагаю послушать лекцию о здоровом образе жизни, которую прочтёт врач нашей амбулатории Коренев Арсений Ильич. Прошу!

Он сам зааплодировал, поворачиваясь ко мне, стоявшему за кулисой, и мне не оставалось ничего другого, как с улыбкой выйти на сцену. Увидел в третьем ряду Евдокию, уже снявшую кофту и положившую её на колени, отдельно улыбнулся своей спутнице, отчего та зарделась. Байбаков с какой-то женщиной примерно его лет — наверное, супругой — восседал в первом ряду, покручивая правый ус и тоже чему-то довольно ухмылялся.

— Здравствуйте, куракинцы! — бодро приветствовал я собравшихся.

В ответ помимо хлопанья в ладоши услышал с задних рядов:

— Привет!

— Здоровее видали!

Фёдор Кузьмич поднялся, повернулся к галёрке и кому-то погрозил своим пудовым кулаком:

— А ну тише! Устроили тут… балаган.

После чего сел на место. Ну а я начал заготовленный спич, и первая фраза для большинства присутствующих прозвучала весьма неожиданно:

— Я выпить люблю!

В зале раздался шум, сзади снова кто-то крикнул под смех товарищей:

— А уж мы-то как любим!

Байбаков на этот раз вскакивать не стал, он, нахмурясь, смотрел на меня, видимо, ожидал другого начала. А я продолжил:

— Я выпить люблю, товарищи, но только если имеется соответствующий повод. И норму свою знаю — две, максимум три рюмки, если речь идёт о крепких спиртных напитках. Повеселиться — да, но доводить себя до скотского состояния — нет! Как говорится, алкоголь — это то, от чего язык развязывается и заплетается одновременно.

В зале раздались смешки, в то же время в глазах присутствующих в зале женщин я прочитал полное согласие со сказанным.

— Средневековый швейцарский врач Парацельс сказал: «Всё — яд, всё — лекарство; то и другое определяет доза»[17]. И если в малом количестве алкоголь приносит пользу, то в крупных дозах становится ядом. Например, в той же Италии употребляют перед едой в качестве аперитива бокал красного вина, в России аристократы выпивали по рюмочке водки. По рюмочке, заметьте, а не стаканами. И водка была качественная. У нас же зачастую люди пьют всё, что горит… И не горит тоже.

— Это точно, — снова крик с галёрки.

На кричавшего зашикали, в основном женщины.

Шум в зале, в основном люди согласно кивали головами.

— Понятно, что качество отечественного «Портвейна», который в народе называют «Три топора», никогда не сравнится с каким-нибудь «Barbaresco»[18]. Однако, если уж выбора нет, то можно ограничиться стаканом этого самого «Портвейна», а не покупать по бутылке, а то и две, на брата. На селе другая беда — самогон. Ладно бы ещё хорошей очистки, так ведь некоторые буквально сивуху употребляют.

— Точно! — крикнула, поднимаясь, какая-то женщина лет пятидесяти. — Брат мой Васька из-за этой проклятущей сивухи в тюрьму попал, когда пьяный вместе с трактором с обрыва в речку свалился. И сам поломался, и технику угробил. А всё дружок его, Филимонов Кирюха спаивал, я-то знаю. Вон он сидит, паразит. Ишь, фильму пришёл смотреть, как только совести хватает людям на глаза показываться!

И она ткнула пальцем в дальний конец зала, куда до этого грозил кулаком Байбаков.

— А чего, право имею, — нагло заявил Филимонов.

Это был невзрачный с виду мужичонка с физиономий бывалого рецидивиста. Он сидел на последнем ряду, в телогрейке и кепке, из-под козырька которой нагло поблёскивали маленькие глазки.

— Право он имеет, — не успокаивалась сестра несчастного Васьки. — Будь моя воля, ты бы у меня из ЛТП[19] не вылазил, охламон!

— Туда ему и дорога, — поддержала говорившую ещё одна женщина. — Всю жизнь колобродит. Уже из трактористов выперли в скотники, где только деньги на выпивку находит.

— Да он хлеба себе не купит, а без сивухи не останется…

— Так, товарищи, — прервал я прения сторон. — Мы сами у себя отнимаем время. Давайте я уже продолжу.

Народ в зале попритих. Когда тишина стала практически полной, я начал размеренно говорить:

— Приём алкоголя влияет на все органы и системы человека. Страдают нервная, сердечно-сосудистая, мочеполовая системы и желудочно-кишечный тракт. Вот, посмотрите, во что превращается печень у алкоголиков.

Я встал рядом с плакатом, и заранее приготовленной указкой ткнул в рисунок.

— На месте поражённых участков образуется соединительная ткань, или, выражаясь медицинским языком, паренхимотозная ткань замещается на фиброзную. Это тот самый цирроз печени, в который многие выпивающие не верят. Ну или думают, что с ними-то уж точно обойдётся. Кто-то действительно с циррозом доживает до старости, но таких везунчиков мало. Среди осложнений цирроза — печёночная кома, кровотечение из варикозно-расширенных вен пищевода, тромбоз в системе воротной зоны, рак печени — гепатоцеллюлярная карцинома, а также инфекционные осложнения — пневмония, «спонтанный» перитонит при асците, сепсис. Не буду перегружать вас медицинскими терминами, просто хочу повторить, что алкоголь в разумных количествах может приносить пользу, а в больших — сплошной вред. Я уж не говорю о том, что люди под влиянием алкоголя зачастую совершают преступления, которые никогда бы не совершили, будучи трезвыми. Сидят, выпивают, завязался спор, слово за слово — и вот уже у одного в руке нож, а второй на него замахивается табуретом. По трезвому посмеялись бы над причиной спора, да разошлись, а по пьяной лавочке доходит до смертоубийства. А уж сколько семей из-за «зелёного змия» распалось… Подумайте, стоит ли оно того?

Снова шум в зале, тема для сельчан волнующая, особенно для женщин, чьи мужья в подпитии на всякие глупости горазды, да и поколачивают своих благоверных, не без этого.

— А что толку-то? — расслышал я громко заданный вопрос женским голосом. — Их уже не исправишь, как пили — так и будут пить.

— Товарищи, попрошу тишины! — снова возопил я к публике, которая после моего призыва несколько сбавила децибелы прений. — Вот тут из зала я услышал заявление, что исправить ничего нельзя, мол, как пили — так и будут пить. Есть, конечно, способы лечения, в крайнем случае алкоголиков помещают в соответствующие лечебные учреждения, в том числе в ЛТП. Но главное — человек сам должен осознать и отказаться от пагубной привычки. К сожалению, в подавляющем большинстве случаев даже если пьющий и понимает, что пить плохо, он ничего с собой поделать не может. Это как наркотик, разница в целом небольшая.

Зал согласно загудел, опять же, преимущественно женская его часть.

— Однако медицина не стоит на месте, — продолжил я, придав своему лицу позитивное выражение. — В тех же лечебно-трудовых профилакториях применяются действенные методы лечения.

А сам вспомнил, что это были за методы… Больных попросту закалывали препаратами, которые подавляли их личность. Кололи несовместимые с алкоголем медикаменты, после чего заставляли выпить спиртное. В конечном итоге это приводило к продолжительной рвоте, которая была обязана выработать у алкоголика условный рефлекс. Нередко прибегали к действиям электротока, воздействую им на кору головного мозга.

— Однако в последнее время даже у нас, в СССР, всё большую популярность при лечении наркомании и алкоголизма набирают кодирование и гипноз, — продолжил я.

— Это чего такое? — раздался из зала крик.

— А вот об этом я сейчас подробнее и расскажу…

Ну и рассказал в общих чертах, используя свои знания об опыте советского психиатра и нарколога Александра Довженко. На него сослаться я не мог, только в 1984 году этот способ лечения будет зарегистрирован Государственным комитетом по делам изобретений и открытий под названием «Лечение больных хроническим алкоголизмом по методу доктора Довженко» и утверждён Управлением по внедрению новых лекарственных средств и медицинской техники Министерства здравоохранения СССР. Так что изложил популярно и кратенько, закончив свой спич словами:

— Более того, даже слова могут нести в себе закодированное послание. Если бы в зале нашёлся доброволец, то я мог бы без применения всяких лекарственных средств попробовать излечить его от алкогольной зависимости.

В зале снова зашумели, Васькина сестра крикнула:

— Кирюха, иди вон на сцену, тебя доктор вылечит, засранца!

— Давай, давай, Филимонка, — поддержали её ещё несколько человек, и даже сидевший рядом с Филимоновым дружок, щерясь железными фиксами, пихнул его локтем, мол, не тушуйся.

— Да и ладно, — прочитал я по губам Филимонова, после этого криво ухмыльнувшегося.

Он встал, протиснулся к проходу и вальяжной походкой, сунув руки в карманы штанов, направился к сцене. Поднявшись, встал со мной рядом, всё с той же ухмылкой поглядывая на публику в зале. Я невольно поморщился, уловив запах ядрёного перегара.

— Что ж, нашёлся один смельчак, — громко произнёс я, чтобы все услышали. — Жаль, что спиртного под рукой нет, чтобы результат внушения был виден сразу.

— А чё ж нет, — рисуясь, произнёс Филимонов.

Он сунул руку во внутренний карман телогрейки и извлёк оттуда початую полулитровую бутылку с какой-то мутной жидкостью. Ободранная наклейка «Московской» не могла ввести меня в заблуждение.

— Первач? — спросил я.

— Точно, — хмыкнул Кирюха.

И из бокового кармана телогрейки извлёк гранёный стакан, а из другого — завёрнутый в промасленный тетрадный листок бутерброд: кусок тёмного хлеба, ан котором лежала пара ломтиков сала.

— И закуска есть, — прокомментировал он.

— Отлично, — кивнул я и глянул за кулису. — Если можно — принесите пожалуйста стул, скамейку и тазик. Ну или ведро, если тазика нет.

— А ведро зачем? — спросил Филимонов.

— А вот скоро и узнаете, — ободряюще улыбнулся я ему.

Прежде чем принесли стул, скамью и ведро с надписью красной краской «Для хозяйственных нужд», я расспросил пациента, нет ли у него серьёзных психических отклонений, не страдает ли он шизофренией, нет ли у него тяжёлых заболеваний сердца и сосудов… Ответ на все вопросы был отрицательным.

— Поставьте пока бутылку и стакан на пол, рядом со скамьёй… А теперь ложитесь, — предложил я подопытному. — Телогрейку можете снять, подложить под голову.

Тот лёг, устраиваясь поудобнее. Я же уселся рядом на стул.

— Теперь положите руки так, как вам удобнее, и закройте глаза. Постарайтесь расслабиться. Думайте о чём-нибудь приятном. Не о водке, — уточнил я под смешки из зала. — Например, вспомните своё детство.

— Так чего там хорошего было-то? — буркнул, не открывая глаз, Кирюха. — Отец бухал без продыху, мать лупил и меня. Всё время жрать хотелось.

— Ну тогда представьте море, пляж, рядом с вами на песке красивая девушка…

— О, это я могу, — расплылся в улыбке Филимонов. — Девка и бутылка «Плиски».

В зале засмеялись.

— Пусть так, — согласился я. — А теперь я всё-таки попрошу тишину в зале… Спасибо! Итак, приступаем к сеансу внушения, результатом которого должно стать неприятие организмом напитков, содержащих этиловый спирт.

Я незаметно активировал браслет и приложил ладонь к правому боку Филимонова. Опустил веки. Получится или нет? Этот номер с гипнозом я не планировал, родилось всё экспромтом. Если не прокатит… Опозорюсь на всё село, а то и на весь район. Да что там район — область! До конца жизни будут в спину смеяться, вспоминать неудавшийся сеанс гипноза. Да и по части Минздрава могу люлей получить. На такие вещи надо было хотя бы у Ряжской разрешения спросить. Эх, ты, любитель экспромтов!

Ладно, к чёрту сомнения! Как говорится, взялся за гуж… Я сосредоточился, мысленно сканируя печень лежащего перед мной человека. Да уж, действительно, цирроз порядком оккупировал жизненно важный орган. Фиброзная ткань почти на треть заменила здоровую. Тут же и у меня в правом боку слегка потяжелело. М-да, идёт отдача…

Так, а ведь нужно что-то говорить, а то что это за внушение без слов? Сам же только что рассказывал о силе слова, несущего определённый код. А что говорить-то? Если бы я метод Довженко изучал подробно, а то ведь так, по верхам, всё-таки не моя спецификация — лечить алкоголиков и наркоманов.

— Алкоголь — это зло, — начал я монотонно бубнить первое, что пришло мне в голову. — Он несёт преждевременную смерть. Я даю установку твоему организму: отныне он будет отторгать спиртные напитки. Даже рюмка водки приведёт к тяжёлой интоксикации. Ты не будешь испытывать никакого удовольствия от употребления алкоголя, ты не будешь пьянеть, тебя будет выворачивать наизнанку, ты осознаешь, что пить — значит, убивать себя. В жизни много радостей и без алкоголя. Достойная работа, счастливая семья, светлое будущее — всё это ты можешь обрести, отказавшись от алкоголя.

А тем временем я делал свою работу. Светящиеся нити проникли в печень, и мысленно я дал команду активировать фермент алкольгодегидроденаза, превращающего этиловый спирт в альдегид. Высокая концентрация ацетальдегида в крови должна вызвать неприятные симптомы, включая тошноту. Это будто бы я ввожу человеку препарат дисульфирам, который блокирует активность ALDH — действие лекарства имитирует генетически предопределенную непереносимость алкоголя.

Что там происходило внутри клеток печени — я понятия не имел. Оставалось лишь верить, что мои мысленные команды выполняются и идёт процесс выделения нужного фермента. Опять же, я чувствовал, как расходуется моя энергия, но расходовалась она пока не критично. И по традиции время для меня перестало существовать, превратившись в кисель. Мы это уже проходили, вот только, кажется, я перестал бубнить про вред алкоголя… Да и гипноза как такового не было, человек просто лежал, закрыв глаза. Это ерунда, это всё фон, декорации, успокаивал я себя, главное — повысится уровень фермента до нужной цифры или нет.

В какой-то момент я увидел, что «паутинки» стали меркнуть и вскоре исчезли. В голове чуть слышно тренькнуло, будто бы в соседней комнате сидела машинистка, и каретка её пишущей машинки дошла до крайней позиции, после чего вернулась в исходное положение. Что ж, судя по всему, процесс закончен. Оставался один вопрос — насколько моя попытка была удачной? И ответ мы скоро получим.

— Открывайте глаза.

И сам открыл. Филимонов лежал, вытянув руки вдоль туловища, глядя в потолок, затем ладонь правой приложил к боку.

— Тепло, что ли… Непонятно. Чё, можно вставать?

— Сначала присядьте, не нужно резко вставать, — сказал я, и сам не спеша подниматься, приходя в себя после сеанса. Вроде бы не так и много энергии потратил, но всё равно в ушах слегка шумело.

Филимонов сел, с глуповатый ухмылкой поглядывая в зал. А я медленно встал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Чуть поташнивало, голова слегка кружилась, была небольшая слабость, на лбу выступила испарина, но в целом не критично. Хотел поднят бутылку и налить Кирюхе стакан, но опасался, что мелкий тремор моих пальцев будет заметен, не расплескать бы. Потому сказал:

— А теперь, товарищ Филимонов, налейте себе стакан своей горилки и попробуйте выпить.

— Да с моим превеликим удовольствием, — осклабился тот.

Недрогнувшей рукой взял бутылку, налил стакан до краёв под крик с задних рядов: «Кирюха, нам-то оставь!», после чего не спеша, но за один присест влил в себя содержимое стакана. Удовлетворённо крякнул, не став закусывать припасённым бутербродом, просто занюхал рукавом давно не стиранной рубашки.

Посмотрел на меня, ухмыльнулся:

— Ну чё, дохтур, хорошо пошла роди…

Фраза оборвалась на полуслове. Филимонов побледнел, затем резко позеленел, раскрыл рот, как выброшенная на берег рыба, и так же по рыбьи выпучил глаза… Я успел подставить ведро, в которое Кирюха с рёвом тут же и выблевал содержимое своего желудка.

У меня будто камень с плеч свалился. Фу-ух, получилось! А то я уж было начал сомневаться в успехе предприятия. Не хотелось стать посмешищем для всего Куракино.

Филимонов под гомон зала блевал с минуту. Когда стало ясно, что его желудок пуст, и уже даже желчь не идёт, я взял ведро и отдал его стоявшей за боковой кулисой техничке, а сам вернулся на сцену. Чувствовал я себя уже получше, чем сразу после сеанса.

— Ну как вы, товарищ Филимонов, себя чувствуете? Тянет выпить?

— Бля, — выдавил из себя всё ещё зелёный Кирюха. — Чё-то херово мне. Ты чего наделал, дохтур⁈

— А что я наделал? Как и обещал, закодировал вас от пьянства. Так тянет вас выпить или как?

Он задумался на несколько секунд, видимо, прислушиваясь к своим ощущениям, затем повернул ко мне искажённое страдальческой гримасой лицо:

— Сука, не тянет! Первый раз со мной такое. Как только подумаю — хреново становится. Ты зачем… Ты на хера это сделал⁈

— Так ведь вы же сами согласились!

— Сам, сам согласился, — закричали из зала.

Я повернулся к зрителям.

— Товарищи, только что вы стали свидетелями успешного сеанса исцеления от алкогольной зависимости. Собственно, что обещал — то и сделал. Отныне товарищ Филимонов не прикоснётся к спиртному и станет, надеюсь, полноценным членом общества.

Раздался сначала один хлопок, затем второй, и вот уже мне аплодировал весь зал. Байбаков даже встал, а следом за ним поднялись и другие. Чувствовал я себя крайне смущённо, однако улыбался, приложив руку к груди, кланялся, как какой-нибудь артист, только что исполнивший сложную арию. А Кирюха с несчастным видом сидел на лавке, обхватив голову руками. Да уж, представляю, как ему, бедняге, тяжело приходится. Ну ничего, зато существование его станет более светлым, насыщенным и многогранным. Собутыльники от него отвернутся, обзаведётся знакомствами с порядочными людьми, устроится на нормальную работу… Во всяком случае, хотелось во всё это верить. Мне казалось, что у Филимонова не останется другого выхода, как изменить свою жизнь в лучшую сторону.

На сцену вышел директор ДК Кузькин. Тоже поаплодировал влёгкую, затем громко обратился к зрителям:

— Товарищи! — аплодисменты стали стихать. — Товарищи! Мы все с огромным удовольствием прослушали лекцию о вреде алкоголизма и, более того, увидели, как словом можно заставить человека исцелиться от этого страшного недуга. А сейчас мы уберём всё со сцены…

Он посмотрел за кулису, и оттуда выскочил тот же чернорабочий, что таскал на сцену плакат, стул, скамейку и ведро. На этот раз он всё проделал в обратном порядке.

— И теперь, дорогие друзья, мы наконец-то посмотрим фильм индийских кинематографистов «Зита и Гита».

Я вышел за кулису, снял плакат и скатал в рулон. Попросил за ним приглядеть, а сам спустился в зал, прошёл под охи и ахи зрителей на своё место. Евдокия смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Неплохая лекция получилась? — спросил я её, чтобы вывести из ступора.

— Вот это да! — выдохнула она. — Когда в техникуме училась, с девочками ходили в цирк, там иллюзионист выступал, вот он что-то вроде такого показывал — усыплял людей и те выполняли его команды.

— Это баловство в цирке, а то, что я показал — приносит реальную пользу… Так, давай фильм смотреть.

Свет в зале как раз начал меркнуть, и взоры всех зрителей устремились на экран. Сначала нам показали киножурнал «Хочу всё знать», а после него наконец начался фильм.

Через два с половиной часа по экрану побежали финальные титры, в зале зажёгся свет, и я сбегал за кулисы, чтобы забрать наглядное пособие. Покидали мы ДК с Евдокией практически последними.

На выходе нас поджидал Филимонов со своим фиксатым дружком.

— Слышь, дохтур, — кинулся он ко мне. — Ты это, верни, как всё было.

— Да, — поддакнул собутыльник. — А то чё я, в одиночку бухать буду?

— А зачем бухать? — спросил я. — Без вина жизнь намного ярче и веселее. Давайте я и вас закодирую, вместе с Кириллом отправитесь в светлое будущее.

Оставив эту парочку размышлять над моими словами, мы с Евдокией отправились дальше, в своё светлое будущее. Вернее, в тёмную ночь, поскольку время уже было одиннадцатый час, и если бы не аккуратно расставленные вдоль дороги фонари, то до дома рисковали бы добраться перемазанные грязью.

Наутро в амбулатории Ряжская встретила меня вопросом:

— Арсений Ильич, что это вы вчера за цирк устроили? Ольга Григорьевна с утра меня огорошила, рассказала, как вы местного пьянчужку Филимонова закодировали. Это правда?

— Правда, Валентина Ивановна, — покаянно закивал я. — Решил разнообразить лекцию практической демонстрацией новых психотерапевтических разработок зарубежных и советских учёных в области кодирования алкозависимых людей. Благо что такой экземпляр в зале нашёлся в лице как раз Кирилла Филимонова.

— Погодите! Что это ещё за разработки? — строго глянула на меня сквозь линзы очков Ряжская.

— Ну как же, вы ведь наверняка слышали о наработках украинского психиатра Александра Романовича Довженко… Нет? Очень советую ознакомиться.

— Обязательно ознакомлюсь, — пригрозила Ряжская. — А вы, Аркадий Ильич, на будущее, прежде чем ставить над людьми такие опыты, предварительно согласовывайте подобные вещи с вышестоящим руководством. Не приведи бог с этим Филимоновым что-то случилось бы… Вы бы под суд пошли, а меня из амбулатории поганой метлой вымели бы на пенсию. У вас когда следующая лекция? В следующем месяце? Вы мне заранее напишите текст лекции, я его согласую, и чтобы потом никакой отсебятины. Тем более с такими вот экспериментами. Надеюсь, мы договорились?

Мне не оставалось ничего другого, как ещё раз кивнуть в знак согласия. Собственно, я и сам не планировал больше никаких показательных исцелений, даже под видом сеанса лечебного гипноза. Хватит мне и одного обиженного Филимонова. Ещё, чего доброго, подкараулит вечерком и шандарахнет из-за угла по голове жердиной. Будет мне, старому дураку, урок.

Однако ближайшие несколько дней для меня прошли спокойно, если не считать местной жительницы, которая пришла в амбулаторию и потребовала вылечить её мужа от пристрастия к «зелёному змию». Я сказал, что руководством амбулатории такие эксперименты мне проводить запрещено, да и нет у меня разрешения от вышестоящих инстанций. То, что я показал в Доме культуры — не более чем эксперимент. Тётка обиделась, ушла, хлопнув дверью.

Все эти дни обходилось без применения лекарского браслета, благо что надобности такой не возникало. Евдокия тоже трудилась на своём птичнике, а в четверг, когда я вернулся с работы, она варила в тазу яблочное варенье. Наготове стояли и банки с жёлтыми жестяными крышками, рядом лежал закаточный ключ.

— Поможешь отнести потом в погреб? — спросила она.

— Не вопрос.

Я подошёл сзади и приобнял её. От Евдокии пахло яблоками и ещё чем-то сладким, наверное, сиропом. Чмокнул в щёку, она не отстранилась, лишь смущённо улыбнулась, продолжая мешать в тазу деревяшкой, напоминавшей небольшое весло.

Отношения между нами в последние дни стали далеко не дружескими, а практически семейными. При этом, понятное дело, ни о каких далеко идущих обязательствах речи ни шло, это как бы подразумевалось само собой. Я в Куракино временно, через месяц-другой должен вернуться в Сердобск, и наши отношения закончатся сами собой. Причём сексом мы могли заниматься сколько угодно, не предохраняясь. Я был уверен, что с моей женщиной в плане венерических заболеваний всё в порядке, я тоже, а забеременеть она не могла в силу известных причин. Так что в этом плане ограничений у нас никаких не имелось.

И в этот момент раздался лай Тимки. Причём далеко не добродушный, я уже научился разбираться в его интонациях. Значит, кто-то чужой, или тот, кого Тимка не любит. Евдокия повернула голову в сторону окна, изменилась в лице и пробормотала, замерев с «веслом» в руках:

— Принесла нелёгкая…

Я тоже посмотрел. И увидел в начинавшем сгущаться сумраке, как какой-то мужик со свёртком подмышкой уже минует калитку, а Тимку пинает сапогом, приговаривая:

— Ты чего, тварь, своих не признаёшь⁈ Я ж тебя щенком ещё помню…. Ты, Тимоха, как был дураком — так дураком и остался.

Псина, заскулив, прячется в будку, а незваный гость спокойно, вразвалочку, идёт к дому. Из-под опущенного козырька кепки я не вижу половины его лица, и спрашиваю у Евдокии:

— Это кто такой?

— Муженёк бывший, — хмуро отвечает она. — Видать, вернулся с северо́в. Чего он, интересно, припёрся…

Меня тоже интересовал этот вопрос. Евдокия выключила газ под тазиком и направилась к двери. Я решил пока не вмешиваться, остался на кухне. В конце концов, это их внутрисемейные дела, пусть даже они уже официально мужем и женой не является.

Хотя за то, что он с ней сделал, лишил ребёнка и возможности иметь детей в дальнейшем… Я стиснул зубы, на скулах заходили желваки, ноздри непроизвольно раздулись. Сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь.

А между тем благодаря открытой двери я довольно чётко слышал, о чём в сенях говорят Евдокия и её бывший.

— Ну здравствуй, жёнушка…

— Какая я тебе жёнушка? — неожиданно твёрдо ответила Евдокия. — Если ты забыл, мы с тобой официально развелись три года назад. И я могу напомнить, что стало тому причиной.

— Да ладно, Дусь, кто старое помянет… А я вот деньжат заработал, в отпуск приехал, мать навестить… Да и тебя заодно. Вот, отрез крепдешина тебе принёс. Глянь, какой цветастый… Ты ж, я помню, мастерица на машинке, платье себе модное сошьёшь. Я на неделю приехал, на танцы сходить успеем. А потом на юга махну, в Сочи или Крым, пока ещё не решил… На самолёте. А хочешь, вместе полетим? Море, солнце, пляж…

— Слушай, Семенцов, не нужно мне от тебя ничего. Ни крепдешина, ни Сочи с Крымом. Между нами всё было кончено ещё четыре года назад. Ты чего припёрся? На танцы сходить не с кем? Ну да, Ленка-то Федулова в город уехала, а то бы сразу к ней побежал по старой памяти. У вас с ней свои танцульки тогда были, я всё помню.

— Ты, Евдокия, говори, да не заговаривайся! Я ведь к тебе по-хорошему пришёл, с подарком. Ладно бы у тебя мужик был, так одна так и бобылихой и живёшь. Твой комадировошный не в счёт, хоть и сказала мне мать, что ты с ним вроде чё-то мутишь. Ты ж никому не нужна, ты пустоцвет…

Тут уж я не выдержал. Подорвался, быстрым шагом прошёл в сени. Евдокия стояла, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками, а плечи её мелко подрагивали. Я негромко, но отчётливо процедил:

— А ну пошёл отсюда!

Семенцов был ростом чуть повыше меня, хорошо сложен, и страха в его лице я не прочёл. Окинул меня оценивающим взглядом, хмыкнул:

— Это ты что ль хахаль Дуськин? Неказистый какой-то… Ну и как она тебе в постели? Бревно?

Этого хватило, чтобы ярость застила мне глаза. В следующий миг мой правый кулак с чмоканьем вошёл в левую скулу Семенцова, того отбросило назад и, если бы не дверной косяк, в который тот упёрся спиной, то, скорее всего, рухнул бы на спину. Я потряс ушибленной кистью в надежде, что ничего там себе не сломал.

— Ой мамочки! — тихо взвизгнула Евдокия.

— Ах ты сука! — прорычал Семенцов. — Убью!

И он начал меня убивать… Пару раз я ему всё-таки двинул, прежде чем он сумел опрокинуть меня на дощатый пол, и мы начали кататься, каждый пытаясь занять более выгодную позицию, как в боях MMA или UFC. С грохотом что-то рухнуло, кажется, лавка, которую мы снесли по ходу поединка. Потом он всё-таки сумел прижать меня к полу, и как следует двинуть нижней частью кулака в лоб, словно кувалдой. Затылком я при этом как следует приложился о пол, в голове загудело, и я понял, что мне хана, реально ведь убьёт.

Сквозь застившую глаза пелену увидел прямо перед собой, буквально в десяти сантиметрах, перекошенное злобой лицо соперника. В нос ударил запах из смеси лука и самогона. Ну нет, так просто меня не возьмёшь! Я резко дёрнул голову вперёд, и мой многострадальный лоб с хрустом врезался Семенцову в нос. Хрустнула, к счастью, не лобная кость (попробуй её ещё сломай), а носовая перегородка противника.

Тут же мне на лицо начала капать горячая кровь. А Семенцов, так и нависая надо мной, явно пребывал в прострации. Потом сполз с меня, сел на пятую точку и осторожно потрогал пальцами нос.

— Сука, ты ж мне его сломал, — прогнудосил он с таким видом, будто всё ещё не мог поверить в случившееся.

Кое-как, держась за стенку, я принял вертикальное положение, глядя на поверженного соперника сверху вниз.

— А теперь извинись, — сказал я, размазывая по своему лицу чужую кровь. — Проси прощения у Евдокии.

Он посмотрел на меня, в его глазах уже не было ненависти, только непонимание, как такое могло случиться.

— Ты…

Он запнулся, перевёл взгляд на растерянную Евдокию, потом снова на меня. Я по-прежнему нависал над ним, ещё и кровь на лице, думаю, придавала мне угрожающий вид.

— Ты чё, мужик? Я ж на тебя участковому заяву накатаю, ты ж по этапу пойдёшь…

— А я тебя щас прикопаю в огороде — и некому будет заяву писать.

Для убедительности я взялся за стоявшую рядом штыковую лопату, которой недавно выкапывал картошку. В глазах Семенцова мелькнул испуг.

— Слышь, мужик, ты это… Не шуткуй.

— Какие уж тут шутки, — с самым серьёзным видом сказал я, поигрывая шанцевым инструментом. — Ну что, извинения или на два метра под землю?

Он сглотнул, затравленно посмотрел на оробевшую Евдокию, и пролепетал:

— Дуся, ты это… Прости меня, а?

Я покосился на Евдокию, та молчала, её явно обуревали самые противоречивые чувства.

— Простишь его?

Она закивала, так и не в силах вымолвить ни слова.

— Прощает она тебя, — пояснил я Семенцову.

Поставил лопату на место, присел рядом с ним на корточки, он испуганно отшатнулся, но я его успокоил:

— Не бойся, не буду я тебя бить. Дай-ка нос твой гляну, я же врач всё-таки.

Он убрал ладонь, я осторожно потрогал пальцами носовую перегородку. Ни разу не хирург-травматолог, но навыки кое-какие всё же имею. Переносица была искривлена.

— Придётся потерпеть, — сказал я. — Можешь орать, но дёргаться не рекомендую.

И я резким движением вправил носовую перегородку.

— А-а-а!

Я едва не оглох от этого вопля. Блин, дверь-то открытая, соседи наверняка услышали и теперь бог знает что подумают. Ещё прибегут на помощь, чего доброго.

— Сука-а-а-а… Больно как!

— Зато нос снова ровный, — удовлетворённо констатировал я. — А теперь нужно остановить кровь.

— У меня лёд в морозильнике есть, в ванночке кубиками, — сказала Евдокия.

— Это потом, отёк снимать, а кровь мы сейчас остановим… Да не дёргайся ты, самое страшное уже позади.

Я незаметно активировал браслет и приложил ладонь к носу недавнего соперника. Минута — и сосуды сужены, кровь перестала течь, а у меня после исцеления лишь лёгкая слабость. Плюсом ещё усталость от недавней бойни, и шишка небольшая на лбу вздулась, так что холодный компресс с ледовыми кубиками в целлофане нам понадобился обоим. Так и сидели на диване, пока Евдокия замывала в сенях кровь.

На шум и в самом соседи заглянули, через забор пообщались с Евдокией. Та ответила, что это командировочный молотком себе по пальцу попал, вот и орал. Такое объяснение, похоже, соседку удовлетворило.

— Ну вы как?

Она зашла в комнату, посмотрела на нас, прижимавших компрессы к носу и лбу, вздохнула.

— Вот пришёл ты, Семенцов, на свою и нашу голову… Сейчас в крови весь домой вернёшься, и твоя мать прибежит ругаться, я её знаю.

— Не прибежит, — буркнул тот. — Скажу, что в овраг упал, и носом об корягу ударился.

— Думаешь, поверит?

— Ты в любом случае не при делах, я ей сказал, что Федьку Кудряшова пошёл проведать. Вот типа на обратном пути в потёмках в овраг и свалился… Ладно, пойду уже.

— Крепдешин только забери, я его на лавку в сенях положила, — сказала Евдокия.

— Себе оставь, на кой он мне?

Евдокий, чуть поколебавшись, кивнула:

— Ладно… А мать не спросит, на кой ты с крепдешином к Федьке попёрся?

— Она и не видела, как я свёрток брал, я ей его не показывал.

Проводив бывшего супруга, Евдокия села рядом со мной, убрала мою руку с полиэтиленовым пакетом, в котором плавали подтаявшие кубики льда.

— Не такая уж и большая шишка, вообще чуть заметная, — сказала она. — До свадьбы заживёт.

— Твоей или моей?

Она грустно улыбнулась, и мне стало невесело. Вот почему всё так в жизни несправедливо устроено? Алё, небесная канцелярия, я вас спрашиваю!

Глава 8

Это происшествие обошлось-таки без последствий, хотя в голову лезли разные мысли. Ночь прошла в тревожных думах, как-то нам обоим было не до постельных утех. Но минул день, другой, на третий Евдокия узнала, что бывший всё же умотал на юга, и дышать сразу стало как-то легче, что ли.

Себя я оценивал трезво. Когда надо — могу и в рыло съездить, но в целом я человек неконфликтный, привык решать возникшие разногласия мирным путём, и события, подобные тому, что произошло в прошлый четверг, могут на какое-то время выбить меня из колеи.

Впрочем, внешне я никак это не демонстрировал. Тем более в глазах Евдокии, похоже, я стал если не героем, то где-то рядом. Иной раз теперь она посматривала на меня чуть ли не с восхищением, что одновременно меня и смущало, и удовлетворяло моё ЧСВ[20]. Непроизвольно расправлялись плечи, задирался подбородок, и порой я вёл себя с Евдокией словно мачо из какого-нибудь дешёвого болливудского фильма, что меня самого неимоверно раздражало. Однако инстинкты альфа-самца то и дело выпирали из меня на всеобщее обозрение. Даже Ряжская как-то поинтересовалась, чего это я такой довольный в последнее время, на что я ответил, мол, счастлив оказывать людям помощь. Ничего другого в тот момент в голову не пришло.

А между тем из головы никак не выходила презрительно брошенная в сторону Евдокии её бывшим муженьком фраза:

«Ты ж никому не нужна, ты пустоцвет».

На Руси так исстари называли женщин, неспособных к зачатию. Вот и Евдокия из таких. Только когда-то была способна, а из-за одного подонка лишилась счастья иметь детей. Узнать бы, какой точно у неё диагноз, да спросить неудобно.

В какой-то момент меня осенило. А ведь по идее её амбулаторная карта должна быть в регистратуре нашей амбулатории, как и карты других жителей Куракино. Во всяком случае тех, что лечились.

Я не ошибся в своих предположениях. И в карте за подписью врача-гинеколога областной больницы имени Бурденко Якова Буровского (помню-помню эту фамилию, даже пересекались в Облздраве с ним пару раз) было написано, что имело место травматическое кровоизлияние в брюшную полость, с развитием впоследствии гнойного перитонита. Была проведена противовоспалительная терапия, однако купировать развитие спаечного процесса в малом тазу не удалось. Всё это привело к появлению спаек (синехей), сделавших непроходимыми маточные трубы.

Так-так-так… То есть яичники на месте, матка на месте, а у нас всего-навсего спайки, приведшие к бесплодию. В моём прошлом-будущем это было не самой большой проблемой, при таком диагнозе проводились лапароскопические операции. А можно было-будет и ЭКО[21] провести.

Увы, всё это в будущем. Но и сейчас операции проводятся, пусть и полостные. Буровский мог бы попытаться прооперировать молодую женщину, однако что-то ему помешало. А может, решил просто не рисковать, мол, мало ли что может случиться во время операции, ведь главный принцип врача: «Не навреди!». Насколько я знал Якова Борисовича, он любил по сто раз перестраховываться.

И пусть я не гинеколог, но благодаря своему огромному врачебному опыту и извечной любознательности, заставлявшей меня изучать человеческий организм во всех его аспектах, неплохо так представляю, как там всё у женщин устроено. И почему бы не попытаться применить свой ДАР? В конечном итоге, хуже не будет… Или будет?

Вопрос, конечно, сложный, но рискнуть стоит. Просто делать всё нужно аккуратно. В конце концов, энергию можно будет направить и на исправление допущенных ошибок, если таковые всё же случатся. Думаю, если бы я предложил Евдокии выбор — соглашаться или нет — она бы сто процентов согласилась. Ведь не раз уже замечал, с какой тоской она смотрит на чужих детей (особенно маленьких), чуть ли не до крови закусывая нижнюю губу, а в глазах набухали слёзы. Это был крест, который Евдокии придётся нести до конца своих дней, и она прекрасно понимала, что ничего изменить не сможет, что максимум, на что она может рассчитывать — это взять на воспитание приёмного ребёнка.

Я долго раздумывав над тем, стоит ли Евдокии признаться в наличии сверхъестественных способностей, или лучше оставить это в тайне, повторив версию, которую несколько месяцев назад озвучил маме про всякого рода восточные методики. Как-то придётся же объяснять свои манипуляции. День думал, два, а на третью ночь после бурного изъявления чувств (назовём это так), когда Евдокия уже спала, повернувшись лицом к стене, а ко мне спиной, всё и случилось. Я тоже повернулся на левый бок, приобняв свою возлюбленную правой рукой под грудью, и собрался следом за ней отправиться в объятия к Морфею, однако пришедшая в голову мысль заставила меня изменить планы.

Какое-то время я всё же сомневался, однако в итоге решился. Очень осторожно и медленно убрал руку, активировал браслет, затем так же медленно вернул ладонь под грудь Евдокии, но уже ниже, на живот. Всё это я уже проделывал наощупь, с закрытыми глазами, что мне совершенно не мешало. Ночь всё-таки, а уж тело любимой (во всяком случае на сегодняшний день) женщины для меня не представляло сколь-нибудь серьёзной загадки.

Для начала диагностика внутренних органов. Вдруг Буровский, несмотря на свою высокую квалификацию, что-то напутал, или что-то недоглядел… Пока я ещё ориентируюсь во времени, и минут через двадцать по итогам обследования моими всевидящими «паутинками» соглашаюсь с диагнозом Якова Борисовича. Понятно, специалист высшей категории, но проверить стоило.

Прислушиваюсь к собственным ощущениям… Сил на диагностику затрачено не так много, и я чувствую в себе уверенность, что контакт на передышку можно не разрывать. Ну, с Богом!.. И с архангелом Рафаилом.

Моя ладонь находится по другую сторону тела Евдокии, но я сквозь кожу, небольшой слой жира, мышцы и прочие органы внутренним зрением вижу, как мои «паутинки» опутывают маточные трубы и начинают методично растворять спайки. Я уже давно перестал удивляться тому, что во время исцеления, особенно в тяжёлых случаях, время превращается в неконтролируемую, тягучую субстанцию. На этот раз всё пошло по привычной схеме, а я невозмутимо проделывал свою работу, молясь про себя, чтобы Евдокия не вздумала перевернуться на другой бок. В таком случае всё придётся начинать заново, а я уже чувствовал, что моя внутренняя батарейка подсела где-то процентов на 20. Это всяким брахманам хорошо, которые энергию черпают из космоса, а меня почему-то такой функцией не снабдили. Наверное, решили, что и так сойдёт для простого смертного, нечего уподобляться небожителям.

Был в этой ситуации и небольшой плюс — я не чувствовал отдачу болезни. Ну, болезни-то как таковой и не было, к тому же, в отличие от мирно посапывающей пациентки, я не имел этих органов, над которыми в данный момент проводил манипуляции. Даже мелькнула шальная мысль, не переквалифицироваться ли со временем на гинеколога? Во всяком случае, не буду испытывать побочных эффектов.

Так, не отвлекаемся, Арсений Ильич, а то понесло тебя куда-то не в ту степь… С другой стороны, процесс чистки проходит уже как бы сам собой. Ещё в Пензе, работая с мамой и тёткой (да и собачку не забыть) я понял, что процесс исцеления происходит автоматически, нужно только задать нужный вектор, правильно поставить задачу. То есть браслет был своего рода микрокомпьютером, реагирующим на мысленные команды своего владельца. Главное — не разрывать контакт с исцеляемым.

Хотя… Всё-таки парочку спаек нужно оставить, а то ещё залетит от меня Евдокия, а в мои планы становиться папашей пока не входило. Вот когда будет у нас последняя ночь, то можно довести дело до конца. А там уж намекнуть ей, чтобы легла ещё раз на обследование.

В общем, подкорректировал я слегка программу. Вот наконец тренькнул в голове чуть слышный звоночек, возвещающий о том, что работа сделана. Я тяжело сглотнул, во рту всё пересохло, подташнивало, подушка под левой стороной головы промокла от пота, но расслабляться рано. Всё-таки необходимо убедиться, что работа сделана качественно. Снова сканирование… Ну да, исходя из моих познаний в гинекологии, вроде бы теперь всё в порядке, всё чисто за исключением нескольких специально оставленных мелких спаек.

Неожиданно Евдокия глубоко вздохнула и повернулась на другой бок, лицом ко мне. Я едва успел убрать руку. Открыл глаза… Она спала, прядь волос, «сбежавшая» из заплетённой на ночь косы, прилипла к губам. Я осторожно убрал её в сторону.

М-да, всё-таки энергии я потратил не так уж и мало. Ломило мышцы и суставы, колотилось сердце, подташнивало… Ещё и по малой нужде приспичило — две кружки чая даром не прошли. Приподнялся и тут же рухнул обратно — настолько хреново мне было.

— Не спишь? — услышал я голос Евдокии.

Глаза её по-прежнему оставались закрытыми, и она почему-то улыбалась.

— Не сплю, — признался я.

— А мне приснилось, будто у тебя в ладошках маленькое солнышко, и ты положил мне его живот. Мне стало так тепло и хорошо… А потом оно вошло внутрь меня, и я проснулась.

Она открыла глаза, наши взгляды встретились. Тьма была не абсолютной, сквозь оконное стекло пробивался мутный свет луны, спрятавшейся за укрывшей небо туманной дымкой. Да и стоявший в паре домов от нашего уличный фонарь давал какой-никакой свет. Глаза Евдокии чуть заметно поблескивали, на губах всё так же блуждала улыбка.

— Интересно, что бы мог значить этот сон? — выдавил я из себя, стараясь изобразить равнодушие. — У вас в селе нет бабок, которые сны разгадывают?

— Была одна, так лет семь как померла. У тётки спрошу, она в этом деле тоже немного понимает.

Евдокия закрыла глаза и вскоре снова тихо сопела. А я всё же собрался с силами, сел, посидел какое-то время, давая возможность вестибулярному аппарату прийти в норму, сунул ноги в тапки, встал, тихо дошёл до двери, так же тихо её открыл… Что-то тут же прошмыгнуло в щель и порскнуло на кровать, свернувшись клубком в ногах Евдокии. Вот же рыжий паразит! Как будто караулил, а мы ведь специально дверь от него на ночь закрыли. Ну ладно, пусть дрыхнет.

Вышел на крыльцо, успев переобуться в обрезанные по щиколотку сапоги и с накинутой на плечи телогрейке Евдокии. Тесноватой, но просто сверху накинуть годилась, чтобы не так сильно продрогнуть. В своей будке завозился Тимка. Может, ему тоже что-то снится? Какая-нибудь симпатичная сучка, хе-хе…

Я зябко поёжился, покачнулся, ухватившись за дверной косяк. Блин, со стороны кто увидит, подумают — нажрался доктор. Кое-как добрёл до будки туалета, сделал свои дела, так же, пошатываясь и матерясь про себя, вернулся обратно. Вспомнил, что пересохло во рту, свернул на кухню. Сунул было кружку под струю водопроводной воды, с вожделением подумав, что можно было попить колодезной воды во дворе, и тут увидел трёхлитровую банку с чайным грибом. Его своей племяннице с неделю назад спонсировала тётя Лида, вернее, половину склизкой субстанции, и Евдокия тут же залила его в банке крепким, подслащённым чаем. Вчера я заметил, что в банке уже начало пузыриться, ещё подумал, что, наверное, готов к употреблению. И вот сейчас мне так захотелось выпить этой забродившей жижи, что я не удержался, и отхлебнул прямо из банки, невзирая на лезущий в рот край гриба.

Наверное, примерно такой же кайф испытывает алкоголик, нашедший чем опохмелиться утром. Я сделал ещё один, затяжной глоток, влив у себя чуть ли не треть банки, и смачно рыгнул. Уф-ф, прямо-таки божественный нектар… Низкий поклон человеку, который первым придумал настаивать чайный гриб!

У меня после этого даже самочувствие заметно улучшилось, хотя, не исключаю, это всего лишь было самовнушение. А ещё очень сильно захотелось спать, глаза тут же начали слипаться. Я ещё успел по пути в спальню посмотреть на стенные часы… Четверть третьего, самый сон. Ну-ка, рыжий, подвинься! Котяра обиженно мяукнул, но тихо, словно боясь разбудить хозяйку. А я — не прошло и минуты — уже провалился в глубокий, спокойный сон.

Утром я чувствовал себя всё ещё немного разбитым, но не настолько, чтобы пропускать рабочий день. Тем более под моим наблюдением находился 15-летний парнишка с острым гастритом. Решил подержать его с неделю на строгой диете, если улучшения не наступит — придётся отправлять в районную больницу. Вот ведь, такой молодой — и уже гастрит.

Евдокия, как обычно, на свою птицеферму ушла рано, когда я ещё нежился в постели. Чмокнула в щёку и исчезла. Боже, как не хотелось вставать… Но надо. Единственное — позволил себе откосить от зарядки, всё-таки повод веский на то имелся. Зато, несмотря на слабость, проснулся зверский аппетит (впрочем, это я уже предвидел), так что завтрак получился достаточно плотным.

В амбулаторию я отправился пешком — на велосипеде в таком состоянии ехать поостерёгся. В течение дня я находил в себе силы держаться бодрячком, улыбаться коллегам и пациентам, вести приём в своём кабинете, только в редкие минуты передышки, когда я оставался наедине сам с собой, мог позволить себе устало откинуться на спинку не самого удобного стула и закрыть глаза. Сонливость начала меня преследовать начала после обеда, несколько раз до оконца рабочего дня мне удалось урывками подремать и, если спать хотелось уже меньше, то начала болеть голова. То в темя, то в виски словно невидимый палач ввинчивал такие же невидимые раскалённые гвозди.

Когда вернулся домой, Евдокия как раз вытаскивала из стиральной машинки только что постиранное бельё с намерением развесить его на веранде.

— Ты чего такой? — спросила она. — Не заболел?

— Да что-то голова к вечеру разболелась. Наверное, магнитная буря, — отбрехался я.

— Какая буря? — часто заморгала Евдокия.

— Магнитная… Ну это когда на солнце вспышка, а на Земле, соответственно, идёт возмущение магнитного поля. Ну это я шучу, учёные доказали, что вспышки на солнце и магнитные бури влияния на самочувствие человека не оказывают.

На самом деле им ещё предстоит доказать, но я обошёлся без уточнений. Советская наука не принимала всерьёз эти полушарлатанские заявления о связи здоровья человека со вспышками на солнце или сменой погоды, и правильно делала. Тут большую роль играет самовнушение, навязанное общественным мнением. Когда человек со всех сторон слышит о метеозависимости, он поневоле начинает в это верить.

Тут мой взгляд снова упал на банку с чайным грибом. И снова неимоверно захотелось сделать несколько этой кисло-сладкой шипучки.

— Можно плесну в кружку? — кивнул я на банку.

— Да конечно, охота спрашивать. Ты уж пил, я смотрю?

— Ага. Ночью по нужде выходил, и пить захотелось. Не удержался.

— Ну и пей, смотреть, что ли, на него… Я сама гриб могу попить, но немного, в охотку.

Я налил из банки в эмалированную кружку, почти до краёв, и с удовольствием выцедил, смакуя удовольствие. Прямо-таки похорошело! В банке оставалось ещё на пару кружек, не считая необходимого количества жидкости в качестве питательной среды для гриба, но я решил не наглеть, хотя мог бы, кажется, эти пару кружек — в общей сложности пол-литра — влить в себя без проблем.

После ужина я по традиции сидел перед телевизором, а Евдокия снова что-то строчила на машинке. Я в экран поглядывал одним глазком, так как под приглушённым светом торшера одновременно перелистывал Гоголя. А если точнее, то «Вечера на хуторе близ Диканьки». Любил я Гоголя с детства во всех его проявлениях, от «Вечеров…» до «Мёртвых душ», поскольку писал он интересно, захватывающе, и куда легче, нежели тяжеловесные Достоевский, Тургенев или Толстой со своими нравственными терзаниями типа «Тварь я дрожащая или право имею».

В детстве мне особенно всё же больше нравилась гоголевская мистика. Думал, неужто на самом деле когда-то были колдуны с ведьмами и другая нечисть? С возрастом, конечно, атеизма прибавилось, но тут случилась та неприятная история во время предновогодней прогулки, и вскоре мне свои взгляды пришлось пересмотреть.

Что ж, если существует небесная канцелярия, где моей душеньке довелось побывать, то, выходит, существует и загробная жизнь? Не знаю уж в каком виде, имеются ли там рай и ад в обычном христианском преставлении, или в ещё каком-нибудь виде… В общем, не стоит ли периодически заглядывать в церковь или хотя бы время от времени молиться Богу?

Тут ещё теологический вопрос, существует ли Бог в том понимании, как его себе представляют в христианстве? А также в исламе и иудаизме, для которых наряду с христианами Бог един. Что-то я сомневаюсь в том, будто это благообразный старец, восседающий где-то в облаках. Я помнил, что мне говорила рогатая секретарша в небесной канцелярии… Что они, небожители, видятся нам в относительно привычном для нас виде, а на самом деле выглядят несколько иначе, и что их настоящую сущность людям (особенно с тонкой душевной организацией) лучше не лицезреть.

Что, все как один страхолюдины? Как бы там ни было, я так и не решил для себя, стоит ли посещать храм и бить поклоны, либо всё это одна сплошная видимость, на которую высшим силам глубоко наплевать. В конце концов, я и так совершаю добрые дела, исцеляя страждущих, не имея при этом для себя практически никакого профита. Даже в виде благодарности за редким исключением в виде мамы с тёткой, так как исцеляемые даже не догадываются, что поправляются благодаря моему вмешательству. Хотя вон шмат сала принесли, но там другое… Ну да ладно, я же не ради благодарности всё это проделываю, а из любви к ближнему, да и ответственность имеет место быть, перед своим покровителем Рафаилом в том числе. Браслет может и не отнимут, но потом, после физической смерти моего тела, с меня могут спросить, мол, почему это я отлынивал от выполнения возложенных на меня архангелом обязанностей? Что я им отвечу? То-то и оно!

Так что не фиг рефлексировать, Коренев, словно какой-нибудь несчастный интеллигент, нужно просто делать свою работу, соизмеряя при этом собственные силы. Проще говоря, помогая другим, нужно суметь не угробить себя, и будет тебе, дорогой мой, щастье.

Ещё одна ночь — и наутро я уже был как огурчик. Ну или почти, так как лёгкая слабость всё-таки ощущалась. Пятиминутка у Ряжской, обход пациентов, приём в поликлинике (как громко называлось это крыло первого этажа), а после обеда поездка на велосипеде на вызов, где всё обошлось стандартным ОРЗ. На обратном пути попал под дождь, заехал домой — я уже как-то подсознательно считал дом Евдокии нашим общим, где переоделся в сухое, оставил велосипед в сенях, и пешком вернулся в амбулаторию, чтобы досидеть положенные часы в своём кабинете на первом этаже.

Тут-то и заглянула в мои пенаты медсестра с регистрации.

— Здравствуйте, Арсений Ильич! Вот карта пациента. Он за дверью ждёт.

— Да? Ну пусть заходит.

Она вышла, а секунду спустя в дверь протиснулся здоровяк в телогрейке, сапогах и с кепкой в сжатом кулаке.

— Здравствуйте, доктор!

— Здравствуйте! Проходите, присаживайтесь.

Сапоги, судя по тому, что грязных следов за ним не оставалось, посетитель тщательно вытер при входе в амбулаторию. У нас там под навесом у крыльца лежала металлическая решётка с ребристыми краями, а сразу за дверью ещё и резиновый коврик с уложенной на него влажной тряпкой.

Мужик сел на краешек жалобно скрипнувшего стула.

— Что вас беспокоит?

Он смотрел в окно и мялся, комкая в своих лапищах несчастную кепку. Я обратил внимание на траурную каёмку под ногтями. Механизатор? Чего ж такой стеснительный?

Я глянул в карточку. Лукьянов Александр Егорович, 41 год. Слесарь РТС колхоза имени Ленина. В лечебное учреждение обращался до этого единственный раз четыре года назад, и то к травматологу. Как раз Ряжская вывих плеча исправляла, её подпись стоит. Всё-таки железная женщина!

— Я это…

Он запнулся, и вытер кепкой вспотевшее лицо.

— Так что вас привело ко мне, Александр Егорович? Ну, смелее.

— Тут такое дело… В общем, немощь меня одолела.

— Немощь?

Я недоверчиво оглядел внушительную фигуру сидевшего напротив посетителя.

— Мужская немощь, — уточнил Лукьянов, скривившись, словно от зубной боли.

— Т-а-а-к, понятно, — протянул я. — Импотенция, значит, настигла… Давно?

— Да началось с полгода как, — вздохнул Лукьянов. — Раньше-то вскакивал на всех сисястых и жопастых баб, моя Зойка не исключение. Она у меня видная баба, всё при ней… А потом чувствую — труднее с этим делом стало. И вот на прошлой неделе, когда дети вечером улеглись, полез вечером на свою, и… И ничего. На следующий вечер пробуем — чуть-чуть привстал, сунуть не успел — опять всё скукожилось. Моя говорит, сглазил меня кто-то, или порчу навёл. Мол, надо в Секретарку ехать, там бабка живёт, порчу снимает.

— Да что вы, какая ещё бабка! Чай не в средневековье живём… Лучше скажите, боли при мочеиспускании испытываете?

— Есть такое, — снова вздохнул слесарь. — Не сказать, чтобы уж сильно, но… И это… В туалет ночью по три раза вскакиваю, раньше от силы один раз отлить бегал.

Тут, понизив голос чуть ли не до шёпота, он выдал:

— Я когда в армии служил, мы там всем отделением одну местную девку… Того, в общем. И потом всем же отделением в санчасти от гонореи лечились. Нам этот кололи, как его… Во, вспомнил, пициллин!

— Бициллин, — на автомате поправил я его.

— Точно, он! Так вот, после дембеля вроде всё нормально было, я и не говорил в селе никому про это. И жене не говорил. Иногда, правда, если просквозит, отлить пойдёшь — а там зудит внутри, хоть спичку засовывай.

— Ясно, — я постучал тупым кончиком ручки по столешнице. — Судя по всему, гонорея всё же запустила в вашем организме воспалительный процесс, что привело к простатиту.

— Это чё ещё за простатит?

— Если в двух словах — воспаление предстательной железы, возникающее на фоне инфекции или застойных явлений простаты. Причём болезнь может прогрессировать, вплоть до рака предстательной железы. Поэтому я вам выпишу направление в Сердобск, на приём к урологу в поликлинику.

— Да вы что⁈ Это ж всё село узнает, если я в районную больницу поеду. Я к вам по секрету пришёл, чтобы вы меня вылечили, чтобы только между нами.

Я вздохнул про себя. М-да, чудны дела твои, Господи…

— Александр Егорович, я — не уролог! Я — терапевт! И могу помочь только выпиской направления в поликлинику при районной больнице. Там вам проведут необходимое обследование, выяснят причину, по которой у вас… В общем, определят причину вашей импотенции. И я вам обещаю, что даже в амбулатории никто не узнаёт, куда я вас направил. Только я, вы и уролог в Сердобске. Ну и ваша жена. Вы же не будете от неё скрывать, этот факт?

Лукьянов задумался, я буквально видел напряжённую работу мысли на его грубо высеченном лице. Наконец вздохнул (это уже становилось традицией), махнул ручищей:

— Ладно, пишите направление. Съезжу, время есть, уборочная всё равно закончилась. Можа, никто и не прознает на селе. Хотя, если в больнице кто из знакомых увидит…

— Скажете, что к другому врачу приехали. Например, к хирургу, чтобы плечо посмотрел, у вас же был когда-то вывих… Якобы руку поднять не можете, и назад завести тоже проблематично. Мол, тендинит надостной мышцы плечевого сустава, прописал врач специальную гимнастику.

— А, ну это да, это нормально, — сразу заулыбался посетитель. — Только бы запомнить название. Тенингит?

Я махнул рукой:

— Тогда лучше говорите, что у вас бурсит, уж это запомнить проще… В общем, вам там обследование назначат, одним днём точно не успеете. Потом, как всё пройдёте, и уролог назначит лечение, зайдите ко мне, расскажете, что там да как. Заодно бумаги с собой захватите, что вам там выдадут. Просто самому любопытно.

— Договорились!

Он даже руку мне протянул на прощанье, пришлось пожать эту крепкую, сухую ладонь.

Счастливый Лукьянов ушёл, сунув в карман сложенное вчетверо направление. Я ему объяснил график работы врача в поликлинике, а там уж пусть сам решает, когда ему удобнее ехать. А мне можно было отправляться домой. Тем более в животе уже начинало бурчать в предчувствии сытного ужина. А не сытный Евдокия готовить не умела, она была прирождённой хозяйкой.

Вот только планам моим сбыться оказалось не суждено. Во всяком случае, в ближайшее время. Едва я вышел из кабинета и повернул ключ в замочной скважине с намерением сдать его на ресепшн, как увидел бегущую на выход Ряжскую с укладкой в руках… Вернее, это в моём будущем переносной ящичек с набором врача «скорой помощи» станет называться укладкой, пока же это просто… медицинский чемоданчик. Или саквояж.

И куда это мы мчимся, Валентина Ивановна? Я ускорил шаг и, выскочив на крыльцо, увидел, как Ряжская вскарабкивается на переднее пассажирское сиденье «буханки», за рулём которого сидел невозмутимый Семёныч, а в салон запрыгивает какой-то мальчонка.

— Валентина Ивановна, что случилось? — крикнул я в спину Ряжской, уже собиравшейся захлопнуть дверцу.

— Ребёнка электрическим током ударило, вон братишка прибежал, сообщил, — кивнула она себе за спину, после чего хлопнула дверцей.

— Я с вами, — заявил я, решительно забираясь в салон.

Семёныч дал по газам. И ещё как дал! Даже когда съехали на грунтовку, наш водитель сбавил ход лишь самую малость. Я пытался ухватиться хоть за что-нибудь, поскольку нас с парнишкой подбрасывало в салоне, словно два мячика. И когда наконец эта бешеная скачка закончилась, мне некоторое время казалось, что мои внутренности ещё продолжают попрыгивать.

Дом, где произошла трагедия, располагался на отшибе, и выглядел не слишком презентабельно. Забор состоял из жердин, уложенных вкривь и вкось, всё заросло бурьяном, в котором партизанили куры, сама хата представляла собой какую-то покосившуюся мазанку.

Мы наперегонки с Валентиной Ивановной следом за нашим провожатым кинулись к дому. Пострадавший — мальчонка лет шести — находился на маленькой кухне, лежал на дощатом полу, и помимо причитающей над ним матерью здесь стояла в дверном проёме девочка ещё младше, от силы годика четыре. Стояла, прижимая к себе куклу с оторванной ножкой и одним глазом, с испугом и интересом одновременно наблюдая за происходящим.

— Вы мать?

Женщина перестала выть, подняла голову, посмотрела на Ряжскую.

— А… Ага, — всхлипнула она. — Доктор, он умер?

Валентина Ивановна вместо ответа присела рядом на колени, приложила два пальца к сонной артерии. Внешне на лице никаких эмоций, если не считать сжавшихся в ниточку и без того тонких губ.

— Сколько времени прошло с момента поражения током?

— Так я не знаю, — снова всхлипнула мамочка. — Я к куме только пришла, поболтать, чайку попить, многосерийный фильм как раз скоро должен был начаться, этот… «Вечный зов». А тут Лёшка залетает, орёт, что Митьку током убило. Я его сразу в амбулаторию отправила, а сама сюда. Минут десять, может, уже прошло. Или меньше…

— Так, ладно, не мешайтесь, выйдите из кухни и закройте дверь, — тоном, не терпящим возражения, приказала Ряжская. — И детей уберите. Сейчас мы с коллегой будем проводить реанимационные мероприятия.

— Может на диван Митеньку перенести? — спросила женщина.

— Не нужно, необходима твёрдая поверхность, пол как раз подходит.

— Пульс в ноль? — спросил я, когда дверь за причитающей матерью и её любопытными детьми закрылась.

— Угу, — буркнула Ряжская, доставая из своего чемоданчика фонендоскоп.

Она расстегнула на Митьке рубашонку, сунула оливы[22] в уши, приложила к впалой груди акустическую головку, замерла, глядя в мутное от грязи оконное стекло. А я почему-то подумал, что можно было ещё по старинке приложить к чуть приоткрытым губам паренька маленькое зеркальце, проверить дыхание… Блин, всякая глупость в голову лезет!

Между тем Ряжская со вздохом извлекла оливы из ушей и убрала фонендоскоп обратно в чемоданчик.

— Попробуем сердечно-лёгочную реанимацию…

— Можно я?

— Давайте, Арсений Ильич, — неожиданно легко согласилась Валентина Ивановна.

Начал я по стандартной схеме, не раз апробированной. Да-да, за свой многолетний врачебный стаж приходилось и так спасать людей. Хотя однажды не спас, но там был уж очень тяжёлый случай. Надеюсь, сейчас мне повезёт больше.

С минуту я пытался запустить сердце маленького пациента, но, увы, мои старания результата не принесли.

— Сейчас адреналин попробуем, — сказала Ряжская.

Она достала из чемоданчика ампулу и металлическую коробочку, в которой хранились простерилизованные шприц с иглы.

— Сами колоть будете или я?

Валентина Ивановна посмотрела на меня.

— Сама.

В сердце она попала, мастерски проведя иглу между рёбер, но и в этот раз запустить его не удалась. Выругавшись сквозь зубы, она бросила всё обратно в свою укладку.

Встала, поморщившись от боли в коленях. В её глазах читался приговор лежащему перед нами на полу мальчишке.

Ну что, был у меня выбор в этой ситуации? Как писали в заголовках советских газет о каком-нибудь герое — на его месте так поступил бы каждый.

— Валентина Ивановна, давайте я ещё попробую по немного другой методике, — сказал я Ряжской.

— Что ещё за методика?

— Тоже непрямой массаж, нам в институте показывали.

Она пожала плечами:

— Ну попробуй, Арсений, только я не вижу смысла…

Я словно бы естественным движением активировал браслет — это выглядело, будто я потёр запястье — после чего положил ладонь на левую половину груди Митьки. Закрыл глаза, концентрируясь и при этом методично и довольно увесисто начав лупить по тыльной стороне правой ладони кулаком левой руки. Такую показуху я проделывал для Ряжской, мол, видите, не надавливанием, а ударами пытаюсь запустить моторчик.

Всё это требовало дополнительной концентрации, но, к моему удивлению, заставить сердце работать получилось почти моментально. Я только успел почувствовать лёгкий укол в собственной грудине, как по моим барабанным перепонкам будто ударило молотом, затем с небольшой паузой ещё раз, после чего мальчишка сделал судорожный вдох, и ещё спустя несколько секунд сердце его забилось ровно и ритмично.

Я открыл глаза, сам выдохнул. Митька дышал уже нормально, а не как выброшенная на берег рыба, а глаза его были открыты. И смотрел он на меня с таким выражением, словно бы увидел зелёного человечка из соседней галактики.

— Арсений Ильич, как же это? — услышал я растерянный голос Ряжской. — Что это сейчас…

— Прокатило, Валентина Ивановна, — криво улыбнулся я.

— А зачем били через ладонь? — она снова перешла на «вы».

— Чтобы ребёнку рёбра не переломать, это щадящий способ. Кстати, радоваться рано, всё-таки с момента остановки сердца прошло достаточно времени. Кто знает, какие участки мозга оказались поврежденными из-за гипоксии.

В общем, началась движуха. В институте нас учили, да и мой врачебный опыт подсказывал, что деятельность сердечно-легочной системы необходимо стабилизировать, восстановить кровообращение. А для этого понадобятся инъекции или капельницы со специальными препаратами и растворами. Следующим этапом которой будет интенсивная терапия, которая поможет сохранить и поддержать функционирование головного мозга и других важных жизненных систем.

Так что под счастливые вопли членов семейства мы транспортировали парнишку в амбулаторию, поместив в палату интенсивной терапии под капельницу. Завтра с утра, по словам Ряжской, пострадавшего придётся везти в районную больницу, делать электроэнцефалографию мозга, благо что необходимое оборудование вкупе с опытным невропатологом там имелось.

Домой я пришёл поздно и весьма измотанным. Евдокия тактично не расспрашивала, но видно было, ей интересно, почему я так задержался, так что я сам ей всё рассказал. Про применение ДАРа, конечно же, утаил информацию, просто якобы сработала непрямой массаж сердца.

С мальчонкой всё обошлось, у меня прямо камень с сердца свалился. Он уже в тот же вечер рвался домой, но мы его подержали под капельницей до утра. Вернее, Ряжская подержала, которая сама осталась дежурить. Ну а куда ей было спешить? Женщина она одинокая, муж умер, а сын давно в Саратов перебрался. Навещает, правда, иногда, но для Валентины Ивановны работа, как я понял, всегда была на первом месте. Так что амбулатория порой заменяла ей пустой дом, где и поговорить-то было не с кем.

Потом свозили для порядка в Сердобск, я сам с ним мотанулся, там обследование не выявило нарушений в работе головного мозга.

А тем временем слесарь Лукьянов съездил в Сердобск, где прошёл все необходимые обследования, и из последней поездки вернулся с окончательным вердиктом уролога, поставившего тот же диагноз, который предварительно поставил и я — бактериальный простатит. Ну и дальше на пару листов чисто медицинские термины, неподвластные рядовому слесарю МТС[23]. Зато подвластные мне, так что я дважды перечитал написанное. В принципе, на фоне ещё не ставшего хроническим простатита назначение старого, доброго бициллина выглядит логичным.

Нет, во мне что-то дёрнулось, сил я в себе чувствовал достаточно, чтобы попытаться исцелить Лукьянова прямо сейчас. Аж прямо-таки буквально руки зачесались, тем более что в задницу лезть не надо, можно просто положить ладонь на поясницу или спереди, чуть выше паховой зоны.

Но, по здравому размышлению, какая в этом надобность? Ему же не смертельный приговор озвучил уролог, возможно, лечение даст хороший результат, и он забудет про свой простатит, как про страшный сон. Снова станет в постели жеребцом, и мочиться будет без проблем.

А у меня своя проблема подгорает… Вернее, и не проблема, но задание ответственное — в это воскресенье мне уже выступать с очередной лекцией. И не заметил, как месяц пролетел. С Ряжской по этому поводу у меня был ещё один разговор. В амбулатории имелся график ведения агитационно-профилактической деятельности, однако на самом деле всё это было лишь для галочки, так что Валентина Ивановна рассчитывала благодаря моей же инициативе бросить меня, что называется, на амбразуру.

Сначала была мысль рассказать сельчанам о вреде курения, но по здравому размышлению понял, что курить всё равно никто не бросит. Да и прошлая лекция вряд ли заставила кого-то бросить пить, за исключением Филимонова. Хоть какими плакатами их пугай — а у нас был один с изображением поражённых онкологией лёгких. Подумал, подумал, и решил, что прочитаю лекцию о профилактике сердечно-сосудистых заболеваний. Отбоярюсь, так сказать. Тема мне как кардиологу близка, а по ходу лекции упомяну и вреде табакокурения. С Ряжской, как и договаривались, текст согласовал, снова пообещав, что никаких гипнотических сеансов проводить не собираюсь.

На этот раз в кинозале Дома культуры показывали новую мелодраму Эмиля Лотяну «Табор уходит в небо». Ну, это для коренного населения нынешней реальности он новый, я же в своё время видел этот фильм с молоденькой Тома раз три или четыре.

По традиции бесплатные билеты от Кузькина нам с Евдокией достались в третьем ряду.

— Сегодня не собираетесь какой-нибудь гипнотический номер устраивать? — осторожно поинтересовался директор Дома культуры.

— Вроде бы не планировал. А что?

— Да-а-а, — замялся Кузькин. — В прошлый раз слухи о вашем фокусе дошли до управления культуры Пензенского облисполкома… Я догадываюсь, кто им анонимку отправил… В общем, звонили, интересовались, что это ещё за представление в стиле Вольфа Мессинга у нас тут было. Пришлось объясняться.

— Ну и как они?

— Да тут что, собственно… Если бы за деньги эти фокусы показывали — тут уже мог бы ОБХСС подключиться, а так… Попросили взять этот вопрос на контроль.

— Уж денег-то я в любом случае не взял бы, даже если бы и пришлось снова продемонстрировать чудеса внушения, — успокоил я его. — Но думаю, сегодня будет обычная лекция.

Вроде и правда успокоился, а то чуть ли не ежесекундно вытирал пот с шеи и лба здоровенным носовым платком, хотя в ДК в целом и в зрительном зале в частности не сказать, чтобы было особо тепло.

На этот раз в качестве наглядного пособия я притащил из амбулатории плакат, изображавший человеческое сердце в разрезе. Его и установили на треноге в центре сцены, куда я вышел с микрофоном в руках. В прошлый раз без микрофона приходилось надсаживать связки, учитывая, что то и дело старался перекричать зал, так что сегодня я подстраховался.

Моё появление было встречено аплодисментами. В зале преимущественно женщины, мужчин от силы десятка три. Среди них я разглядел и слесаря Лукьянова, тот сидел рядом с какой-то женщиной, наверное, супругой. Снова в первом ряду сидел со своей женой Байбаков, ободряюще мне улыбнувшийся и показавший большой палец.

— Добрый вечер! — приветствовал я публику.

— Здрасьти! Здорово! Добрый вечер! — донеслось несколько голосов.

Микрофон вдруг зафонил так, что я невольно поморщился. Из зала закричали:

— Давай без микрофона.

— Если ещё будет фонить, то продолжу без него, — покладисто согласился я. — Прежде всего хочу поздравить весь коллектив колхоза имени Ленина с окончанием уборочной страды. Насколько я знаю, в эту уборочную кампанию собран рекордный урожай. От всего сердца поздравляю!

Шквал аплодисментов не затихал, наверное, с минуту. И с наибольшим энтузиазмом, как мне показалось, аплодировал Байбаков. Когда наконец всё стихло, я продолжил:

— А теперь позвольте наконец начать нашу лекцию. Сегодня она будет посвящена профилактике сердечно-сосудистых заболеваний.

— А гипноз будет? — раздался крик с галёрки.

— Нет, сегодня гипноза не будет, — ответил я. — Давайте не будем отвлекаться, затягивать начало киносеанса. Итак, заболевания сердца и сосудов стали проблемой номер один во всем мире. Даже страшно представить, сколько ежегодно во всём мире из-за патологий сердечно-сосудистой системы умирает людей. Как противостоять сердечно-сосудистым заболеваниям? Самая лучшая мера — грамотная профилактика болезней сердца и сосудов! Про-фи-лак-ти-ка!

Я сделал театральную паузу, давая время публике осмыслить услышанное и проникнуться важностью момента.

— Начнем с того, что на состояние сосудов и сердца серьёзное влияние оказывает ваш ежедневный рацион. Вот вы, Фёдор Кузьмич, — улыбнулся я Байбакову. — Что вы обычно едите в течение дня? Яичницу утром жена жарит?

Тут же все повернули головы в его сторону, включая сидевшую рядом жену. Байбаков смущённо заёрзал, переспросил:

— Яичницу? Так почти каждый день. Яйца-то у нас свои, два десятка кур держим. Вот с утра жена соберёт свежие яйца-то, да пяток на сковородку. Да и с собой варёных даст, с хлебом и салом. И банку молока — корова у нас тоже своя. Мало ли, в дороге перекусить, если на обед домой не попадаю. Хотя летом могут и на полевом стане накормить. У нас там щи такие наваристые варят…

— Это да, — послышались комментарии из зала.

В общем, растекаться мыслью по древу я не стал, рассказал о вреде жирной и жареной пищи, куриных яиц, соли и сахара, чрезмерное употребление которых ведёт к ухудшению состояния сосудов и развитию инфарктов, инсультов, гипертонической болезни и других опасных недугов. Потом рассказал о здоровой пище, причём перечисление наименований особого энтузиазма в зале не вызвало. Оно и понятно, я сам бы предпочёл с утра ту самую пресловутую яичницу какой-нибудь овощной котлете на пару́.

Не знаю, с чего это природа устроила такую штуку (а может и сам человек), но почему-то многие вкусняшки приносят только вред. Жареные яйца, картошка, котлеты и так далее — сплошные канцерогены, макароны и выпечка — прямой путь к ожирению и диабету… Гречка — полезная крупа, но я с детства её ненавидел. С годами поумнел, научился готовить так, что можно было есть, не морщась, но факт остаётся фактом.

— И всё же со времен формирования инстинктов многое изменилось, — пытался я достучаться до сельчан. — Та еда, что кажется нам вкуснее — более питательная, дает больше энергии. Раньше люди жили по 30 лет, и эволюции было все равно, что за холестериновые бляшки и лишний вес образуются годам к 60. Эволюцию интересовало, хватит ли первобытному человеку энергии прямо во сейчас убежать от разъярённого мамонта. Сегодня нам не нужно делать из себя склад жира на случай, если придётся голодать, так как с голодом в СССР покончено безвозвратно. Поэтому, если хотите жить долго и счастливо — уберите из своего рациона всю вредную пищу. Ну или хотя бы употребляйте её редко и в малых количествах. И о курении…

Моя лекция особого энтузиазма у присутствующих не вызвала. Да и я сам понимал, что выступил для галочки. Опять же, фокусов с гипнозом не показывал, а народ-то наживку в прошлый раз заглотил. Ну что ж делать, не всё коту масленица.

Когда я закончил, на сцену неожиданно — не успел я с неё спуститься — поднялся Байбаков. Микрофон брать у меня не стал, впрочем, голосины председателя и так хватало, чтобы его услышал весь зал.

— Товарищи! Как вы знаете, в следующее воскресенье вся страна отмечает Всесоюзный день работников сельского хозяйства[24]. По такому случаю в Доме культуры состоится концерт художественной самодеятельности. Может быть, и я что-нибудь сыграю да спою, — скромно заметил Фёдор Кузьмич. — А самое главное, что гостями концерта станет знаменитый на всю область — да что там область — на весь Советский Союз хор профсоюзов из Пензы. Я с их руководителем Гришиным договорился, тот пообещал, что приедут и отработают целое отделение. И сам он тоже будет. Вот такой вот нам, сельчанам, подарок! Информация завтра же появится на стенде у входа в Дом культуры.

— Обязательно, — поддакнул стоявший рядом Кузькин.

И первый зааплодировал. Его поддержал весь зал, и под овации зрителей мы с довольным Байбаковым спустились со сцены.

Надо же, ведь как раз несколько месяцев назад, бродя по Пензе, я думал о том, как бы мне к Гришину подобраться, исцелить его от накопившихся болячек, в первую очередь от ишемической болезни сердца, которая сведёт его преждевременно в могилу. А оно вон как, рыбка сама в руки плывёт. Однако всё равно ещё неясно, как мне заставить Октября Васильевича согласиться на оздоровительный сеанс, под каким вообще соусом это подать. Впрочем, как говорится, будет день — будет и хлеб. Что-нибудь придумаем.

Глава 9

Неделя пролетела как один миг, вся в трудах и заботах. Что у меня, что у Евдокии на её птицеферме, дел хватало. К ним в понедельник поступила новая партия закупленных в Голландии несушек. Уже здесь выяснилось, что «голландки» не очень хорошо адаптируются к нашим условиям и кормам, десятка полтора за неделю погибли, а из-за стресса ещё живые пока неслись крайне нерегулярно. Так что приходила Евдокия домой поздно, уставшая, и в такие дни, если я возвращался раньше, готовка ужина ложилась на мои плечи.

У меня за эту неделю случились два выезда за пределы Куракино. Первая поездка была в село Долгоруково, где пожилая женщина слегла с гипертоническим кризом. Таблетка «Адельфана» не помогла, вызвали врача, вот мы с Семёнычем и помчались. Больную транспортировали в амбулаторию и положили под капельницу.

А в пятницу, не успел занять место после утренней планёрки в своём кабинете, как пришлось ехать на заимку лесника, расположенную в нескольких километрах от маленького села Александрово-Ростовка. Лесник с вечера загибался с почечной коликой, и под утро его жена пешком отправилась в село, где из сельсовета позвонила в амбулаторию.

Чемоданчик с набором всего необходимого мне достался по наследству от Вяземской. Схватил — и к Семёнычу, который в гараже копался под капотом своей «ласточки».

— К леснику? Это Потапенко который? Бывал я у него на заимке однажды. Пасека у него там хорошая, мёду с собой давал. В этот раз ему, похоже, не до мёда. У меня ведь тоже как-то колики были, ух, врагу не пожелаешь! Ладно… Хотел я было карбюратор почистить, но теперь, похоже, в другой раз. Дай бог, туда-обратно сдюжит.

Ночью прошёл дождь, и грунтовая дорога раскисла, так что дорога заняла минут сорок. Пасека, кстати, о которой упоминал Абрикосов, имелась. Правда, в отдалении, к ней вела небольшая просека, так что количество ульев я с дороги посчитать не смог. Причём довольно приличная, на два десятка ульев. И «ГАЗ-69» я увидел, тот стоял просто под навесом. Выходит, лесник при колёсах, вполне подходящих для сельской местности.

Встречать нас вышла супруга болезного Настасья Кирилловна, вместе с ней на крыльцо выскочила собака, причём породистая, спаниель. Обнюхала нас с Семёнычем и помахала хвостом, вроде как приветствуя.

Сам же Андрей Юрьевич Потапенко — кряжистый мужик под пятьдесят с двухдневной щетиной на лице — лежал на мощной, сколоченной из дуба двуспальной кровати. Приступ у Потапенко, со слов его жены, был серьёзный. От боли бедолага ночью чуть ли не стенку не лез, метался из угла в угол, лишь под утро, обессиленный, провалился в какое-то полубессознательное состояние. При моём появлении лесник открыл глаза, разомкнул пересохшие губы и просипел:

— Ты кто?

— Это доктор, Андрюша, — засуетилась Настасья Кирилловна. — Из Куракино приехал. Сейчас он тебе поможет.

У больного ещё и температура подскочила до 38,8. Впрочем, это обычное явление при приступе мочекаменной болезни.

— Покажите, где болит? — спросил я Андрея Юрьевича.

— Вот тут.

Он приложил ладонь к левой нижней части живота. Понятно, скорее всего, камешек застрял в мочеточнике. Но это моё умозаключение, а по логике вещей нужно делать рентгеноскопию. Дальше проводить медикаментозную камнеизгоняющую терапию с назначением мочегонных, спазмолитиков и обезболивающих препаратов. Если камень большой — оперировать.

Всё это значит, что больного придётся везти в Сердобск. Это до часу времени, да ещё по кочкам, в районной больнице, опять же, пока все предварительные процедуры проведут для установки диагноза. Впрочем, это уже не моя забота, сдам в приёмном покое с рук на руки — и назад в Куракино.

Я вколол в ягодицу болезному но-шпу и анальгин, после чего сказал стоявшей рядом со скорбным видом женщине:

— Придётся везти вашего мужа в Сердобск.

Та со вздохом кивнула:

— Раз надо — везите.

— Бензина хватит, — поддакнул Семёныч. — Если что, перед обратной дорогой в Сердобске заправимся, у меня талоны есть.

— Ну и отлично, — кивнул я, и повернулся к Настасье Кирилловне. — Вы с нами?

— Никуда она не поедет, — неожиданно твёрдо заявил Потапенко. — На кого хозяйство оставим? Кто о пчёлках позаботится? Кто будет подкармливать пыльцой зимний молодняк? Один поеду!

Я переглянулся с супругой лесника, та отвела взгляд.

— Ну что ж, пчёлы — дело серьёзное, — пожал я плечами. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде малость отпустило.

— Это обезболивающее действует. До машины сами дойдёте?

— Да уж как-нибудь.

Потапенко с кряхтением сел на кровати, и в этот момент в окно забарабанил дождь. Блин, вот только тебя не хватало! Дорога и так не пойми какая, а сейчас вообще будет сплошное болото. Не факт, что наш вездеход где-нибудь не сядет.

Тем временем Потапенко не без помощи подававшей ему одежду жены облачился в полосатую рубашку с длинным рукавом, и серые ватные штаны. На ноги натянул резиновые сапоги с отворотами, сверху накинул брезентовую плащ-палатку с капюшоном.

Тут вдруг охнул, схватившись за левый бок. Даже псина шарахнулась в сторону. Понятно, от всех этих телодвижений

и камешек сдвинулся. В таких случаях даже инъекция обезболивающего не всегда помогает. Тем более это даже не баралгин, а но-шпа с анальгином — прошлый век. Хотя он и есть прошлый… Вон как кряжистого мужика скрючило.

С моей помощью он всё же добрался до машины, в салоне я велел ему лечь на носилки, но Потапенко воспротивился:

— Я знаю, какая тут дорога, на носилках ещё больше растрясёт. Уж лучше на лавке посижу.

— Ладно, ваше дело, — не стал возражать я.

Сам уселся рядом с больным. Дождь тем временем не переставал, наоборот, только усилился. Я слышал через раздвижное окошко в перегородке между кабиной и салоном, как Семёныч конкретно так матерится, преодолевая очередную яму, заполненную грязной водой. Если можно было объехать по обочине — объезжал. Одна из таких ям — примерно на полпути между заимкой и Александрово-Ростовка — оказалась неодолимой преградой для нашей «буханки», и мы сели в ней намертво, несмотря на полный привод.

— Твою же мать! — матерился уже во весь голос Семёныч, пытаясь вызволить свою «ласточку» из западни.

Увы, наш полноприводный вездеход не был бароном Мюнхгаузеном, который вытаскивал себя из болота за волосы. Дождь почти закончился, но нам от этого уже было ни жарко, ни холодно. Свою коварную работу он уже сделал.

В конце концов Абрикосову надоело впустую сажать аккумулятор, и он заглушил двигатель. Повернулся ко мне.

— Всё, амба! Пошёл трактор выпрашивать.

Семёныч ещё в гараже переобулся в сапоги, так что спокойно покинул машину, не замочив ног, и потопал в Александрово-Ростовку. А мы с лесником остались дожидаться помощи. Я сидел, слушал редкий стук капель по крыше, перемежаемый тихими стонами Потапенко, и потихоньку задрёмывал, откинувшись спиной на стенку салона. В минувшую ночь Евдокия в плане постельных утех превзошла саму себя, выжала насухо и себя, и меня, потому и выспаться толком не удалось. И вот сижу, клюю носом.

— А-а-а…

Я вздрогнул, возвращаясь в реальность после особенно громкого стона пациента. Тот сидел, раскачиваясь, как Эдуард Слуцкий на скамейке запасных ЦСКА. Хотя к нынешнему времени больше подойдёт пример Лобановского, который тоже любил… тьфу ты, любит раскачиваться во время игры своего киевского «Динамо». Похоже, действие препарата проходит, либо надо было двойную дозу ввести. И это ещё не поздно сделать.

— Щас сдохну, — услышал я приглушённый переборкой Потапенко. — Доктор, сделайте что-нибудь! В глазах темнеет. О-о-о…

Да что ж такое! Я открыл укладку. Достал было шприц и ампулу анальгина, однако, глянув на искажённое страдальческой гримасой лесника, со вздохом убрал всё обратно. Ну не могу я, зная, что за несколько минут могу исцелить человека, смотреть, как он мучается.

— Ложитесь на носилки, — сказал я ему голосом, не терпящим возражений. — Только сначала плащ снимите.

Когда Потапенко послушно снял плащ и улёгся на носилки, я расстегнул рубашку, приподнял застиранную майку-алкоголичку.

— Постарайтесь не двигаться, сейчас вам станет легче.

Едва приступил к работе, как в левом боку начало покалывать. Неприятно, но не будем отвлекаться на такие мелочи. На превращение застрявшего в мочеточнике камешка в песок ушло не более десяти минут. Слабость и головную боль я почувствовал сразу, как только вышел из состояния целительского транса. Но состояние пациента меня волновало куда больше.

— Ну как вы?

Тот открыл глаза, посмотрел куда-то сквозь меня, словно бы прислушиваясь к собственным ощущениям. Потом его взгляд сфокусировался на мне.

— Не пойму чё-то… Вроде как и не болит уже.

— Вот и славно, — я выдавил из себя улыбку. — Теперь вам нужно выпить как можно больше, чтобы песок вышел вместе с мочой. Где-то тут у нашего водителя была пластиковая канистра с водой. Вода чистая, он её в основном для питья и использует.

— Подташнивает меня…

— Ничего-ничего, как-нибудь, через силу, надо, Андрей Юрьевич. Кстати, если более-менее себя неплохо чувствуете, то лучше пересесть на лавку. Лёжа пить воду, согласитесь, не совсем удобно.

В общем, получилось, как в крылатой фразе: «Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус»[25]. А минут через двадцать совсем уже посвежевший Потапенко заявил, что хочет отлить. Я предложил ему открыть дверь и помочиться из машины прямо в лужу. Но тот заявил, что он в сапогах, ему ничего не страшно, и отольёт по-человечески, в кустики.

Когда вернулся, на мой вопрос, как прошёл процесс, слегка смущаясь, сказал, что моча была красноватой и пока отливал — в мочеиспускательном канале испытывал жжение. Да и сейчас оно ещё не окончательно утихло.

— Что ж, поздравляю, это ваш камешек в виде песка с мочой выходит, — сказал я ему. — Пару деньков ещё жечь будет. А красноватая моча оттого, что камешек исцарапал стенки мочеточника. Это тоже пройдёт. В принципе, всё обошлось, но обследоваться будет нужно. Так что полежите пару-тройку деньков в амбулатории.

— Да на кой⁈ — поднял мохнатые брови лесник. — Ежели я здоровый, то чего в больнице-то лежать? У меня и по хозяйству дел по горло, и по работе…

— Тогда вот, возьмите.

Я вытащил из своего «саквояжа» две упаковки таблеток — противовоспалительные и спазмолитики, нацарапал карандашом на упаковках, как их принимать, и протянул леснику.

— Попейте пару дней. А обследоваться всё равно надо. Постарайтесь не затягивать. Приезжайте ко мне, я вам выпишу направление в районную больницу. А сейчас надо трактор дождаться, и отвезём вас обратно на заимку.

— Да чего машину-то гонять? Тут всего пара километров. Спасибо, доктор! Уж не знаю, что вы там сделали, я так толком и не понял, но оно подействовало.

— Это уколы, что я вам сделал, в сочетании с лёгким массажем брюшины, — от балды ляпнул я. — Ладно, ступайте, а я буду дожидаться своего водителя с трактором.

Да уж, думал я, глядя в удалявшуюся спину Потапенко, сколько же мне тут одному теперь куковать придётся? Абрикосов ушёл за подмогой минут уже сорок как. За это время даже по такой хляби можно было добраться до села. Интересно, а в селе-то трактор есть вообще? Оно такое маленькое, что это, скорее, деревня, и не факт, что при ней есть не то что ремонтно-техническая станция, но и вообще какая-то сельскохозяйственная техника. На фоне усталости после проведённого исцеления меня неумолимо клонило в сон, и я так и задремал на переднем пассажирском сиденье под мерный стук капель по крыше машины.

Проснулся я от звука мотора. Открыв глаза, увидел возле огромной лужи, в которой засела наша «буханка», тентованный «ГАЗ-69», из которого выбирался мой недавний пациент. Тот улыбался во весь рот и держал в каждой руке по сетке-авоське, и в каждой из авосек находилась 3-литровая банка с какой-то золотисто-коричневой субстанцией.

— Хорошо, что вы ещё тут, — радостно заявил он. — Вот, медку вам в благодарность привёз.

Вручил — и с чувством выполненного долга снова уселся за руль «газона». А буквально спустя несколько минут послышался звук тракторного двигателя, и вскоре на дороге, чадя дизельным выхлопом, появился гусеничный ДТ-54. В кабине рядом с худым, как вобла, трактористом, сидел Семёныч.

— А куда больной делся? — недоумённо поинтересовался Абрикосов.

Я вкратце рассказал ему про внезапно раскрошившийся камень, и кивнул на банки с мёдом, мол, презент от счастливого лесника.

— О, мёд у него знатный, пробовал, — довольно осклабился водитель.

Вытащить «буханку» из лужи получилось довольно легко. Когда закончили, я отозвал Абрикосова в сторонку:

— Сколько?

— Да пятёрку я ему дал, на бутылку с закусью как раз, — отмахнулся тот.

Я молча достал из кармана бумажник и протянул Семёнычу трояк, типа почти поровну. Тот чиниться не стал, взял и так же молча сунул в карман. После чего мы тронулись в сторону Александрово-Ростовки, которую никак не удастся миновать по пути в Куракино. Трактор держался сзади и только возле села приотстал. По прибытии в амбулаторию отчитался перед Ряжской, мол, пока лесника везли — камень в мочеточнике раскрошился, и в виде песка вышел с мочой, когда болезный побежал отлить в кусты. Ну и про то, что застряли, добавил, что именно пока Семёныч за трактором бегал — всё и произошло.

— Хорошо, что так всё вышло, и не пришлось везти этого лесника в Сердобск, — сказала она, снимая очки и устало потирая глаза.

Про подаренный мёд мы с Абрикосовым договорились молчать.

— А то ещё завидовать начнут, станут просить отлить в баночку, — вещал водитель, пока ехали. — Нечего! Я в этой поездке год жизни потерял.

Про то, сколько своей жизненной энергии потерял врач, я распространяться не стал. Так что банки мы оставили в машине, и вечером я её оттуда забрал, благо Семёныч ещё возился в гараже. Мёд торжественно вручил Евдокии, рассказав, что это благодарность от лесника Потапенко. И тут же оприходовал пару кружек чайного гриба, который каким-то чудесным образом путь и немного, но наполнял меня той самой энергией, что я тратил на исцеление.

Хор профсоюзов во главе с самим Гришиным прибыл в Куракино воскресным утром на собственном «ПАЗике». На воскресенье у меня выпал выходной, а дежурить мне предстояло в следующую среду, тогда как Евдокия по графику отдыхала накануне, в субботу. Но вечер у неё был свободен, и я заранее похлопотал, чтобы Кузькин выделил нам с ней пару билетов на наши места. На этот раз, правда, за деньги.

— А давай как-нибудь на танцы сходим? — предложил я Евдокии, отдавая билеты, которые она тут же положила в выдвижной ящик трюмо. — У вас тут, говорят, целый вокально-инструментальный ансамбль вживую песни исполняет по вечерам пятницы и субботы.

— Да это наши, куракинские, самоучки, — сказала Евдокия. — А Фёдор Кузьмич инструменты и оборудование им купил… Не сам, конечно колхоз приобрёл. И числится всё это вроде как на балансе Дома культуры, а Кузькин музыкантам попользоваться разрешает. Они, правда, второй год только как в ансамбль собрались, а до того под магнитофон танцевали.

Концерт по случаю Всесоюзного дня работников сельского хозяйства начинался в 17 часов, а я чуть ли не с утра заявился в Дом культуры, который как раз осматривал Гришин в сопровождении Байбакова и Кузькина. Поначалу я держался поодаль, не привлекая внимания, разглядывал Октября Васильевича. С густой, тёмной шевелюрой, высокий лоб, сам тонкокостный, а рядом с ним суетился приземистый Кузькин, и они чем-то напоминали всё ещё популярный в эти годы комический дуэт Штепселя и Тарапуньки. В какой-то момент Кузькин заметил меня, расплылся в улыбке.

— А это наш молодой врач из амбулатории Арсений Ильич Коренев, — представил он меня гостю. — Проходит практику после института.

— Интернатуру, — на автомате поправил я его.

— Интернатуру, — покладисто согласился Кузькин. — Ещё и лекции у нас читает о здоровом образе жизни.

— Очень приятно! — рукопожатие Гришина оказалось на удивление крепким. — И как вам здесь, в глубинке?

— Прекрасно, — не кривя душой, ответил я. — Чистейший воздух, потрясающая природа, люди добрые, открытые…

— Согласен, — кивнул он. — Именно в сельской глубинке бьётся сердце России, здесь берёт истоки русская душа. Вот мы и стараемся в наших песнях отобразить всю красоту и русской природы, и русской души. Придёте сегодня на концерт?

Ответить я не успел, так как услышал голос невесть откуда появившегося Байбакова:

— А-а, вот вы где! А я только с соседнего села вернулся, у них там авария ночью была, трансформатор сгорел, пришлось лично контролировать наладку нового. Потому и не смог лично встретить, Октябрь Васильевич, попросил вот директора клуба.

— Да-да, Николай Фомич нас встретил и разместил при клубе, а пока вот водит меня, показывает своё хозяйство.

Я едва не прыснул, услышав про «своё хозяйство», и представив это немного извращённым умом человека будущего, когда с лёту можно было опошлить любую безобидную фразу. Но сумел сдержаться.

— А вы вот что, Октябрь Васильевич, — взял того под локоток Байбаков. — Давайте после концерта в баньку, а? У нас баня возле пруда знаете какая… Парилка шикарная, вода в пруду проточная, холодненькая, но чистая, что слеза! Нырять после парилки — сплошная благодать! Есть комната для отдыха с бильярдом, стол накроем, посидим, я вам под гармонь, глядишь, спою что-нибудь.

— Так ведь мы же после концерта в Пензу уезжаем.

— Пусть ваш хор уезжает, мы его участникам ещё и подарки каждому дадим. А вас утром я лично в Пензу доставлю, мне всё равно туда ехать на планёрку к председателю Управления сельского хозяйства облисполкома. Ну что, попаримся?

— Тем более посещение бани — это прекрасная тренировка для сердечно-сосудистой системы, ведь во время парения улучшается микроциркуляция крови. Под воздействием высоких температур расширяются сосуды, усиливается кровоток, и улучшается кровообращение, — добавил я, намекая, что за сердце можно не волноваться.

— А, была не была, — махнул рукой после некоторого раздумья Гришин. — Уговорили.

— И ты с нами давай, Арсений Ильич, — неожиданно пригласил меня Фёдор Кузьмич и пояснил гостю. — Это вчерашний студент, но перспективный… Будущий академик! Глядишь, мы с вами у него ещё и лечиться будем. Ты как, Арсений… хм-м… Ильич, не против попариться?

Вот он, шанс, сам в руки плывёт… Ну спасибо, Фёдор Кузьмич! С трудом сдерживаюсь, чтобы не расплыться в улыбке.

— Почему бы и нет? Баню я люблю, и бильярд, кстати, тоже.

На том и порешили, что в 7 вечера я подхожу к бане у колхозного пруда на окраине Куракино. А четыре часа спустя я снова оказался под сводами Дома культуры, на этот раз с Евдокией. В отличие от прошлых визитов в это учреждения сегодня я перед началом концерта провёл свою женщину в буфет, где мы употребили по пирожному и бутылке охлаждённого «Дюшеса» на двоих. Хотя и не были голодны, но в этот раз я сдела такой джентельменский жест.

Про баню я Евдокии сказал сразу, и она не имела ничего против, лишь выразила опасение, что Байбаков меня напоит вусмерть. Однако я пообещал, что напиваться до скотского состояния в мои планы не входит.

Всё-таки русские народные песни — это не то, ради чего я готов заложить душу. Вот «Deep Purple» или «Led Zeppelin»… Что поделаешь, вырос я на них. Можно было бы и «битлов» сюда приписать, но они казались мне слишком уж наивными, что ли… «Пурпурные» и «Цеппелины», да и «Квины», пожалуй — это уже совсем другой уровень.

Тем не менее я бы не сказал, что концерт мне не понравился. Зажигательно спел Байбаков под гармошку, а уж выступление хора профсоюзов под управлением Гришина — это отдельная песня. В буквальном смысле тоже. «18 лет» и «Милая роща» были встречены овациями заполненного до отказа зала. А в финале вообще аплодировали стоя. Ну и мы с Евдокией тоже. Ей очень понравилось выступление заезжих артистов.

Ну а затем мы вернулись домой, где я прихватил свежие трусы (всё ж таки после мытья привык менять нижнее бельё), и отправился искать гостевую баню, как её назвал Байбаков. Я примерно представлял, где это, и в своих предположениях не ошибся.

Бревенчатая баня стояла на берегу живописного пруда, спуск с берега был посыпан песочком, имелась и лесенка с перильцами, уходящая в воду. Правда, в середине октября купаться — то ещё удовольствие, даже для меня, любившего всякого рода контрастные души. Ну да может после парной и впрямь захочется окунуться.

Здесь уже были не только Байбаков и Гришин, но и Кузькин, и ещё какой-то мужик лет за пятьдесят. Как оказалось, парторг колхоза Степан Андреевич Олейник. Судя по всему, опередили они меня ненамного. Баней заведовал юркий, молчаливый мужичонка по имени Гриня (во всяком случае, так его звал Байбаков), уже приготовивший её к использованию. По словам Грини, в парную можно было нырять хоть сейчас. Приготовил он для нас и простыни, в которые можно будет закутаться после парилки и водных процедур.

И расположенный возле окна стол оказался уже накрыт. Отварная картошка, посыпанная укропом и политая постным маслом, маринованные грибы и помидоры, малосольные огурчики, перья зелёного лука, сало с нежными розовыми прожилками, квашеная капуста… В плетёной корзиночке — ломти ноздреватого хлеба. Спиртное было представлено парой бутылок без опознавательных знаков (не иначе местная самогонка). Тут же стояли два стеклянных кувшина с квасом и ещё такой же с клюквенным морсом. Судя по запотевшим бокам кувшинов, только что из холодильника «Юрюзань», стоявшего в углу комнаты отдыха. А посередине стоял обтянутый зелёным сукном бильярдный стол. Шары уже были собраны в пирамиду, а два кия лежали на специальный крепежах по бокам стола. Да-а, давно не брал я в руки кий…

Попарились знатно, Гриня оказался банщиком выше всяких похвал. Свою работу он знал туго, и уж на что хороша была банька у Евдокии, но тут был просто космический уровень. Парились в два захода. Сначала мы с Байбаковым и Гришиным, а во вторую очередь шли Кузькин и Олейник. Мы лежали на полка́х, а Гриня нас поочерёдно охаживал с двух рук, разгоняя над нами ароматный, насыщенный хвоей пар. Честно говоря, я опасался за изношенное сердце композитора, но парную Гришин с честью выдержал. А вот в воду за нами с Байбаковым благоразумно не полез.

— Опасаюсь я, — сказал он, в сумраке в своей простыне напоминая привидение, и глядя, как мы по деревянной лесенке выбираемся на берег. — Недавно помогал рояль передвигать, и что-то в пояснице то ли повредил, то ли потянул… Как бы от холодной воды хуже не стало. Да и сердечко пошаливают.

— Тогда снова в парную, — тоном, не терпящим возражений, заявил Фёдор Кузьмич. — Пар — он всё лечит, и спину в том числе.

— А ещё массаж, — добавил я, не желая упускать инициативу. — Сейчас попаримся — и я вами займусь.

— Этот может, — одобрительно кивнул в мою сторону председатель. — Я его не успел в село привезти, так он уже одного нашего с того света вытащил… Ну что, второй заход?

Мы снова завалились в парную, которую как раз освободила вторая смена. Попивший в паузе между заходами кваску Гриня со свежими силами кинулся нас оприходовать, а мы стонали от наслаждения под его фирменными, какой-то особой просушки вениками.

Ну а дальше пробил мой час! Помимо комнаты отдыха была ещё маленькая комнатушка типа подсобки, куда я затащил лавку и на которую уложил Гришина. Под живот тот положил выданное Груней шерстяное одеяло, чтобы не так жёстко лежать было.

Что ж, приступим! Для начала делаю общий массаж спины, во время которого Октябрь Васильевич покряхтывает и постанывает.

— А теперь, — говорю, — будет щадящий массаж, по акупунктурным точкам.

Чем больше непонятных терминов — тем больше доверия специалисту. И так, под шумок, я активирую браслет и, не спеша двигая правой ладонью по нижней части спины, диагностирую состояние поясничного отдела. «Паутинки» тянутся за ладонью, и я закрытыми глазами вижу небольшое пульсирующее пятно на месте растяжения связки. Тут понятно, по идее пациенту нужен покой и применение лекарственных препаратов. Но я почему-то был уверен, что покой — это не про Гришина. Так что попытаемся устранить проблему прямо сейчас.

Я перестал водить ладонью по пояснице, просто чуть надавил, сказав, вернее, прошептав:

— Не шевелитесь.

Наверное, на возвращение связки в нормальное состояние у меня ушло минут пять, я даже не успел окунуться в облачное безвременье. А так если вспомнить, как начинал, то и когда маме пальцы лечил, и тёте Зине, то течение времени я переставал ощущать почти сразу. Расту, не иначе, преодолевая очередной уровень сложности, как герой компьютерной игры.

— Тепло, — прокомментировал негромко Гришин.

— Это нормально, — ответил я. — Сейчас я промассирую следующую точку, под левой лопаткой. Тоже будет тепло, не обращайте на это внимания, лежите смирно.

Ух ты, а сердечко-то какое изношенное… Я про себя цокнул языком, обозревая печальную картину и невольно морщась от проникнувшей в мою грудную клетку потягивающей боли. Как он с этим живёт⁈

Существует два вида сердечной недостаточности: с систолической и диастолической дисфункцией миокарда. В первом случае стенки сердца растягиваются, и сердечная мышца не способна вытолкнуть в сосуды достаточное количество крови. Во втором — стенки сердца становятся жесткими и не могут растянуться, чтобы в сердце вошло достаточное количество крови. В данном случае благодаря своим «паутинкам» я увидел как раз второй вариант.

Неудивительно, что обладателю этого потрёпанного жизнью и вредными привычками в виде сигарет и кофе органу осталось так недолго. По пятилетней выживаемости сердечная недостаточностью сопоставима с онкологией. Да он в любой момент может склеить ласты — прошу прощения за мой французский.

Впрочем, а что я ещё ожидал увидеть, зная, какой образ жизни ведёт Октябрь Васильевич? То-то и оно! Тут ещё и сосуды надо бы омолодить, иначе от омоложения одной только сердечной мышцы толку особого не будет.

Да-а, работа предстоит нелёгкая, но, надеюсь, всё же не такая энергозатратная, как полное омоложение, что я проделал на матушке и после чего пару дней лежал ничком. Кстати, может, кажется или в самом деле, но в последнее время такое чувство, что чем больше я исцеляю — тем меньше после этого восстанавливаюсь. Как это связано?

Вот тут я всё же потерял счёт времени. Да ещё отвлекала неудобная поза — приходилось стоять в полупоклоне и стараться не потерять равновесие. Но дело шло, сначала я прокачал сердечную мышцу, а затем и до сосудов добрался. Омоложение шло автоматом, я в данный момент представлял собой лишь аккумулятор, из которого кто-то (кто?) перекачивал энергию в чужой организм. Но я сам этого захотел, теперь уж поздно, как говорится, пить «Боржоми».

И вот наконец тренькнул долгожданный звоночек! Я буквально рухнул на услужливо подставленный Гриней стул — ка кон только успел подсуетиться… Пот по мне стекал градом, впору было заново устраивать водные процедуры. Но пока мне было не до того. Ещё и мутило, почему-то при виде бутылки со спиртным желудок скрутило спазмом. Ничего не объясняя, я рванул к выходу и, добежав до угла бани, как следует проблевался.

На довольно свежем воздухе мне слегка похорошело. Тут как раз и остальные, включая Гришина, подтянулись, узнать, что это со мной, нужна ли помощь… Я вяло отмахнулся:

— Всё нормально, это я чем-то траванулся, видать.

— Когда уж успел-то, Арсений Ильич? — удивился Фёдор Кузьмич. — Вроде ещё и за стол не садились.

— Да я перед баней дома перекусил бутербродом с салом, и сдуру молоком запил. Вот, видно, одно на другое и наложилось. Впредь умнее буду.

— Да, это ты дал маху, — посочувствовал председатель. — Ну сейчас-то полегчало? Посидишь с нами за столом или ты на еду смотреть не можешь?

— Не знаю, давайте попробую.

На еду я смотреть мог, хотя слабость всё ещё испытывал, и думаю, денёк точно надо будет полежать, отпроситься на завтра у Ряжской. Но меня прежде всего интересовало самочувствие Гришина. Тот не уставал восхищаться, насколько ему стало легче после то ли бани, то ли моего удивительного массажа.

— Такое ощущение, что сбросил лет… Лет двадцать точно. Скажу по секрету, в последние годы сердечко пошаливало, постоянно какое-то давление в груди испытывал, а тут — не поверите — прямо вот отпустило! Как так может быть?

— Это всё баня, — гнул свою линию Байбаков, наливая по первой себе, Гришину и мне, тогда как Гриня куда-то исчез. — Как правильно заметил Арсений Ильич, она весь организм оздоравливает.

Я скромно помалкивал. Пусть расхваливает баню, но я-то знаю, кто вылечил не только растяжение в поясничном отделе, но и — самое главное — восстановление эластичности сердечной мышцы, которой без моего вмешательства оставалось трудиться всего-то 5 лет. Ну и сосуды тоже, уж мне ли не знать, как важна их эластичность.

— Вы, главное, бросайте курить и поменьше кофе употребляйте, — сказал я Гришину. — А то эффект долго не продлится.

— Арсений Ильич, вы от меня требуете невозможного… Хотя не вы первый мне об этом говорите. И в самом деле, надо что-то с этим делать.

Самогонка была знатной, первый тост был за знакомство с Октябрём Васильевичем и долгую дружбу с ним и его хором. Правда, я самогонку чуть пригубил. Зато с удовольствием закусил маленьким хрустящим огурчиком, а потом ещё и маринованную помидорку употребил. Подумал — и потянулся вилкой за грибочком. Меня уже практически не мутило, а аппетит понемногу возвращался.

Закусив, мои собутыльники закурили. Фёдор Кузьмич достал из кармана пиджака пачку «Беломора», извлёк папиросу, дунул в гильзу, смял её гармошкой и сунул в зубы. Чиркнув спичкой, закурил. Олейник тоже закурил, но «Приму», а Кузькин, как и я, оказался некурящим. Глядя на Байбакова и парторга, Гришин тоже потянулся к пиджаку, достал початую пачку «Opal». Дыма от этой троицы было изрядно, хорошо хоть он уходил в открытую форточку.

Между тем Байбаков рассказывал о своём колхозе, а Гришин — о своём хоре. Вспоминал, как с песней «18 лет» выступали к Кремле перед Хрущёвым.

— 61-й год, нас приглашают выступить на сцене Кремлевского дворца съездов. Выступали на том концерте Хор Пятницкого, ансамбль песни и пляски Моисеева, ансамбль Александрова, солисты Большого театра… В правительственной ложе Никита Хрущев, Фурцева, члены Политбюро. А Пензу представлял нах русский народный хор. Изначально мы должны были петь песню о Ленине, но режиссер Игорь Туманов рискнул включить в программу в последний момент композицию «18 лет» на мою музыку и слова Застрожного. И вот совсем молоденькая Вера Аношина вместе с хором исполнила песню — и в зале гробовая тишина! Режиссер хватается за голову, я сам за кулисами чуть сознание не потерял, у Застрожного волосы дыбом. Ну, думаем, такой провал! Уже на сцену выдвинулся ансамбль танцоров лезгинки, и тут… Просто шквал аплодисментов. Более того, зал аплодировал стоя, что на концертах такого уровня было немыслимо. Такое случалось только на финальной песне, славящей Ленина и партию. Встал Хрущев, встала Фурцева со слезами на глазах. Зал требовал исполнить песню на бис. Лезгин остановили, наш хор Гришина вернули на сцену, и Аношина вновь запела: «За рекой, за лесом солнышко садится, что-то мне, подружки, дома не сидится…» А после концерта Веру, меня и Застрожного пригласили в правительственную ложу. Заходим, а там для первых лиц государства стол накрыт, и выходит уже такой раскрасневшийся Никита Сергеевич с Фурцевой. Мы вперед подтолкнули Аношину. Хрущёв её спрашивает: «Откуда ты, такая красавица?». «Из Пензы». «А работаешь ты там где?» «На маяке». Пауза… Никита Сергеевич почесал лысину и говорит: «А что, Пенза у нас разве на море находится?» Ему помощники наперебой подсказывают: «Нет там моря». И он спрашивает: «А на каком же ты маяке работаешь?» «Так на фабрике 'Маяк революции», — простодушно отвечает Аношина.

Байбаков и Олейник заржал аки кони, я тоже не смог сдержать смеха. Кузькин захихикал, а Гришин просто улыбался своему рассказу. Эту историю я не слышал, и тем ценнее она, что рассказана из первых уст. А после второй стопки Байбаков затянул:

— На ре-е-чке, на ре-е-чке, та то-ом бережо-о-чке, мыла Марусенька белые ножки…

Мы с Гришиным присоединились, получилось душевно. И когда закончили исполнение, как-то под настроение я негромко запел:

— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня…

Голос у меня, конечно, не такой мощный, как у Кузьмича, но если тихо — то могу исполнить очень душевно. Да и песня хорошая. В целом к «Любэ» я отношусь ровно, однако некоторые вещи, такие вот грустно-лирические, заставляют что-то сжиматься внутри, там, где, наверное, у человека должна находиться душа. И, судя по лицам сидящих за столом, их тоже проняло. Когда я закончил петь, Октябрь Васильевич после некоторой паузы спросил:

— А что это за песня? Я её никогда раньше не слышал.

Вот же засада… Понятно, не скажешь, что эта песня будет написана через двадцать с лишним лет. Ну то есть альбом выйдет, кажется, в 2000-м году, а песня, может, была написана намного раньше[26].

Мелькнула мысль заявить, что это народное творчество, что слышал где-то и запомнил… Но тут словно чёрт меня за язык дёрнул, и я, скромно потупясь, выдал:

— Да вот, как-то нашло вдохновение, и само собой сочинилось.

— Однако… Вещь-то, скажу вам честно, талантливая. И много у вас таких песен?

— Ну, есть ещё пара-тройка в том же роде. Меня больше на лирику тянет.

— А можете их тоже спеть?

— Ну, почему бы и нет…

И я спел. Сначала «Отчего так в России берёзы шумят», затем «Выйду ночью в поле с конём», а напоследок «Ты неси меня, река…». Последняя вообще мне больше всего нравилась из песен в исполнении Расторгуева. В любом случае, эти композиции зашли слушателям так же здорово, как и первая.

— Арсений Ильич, у вас несомненный талант, — всплеснул руками Гришин. — Вы раньше кому-нибудь эти песни показывали? Нет? Фёдор Кузьмич, вы видели?

Байбаков согласно кивнул, бросив в рот щепоть квашеной капусты.

— Надо было мне показать, или Кузькину, глядишь, уже с нами сегодня выступал бы. Ну ничего, если задержишься в наших краях, то мы тебе устроим, Арсений… хм-м, Ильич, концерт по заявкам. Звездой района станешь!

— Какого района, — горячился подогретый спиртным Гришин. — Это же всесоюзная известность!

— Да не нужна мне эта известность, — напрягся я.

— Вы что же, хотите спрятать, скрыть эти песни от широкой общественности⁈ Это же преступление против русской культуры!

— Нет, ну если хотите — забирайте, — пожал я плечами.

— А почему бы и нет? В нашем хоре есть и достойные мужские голоса, не только женские. Хотя, конечно, женским отдаётся приоритет, большинство песен подбираются под них, но теперь благодаря вам мы сможем немного уравновесить ситуацию. И — с вашего согласия, естественно — я хотел бы сделать обработку в более народной манере, и возможно, с участием хора. Я уже слышу, как на песне «Ты неси меня, река» вступают балалайки, а дальше баян.

— Честно говоря, слабо представляю…

— Экий вы упрямец, Арсений Ильич! — всплеснул руками Октябрь Васильевич. — Давайте договоримся так… Я делаю обработку, после чего вы приезжаете на репетицию и слушаете окончательный вариант ваших песен. Устраивает?

Я помедлил несколько секунд, затем со вздохом кивнул:

— Ладно, может, и правда что-то толковое получится.

— Обязательно получится, — расплылся в улыбке Гришин, подтягивая вверх сползшую на бёдра простыню. — Текст и ноты напишете?

— Хм… Текст напишу, а нотную грамоту, извините, так и не освоил.

Гришин на секунду задумался.

— Так! Нужна ручка и бумага. Впрочем, сгодится и карандаш. Найдётся, Фёдор Кузьмич?

— Сейчас организуем… Гриня!

Через минуту передо мной лежали обычная ученическая тетрадь в линейку и шариковая ручка. Я записал текст всех четырёх песен, а Октябрь Васильевич, даже не попросив меня напеть, начеркал ноты. Всё-таки феноменальная память у человека! Или это только к музыке относится?

Заодно он написал и свой домашний телефон, вырвал лист с номером и отдал мне:

— Вот, держите, позвоните примерно через… Через, пожалуй, пару недель. Я так понимаю, что такое авторские права — вы и понятия не имеете?

— Что-то слышал краем уха, — немного приврал я.

— Есть такое Всесоюзное агентство по защите авторских прав, сокращённо ВААП. Эта организация следит за всеми фактами использования в стране и за рубежом произведений советских авторов. Но сначала нужно туда приехать и зарегистрировать авторские права на песню, книгу или сценарий… Ничего страшного, я всё устрою. В Пензе есть уполномоченный от ВААП, я его знаю, вам нужно будет только приехать и поставить подпись в нужном месте. Уверен, эти песни будут звучать и по радио, а возможно, что и по телевидению. Ну и, соответственно, будете получать гонорар.

— Большой? — не удержался я от вопроса.

Какие гонорары получали ведущие советские писатели и композиторы, я читал в сетях в той, прошлой жизни. Тот же Юрий Антонов жаловался, что деньги в мешках лежали под кроватью, и он не мог их потратить. Приврал, наверное, но доля правды в этом была.

— Это будет зависеть от того, насколько часто ваши песни будут звучать. И не только по радио и телевидению. С каждого исполнения на любом концерте вам будет начисляться определённая сумма. Большие деньги в этом плане дают рестораны, не исключаю, что эти песни уже в эстрадной обработке там тоже будут звучать. Даже несмотря на то, что бо́льшую часть доходов с исполнения присваивает государство, автору тоже кое-что перепадает. А некоторым очень даже ничего перепадает, хватит и на машины, и на кооперативные квартиры.

Я прикрыл глаза. В этот момент я сам себе напоминал Кису Воробьянинова из фильма Гайдая «Двенадцать стульев» в эпизоде, где во время аукциона «отец русской демократии» представляет себя в Париже, в собственном особняке, из окна которого видна Эйфелева башня, и в окружении играющих на арфах одалисок.

На мгновение мелькнула шальная мысль, не заняться ли сочинительством уже написанных песен на поточной основе, но тут же я её от себя отогнал. И эти три — уже перебор. Меня вообще сюда забросили не песни заимствовать, а людей исцелять. Хотя, если вспомнить точную формулировку, то этот ДАР — всего лишь бонус, компенсация за то, что небесная канцелярия не уследила за мной и я ушел из жизни раньше запланированного срока.

Но ведь и намёк это был, мол, есть возможность — исцеляй. Что будет, если я не стану лечить людей — можно только догадываться. Возможно, ничего не будет, а возможно — последует расплата. В каким именно виде? А кто его знает, у этих небожителей должна быть масса возможностей покарать непослушного смертного.

С другой стороны, я и сам не смогу остаться равнодушным, если смогу облегчить страдания человеку, но ничего для этого не сделаю. И клятва советского врача, которую мне пришлось давать и в прошлой, и в этой жизни, здесь ни при чём. Есть такое понятие — совесть. Когда ты честен с самим собой, без оглядки на мнение окружающих или даже высших сил.

— В Пензе, правда, таких миллионеров нет, а вот в Москве, Ленинграде… О чём задумались, Арсений Ильич? — вернул меня в реальность голос Гришина.

— Да так, философия какая-то в голову лезет.

— Например?

— Например, лучше быть эгоистом и жить в своё удовольствие, или альтруистом, и руководствоваться моральными принципами, думая не столько о себе, сколько об окружающих?

Гришин усмехнулся, закурил новую сигарету, посмотрел на меня чуть искоса.

— А ведь я в ещё более юном возрасте задавал себе похожие вопросы. И потом не раз на протяжении жизни. А она — штука сложная, и человек слаб. Это только в книгах и фильмах главные герои — сплошь положительные персонажи, этакие Данко или Прометеи, готовые пожертвовать собой ради счастья всего человечества.

— Или Иисусы, — добавил я.

— Или Иисусы, — согласился Октябрь Васильевич. — А в жизни всё намного сложнее, чем в книгах и фильмах. Иногда чёрное оказывается белым и наоборот, а искушения такими сильными — что даже самый положительный во всех смыслах человек не может устоять.

— Это точно, — подал голос Байбаков, о котором мы уже успели забыть. — Вот у меня был случай… Вернее, не у меня, но в моём хозяйстве. Не буду имён и фамилий называть, в общем, работал у нас лет десять назад завскладом ГСМ некто Иван Васильевич. Никогда ни в чём таком замечен не был, мало того, коммунист. На его месте другой давно бы проворовался, а он даже повода не давал косо на себя посмотреть. И вот однажды не выдержал, поддался. В соседнем хозяйстве с ГСМ беда была в ту посевную, а у нас — завались. Ну вот ихние и подкатили к нему с предложением несколько тонн горючки продать. Причём в обход меня, так как знали, что я не соглашусь. Нет, так-то сосед соседа всегда выручить обязан, но ихний председатель о прошлом годе пакость мне одну сделал, а я не мог ему простить. Потому и пошли напрямую к Васильичу. Ну а тот мало что им три тонны соляры продал, так ещё все деньги себе в карман положил. Думал, прокатит… Ан нет, нашлись добрые люди, доложили мне. Пришли мы с проверкой на склад — так и есть, три тонны как корова языком. Иван Васильевич каялся, чуть ил не в ногах ползал, обещал все деньги вернуть. Деньги-то он отдал, а из колхоза я его турнул. Дом он продал, и укатил куда-то на Украину к родственникам. Вот — сюжет!

Олейник крякнул:

— Да, до сих пор стыдно вспоминать… и ведь на каком хорошем счету у меня был! А что касается эгоизма и альтруизма… Я вам так скажу, что эгоист — это раб собственных желаний и вожделений. В то время как альтруист — это человек, который, видя социальные страдания вокруг, не может иметь нормального самочувствия и полного удовлетворения своей жизнью, от этого у него почти отсутствуют собственные желания и стремления в текущем моменте времени, и он довольствуется только самым необходимым, жертвуя своим благополучием в пользу угнетённым, обманутым, немощным. То есть альтруист — это сознательный и настоящий коммунист, который старается взять от жизни лишь самое необходимое для своей борьбы со злом, в том числе и со злом капитализма, и стремится отдать свою жизнь для достижения поставленной цели — борьбе за счастье и благополучие всего народа, а не только власть и богатство имущих!

Мы согласно закивали, и ведь не поспоришь. А Байбаков потянулся к бутылке:

— Так, народ, что-то нас не у ту степь понесло. Давайте ещё по одной.

Домой я пришёл в одиннадцатом часу вечера. Евдокия не спала, встретила меня на крыльце.

— Пил чисто символически, — отчитался я, целуя её в губы и спросил, чуть отстраняясь. — А ты почему не спишь?

— Тебя ждала. Хочешь чаю?

— А что, давай почаёвничаем… Но сначала стаканчик гриба выпью.

— Я через марлю слила в банку, в холодильнике стоит.

Спиртного я выпил несколько стопок в общей сложности, но алкоголь на меня подействовал совсем слабо, не знаю уж почему. Да и закусывал я под конец уже неплохо. Сейчас меня не тошнило, но слабость всё ещё ощущалась, и подозреваю, денёк-то она точно ещё продержится. Так что в постели я нынешней ночью буду представлять, скорее всего, бревно, о чём честно предупредил Евдокию. Якобы банные посиделки отняли у меня слишком много сил, включая интенсивный массаж пензенскому композитору. Ещё и песни петь пришлось, за которые Гришин уцепился.

— Что за песни? — поинтересовалась Евдокия.

— Спеть?

— А давай!

Когда я закончил последнюю, четвёртую песню, моя возлюбленная заявила, что я талант, и Гришин правильно сделал, что выпросил у меня эти песни. После чего подлила в мою эмалированную и уже полюбившуюся мне кружку кипятку с заваркой.

— Сама-то чего не пьёшь? — спросил я, облизывая чайную ложку от остатков варенья. — Вон чай у тебя в чашке стынет.

— А не хочу, — продолжала улыбаться она. — Я уже до тебя три чашки выпила, того и гляди лопну. Хочешь выпей и мой.

— Вот и выпью, — тоже улыбнулся я, подтягивая к себе её чашку. — Выпью — и пойдём спать. Ты не представляешь, как я спать хочу. Жалко, что завтра на работу, весь день провалялся бы в постели.

— А давай я забегу в амбулаторию, скажу, что ты неважно себя чувствуешь. Чай не звери, войдут в положение.

— Нет, Евдокия, это не дело, — вздохнул я. — Мне моя совесть этого не позволит, она мой главный судья… Ну всё, чай выпит, теперь почистить зубы — и на боковую.

Отопление в доме было печное, угольки ещё давали жар, но постель, в которую мы нырнули, оказалась холодной. Тут же прижались друг к другу, пытаясь согреться, и как-т о незаметно перешли к поцелуям. Сначала чисто символическим, а затем уже начали целоваться по-взрослому. И так я вдруг завёлся от этих поцелуев, что моё естество само встало в стойку. А уж когда Евдокия стащила с себя ночнушку, и её тугие, белые груди нависли над моим лицом… Эх, и куда только делать моя слабость⁈

Когда я утром проснулся под будильник, Евдокии уже не было. За окном светило не по-осеннему яркое солнышко. Ещё лёжа, прислушался к собственным ощущениям. В общем-то терпимо, нет повода отказываться от выхода на работу. Если выдастся свободная минутка, то можно будет покемарить на рабочем месте. Единственное — съездить на велике (а может, лучше пешком, не так далеко) по адресу, проведать больную девчушку, которой вчера поставил диагноз ветрянка. И детей лечу, и взрослых, педиатр и терапевт в одном лице.

На кухонном столике увидел записку: «Всё найдёшь в холодильнике. Люблю!» И я тебя тоже, про себя подумал я с улыбкой. Как следует, до хруста в суставах потянулся… Зарядка? Пожалуй, нет, такая лень одолела, да и слабость всё же, до сих пор глаза толком продрать не получается.

Плотно позавтракал, и отправился на работу. В кабинете в течение дня удалось подремать с часочек, а ближе к вечеру на улице вдруг началась какая-то суета, раздались громкие голоса. Заинтригованный, я вышел из кабинета и практически нос к носу столкнулся с Ряжской.

— Что случилось, Валентина Ивановна? Что за шум, а драки нет?

— Случилось, Арсений Ильич, — хмуро выдала она. — Филимонов повесился.

Глава 10

У меня во рту мгновенно пересохло. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Недаром говорится, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Хотел как лучше, а получилось… Тьфу ты, едрёна вошь!

— То есть как повесился? — просипел я.

— Вот так, на верёвке… Или на чём-то ещё, я не в курсе. Еду сейчас констатировать смерть, потому что из петли его вытащили уже окоченевшим, и вернуть к жизни Филимонова не представляется возможным. Интересно, что толкнуло его на такой шаг…

Она бросила на меня косой взгляд, и хоть смотрела снизу, но я в этот момент почувствовал себя гномом.

— Если есть желание, можете проехаться с нами. Но вряд ли ваша помощь там может понадобиться.

— Я с вами.

Не знаю, зачем я поехал. Возвращать аки Лазарь к жизни покойников, закончивших свой земной путь несколько часов назад (или сколько там времени прошло), я не умею. Может быть, и стоило попробовать, чем чёрт — или его антипод — не шутит, но внутри меня почему-то поселилась уверенность, что чуда не произойдёт. Да даже если бы и получилось воскресить, как бы всё это выглядело в глазах свидетелей?

В общем, приехали к покосившейся халупе на окраине Куракино, тут уже народ собрался. На меня почему-то некоторые смотрели исподлобья, и под этими взглядами мне было достаточно неуютно.

— Довёл человека до петли, — услышал я негромкий старушечий голос.

Но не обернулся, захотелось поскорее перешагнуть порог и закрыть дверь.

Внутри царила спартанская обстановка. Филимонова я увидел сразу, он лежал на кровати, кто-то уже сложил ему руки на груди. Голова покоилась на подушке, отчего подбородок касался груди, но по бокам шеи была видна фиолетово-жёлтая странгуляционная борозда. Казалось, что он спит, однако при этом его глаза были не до конца прикрыты, между нижними и верхними веками оставалась узкая щелочка, и казалось, что он подглядывает за нами.

Немолодой участковый с погонами капитана (похоже, тот самый Гаврилов, которого когда-то упоминал Байбаков в связи с самогонкой) сидел за столом и, положив фуражку на изрезанную клеёнку с легкомысленным принтом в виде ромашек, записывал показания свидетелей. Вернее, свидетеля — того самого собутыльника, что был с Филимоновым во время лекции, закончившейся исцелением последнего от пьянки. Причём, кажется, он и сейчас был слегка поддатым.

Увидев меня, пьянчужка вскочил с табурета и осуждающе ткнул в мою сторону заскорузлым пальцем с тёмной каёмкой под ногтем:

— Вот он, гипнотизёр хренов, ядрёна вошь! Довёл Кирюху до петли.

— Ну это мы ещё выясним, кто кого и до чего довёл, — буркнул Гаврилов и повернулся к нам. — Вы тело в сердобский морг повезёте?

— Да, отвезём на нашей машине, — ответила Ряжская. — Арсений Ильич, доставите?

— Хорошо.

— Вот и ладно, — вздохнул участковый, — Предварительный осмотр я провёл, но тут и так ясна причина смерти… Продолжайте, Кумарин.

— В общем, после того, как его загипнотизировал вот этот, — кивок в мою сторону, — Кирюха стал сам не свой. Выпить, говорит, хочу, а не могу. Оттого, мол, тоска меня сильная берёт. Бывало, зайдёшь к нему, а он сидит у окна и смотрит куда-то. Спрашиваю, Кирюх, чё там увидал-то? Может, по стакану лупанём? У меня вот, с собой есть пузырь. А тот посмотрит так печально, вздохнёт — и снова в окно пялится. А сегодня днём меня словно чё-то торкнуло, подумал, что надо Кирюху зайти проведать. И сразу после работы к нему и погнал. Дверь он никогда не запирал, захожу — а он в петле болтается. Ну я его за ноги хватаю, поднимаю, чтобы, ну, на шею не давило, а чувствую — ноги уже холодные. Э-э-х, Кирюха, друг!

Он уронил лицо в ладони, и захлюпал носом, что-то при этом бормоча нечленораздельное. Гаврилов продолжал писать, а Ряжская подошла к покойнику. Присела рядом на краешек кровати, для порядка проверила пульс.

— Мёртв, можно констатировать трупное окоченение, — ровным голосом произнесла она. — Сейчас заполню бланк, и можно будет везти тело в Сердобск. Трупы они принимают круглосуточно, так что можете не торопиться.

Это она уже сказала мне.

— Накрыть бы, — я кивнул на покойника.

Ряжская порылась в шкафу, нашла простыню, накрыла труп с головой. Правда, длины простыни хватило только до колен.

В этот момент со стороны улицы раздался звук мотора, я глянул в окно — у калитки остановилась машина председателя. Байбаков выскочил из неё и решительным шагом направился к дому. Зайдя в комнату, стащил с головы кепку, сменившую с отступлением тёплых деньков фетровую шляпу.

— Да-а, кто бы мог подумать… Здорово, Пётр Васильич! — он протянул руку Гаврилову, потом мне пожал, кивнул Ряжской. — Как же так вышло-то, а?

— Да как, — пожал плечами участковый. — Так вот и вышло. Жил человек себе, выпивал, а потом пить перестал, и жизнь стала казаться серой и пустой. Не выдержал — и в петлю полез. Кузьмич, у тебя в сельсовете ещё кто сидит? Я сейчас с протоколом закончу, и надо будет в Сердобск позвонить, доложиться.

— Можете из амбулатории позвонить, — предложила Ряжская.

— Можно и от вас, — согласился участковый, возвращаясь к заполнению протокола.

— Да-а, — снова протянул Байбаков и покосился на меня. — Думали, может, после гипноза за ум возьмётся, начнёт приносить пользу обществу. Не угадали… Что ж, и такое бывает. Семью так и не создал, и родни никого, видно, придётся за счёт колхоза хоронить. А ты, Арсений Ильич, в голову не бери. Нет твоей вины в этом никакой, ты ж наоборот хотел, как лучше. Я, конечно, с народом поговорю, чтобы тебе в спину не плевались. Есть у нас такие кадры несознательные, чуть ли не колдуном тебя считают. И Олейник разъяснит людям ситуацию с точки зрения научного коммунизма.

Байбаков потоптался ещё немного и ушёл. А мы с Семёнычем занялись трупом. Абрикосову, похоже, не привыкать было не только живых, но и мертвецов таскать. Или по жизни такой пофигист. Он схватил покойника подмышки, я за ноги, и так переложили того на носилки. На удивление худощавый и невысокий Филимонов оказался тяжёлым. Или показался.

В машине я сел в салон, словно бы чем-то мог в пути помочь покойнику, если он вдруг попросит. Сидел на обтянутой потрескавшимся кожзамом сидушке, смотрел на накрытое простынёй тело, и тяжкие думы заползали в мою несчастную голову.

Вот уж воистину благими намерениями выстлана дорога в ад. Казалось бы, сделал добро, отучил человека пить, а выходит, что в этом и была цель его существования. Вернее, найти денег на выпивку, и потом уже залить глаза и погрузить своё сознание в алкогольный дурман. Никчемное существование, понятно, но тем не менее… Всякая существо есть творение Господа, и забрать жизнь только ОН и вправе. А пошедшего против ЕГО воли и прекратившего свою жизнь ранее установленного Творцом срока ожидают вечные муки в аду. Выходит, теперь по моей вине душа Филимонова попала в ад и испытывает там нечеловеческие страдания. Но, с другой стороны, скольким людям я уже помог! Это же должно как-то перевешивать мою вину! В конце концов, я же не специально с этим Филимоновым такое сделал, я из лучших побуждений. Тем более он сам согласился.

Тьфу, лезет в голову всякая достоевщина! Сижу вот теперь, занимаюсь самокопанием, ищу себе оправдания, как когда-то с моим первым летальным исходом в прошлой жизни. Не было там моей вины, пациента могло спасти только чудо. И сейчас нет. Всё, точка!

Судмедэксперт из РОВД нас уже поджидал в морге, чтобы совместно с дежурным патологоанатомом провести осмотр тела на предмет суицидального ухода Филимонова из жизни. Я заполнил бланк, после чего мы с Абрикосовым отбыли восвояси.

Бывшего пьянчужку похоронили на третий день на местном погосте, где я был пока только однажды, когда мы с Евдокией по пути на картошку заглянули проведать её родителей. На этот раз я не пошёл, и так вон народ на меня косится, считая чуть ли не прямым виновником смерти несчастного Кирюхи. Да с Ряжской ещё случился не очень приятный разговор. В принципе, говорила всё то же самое, что и раньше. Мол, твои фокусы могут тебя до скамьи подсудимых довести, а мне влепят выговор в личное дело и вообще выпроводят на пенсию. В очередной раз клятвенно пообещал ничего подобного впредь не делать.

Под впечатлением от произошедшего я находился несколько дней. И взгляды косые были, и шепотки за спиной, но я дал себе установку не рефлексировать по этому поводу. Хватит уже, не мальчик! Это я с виду ещё молодой и зелёный, а внутри меня сидит 70-летний умудрённый жизнью старик, повидавший такого, на фоне чего вот этот Филимонов кажется детским лепетом.

В общем, постарался абстрагироваться, хотя это и было нелегко. Ещё и Евдокия словно бы слегка от меня отстранилась. Нет, про Кирюху она ни разу не вспомнила, и спали мы вместе, и любовью периодически занимались, но как-то без огонька.

Зато ко мне пришла завуч местной школы, попросила читать у них для 7–8 классов раз в неделю лекции о здоровом образе жизни. Оплата согласно договору. Читать лекции по три рубля за раз я согласился, всё ж не такая и большая у меня зарплата, чтобы деньгами сорить.

А смену мне что-то всё не привозили. Я уже начал волноваться, не на весь ли срок интернатуры меня сюда законопатили. Считай, уже два месяца тут торчу.

В последних числах октября средь белого дня в мой кабинет заглянул Байбаков.

— Здорово, Арсений Ильич! — поздоровался он, усаживаясь на стул.

— Здравствуйте, Фёдор Кузьмич! Какими ветрами? Уж не приболели ли часом? Хотя, судя по вашему цветущему виду, все болезни вас обходят седьмой дорогой.

— Тьфу-тьфу, — символически сплюнул за плечо председатель и на всякий случай постучал костяшками пальцев по столу. — Я последний раз бюллетенил лет десять назад, и в ближайшее время болеть не собираюсь… Я вот по какому поводу заглянул. Меня тут мой хороший знакомый — заместитель начальника управления сельского хозяйства облисполкома — об одной услуге попросил. Недавно в обком заведующим отделом пропаганды Пензенского обкома партии назначили человечка из Москвы. А тот большой любитель охоты, причём на дичь. Он до Москвы в Перми жил и работал, там вроде и пристрастился с ружьишком по лесу ходить. Или по тайге, не знаю, что у них там… Потом в Москву на повышение уехал, всё нормально было, пока что-то не то сделал, за что его в Пензу сослали. Вроде как временно, пока волна не уляжется. Вот он, только успел обустроиться, начал интересоваться, где в области по осени хорошая охота. Охотничий билет у него имеется, всё честь по чести. Мы с моим знакомым в Пензе на той неделе виделись, он и спросил, могу ли я организовать охоту. Ну а чего нет? Сам иногда с ружьишком брожу. Леса у нас тут не сказать, что густые, лесостепь всё-таки, так по осени дичи на водоёмах навалом. Особенно хорошо вальдшнеп идёт. Я с Потапенко на днях договорился, с лесником нашим, ты, Арсений Ильич, знаешь его, не так давно к нему на заимку мотался, когда ему поплохело. Он готов организовать нам в эту субботу охоту.

— Замечательно, — сказал я, просто чтобы что-нибудь сказать, пока не понимая, к чему Байбаков клонит.

— Так вот, товарищ этот, завотделом, всё-таки шишка областного масштаба, а на охоте всякое может случиться, не дай бог, конечно… В общем, как ты смотришь на то, чтобы составить нам компанию? Согласись, не Валентину же Ивановну просить, женщину пенсионного возраста, хотя по переломам и прочим травмам она хороший специалист. А ты молодой, здоровый, да и на все руки мастер, в чём я уже убедился.

— Хм, спасибо, конечно, за высокую оценку… Вот только в субботу я работаю.

— Я с Ряжской уже поговорил, она тебя отпустит. Так что, согласен?

Честно говоря, ни на какую охоту меня не тянуло, я и в той жизни на охоте был только единожды, за компанию, а из ружья тогда стрелял только по бутылкам. Не то что я из каких-нибудь «гринписовцев» и прочих вегетарианцев, для которых убийство животного сродни убийству человека… Знавал я одного охотника, профессора, кстати. Тот говорил, что, бродя с ружьём по лесам и полям, сбрасывает негативные эмоции, а мясо и всякие там рога — всего лишь приятный бонус.

— Что ж, давайте составлю вам компанию. Хотя и надеюсь, что мои услуги не пригодятся.

Ну а что, всё ж приятней провести досуг в лесу, чем в амбулатории сидеть. Тем более все мои больные числом два идут на поправку, и за их состоянием проследит сестра.

— И это, — вдруг замялся Байбаков, на мгновение отведя взгляд. — Ты как вообще своё будущее видишь? Я к чему спрашиваю… Не хотел бы остаться в Куракино?

— В Куракино?

— Ну, — замялся Фёдор Кузьмич, — я смотрю, у тебя всё тут складывается, Ряжская тебя хвалит. Я бы мог попробовать договориться, чтобы тебе тут оставили. Построим тебе дом в центральной усадьбе, а в перспективе вполне реально стать заведующим амбулаторией, у Валентины Ивановны уже возраст, год-два — и на пенсию. Ну и деньжат будем подкидывать на оборудование, ремонты там всякие… Опять же, как ты вообще думаешь дальше строить свои отношения с Евдокией? Все же видят, как вы под ручку ходите, смотрите друг на друга влюблёнными глазами, наверняка уже и… того. Какие у вас с ней планы?

Этот вопрос меня огорошил, и я несколько секунд переваривал услышанное. Затем не очень уверенно пробормотал:

— Ну как… Мы никаких планов не строим, просто живём, радуемся, так сказать, жизни. Я не могу так вот, с бухты-барахты, дать вам ответ, Фёдор Кузьмич. Нет, отрицать не буду, между нами с Евдокией симпатия существует, женщина она симпатичная, скромная, хозяйственная, но… Я уверен, что рано или поздно она найдёт себе достойного мужчину.

— Не хочешь, значит, у нас остаться? — хмуро покрутил ус председатель. — Понятно, в городе жизнь интереснее, опять же, карьера, и девчонки городские не чета нашим…

— Да причём тут девчонки… Фёдор Кузьмич, вот чего вы на меня сейчас давите? Меня определили к вам на месяц-другой, а что между нами с Евдокией — так это наше личное дело. И кстати, о карьере… Да, я мечтаю, как минимум, работать в лучших больницах Пензы и, кто знает, возможно, со временем окажусь в Москве иди Ленинграде, так как — заявляю без ложной скромности — чувствую в себе большой потенциал. И намного больше пользы я смогу принести людям, работая в крупных медицинских учреждениях, нежели занимаясь проблемами жителей села Куракино и его окрестностей. Тут я всю жизнь буду выписывать пилюли от кашля, а там, — я сделал неопределённый жест рукой, — смогу спасти от смерти или вернуть к полноценной жизни сотни, а то и тысячи людей. Как бы вы сами на моём месте поступили?

Байбаков ещё сильнее закрутил ус, я уж начал побаиваться, как бы он его совсем не отодрал. Наконец глянул на меня исподлобья:

— Может быть, ты и прав. Опять же, детей Евдокия иметь не может, а это, соглашусь, весомый аргумент. Ты ж наверняка захочешь создать полноценную семью… Но всё же подумай над моим предложением. Будешь тут как сыр в масле кататься, поверь, я это могу устроить. И свадьбу вам с Евдокией за счёт колхоза закатим такую, что до конца жизни вспоминать будете.

Он хлопнул себя ладонями по коленкам, встал.

— Ладно, думай, а насчёт охоты не забудь. Я за тобой в субботу к шести утра заеду.

Без пяти минут шесть утром субботы со стороны дороги послышался звук мотора. Я уже был наготове, и спустя полминуты садился на заднее сиденье. Рядом бросил рюкзак с разными медицинскими принадлежностями, которые, на мой взгляд, могли пригодиться в походе. То бишь на охоте. Ещё бутерброды и термос с чаем, мало ли, как с перекусами сложится.

На переднем пассажирском расположился тот самый завотделом.

— Тарасевич Олег Владимирович. — представился тот, оборачиваясь и пожимая мне руку.

На вид лет около сорока, неплохо сложён, на волевом, тщательно выбритом подбородке ямочка. Глаза глядят с лёгким прищуром, отчего кажется, будто Тарасевич вот-вот улыбнётся.

Гость прибыл вчера вечером на своих «Жигулях», переночевал у председателя, а ни свет, ни заря мы втроём отправились на заимку лесника. На всех резиновые сапоги, только у Байбакова и его гостя они были высокими, называются, кажется, забродниками, а у меня обычные, ниже колен. В общем-то, погода стояла сухая и, судя по ясному небу, будет солнечной, но кто его знает, по каким болотам нам предстоит мотаться. Да и от клеща сапоги — неплохая защита. Равно как и брезентовая ветровка, которую мне выдала Евдокия. Хотя клещевой энцефалит в это время в наши края из-за Урала ещё не перекинулся, ну да бережёного, как известно…

До заимки домчались быстро. Встретивший нас Потапенко для порядка проверил охотничьи билеты и путёвку у Тарасевича от охотобщества.

— Как медок? — поинтересовался он у меня.

— Ещё не пробовал, моя хозяйка в погреб его спрятала, у неё пока свой есть. В смысле, купленный.

— Обязательно попробуйте, тут во всём районе ни у кого такого мёда нет. А я сейчас, кстати, всех вас им и угощу.

Выдвинулись мы не сразу, сначала попили чайку с тем самым мёдом, который я наконец распробовал. Спиртного на столе не было, да и куда пить перед охотой, когда в руках ружья, и одно неверное движение может лишить человека жизни… Ну или глаза — всё-таки патроны были снаряжены мелкой картечью.

Между делом расспросил лесника о его самочувствии, о цвете мочи, пропил ли таблетки… Чувствовал Потапенко себя прекрасно, но я всё же посоветовал ему соблюдать диету. То есть не злоупотреблять солью, поменьше жареного и копчёного и так далее.

В половине восьмого выдвинулись, хотя Потапенко и заметил, что лучше всего вальдшнепа на рассвете брать или уже с наступлением вечерних сумерек.

— Ну да ничего, и так добудем, — пообещал лесник.

Все двигались с уже расчехлёнными ружьями. Я не большой специалист в охотничьем оружии, уже по пути выяснил, что председатель охотится с бескурковым «ИЖ-58», а его гость — с «МЦ 21−12», за основу которого было взято бельгийское «Браунинг Авто 5». Потапенко вооружился «ИЖ-18». Мне ружья ввиду отсутствия охотничьего билета не полагалось, да я и не просил. Обошёлся охотничьим ножом, выданным мне лесником.

К стрелковому оружию я вообще был как-то равнодушен. А вот метать ножи и топоры нравилось. Научил меня этому в начале 80-х бывший десантник. Звали его Максим Кулагин. Лежал он в моём отделении, там и познакомились. Как-то по стоявшему в холле телевизору показывали фильм про войну, и там наш разведчик метко кидал в фашистов метательные ножи. Я как раз проходил мимо и на минуту остановился посмотреть этот эпизод. Кто-то из больных прокомментировал, мол, что такое в кино только может быть. На что стоявший у стеночки Максим ответил:

— Почему это только в кино? Я, например, так же умею. Причём метаю не только метательные, но и обычные ножи, сапёрные лопатки и даже топоры. У нас в бригаде прапорщик немолодой был, он успел повоевать, так вот он нас, желающих, и учил.

И мне вдруг тоже так захотелось научиться метать холодное оружие, что я поближе сошёлся с Максимом. Тот с семьёй жил в микрорайоне Весёловка, в частном доме, и примерно с полгода я по выходным мотался к нему, а он обучал меня кидать ножи и топоры. Натаскал неплохо, единственное — я так и не освоил толком технику бросков с двух рук, что называется, по-македонски. Хотя это больше к стрельбе относится. Собственно, мне и броски с одной руки так никогда и не пригодились, но всё равно грел тот факт, что я, как заправский десантник, могу обычный кухонный нож метров с десяти вогнать на пару-тройку сантиметров в берёзовую доску.

На заднем дворе у Евдокии я успел несколько раз в сентябре-октябре покидать ножи, чтобы восстановить навык. Правда, делал это с утра, когда моей любовницы уже не было дома, чтобы избежать лишних вопросов. Да и соседи не могли меня видеть, а то пошли бы всякие разные слухи по селу.

Отправились пешком куда-то на северо-запад, где, по словам лесника, на заросших мелколесьем вырубках обитает вальдшнеп, а дальше начинается цепь заросших осокой водоёмов, где в обилии водится водоплавающая дичь, прежде всего утка. Там как раз должен пригодиться прекрасно плавающий Фокс — это была кличка спаниеля.

Шли по чуть заметной тропинке. Первым двигался Потапенко, рядом с которым трусил Фокс, следом Байбаков, за ним Тарасевич, а замыкать колонну выпало мне. Шли по перелеску, который минут через двадцать сменился обещанным мелколесьем. У большой поляны остановились, и Фокс тут же навострил уши. Тем более что примерно в полусотне метров от нас из травы вспорхнула птица размером с крупного рябчика и понеслась куда-то вдоль кромки перелеска, издавая своеобразное хорканье.

— Самец, — глядя птице вслед, прокомментировал Андрей Юрьевич. — Самку полетел выискивать. Весенняя тяга, конечно, поинтереснее будет, но и по осени они неплохо тянут. Особенно в такие тёплые дни, как сегодня… Короче, обходим поляну полукругом. Я встану во-о-он у той сосны, ты, Фёдор Кузьмич, вон там, а вы, Олег Владимирович, затаитесь в кустах возле того обугленного и обкорнанного дерева — в него года три назад молния ударила, причём на моих глазах.

— А мне что делать? — спросил я.

— Вы, доктор, просто затаитесь где-нибудь.

Что я и сделал, а именно отошёл немного вглубь леса, скинул рюкзак, и уселся на ствол поваленной сосны. И невольно вздрогнул от неожиданности, когда спустя несколько минут умиротворяющую тишину окружающей меня природы разорвали первые выстрелы. Мне оставалось только посочувствовать несчастным вальдшнепам.

К обеду, когда я уже и чайку под бутерброды попил, настреляли десятка два птичек, их тушки свешивались с ремней довольных охотников. Но, войдя в раж, на этом решили не останавливаться, и отправились к болотистой местности, где можно было поохотиться на уток. Однако не успели пройти и километра, как со стороны леса донесся басовитый собачий лай. Потапенко тут же встал как вкопанный.

— Не понял, — пробормотал он. — Что ещё за собаки, да ещё со стороны заказника… Там, между прочим, охота запрещена. Так, вы можете тут меня подождать, а я схожу посмотрю. Вальдшнепов вам на сохранение оставлю, чтобы с собой не таскать.

Однако у Байбакова и Тарасевича было своё мнение, они настояли, что тоже пойдут с Потапенко. Тот махнул рукой, мол, ладно, как хотите. Ну и мне не оставалось ничего другого, как составить им компанию.

Идти пришлось минут десять, причём мы шли, стараясь не создавать лишнего шума. Потапенко попросил ступать за ним след в след, даже Фокс, подчиняясь команде хозяина, не лаял, держась с ним рядом.

— Стоп! — поднял руку лесник, пригнувшись. — А вот и они, голубчики.

Я тоже инстинктивно пригнулся, как и Байбаков с Тарасевичем. Даже спаниель, и тот прижался к усыпанной палой листвой земле, оскалив клыки и чуть слышно рыча. Сквозь облысевшие заросли я видел, как на небольшой полянке двое споро разделывали тушу молодого лося. Вернее, разделывал один — который мордатый и небритый, а второй, долговязый, больше суетился, хотя тоже держал в руке нож, но явно не знал, что с ним делать. А ещё рядом с лосем по-хозяйски прохаживался здоровый лохматый пёс непонятной породы, скорее всего, вообще беспородный. В какой-то момент он повернул морду в нашу сторону и навострил уши.

— Засёк нас псина, — процедил сквозь зубы Потапенко. — А эти… Молодого лося завалили. Это ж Пузырёв, паразит, я узнал его, в который раз на браконьерстве попадается. А второй… Второго не знаю. Ну, теперь держитесь у меня, сволочи!

Он решительно выпрямился и двинул сквозь кусты в направлении, чуть погодя следом отправились Байбаков и Тарасевич, и мне снова не оставалось ничего другого, как последовать за ними. Раздался лай, причём с обеих сторон. Беспородный лаял громче, даже как-то басовито, но с какой-то ленцой, зато Фокс звонче и с большим остервенением.

— Твою ж мать, только вас тут не хватало, — процедил мордатый, подхватывая с землю ружьё.

— А ты как думал, Пузырёв, что с всё с рук сойдёт? — грозно спросил Потапенко. — Давай-ка положи ружьишко на землю и рассказывай, как ты на молодняк в заказнике охотишься. И не надо сочинять, что будто нашёл уже убитого, экспертиза докажет, из какого ружья выпущена пуля.

— Да пошёл ты… Игорь, ломим.

И развернулся с явным намерением дать дёру.

— А ну стоять!

Потапенко вскинул ружьё и выстрелил в воздух. И почти тут же раздался ответный. А ещё мгновение спустя с криком «Твою мать!» Тарасевич рухнул на землю. У меня внутри всё похолодело, правда, немного отлегло, когда я увидел, что завотделом обкома партии ранен не в живот или голову, а всего лишь в ногу. Впрочем, радовался я рано, так как ранение было серьёзным — пуля (явно не картечь), судя по всему, перебила бедренную артерию, и кровь хлестала фонтаном.

Охотничий нож, который я метнул вслед уже отбежавшему метров на десять Пузырёву, угодил тому в левое надплечье, аккурат над лопаткой. Сам от себя такой меткости не ожидал. Из рук браконьера выпало ружьё, он, матерясь, попытался вытащить нож. Его напарник на секунду остановился, но всё же решил драпать дальше, и вскоре скрылся между деревьев.

А к Пузырёву уже бежали Потапенко и Байбаков.

— Стоять, сука! — орал лесник. — На колени! На колени, я сказал!

Зачем ставить браконьера на колени, я не понял, но это уже их проблемы. У меня тут есть дела поважнее. Не мешкая, я вытащил из рюкзака жгут и кинулся к раненому, который стонал, стиснув зубы и зажимая рану, пытаясь хоть как-то остановить кровь.

— Олег Владимирович, уберите руки, вы мне мешаете, — как можно спокойнее сказал я.

— Что? — поднял он на меня глаза, в которых смешались боль и удивление, как так вообще такое могло случиться с ним, большой партийной шишкой.

— Руки уберите, мне нужно наложить жгут, — терпеливо повторил я.

— А, да-да, конечно…

Наложенный на два пальца выше раны турникет[27] помог остановить кровотечение, а то Тарасевич уже и бледнеть начал от потери крови. Сколько уже вытекло, с пол-литра или больше? И она, кстати, ещё продолжала сочиться.

Пока я возился со жгутом и обрабатывал входное и выходное отверстия, Байбаков с лесником успели связать Пузырёву руки за спиной, которым мне тоже пришлось заняться. Тут ситуация была намного проще, лезвие моего ножа, который я вернул обратно в ножны, вытерев предварительно от крови, никаких крупных сосудов не задело. Возможно, что и зашивать не придётся, хотя лучше бы перестраховаться. Я обработал рану и замотал её бинтом.

— Нужно сделать для Олега Владимировича носилки, — сказал я, закончив с манипуляциями. — Сам он идти не сможет. Донесём раненого до заимки, там уже на машине в Куракино, Ряжская сможет оперативно заштопать. Кстати, пуля прошла навылет и кость вроде бы не задета.

Фёдор Кузьмич и Андрей Юрьевич моментально ринулись рубить своими ножами тонкие деревца, годные на слеги. Да уж, тут топорик или пила бы больше подошли, но, как говорится, что имеем — то и имеем. Тарасевич сидел, прислонившись спиной к стволу осины. Глаза его были закрыты, по лицу всё больше разливалась бледность. И я, не теряя времени, принялся за его лечение.

Никто меня не спалил, пока я при помощи своих «паутинок» соединял рваные края артерии, «склеивал» плоть, и только входное и выходное отверстия оставил нетронутыми. А то уж было бы слишком неправдоподобно, если бы и они чудесным образом затянулись. Пусть штопают.

Закончил я как раз к тому моменту, как Байбаков с лесником начали вязать с помощью распущенного на ленты брезентового дождевика перекладины из сучьев к самодельным носилкам. Сил я потратил на исцеление не сказать, что слишком уж много, но какое-то время сидел напротив Тарасевича, так же прислонившись спиной к стволу дерева. И ещё левая нога слегка ныла, как раз в том месте, куда ответственному партработнику угодила пуля.

— Арсений, ты что это? — услышал я голос Байбакова и открыл глаза.

Мог бы и по отчеству при посторонних, почему подумалось мне.

— Сомлел парень, — добавил стоявший ярдом с председателем Потапенко. — Хоть и доктор, а видно, крови-то малость спужался.

— Ничего я не спужался, — передразнил я лесника. — Просто устал по лесам бегать за вами, да ещё и ногу подвернул, а когда — и сам не помню. Как закончил с Олегом Владимировичем, попытался встать, а левая нога прямо подламывается в голеностопе. Ну так-то идти можно, но не быстро.

Это я так на ходу отмазку придумал, чтобы не нести в очередь носилки с Тарасевичем. Силы-то после исцеления раненого восстанавливать надо, если я ещё его и понесу, то боюсь, что через двадцать метров лягу и не встану. И Байбакову с Потапенко придётся тащить ещё и меня. А так потихоньку, глядишь, и доберусь до заимки.

— Мы сами ходко не пойдём, — успокоил меня Потапенко. — С носилками особо не разгонишься. Может, тебе палку срубить, чтобы опираться можно было?

Ну вот, уже и лесник со мной на «ты», грустно подумал я. Хотя чего удивляться, если он меня почти в два раза старше, я для него считай как сын.

— Можно и палку, — согласился я.

— Кстати, а где ты так наловчился ножи кидать? — спросил Потапенко.

Пришлось сочинять, что просто захотелось чем-то кинуть в бра-+ /Ц3коньера, нож попался под руку, а что он так удачно воткнулся — так то и для меня самого стало неожиданностью.

Судя по взглядам, которыми обменялись лесник с Байбаковым, этой версии они не очень-то и поверили, но другой я им всё равно не предоставил, так что пришлось довольствоваться таким ответом.

Ну а дальше я, изображая хромого, ковылял за председателем и лесником, тащившими носилки с Тарасевичем, и браконьером — тот шёл передо мной со связанными уже спереди для удобства ходьбы руками и постоянно матерился. Ему ещё на полянке, где всё произошло, успели устроить небольшой допрос, выпытывая имя напарника, и Пузырёв сознался, что это его затёк, приехал из Тамбова навестить тестя, а тот позвал его на охоту, пообещав котлет из лосятины.

— Ничего, и зятька твоего поймаем, — пообещал лесник, хотя ловить, скорее всего, будет не он, а соответствующие органы.

Что же до Олега Владимировича, то он находился в сознании, но был по-прежнему бледен. Эх, нет ещё мобильных телефонов, а то сейчас бы вызвали Семёныча на его вездеходе, или вообще вертолёт скорой медицинской помощи. И полицию… тьфу, милицию заодно. Надо же второго браконьера ловить по свежим следам, пока он в свой Тамбов не слинял.

До заимки с передышками дотащились часа через два с половиной. Мне ещё пришлось переть на себе всех подстреленных вальдшнепов. Не бросать же, в самом деле. Была мысль навесить их на пленного, но я от неё отказался. Тот и так был ранен, а тут ещё дичи несколько кило на себе тащить.

По пути где-то через час успел ослабить жгут на ноге Тарасевича. Ослаблять так и так надо, иначе может грозить некроз конечности, лишённой притока крови. Можно было бы совсем снять, но… не поймут. По мнению моих спутников, стоит убрать жгут — и кровь снова начнёт хлестать фонтаном.

Дальше погрузили Тарасевича на заднее сиденье председательского «уазика», я сел на переднее, и мы погнали в Куракино. Лесник на своём «газоне» следовал за нами, чтобы сдать браконьера участковому.

Тарасевича зашивала сама Ряжская. Мог бы и я это сделать, имею и такой навык, но зачем лезть поперёк батьки, как говорится… Она специалист, это её вотчина. Правда, удивилась, что после снятия жгута кровотечению полностью отсутствовало. Озвучила мысль про хорошую свёртываемость крови, другого ничего ей в голову не пришло.

В общем, если немного покаламбурить, то всё обошлось малой кровью. Ну а по поводу браконьеров большая шумиха не только в районе была. Уже на следующий день приезжал следователь, брал у нас с Байбаковым и Потапенко показания. Снова последовал вопрос про моё умение кидать ножи, я повторил ту же версию, которую озвучил леснику и председателю. И опять же, судя по физиономии следователя, тот не слишком мне поверил, но докапываться до меня не стал. Я простой интерн, грехов за мной не водилось, в амбулатории на хорошем счету, а что так удачно нож кинул… Так в жизни и не такие чудеса случаются.

А через пару дней приехал корреспондент из «Пензенской правды», писать очерк про героев, не испугавшихся вступить в схватку с вооружённым противником. И уже в третий раз мне пришлось объяснять, что удачный бросок получился случайно. Через день вышла большая статья, эту вырезанную из газеты полосу в амбулатории повесили на самом видном месте, а я на какое-то время наряду с Байбаковым стал в Куракино героем.

Тем временем у меня появился повод наведаться в Пензу впервые с начала моей интернатуры. Гришин просил позвонить ему примерно через пару недель после наших банных посиделок, я и позвонил. Договорились, что в ближайшее воскресенье я приеду на репетицию народного хора, а они исполнят мои (ну как бы мои) вещи в собственной обработке. А заодно и маму навещу, тем более что хор базируется на той же улице Карла Маркса, где мы живём, только кварталом выше. Маме я позвонил из амбулатории на работу, предупредил о приезде.

Когда я сообщил о поездке Евдокии, она восприняла это спокойно, не было просьб типа: «Возьми меня с собой». Тем более по графику у неё была работа. Опять же, пришлось бы вести Евдокию к нам домой, знакомить с мамой, а та воспитана в старых традициях, подумала бы, что мы уже практически жених и невеста, раз я их знакомлю…

Нет уж, при всей моей любви к этой женщине я не планировал связывать наши жизни. Да, так вот сложилось, что два месяца я живу с ней под одной крышей, и вполне естественно, что незамужняя молодая женщина и неженатый молодой мужчина в итоге оказались в одной постели. Это всё физиология, тем более забеременеть от меня Евдокия не могла. Собственно, ни от кого не могла до тех пор, пока я не ликвидирую последние спайки. Тут вот после этого происшествия на охоте подумалось, а что, если бы не в Тарасевича пуля попала, а в меня? И не в бедро, а в живот, к примеру. Помри я там на месте с развороченными кишками, и Евдокия так и осталась бы «пустоцветом».

В общем, в воскресенье я на перекладных добрался до Пензы. С автовокзала, который всё ещё находился на Плеханова, напротив цирка (на Луначарского, на зады железнодорожного вокзала, он переедет в 1981-м), я сразу же отправился домой. Под дождём, который начал лить, как только мы подъехали к городу. И зонта у меня с собой не было; отправляясь летом в Сердобск, я как-то такой мелочью не заморачивался. Нет, мог бы, конечно, одолжить у Евдокии, но не стал. Не люблю лишнюю тяжесть таскать, да и погода на момент отъезда была вполне приличной.

От автовокзала до дома добрался на 8-м автобусе, в это время он ещё ездил по Московской, которая только десятилетия спустя станет пешеходной.

— Сенечка!

Мама встала на цыпочки, расцеловала меня в обе щеки и повисла у меня на шее. Потом поила чаем со своими фирменными пирогами, всё расспрашивала про моё куракинское житьё-бытьё. Настало время услышать вопрос и про Евдокию, про которую мама упоминала в ответном письме, но я быстро свернул эту тему, мол, живём под одной крышей — и на этом всё.

Я же поинтересовался её здоровьем и здоровьем любимой тётушки.

— Чувствую себя молодой, — с довольной улыбкой заявила мама. — Больше того, на улице мужчины мне вслед заглядываются. Уже и не помню, когда подобное случалось.

Ну ещё бы, я тоже отметил, что мама за эти месяцы ещё больше похорошела. Плечи расправились, спина прямая, даже морщины частично разгладились. Больше сорока и не дашь!

— Ты у меня ещё жениха найдёшь, — подбодрил я её.

— Ой, да ладно, скажешь тоже!

Она со смехом отмахнулась, но при этом щёки её предательски заалели. А ведь и правда. Молодая она ещё у меня, ей бы и впрямь замуж выйти за ровесника или чуть постарше. А то с тех пор, как вдовой стала, могла не раз найти себе пару, женщиной она ещё тогда оставалась видной. Но так и хранила верность ушедшему мужу, меня растила в одиночку. А с другой стороны, нашла бы она кого-нибудь, и как бы ко мне относился приёмный отец? Вполне могли не найти взаимопонимания, ещё неизвестно, чем бы всё кончилось. А сейчас я уже взрослый молодой человек, у меня своя жизнь, у неё своя, пусть выходит за кого хочет, лишь бы не алкаш был и не мразь по характеру.

Правда, квартиры у меня своей пока нет, и вполне вероятно, что по окончанию интернатуры я, как и в прошлой жизни, останусь работать в Пензе, и до собственной свадьбы так же буду жить с мамой. Тогда желательно, чтобы она переехала жить к мужу… А если не захочет, а если она его к нам пропишет? Хм, вот ведь засада какая…

Когда я вышел из дома с намерением спокойно дойти до здания, где базировался хор профсоюзов, дождь уже кончился, так что я снова был без зонта. Приглушённые голоса, звуки балалаек и баянов доносились на улицу, насмотрят на закрытые окна и форточки. На входе сидела старенькая вахтёрша, которая велела подождать и отправилась докладывать Гришину, что пришли по его душу. Не прошло и минут, как в её сопровождении появился сам Октябрь Васильевич.

— Арсений Ильич, с приездом! Никак не забуду ту баню… Я ведь после того сеанса массажа в бане чувствую себя словно заново родившимся. И знаете, уже неделю не курю, хоть и с огромным трудом это даётся. С кофе пока совсем завязать не смог, но его употребление сократил до минимума… Ну что, готовы послушать свои творения в нашей обработке? Но для начала я вас представлю нашему хору.

Почти весь хор я видел на выступлении в Куракино, многие лица запомнил. На меня же, сидящего в зале, тогда вряд ли кто-то из них обратил внимание, так что с их стороны это действительно было знакомство. В общем, мужчинам пожал руки, женщинам ручки поцеловал… Шучу, обошлось без целования, мы так же обменивались рукопожатием, только их ладошки я сжимал не в пример мягче.

Ну а дальше я сидел на не очень удобном стуле в углу репетиционной и слушал вариации песен, написанных Игорем Матвиенко для «Любэ». Что сказать, аккомпанемент из балалаек, домр, гармоней и прочих русских народных инструментов на меня особого впечатления не произвёл, куда с большим бы удовольствием я послушал классический, эстрадный. Но вот голоса… Да-а, тут было что послушать, когда и солист свою партию работал, и когда вступал хор. Преимущественно мужской, хотя и редкие вкрапления женских голосов не казались чем-то инородным.

Если брать в общем и целом, то впечатление от увиденного (хотя, конечно же, прежде всего услышанного) получилось довольно приятное. О чём я и сказал Гришину, не без волнения ожидавшего моего вердикта по исполнении четырёх песен одна за другой. Октябрь Васильевич скромно улыбнулся:

— Что ж, я надеялся, что вам понравится. Рад, что так и вышло. Скоро у нас выступление в Москве по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской революции, и мы собирались одну или даже две ваших песни на этом правительственном концерте исполнить. Если, конечно, редактор не забракует, но я почему-то уверен, что всё обойдётся. А так как концерт в записи будут транслировать по телевидению, то о вас узнает вся страна.

— Это здорово, — пробормотал я, не зная, как относиться к подобной ситуации.

Как ни крути, в прежней жизни я человеком был хоть и известным, но, как говорится, в узких кругах. А тут мне светит и в самом деле всесоюзная известность? Понятно, что не уровня Пахмутовой с Добронравовым, но всё же меня на весь Союз представят в качестве автора этих песен. Что-то как-то не очень хочется мне такой известности, нет во мне такой тяги к славе. Тем более чужой, учитывая, что песни написаны не мной.

— Помните, я говорил, что в Пензе есть представитель ВААП? — вывел меня из размышлений голос Гришина. — Мы с ним накануне договорились, что он подойдёт к часу дня, и мы оформим всё в надлежащем виде. Сколько сейчас времени? А то я часов не ношу…

— Половина первого.

— Ну то есть ждать осталось совсем недолго. Кофе хотите? Пью, как уже говорил, сейчас редко, но запасы держу. У меня настоящий, а не какой-нибудь цикорий или ячменный напиток.

— Лучше бы чай… Но можно и кофе, — благосклонно согласился я.

Пока я в уголке смаковал ароматный напиток, хор продолжал репетировать, теперь уже свои вещи. С точки зрения дилетанта, коим я себя считал в вопросе русских народных песен, звучало очень даже прилично, особенно когда слышишь это вживую.

Представитель ВААП появился ровно в 13.00. Завидная точность, которая, как известно, является вежливостью королей.

Впрочем, этот мужичонка в потёртом плаще, лоснящимися рукавами пиджака мышиного цвета и такого же цвета брюках с чуть отвисшими коленями на короля походил мало. Но главное, что дело своё знал, и на оформление авторских прав на написанные Гришиным от моего имени партитур ушло не более десяти минут.

— Наверное, я тоже пойду, — сказал я, когда вааповец попрощался и ушёл. — Через час с небольшим последний автобус на Сердобск.

— Конечно, конечно, — закивал Гришин. — Только вот что, Арсений Ильич… Я не так давно с одним своим знакомым общался, это Андрей Васильевич Семибратов, председатель Облпотребсоюза. Хороший человек, и на наших концертах часто с женой бывает. Я ему рассказал про ваш чудо-массаж, так он попросил меня вас с ним познакомить. Дело в том, что у Андрея Васильевича ишиас[28]. Из-за этого сидеть долго не может, боль через седалищный нерв бьёт аж до стопы. А у него постоянно всякие заседания, где особо не побегаешь, часами сидеть приходится. Представляете, как человек страдает⁈

— Хотите, чтобы я и с ним поработал?

— Если вам не сложно.

В глазах Гришина было столько мольбы, что я вздохнул:

— Можно, конечно, но когда? Я же сегодня уезжаю.

— Насчёт времени договориться не проблема, он найдёт. Главное, что от вас получено принципиальное согласие. Как ему можно с вами связаться?

— Могу дать телефон нашей амбулатории.

— Отлично! — он достал из внутреннего кармана пиджака маленький блокнотик и карандаш. — Диктуйте.

На рейс в Сердобск я успел, прибыл в седьмом часу вечера. А вот в Куракино уехать удалось только с попуткой, так как последний автобус в село отчалил за сорок минут до моего приезда в Сердобск. Но ничего, добрался.

Евдокия вышла встречать меня на крыльцо. И грусть в её глазах мне совершенно не понравилась.

— Что случилось? — спросил я, стягивая с плеч рюкзак, в котором лежали три десятка маминых пирожков.

— Фёдор Кузьмич заходил, тебя спрашивал.

— На предмет?

— На следующей неделе на твоё место специалист из Земетчино приезжает. Вернее, специалистка. А ты уедешь обратно в Сердобск.

Она отвела взгляд и закусила губу, а я сел на ступеньку. Вот так вот… Знал, что рано или поздно этот день настанет, а всё равно как обухом по голове. И самое главное, даже не знаю, радоваться или горевать.

— Пойдём в дом, я ужин уже приготовила, тебя ждала.

Я тяжело поднялся, подхватил рюкзак. За столом сидели молча, в глаза друг другу старались не смотреть. Я с трудом осилил под чай два маминых пирожка, Евдокия ограничилась одним, при том, что совсем не ужинала, а села только со мной почаёвничать.

— Вот, значит, как, — наконец выдохнул я, механически поглаживая нагло забравшегося ко мне на колени Рыжика. — Совсем немного нам вместе быть осталось.

— Да, совсем немного, — чуть слышным эхом повторила Евдокия.

Наконец наши взгляды встретились. Я накрыл своей ладонью ладонь Евдокии, она не отдёрнула руку.

— Там фильм-концерт по телевизору начинается, — сказала она. — Посмотрим?

Мы перебрались в зал, уселись на диван. Фильм-концерт оказался какой-то совершенно неинтересной ерундой, атак как мы сидели вплотную друг к другу, и наши бёдра соприкасались, то моё мужское естество довольно быстро налилось кровью. И в какой-то момент моя рука невольно нырнула в вырез домашнего, в цветочек, платья Евдокии. Пальцы скользнули по торчавшему соску, который я чуть заметно сжал.

— Сеня, — тихо простонала Евдокия. — Не здесь. Рыжик.

Да уж, эта рыжая скотина пялилась на нас во все свои зелёные с вертикальными зрачками глаза. Заниматься при ней любовью у меня совсем не было желания. А потому я просто подхватил Евдокию на руки и отнёс в её спальню. Здесь кровать была всё-таки побольше и не так скрипела, нежели в моей комнатушке.

А когда всё закончилось, и мы, как обычно после близости, лежали, выпитые друг другом до дна, с закрытыми глазами, переживая только что испытанные Евдокия тихо спросила:

— Арсений, ты меня любишь?

У меня от такого вопроса аж сердце на пару мгновений перестало биться. В мозгу тут же лихорадочно промелькнула мысль — зачем она это спросила? Раньше никогда таких вопросов не задавала. Тем не менее, восстановив ритм сердца, я так же тихо ответил:

— Если бы не любил — мы сейчас не лежали бы с тобой рядом,

— Да нет, я не совсем в этом смысле… Вот смотришь индийские фильмы, там вроде и постельных сцен нет, а всё наполнено любовью.

— Ну, жизнь — это не совсем кино, тем более индийское, — улыбнулся я в темноте. — Но можешь верить, я тебя люблю во всех смыслах. И буду по тебе очень сильно скучать.

Последовала продолжительная пауза, слышно было только наше тихое дыхание.

— Я понимаю, что всё это между нами несерьёзно…

— Что значит несерьёзно⁈

— Подожди, дай скажу… Ты скоро уедешь. Не сможешь ты остаться, даже если бы это было в твоей воле. И меня с собой не возьмёшь. Зачем тебе женщина, которая не сможет подарить тебе ребёнка? А какой смысл жить без детей? Да я и сама никуда отсюда не уеду. Здесь я родилась, здесь у меня дом и работа, всё село для меня практически одна большая семья. Поэтому… Поэтому я хочу, чтобы ты знал — ты мне ничем не обязан. Эти месяцы стали для меня самыми счастливыми в моей жизни, и я за это тебе очень благодарна. Надеюсь, что и я тебя не разочаровала.

Наверное, я должен был что-то ответить, но у меня ком стал в горле, который никак не хотел проглатываться. Вдобавок ещё и в носу защипало. Наконец выдавил из себя:

— Пожалуй, ты права, никто никому ничем не обязан. Вот только насчёт того, что ты не можешь иметь детей… Послушай моего совета, скатайся в Пензу, пусть тебя как следует посмотрят. Бывали в истории медицины случаи, что спайки чудесным образом… хм… рассасывались. Я сам тебе выпишу направление. Обязательно съезди.

Этой же ночью я довёл начатое пару недель назад до логического конца, убрав последние спайки. И уснул после этого практически сразу.

Утром, заявившись в амбулаторию, почти сразу же столкнулся с Ряжской.

— Здравствуйте, Арсений Ильич! Слышали уже новость?

— Про то, что мне замену наконец нашли?

— В курсе, значит… Три дня вам осталось, так что приведите все дела в порядок, хотя знаю, что у вас и так всё по полочкам разложено в буквальном смысле этого слова. Хочу заметить, что мне лично, да и, думаю, всему нашему коллективу, приятно было провести с вами бок о бок эти два месяца. Вы показали себя не по годам грамотным специалистом. От меня вам будет отличная характеристика.

— Спасибо, Валентина Ивановна!

— Да не за что, вы действительно проявили себя с самой лучшей стороны… И кстати, помните Тарасевича? Ну, которого на охоте ранили, и вы ему оказали первую помощь? Так вот, звонил, благодарил, и вас в первую очередь. Сказал, что если бы не вы…

— Как он себя чувствует? — не очень тактично перебил я Ряжскую.

— Я тот же вопрос ему задала, говорит, уже со дня на день закроет больничный и выйдет на работу. А я всё не могу забыть, как зашивала ему рану. Как могла быть перебита бедренная артерия, если под кожей мышцы вообще не повреждены? Есть входное и выходное отверстия, но только на коже и мышцы повреждены совсем немного, просто небольшая выемка в несколько миллиметров глубиной. Тогда в запарке я удивилась, но и только. А потом даже спать не могла, но так этому никакого объяснения и не нашла. Может быть, у вас есть мысли по этому поводу?

Я пожал плечами, всем видом демонстрируя, что не имею по этому поводу абсолютно никаких мыслей.

— Ну что ж, — вздохнула Валентина Ивановна, — нет так нет. Можете идти на своё рабочее место.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вторая жизнь Арсения Коренева

Примечания

1

Пластиковые бутылки были впервые использованы в коммерческих целях в 1947 году,

2

Отсылка к роману «Скотный двор» Джорджа Оруэлла

3

Через тернии к звёздам (лат)

4

СНО — Студенческое научное общество

5

Адрес Третьяковской галереи

6

НПВП — нестероидные противовоспалительные препараты — группа лекарственных средств,

7

АХЧ — административно-хозяйственная часть

8

Бытовой газ не имеет ни запаха, ни цвета, поэтому для безопасности людей специально проводят его одоризацию. Газу придают специфический запах,

9

«Cito» с латинского переводится «срочно». Поэтому в медицинской терминологии эта пометка значит,

10

Острый инфаркт миокарда

11

В письме Минздрава СССР от 11.12.1954 № 02–19/21 указано, что медработники могут спать во время дежурства,

12

РТС — ремонтно-техническая станция. До 1958 года — МТС — машинно-тракторная станция

13

Имеется в виду самый популярный сорт рудбекии рассеченной — Goldball, что в переводе означает Золотой шар. Такое точное название для растения,

14

У автора были два велосипеда «ЗиФ». Один был куплен родителями в юном возрасте,

15

«В СССР секса нет» — вырванная из контекста и ставшая крылатой фраза,

16

Эстрогены — группа женских половых стероидных гормонов

17

В оригинале фраза звучит следующим образом: «Всё есть яд, и ничто не лишено ядовитости; одна лишь доза делает яд незаметным»

18

Итальянское красное сухое вино

19

ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий. Вид лечебно-исправительного учреждения, предназначенного для тех,

20

Чувство собственной важности

21

ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение. Вспомогательная репродуктивная технология, чаще всего используемая в случае бесплодия

22

Прокладки из резинового материала, находятся на дужках

23

МТС — машинно-тракторная станция

24

Всесоюзный день работников сельского хозяйства в СССР с 1966 года отмечался во второе воскресенье октября

25

Выражение родилось из притчи про мышей, которые хотели стать ежами

26

У автора слов Виктора Пеленягрэ идёт отсылка к стихотворению Есенина «Несказанное, синее, нежное…».

27

Французский вариант названия кровоостанавливающего жгута

28

Пояснично-крестцовый радикулит. Связан с компрессией или повреждением седалищного нерва. Этот нерв проходит от нижней части спинного мозга,

Content

Вторая жизнь Арсения Коренева

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Nota bene

Примечания