Кэрол Нельсон Дуглас

Кот в малиновом тумане

Пролог:

Герой в львиной шкуре

Я желаю сделать заявление. Немедленно.

Миллионы телезрителей видели рекламу, на которой гигантский позолоченный, типа, лев в стиле ар-деко вышагивает по засыпанному песком Лас-Вегасу. Он там потягивается, потом садится и превращается в этакого хайтековского сфинкса. С магической помощью компьютерной графики новый отель компании «MGM» и парк развлечений вырастают из его задней части и разворачиваются наподобие павлиньего хвоста из зеленого стекла.

Так вот, запишите: меня не впечатлило!

В этом городе только один главный кот, и его имя — Полуночник Луи.

Даже отсюда мне видно пробковую доску для разных заметок на кухне, на которую моя пиарнутая компаньонша прикрепила очередной портрет вашего покорного слуги, вырезанный из газеты.

Впрочем, там смотреть не на что: я на нем выгляжу, как будто меня драли собаки. Уши прижаты, глаза полузакрыты, а то, что надо мной нависает и выглядит, как НЛО, — на самом деле кислородная маска из прозрачного пластика. Этот снимок увековечил момент моего якобы спасения из лап мучителя кошек во время последнего приключения. Доблестный пожарник типа подносит спасительный кислород к моему жаждущему рту после того, как меня офигачили хлороформом и затолкали в брезентовый мешок.

В общем, этот героический момент на картинке слова доброго не стоит. Не стоит даже трехдневного подкопа под полом клетки для зябликов.

Достаточно сказать, что я сам спланировал и осуществил свое бегство из брезентового мешка. Я как раз готовился мужественно броситься на помощь мисс Темпл Барр, чтобы спасти ее от преждевременного поджаривания, когда этот придурок пожарный ввалился и помешал. Мне этот кислород был нужен, как рыбке зонтик! Но явно лишнему в той сцене пожарному надо же было что-то делать, чтобы красиво выглядеть в глазах прессы. Я на этом снимке не являюсь ничьей жертвой, кроме идиота-фотографа, поймавшего неудачный кадр!

В настоящий момент, однако, каждый опоссум верит, наблюдая знамения времени, что именно тот мускулистый придурок из семейства кошачьих в телевизоре — единственная модель для плаката с девизом «Ветер перемен».

Гранд-отель «MGM» не только воздвигся вновь вдали от прежнего пепелища на Стрипе (теперь там «Бэлли»), но грандиозно расширился, открыв 5005 номеров — больше всех в мире. Его новые модные веяния разделяют отели «Люксор» и «Остров сокровищ». Однако, знаете, что я вам скажу? Лас-Вегас, столица бандюганов, штаб-квартира хуцпы[1], нервный центр непристойностей — предан и продан.

Главная игра в этом изувеченном городе теперь носит название, которое заставит стриптизершу замереть на месте посреди раздевания. Оно даже может пронзить душу букмекера прямо там, где она располагается: в заднем кармане, в бумажнике с купюрами.

Это название — Семейные Ценности.

Можете называть меня циничным, но, с моей точки зрения, семейные ценности никогда не провозглашаются с таким энтузиазмом, как во времена, близкие к последней черте, когда все висит на ниточке. А в Лас-Вегасе в наши дни эта ниточка тоньше, чем полоска незагорелой кожи, оставленная стрингами.

И мы к ней подошли потому, что азартные игры превратились в национальный вид спорта. Лас-Вегас больше не тот знаменитый Город Греха, которым был когда-то. В наше время у обывателя имеется Атлантик Сити и лотерея в каждом штате. У него также есть теперь индейская версия рулетки, ранее известная под названием «бинго резерваций». Все эти легализованные формы азартных игр сегодня охватили больше штатов, чем звезд на флаге старой конфедерации.

Мой родной город, мекка пустыни Мохаве[2], нынче должен суетиться вдвое больше, чем в былые времена, чтобы завлечь прежнее количество публики; он вынужден стать привлекательным для абсолютно новой категории клиентов.

Что сказать?.. Лас-Вегас — суперзвезда шика и блеска — превратилась в унылое семейное шоу. Этого достаточно, чтобы заставить какого-нибудь домашнего котишку растроганно всхлипнуть в плошку с персиковым соком.

К счастью, я в последнее время не пил ничего крепче воды, иначе подумал бы, что мне все это мерещится.

О, да, в этом городе многое заслуживает порицания, но к чему сотрясать воздух зря? Ползучее вторжение порядочности вряд ли стоит моего внимания. У меня достаточно своих проблем. Например, этажом выше поселилась черная, как ночь, малышка, которая отзывается на имя Икорка. Ее уличная кличка — Полуночница Луиза, и только мне одному известно, что это значит. К счастью, она пока не знает моего имени, иначе бы мне хана. Должен признаться, что боюсь этой темпераментной пушинки больше, чем любого телевизионного льва ростом с трехэтажный дом, наряженного в блестящее трико.

Вдобавок, этажом выше этой Икорки рыщет златовласая Карма, существо крайне нелюдимое, склонное кусаться.

Прикиньте, был ли когда-нибудь на свете чувак, который бы испытывал подобные страдания?

Вдобавок к оскорблениям и ранам, полученным мною, моя собственная компаньонка, мисс Темпл Барр, постоянно пропадает где-то до поздней ночи, по горло занятая своими связями с общественностью.

Кому-нибудь вообще есть дело до того, что этот город валится в тартарары? Кто-нибудь озабочен тем, что Полуночник Луи страдает от естественных проблем личного плана, заключающихся в зове природы? Может, кому-нибудь небезразлично, что экономика восьмидесятых, беззаботное время сплошных удовольствий, фривольности и излишеств, полностью разрушена в горьких девяностых? Что колокол новых времен звонит по нам?

Ответ, разумеется, — веское «нет».

Дернув усами в кромешной тишине, я положил голову на сложенные лапы и заснул.

Глава 1

Благословенны чада и твари бессловесные

— Сколько… — Темпл смотрела на лысенького, лепечущего и скачущего младенца, собираясь задать вежливый вопрос о возрасте и безуспешно подыскивая безопасный синоним слову «это».

Ее усилия не увенчались успехом.

Следовало провалиться сквозь землю.

— Ему… ей?.. — выпалила она, наконец.

— Корице уже пять месяцев, — сообщила Вэн фон Райн, незаменимый менеджер отеля и казино «Хрустальный феникс», с законной гордостью матери.

— Корица, — растерянно повторила Темпл. — Наверное, вы зовете ее Кора… для краткости.

Ей самой стало неудобно за это глупое замечание, но, по крайней мере, она выяснила пол ребенка… скорее всего. В наше время ни в чем нельзя быть уверенной — родители повадились давать детям гендерно-нейтральные имена. Однако, подобная неуверенность может повредить ей в глазах потенциального работодателя.

К счастью, материнская гордость делает женщину глухой. И, очевидно, слепой.

— Правда, она прелесть? Конечно, нескромно так говорить… — Вэн, изящная пастельная блондинка, гроза всех служащих в округе и в «Хрустальном фениксе», в частности, прижала Корицу к плечу и похлопала по спинке, чтобы та отрыгнула. — Ники хотел назвать ее Николь. Я еле убедила его, что французские имена в наше время уже не котируются. Мужчины такие упрямые.

Вэн фон Райн сдвинула бровки, осуждая намерение своего мужа дать ребенку имя, созвучное его собственному, а Темпл вспомнила слухи о том, что имя Вэн — сокращенное от Ваниль. Это делало маленькую Корицу продолжательницей материнской полки со специями. Мужчины — явно не единственные слепые упрямцы в этом мире.

— Как там Луи? — спросила Вэн тоном, каким говорят, желая уделить, наконец, внимание членам семейства гостя.

— Что?.. — Темпл слегка обалдела от внезапной смены предмета разговора, что было простительно, поскольку разыгрывание пылкой любви к младенцам притупило ее обычно живые мозги. Больше всего пиарщики ненавидят то, о чем не имеют ни малейшего представления.

— О, вы, может быть, хотите подержать ее на ручках? — тон Вэн фон Райн на этот раз показывал, что она буквально отрывает свое сокровище от сердца.

— Ах, нет, не надо, спасибо!.. Луи?.. А, вы имеете в виду кота?

— Да, — улыбка мадонны на устах Вэн подчеркивала безмятежность светлого облика блондинки. Принцесса Греза не умерла, она воскресла прямо к вечерним новостям. — Но Луи не любит, когда про него говорят «кот». В нем нет ничего от животного.

«Да уж, это точно», — пронеслось в голове у Темпл.

— У Луи все… прекрасно. Простите, что он удрал из «Хрустального феникса»…

Вэн кивнула ошивающейся поблизости юной няньке, и та как раз успела подхватить дитя, прежде чем оно срыгнуло гороховый супчик от фирмы «Кербер» на мамин безумно дорогой костюм цвета шампанского от Версаче. Прямо кадр из фильма «Изгоняющий дьявола».

— Мы по нему скучаем, — призналась Вэн с очаровательной простотой.

— Я тоже — время от времени, — выпалила Темпл, не подумав. — Ну, в смысле… он же приходит и уходит, когда захочет…

Вэн фон Райн кивнула:

— Луи — самостоятельная личность. Ники, наконец, убедил меня, что пытаться его удерживать — сизифов труд. Мне приятно, что Луи нашел у вас пристанище на почти постоянной основе.

– «Кошачье счастье», — поделилась Темпл.

— Что, простите? — почти незаметные брови Вэн фон Райн вежливо приподнялись, точно призрачные гусенички.

— Луи никогда не покинет свою миску с «Кошачьим счастьем», — объяснила Темпл доверительно. — Особенно теперь, когда я кладу сверху креветки в креольском соусе. Много креветок. Несколько банок. «Кошачье счастье» — очень полезный корм. Вот насчет креветок не уверена.

— Ясно, — теперь, когда Корицу унесли, Вэн фон Райн явно не интересовало обсуждение питательных смесей. Она вздохнула: — К теме вашего сегодняшнего визита. Ники настаивает, что пора полностью обновить интерьер. Я полагаю, он прав, учитывая такое нестойкое внимание американской публики. В Европе отели славятся как раз своей незыблемостью, а не ежегодными обновлениями.

Темпл вспомнила загорелого итальянского Ромео, сопровождавшего жену во время визита в Конференц-центр несколько недель назад, чтобы заявить свои права на Луи. К счастью, их предприятие не имело успеха. Увезенный в серебряном «корвете», Луи вернулся к ней на своих двоих, покончив тем самым со своим полуофициальным проживанием в «Хрустальном фениксе». Раньше Темпл интересовало, почему он предпочел ее квартиру. Но теперь, принюхавшись, она поняла: стойкий запах младенца в воздухе, смесь детской присыпки «Джонсон и Джонсон», памперсов и горохового супа. Должно быть, у Луи аллергия на все детское. Ну, и не будем забывать о «Кошачьем счастье», конечно.

— По-моему, «Хрустальный феникс» полностью отремонтировали всего пару лет назад, разве нет? — спросила Темпл.

— Вот именно об этом я и хочу поговорить, — Вэн фон Райн, в отсутствие младенцев и зверей принявшая свой истинный деловой начальственный облик, сложила бледные наманикюренные руки на покрытой стеклом крышке полированного письменного стола. — Лас-Вегас меняется прямо на глазах, мисс Барр. Когда мы с Ники впервые представили публике восстановленный «Хрустальный феникс», классическая элегантность и безупречный стиль были в новинку в Лас-Вегасе. Теперь же… нет, я не могу сказать, что город сделался более изысканным, однако маркетинговые ходы изменились. Приходится идти в ногу со временем. «Хрустальный феникс» не собирается менять свой классический имидж, который создал ему репутацию, но мы вынуждены отдать должное современным экономическим запросам. Нам следует предложить публике план семейного отдыха.

Темпл сосредоточенно кивнула. Она никогда не испытывала пылкой любви к Лас-Вегасу, хотя всегда отдавала должное его простодушию в потакании низменным инстинктам. Но пылкий, живой, вытягивающий деньги город, о котором мечтал в сороковых Багси Сигел[3], город, который прогремел в пятидесятых, вырос во все стороны в шестидесятых, этот город, который резвился в семидесятых и пускал пыль в глаза в восьмидесятых, — в девяностых пошел ко дну.

Лас-Вегасу требовалось нечто большее, чем простая подтяжка лица, чтобы состязаться с Диснейлендом и розыгрышами лотереи по телефону. Он должен был показать что-то еще, кроме девочек, азарта и мигающих огней. Что-то еще, кроме даже компьютеризованных игральных автоматов и кое-где встречающихся признаков высокого класса. Он должен был принять программу развлечений для всей семьи.

— Джонни Даймонд, наш певец, исполнитель баллад, всегда был несколько старомоден — и именно поэтому сейчас его песни взлетели на гребень волны. Внутренней отделкой отеля я занималась лично, и она обновлена по максимуму.

Темпл вздрогнула на последнем слове — по личным причинам.

— Наш кордебалет, — продолжала Вэн с нескрываемым удовлетворением, — всегда больше напоминал «Лидо» в Париже, чем «Лэйс энд Ласт»[4] в даунтауне Вегаса. Но я признаю, что «Хрустальный феникс» не слишком привлекателен для пролетарской публики. Мы должны сменить курс, чтобы привлечь полноценные семейные заезды, которые в наши дни вдруг стали необходимы Лас-Вегасу. Мисс Барр, вы могли бы составить для нас программу, которая сконвертировала бы просто «класс» в «семейный класс»?

— Ну и задачка, — сказала Темпл, чтобы выиграть время. — Наверное, мне нужно сначала осмотреть поле деятельности.

— Отличная идея, — Вэн фон Райн нажала кнопку вызова на столе.

Спустя мгновение раздался стук в дверь, и в офис вошел молодой человек.

— Ты звонила? Твоя рабыня куда-то отлучилась, а я проходил мимо и решил посмотреть, что стряслось.

— Ральф, — Вэн явно не испытывала радости от его визита, — мисс Барр нужно провести по отелю и все показать. Ники здесь?

— Ники всегда где-то здесь.

Ленивая усмешка Ральфа показалась Темпл знакомой, — не только своим легким нахальством, но и самой формой губ и очертаниями лица.

Имя «Ральф» не слишком подходило этому смуглому двадцати с чем-то летнему парню со вкрадчивой повадкой, в костюме цвета сливочного мороженого от Нино Керутти, призванном растапливать женские сердца на расстоянии ста шагов. Если бы Вэн фон Райн не назвала его Ральфом, Темпл приняла бы его за местного исполнителя баллад Джонни Даймонда.

— Другими словами, — сказала Вэн, нахмурившись, — Ники никогда нет в поле зрения, когда он нужен. Боюсь, тебе придется самому сопровождать мисс Барр.

Ральф пожал плечами, изысканно подчеркнутыми пиджаком безупречного пошива.

— Да без проблем.

Его изучающий взгляд скользнул по Темпл, которой только что исполнилось тридцать, так что она была для него старушкой.

— Это один из братьев Ники, — сухо представила Вэн. — Надеюсь, с ним вы будете в безопасности.

— Правда? — спросила Темпл с проснувшимся интересом.

Семейка Ники Фонтаны была живой легендой Лас-Вегаса. Она отличалась невероятным количеством братьев (девять или десять, насколько Темпл смогла припомнить), их вызывающей элегантностью и предположительным членством в рядах мафии. Сам-то Ники, конечно, был вполне респектабельным бизнесменом — покупка и реставрация «Хрустального феникса» и женитьба на Вэн фон Райн, дочери менеджера отеля из Германии, завоевали ему эту репутацию. Остальные парни Фонтана были не женаты и нигде официально не работали. Темпл никогда раньше не встречала никого из этой семьи во плоти, кроме самого Ники, и теперь нашла их породу привлекательной, но чересчур вызывающе смазливой, чтобы принимать всерьез.

Ральфу удалось опередить ее на пути к двери офиса так легко, точно он умел телепортировать, и распахнуть дверь перед ней. Обычно Темпл терпеть не могла подобные галантные выходки, которых полно в старых фильмах, но брат Фонтаны был слишком легендарной личностью, чтобы делать ему выговор.

Она проплыла к двери в своих классических лодочках от Ивана Пиконе, надеясь, что выглядит столь же стильно и делово, как Вэн фон Райн с ее тевтонской кровью. Для ведения дел огромного отеля в центре Вегаса были, на взгляд Темпл, не лучшие времена, они, эти дела, требовали гораздо больше времени, чем она согласна была бы потратить при сохранении достаточно расслабленного стиля жизни.

И все равно, если бы ей предложили назвать ее любимый отель в Лас-Вегасе, она, не задумываясь, выбрала бы «Хрустальный феникс». И не только по личным причинам (например, потому, что Луи раньше обитал здесь, или потому, что именно в здешнем ресторане на крыше Макс Кинселла сообщил ей о покупке их общего кондоминимума в «Серкл Ритц»).

Темпл сдвинула брови. Лучше не вспоминать. Не надо позволять прошлому бросать тень на настоящее.

— Вы, вроде, знакомы с нашим отелем, мисс Барр? — спросил Ральф с улыбкой, в которой сквозило даже нечто похожее на смущение. Похоже, элегантные братья Фонтана начинали скромными упаковщиками продуктов в супермаркете.

— Я, в общем, знакома со всеми публичными местами, — сказала Темпл, — но не во всех подробностях. В каждом отеле есть разные любопытные местечки.

— Любопытные местечки — мой конек, — сообщил Ральф и простер руку, точно гид, начинающий тур. Скорее всего, для того, чтобы дать ей получше разглядеть золотой овал римского перстня — настоящего римского перстня. Подлинный антиквариат.

Интересно, где братья Фонтана берут деньги? Вряд ли от своего прославленного дядюшки, Марио Фонтаны по прозвищу Мачо. По крайней мере, не в открытую.

Темпл почувствовала некоторую тревогу от того, что, похоже, связалась с неподходящей компанией. Конечно, «Хрустальный феникс», а также сам Ники и Вэн фон Райн пользовались прекрасной репутацией в обществе, но вот остальные братья — нет. С другой стороны, если говорить о сомнительных связях, у Темпл и у самой было рыльце в пушку — благодаря Максу Кинселле, который в настоящий момент разыскивался Интерполом.

А Ральф, меж тем, был неплохим гидом. Когда он не хвастался такими обыденными местами, как лобби с зимним садом, игральными столами, обтянутыми тончайшей замшей, и бассейном, обсаженным пальмами, он-таки показывал Темпл любопытные местечки.

— Мемориальный пруд имени Луи, — торжественно сообщил он, склонив голову и скрестив руки на груди. Они остановились у клумбы с цветущими каллами.

Темпл заглянула в затененную лилиями глубину, где огромные толстые рыбы с золотистой чешуей носились по кругу, как рассерженные пираньи.

— Роскошные золотые рыбки! — признала Темпл.

— Личные угодья шеф-повара Сонга. И не вздумайте назвать их при нем «золотыми рыбками». Или карпами. Мой брат Армандо однажды назвал их карпами, а шеф услышал и чуть не отрезал ему уши своим тесаком для мяса. Эти рыбы называются «кои». Но слово произносится так, будто между «к» и «о» есть еще коротенькое «у». Вот так: «к-уо-и».

— Куои, — повторила Темпл, тронутая тем, как обстоятельно Ральф все это объяснял. Она и так знала название рыб, но не стала ему говорить, чтобы не разочаровывать. — А почему это мемориальный пруд Луи? Луи еще жив.

— Так ему просто повезло, что шеф-повар промахнулся. Этот котяра оказался чересчур быстрым, чего не скажешь по его виду. Толстяк постоянно ошивался вокруг пруда, пытаясь своровать рыбу. И всегда уворачивался от Сонга, уж поверьте мне.

Темпл, конечно, поверила, и они пошли дальше, на роскошную кухню отеля во всем ее стальном блеске, где и встретились лично с шеф-поваром Сонгом, его многочисленными помощниками, а также его прославленным тесаком для мяса.

Потом ее провели по огромным подвальным помещениям, начиная от гримерных хористок (места, явно вызывавшего повышенное внимание Ральфа), до огромного лифта под сценой, поднимающего декорации и реквизит наверх, к ожидающей публике.

— Это напоминает мне времена, когда я работала в театре «Гатри» в Миннеаполисе, — мечтательно сказала Темпл. Ее слова отдавались эхом в гулком подбрюшье сцены. — А как там, наверху?

Ральф отвел ее к другому лифту в дальнем углу подвала, и они поднялись на следующий этаж, в театр, где Темпл тут же принялась бродить по пустой сцене у потухшей рампы, под холодным сиянием нескольких верхних ламп, освещающих кресла в зрительном зале.

Ральф, явно не увлекающийся театром, остался за кулисами у выключателя.

Темпл не была на сцене с тех пор, как… о, кажется, уже целую вечность! Волшебный театральный дух невидимо витал в полумраке, точно Фокусник Макс, готовый развернуть магический мир своих иллюзий перед глазами ошеломленной публики. Доски сцены отвечали эхом на стук высоких каблуков Темпл, разнося ее шаги по залу до самых последних рядов.

В глазах Темпл каждый пустой театр выглядел одновременно романтичным и пугающим, точно спящее чудище, ежеминутно готовое проснуться и огласить тишину ревом и криками. В каждом театре чуткое ухо могло уловить неслышный отзвук всех драм, разыгрывавшихся в нем, обрывки ролей, слов, когда-либо звучавших на этих подмостках — и даже тех, что еще только будут когда-нибудь произнесены… Впрочем, это был театр в Лас-Вегасе, и его судьбой были пьесы такие же безвкусные, дешевые и пошлые, как большинство подлинных жизненных драм, разыгрывавшихся еженощно во всех казино и барах Вегаса.

Ральф пощелкал выключателем за сценой, подавая сигнал о своем желании двигаться дальше, и Темпл подавила в себе порыв произнести монолог Дездемоны, который помнила назубок со времен школьного драмкружка.

— Джонни Даймонд был здешней звездой уже тогда, когда я впервые приехала в Лас-Вегас, — сказала она Ральфу, — но я никогда не видела его выступлений.

Ральф закатил глаза в завистливом почтении:

— О, этот парень! Какой голос!.. На него всегда публики битком, со среды по воскресенье.

— А в понедельник и вторник театр не работает?

— Ага. Кроме тех дней, когда какая-нибудь заезжая группа выступает. Вот через несколько недель тут будет «Гридирон». Наверное, спортсмены какие-то.[5]

— «Гридирон»?.. Правда?! Они собираются приехать в этом году? — после важного кивка Ральфа она не смогла удержаться, чтобы немного не похвастаться: — «Гридирон» — это сатирическое ревю, оно ежегодно устраивается журналистами… я часто пишу для них репризы, и даже время от времени принимаю участие в представлении. Боже, неужели время пролетело так быстро, и они опять приезжают?.. Странно, что они мне ничего не заказали на этот раз.

— В смысле, этот «Гридирон» — всего лишь кучка газетных писак? — Ральф выглядел глубоко разочарованным. — А почему они тогда называются «Гридирон»? Чтобы людей дурачить?

— Их шоу высмеивает политиков, как местного, так и национального уровня. Это не просто писаки, это шейкеры-ньюсмейкеры. А «Гридирон» — потому, что они берут какого-нибудь политика, насаживают на шампур и кладут на решетку гриля. И поджаривают, пока он не подрумянится.

— Типа как хохмят над кинозвездами?

— Хохмят и разоблачают. Успех обеспечен.

— Ясно. Кстати, об успехах — вам надо прийти сюда, когда Джонни надрывает свое золотое горло: женщины прямо кидаются на него, швыряют на сцену ключи от своих комнат и всякое такое… типа…

— Причиндалы? — предложила Темпл дипломатично.

Ральф, явно незнакомый с этим словом, нахмурился:

— Ну, нет, не шандалы… скорее, лифчики. Джонни у нас глубоко женатый, прямо королева Елизавета, но им плевать. Сейчас он отпустил волосы, как у Майкла Болтона, так они вообще с ума сошли. Я вот решил тоже сделать хвостик. Нормально, как считаете?

Он повернулся спиной, чтобы Темпл смогла оценить аккуратный пучок глянцево-черных волос.

— Э-э-э… Мне кажется, это нарушает линию шеи.

— Ага. И еще я не представляю, как вы, девочки, зачесываете все это назад, чтоб держалось. — Он кинул взгляд на неуправляемую копну рыжих кудряшек на голове Темпл и снова сосредоточенно нахмурился. — Может, сережку?

Темпл автоматически потрогала мочку уха. Она что-то потеряла?..

— Да не вам. Мне. Как вы думаете?

— Мне кажется, перстня достаточно.

Он поднял растопыренные пальцы, демонстрируя перстень и ногти с безупречным маникюром, таким же аккуратным, как у Вэн фон Райн. Темпл невольно спрятала за спину свои собственные руки — на указательном пальце как раз сломался ноготь. Единственным безупречным в ее маникюре, сделанном собственными силами в домашних условиях, был лак — очень модный в этом сезоне цвет «изнасилованная роза».

— Ага, — Ральф продолжал любоваться своим сокровищем. — Эта штучка, между прочим, настоящий этот… артефакт! Не новодел какой-нибудь. Его раскопали возле Аппиевой дороги[6]. Не возле идиотской аллеи бутиков в «Цезарь Паласе», а настоящей. В Риме которая. Это такая улица, но типа очень старинная.

— Что ж, если я когда-нибудь буду в Риме, мистер Фонтана, обещайте, что устроите мне тур.

— Не вопрос. Пошли дальше, на крышу.

— Спасибо, не могу дождаться, — пробормотала она себе под нос, следуя за ним к лифту.

На крыше, четырнадцатью этажами выше, располагался приснопамятный ресторан «Фонтана Лонж», который сейчас выглядел довольно потертым. При дневном свете неоновые трубки сделались серыми и тусклыми, как в декорациях к старым черно-белым фильмам про чокнутых изобретателей.

Ральф вел ее дальше, пролагая путь по дебрям крыши, и держал за руку, чтобы Темпл не оступилась на гравийном покрытии.

— Что тут может быть такого интересного? — поинтересовалась она.

Усмешка Ральфа сделалась шире:

— Пентхаус Ники и Вэн.

— Я не уверена, что мы можем вторгаться на частную территорию…

— Почему? Их там сейчас нет. Вот, смотрите, тут площадка с джакузи. Клево, да?

«Очень мило, — мысленно скорректировала Темпл. — Очень, очень даже мило». Она рассмотрела отделанную панелями джакузи-спа, расположенную на деревянной террасе, кресла, небрежно разбросанные полотенца, тропические растения в кадках. Отличное место, чтобы смотреть на звезды… или на шоу огней, неоновую россыпь ночного Лас-Вегаса.

Ральф прилип к сплошь стеклянной стене пентхауса, прижав к ней лицо, затененное ладонями, чтобы лучше видеть.

Темпл занервничала:

— Мне кажется, нам не следует нарушать личное пространство… мы тут шастаем…

— Да что мы нарушаем-то? — возмутился Ральф. — Я же говорю, их тут нет. Между прочим, я родственник хозяина. Вы бы видели их спальню. Шик! Там даже санруф есть.

— Санруф?.. Окно в потолке, как в автомобиле?

— Ну да. Только больше. Огромное, прямо над кроватью. Отодвигается, и можно видеть все аж до Северуса, или как там эта звезда называется.

— Ну, правда, мистер Фонтана, я бы предпочла осмотреть э-э-э… более публичные места в отеле.

Ральф Фонтана неожиданно поднял руки, оттопырил ими уши, изображая слона, высунул язык и стал издавать идиотские звуки.

Темпл, лишившаяся дара речи, в панике решила, что семейка Фонтана, должно быть, подвержена припадкам внезапного безумия.

Ральф засмеялся и повернулся к ней от окна, приглаживая растрепавшуюся прическу:

— Малышка плакала. Я ее рассмешил. Она аж срыгнула гороховым супом. Слушайте, эта нянька такой персик, а? Вэн выписала ее из Англии. Высокий класс, как и весь «Хрустальный феникс».

Чувствуя себя последней вуайеристкой, Темпл прокралась к окну. К счастью, нянька стояла к ним спиной. Дитя у нее на руках выглядывало из-за плеча девушки и в данную минуту улыбалось, как хэллоуиновская тыквочка.

— Давайте смываться, пока нас не арестовали, — выдохнула Темпл, удирая без оглядки по засыпанной гравием крыше.

Ральф Фонтана скоро догнал ее. Впрочем, тур был почти закончен, хотя они почему-то не поехали вниз, а вернулись на седьмой этаж. Там гид торжественно подвел ее чуть ли не под фанфары к дверям номера 713.

— Это же просто номер, — удивилась Темпл.

— Ничего подобного. Это люкс, — возразил Ральф.

— Ну и что? Во всех отелях есть люксы.

— Не такие, как этот, — Ральф извлек из нагрудного кармана старинный ключ с фигурной бородкой.

Это явно был кульминационный момент их путешествия. Ральф отпер дверь, толкнул ее и осторожно вошел, придерживая Темпл за своей спиной, как будто стараясь защитить от того, что находится внутри.

Что там такое? Встреча с главарями мафии, убивающими непрошеных гостей?

Ее проводник ступил за порог и исчез в темноте.

Темпл топталась в прихожей, лихорадочно прикидывая, на чью территорию они вторглись на этот раз. Она искренне надеялась, что жилец люкса не был отставным мобстером, коротавшим время на пенсии в обнимку с любимым УЗИ.

В недрах номера послышался грохот и проклятия, настолько цветистые, что Темпл даже не смогла их перевести. Зажегся свет — не слишком яркий.

— Идите сюда, — позвал Ральф между двумя еле слышными ругательствами.

Темпл переступила порог, и ее шпильки утонули в мягчайшем ковре, затканном розами. В глаза бросилось обилие зеленого цвета, громоздкая старинная мебель и роскошные атласные драпировки на окнах, собранные в пышные розетки.

— Номер с привидениями, — сообщил Ральф с неподдельной гордостью. — Называется «Обитель Призрака». Они не поменяли здесь ни одной салфетки с самых сороковых годов.

Темпл сморщила нос.

— Нет, правда, здесь все вещи тех времен. Клево, да? — Ральф открыл дверь в соседнюю комнату, где царила темнота. — А вот спальня. Прикиньте, в ней спал сам Джерси Джо Джексон, — его голос дрогнул от почтения. — Вот был человек!.. Один из этой тройки, вместе с Багси Сигелом и Говардом Хьюзом. Умер нищим, кстати, но на самом деле — не совсем так.

— Я слышала про Джерси Джо Джексона, — сказала Темпл. — Местная легенда. Но я не знала, что он жил в этом отеле.

— Отель тогда назывался «Дерево Джошуа». Блин, Джерси имел доход со всего — с продажи участков, с игорных домов. Заработал кучу бабок. Никто не понимал, почему он помер в такой бедности, пока Джонни Даймонд с подружкой, на которой он теперь женат, не залезли сюда, чтобы перепихнуться, и порвали матрац. Угадайте с трех раз, что они нашли среди внутренних пружин?

— Внутренний мир? — съязвила Темпл.

Она была сыта по горло заглядыванием в чужие спальни, возможно, потому, что в ее собственную спальню давно никто не заглядывал, кроме Полуночника Луи, который был в ней, увы, единственным визитером мужского пола.

— Не-а, — Ральфа было невозможно сбить с толку. — Серебряные доллары. Здоровенные, круглые, рядом с ними те коллекционные пятидесятицентовики времен Кеннеди выглядят, как фигня какая-то. Огромные серебряные доллары, размером с… кофейное блюдечко, — похвастался он. — Раньше, в старину, делали такие деньги. Натурально. Все это богатство награбила банда «Глори Хоул», и оно было спрятано в матрац, пока Джонни и Джилл не растрясли его несколько лет назад.

— Эта история не слишком подходит под семейные ценности, — сказала Темпл. — Не при детях же это рассказывать…

— С чего бы? Для моей семьи, например, отлично подходит. Вот, гляньте, у меня есть один из этих долларов, я его взял на удачу. Мы все взяли по одному.

Ральф вытащил монету из кармана и подкинул к потолку. Темпл наблюдала, как серебряный диск крутился в воздухе, точно летающая тарелка, и размышляла, почему ей всегда попадаются такие дурацкие заказчики.

Ральф прихлопнул пойманную монету на раскрытой ладони и посмотрел, что выпало:

— Орел. Удачный денек. Спорим?

— Я спорю только на пятидесятицентовики времен Кеннеди, — гордо соврала Темпл. Коллекционных пятидесятицентовиков она в глаза не видела — они так же редки в наше время, как фокусники максы и нормальные клиенты.

Ральф выдал очередное элегантное пожатие плечами и проводил ее к дверям номера.

— Ну, что вы думаете? — спросил он на пути к лифту, в мертвой тишине коридора. — Сможете придумать что-нибудь эдакое, чтобы привлечь в «Хрустальный феникс» детишек?

— Не открывая тут парк аттракционов стоимостью несколько миллионов долларов? Я не знаю, но буду над этим думать, — пообещала она.

Ральф понимающе кивнул, настоял, чтобы она первой вошла в лифт, но там сразу уставился на свое отражение в стальной дверце и не обращал на Темпл внимания, пока они не доехали до первого этажа.

— Пожалуй, остановлюсь на кольце, — наконец, сообщил он.

— Отличная идея.

— В носу.

О, господи…

Глава 2

Толпа благословленных чад и бессловесных тварей

Несмотря на субботнее утро, детская площадка просто кишела вопящими, смеющимися и носящимися туда-сюда детьми.

Вдобавок перед глазами Темпл мелькали вперемежку с ними десятки скулящих, воющих, лающих, мяукающих и квакающих животных.

Животные как раз и привлекли сюда все эти банды детишек, но разве можно было вообразить себе подобное безобразие среди элегантного строгого ландшафта, окружающего «Хрустальный феникс»? Темпл бы не знала, что она вообще тут делает, если бы сама не выдумала всю эту затею.

— Хотите лимонаду? — прочирикала сестра из монастыря Св. Розы Лимской[7], протягивая гигантский картонный стакан.

Темпл заколебалась, и монахиня быстро добавила:

— Это за счет подворья.

— Надо говорить — за счет отеля, сестра, — поправила Темпл, принимая стакан.

— Да какая разница, — глаза старушки за стеклами очков в пластиковой оправе растроганно затуманились: — О, как приятно видеть, что прихожане открывают сердца для добрых дел в нашем ужасном мире! Особенно после того, что случилось с бедной мисс Тайлер.

— Вся эта сцена напоминает мне кастинг для съемок фильма про Ноев ковчег, — призналась Темпл, изучая панораму, продуманную ею лично до последней детали, включая освежающие напитки. Она поднесла было к губам лимонад, потом остановилась и внимательно посмотрела на монахиню: — Надеюсь, на сей раз вы не поколдовали над напитками?

— Боже упаси, нет!.. Никто же не заболел. Между прочим, епископский бренди почти закончился еще с того раза.

— Вот уж не сомневаюсь, — ностальгическая улыбка Темпл испарилась, когда она пригубила терпкий лимонад.

— В любом случае, продавать по полтиннику за стакан — разориться можно, — добавила сестра с легким сожалением.

— Как вообще дела у стойки с лимонадом? — Темпл бросила взгляд на длинную белую скатерть, скрывающую три карточных стола, составленных вместе.

Стальные цилиндры с краниками, возвышающиеся на них, были украшены надписью: «Целительный лимонад Девы Марии Гваделупской». Народ толпился у столов, нетерпеливо ожидая порции освежающего напитка.

Темпл сдула со лба прилипшую челку. Временами весь город казался ей миражом, утонувшим в раскаленных песках пустыни. Даже сейчас, в конце сентября, Лас-Вегас плавился от жары. К этому следовало добавить не слишком приятный букет запахов, исходивших от животных на площадке.

— Роза! — еще одна монахиня, на беглый взгляд, как две капли воды похожая на первую, возникла рядом с ними. На ней были точно такие же светлые полотняные юбка и блуза, однако, приглядевшись, можно было заметить, что сестра Стефания О’Доннел немного повыше, потолще, чуть помоложе и гораздо более подвижна. — Ты не постоишь за меня у лимонадной стойки? Двенадцатый канал приехал, будут снимать! — добавила она так ликующе, точно объявляла о прибытии Тома Круза… ну, или, если пользоваться ее иерархией святых благ, Архангела Гавриила. Впрочем, Темпл не видела большой разницы между этими двумя мифическими персонажами.

— Это замечательно, сестра, — сказала Темпл, гордясь тем, как быстро научилась правильному обращению к насельницам монастыря Св. Розы Лимской. Неплохо для отпавшей от веры юниатки, целую вечность не заглядывавшей ни в одну церковь.

— И это все вашими стараниями, дорогуша.

Только двум людям на земле Темпл позволяла звать себя дорогушей. Одной была хозяйка ее квартирного комплекса Электра Ларк, второй — сестра Стефания. И той, и другой было за шестьдесят, и обе были кандидатками на ношение майки с надписью «Извольте слушаться бабушку!», хотя ни та, ни другая в жизни не надели бы такую убогую вещь, хотя и по разным причинам.

Сестра Стефания повернулась, чтобы оглядеть толпящийся народ, и поправила сползшие на кончик носа очки с толстыми линзами:

— Совместить благословение тварей бессловесных с раздачей кошек покойной мисс Тайлер было гениальной идеей. Я рада, что вы уговорили общество защиты животных заняться пристройством бедных кисок.

Темпл посмотрела на другие три стола, тоже прикрытые скатертью, за которыми суетились волонтеры из местного приюта для животных.

— Главный закон пиара, сестра. Следует убивать двух зайцев при каждом удобном случае.

— Сомневаюсь, что общество защиты животных одобрило бы это выражение, но вы правы. Мы не только пополняем фонд нашего прихода, но и проявляем милосердие, находя добрые руки для осиротевших питомцев бедной мисс Тайлер.

— Надеемся найти, — поправила Темпл. — Пристроить такое количество кошек непросто.

Она еще раз внимательно окинула ландшафт придирчивым взором режиссера массовых зрелищ. Во имя огнедышащего дракона!.. Впрочем, отличный кадр, слава тебе господи: она оглядела ярко-зеленую трехфутовую игуану, прильнувшую к плечу мальчишки лет восьми. Ее оценивающий взгляд с удовлетворением остановился также на маленькой девочке с косичками, державшей на веревке белую козочку, и на древней латиноамериканской старухе с роскошным петухом. Хвост петуха, черный и блестящий, сделал бы честь танцовщицам из варьете.

Все эти животные, большие и маленькие, покрытые шерстью ли, чешуей или перьями, а также их гордые хозяева, молодые и старые, создавали первоклассную картинку для камер всех медиа в городе. Чье сердце может устоять перед детьми и животными?.. Ну, по крайней мере, на картинке.

И, к тому же, драма… Темпл посмотрела на отца Рафаэля Фернандеса, одетого в длинную черную сутану с такой белой кружевной штукой поверх нее (она знала, что эта деталь убранства священника имеет какое-то название, надо будет спросить у сестры Стефании, что это такое).

Два очаровательных двенадцатилетних мальчика-служки, одинаково смуглые, держались по обе стороны святого отца, когда он переходил от группы к группе — среброволосый пастырь, благословляющий тварей бессловесных, отгоняя от них болезни и неудачи.

— Вот это толпа. Явно ваша затея, — прозвучал над плечом Темпл знакомый голос. — А у вас есть разрешение на проведение митингов и демонстраций?

Темпл быстро обернулась и обнаружила именно то, что предполагала: лейтенанта К. Р. Молину из полицейского департамента Лас-Вегаса, глядящую на нее сверху вниз.

— Вы это серьезно? — осведомилась Темпл.

Молина вздохнула:

— К сожалению, нет. Я же не на дежурстве, вы что, не видите?

Темпл оглядела просторную джинсовую рубашку с несколькими пайетками, нашитыми там и сям, джинсы и — с ума сойти! — расшитые бисером мокасины на ногах Молины сорокового размера. Какое счастье, что сама Темпл была одета в изящные брючки-кюлоты цвета хаки, красно-белую полосатую блузку и великолепно отделанные бантиками красные туфельки от Стюарта Вейзмана на прозрачной плексигласовой шпильке! Если Молина ищет тут подозрительных личностей, Темпл не хотела бы выглядеть как одна из них.

— Решили оказать поддержку приходскому фонду? — спросила Темпл, зная, что лейтенант Молина живет где-то поблизости.

Молина мотнула головой за плечо, поблескивающее пайетками, в сторону стола без лимонада:

— Поддерживаю общество защиты животных. Беру парочку кошек мисс Тайлер.

— Вы?!.. Вы что, любите кошек?

— У меня нет выбора, — сообщила Молина, скривившись.

Темпл представить себе не могла, чтобы Молина, эта полицейская дылда, делала бы что-нибудь против собственной воли. Она повернулась к столу, где шла раздача кошек. Парочка котят-подростков тигрового окраса мяукала в проволочной клетке, пока волонтер заполнял все бумаги. Перед клеткой стояла девочка в голубых джинсах и кроссовках «L. A. Gear».

— Мария! Можно тебя на минуточку? — окликнула Молина.

Мария. Темпл замерла, когда это натуральное мифическое существо — дочка твердолобой полицейской дылды — послушно приблизилось к ним. Ее послушание, конечно, улетучится через пару лет, когда в действие вступят гормоны.

Встреча с мини-Молиной отнюдь не заставила Темпл почувствовать себя взрослой и уверенной. В свои десять или одиннадцать лет Мария была одного с ней роста (сто пятьдесят семь сантиметров вместе с каблуками) и килограммов на десять тяжелее. Перед Темпл стояла немного неловкая плотная девочка с черными-пречерными глазами, не имеющими ничего общего с пронзительно-синими глазами Молины. На фотографии были еще и брекеты, вспомнила Темпл. Она в душе пожалела эту девочку: мало того, что мамаша местный коп, так ей еще и предстоит, как минимум, четыре долгих года и возможная атака подростковых прыщей, пока хоть что-то красивое оформится под этой свободной майкой. Судя по простой одежде, да при мамашином отсутствии женственности, малышке не светит иметь перед глазами модель поведения, превращающего капустницу в махаона.

Но, слава Богу, Мария Молина не относилась к числу проблем Темпл.

— Ты любишь кошек? — спросила она у девочки.

Мария застенчиво кивнула. Она не улыбнулась — видимо, стеснялась своих брекетов.

— Вдобавок, обожает хомячков и морских свинок, которых у нее уже слишком много, — добавила Молина с покровительственной улыбкой, то ли материнской, то ли отцовской. По Молине никогда невозможно было понять, кто в ней говорит: полицейский офицер или женщина… если женщина вообще когда-нибудь подавала голос.

Отец Фернандес со своим сопровождением достиг их компании как раз вовремя, чтобы нарушить возникшую неловкую паузу.

— Надо успеть приготовить котят к их официальному крещению, — пробормотала Молина, поворачиваясь к клетке и стопке бумаг.

— Кошек не крестят, — Мария неуверенно хихикнула, ее глаза широко раскрылись, почти готовые принять слова матери всерьез, хотя она и посмотрела на Темпл, ожидая поддержки.

Темпл была бы рада ласково склониться к малышке, чтобы уверить ее, что мама шутит, но между ними не было разницы в росте, вот незадача.

Ну, по крайней мере, она понизила голос:

— Только не упоминай про крещение кошек при отце Фернандесе. Он долго бился с их прежней, покойной хозяйкой как раз по этому поводу.

— Мисс Тайлер была чокнутая, — Мария определила тип своей предшественницы с детским презрением к такому, пока еще не испытанному на собственном опыте состоянию, как безумие.

Погоди, вот исполнится тебе тринадцать, — подумала Темпл, а вслух произнесла:

— Мисс Тайлер была помешана на кошках, только и всего.

— А это что — нормально?

— Нормально, если только их у тебя не слишком много.

— А у вас есть?

— Спорный вопрос, — Темпл бросила взгляд на пару кошачьих переносок, спрятанных в тени олеандра. — Скажем так: у одного кота есть я. Его зовут Полуночник Луи.

— Вы его привезли сюда, чтобы благословить?

— Да, — Темпл вздохнула. — Честно говоря, он не очень-то этому рад.

— Он разве не католик?

— Он даже не полностью одомашненый. Но я подумала, что, раз все это — моя затея, я тоже должна в ней участвовать.

— А почему там две переноски? У вас же только один кот.

Мария, как все дети до двенадцати лет, явно любила демонстрировать, что умеет считать.

— Вторая кошка не моя. Слушай, у тебя на этих кроссовках есть такие огоньки сзади, да? Они мигают при каждом шаге? Можно посмотреть?.. Круто!

Мария повернулась, демонстрируя возможности своих кроссовок. Ее черные глаза потеплели от проявленного к ней интереса.

— А откуда вы знали про огоньки?

Прежде, чем Темпл успела ответить, что ни одна пара необычной обуви не пройдет мимо ее алчного взгляда без того, чтобы она о ней не узнала и, возможно, захотела иметь, Молина вернулась от стола с бумагами, а отец Фернандес со своими служками приблизился к троице, чтобы начать церемонию.

Лицо отца Фернандеса, сухое и аскетичное, осветилось теплой, как летний день, улыбкой:

— Кармен. Мария. Вы берете двух кошек мисс Тайлер? Какой прекрасный поступок! Настоящий акт милосердия. Я должен признать, что эти кошки не относятся к моим любимым созданиям.

Темпл подобрала отпавшую челюсть. Кармен?.. Имя лейтенанта К. Р. Молины — Кармен?.. Как у бродвейской актрисы сороковых Миранды? Или, в ее случае, уместней говорить о правиле Миранды?..[8] О, о, о!!!..

Молина, точно почувствовав направление ее мыслей, бросила в ее сторону взгляд, который не мог быть понят иначе, чем злющий.

— Вы можете называть это актом милосердия, отче, — сказала она. — Я же называю это актом самозащиты.

Она улыбнулась, слегка дернув дочь за длинную черную косу, спускающуюся по спине. Девочка улыбнулась в ответ, подняв голову к матери — ослепительная улыбка! — а затем склонилась к клетке, чтобы извлечь из нее одного из котят. Котенок извивался в ее руках, вращая круглыми, абсолютно желтыми глазами.

Когда торжественные служки — два испанских ангелочка с кожей цвета меда и глазами цвета чернил — заняли свои места по сторонам отца Фернандеса, тот произнес несколько латинских слов. Его воздетая рука, странно напомнив Темпл позицию из карате (поскольку она теперь занималась боевыми искусствами, то замечала такие вещи), нарисовала в жарком воздухе символ креста.

Рыжий котенок притих и смирно сидел, когда его вернули обратно в клетку. Его брат занял место на руках Марии и тоже, хотя и явно перепуганный толпой, хранил благоговейное молчание, пока длилась производимая над ним церемония.

— А вы, мисс Барр, — отец Фернандес повернулся к Темпл с хитрой улыбкой. — Вы столько сделали для нашего прихода Девы Марии Гваделупской в последнее время, что я готов предложить вам стать нашей почетной прихожанкой. Чем я могу быть вам полезен?

— Э-э-э… ничем! То есть, вы можете оприходовать моего кота. В смысле, благословить. Типа.

Совсем смутившись от своей неудачной реплики, Темпл поспешила сбежать под сень олеандра, к переноске с Луи, открыла защелку на дверце и вытащила на свет очень недовольного кота.

— Давай, вылезай, толстяк. Ты же ненавидишь сидеть в клетке. Я тебя вытаскиваю, то есть — я твоя освободительница, так что нечего сопротивляться!

— О, да он весьма массивный, — отметил отец Фернандес.

— Вы правы, отче, — сестра Стефания пробралась к ним, волоча за собой телевизионного оператора. — Вы бы видели его в ночь пожара!.. Он ведь едва не разделил участь бедного Питера.

— Да что вы!.. — отец Фернандес явно был шокирован, да и кто бы не был, если вспомнить жестокость, с которой тот несчастный кот был пришпилен к задней двери мисс Тайлер. Правда, Питер счастливо спасся, но Темпл сомневалась, что служители Девы Марии Гваделупской когда-нибудь смогут без содрогания вспоминать этот ужасный акт насилия над живым существом.

— Тогда он заслуживает особого благословения.

Рука отца Фернандеса протянулась ко лбу извивающегося в руках Темпл кота. Тот выскальзывал из ее объятий, его черная шерсть была ужасно гладкой и скользила, и Темпл пришлось согнуть колени, чтобы удержать тяжесть кошачьей туши на бедре. Кот запустил когти в складки ее хлопковых кюлотов. Через минуту она будет выглядеть так, точно ей сделали татуировку степлером.

— Давай я его подержу.

Голос Мэтта Девайна послышался с небес, как чудесное знамение. Несмотря на то, что они приехали сюда вместе, Мэтт куда-то исчез сразу после прибытия. Темпл предполагала, что он собирался поговорить с отцом Фернандесом.

Мария Молина смотрела на незнакомого ей Мэтта во все глаза — не потому, что он был красив, как кинозвезда, и не потому, что он был светлейшим блондином, а она — темнейшей брюнеткой. Мария была еще слишком мала, чтобы замечать такие вещи. Она смотрела на него потому, — подумала Темпл с неожиданной симпатией к девочке, — что Мэтт был достаточно взрослым, чтобы быть ее отцом. Ее никогда не существовавшим отцом.

С некоторым неудовольствием Темпл отметила, что мать уставилась на Мэтта точно так же, как и дочь, а, меж тем, лейтенант Кармен Молина уж никак не была маленькой девочкой, и могла бы сообразить, что ей-то он в отцы не годится!

Отец Фернандес бормотал и взмахивал рукой, Луи беспомощно извивался в крепких руках эксперта по боевым искусствам, прижав уши и распушив хвост, как будто его подвергали не благословению, а проклятию.

Интересно, что было бы, если бы животные могли говорить?

Но даже Полуночник Луи этого не умел.

Мэтт вернул его в переноску без дальнейших проблем, если не считать злобного прощального воя, затем отпер переноску поменьше, нежно-голубого цвета, и достал оттуда маленькую копию Луи.

— Полуночник Луи-младший? — пошутил отец Фернандес.

— Полуночница Луиза, — поправила Темпл. Она всегда успевала вмешаться со своими пятью копейками. Каждый должен носить такое имя, которое ему подходит.

— В приюте для животных ей дали кличку Икорка, — Мэтт погладил пушистую нежную шерстку кошечки.

— Добро пожаловать, Икорка, — сказал отец Фернандес с торжественностью первосвященника и продолжил словами латинской литании, которой он благословлял остальных животных.

Сестра Стефания склонилась к уху Темпл:

— Отец Фернандес должен был говорить по-английски или по-испански, но он так старомоден!.. Говорит, что древняя латынь успокаивает животных.

Темпл она тоже успокаивала. Она всегда любила длинные латинские названия лекарственных трав и медицинских препаратов. Латынь отца Фернандеса звучала в жарком воздухе полудня, точно ленивое гудение ученых пчел. Позади него циклопический глаз камеры смотрел на кошечку и людей, сгрудившихся вокруг нее.

Затем группа распалась. Мэтт вернулся к переноске, чтобы посадить в нее Икорку. Отец Фернандес со своими служками направил стопы к испанской старухе с ее петухом. Телевизионная камера двигалась за ним, как привязанная, объектив плыл над покрытым белым кружевом плечом священника.

— Нам пора возвращаться домой, Мария, — сказала Молина деловито. Она отнесла тяжелую клетку на стол общества защиты животных, вручила одного из котят дочери, а сама взяла второго.

Полосатики. Кто бы мог подумать, что Молина остановит свой выбор на животных, повторяющих окраской одежду заключенных!..

— Возраст гадкого утенка, — сказала сестра Стефания на ухо Темпл. — Когда я вижу этих деток, мне так хочется снова стать учительницей… Но я слишком стара.

— Вы не слишком стары, — ответила Темпл машинально, наблюдая, как Мэтт Девайн поравнялся с Молиной и ее дочерью. Он погладил котят, улыбнулся Марии и начал беседовать с лейтенантом. Интересно, о чем?

— Между прочим, — бездумно напомнила она монахине, — посмотрите, какие опасности подстерегают в наше время даже младших школьников. Наркотики. Банды. Оружие.

Сестра Стефания бросила взгляд на троицу, от которой не могла отвести глаз Темпл, и ее доброе лицо омрачилось грустными воспоминаниями:

— В наше время школы тоже были подвержены всякой заразе. Мы просто были слишком невинны тогда, чтобы это понимать.

— Что вы имеете в виду? — странный самообвинительный тон монахини отвлек внимание Темпл от беседы, за которой она следила.

Выражение лица Стефании стало одновременно замкнутым и еще более печальным:

— Некоторые подростки всегда взрослеют раньше положенного. И это не школа и не улица действуют на них разлагающе, а та обстановка, в которой они растут у себя дома. По крайней мере, сегодня мы нашли в себе силы это признать.

— В смысле… наркотики? Даже в те времена?

Сестра Стефания качнула своими причудливыми перманентными кудряшками. Этот жест, очевидно, обозначал «нет».

— Тогда — всего лишь сигареты и алкоголь, и прочие почти безобидные вещи, которые составляли страшный секрет и были благополучно забыты впоследствии, когда все, кому надо, уже доказали свою смелость и бесшабашность… Нет, в старые времена порок сам себя стыдился. И только семья была вещью сакральной и неприкосновенной. Все, что происходит в семье. Никто не смел ничего подозревать, а уж, тем более, вмешиваться.

— Вы говорите про насилие над детьми? — прошептала Темпл.

— Я часто думаю, — сестра Стефания смотрела на прелестную картинку: дети и животные, отец Фернандес со своими ангелочками, благословляющий их, методично обходя всех по очереди, — как много горя мы не замечали, будучи столь целомудренны. Мы были лицемерами в глазах всех тех детей, которые знали, что такое жизнь на самом деле… или что такое конкретно их жизнь. Мы лепетали о святости, об адских мучениях, о смертных грехах… Иногда невинность — больший грех, ее труднее искупить, чем вину.

— Вы когда-нибудь сомневались в своем выборе?..

— Сделаться монахиней? Или в своем учительском призвании? — удивленные глаза сестры Стефании за толстыми стеклами очков впились в сконфуженное лицо Темпл, затем ее взгляд наполнился невыразимым участием, которое Темпл всегда в ней чувствовала. — Никогда.

Ее губы твердо сжались. Потом она сказала:

— Но я всегда сомневаюсь в невинности, если она является щитом для дьявольских дел. А те, кто делают зло, ходят среди нас, мисс Темпл. Они вокруг нас.

Суровый тон монахини был более убедителен, чем убаюкивающая латынь отца Фернандеса. Темпл оглядела залитую солнцем детскую площадку, чувствуя внезапный холодок внутри. Неужели и здесь тоже присутствует зло? Но какое зло? Питер Бернс в тюрьме. Все закончилось, разве нет?..

Она увидела, что Молина с дочерью уже ушли. Теперь Мэтт стоял в одиночестве рядом с двумя кошачьими переносками под зеленым и фиолетовым пологом олеандра, наблюдая за отцом Фернандесом с выражением, которого Темпл не могла определить: очень пристально, то ли сердито, то ли с какой-то угрюмой жадностью.

Мэтт когда-то тоже носил такую сутану, и благословлял, если не на латыни, то хотя бы на английском, и если не животных, то людей наверняка. Темпл сама видела, как он благословлял мисс Тайлер, когда она лежала больная. Елеосвящение, так это называлось, а еще — соборование, в более тяжелых случаях. Как себя чувствует тот, кто наделен такой невидимой силой, поставлен в позицию арбитра между Богом и человеком? Или Мэтт считал себя простым посредником? «Интермедиарий» — вот как это будет на латыни. Длинное латинское слово, из тех, которые ты так любишь.

Она наблюдала за Мэттом с участием, вспоминая, как ему не хотелось, бывшему священнику, осуждать непонятное поведение отца Фернандеса в странных обстоятельствах, сопутствовавших смерти мисс Тайлер. И как тяжело было ему самому переносить осуждение отца Фернандеса, который не был бывшим священником.

— Это всегда нелегко, дорогуша, — успокаивающий голос сестры Стефании вывел ее из задумчивости. — Осуждать людей. Осуждать обстоятельства. Я тоже делала ошибки, — добавила она, поморщившись, точно отхлебнула кислого лимонада.

Темпл посмотрела на Мэтта. И он тоже. Совершал ошибки.

А может, продолжает их совершать?..

Глава 3

Мрачное паломничество

Мэтт навидался казенных помещений с их унылым интерьером — простым, функциональным и вечно как будто слегка грязноватым, вне зависимости от усердия уборщиц.

В окружной тюрьме Лас-Вегаса к этому добавлялась еще одна деталь: неуловимая атмосфера грязных дел, творившихся теми, кто коротал срок за этими стенами.

Мэтт записал свое имя в листе посетителей и передал его охраннице в коричневой униформе. Та приколола гостевой бейджик к воротнику его трикотажной рубашки спортивного покроя. Охранница была невысокой и плотно сбитой, с очень коротко, почти по-солдатски стрижеными и вытравленными перекисью волосами. Несмотря на кобуру, болтающуюся на ее увесистых бедрах, она выглядела не более опасной, чем пожилая парикмахерша, вооруженная феном для волос.

Внешность, — напомнил себе Мэтт, — бывает обманчива.

Его собственная внешность была тому ярким примером.

— Лейтенант Молина сказала — окей, — произнесла женщина в виде устного подтверждения законности его визита. — У заключенного пока нет адвоката, чтобы с ним церемониться.

— Я слышал, он вызвался сам себя защищать.

Женщина подняла на него глаза:

— Слышали старую поговорку?..

– «Тот, кто сам себя представляет в суде, имеет в клиентах идиота».

Она кивнула:

— Вы адвокат?

Мэтт развел руки в стороны, демонстрируя свой наряд — спортивную рубашку и слаксы цвета хаки:

— Я что, похож? Разве адвокаты так одеваются?

Ее губы раздвинулись в улыбке — самая большая эмоция, которую охранница могла себе позволить при своей суровой бюрократической работе. Кивком она разрешила ему пройти.

Все, кто находился внутри, за проходной, были либо вооружены, либо носили гостевые бейджики, такие же, как у Мэтта. Его, наконец, повели в помещение для свиданий — безликое место, которое он хорошо представлял себе после многих фильмов и телепередач. По пути он надеялся, что увидит там, как и было показано в этих фильмах, перегородку из толстого стекла, оснащенную телефонными трубками для переговоров по обе стороны — просто потому, что мысли о привычном оборудовании отвлекали его от трудной миссии, которая ему предстояла. Его постоянная работа и заключалась в том, чтобы беседовать с людьми по телефону. Правда, там он никогда не видел их лиц.

Как и предполагал Мэтт, помещение для свиданий отвечало телевизионным клише: жесткие стулья, стеклянная перегородка, отделяющая посетителей от их визави. Обстановка напомнила ему взорванную исповедальню, где торчали сиротливые остатки мебели, странно устоявшие после того, как стены, обеспечивавшие конфиденциальность, были снесены взрывом.

Слово, которое пришло ему на ум: «голое». Голое помещение. Скучающий, но зоркий охранник, вполне одетый, нисколько не противоречил этому определению.

Мэтт сел, куда ему указали, и стал ждать.

Через пару минут дверь позади перегородки отворилась. Вошел тот, ради кого он сюда явился — заключенный, одетый в оранжевый тюремный комбинезон.

Маленький и тощий, он выглядел почти мальчишкой в этом наряде, но ничего мальчишеского не было в выражении его лица, когда он увидел визитера: отвращение, мгновенно перешедшее в презрение. А Мэтт даже не был с ним знаком.

Чье-то презрение всегда заставляло Мэтта нервничать и внутренне сжиматься, как будто он сделал что-то плохое и забыл об этом. Соберись, — сказал он себе. Именно сейчас ты изо всех сил пытаешься сделать правильную вещь, только нужно понять, как начать разговор. Кто из них лгал? Озлобленный шантажист, заключенный в тюрьму, или благочестивый приходской священник?.. Во время своей яростной кампании по уничтожению прихода Девы Марии Гваделупской Бернс грозился, что выведет на чистую воду отца Фернандеса, как растлителя малолетних. Было ли это пустой угрозой, не имеющей под собой никакой почвы, или правдой, хотя и высказанной неприятным субъектом? Мэтт был единственным на земле человеком, кроме этих двоих, знавшим о шантаже. Отец Фернандес, разумеется, все отрицал, но ведь отрицание — стиль жизни для тех, кто подвержен нечестивым занятиям. В любом случае, сообщит ли Мэтт об обвинениях шантажиста в епархию, или нет, он может оказаться соучастником монстра. Или одного, или другого. Он должен выяснить правду — ради собственного спокойствия. Успех миссии зависел от того, сумеет ли он правильно провести беседу с сидящим перед ним преступником. Вообще-то, обычно Мэтт умел общаться с людьми, но все же он привык иметь дело с благонамеренными гражданами.

Питер Бернс был настолько неблагонамерен, насколько это можно было вообще представить. Он был нераскаявшийся убийца — причем, демонстративно нераскаявшийся.

— Ну-ну, — Бернс уселся напротив Мэтта на стул и взял трубку, — какая жертва со стороны такого святоши! Никто из прихода Божьей Матери Гваделупской меня не навестил, кроме тебя.

— Я не из прихода Девы Марии Гваделупской.

— Не держи меня за дурака, ладно? Ты точно ошивался там, я тебя видел. Что ты там забыл, если ты не из прихода?

— Сестра Стефания попросила меня помочь разобраться с непристойными звонками.

— А ты что у них, вместо автоответчика?

Мэтт не отреагировал на его выпад:

— Я работаю на телефоне доверия. Горячая линия.

— Вот тебе и монахиня. Напоролась на звонки с непристойностями и кинулась звонить в службу доверия жаловаться!

Мэтт не стал вдаваться в подробности и объяснять, что все было совсем не так.

— Вам эти звонки доставляли радость? — спросил он.

— Мне? Я забыл, что такое радость года эдак в четыре, церковь свидетельница.

— А как насчет кошек? Вам нравилось их мучить?

— Честно говоря, да, — Бернс откинулся на спинку стула. Его ноги со стуком уперлись в перегородку, и Мэтт чуть не подпрыгнул: единственные барьеры, на которые он мог полагаться в этом конкретном случае, были психологическими.

Бернс наблюдал за ним с широкой улыбкой — он откровенно издевался.

— Сказать по правде, я наслаждался всем, что я делал — с кошками, с монашками, со старой ведьмой в ее кошкином доме. Это было как разрешение на празднование Хэллоуина, прикинь? Очень раскрепощает.

— Я бы не сказал, — Мэтт выразительно окинул взглядом окружающий ландшафт.

Бернс пожал плечами:

— Пф!.. Как тебя зовут, кстати?

— Мэтт Девайн.

— Вау! — застывшая улыбка Бернса раскололась еще шире — он так и покатился от визгливого смеха. — Самое оно! Девайн! Типа, «преданный долгу»! Да еще и Матфей, в честь одного из четырех новозаветных гуру. Могу поспорить, что ты был прирожденным любимчиком всех учителей в какой-нибудь школе Святой Малярии Аллилуйской! Старая сестра Мария Малярия позвала — и ты побежал, как хороший мальчик, полоскать тряпку от мела и искать безобразника, который хулиганит по телефону. И что ты сделаешь? Вытряхнешь тряпку с мелом мне в лицо? Ой, боюсь, боюсь!.. Не затрудняйся — я горжусь тем, что я совершил. И ни один святоша не заставит меня в этом раскаяться. Так чего тебе тут надо, мистер Матфей Ди-и-ивайн?[9]

Мэтт не собирался вдаваться в дебаты по поводу своего имени.

— Меня не интересуют ни ваши звонки, ни ваши отношения с кошками.

Бернс снова изменил положение на стуле; он был непоседлив, как двенадцатилетний мальчишка:

— Ага. Кое-что покруче. Убийство. Что именно ты хочешь узнать о нем?

— А вы бы стали со мной откровенничать?

— Конечно. Мы же не в суде. Да, к тому же, я все равно долбанутый, ты что, не знал? Как законопослушный гражданин и верный прихожанин, опора церкви и правосудия, находясь в своем уме, мог убить милую старушку, которой он, к тому же, приходится внучатым племянником? Ничего из того, что я скажу, не может быть обращено против меня, потому что я через две секунды скажу что-нибудь другое, понял?

— Я пришел сюда не из-за мисс Тайлер.

Бернс разочарованно выпятил губы:

— А из-за чего тогда?

— Вы не только звонили в монастырь.

— Ах, да!.. Мое маленькое анонимное письмишко настоятелю! — Бернс подался к стеклу: — Тебя прислал отец Ра-а-фаэ-эль Фернандес? Могу поспорить, что он до сих пор потеет со страху. Обделался, небось, добрый пастырь, когда получил мое письмо?

— Меня сюда никто не присылал.

— Деловой ты, как я погляжу, Матфей. Тогда это вообще не твое собачье дело!

— Мое. И всех нас. Я тоже воспитывался как католик.

— Ах, бедненький! Могу поспорить, что ты был служкой в алтаре, так?

Кивок Мэтта выглядел напряженным даже для него самого.

— Да ладно, не парься, Матфей. Кто-то же должен получать дополнительные звездочки в аттестат зрелости и иметь над головой этот самый золотой ободочек.

Мэтт стиснул зубы. Он терпеть не мог свое имя даже в нормальном его виде. Архаичная же версия всегда заставляла его чувствовать себя как будто обвитым дохлой змеей. Похоже, Бернс не был таким уж чокнутым, вызвавшись защищать самого себя перед лицом правосудия: в зале суда он явно будет великолепен.

— Вы сами сотворили себе кумира, чтобы восстать против него, — Мэтт, наконец, пустил в ход собственное оружие: психотерапевтическую беседу. — Некоторые люди демонизируют свое прошлое и все, что их в нем окружало, а вы, наоборот, возвеличили его. Но я не тот образец совершенства, который вы сейчас придумываете, чтобы иметь возможность развенчать.

— Но ты зачем-то приперся сюда, так? Творишь доброе дело для кого-то? Тебя же это не касается, Девайн. С чего бы тебе утруждаться?

Мэтт решил попробовать откровенность:

— Послушайте. Я был воспитан в католичестве. Так же, как и у вас, у меня не было ни идеальных родителей, ни счастливой жизни. Так что у меня в прошлом тоже имелись свои проблемы. Я просто хочу знать правду. Про те ваши обвинения.

Бернс пристально изучал его лицо:

— Ты всю мою жалостную историю уже слышал. В офисе у мадам лейтенанта.

— Могу посочувствовать, — сказал Мэтт. — Вам с самого начала не повезло: внебрачный ребенок, переданный приемной семье, которая никогда не забывала напомнить ему о его «недостойном» происхождении. Я не говорю, что это правильно, но мы оба продукты не слишком просвещенного времени.

— Ты только себя послушай! «Продукты»! «Не слишком просвещенного»! Интеллект так и прет, мистер Телефонный Гуру. Ты уклонился от пули, которую я поймал зубами и выплюнул обратно — в морду миру. Могу поспорить, ты мне завидуешь!

Мэтт еле удержался от того, чтобы отшатнуться вместе со стулом, как от плевка в лицо.

— Вы умеете ненавидеть, — признал он.

Бернс самодовольно кивнул:

— Мозги у большинства так задурены той фигней, что им впаривают в детстве, что они даже не замечают своей собственной тупости. Я выглядел точно так, как они меня называли: ублюдок. Я даже не вырос… наверное, хотел оставаться маленьким, чтобы меня никто не заметил и не начал травить, выдумывать клички… Только это было еще хуже: мне даже кличек никаких не выдумывали. «Эй, ты, иди сюда!». Так моя приемная старая ведьма меня кликала. И наставляла свою клюку, как перст господень. И, блин, это было больно, когда она в меня ею тыкала! Это было больно, когда она меня ею лупила! Сама заставляла молиться, а сама с проклятьями лупила. Угу, это сделало меня уродом.

Он поднял на Мэтта ледяной взгляд:

— Тебя-то, красавчик, никто не мордовал.

— Не стоит быть так уверенным.

— Ты, типа, и вправду замордованный, да?

Мэтт промолчал.

— Ты все еще ходишь в церковь?

— Не… слишком часто.

— Ясно: блудный сын отпал, но никак не может оторваться от сиськи матушки-церкви, э?.. Тогда какого черта тебе так важно, правду я говорил насчет отца Фернандеса или нет?

— Если это правда, зло должно быть наказано.

— Ага, щас. Правду никто не любит, особенно о себе. — Бернс опять выпятил губы. Его указательный палец чертил на столе невидимые иероглифы. — А почему бы мне врать? Зачем?

— Вы перевернули с ног на голову весь приход. Ваши непристойные звонки были просто уловкой — вы никакой не маньяк, но вам хотелось отвлечь монахинь. Все ваши выходки были умелыми трюками, чтобы никто не догадался, что вашей настоящей целью является мисс Тайлер. Так что и ваш шантаж может быть всего лишь очередным отвлекающим маневром, чтобы заставить отца Фернандеса держаться подальше от ее дома.

— То есть, он не побежал с этим в епархию, ага? И это тебя насторожило. Заставило тебя засомневаться, да, Матфей?

Мэтт пожал плечами:

— Однако, если это правда, и если вы так ненавидите приход Девы Марии Гваделупской и церковь вообще, как утверждаете, тогда почему до сих пор не представили никаких доказательств?

— Я задумал кое-что получше.

— Или вы опять играете. Разыгрываете из себя шантажиста точно так же, как разыгрывали телефонного маньяка, когда переполошили монахинь. Так же, как разыгрывали из себя сатаниста, когда распяли кота.

— Ты думаешь, я просто играю, да?

— Не знаю. Может, вы мне скажете?

— Я не собираюсь тебе ничего говорить, Матфей. Я свободный человек. Ты мне не следователь тут, и не надзиратель, и не психотерапевт, и даже не исповедник. Я тебе даже намека не обязан давать. И, кстати, что бы ты сделал, если бы у тебя были-таки доказательства?

— Я бы постарался, чтобы это дело расследовали.

— Кто? Церковь? Три ха-ха. Ты прекрасно знаешь, как они всю жизнь прячут свое дерьмо под рясой. Годы и годы растления невинных детей — и все, что они делали, это отправляли согрешившего святошу в какой-нибудь монастырь замаливать грехи.

— Сейчас они чистят свои ряды.

— Да потому, что им пришлось! Это все выплыло в прессе. Горячая новость, которой сто лет в обед. Оказалось, что все это тянется долгие годы, ах, боже мой, а мы и не знали!.. Я знаю, зачем ты приперся. Ты не хочешь открыть правду, ты хочешь ее закрыть. Меня от тебя тошнит. Как только какой-нибудь из ваших попадается на грязных делишках, вы моментально стараетесь замести мусор под ковер. Долбаные лицемеры, вам бы только поучать всех вокруг, совать везде свои поганые носы, а дерьма на своем собственном заднем дворе вы не чуете! А бабы — самые худшие лицемерки.

— Может быть, это потому, что женщины слабы, а аура церкви, принадлежность к ней наделяет их неким превосходством над окружающими.

— Аура — это, типа, то же самое, что нимб? Благословенная Дева Мария в белых одеждах со своими опущенными глазами так же слепа, как наша дорогая юстиция. Закон — такое же барахло. Ты что, не знаешь, что все они прячутся за бабскую юбку, потому что это типа символ целостности?.. Ага. Церковь — мужская игра, у церкви есть власть, но теперь церковь висит на волоске, и ты вместе с ней, не зная, какой следующий грязный скандал вылезет на свет. Ну, так просите — и допроситесь, стучите — и достукаетесь, понял, Девайн?

Его издевательский парафраз Нагорной проповеди заставил Мэтта вздрогнуть.[10]

Бернс расплылся в улыбке и добил его мастерским выпадом в духе продвинутого адвоката:

— Что касается нашего дорогого отца Рафа-аэля Фернандеса… имеют ли мои обвинения почву под собой? Есть ли у меня доказательства?.. Хм-м-м… — И он триумфально закончил: — Угадай!

— Что ж, я понимаю, у вас есть основания никому не доверять.

— Не подставляй другую щеку, чувак. Когда я попробовал, мне надавали по обеим. Они все так делают. Используют религию, как дубинку. Или клюку. Младенец Иисус грядет, и по одному окошечку в календаре открывается каждый день в Адвент до самого Рождества,[11] и бесконечные истории про непорочное зачатие и святое рождение, и все эти волхвы, и пастухи, и волы их, и даже долбаные ослы их… Кто был младенец, рожденный на глухой окраине, в загоне для скотины?! Я сам — младенец Иисус, и мне не нашлось места ни на одном постоялом дворе.

В прежние времена Мэтт бы остолбенел от этого богохульства. Но сейчас он вынужден был признать, что в словах Бернса есть своя правда.

— Эх, вы, лоялисты, с вашим резиновым святым терпением, — пробормотал тот, как будто внезапно успокоившись.

— Не надо меня недооценивать, — сказал Мэтт. — Я продукт католической школы. Я был… связан с церковью всю мою жизнь.

— Вот то-то же. Только я никогда им не подходил: я был ходячий символ греха, незаконнорожденный ублюдок. Лицемерие — вот что такое эта ваша церковь. Глянь на всех этих извращенцев-падре, которые проводят мессу и трахают алтарных служек в одно и то же воскресное утро!

— Это и есть отдельные извращенцы. Не все такие. Вы, я думаю, можете вспомнить множество хороших священников и достойных монахинь из ваших школьных времен.

Бернс фыркнул:

— Можно, я сблюю? Школьные времена!.. Слушай, мальчик-колокольчик, тебя вообще что-нибудь способно разозлить?

Мэтт ответил без промедления:

— Я вам не советую это проверять.

Бернс глянул ему в глаза и, наконец, заткнулся.

Но Питер Бернс таки достал Мэтта. Этот разговор был похож на долгую, тягучую ночь души, беседующей со своей собственной темной стороной.

Когда-то, будучи юным и неиспорченным, Мэтт до одури боялся церковной страшилки: постоянного присутствия дьявола, подбивающего людей на дурные поступки. Питер Бернс воскресил эти детские страхи, он был именно таким, каким Мэтт старался не быть: злобным, мстительным, ничего не прощающим, источающим гной убийственной ненависти, грозя заразить им каждого, кто попадется ему на пути.

Через полчаса после отбытия этой тюремной повинности Мэтт уже был в своем любимом месте отдыха и восстановления — хотя бы для медитации, если уж не для молитвы. Молиться он давно, похоже, разучился, но это место, по крайней мере, приводило мысли в порядок.

Вокруг него сквозь заросли кактусов вились дорожки, засыпанные песком пустыни. Песок был слегка волнистым, создавая иллюзию крохотных холмов и долин. Несмотря на то, что группы туристов зачастую исследовали здешний ландшафт одновременно с Мэттом, иногда ему удавалось побыть тут одному. А иногда их присутствие и болтовня, назойливые, как беличье мельтешение, мешали ему сосредоточиться, привнося в его уединение напоминание о существовании всего остального мира.

Мэтт, конечно, не собирался есть кузнечиков[12], но все же чувствовал себя здесь вдали от мирской суеты больше, чем где-либо еще в Лас-Вегасе. Вдобавок, как и все, кто приходил в этот уединенный сад терний, он получал допуск в него бесплатно.

«Шоколадная фабрика Этель М» была расположена по адресу: Кактус Гарден-драйв, № 2, к югу от гостиницы «Тропикана». Ее двери были открыты для туристов, позволяя им осмотреть свои чистенькие угодья и расслабиться после дорогостоящих развлечений на Стрипе[13]. Хозяева фабрики знали толк в бизнесе, делающем жизнь сладкой: если вы хотели купить кусочек сладкой жизни, завернутый в подарочную бумагу и перевязанный ленточкой, они всегда рады были угодить, и даже предлагали задарма попробовать. Ботанический сад позади здания служил дополнительной приманкой для покупателей: нетронутый кусок дикой природы, приглашающий поглазеть и слиться с нею, так сказать, в экстазе.

Туры по саду были обозначены как «самостоятельные». Это означало, что вы можете там заблудиться, и никто не заметит.

Мэтт блуждал по знакомым тропам, в который раз удивляясь поразительной способности к упрямому выживанию, заложенной в природе. Большинство цветов кактуса живут один-единственный день, и все же сотни их появляются снова и снова. Кактусы — это верблюды в мире растений, они могут сохранять воду в адскую летнюю жару. Они выживают и зимой, во время ночных перепадов температуры. Их колючки, их серо-зеленый окрас и зачастую уродливые формы созданы для камуфляжа, а не для того, чтобы ласкать взор, и все же кактусы способны расцветать великолепными цветами-однодневками. Увенчанные собственными терниями, они готовы поразить любого, кто попробует проникнуть в их заросли, длинными острыми иглами.

Сегодня все они напоминали Мэтту Питера Бернса. Кактусы были уродливы и щетинились колючками, но именно поэтому они были великолепно приспособлены к жестоким условиям своего существования. Точно так же, как Питер Бернс.

Мэтт мог себе представить, что, выслушав обличительную речь, подобную той, которую Бернс произнес перед ним, любой священник в старые времена решил бы подвергнуть богохульника экзорцизму.[14] Впрочем, в наше время они все чаще сами нуждаются в экзорцисте.

Встреча с Бернсом напомнила Мэтту его собственное прошлое, глубокую и тяжкую несправедливость, которую он жаждал наказать. Был один человек, с которым он должен был встретиться лицом к лицу, во имя себя самого. Этот человек был единственной причиной того, что Мэтт перебрался в Лас-Вегас.

Мэтт знал, почему его миссия откладывалась: мешала ежедневная работа ради пропитания и крыши над головой. И Темпл. Неожиданная вовлеченность в ее опасные перипетии послужила еще одним непредвиденным обстоятельством. Да и сама Темпл, с ее неотразимой привлекательностью, страшно отвлекала…

Но, возможно, он подсознательно и хотел отвлечься от своей настоящей, трудной и отвратительной цели. Возможно, право возмездия действительно принадлежит одному Богу. И, возможно, давно исчезнувший человек, которого он ищет — всего лишь мираж, один из многих миражей этого города, этой иссушенной, опаленной, равнодушной пустыни.

Мэтт вздохнул. С его светлой кожей он не мог долго оставаться на открытом солнце. Но он любил жару, любил жгучий солнечный свет. Этот свет казался ему очищающим и бескомпромиссным. Он мог выжечь самые свежие скелеты до белизны клыков трех белых леопардов Томаса Эллиота. И в самом конце — искупить все грехи.

Наконец, его сознание, исколотое терниями прошлого, вернулось к проблемам настоящего. Бернс не стал помогать ему разобраться в деле отца Фернандеса — собственно, Мэтт так и предполагал, но все-таки должен был хотя бы попробовать. Придется искать другие пути. Молина не годилась — она была слишком близко связана с приходом Девы Марии Гваделупской и могла сразу заподозрить больше, чем он хотел позволить ей заподозрить. Не годились и другие представители закона: у них, как в церкви, свои правила, и они часто не могут разглядеть тонкую грань между преступлением и наказанием. Темпл тоже следовало исключить — слишком любопытна. Но она однажды упомянула кое-кого…

Мэтт переждал, пока ближайшая группа туристов — мужчин, женщин и детей в мятых шортах и майках с рекламами бесчисленных аттракционов Лас-Вегаса, проследует сквозь магазинчик на обратном пути из сада, и тоже вышел.

Туристы ушли. В узком прохладном помещении магазина никого не было. Внутри стеклянных прилавков высились нарядные коробки шоколада, точно соблазнительные спящие принцессы царства сладостей.

Продавщицы за прилавками, с волосами, убранными под прозрачные пластиковые чепчики, напомнили Мэтту монашеский орден сестер милосердия. О, да, «Этель М» и была орденом, и ее целомудренное убранство не выглядело ханжеским.

Пища для души.

Мэтт купил две коробки.

Женщины поглядывали на него и хихикали, как будто он был кинозвездой, которую они никак не могли узнать.

Да он и сам себя не узнавал.

Глава 4

Полуночник Луи спасает свою душу

В ту же секунду, как моих ушей достигло название «Хрустальный феникс», они поднялись торчком.

Факт тот, что я в данный момент не слишком очарован обитателями «Серкл Ритц». Не то чтобы я поссорился со своей компаньонкой мисс Темпл Барр — мы с ней вообще не ссоримся, за исключением ночных баталий по поводу лучшего спального местечка. Нет, я имею в виду других, гораздо менее управляемых жильцов, появившихся в «Серкл Ритц» в последнее время. Я подозреваю, что некоторые из них тайно облучают меня кошачьим эквивалентом того, что эзотерики называют «хорошими флюидами». Часто сквозь дрему я улавливаю мурлыканье, идущее как бы не совсем из нашего измерения. Нарушительницей границ сущего является, подозреваю, эта высокофлюидная жрица из пентхауса, всеведущая (по крайней мере, в ее собственной голове, которая явно сильно пострадала в процессе того, что она называет реинкарнацией) Карма. Неудивительно, что она такая затворница: я бы тоже не высовывал носа на улицу, если бы мои серые клетки были настолько изношены предыдущими тупыми владельцами типа каких-нибудь собак, камней или кактусов.

Что касается нелегкой проблемы, нависшей непосредственно надо мной, то есть этажом выше моей квартиры, так эту юную леди зовут Икорка, более известная как Полуночница Луиза. И краем сознания, зажатым между «добрыми флюидами» с верхнего этажа и моим собственным рассудком, я все время опасаюсь, что могу невольно сделать признание, которое будет иметь весьма плачевные последствия для моего здоровья. Во всяком случае, я пока прилагаю все усилия, чтобы избавить внутренность ее нежных розовых ушек от любого упоминания моего славного имени — Полуночник Луи.

Похоже, что у меня, по крайней мере, на генетическом уровне, присутствуют отцовские чувства.

Меж тем, эта крошка, которую мисс Темпл в минуту слабости спасла из клетки приюта для животных, проявляет весьма дикий нрав, который, в частности, направлен на скрывшегося «проходимца», породившего ее на свет. Вообще-то, я припоминаю ее мать — эбонитовую красотку с длинными волосами, попавшуюся, на свою беду, на моем пути около года тому назад… Короче, с меня могут потребовать алименты, или, что более вероятно, располосуют мне рожу прелестными коготками, прикрепленными к очаровательным лапкам, — когда мисс Икорка раскроет мое инкогнито.

Таким образом, мне приходится жить в постоянном страхе — позиция, в которую я привык ставить других, настоящих преступников и злодеев. Что ж, не рой другому яму, как говорится. Закон кармы.

Вдобавок, все мои чувства глубоко возмущены моей ролью в некоторых недавних религиозных церемониях. Это правда, я в последнее время несколько раз посещал приход Девы Марии Гваделупской и его монастырь. Но это были исключительно деловые визиты — выслеживание преступников и убийц, защита моей наивной компаньонки и спасение разных кошачьих шкур. Я туда ходил не из религиозных чувств!

И вот, пожалуйста, извольте видеть: меня снова насильственно засовывают в портативную кутузку и тащат, не спросив согласия, в место, которое никак не соответствует моему вкусу — сборище разных созданий, «каждой твари по паре», больших и малых, включая невыносимое количество особей, не достигших совершеннолетия. Посреди птичьего и козьего помета, рева неизвестно как туда попавшего осла, а также лая и тявканья огромного числа собак, я был ограничен в свободе передвижения, а мой истерзанный слух подвергался воздействию немыслимой какофонии!

И это было только начало. Вскоре я был извлечен из клетки моей компаньонкой, мисс Темпл Барр, которая, между прочим, должна мне в ножки кланяться, не говоря уже о лососе или там карпах, за мои услуги профессионального и личного характера. Извлечен и выставлен на публичное посмешище.

Пока солнце палило мою ничем не прикрытую голову, я подвергался поношениям на языке, более подходящем для древних чуваков, носивших мини-юбки. Подозреваю, что я был объектом так называемого «благословения», но хорошо это или плохо — зависит, господа, от точки зрения.

Например, я не являюсь католиком. Если вообще говорить о христианстве, то я, скорее всего, копт. Этот термин не относится к полиции[15], несмотря на мое прошлое или сегодняшнюю сыщицкую работу. К котам он тоже не имеет отношения. Копты — современная христианская версия поклонников древнеегипетских культов.

Собственно говоря, меня даже к коптам трудно отнести, поскольку среди всех египетских божеств я признаю лишь несравненную Бастет, покровительницу давно сгинувшего города Бубастис, названного в ее честь[16].

Кстати, о головке этой древней крошки: она была весьма миленькая, и ее мордашка носила удивительно мудрое выражение. Вы можете увидеть сходство с ним в любом существе моей породы, которое встретится вам на пути. Не знаю, были ли у Бастет усы, как у меня, но я слышал, что древнеегипетские верховные чуваки очень строго следили за тем, чтобы никто не подрисовывал себе фальшивых усов с целью добавить авторитетности своему облику. Ну, что ж, по крайней мере, они понимали, в чем заключается главная фишка.

Не знаю, что сказала бы Бастет (да продлятся ее усы!) при виде одного из своих верных адептов, окропляемого святой водой на солнцепеке и оббормотанного со всех сторон на непонятно каком языке.

Наверное, мне следует совершить паломничество к берегам Нила, чтобы смыть с себя насильственное крещение, или что это там было. Вообще-то, оно не нанесло мне какого-то заметного ущерба, но мне поднадоело проводить столько времени в приходе Девы Марии Гваделупской — я ведь даже не являюсь их прихожанином. Честно говоря, церковные церемонии оставляют меня равнодушным. Я предпочитаю вольные угодья реального мира, где можно засунуть нос в самые потаенные уголки, вынюхивая мошенничество, страсти, алчность и убийство. И карпов.

В общем, когда я подслушал телефонный разговор мисс Темпл, в котором она назначала встречу на следующий день в «Хрустальном фениксе», я понял, что пришла пора исследовать новые земли — в моем случае, прежние места обитания.

Да, я покинул их, оставил «Хрустальный феникс» из-за вторжения ползающего, вопящего, вякающего порождения ехидны, точнее, двух людей, которых я слишком уважаю, чтобы критиковать за качество их отпрыска: мистера Ники Фонтаны и его жены, мисс Вэн фон Райн (как всякая сосредоточенная на карьере дама, мисс Вэн не сменила фамилию, выйдя замуж).

Во всяком случае, у человеческих детенышей нет таких когтей, о которых можно было бы волноваться, и зубы у них просто чепуховые и хлипкие, уж не говоря о том, что тупые.

Мне пришло в голову, что возвращение в «Хрустальный феникс» может спасти Полуночника Луи от домашних проблем, диссонансом вторгшихся в его жизнь.

К тому же, я всегда любил птичек, — неважно, простых или мифических, — так же сильно, как рыбок.

Глава 5

Большое количество Темпл

— Но это гораздо больше того, на что мы рассчитывали, мисс Барр, — ошеломленно заметила Вэн вон Райн.

— Темпл, — поправила та с улыбкой столь подкупающей, что с ее помощью можно было продать брокколи Джорджу Бушу, и, возможно, даже зеленую фасоль — Хилари Клинтон. — Да, я знаю, мы всего лишь собирались немного подправить ваш имидж на маркете, но… со всей этой невероятной конкуренцией… я решила, что вам нужно что-то поистине железобетонное в качестве приманки.

Ники Фонтана перегнулся через шелковое плечо своей жены и протянул руку, чтобы взять со стола распечатку набросков проекта.

— Не железобетонное, — заметил он, пробегая глазами ее писанину. — Стеклянное. У вас же вот тут написано: стеклянное. «Феникс под стеклом». А что, мне нравится, — он одарил Темпл улыбкой, сравнимой по вольтажу с ее собственной.

— Но… цена конструкции! — Вэн фон Райн нахмурилась на обоих, кажется, подозревая их в заговоре с целью пустить ее по миру. — Мы вложили огромные деньги в реставрацию «Хрустального феникса» всего несколько лет назад. И где вообще вы собираетесь…

— За бассейном, — быстро сказала Темпл. — Прекрасное место, не слишком близко к отелю, и не слишком далеко. Послушайте, это всего лишь черновой набросок, но я не думаю, что затраты будут непомерными. Зато это сильно поднимет цену отеля, и только представьте, какая реклама!

— Эта реклама обойдется нам в миллионы, — сказала Вэн. — Ну, хорошо, опишите этот… террариум более подробно, с деталями.

Темпл улыбнулась:

— Я пока не прорабатывала детали. Просто придумала план в общих чертах. В общем, я представляю себе огромный стеклянный купол, покрывающий сад кактусов, много неона… Кактусы будут усыпаны крохотными лампочками, которые ночью превратят этот сад в экзотический уголок, там будет ресторанчик… его можно назвать, например, «Аль Фреско».

Ники вздрогнул.

— Что-то не так? — спросила Темпл.

Вэн покачала головой:

— Это название слишком близко с Аль Капоне. Сильно напоминает о… не совсем законопослушных родственниках, только и всего.

— И как эта затея может привлечь детишек? — спросил Ники, меняя тему.

— Не забывайте, что именно это является нашим приоритетом, — напомнила Вэн. Ее голубые глаза под светлыми арками бровей сделались холоднее льда.

Темпл пустилась в объяснения:

— Во-первых, для детей можно устраивать туры по саду кактусов в течение дня — это образовательная программа. Во-вторых, под куполом будет также находиться небольшой зоопарк. Детям это понравится.

— Зоопарк?! — потрясение, звучащее в голосе Вэн, было почти комичным. — Какой еще зоопарк?!

— Классический, со служителями, которые будут рассказывать детям о животных и ухаживать за зверушками. А все животные в нем будут автохтонными.

— Да уж, они такие, — пробормотал Ники, сморщив нос.

– «Автохтонные» — это не ругательство, мистер Фонтана. Это просто значит — местные, характерные для Невады. Пустынные зверушки, типа ящериц, змей, пауков…

На этот раз поморщилась Вэн фон Райн.

— Мальчишки их любят, — заявила Темпл с безапелляционностью человека, никогда не имевшего детей. — Но пушистиков мы тоже заведем — сусликов, зайцев, лис, койотов… может быть, даже мула. О, кстати! Знаете, что было бы лучше всего? Верблюд! В девятнадцатом веке армия в этих краях пыталась использовать верблюдов в качестве верховых животных. Вы могли бы устраивать катания на верблюде.

— Да-да, — сказали Ники и Вэн жалобным хором, обменявшись быстрыми взглядами. — Мы наслышаны о верблюдах.

— Ну, вот. Значит, вы понимаете, насколько все это логично. Содержание нескольких животных не будет, я думаю, слишком обременительным.

— А служители? — спросила Вэн.

— Волонтеры из местных школ, которыми будет руководить парочка экспертов. Мы живем в девяностые годы! Экология — модная тема. Никто не сможет сказать, что вы отстали от жизни. Я, конечно, точно не знаю, каких затрат все это потребует, но, мне кажется, сама идея стоит того, чтобы ее рассмотреть.

Ники кивнул темноволосой головой и взглянул на жену:

— Ну, что скажешь?

Вэн элегантно пожала шелковыми плечиками костюма от Армани:

— Идея, конечно, интригующая. Я понимаю, что все эти новые отели на Стрипе очень высоко подняли ставки. — Она взглянула на Темпл. — Единственная проблема, мисс Барр: я не знаю, как вам платить. Я не рассчитывала на то, что вы разработаете полностью новую концепцию…

— Рассмотрите идею. Если вы посчитаете, что она сработает, мы можем обсудить вопрос оплаты позже. А пока я буду продолжать заниматься пиаром, как мы и договаривались. И, пожалуйста, зовите меня Темпл.

— Темпл, — на этот раз улыбка Вэн сделалась ласковой, точно горячая карамель, растопив ледяную глазурь ее делового стиля. — Между прочим, на Лэйк Мид есть место, называемое Темпл Бар. С одной «р». Вы никогда не собирались открыть там парк аттракционов в свою честь?

— Правда? Там есть место с таким названием? На озере?

— С одной «р» вместо двух. Совершенно верно, — ответила Вэн.

— Никогда не знала! Правда, я знаю о таком же названии в Англии.

— Секундочку, — черные итальянские глаза Ники перебегали с одной из них на другую. — Что это за места такие, и почему я о них никогда не слышал?

— На Лэйк Мид это старая лодочная пристань, вдалеке от туристических троп, — сказала Вэн. — А прогулки по воде не входят в круг твоих интересов, дорогой. И слава Богу.

— А в Англии, — добавила Темпл, — так называлась застава перед въездом в лондонское Сити со стороны Стрэнда, возле Темпла, где британские адвокаты веками вели свои дела в судебных иннах[17]. Это место я осматривала. В его названии тоже нет двойного «р»[18].

— Интересно, почему ваши родители вас так назвали? — задумчиво спросила Вэн. — В шутку?

— Ну, — ответила Темпл с кривой улыбкой, — просто они были вроде Ники: понятия не имели, что есть еще какие-то Темплы Бары. Это было не проявление остроумия с их стороны, скорее — невежество.

Ники потемнел лицом, и она поспешно добавила:

— Да большинство людей ничего не знает об этом, это вполне нормально, по-моему… Хм, странно, что я ничего не знала про здешний Темпл Бар…

— Я так и вижу, как пиарные колесики у нее в голове завертелись, — рассмеялся Ники, подмигнув жене. — Тебе не надо было про это упоминать!

— Кстати, о том, чего не следует упоминать, — сказала Вэн. — Мне показалось, или я видела Полуночника Луи, ошивающегося у дверей на задний двор?

Темпл скорчила рожицу:

— Ох уж этот Луи! Он просто выбежал к машине вместе со мной и ждал, чтобы я открыла дверцу. Мне показалось, что он обидится, если я не возьму его с собой. Я подумала, ничего страшного, пусть навестит свое прежнее место обитания…

— Может, он начнет рыть яму под строительство купола для «Феникса под стеклом»? — предложил Ники.

— Он большой и сильный, — согласилась Темпл. — Но все-таки не до такой степени.

Она собрала свои бумаги и засунула их в сумку: сегодня это была вместительная кожаная торба бронзового цвета, сочетающаяся с лодочками от Виа Спига.

— У меня бизнес-ланч в вашем ресторане наверху, — сказала она, прощаясь с хозяевами.

Ники блеснул своей высоковольтной улыбкой:

— Еще какая-то грандиозная затея, а?

— Нет, всего лишь небольшое частное расследование.

— Очередное убийство? — заинтересовалась Вэн.

— Нет, только умысел на убийство.

— А кто злоумышленник? Мы его знаем?

— Я, — сообщила Темпл с мрачной улыбкой и сбежала, оставив их умирать от любопытства.

Санни Кадокс, высокая стройная блондинка, ждала Темпл за столиком у окна, когда та добралась до «Фонтана Лонж», круглого ресторана на четырнадцатом этаже «Хрустального феникса». Да, Санни могла бы вырвать лучший столик во всем заведении даже у главного распорядителя в аду.

Темпл отмахнулась от метрдотеля и поспешила к ней, волоча между столиками свою необъятную торбу. Когда она подошла, Санни взяла со свободного кресла свою собственную сумочку — изящный клатч кобальтового цвета, в который могло поместиться разве что одно письмо и несколько очень тонких монеток.

Темпл рухнула на освободившееся сиденье и затолкала торбу в пространство между собой и окном.

— Мы тебя ждали на последней встрече УЖАСС, — сказала Санни.

УЖАСС не имел никакого отношения к хоррору — это была аббревиатура Учредительной Женской Ассоциации Социальных Сетей, организации пиарщиц и журналисток. Санни была телерепортером на одном из местных каналов, и ее абсолютная бесстрастность могла вызывать у наблюдателя подозрения в том, что перед ним очень красивый труп. Однако Темпл знала, что манера Санни разговаривать, почти не разжимая губ и не меняя выражения лица, происходит исключительно от стремления уберечь нежную фарфоровую кожу от преждевременных морщин.

— Я закрутилась с делами, — призналась Темпл.

— Читали, знаем. Вроде бы, твоя работа заключается в пиаре клиентов, а не себя и своего кота, м-м-м?

— Что я могу поделать, если Полуночник Луи так чертовски фотогеничен? А меня с этой фотографии надо было вырезать. Я там выгляжу, как сиротка Энни, только что вытащенная из сушилки.

— Ты там выглядишь очаровательно помятой. Я бы тоже хотела иногда выглядеть очаровательно помятой.

Темпл покосилась на ее светлые прямые волосы, длинной до подбородка, гладкие и блестящие, как атлас, и вздохнула:

— Поверь мне, помятость — не твой стиль, даже в самых угрожающих ситуациях.

— Ты в последнее время проявляешь явную склонность к таким ситуациям, — заметила Санни, отодвигаясь, чтобы освободить место для поданного меню, чья кожаная папка была такого формата, что на ней можно было играть в шахматы.

Темпл открыла свое меню и выглянула из-за верхнего края:

— Тяжелое, как «Закон Божий»! И это только ланч. Что они подают в обеденное время — энциклопедию «Британика»?

— Скорее всего, надевают на официанток сандвич-борды[19]. — Санни захлопнула обширный фолиант. — Я возьму, как обычно. Зачем ты хотела меня видеть?

Когда официантка подошла к столику, Темпл все еще пожирала глазами строчки меню. Это был ее обычный «кризис идентификации» — она никогда не могла выбрать что-то одно из предлагаемого изобилия. Например, «фахитас из бананов, киви и папайи» звучало весьма интригующе. Но и эклеры с рыбой-мечом интриговали не меньше.

Она махнула на все рукой и выбрала «как обычно» по методу Санни: салат. Только фруктовую версию вместо «зелени по-домашнему». И приступила к делу:

— Ты участвуешь в «Гридироне» в этом году?

Бледно-голубые глаза Санни слегка затуманились.

— Не знаю. Обычно я играла какую-нибудь маленькую роль…

«Маленькая роль» Санни, как правило, включала в себя дефиле в нижнем белье — если сценарий писал мужчина.

— Я имела в виду, пишешь ли ты что-нибудь для них, — уточнила Темпл.

— Нет. Я редко это делаю.

— Ну, а я всегда — и до меня только что дошло, что мне до сих пор не прислали заказ на репризы для шоу. Я в последнее время слегка забегалась, — пояснила она, имея в виду свое взлохмаченное фото на четырнадцатой странице «Лас-Вегас Сан».

— Вот как? — Санни развернула салфетку и отхлебнула из бокала с водой, в котором плавала непременная долька лимона.

— Да, вот так! Санни, ты всегда в курсе всех дел «Гридирона». Что происходит?

Длинные пальцы Санни с бледными ногтями двигали вилку по скатерти туда-сюда, а ее взгляд убежал за окно, к знакомой панораме Лас-Вегаса, где отели выстроились на Стрипе, как разноцветная экспозиция архитектурных динозавров.

— Санни!

Темпл, наконец, удалось поймать ее взгляд, но он тотчас опять ускользнул на нейтральную территорию.

— Я не знала, что тебе не звонили, Темпл. Честно. Но, если это так, то это, возможно, связано с новым главой «Гридирона».

— Я всегда участвовала в шоу «Гридирона» в Лас-Вегасе, как и раньше в Твин Сити[20]. — В голосе Темпл звучали растерянность и обида. — Мои сатирические куплеты обычно открывали и закрывали каждый номер шоу, черт побери! Почему они вдруг забыли мне позвонить? Им нужны мои песенки!.. Что за новый глава?

Темпл была вынуждена прервать свою тираду, поскольку им принесли заказ. На ее тарелке громоздилась гора зелени, увенчанная великолепной грудой фантастически вырезанных и оформленных фруктов, похоже, вышедших прямо из-под знаменитого тесака шеф-повара Сонга.

— Надо было взять один на двоих, — сказала Санни с сожалением, разглядывая свою собственную, немыслимо огромную порцию зеленого салата.

— Санни! Что за новый глава?

Санни сделала то, что позволяла себе крайне редко, из чего Темпл вынесла заключение, что ситуация серьезна, как никогда: она поморщилась! Поморщилась, невзирая на опасность гримас для ее нежной кожи, тонкой, как рисовая бумага!

— Ну, говори же, кто это? — потребовала Темпл.

— Кроуфорд Бьюкенен.

— Что-о?! Кто мог поставить его во главе «Гридирона»? Он же даже не пишет для нормальных газет!..

— Я тоже не пишу. Я телерепортер. А ты вообще больше не занимаешься журналистикой.

— Все равно! Я — ветеран «Гридирона», и никто никогда не жаловался на мое участие в нем! Значит, это Кроуфорд выкинул меня из команды?

— Возможно, там ничего личного. Никто из постоянных авторов не получил заказа на репризы.

— Никто?.. А когда у нас шоу?

— Восемнадцатого октября.

— Так осталось меньше месяца! Уже надо начинать репетиции! О чем думает этот придурок Кроуфорд? Даже он не настолько чокнутый, чтобы… о, нет! Не может быть!

Санни кивнула и отщипнула листик ничем не приправленного салата:

— Угу. По слухам, он намерен написать всю текстовую часть сам. Единолично.

— Единоидиотично! — поправила Темпл яростно. — Что за эгоистичный… червяк! Он сочинял репризы пару раз, но что заставило его вбить себе в голову, что он способен осилить полуторачасовое сатирическое шоу — высококлассное сатирическое шоу — в одиночку?

— Мужское эго? — предположила Санни.

— Этот ответ оскорбляет всех нормальных мужчин на свете. Кроуфорд, кроме раздутого эго, не имеет ни одного мужского признака. Во всяком случае, его квалификация во всех остальных аспектах крайне сомнительна.

— Темпл, я знаю, что он тебе неприятен, но вдруг он сумеет сделать что-то приличное?

Темпл потрясла головой, напрочь отметая предположение, что Кроуфорд способен извлечь из себя что-то, кроме желчи:

— Как его имя вообще возникло в связи с должностью директора «Гридирона»? Почему комитету Союза журналистов ни разу не пришло в голову поставить во главе шоу женщину? Можешь не отвечать: очевидно, женщины не настолько волосаты и вонючи, как Кроуфорд Бьюкенен!

— Я слышала, он сумел убедить комитет в том, что способен быть лучшим директором шоу, чем кто бы то ни было. Цитировал свои статьи, в которых он описывает ночную жизнь Лас-Вегаса.

— Описывает! Вот правильное слово. Именно что описывает. С ног до головы.

— Почему ты его так ненавидишь?

— Санни, дело не в нем. Дело в принципе. Хотя, с точки зрения Кроуфорда, все принципы имеют нулевую ценность. — Темпл отодвинулась от стола, чтобы иметь возможность полностью окинуть взглядом свой великолепный салат, и подцепила на вилку кусочек изящно вырезанного киви. — Бьюкенен необразованный, самодовольный, жадный и абсолютно безмозглый сексист, плохой кандидат на звание мужчины года.

— Я с тобой не спорю, но зачем принимать это так близко к сердцу?

— Ничего не могу с собой поделать — он оскорбляет мое чувство справедливости. Возможно, как предположил один мой друг, я ему тайно завидую. Поскольку Бьюкенен, при всей своей вопиющей бездарности, ловко умеет устраиваться. Даже предположить боюсь, что будет темой нынешнего шоу «Гридирона». Не говоря уже о качестве.

Санни улыбнулась:

— Да уж. Особенно без твоих сатирических куплетов — ты в них настоящий мастер.

— Спасибо.

— Полагаю, никаких ролей в шоу ты тоже играть не будешь?

— В смысле, если бы меня попросили? Вообще кого-нибудь из УЖАСС попросили участвовать? Зная Кроуфорда, я могу предположить, что он наберет ночных бабочек из «Лэйс энд Ласт». А я не стану играть в «Шоу Кроуфорда» ни за какие коврижки. Не желаю стать свидетельницей того, как старые добрые традиции «Гридирона» пойдут на дно под весом неподъемного эго этого ничтожества.

Темпл положила обратно кусочек киви и отодвинула свою тарелку с нетронутым изобилием.

— Да мне вообще не до него. У меня на крючке более крупный лосось. Я только что представила хозяевам этого отеля проект сногсшибательной программы для привлечения семейных туристов.

— Правда? Полный проект?! Это же огромные комиссионные, Темпл!

Телерепортеров трудно чем-то поразить, особенно вне работы, но Санни сейчас была явно поражена.

Темпл решила позволить Кроуфорду Бьюкенену уползти в дальний уголок ее сознания: там ему было самое место, точно скорпиону в безлюдной пустыне, где он не может никого укусить.

— Ага, — она выдавила улыбку, все еще переваривая новости «Гридирона», раз уж ей не удалось заставить себя переварить салат. — Мне придется заниматься своим собственным шоу, если Ники и Вэн согласятся.

— Вот это да! — улыбка Санни осветила ее лицо подобно солнышку, и сделалась очень хитрой, когда она нагнулась через стол к Темпл: — Слушай, я рассказала тебе то, что ты хотела знать, пусть это и не слишком приятные новости. А теперь ты признавайся, что это за красавчик-блондин, с которым ты обедала пару недель назад! Я вас видела.

Темпл, конечно, считала себя сторонницей свободного обмена информацией, но данная тема была вне обсуждений.

— Эта история, — сказала она твердо, — еще только в самом начале, и она абсолютно конфиденциальна. Может, нам попросить упаковать наши салаты на вынос?

— Думаешь, твоему героическому коту понравится салат?

— Это вряд ли, — Темпл взглянула на свое экзотическое блюдо, доставая кредитку. — Думаю, Луи бы зарыл весь этот «салат экстраваганза» в свой песок для туалета, даже если бы умирал с голоду. А я сомневаюсь, что Луи умирает с голоду, поскольку в последний раз он был замечен в окрестностях пруда с рыбами кои.

Санни во второй раз за день нарушила свои традиции, сморщив нос:

— Я тебя умоляю. Только не за столом! Не выношу кровавых зрелищ.

Глава 6

Несовершенное прошлое

— Откуда ты узнал про меня? — спросил старик.

— От одного не слишком довольного клиента, — Мэтт загадочно улыбнулся. Эта улыбка была призвана напустить туману, но Восьмерка О’Рурк ведь, кажется, был частным сыщиком?

Пусть погадает.

— Клиенты никогда не довольны, — парировал старик спокойно. — Они, видать, думают, что сыщик — это типа феи-крестной в плаще с поднятым воротником: махнет своей палкой, или чем там еще, и все, что он нарыл, моментально поможет начать развод, или остановить развод, или затырить выигранные в картишки денежки, или сховаться от алиментов. А вообще-то, большинство из них не сильно хотели бы знать то, что мы раскапываем. Вот ты, к примеру. Не похоже, чтоб тебе и вправду шибко хотелось найти этого своего «без вести пропавшего».

О’Рурк кинул взгляд в свой блокнот на пружинках, лежащий перед ним на столе размером с бильярдный. Линованные страницы были замусолены и загнуты на уголках, как будто блокнот валялся в ящике стола забытым последние лет тридцать. Возможно, так оно и было.

— Этот человек «пропал без вести» только для меня, — признал Мэтт.

Восьмерка обвел имя в блокноте прямоугольником.

— Все, что у тебя на него есть — только привычка мотаться в Вегас, чтобы поиграть. Миллионов шестнадцать мужиков подходят под это описание. Ты даже не знаешь, может, он приезжал сюда под другим именем. Если он когда-нибудь смывался, не заплатив проигрыш, могу поспорить: точно, под другим.

— Те, кто так поступает, должны быть известны в городе.

— Может и так, только персонал во всех казино меняется каждый год, а иногда и каждый сезон. Ты хоть знаешь, где он предпочитал играть?

— Нет, — сказал Мэтт.

— Может, друзей каких-нибудь тутошних, которые у него были, знаешь?

— Нет.

— Черт, за это время понаоткрывали столько новых мест, где можно поиграть, по всей Америке! Он сто раз мог послать Вегас подальше.

— Все может быть.

Шариковая ручка Восьмерки О’Рурка снова и снова обводила кружком прямоугольник с заключенным в него именем Клиффа Эффингера.

— Предки этого парня явно любили букву «ф», а?.. У него была какая-нибудь кличка?

Мэтт пожал плечами:

— Если и была, мне это неизвестно.

— Тебе вообще мало что известно, приятель. Короче, все, что у меня есть: мужик за шестьдесят, заядлый игрок из Чикаго.

— Это все, что я знаю.

Восьмерка потряс головой. Это не повредило его прическе, потому что те несколько седых волос, которые у него еще оставались, были пострижены почти под ноль. Он был больше похож на честный «биток», чем на черный шар, которому был обязан своей кличкой[21].

Старик был невысокий и очень жилистый, на вид семидесяти с чем-то, и его лицо было загорелым и обветренным, высушенным временем и — Мэтт знал это — долгими годами, проведенными в пустыне. Это означало, что все годы заключения в песках Восьмерка был изолирован от Вегаса, так что начинать свои поиски ему придется с нуля. Мэтта это устраивало. Ему для данной работы нужен был кто-то совсем незаметный, и трудно было найти человека менее заметного, чем Восьмерка О’Рурк.

— Еще одна вещь, — сказал Мэтт.

Восьмерка задрал свои седые брови, невероятно кустистые и лохматые. Очевидно, мать-природа решила компенсировать почти полное отсутствие волос. Иногда она шутит со стариками.

— Я не хочу, чтобы об этих поисках узнала Темпл Барр.

— Слышь, у меня работа конфиденциальная.

— Конечно. Но, если бы я не сказал про это условие, вы могли бы случайно упомянуть о своем задании при Темпл.

Восьмерка усмехнулся:

— Эта малютка чертовски хорошо умеет вытягивать из людей то, что они хотят скрыть, а?

— Аминь, — ответил Мэтт.

— Она напоминает мне мою внучку Джилл. Если столько всего умещается в такой маленькой упаковке — пиши пропало. Ты знаешь про меня и Джилли?

Его панибратский тон явно требовал от Мэтта сказать «нет», чтобы старик мог пуститься в подробный рассказ.

— Знаю кое-что, — ответил Мэтт.

— Ну, так ты знаешь про меня и банду «Глори Хоул», и про наш клад серебряных долларов?

— Краденых серебряных долларов, не правда ли? — вежливо уточнил Мэтт.

— Да ну, мы тогда были молодые, я и все парни в банде. Это была отличная забава. Но мы провели всю жизнь в пустыне, а на фига?.. Вот этот домишко — все, что моя жена смогла купить для себя и нашей дочки.

Он оглядел непрезентабельную комнату с горизонтальными окнами стиля пятидесятых годов, прорезанными высоко под потолком. В его глазах было умиление, никак не связанное с красотой помещения — поскольку красоты в нем было мало.

— Когда жена умерла, дочка наша тоже была уже покойницей, и дом перешел к Джилл, поскольку я выпал из списка наследников и в расчет не принимался. Джилл меня приютила, когда вся эта бодяга с серебряными долларами закончилась. Потом Джилл вышла замуж за Джонни Даймонда — ну, ты знаешь этого чувака, поет песенки в «Хрустальном фениксе» и заколачивает на этом кучу бабок, — и этот дом, ясное дело, ей стал не нужен. — Восьмерка покачал головой. — Не знаю я, почему это в наши дни взрослый чувак ходит, как какой-то Самсон[22]. Ну, ладно. Короче, все наши парни из «Глори Хоул», кроме меня, теперь живут с туров по городу-призраку на девяносто пятом хайвее. Мой домишко стар, и все соседи тут гопники, но это единственный дом, который у меня есть. Мне тут нравится. Мне нравится жить в городе, где много народу. Мне нравится иметь работу после всех этих жестких лет в чертовой пустыне. Мне даже нравится искать людей, мистер Девайн, но я хотел бы знать, зачем?

— Может быть, я и сам не знаю, — ответил Мэтт осторожно. — Давайте просто посмотрим, что вам удастся разузнать, и будем тогда уже плясать оттуда.

Восьмерка взял со стола голубоватую бумажку — чек.

— Ну, смотри — деньги твои.

— И еще, — начал Мэтт.

Лицо старика сморщилось, как будто он увидел летящий в его сторону плевок. «Так я и знал, — говорил его вид. — что что-то тут не то!»

— Я кое-что расследую сам… Кое-что… кое о ком… и это еще более конфиденциально. Может быть, вы сможете мне что-то советовать время от времени?

— Да на здоровье. Еще один «пропавший без вести»?

— Нет, сам он не пропал… но, возможно, какая-то часть его прошлого…

— В библиотеке есть такие книжки, мистер Девайн. Ну, ты знаешь: называются «Как спрятать все, что угодно, и как найти все, что угодно о ком угодно».

— Нет, — сказал Мэтт, выпрямляясь на стуле. — Я не знал. А в каком отделе?

— Спроси у библиотекаря. Я такие книжки не читаю. Я их пишу.

Мэтт кивнул и решил все же наведаться в библиотеку. С чего-то нужно же было начинать.

— Этот мужик, которого ты ищешь, — Восьмерка О’Рурк, в полном соответствии со своей кличкой, любил безнадежные случаи. Это, впрочем, не мешало ему недовольно ворчать.

— Да? — отозвался Мэтт.

— Он малость помладше меня. Лет на десять или вроде того. Это может мне дать ниточку. Ну, типа, где он бывал и где он может быть сейчас. Ветераны Вегаса имеют свои привычки.

— Именно на это я и рассчитывал, — Мэтт встал и протянул на прощание руку.

Восьмерка О’Рурк стиснул ее так, что кожу зажгло.

— Удачи тебе в библиотеке, сынок.

Но Мэтт не сразу отправился в библиотеку. От Восьмерки он ушел в монастырь.

Ну и путь. Тюрьма. Трущоба. Обитель. А какие характеры — убийца, сыщик, монахиня.

«У меня был еще тот денек, — подумал Мэтт. — Приятно, что после него мне предстоит ночная смена».

Он стоял перед парадной дверью бестолкового дома в испанском стиле, зажав под мышкой коробку шоколада от «Этель М», сберегаемую от солнца, чтобы конфеты не растаяли. Лас-Вегас медленно двигался к прохладе осени и зимы, но солнце все еще было достаточно жарким, чтобы растопить шоколадки даже сквозь картонную упаковку.

— Кто там?

Мэтт нагнулся к морщинистому лицу монахини, выглядывающей из-за двери, как престарелое дитя. Сестре Мари Монике было девяносто лет, и она давно оглохла.

— Я хочу увидеть сестру Стефанию О’Доннел, — медленно и громко произнес он в бежевый пластик слухового аппарата у нее в ухе.

Прежде, чем старая монахиня сообразила, хорошо ли она расслышала его слова, из-за ее спины раздался голос:

— Сестра! — в голосе звучал ласковый упрек. — Вы не должны открывать дверь. Вдруг это кто-то, кого мы не желали бы видеть… — Дверь распахнулась шире, и сестра Стефания собственной персоной предстала перед Мэттом, готовая отразить поползновения злоумышленника, нацелившегося на церковную кружку для пожертвований. — О, Мэтт! — мгновенный переход от воинственности к гостеприимству мог бы насмешить Мэтта, если бы он был в более подходящем настроении. — Входи скорее!

Он ступил в вымощенную терракотовой плиткой прихожую, и полутемная прохлада окутала его, точно плащом.

Сестра Стефания быстро закрыла и заперла дверь за его спиной — молчаливый намек на полную опасностей улицу неблагополучного района, славного в наши дни своей подростковой преступностью.

Она отвела сестру Мари Монику в маленькую гостиную, где с экрана включенного телевизора неслись звуки мыльной оперы. Девяностолетние монахини уже не те, что были когда-то.

Большая гостиная, где принимали визитеров, была дальше по коридору — такое же чистенькое местечко с белыми оштукатуренными стенами, терракотовой плиткой на полу и классической резной черной мебелью в испанском стиле.

Проведенный в комнату Мэтт заметил одного из монастырских котов, то ли Питера, то ли Пауля, греющегося на солнце на подоконнике.

— Питер, — сказала Стефания за его спиной. Ее голос был умиротворенным: вся суета внешнего мира осталась за толстыми дверями. — Он замечательно поправляется. Даже не хромает. Похоже, у кошек действительно девять жизней.

— Сомневаюсь, что теологи одобрят вашу точку зрения, сестра, — поддразнил Мэтт, и сам удивился, как быстро к нему вернулись привычки прежних времен.

— Вся теология Питера заключается в твердой вере в чудо умножения хлебов и рыб — преимущественно рыб[23]. — Она уселась в одно из резных кресел, жестом указав ему на другое.

Сегодня тяжелый деревянный крест на груди, который она носила постоянно, был дополнен парой деревянных сережек. Мэтта до сих пор смущало то, что монахини в наши дни позволяют себе делать перманент, носить украшения и даже пользоваться румянами и блеском для губ. Он понимал, что его реакция выглядит весьма старомодной, учитывая сравнительно молодой возраст, но ничего не мог с собой поделать: архаические символы живучи, а монахини все же — одна из главных опор католичества.

Мэтт вспомнил про нарядную коробку, обернутую в белую бумагу, и протянул ее любимой учительнице, как Парис — яблоко[24]. Да, она когда-то была его любимой учительницей, хотя он и побаивался ее временами.

— О, Матфей! Не нужно было… но как мило с твоей стороны! Надо же, «Этель М», любимые конфеты сестры Розы! Ты всегда был таким внимательным юношей… — Она развернула коробку, поставила на стол и открыла крышку театральным жестом. — Прелесть. Хочешь?.. Ну, хорошо, я позже поделюсь со всеми сестрами.

Улыбки обоих медленно таяли, постепенно становясь вымученными. Прошедшие годы и настоящие обстоятельства росли между ними, как приливная волна, и никаких шоколадок не хватало, чтобы построить мост.

— Ну, как у вас тут дела? — спросил Мэтт.

— Возвращаются к нормальному течению. Кот практически выздоровел, как ты сам видишь. Сестра Мари Моника совершенно забыла про звонки маньяка: это возрастное качество — благословенная забывчивость стариков. Блаженны нищие духом. Мы с Розой больше не волнуемся об отце Фернандесе. Он совершенно успокоился с тех пор, как Питер Бернс был изобличен как змея, пригретая на груди нашего прихода.

— Не пьет? — напрямую задал Мэтт неприятный вопрос.

— Я знаю, что ты волнуешься, Мэтт. Я понимаю, что ты чувствуешь ужасную ответственность за то, что застал отца Фернандеса… вне себя. Но — нет, Мэтт, он в последнее время не прикасается ни к чему такому, кроме вина для причастия. Поразительно. Я в жизни не встречала человека, который бы так быстро избавился от этого типа зависимости.

— Это же была недолгая зависимость.

Она потрясла седыми кудряшками:

— Все равно, когда бутылка поет свою русалочью песнь… Посмотри на сестру Розу и ее епископский чай! Я и не подозревала, что именно мы пьем, пока события не закончились.

— У нас у всех был шок. Даже лейтенант Молина ни слова не сказала.

— Да, совсем не похоже на нее.

— К тому же, сестра Роза не хотела ничего плохого. Она, должно быть, где-то услышала о пользе бренди.

— Но добавить в чай!.. Она явно услышала недостаточно. Ах, Мэтт, таких монахинь, как наше поколение, уже никогда не будет. Таких абсолютно целомудренных.

Он ничего не сказал, но подумал, что, возможно, следующего поколения монахинь уже никогда не будет вообще.

Они были вымирающим видом, так же, как священники в наши дни сделались дефектным видом. Его мысли вернулись к дням в семинарии. Он вспомнил целеустремленных, аскетичных девушек, составлявших в то время около десяти процентов аудитории. Эти девушки страстно мечтали стать священниками, именно потому, что эта роль была для них запретной. Сегодня, когда священство испортилось, возможно, эти честнейшие, подающие надежды теологини-феминистки могли бы спасти его — если бы церковь сумела побороть вековую традицию мужского превосходства и признать женщин в качестве служителей. Мотивы женщин были чище, конечно, и они готовы были стать первопроходцами… но это не означало, что они не попадутся в те же старые ловушки врага рода человеческого. Мэтт подумал, принимает ли сейчас кто-нибудь монашество по велению сердца и благодати Божией.

— Мэтт?.. Ты больше не волнуешься об отце Фернандесе, правда? С ним все в полном порядке, я гарантирую. Он чист, как родниковая вода.

«Вот только вряд ли в Лас-Вегасе имеются родники, сестра, — угрюмо подумал Мэтт. — И ты не знаешь всех обстоятельств, которые заставили отца Фернандеса схватиться за бутылку».

Итак, Мэтт Девайн, прими за данность: тебе требуется вытянуть из сестры Стефании О’Доннел нечто более деликатное, чем внезапная страсть отца Фернандеса к алкоголю, и вытянуть это нужно так, чтобы она ни о чем не догадалась.

Он подумал, что становится похож на Молину: выбивает информацию из ничего не подозревающего свидетеля. Бывший священник привык хранить чужие тайны, а не вытаскивать их на свет. Но Темпл точно сумела бы это сделать, Восьмерка О’Рурк прав. А значит, и Мэтт Девайн сумеет, особенно здесь и сейчас, потому что сестра Стефания ему доверяет. Она уверена, что они говорят на одном языке, и цель у них одна.

И это правда — у них одна цель: спасение. Спасение душ — их собственных и тех, кто рядом.

— Вы кое-что знаете об алкоголизме, сестра.

— Тебя это удивляет, Маттеас? После всех этих лет в школе? О, мы, монахини, конечно, должны быть невинными овечками, но мы замечаем больше, чем кажется окружающим. Мы знаем, почему некоторые отцы никогда не приходят на родительские собрания, почему некоторые матери вечно выглядят печальными, забитыми и усталыми — и их дети тоже. — Она покачала головой, ее губы скривились: — Особенно их дети.

Мэтт проглотил это признание.

— Конечно, сами дети знали, что происходит у них дома, но большинство из нас никогда не задумывались об этом, — сказал он осторожно. — Мы просто притихали при упоминании о некоторых конкретных родителях, как будто они были какими-то персонажами страшных сказок, но нам не приходило в голову интересоваться, почему это так. «Мистер Джонсон» был страшным — вот и все. Почему-то. Может быть, он злой, может быть, опасный — и уж точно его надо было избегать. Мы не использовали термины «алкоголизм» или «семейное насилие». Мы думали, что это просто жизнь, и она вот такая. Это было нормально.

— Вот в этом-то и беда! — Сестра Стефания хлопнула ладонью о резной деревянный поручень своего кресла. — В алкоголизме и насилии нет ничего нормального, и неважно, как сильно они были распространены тогда или стали сейчас. Дети принимают то, чего принять невозможно, потому что они не знают, что может быть по-другому. Все эти дети… Все эти годы… Если бы мы, все мы… да что там — если бы я!.. Если бы я тогда была умнее, честнее сама с собой и другими, если бы я была лучше информирована, больше знала о цене, которую приходится платить жертвам, я могла бы что-то сделать. Вмешаться.

Мэтт умел отличить настоящее раскаянье от поддельного. Он слышал достаточно неформальных исповедей, несмотря на затухающую практику этого таинства. Светлая, уютная гостиная точно сжалась до вызывающих клаустрофобию размеров старомодной исповедальни. Свет в комнате, кажется, померк от наплыва тяжелых самообличительных мыслей. Волнение Стефании наполнило воздух почти ощутимым запахом глубокого покаяния. Монахиня обвиняла себя во всех этих годах бездействия… Но теперь было поздно — она ничего не могла уже с этим поделать, только скорбеть о безвозвратно ушедшем времени и пожинать посеянное в те «добрые старые времена».

Мэтт почувствовал себя неоправданно жестоким. Он не собирался тревожить демонов застарелой вины, он слишком хорошо был с ними знаком по собственным бессонным ночам. «Святая невинность». Именно этого от них требовало служение — и от него, и от Стефании. Каждый из них обязан был быть этой святой невинностью, каждый в своем поколении. И каждый из них понял по прошествии лет, что не был ни святым, ни невинным.

— Говорят, что сейчас институт семьи разваливается, — сказала монахиня. — Нонсенс. Это было всегда. Мы просто отрицали это, игнорируя явные признаки тления.

— Как и проблемы священства, — добавил Мэтт.

Ее голос внезапно сделался резким, почти испуганным:

— Какие проблемы были у тебя со священством, Маттеас?

— Никаких, — он рассмеялся. — У меня были проблемы с самим собой, с моими причинами ухода в служение как попытки спрятаться. Я должен признаться, что был буквально одержим этой самой «святой невинностью», о которой вы упомянули. Я ее желал больше всего на свете. И я был еще более слепым, чем вы, не замечая семени зла, прорастающего в семинарии. Церковь так восхищалась идеалами пастырского служения, что никто не задумывался о том, что, возможно, некоторые молодые мужчины, выбравшие жизнь, лишенную секса, в наше светское время, могут иметь свои причины — натурального характера — не позволяющие им вести нормальную мужскую жизнь, с браком и детьми.

— Я никогда не разговаривала с бывшими священниками. Видишь, как я отгораживалась от жизни?.. Так что не оправдывайся, Мэтт. И… не сердись на мое любопытство. Что за гниль так тщательно скрывалась священством? Что вызвало все эти ужасные случаи, которые сейчас попали во все газеты?

— Не слишком святая невинность. В буквальном смысле — невинность. В семинарии акцент делался на подавление сексуального влечения, на десексуализации, даже на демонизации женщин. Никто не был достаточно утончен — или, скорее, достаточно честен — чтобы признать другие формы сексуальности… другие пути полового влечения. В некотором смысле, священники-педерасты… священники-геи, которые не блюли целибат, практически могли убедить себя, что они в каком-то смысле достойнее гетеросексуальных священников, нарушивших целибат.

— Но ты, по крайней мере, замечал геев-семинаристов?

— Нет. Мы были так молоды, так горячо стремились к благодати и служению, так решительно причисляли себя к среднему роду… Я ведь читал мемуары бывших священников. В некоторых были прямые намеки… но я даже не замечал этого! Мы могли подшучивать, и довольно зло, на тему целибата друг с другом, но настоящие свои сексуальные заморочки обсуждали только с духовником. А как с этим обстояли дела среди монахинь?

Сестра Стефания отшатнулась:

— Никто никогда не задавал мне подобных вопросов! А сейчас мы постарели, и с возрастом совершенно естественно перешли в статус бесполых существ… По крайней мере, мы — монахини. К тому же, женщины крайне редко растлевают детей, гораздо реже, чем мужчины… возможно, лишь потому, что мы по натуре более законопослушны, а не по причинам какого-то морального превосходства. Я думаю, в этом еще играет свою роль материнский инстинкт, который не позволяет совершать насилие в таких извращенных формах… Хотя что я или ты можем знать об этом? Возможно, я снова себя дурачу, глядя на мир сквозь розовые очки невинности. И все же, мне кажется, я бы знала. Монахини живут общинно, они воспитаны в послушании и не имеют таких искушений, как у священников — вроде свободы принятия собственных решений или хождения по церкви поодиночке.

— О, святые отцы могут выглядеть так, точно господствуют над своей паствой, но, поверьте мне, они совсем не так свободны, как вы думаете. Даже епископы. Даже Папа.

— Ты утратил веру, Мэтт?

Сестра Стефания задала этот вопрос робко, но проблема, стоявшая за ним, была настолько серьезной, что Мэтт некоторое время молчал, прежде чем ответить.

— Нет, не думаю. Я признаю, что религия была моим настоящим призванием, и понимаю, что найти его когда-то стало спасением для меня. Я никогда не перестану уважать многих по-настоящему посвященных людей, которых я знал, и неважно, что там написано в газетах. И я никогда не буду судить братьев или сестер, — Мэтт попытался выдавить улыбку. — Меня раздражают бюрократия, лицемерие, отсутствие терпимости, и иногда мне кажется, что церковные приделы переполнены всем этим под завязку. Я признаю главный конфликт сегодняшнего дня: церковь патриархальна, ее узаконенная сексофобия вызывает непреходящий кризис в жизнях как церковнослужителей, скованных целибатом, так и мирян, но я пока не разобрался во всех оттенках своей проблемы. Моя совесть может в конце концов поставить меня перед выбором, и я окажусь за дверью — если те, кто находится внутри, не примут меня таким, каким я стремлюсь быть. Я пока не знаю.

Стефания содрогнулась:

— Ну и… вопрос ты поднял! Я рада, что вышла на пенсию и теперь просто жду так смиренно, как могу, когда Господь призовет меня к себе. Там будут все ответы. И все равно я не понимаю, почему ты ушел из служения.

— Чтобы это понять, вам нужно сначала разобраться, почему я принял сан.

— И почему же? — ее седые брови встали домиком, как у престарелого терьера.

Мэтт никогда не видел сестру Стефанию в такой неподдельной растерянности. Она вдруг показалась ему совсем старой.

Он ответил торопливо, как семилетка на первой исповеди, и даже сам удивился, что его ответ звучит вполне связно и продуманно:

— Я принял сан, стремясь быть безупречным, как безупречен Отец наш Небесный. Я принял сан, желая быть идеальным пастырем. Я принял сан, желая избежать секса, брака и детей, потому что боялся всего этого. Уж конечно, я не нарушал священнических запретов — но не потому, что вера моя была так крепка, а дух так силен. Как могло послужить искушением для меня то, что меня больше всего пугало?.. Меня назвали в честь апостола, занявшего место Иуды после его предательства и смерти Христа — и вот он я, покинувший служение в возрасте Его распятия, в тридцать три года.

— Но почему, Мэтт?.. Ты был образцовым учеником, даже в детстве исключительно набожным… идеальный алтарник! Это совершенство казалось таким… или?.. — ее зрачки внезапно расширились от страшного подозрения: — Мэтт! Когда ты был алтарником… тебя… к тебе… приставал священник?

Мэтт покачал головой:

— Это, пожалуй, легче было бы пережить.

— Легче!.. Господи Боже, Мэтт, что?.. Меня просто парализует моя тогдашняя невнимательность! Я была твоей учительницей. Я так гордилась, когда узнала, что ты принял сан. И теперь ты мне говоришь, что это решение было бегством от чего-то ужасного, которое сформировалось еще тогда, когда ты был ребенком. Чего я не заметила?

— Не обвиняйте себя. Католики вечно обвиняют себя слишком исступленно. Я же говорю, никто из нас тогда даже не понимал своей собственной ситуации. Помните Мэри-Лу Зыковски?

— А, эта невероятная рыжая девочка… Жутко упрямая. Всегда мрачная. Она так плохо училась!..

— Я встретился с ней некоторое время назад на групповой терапии. Все ее школьные годы ее насиловали старшие двоюродные братья.

Сестра Стефания остолбенела. Она нашла в себе силы только покачать головой.

— Никто не знал — ни школьники, ни учителя, — сказал Мэтт. — Она тогда и сама не понимала, что с ней делают. Думала, так у всех.

— Мы ведь тогда даже предположить не могли, что в семье могут происходить кошмарные вещи. Семья — это было святое. Никто не смеет вмешиваться в семейные отношения…

— До сих пор слишком многие думают так же… Между прочим, она очень тепло о вас вспоминала.

— Обо мне?.. Как разговор на групповой терапии мог зайти обо мне?

— Вы буквально силой заставили ее ходить летом на дополнительные занятия английским после шестого класса, помните? Она упиралась и отбрыкивалась тогда, но сейчас уверена, что, если бы вы не занимались с нею английским дополнительно, она бы не смогла окончить школу. Просто провалила бы экзамен.

— Ну, да, мы старались. Иногда уделяли особое внимание детям из многодетных семей, которым не доставалось достаточно родительской заботы, или доставалась одна ругань. Я думаю, мы, несмотря на нашу оторванность от реальности, все же интуитивно подозревали некую отвратительную правду за семейным фасадом. Некоторые дети… они были как-то особенно склонны к несчастным случаям… вечно в синяках… вечно сами себя ранили. Поневоле призадумаешься и начнешь относиться к ним со всей возможной добротой…

— А как насчет детей, которые никогда ничего такого не показывали? — перебил Мэтт. — Тех, чьи родители были слишком хитрыми, чтобы их можно было уличить? Тех, кто чувствовал себя обязанным защитить своих родителей от физических свидетельств того, что мама и папа не умеют любить свое дитя?.. И, когда дети, наконец, осознавали, что над ними издеваются, они все равно не верили. И начинали обвинять самих себя.

— Дети могут жить в ужасных условиях и молчать. И выглядеть просто образцом послушания и воспитанности, — сказала Стефания, кивая головой. — Или не выглядеть. Кто бы мог подумать, что Мэри-Лу Зыковски будет с благодарностью вспоминать уроки, от которых она отбрыкивалась изо всех сил, плакала и злилась?.. А другие дети, наоборот, стараются изображать идеально безоблачную жизнь. Просто ангелы. Кто-то может даже подумать…

Она замолчала и уставилась на Мэтта так, будто видела его впервые.

Он пришел сюда, чтобы вытянуть из сестры Стефании то, чего она не знала. Вместо этого, она обнаружила то, что знала всегда, но никогда по-настоящему не осознавала. Ее рука взметнулась к лицу и захлопнула ладонью рот, как будто монахиня боялась сказать что-нибудь вслух, как будто надеялась этим жестом отменить внезапное осознание, пришедшее к ней слишком поздно.

— О, Господи… О, Господи, Господи… теперь я вижу то, чего никогда не замечала…

Да уж, — подумал Мэтт с каким-то странным облегчением, которое возникает в моменты абсолютной честности между друзьями.

Он был хорошим священником, но, как выяснилось, плохим детективом.

Глава 7

Que sera, sera!..[25]

Некоторые тут заявляют, что никогда не забывают лиц.

При моей работе лица мелькают туда-сюда, всех не упомнишь. Лично я никогда не забываю мест.

Итак, я снова прогуливался по тропическому эрзац-саду отеля «Хрустальный феникс», наполненному аурой ностальгии такой концентрации, что ее можно было разливать в бутылки и продавать странствующим голубям[26]. Впрочем, не уверен, что в окрестностях остался хоть один такой голубь — я слышал, они вымерли. Лично я, и я рад это заявить, не имею к их истреблению никакого отношения, а что касается популяции карпов, так она, кажется, выглядит вполне жизнеспособной.

Ах, карп! Уютное словечко — всего лишь из одного слога, но такое милое для меня. Когда кто-то произносит «карп», или же использует изысканное восточное слово «кои», в моей голове возникает образ золотой рыбки — великолепного пищевого ресурса.

Я обошел пруд, где когда-то имел привычку бродить в гордом одиночестве, как олух. Мой Уолден![27] Мой живительный источник!.. Мой плавучий буфет!..

Никто, кстати, не может обвинить меня в том, что я нападаю на слабых. Некоторые из этих красивеньких рыбок размером со щенка питбуля. Когда они отталкиваются плавниками, стремясь к поверхности за кусочками сырого мяса во время кормежки, каждый может заметить, какие они мускулистые, эти рыбки. Для Полуночника Луи охота за такими красавцами — все равно что для какого-нибудь миллионера добыча голубого марлина в прибрежных водах Флориды. И я, в отличие от него, съедаю мои вкусные трофеи, вместо того чтобы безвкусно развешивать их по стенам. Представляю реакцию мисс Темпл Барр, если бы я приперся домой со сверкающей шкурой добытого карпа в качестве доказательства успешной рыбалки! Ее бы передернуло, по меньшей мере, и она обязательно обвинила бы меня в извращенных вкусах — впрочем, я не в первый раз подвергаюсь подобного рода нападкам, и, видимо, не в последний, если уж говорить начистоту. Извращенные вкусы — самые стойкие, поскольку они, как правило, приносят море удовольствия.

Легкое дуновение пустыни чуть шевелило огромные листья растений, окружающих пруд. Они напомнили мне опахала гарема, колышащиеся туда и сюда. Не то чтобы я обладал гаремом, но всякий чувак должен к этому стремиться.

У самых моих лап большой серебристо-голубой карп заложил крутой вираж, обдав меня веером брызг. Ну и наглые же рыбы эти императорские кои!

Я притаился под сенью широких листьев каллы. Пусть себе скачут, как дельфины в парке развлечений «Морской мир». Я слышал пение сирен — и оно означает мой, а не их ужин.

Впрочем, до ужина еще далеко, а я могу позволить себе подождать.

Под жужжание шмелей где-то высоко над головой я задремал. Даже визг плещущихся детей, доносившийся от далекого бассейна, не нарушал моего покоя и умиротворения. До моего носа доносился запах влажной от брызг почвы и слабый рыбный букет, обозначающий близкое соседство карпов.

И тут по моему лицу скользнула какая-то тень. Мои глаза широко раскрылись, такие же зеленые, как сигнал светофора. Ходу!..

Но тень не спешила нападать, томно скользя между мной и моим прудом. Все умиротворение разлетелось вдребезги, и мое расслабленное тело сжалось в напряженный комок.

Любое разумное существо поостереглось бы напрягать Полуночника Луи. Но нарушительница моего спокойствия не была разумным существом. Это была девчонка с верхнего этажа, известная под именем Икорка.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел я.

— То же, что и ты, — ответила она спокойно, обнаглев до такой степени, что посмела приблизиться нос к носу и обнюхать мои усы. — Наслаждаюсь видами.

Она изогнулась и задрала свою хорошенькую головку, чтобы окинуть взглядом поверхность воды.

— Перезрели, — сообщила она и чихнула. — Здоровенные туши, никакого аромата. Лучший карп должен быть не длиннее хвоста бобтейла.

— С каких это пор ты стала разбираться в карпах?

Она пожала плечиками. Этот жест сильнее обозначил ее хорошо очерченные острые лопатки. Малышке не помешало бы усиленное питание, но, если она настолько капризна в еде, что ее не устраивают откормленные рыбы, пусть пеняет на себя.

— Что ты здесь делаешь? — повторил я, показав зубы.

— Могу тебя спросить о том же самом. Между прочим, до меня дошли слухи, что мой так называемый папашка любил болтаться в этих местах.

Я чуть не подавился:

— Зачем он тебе?

— О… — она лениво потянулась, выгибая спинку, прижав животик к земле и задрав хвостик к небесам.

Эта поза могла бы показаться соблазнительной, если бы мой чуткий нос не уловил полное отсутствие у маленькой Икорки характерного дамского запаха. С тех пор, как мы виделись с ней в последний раз, бедняжку свозили в клинику Доктора Смерть и кастрировали!..

Я вздохнул в память о том, чего больше нет. Скажу я вам, в наше время становится все труднее рассчитывать на встречу с существом противоположного пола, которое сохранило бы в себе хоть какие-то половые признаки. Я всеми лапами за предохранение от нежелательных… э-э-э… детенышей, но, согласитесь, в современном мире простой акт зачатия становится все труднее осуществить.

— Между прочим, ты подходишь под его описание.

Ее задумчивый голосок заставил меня вздрогнуть, как летящий в мою сторону мясной тесак японского шеф-повара. Вся кровь застыла в моих жилах, если только это возможно при двадцати пяти градусах в тени.

— Как и многие другие парни, — прорычал я.

Она поморгала глазами цвета золотого карпа:

— Да не волнуйся, дедуля. Ты слишком старый и толстый, чтобы быть моим мерзавцем-папашкой, бросившим семью. Мамочка до сих пор втюрена в этого проходимца, и она задолбала нас рассказами о нем: жгучий брюнет, мускулистое тело, блестящее, как деготь; белоснежные усы и брови — не от возраста, а от природы; яркие зеленые глаза; острые белые зубы. Короче, Мужчина года. Уж точно, такой хлыщ не станет сидеть возле искусственного пруда в отеле и выуживать из него престарелых рыб, слишком толстых, чтобы шевелить плавниками.

Я не знал, то ли радоваться ее заблуждению, то ли злиться на умозаключения, которые она тут выкладывала. Судя по возрасту Икорки, моя связь с ее мамашей была около года назад. Чувак не может так сильно измениться за какой-то жалкий год. Очевидно, легкомысленное мнение Икорки о вашем покорном слуге в корне отличалось от более взвешенного и разумного мнения ее матери.

— А чем сейчас занимается твоя мать? — поинтересовался я.

Возможно, я мог бы еще разок навестить старушку.

Икорка выпустила коготки и обмакнула их в воду. Могу поклясться, что видел, как она улыбается, наблюдая за удирающими в панике рыбами.

— Я слышала, что ее забрал патруль, отлавливающий бродячих животных, так что она либо мертва, либо одомашнена.

Я покачал головой. Оба варианта ужасны. Если ее одомашнили, то точно кастрировали. Что они подразумевают под выражением «практика безопасного секса», (мне лично в этом деле практика не нужна, уж будьте покойны), если угроза вообще лишиться какого бы то ни было секса вплотную нависла в наши дни над чуваками моего положения в обществе?

Страшно вспомнить, когда я в последний раз имел возможность удовлетворить зов амура! Фактически, я даже помню мою последнюю партнершу. Но, правда, это исключительно потому, что данная связь была больше, чем простое «сунул-вынул». Образ Божественной Иветты легкой тенью прошел по моей памяти. Amata nobis quantum amabitur nulla![28] Рядом в нею Икорка — просто… корм собачий. Не то чтобы я желал кому-то из своих потомков сгинуть в зубах собаки, но все-таки девчонке явно не помешало бы научиться проявлять уважение к старшим.

— Я найду его, — сказала она, и золотой коньяк ее глаз блеснул из-под прижмуренных век, точно сверкающее лезвие ножа.

— Не сомневаюсь, — поспешно согласился я, поскольку она и так уже его нашла. — И что ты с ним сделаешь?

— Я выскажу ему все, что я о нем думаю.

— Звучит весьма психотерапевтично, если верить тому, что я слышал в моем любимом телешоу Опры, Фила и Салли Джесс. Джеральдо тоже был весьма крут, но из-за недетского содержания его запретили к показу в дневное время, когда мисс Темпл Барр смотрит телевизор, так что я больше его не вижу. У мисс Темпл Барр много хороших черт, но она, к сожалению, не проявляет интереса к образовательным программам. Она даже не смотрит «Внутреннее зрение», если только я сам не найду его на пульте. Но в этом случае она говорит, что мой выбор «очень мил» и переключает канал!

— Меня совершенно не интересуют твои отношения с хозяйкой, — рявкнула Икорка.

(Клянусь, она натурально рявкнула, сверкнув клыками на одного из карпов, имевшего наглость в поисках корма высунуться из воды. Из этой Икорки может выйти толк, если, конечно, она оставит свою идею фикс непременно найти отца. У меня вот лично нет таких обсцессий).

— Мисс Темпл Барр мне не хозяйка, а компаньонка, — поправил я спокойно. Возраст имеет свои преимущества. — А как у тебя дела с твоим сожителем мистером Мэттом Девайном?

— О, он мне не мешает. Разве что разговаривает со мной время от времени, да изредка гладит по голове. По крайней мере, я сумела организовать себе те же привилегии, что и у тебя: окно в ванной.

Я кивнул. Икорка — дитя улицы, как, собственно, и ее папа, не дай Бог ей установить его личность. Она, думаю, способна пролезть в любую щель, если сумеет просунуть в нее голову, и так же свободно заползет в сердце любого двуногого, если ей это будет выгодно. У мистера Девайна, если говорить о дамах в любую полоску, и даже однотонных, нет ни единого шанса устоять.

— Итак, что ты здесь делаешь? — спросила теперь уже она меня.

— Загораю, — сказал я. — Мисс Темпл Барр совещается с хозяевами отеля. У нее тут наклевывается хорошая работенка.

— Ну, по крайней мере, она выручила меня из этой долбаной клетки, — сказала Икорка. — Жаль, что ты уже торчал у нее дома. Я уверена, что окрутила бы твою компаньонку в два счета.

— Возможно. Однако все имеют тенденцию недооценивать мисс Темпл Барр, начиная с лейтенанта Молины и кончая парочкой убийц, которые сейчас сидят за решеткой.

Я выпустил когти на своей правой лапе, чтобы полюбоваться на тоненькую алую полоску крови, засохшей под их перламутровыми пластинками. Не понимаю, почему мисс Темпл Барр красит свои собственные когти в странные цвета, скрывающие натуральный. К тому же, в последнее время она использует анемичный розовый оттенок, который меня совершенно не впечатляет, в отличие от ярко-красного, который ей так идет и прекрасно сочетается с ее рыжим волосяным покровом, впрочем, довольно скудным.

Икорка зевнула:

— Ну, ладно. Если ты услышишь что-нибудь о красавце-брюнете, которого видели в окрестностях в последний год, дай мне знать. Я тут же примчусь. У меня найдется для него пара слов.

Она не упустила возможности сказать напоследок колкость, но она меня не задела, и я смотрел, как она удаляется, вильнув хвостиком. Какая потеря для нее!.. Я имею в виду не только ветеринарную процедуру, но и упущенную возможность завязать родственные отношения.

Меня совершенно не задело и то пренебрежение, с которым мисс Икорка отвергла возможность для меня быть ее отцом, потому что, видите ли, я недостаточно красив. Ох уж эта современная молодежь! Им предстоит еще многое узнать. Надеюсь только, что в случае Икорки это не будет знание о нашем с ней родстве.

Что касается меня, моего отца тоже не было рядом, чтобы наблюдать первые царапины на носу, полученные мною в драке. И я его за это не осуждаю. Чуваки в нашем роду не привыкли взваливать на себя семейные обязанности. Мы предпочитаем удрать с места преступления до того, как нас поймают и прикуют на цепь в детской.

Итак, я остался в своем любимом уголке, хотя удовольствие от охоты и было безнадежно испорчено после общения с моей собственной дочерью, плоть, так сказать, от плоти.

Несмотря на внушительные размеры, меня нелегко заметить, если я сижу неподвижно, и особенно если я специально стараюсь слиться с пейзажем.

Со своего удобного местечка я наблюдал, как шеф-повар Сонг со своим тесаком в руках и в фартуке, забрызганном красноватой субстанцией, вид которой вызвал множество предположений с моей стороны, занимался своим обычным послеобеденным подсчетом карпов в пруду. Этот ритуал был обязан своим возникновением вашему покорному слуге, чем я весьма горжусь. Правда, сегодня мне, к сожалению, нечем гордиться: закончив подсчет, повар удовлетворенно кивнул и скрылся в недрах отеля.

Встреча с Икоркой сотворила немыслимое: лишила меня аппетита.

Я продолжал сидеть в зарослях, никем не замеченный, угрюмо наблюдая за резвящимися карпами, избегнувшими участи жертвы, пока на пруд не сошла вечерняя тень, и я не решил, что пора отправляться домой. Мисс Темпл Барр могла начать волноваться, и мне не хотелось опаздывать к ужину.

И в этот момент я заметил двух длинных чуваков самого гнусного вида, которые, крадучись, пробирались сквозь заросли каллы.

— Может, оторвем всем этим карпам головы? — предложил один.

Я напрягся, моментально оскорбившись. Еще не хватало мне тут соперников в охоте!

— Могу поспорить, это сильно расстроит леди управляющую! — сказал второй.

— Уж не говоря о первых постояльцах, которые попрутся с утреца к бассейну, чтобы поплескаться. Эй, мы можем закинуть дохлых карпов в джакузи!

— Дохлятина есть дохлятина, — ухмыльнулся второй. — Не будем пока возиться с такой грязной работой. Мы профессионалы. Давай-ка прикинем, что к чему, и родим что-нибудь по-настоящему уродское.

— Если кто-то и способен это сделать, то это ты, Вито.

Я в своей засаде среди листьев каллы не мог не согласиться с последней сентенцией. Мамочка Вито родила нечто по-настоящему уродское много лет назад.

Мне хотелось зарычать, но не следовало выдавать этим двум ублюдкам моего присутствия.

Вот так всегда. Похоже, мисс Темпл Барр снова вляпалась в самый эпицентр какого-то предстоящего шахер-махера. К счастью, Полуночник Луи очень вовремя прибыл в свою бывшую резиденцию, чтобы всех спасти. Как обычно.

Очень жаль, что мисс Икорка столь скептически отнеслась к моим возможностям, но и эти два мерзавца еще не знают, с кем связались. Что ж, я покажу своему дитяти, что за борец с организованной преступностью ее старик, и ей придется научиться проявлять уважение к старшим!

Глава 8

Телефонный мошенник

Мэтт задумчиво смотрел на телефон в спальне, самую дешевую модель из предлагаемых фирмой «Centel». Огромные кнопки и цифры на них делали эту модель практически образцом безобразия. Точно самый дешевый гроб в витрине магазина ритуальных услуг, этот телефон был создан для того, чтобы отпугивать, а не привлекать. Он требовал отказаться от звонка или купить модель подороже. Как и все в Лас-Вегасе, он был призван выкачивать денежки из карманов лоха.

Этот невзрачный телефон устраивал Мэтта, чье прошлое сделало его равнодушным к радостям потребителя. Что ж. Это прошлое сделало его равнодушным к большинству радостей, предлагаемых жизненным укладом конца двадцатого века.

Неважно, красивые или уродливые, телефоны были его друзьями… почти продолжением его нервных окончаний, искусственными конечностями, которые он использовал для общения с миром. Никаких наушников он не признавал, только голая трубка, прижатая к уху, трубка, чья бежевая пластмасса вдруг напомнила ему слуховой аппарат сестры Мари Моники.

Неудивительно, что у него вспотели ладони — Мэтт не ждал ничьего звонка, он сам намеревался совершить звонок. Он собирался с духом, чтобы соврать, и это было нелегко для человека его воспитания и убеждений.

Хуже того — он был намерен позвонить в офис епархии и соврать.

Ложь. Одна ложь всегда порождает другую, как библейские патриархи — основатели родов бесконечных потомков.

Мэтт поправил чистый блокнот на своей маленькой прикроватной тумбочке. Ему нравились пустые страницы: бумага слегка зеленоватого оттенка, чтобы глаза меньше уставали, тонкие голубые линии, призванные сделать его записи ровными и аккуратными — в отличие от его намерений.

Он взял тонкий фломастер, выбранный ради гладкости скольжения по бумаге, которой трудно достичь при помощи шариковой ручки. Ему ведь придется зажимать трубку между ухом и плечом, пока будет записывать, придерживая блокнот свободной рукой. Может, все-таки надо было купить наушник?.. Да уж, Девайн! Похоже, ты планируешь делать подобные звонки снова и снова. Поставить ложь на поток, не правда ли?..

Мэтт склонился над толстенным телефонным справочником Лас-Вегаса, разложенном на полу, прищурился на раскрытую страницу и стал аккуратно набирать номер, сверяясь с напечатанным. Его глаза бегали от крохотных циферок в справочнике к огромным на телефоне.

— Епархия Рено, Лас-Вегас, — отозвался четкий женский голос.

— Здравствуйте, — сказал Мэтт. Его собственный голос звучал на удивление спокойно. Черный фломастер лежал поперек страницы блокнота, как миниатюрная шпага, ожидающая начала поединка. Правая рука Мэтта сжалась в кулак, комкая страницу. — Не могли бы вы переадресовать мой звонок тому, кто может мне помочь? Я… прихожанин церкви Девы Марии Гваделупской…

— О, конечно, — голос в трубке смягчился. Теперь, когда Мэтт обозначил себя как одного из верующих, этот голос больше не был хрустящим, как свежее яблоко, а сделался мягким, точно яблочный джем.

— Мы собираемся устроить чествование отца Фернандеса, — промямлил Мэтт, но его неуверенность вполне могла сойти за смущение перед официальным лицом.

— Понимаю. В честь успешного завершения последней компании по открытию фонда, да? Очень мило с вашей стороны.

— Совершенно верно.

Очень мило с моей стороны, да. И так легко, оказывается, заставить людей поверить в хорошие намерения.

— Я отвечаю за развлекательную программу. Мы делаем шоу «Вся ваша жизнь», это будет сюрприз для отца Фернандеса…

— Замечательная идея! Чем я могу вам помочь?

— Мы хотели бы пригласить нескольких неожиданных гостей — людей, которых он не видел много лет, из его прошлых приходов.

— О, он будет счастлив! И вам нужны адреса его прежних мест службы? С какого примерно времени?

— Я думаю, с семинарии. Или даже… знаете, было бы великолепно, если бы вы начали прямо со школы. Ну, вы понимаете. Вся его жизнь.

В трубке воцарилось молчание. Ничто так не заставляет сжиматься сердце, как долгая пауза на том конце провода, когда вы знаете, что там кто-то есть. Может, он зашел слишком далеко? Может, сдать назад и сказать, что сойдут и бывшие прихожане?..

— Это может занять некоторое время, — голос в трубке, наконец, прорезался, но в нем звучало неприкрытое сомнение.

— Мы будем благодарны за любую помощь! — воскликнул Мэтт поспешно, с неуместной горячностью, о которой немедленно пожалел.

— Да я-то могу, конечно, найти для вас полную информацию, но вы уверены, что вам по карману пригласить гостей из разных дальних мест? У меня нет под рукой личного дела отца Фернандеса, но, по-моему, он служил в разных концах страны.

«Это тем более подозрительно», — подумал Мэтт.

— Мы собрали деньги… специальный фонд, чтобы оплатить прилет г-гостей… из прошлого, — пояснил он, слегка запинаясь от энтузиазма — или от ужаса. — Так что мы с этим справимся.

Ты в этом действительно уверен?..

— Какие вы молодцы. Разумеется, я подберу все данные. Могу выслать вам адреса по почте…

— Нет-нет! Никакой почты. Мы не хотим испортить отцу Фернандесу сюрприз. Это только между нами.

— Тогда я позвоню вам, как только посмотрю личное дело, мистер…

— Питерс, — сказал Мэтт, криво усмехнувшись уголком губ.

Почему он не подобрал более правдоподобное имя, прежде чем взять трубку? Ладно, в следующий раз. Он понимал, какое фанданго станцевало его подсознание с этим именем: Питерс, как Питер Бернс, приходской Иуда, Питерс, как Симон Петр, трижды отрекшийся от Христа в Гефсиманском саду. Питерс-предатель. Питерс-перевертыш.

— Нет, не нужно сюда звонить. Я в офисе, — добавил он извиняющимся тоном. — Мне не разрешается использовать телефон в личных целях. Но я сам могу позвонить вам через некоторое время.

— Хорошо. Дайте мне пятнадцать минут.

— А кого я должен спросить?..

— О, я всегда беру трубку, мистер Питерс. Маделайн Маккаферти.

— Спасибо, мисс Маккаферти, — она не поправила «мисс» на «миссис», значит, представление, которое у него сложилось, оказалось верным: старая дева, полностью погруженная в церковные дела. — И, как бы сказать… я был бы вам очень благодарен, если бы вы никому не говорили о моем звонке. Вы же знаете, как быстро слухи разносятся по приходу.

— Разумеется, знаю, и, разумеется, я буду хранить молчание. Ни за что не хотела бы как-то испортить радостный день отцу Фернандесу. Он такой прекрасный человек!

Эта фраза еще звучала в голове Мэтта, когда он повесил трубку. «Прекрасный человек». Нет, не этими словами Мэтт Девайн описал бы обидчивого и гордого пастора. Но верные католики имеют склонность увенчивать своих священнослужителей прижизненными нимбами. Неудивительно, что они так редко замечают облетевшую позолоту.

Глава 9

Роман с трутнем

Современные телефоны больше не звонят. Они вопят.

Темпл ненавидела просыпаться от этого пронзительного механического трезвона. Она взглянула на часы на тумбочке у кровати, придвинутые достаточно близко и имевшие достаточно крупные светящиеся цифры, чтобы можно было разглядеть без очков.

Восемь тридцать! В субботу утром! Что этот звонящий себе думает? Что у нее нет никакой личной жизни, свиданий в пятницу вечером, бурных ночных вечеринок?.. Вообще-то, все вышесказанное было постыдной правдой, но это не давало анонимному нахалу права напоминать ей об этом.

Да это вообще кто-то ошибся номером, скорее всего.

Стоит ли тянуться к трубке, если, по всей вероятности, она услышит в ней только гудки?

Однако, тот, у кого телефонные звонки составляют большую часть работы, обязан всегда брать трубку. Темпл была уверена, что этот девиз должен быть включен в какой-нибудь толстый том афоризмов, вроде собрания сочинений Халиля Джебрана[29].

Она дотянулась до красной пластиковой трубки в форме туфельки на шпильке, поднесла к уху каблук и чирикнула: «Алло!». Жаль, что Агент-99 не пользовался этой сверхсовременной моделью телефона в своем старом шпионском шоу «Напряги извилины».

— Темпл?

Низкий мужской голос, прозвучавший в трубке, заставил ее подумать, что телефон сломался. Кого она знала с таким предназначенным для спальни голосом, кроме Макса Кинселлы? Волосы на руках Темпл встали дыбом, по коже пробежал мороз, необъяснимый с точки зрения температуры в комнате. Хуже того — вообще необъяснимый. Она поспешно села в постели.

— Да?

— Мне нужна твоя помощь.

— Кто это?

Зачем она спросила!.. Ответ может потрясти ее до глубины души!

Темпл вцепилась в трубку обеими руками, потные ладони прилипли к гладкой пластмассе. Как это похоже на Макса — вот так возникнуть в ее жизни снова, бесплотным голосом в трубке… По крайней мере, это доказало бы, что он жив. Или… нет?

— А ты не знаешь? — спросил голос.

В этом-то и состояла проблема: она не знала, и напоминание об этом привело ее в состояние раздражения.

— Прекратите разыгрывать, или я повешу трубку! — пригрозила Темпл. — Я сыта по горло анонимными звонками!

— В самом деле?

Голос в телефоне звучал заинтересованно, даже игриво. Теперь Темпл знала, что это не Макс. Макс никогда себя так не вел. Но, вместо того, чтобы почувствовать облегчение или разочарование, она разозлилась.

— Я сказала, я сейчас повешу трубку!

— Нет, погоди!.. Господи, ТиБи, мне нужна всего лишь небольшая услуга.

Ох. Кроуфорд Бьюкенен со своим мужественным басом идола детских утренников. Она должна была сразу догадаться. Но какого черта он ей звонит?

— Попробуй обратиться в бюро добрых услуг. Они для этого предназначены.

— Просто послушай меня. У меня земля под ногами горит.

— У тебя задница горит, Кроуфорд. Как обычно.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что написала для «Гридирона».

— Для «Гридирона»? Я думала, ты нынче все шоу пишешь сам!

— Срок сдачи через два дня, а у меня недостаточно текста. Ты же выплевываешь эти свои легкомысленные писульки, как леденцы!

— А ты планировал сваять для «Гридирона» нечто философски-грандиозное, как Юджин О’Нил? — съязвила она в ответ.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мне нужно несколько миленьких сатирических мазков.

— К какому времени?

— Репетиции начинаются в понедельник вечером.

— Блин, Кроуфорд, это чертовски короткий срок! Если бы ты не выделывался с единоличным написанием всего шоу, у тебя бы не горела под ногами земля вдобавок к вечно горящей заднице! По идее, я должна оставить тебя поджариваться. В назидание.

— Я знаю, я знаю!.. Я думал, что успею. Но потом… у меня начались проблемы с сердцем…

— Подготовка шоу — это тебе не вышивание крестиком. Пора бы знать.

— По крайней мере, я знал, кому всегда могу позвонить в случае неприятностей, — промурлыкал он своим самым глубоким и обольстительным баритоном.

— Да уж, кому еще ты мог позвонить на рассвете в субботу!

— Никому, — признал он очевидное. — Только тебе. Мне необходим большой номер для закрытия, с участием всей команды актеров. Что-то такое, что обобщило бы все, показало бы всю жизнь Лас-Вегаса за этот год. Дэнни Голубок, этот так называемый режиссер, уверяет, что шоу провалится, если концовка не будет грандиозной.

«Вот это мило, — подумала Темпл, задумчиво накручивая красный телефонный шнур на палец, увенчанный длинным ярко-алым ногтем. — Может, предоставить Круфорда его судьбе? — Она туго затянула шнур вокруг пальца. — Или все же помочь мерзавцу выпутаться?»

— Ладно. Но это только во имя «Гридирона». На тебя-то лично мне плевать, даже если шоу будет решено открывать и закрывать демонстрацией твоей хорошо прожаренной тушки. Я что-нибудь придумаю за выходные и пришлю тебе факсом в понедельник.

— Нет-нет! Ты должна приехать ко мне в офис в «Скуп» и писать прямо здесь, чтобы мы могли… консультироваться по ходу. В выходные тут никого, так что свободных компьютеров полно. Я сегодня буду в офисе весь день, и завтра тоже.

— Ты что, правда думаешь, что мне больше делать нечего, как только болтаться с тобой в твоей редакции все выходные?

— Но нам очень нужен этот номер, — сказал он. — Очень.

— Ну, хорошо, — проворчала она и, не прощаясь, повесила трубку. К сожалению, им с Кроуфордом слишком скоро предстояло опять здороваться.

Здание редакции газеты «Лас-Вегас Скуп»[30] выглядело так же многообещающе, как свиная лужа. Темпл часто проезжала мимо него и каждый раз морщилась, вспоминая Бьюкенена и представляя себе, как он тут ночь за ночью плетет свою сеть из сплетен, точно какой-то бледный паук с волосатыми лапами… нет, это сравнение выглядело оскорбительно по отношению к паукам.

Темпл считала свои взгляды достаточно широкими, но все равно терпеть не могла ежедневную колонку «Форпост Бьюкенена» с ее пошлыми обзорами самых низкопробных злачных мест Лас-Вегаса. Она ненавидела и сам «Лас-Вегас Скуп», пачкающий пальцы таблоид на дешевой бумаге, грязный не только в буквальном смысле, с его фотографиями мальчиков и девочек из эскорт-сервиса на всю страницу и обсасыванием всевозможных сексуальных извращений, от картофельного супа до бразильских орехов.

Темпл припарковала свой чистенький «гео-шторм» возле замусоренного тротуара, на котором валялись обрывки спортивных обзоров и газетные листы с лицами эскорт-девочек, несущими на себе следы подошв сорок третьего размера. Стоя возле узкой двери редакции, выглядящей прямо-таки подозрительно, Темпл никак не решалась прикоснуться поцарапанной дверной ручке. Это место напоминало ей вход в кинотеатр, где демонстрируют порнофильмы: мало ли кто дотрагивался до этой ручки, еще подцепишь какую-нибудь заразу.

— Я сошла с ума, это точно, — прошептала она себе под нос.

Но она написала столько реприз для «Гридирона»!.. И, вдобавок, как приятно, что Кроуфорд приполз к ней за помощью… хотя он по жизни передвигается ползком, так что это не особенно удивительно.

Обшарпанная дверь была заперта. Прекрасно!

Темпл поправила солнечные очки в красной оправе и оглянулась на свою машину. Она ненавидела работать вне дома, хотя и гордилась своей универсальностью и мобильностью. Кроме всего прочего, она терпеть не могла работать в сотрудничестве с кем-то. Пишущие лучше всех — пишут в одиночестве. А уж мысль о том, чтобы сотрудничать с Кроуфордом и видеть его поблизости во время работы никак не добавляла радости.

Дверь распахнулась, и он предстал перед ней во всей красе. Сегодня Кроуфорд был одет не в свой обычный щегольский светлый костюмчик, который заставлял бледнеть шикарные костюмы братьев Фонтана. Нет, на нем была трикотажная рубашка ананасно-желтого цвета и — фу!.. — белые шорты-бермуды. У нее даже в темных очках зачесались глаза от его вида. Кинув быстрый взгляд вниз, Темпл с отвращением убедилась, что сравнение Бьюкенена с бледным пауком с волосатыми лапами попало точно в цель.

— Ты сегодня выглядишь… живенько, — приветствовал он ее со своей вкрадчивой улыбочкой.

— Показывай, где компьютер, — прорычала она, протискиваясь мимо него так, чтобы не коснуться ненароком чего-нибудь еще, столь же мерзкого, вроде заляпанной чужими пальцами дверной ручки.

Редакция была пуста, как и обещалось. На какое-то мгновение Темпл испугалась, что Кроуфорд может предпринять что-нибудь… мужское. Что-нибудь мужское от него ее совсем не устраивало — в любой форме, хоть вербальной, хоть физической. Кроуфорд был уверен в своей неотразимости, позиционировал себя как Казанову и никакой отпор не принимал всерьез. Самые изощренные издевки не могли повредить его раздутому эго.

— Мы можем работать в моем кабинете, — сообщил он, прокладывая путь среди заставленного столами помещения, компьютеров, разрозненных номеров «Лас-Вегас Скуп», переполненных алюминиевых пепельниц и пустых одноразовых стаканчиков из-под кофе. Все это выглядело так, будто здесь никогда не убирали. Посреди этой свалки не хватало только валяющегося где-нибудь под столом мертвого тела.

Темпл вдохнула застарелый табачный перегар от сотен выкуренных сигарет и приторный запах множества дешевых сигар и глубоко пожалела о том, что вообще сняла трубку своего навороченного телефона, со звонка которого началось это погружение в журналистскую преисподнюю.

— У тебя имеется свой кабинет? — спросила она с надеждой. Сам Кроуфорд отличался невероятной чистоплотностью, граничившей с паранойей, так что в его кабинете должно было быть не так грязно.

— Разумеется, — горделиво ответил он своим глубоким голосом диск-жокея. — Я же ведущий обозреватель «Лас-Вегас Скуп».

В кабинете даже имелась дверь — очевидно, еще одно поощрение лучшего работника газеты.

Темпл протиснулась внутрь, стараясь, чтобы ее огромная сумка не задела дверной косяк. Мебель была старая, но тщательно протертая от пыли. Все предметы аккуратно расставлены, разложены и скрупулезно организованы, начиная с авторучек и кончая двумя компьютерами, стоящими на столе. Экраны компьютеров были развернуты в противоположные стороны.

Темпл приподняла рыжую бровь.

Кроуфорд скромно пожал плечами. Этот жест только подчеркнул, насколько природа его обделила в этой части тела.

— Я перенес сюда второй компьютер, чтобы мы могли консультироваться. К тому же, полагаю, тебе будет приятнее работать без запаха табака, которым пропитана общая комната.

— Спасибо, — сказала Темпл, окидывая взглядом аккуратную стопку бумаги на столе. — Это что у тебя, сценарий шоу?

Кроуфорд кивнул.

— Ну и как, хороший сценарий?

— Я его сам написал, — ответил он с некоторым раздражением.

— Я поэтому и спрашиваю.

Темпл с размаху повесила сумку на пустой стул. Пусть только Бьюкенен попробует что-нибудь выкинуть, и она покажет ему пару приемов самозащиты, которым Мэтт обучил ее за последние недели. К тому же, она посещала сеансы групповой терапии. Ее не так легко взять, хоть она и ростом с Дюймовочку.

— Не понимаю, почему я должна работать здесь, — проворчала она, нажимая клавишу «пуск» и наблюдая, как экран осветился и компьютер начал загружать обычную картинку.

Мысли ее уже были там, в предстоящей работе. Что бы такое придумать для завершающего выхода всей команды? Какая конкретно тема будет лучше всего освещать прошедший год? Гиперактивная жизнь Лас-Вегаса предоставляла бесконечный выбор целей для сатиры.

— Просто начинай работать, не обращай на меня внимания, — посоветовал Кроуфорд благосклонно, присаживаясь на краешек стола. — Симпатичные туфли, ТиБи.

Темпл подняла на него глаза. Он пялился не на туфли, а на ноги. Пусть себе пускает слюни. Разумеется, ее консервативные бежевые лодочки от Ван Элис, лучшее дополнение к деловому костюму, не могли привлечь к себе его пристального внимания. Кроуфорду нравилось нечто совсем другое.

— Люблю такие проститутские туфли.

— Это не проститутские туфли! У проститутских каблук пятнадцать сантиметров, и они вообще дешевка! А эти дизайнерские лодочки имеют каблук десять сантиметров со стальной набойкой, и эта набойка сейчас вопьется тебе в коленку, если ты немедленно не сядешь на место и не займешься делом, как подобает единоличному автору «Гридирона», не успевающему сдать сценарий в срок и умоляющему его спасти!

Он последовал ее указанию с невыносимой медлительностью.

— Ладно, не обращай на меня внимания. Я здесь исключительно для того, чтобы ответить на любые возникшие у тебя вопросы. Просто представь, что я — предмет мебели.

Темпл навела курсор на иконку программы «Word». Знакомая заставка появилась на экране. Представить, каким предметом мебели мог бы быть Кроуфорд Бьюкенен, было сложно, эта мысль отвлекала от дела, так что Темпл просто остановилась на викторианской модели унитаза, названной в честь его создателя, мистера Краппера[31], и улыбнулась.

Некоторое время она слышала только цоканье своих длинных ногтей по пластмассе, пулеметную дробь компьютерных клавиш и редкий шелест переворачиваемых газетных страниц по другую сторону стола.

К тому времени, как разрозненные фрагменты, заполнявшие экран, начали складываться в стройную картинку, прошло полчаса, и прошло на удивление гладко. С чего бы это Кроуфорд вел себя так прилично? Она привстала и посмотрела на него поверх монитора. Разумеется, он бездельничал — листал свои газетки и наблюдал, как она трудится. Скорее всего, он вообще именно так и проводил все свои дни.

— Как насчет репризы про все эти новые отели и парки аттракционов? — спросила она, наконец.

— Мы про них делали номер в прошлом году.

— Да, но это будет Мать-и-Матрица всей перестройки Лас-Вегаса, Преисподний парк развлечений, самый большой из всего, что когда-либо строилось на Стрипе!

— Да, трудно выделить нечто главное в Лас-Вегасе, ТиБи.

— Именно поэтому ты и загрузил этим меня.

— Хорошо, пиши все, что придет тебе в голову. Но оценивать буду я.

— О, класс! Ты упрашивал меня придумать хоть что-нибудь, а теперь собираешься изображать из себя судью, арбитра и импрессарио в одном флаконе?

— В этом и заключается работа директора шоу. Жизнь полна неожиданностей. Я уверен, ты тоже когда-нибудь дорастешь до моего положения.

Он перегнулся через стол, чтобы еще разок полюбоваться на ее коленки.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты подонок?

Кроуфорд улыбнулся.

— Постоянно говорят. Но лесть не может растопить мое ледяное сердце.

— И прочистить дырявые мозги, — прорычала Темпл, возвращаясь к работе, ради которой приехала сюда: создание из ничего умного, свежего, смешного сценария под присмотром самого ужасного козла в городе, одетого в шмотки от Тома Вольфа.

Глава 10

Тревожное настоящее

Три часа утра — не самое плохое время суток, если это конец вашего рабочего, так сказать, дня. В воздухе Лас-Вегаса чувствовалась прохлада — всего лишь градусов восемнадцать, наверное. В черном небе пустыни одинаково мигали звезды и фонари.

Мэтт любил это глухое время ночи. Это было одно из открытий, которые он сделал для себя, начав работать в «КонТакте». Наверное, в его душе это был возврат к прежним временам и темпу жизни, когда монахи следовали каноническим часам, отведенным на молитву.

Благословенным временам.

А Лас-Вегас иногда все же медитирует — собственным неповторимым способом.

Слушая отдаленный хриплый рев, Мэтт позволил себе немного пофантазировать. Возможно, это лев с рекламы MGM вырвался на волю и разинул свою золотую пасть? А, может быть, сфинкс у отеля «Люксор» нарушил высокомерное многовековое молчание, чтобы шумно зевнуть? Или это просто Полуночник Луи рыщет в кустах, совершая очередную из своих прославленных вылазок, и у него бурчит в животе?

Мэтт, вообще-то, знал, что на самом деле является причиной глухого ворчания, нарушающего тишину ночи: пищеварение одного из отелей Лас-Вегаса. Искусственный вулкан над казино «Мираж» готовился изрыгнуть по расписанию свой ежечасный язык пламени.

Хотя, конечно, от Лас-Вегаса можно ожидать чего угодно. Включая нападение на одинокого ночного прохожего.

Мэтт всегда внимательно следил за окружающей обстановкой, возвращаясь по ночам домой. Не то, чтобы он чего-то боялся, но осторожность не помешает. Каждому известны обычные ловушки, в которые попадают приезжие на Стрипе: стриптизерши, готовые исполнить популярный во все времена танец под названием «Вытряси клиента»… проститутки, которые разводят удачливых игроков казино на деньги… пушеры, продающие тяжелые синтетические наркотики. Но самая большая опасность в городских кварталах одинакова для всех крупных населенных пунктах: это банды. При неудачном стечении обстоятельств вы можете оказаться в центре бандитской разборки, и тут уж не будет иметь никакого значения, идете вы или едете, и даже день или ночь на дворе.

Сейчас Мэтт чувствовал легкое покалывание в области затылка. За ним ехала машина. Одинокий пешеход наедине с водителем, который, возможно, не один.

Вдоль улицы располагались конторы, которые открываются в десять утра и закрываются в шесть, некоторые — в десять вечера. «КонТакт» завершал свою работу позже всех в этом районе. Женщин-служащих «КонТакта» всегда кто-нибудь провожал до машины. Мэтт и сам постоянно это делал.

У всех работников, кроме Мэтта, имелись автомобили. Впрочем, никто в «КонТакте» этого до сих пор не заметил. Он приходил на работу вовремя, вовремя уходил, и всегда возвращался к началу следующей смены. Мужчины не так часто подвергаются нападению, как женщины. Никто не волновался о нем, включая и его самого. Он знал, что всегда вооружен своей спрятанной глубоко внутри яростью, от которой так и не вылечился до конца.

И все же автомобиль ехал за ним, полз вдоль улицы метрах в пятнадцати позади на скорости, неестественной для штуки, сделанной в Детройте.

Мэтт отшвырнул ногой пустую банку из-под кока-колы, сделал вид, что споткнулся, и обернулся, как будто стараясь удержать равновесие. Краем глаза он отметил седан шириной с баржу — «монте-карло» модели поздних семидесятых. Все эти массивные тачки времен старого Детройта любят гангстеры, они сохраняют на редкость хорошие для такого ржавого корыта ходовые качества.

Впрочем, конкретно эта тачка не издавала сытого утробного ворчания королевы улиц. Она ползла вдоль обочины, старчески покашливая и шаркая лысой резиной по асфальту.

То, что за ним следят, нисколько не удивило Мэтта. Он в последнее время дернул столько разных ниточек, что кого-то это непременно должно было раздразнить. Например, это мог быть какой-нибудь озверевший сторонник отца Фернандеса. Или Молина — но, скорее, кто-то из ее подчиненных — которой не понравилось, что он начал подражать Темпл, разыгрывая из себя супер-сыщика. А, может быть, некто, связанный с человеком, которого он ищет, откуда-то узнал о его расследовании.

Или сам этот человек.

Эта мысль на мгновение заставила Мэтта задержать дыхание. Ярость захлестнула его с такой силой, что стала похожа на страх. Ни одна из этих эмоций не могла ему сейчас сослужить хорошую службу. Мэтт заставил себя успокоиться и начать думать.

Если его персона вызвала столь явный интерес, значит, он набрел на нечто опасное в каком-то из своих расследований. Что именно, он может выяснить у своего преследователя. Он покажет ему, что одинокий пешеход не всегда является легкой добычей. Иногда он может оказаться ходячей ловушкой.

Впереди семафор монотонно мигал, меняя цвета через каждые несколько минут. Красный, желтый, зеленый. Мэтт рассчитал свои шаги так, чтобы подойти к перекрестку, когда зажжется красный. И тогда ему придется остановиться. Автомобилю — тоже.

На этом голом пустынном углу не было ни одного места, чтобы спрятаться. Мэтт быстро окинул взглядом ряд запертых магазинов с тускло освещенными витринами. В витрине дешевого мебельного были выставлены лампы с абажурами, украшенными скабрезными картинками. Окна приютившейся рядом почты были завалены пустыми картонными коробками. Витрина соседнего ликеро-водочного магазинчика пестрела написанными от руки сообщениями о распродаже невнятного пойла под марками никому неизвестных брендов.

Мэтт сунул руки в карманы и сделал вид, что смотрит только на сигнал семафора, ожидая, когда он сменится.

Но неизвестный водитель внезапно совершил неожиданный маневр: протестующе скрипнув покрышками, большой старый автомобиль сделал огромный разворот на пустом перекрестке, подъехал к тротуару и остановился возле Мэтта.

Его первоначальный оливковый цвет и блеск давно остались в прошлом, теперь он выгорел до оттенка шартреза. Окна были наглухо затемнены, разглядеть сквозь них ничего не представлялось возможным, однако водитель перегнулся через широкое пассажирское сиденье и опустил стекло.

Мэтт напрягся, готовый пригнуться, отскочить или упасть на мостовую, в зависимости от дальнейших действий неизвестного.

— Подвезти, служивый?

Цвет на семафоре переключился на зеленый. Мэтт взялся за древнюю хромированную ручку и распахнул массивную дверцу. Бледно-розовые огни уличных фонарей бросали мягкий отблеск на потрескавшийся виниловый интерьер и делали глубже морщины на лице водителя.

Мэтт забрался на пассажирское сиденье и потянул на себя тяжелую металлическую дверь.

— Как вы узнали, что я хожу этой дорогой?

— Я сыщик или кто? — Восьмерка О’Рурк усмехнулся и бросил взгляд в зеркальце заднего вида. — Надеюсь, никто из копов не видел этот незаконный разворот. За тобой следить — делать нечего. Ты всегда такой беспечный? — он с любопытством взглянул на Мэтта.

— Я не беспечный, — жестко ответил Мэтт. — Это только кажется.

Восьмерка кивнул:

— Это хорошо. Никогда не помешает прикинуться лохом, если ты на самом деле Брюс Ли.

— Почему вы не назначили мне встречу в нормальное время?

— Для моей работы это нормальное время. Для твоей, как я погляжу, тоже. К тому же, я не хотел звонить в «Серкл Ритц». Мало ли, вдруг ты скрываешь свои дела от мисс Темпл Барр.

— Вы правы. Я должен был дать вам свой телефон в «КонТакте».

— Еще чего! Я сроду не звонил по горячим линиям для разных слюнтяев. Еще подумают, что я один из этих нытиков и все такое.

— «КонТакт» — это не такая служба…

— Ага, сейчас. Может, я не сильно разбираюсь в современных штучках типа «сто шагов к успеху» или, там, «как перестать беспокоиться и начать жить», но я из того поколения, которое привыкло надеяться только на себя.

— Во многих вещах, угу, — сказал Мэтт с намеком.

— Может, уже забудешь про эти несчастные серебряные доллары? Это были ошибки молодости. Или как вы их там называете.

— А как вы называете это корыто?

— Машина. У тебя и такой нету, мистер Девайн. Машина — важная вещь в наше время. Я знаю, что ты иногда берешь взаймы миленький синий автомобильчик у мисс Темпл Барр, но почему бы тебе не купить свою собственную?

— Потому что все мои деньги уходят на одного жадного частного сыщика.

— Ну, по крайней мере, ты тратишь бабки на что-то достойное, — Восьмерка медленно повернул огромный руль, сворачивая за угол.

Там окрестности уже были знакомыми. Всего в одном квартале виднелась приземистая стела из черного мрамора, похожая на бункер времен Второй мировой или кладбищенский памятник, с надписью» Серкл Ритц».

Восьмерка припарковал свой автомобиль у пустого тротуара и выключил мотор. Внезапно сделалось очень тихо.

— Вы… нашли его? — Когда Мэтт, наконец, задал этот вопрос, его голос был тверд.

Восьмерка кивнул, еле видимый в неярком розоватом свете уличного фонаря. Внутренность салона от этого освещения приобрела неприятный цвет кошачьей блевоты: омерзительный бледно-розовый в сочетании с зеленым горошком.

— Где? — спросил Мэтт.

— В окрестностях. Он нигде долго не задерживается. Все время меняет место, как будто за ним гонятся. Или как будто он чего-то ищет. Довольно тухлый тип, но, думаю, ты это и без меня знаешь.

— Он… профессионал?

— Ха! Профессионал. Он такой же профессионал, как раненая гадюка. Иногда использует имя, которое ты мне дал. Иногда нет. Он был связан с плохой компашкой — иногородние бандюки, которые искали какие-нибудь концы в Вегасе. Крутые, но не сильно умные. Он задолжал им бабки, сейчас должен еще больше. Половину времени он от них прячется, другую половину — корешится с ними, когда они его находят.

— Как у него… дела?

— Что ты имеешь в виду? Я тебе только что все выложил.

— В смысле… здоровья. Как он выглядит?

— Выглядит, как тип, который дергает фортуну за хвост лет этак сорок. Помятая морда, помятая одежда. Обрюзгший, но крепкий. От виски нос у него такой красный, что Санта-Клаус обзавидуется. Выглядит на шестьдесят с большим хвостиком, на самом деле ему малость поменьше. Бабы по всему городу жалуются на него в полицию за сексуальные оскорбления, но всегда забирают свои заявы. И не потому, что он посылает им букетики. Скорее, делает из них отбивные. Он сидел, но никогда не получал больших сроков — мелко плавает. Одно точно: после выхода из тюрьмы он не завязал совать свой красный нос в неприятности. Этот перец весь из них состоит, мистер Девайн. Я бы на твоем месте не стал его разыскивать. Таким подонкам лучше потеряться навсегда.

— Мне необходимо его найти.

— На здоровье. — Восьмерка откинулся на сиденье и вытянул из кармана джинсов клочок бумаги. — Адрес, где он остановился. Мотель «Араби». Я бы не посоветовал это место твоей тетушке, если она приедет тебя навестить. И такому хорошему чистенькому юноше, как ты, я бы тоже его не посоветовал. Но я тебе не нянька, так что меня не касается, что ты будешь делать с этим адресом.

— Сколько я вам должен?

— Хватит, чтобы еще маленько подождать с покупкой машины. Я прикидываю, что-то около восьмиста баксов, чисто по-дружески. Приезжай ко мне, когда навестишь мотель «Араби», и тогда рассчитаемся.

— А вы не боитесь, что я оттуда не вернусь?

— Я не больно-то верю в предчувствия, мистер Девайн, но мне сдается, ты еще не готов увидеться с апостолом Петром. Но все-таки не сильно расслабляйся. Этот перец — крепкий орешек.

— Я знаю, — сказал Мэтт, выбираясь из машины. — Спасибо за… предусмотрительность.

— Предусмотрительность — мое второе имя.

Мэтт захлопнул дверцу. Да, нынешним автомобилям далеко до прежних в смысле громкости хлопка. Он вспомнил, как его отчим хвастался, что дверца его грязного зеленого «олдс-катласа» шестьдесят девятого года выпуска хлопает громче всех в округе. Ту машину Мэтт никогда не забудет — вечно замусоренная обертками от бигмаков, обрывками газет, воняющая кислятиной и дымом и насквозь пропитанная отзвуками скандалов, ругани и затрещин…

Автомобиль Восьмерки О’Рурка тронулся прочь. Мэтт сунул клочок бумаги с адресом в карман так поспешно, точно боялся, что кто-нибудь его увидит в три часа ночи.

Или это он сам боялся на него взглянуть?

Тот, кого он искал, теперь у него в кармане. Что дальше? Наверное, Восьмерка тоже спрашивает себя, что Мэтт будет делать дальше. Поэтому он и отложил окончательный расчет: ему интересно узнать окончание истории. Он хочет увидеть, кто останется на доске в конце партии. Он прирожденный сыщик: разгадка его интересует больше, чем платежеспособность клиента.

Мэтт улыбнулся, шагая к дому. Он предвкушал, как встретит его Икорка, Ему нравилось ее теплое, обволакивающее присутствие в своей квартире, ее круглые, немигающие золотые глаза. Она всегда встречала его, не задавая ненужных вопросов.

Он предвкушал умиротворяющую тишину своей аскетичной квартирки с ее скудно обставленными комнатами. Скоро четыре утра. Время славить Господа. Время благодарственной молитвы. Заблудшая овца нашлась.

Жаль, что Мэтт больше не пастырь, а человек, которого он нашел, никогда не был овцой — скорее, волком.

Никто особенно не скорбит о заблудших волках.

Глава 11

Рояль в кустах…

— Прости меня, — сказал Мэтт. — Я знаю, что в последнее время совсем тебя забросил. По крайней мере, у меня такое чувство.

— А, так вот почему шоколад от «Этель М» и все вот это вот? — Темпл обвела глазами ресторанчик, залитый мягким приглушенным светом, такой же уютный, как маленькие бронзовые лампы, стоящие на каждом столе, даже на их совсем крохотном столике на двоих. — Ты так извиняешься?

Улыбка Мэтта была мягче, чем рассеянный свет, просачивающийся сквозь присборенный шелковый розоватый абажур их лампы.

— И мне, возможно, понадобится твоя помощь, — признался он простодушно.

— На то друзья и существуют, — живо ответила Темпл, разворачивая салфетку, которая накрыла ее субтильные коленки, как зеленая лужайка.

Несмотря на удовольствие от неожиданного приглашения Мэтта, несмотря на сентиментальную, несомненно, весьма романтическую атмосферу, она не собиралась совершать классическую ошибку героев «Касабланки»[32] и слишком многого ожидать от этого вечера. Поцелуй — это только поцелуй, в конце концов. Особенно тот, который случился на выпускном вечере, опоздавшем, по меньшей мере, на пятнадцать лет.

Мэтт передвинул свои ложку, вилку и нож, выровняв их по сторонам пустой тарелки, точно отполированных оловянных солдатиков на параде.

«Голубой георгин» был настоящей находкой, далекой от обычных мест обитания анахоретов, подобных Мэтту. «Как, во имя всего святого, — подумала Темпл, — такой мастер находить приятные местечки, как Макс Кинселла, мог пропустить эту жемчужину?» Впрочем, возможно, ресторан открылся недавно, а Макс… Макс уже был вчерашней новостью. Зато Мэтт Девайн красовался на первой полосе — по крайней мере, для Темпл. Сегодня на нем был легкий блейзер цвета слоновой кости, которого Темпл раньше не видела, поверх бледно-желтой рубашки с открытым воротом. Она была рада, что разорилась на изумрудное шелковое платье от Ханае Мори — наконец-то представился случай его выгулять.

— Наконец-то мне представился случай, — сказал Мэтт, — отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделала… потому что я чувствовал себя неблагодарным…

— Да-да, ты самая неблагодарная скотина в мире, Девайн, — перебила Темпл. — Слушай, ты не должен меня кормить и поить из-за моего импровизированного выступления той ночью в «Санд». Это была просто моя очередная сумасбродная выходка. Ты же знаешь, какая я бешено импульсивная.

Ее легкомысленное заявление не имело целью сломать лед, поскольку никакого льда между ними не было, но должно было оборвать бесконечную нить оправданий, в которой Мэтт запутался, как в паутине. Темпл ненавидела выслушивать извинения, особенно ненужные.

Похоже, ее тактика сработала, потому что Мэтт перестал топтаться вокруг причины сегодняшнего романтического выхода в свет, точно селезень вокруг опасной проруби на пруду. Он подвинул свою ложку вплотную к ножу, — («Может, это «оговорка» по Фрейду?» — с надеждой подумала Темпл), — набрал в грудь воздуха и приступил к делу.

— Я перебрался в Лас-Вегас не случайно, Темпл.

Темпл подавила в себе желание сказать «как жаль» и добавить, что она всегда подозревала в нем тайного члена ордена Анонимных Игроков, спасающегося от мести бухгалтерской мафии из Нью-Джерси.

— Я… ищу человека, — сказал он.

Она подавила в себе желание сказать, что почти все на свете именно этим и занимаются.

— Я… ищу мужчину.

О, нет, только не это!.. Это что — долго вынашиваемое признание? Мэтт, наконец, понял, что он гей?.. Ну, хорошо, блин, настоящая современная женщина просто обязана иметь в друзьях гея, или даже парочку геев обоего пола — но гораздо удобнее во всех отношениях, если при этом она не испытывает к нему физического влечения!..

Темпл отхлебнула воды из своего бокала, стараясь, чтобы кубики льда не стучали о зубы. Эти кубики тоже были такие — сексуальные, хрустально-прозрачные, ледяные, возможно, сделанные из дистиллированной воды. К чёрту! «Голубой георгин», конечно, идеальное место для романтического рандеву. И нечего теперь трепыхаться.

— Я здесь никогда раньше не был, — сказал Мэтт, заметив ее взгляд по сторонам. — Я надеялся, что это ничего…

— Потрясающе, — Темпл подавила в себе желание схватить зубами кубик льда, разгрызть его на мелкие кусочки и посмотреть, поможет ли это сдержать переполнявшие ее чувства.

— Это мой отец.

— Где? — Темпл, захваченная врасплох, приподнялась и оглядела зал.

— Человек, которого я ищу, — объяснил Мэтт терпеливо.

Темпл поздравила себя с тем, что ей удалось не выдать охватившего ее бесконечного облегчения, и позволила расслабиться пальцам ног, поджавшимся под столом в ее лучших зеленых туфельках от Келли.

— Тогда почему это такой секрет?

Мэтт ее, кажется, не услышал, погруженный в себя.

— На самом деле, он мой отчим.

Темпл кивнула, решив, что вечер будет трудным, судя по тому, что Мэтт выдавал информацию из своего свидетельства о рождении на скорости в тридцать три оборота старой виниловой пластинки, не имеющей ничего общего с лазерными дисками.

Это означало, что данная информация имела для него важное значение. К тому же, слово «отчим» он произнес с явным стыдом, как будто выпуская на свет из-под нарядной кушетки в гостиной грязную ободранную собаку. И еще, все вышесказанное говорило о том, что этот романтический вечер вовсе не обещает быть томным, что бы там Темпл себе ни навоображала.

Она потихоньку скинула туфли под столом, радуясь, что свисающая до полу старомодная скатерть не позволит окружающим увидеть этот малоприличный жест. Никто не увидит сегодня и ее совсем уже неприличного поведения с Мэттом, потому что этого явно не будет — по крайней мере, нынешней ночью.

Единственное чувство, которое Мэтт, кажется, был способен удовлетворить, это ее неистребимое любопытство. Он, наконец, сподобился выдавить из себя некоторые детали, касающиеся его семьи.

Темпл подвинула свой нож так, чтобы он лежал точно напротив вилки Мэтта.

— Он хороший отчим или плохой? — спросила она осторожно.

Мэтт снова выдохнул — короткий, зажатый выдох.

— Возможно, в глазах некоторых людей — нормальный. В моих глазах — плохой.

Она кивнула, нисколько не удивившись.

Зайдя так далеко в своих признаниях, Мэтт, должно быть, решил теперь сорваться во весь опор. Его взгляд уперся в скатерть, а пальцы бессмысленно перекладывали приборы, в то время как его рот поспешно выдавал все новые факты, перескакивая с одного на другое.

— Мой настоящий отец… такое старомодное выражение, да?… он бросил нас, когда я был грудным младенцем. Я не знаю, почему. Я никогда не спрашивал мать об этом, а она сама не рассказывала. Я запомнил ее матерью-одиночкой, вечно занятой весь день на работе и вечно тревожной и нервной по вечерам. Думаю, найти мужчину, который бы о ней заботился, было для нее решением половины проблем… Они поженились, конечно. Я мечтал, чтобы этого не случилось… тогда бы он не был законным, мой поддельный папочка. Но они поженились. Никакой пышной свадьбы, только венчание в церкви. Замужество кое-что значило для прихожанок церкви Святого Станислава, даже не так давно — в шестидесятых, при их начинающейся свободе нравов. Жизнь матери-одиночки или сожительство во грехе все еще были тогда для католички равносильны выходу на панель. Так что она с ним обвенчалась, и мы оказались связаны навсегда. Навеки.

— Ты же ушел, — заметила Темпл.

— Ты хотела сказать, сбежал. Да, ты права. Сначала я сбегал на улицу, так часто, как только мог. Потом, позже — в школу. И, наконец — в семинарию.

— Что он тебе сделал?

— Он пил. Мама сначала говорила: это же всего лишь пиво. Но «всего лишь пиво» может утопить даже завязавшего алкоголика, а он хлебал его непрерывно. Это то, что делали все мужчины в бедных рабочих кварталах Чикаго: они пили. Они и сейчас пьют. А он очень быстро перешел на крепкие напитки.

— У тебя есть братья или сестры?

Мэтт мотнул головой коротко и резко, как будто передернулся. «Слава Богу, нет», — говорил этот жест.

— После того, как мой настоящий отец ее бросил, мать больше не беременела. Я думаю…

Темпл ждала, начиная понимать, каково было католическим священникам в старые времена в их темных исповедальнях выслушивать признания и думать, когда вставить слово, а когда промолчать.

Мэтт поднял голову, его взгляд был одновременно злым и отчаянным.

— Я думаю, что, когда моя мать поняла, за какого человека вышла замуж, она… позаботилась о том, чтобы больше не иметь детей. — Он зажмурился. — Конечно, это был грех. Смертный грех. После того, как он появился в нашей жизни, она не часто ходила к исповеди.

— Твоя мама… она жива?

— Конечно, — он явно удивился ее вопросу, что было естественно, поскольку все, о чем он говорил, казалось горькими обрывками давно прошедших дней. — Она осталась верной прихожанкой. Вышла на пенсию. И теперь регулярно ходит на исповедь. А он ушел, много лет назад. А потом я. Она… была очень красивой женщиной.

— Сколько лет прошло? Сколько тебе было, когда он…

— Когда он ушел? — Рот Мэтта на несколько секунд сжался в тонкую линию. — Шестнадцать. Это было как раз перед тем, как я поступил в семинарию. Я бы никогда не оставил ее с ним одну.

— И почему ты… хочешь его найти сейчас?

Мэтт потряс головой.

— Я был тогда еще пацан. Может быть, я и сейчас… в чем-то пацан. Во многих вещах. Я… не понимаю. Мне нужно разобраться во всем этом, чтобы понять… — его бледные пальцы распростерлись над освещенной мягким светом скатертью, точно бессознательно благословляя нечто невидимое. — Понять вот это.

— То, чем ты являешься сегодня? — уточнила она.

На этот раз его улыбка была ироничной, почти интимной и совершенно неотразимой.

— То, чем я был до сегодняшнего дня. Но я пригласил тебя сюда не для того, чтобы рассказать, почему я его ищу. Мне нужен совет, как это сделать. Я пытался своим неуклюжим способом подавать какие-то запросы, но ничего многообещающего не выудил. Я думал, ты мне подскажешь парочку каких-нибудь идей. Ты умеешь разруливать ситуации.

— Это уж точно, — Темпл, в свою очередь, вздохнула. Как трогательно, что Мэтт считает ее квинтэссенцией организованности, непревзойденным ремонтником и спасателем. — Почему ты думаешь, что он здесь, в Лас-Вегасе?

Мэтт пожал плечами:

— Это всегда было его единственной заботой — отделаться от нас с мамой и потратить несколько дней и половину ее зарплаты в Лас-Вегасе. Я был благодарен этому городу, потому что он был чем-то вроде нашего персонального спасения. При всей репутации Содома и Гоморры, этот город держал его подальше от дома и наших с мамой шкур.

— Но, Мэтт, это было… — Темпл никогда не умела быстро считать в уме, так что возникла красноречивая пауза, во время которой она занималась подсчетами, а он следил за ее гримасами.

— Семнадцать лет назад, — наконец, закончил он за нее.

— Семнадцать лет, да. За это время многое изменилось в Лас-Вегасе, к тому же, появилась куча новых мест для азартных игр по всей стране. Твой отчим мог переместиться в Атлантик-Сити, или на эти новые теплоходы-казино на реке недалеко от Чикаго. Он даже, может быть…

— Умер, — закончил Мэтт. Его тон был мрачен, как могильный камень.

Она кивнула:

— Возможно, тебе лучше бросить поиски, если это так.

— Я брошу поиски, если узнаю точно.

— Можно, я задам… личный вопрос?

— Ты же все равно задашь.

— Почему бы тебе не поискать своего… реального отца?

Мэтт выглядел ошарашенным:

— Но он для меня нереален. Он никто. И он не был тем, кто…

Темпл ловила каждое слово, внезапно ощутив, что этот ответ был самым важным из всех предыдущих.

Мэтт, кажется, тоже это понял, потому что вдруг замолчал, оставив ее медленно вращаться в вакууме наступившей паузы с его неоконченной фразой в голове.

«Тем, кто…» Кто — что? Достал луну с неба? Убил курицу, несущую золотые яйца? Сделал юного Мэтта Девайна священником?

— Девайн — это фамилия твоего отчима?

— Нет. Моего родного отца. Мама вернулась к ней, когда отчим ушел. А я никогда и не носил его фамилию.

— Так это со стороны матери у тебя польская кровь?

— Ага. Казчковски. Клянусь Богом! — он улыбнулся. — А Девайн — кельтская фамилия.

Кельтская? Как и Кинселла? О, нет, только не это…

— Эй, — сказала Темпл, стараясь стряхнуть с себя ненужные мысли. — По крайней мере, твой родной отец оставил тебе произносимую фамилию. Это уже кое-что.

Он рассеянно кивнул, снова уходя в свои раздумья.

— Что касается твоего отчима, то, как я могу судить по здешним завсегдатаям, они всегда сохраняют верность старому городу. Ты искал по отелям и казино? Проверял?

— Ага, — Мэтт замялся. Темпл подозревала, что сейчас он выложит то, что его беспокоит — беспокоит даже больше, чем история его семьи. — Проверял. И… постоянно врал.

— Зачем?

— Как ты без кучи вранья вытянешь информацию из ничего не подозревающих людей?

Пока Темпл переваривала этот вопрос, официантка в такой короткой юбке, что она почти не прикрывала верхнюю часть колготок, подплыла к их столику, чтобы подать меню и принять заказ на напитки.

Мэтт немедленно уткнул нос в меню, спрятав глаза между строчками. Темпл отметила, что, стоит ему повернуть голову — и подол юбки официантки окажется как раз на уровне его носа.

Ее всегда волновал вопрос, почему, чем выше женщина, тем короче у нее юбка? Если бы Темпл нацепила эту черную штучку с узкой оборкой по краю, та пришлась бы ей где-то по колено.

Поглядев по сторонам, она отметила, что вся обслуга была одета в изысканной черно-белой гамме. Наверное, их всех прислали из Голливуда, с кастинга на массовку в ночном клубе сороковых годов. На мужчинах были смокинги, и у них у всех были усы шнурочком. Женщины были одеты в черное с тоненькими, как шнурочек, белыми кружевными рюшечками на всех правильных местах, от бюстье до юбок, включая даже черные шелковые шляпки-таблетки, лихо сдвинутые на правую бровь, как у коридорных в старые времена. «Ра-а-а-зрешите ва-а-ас пра-а-ава-адить?» Ча-ча-ча. Где пропадает Джимми Дюранте[33], когда он тут совершенно необходим?

Мэтт поднял голову от меню только когда официантка удалилась. Он наклонился через стол к Темпл и сказал приглушенным голосом, еле слышным сквозь оживленный гул остальных посетителей:

— Я надеялся, что это тихое место с приятной атмосферой, — он нахмурился. — Не знал про… э-э-э… обстановку.

Темпл не замедлила пошутить:

— Полагаю, весь этот черно-белый антураж напоминает тебе твое монашеское прошлое? Правда, в несколько извращенном виде.

Мэтт удержал лицо, несмотря на антураж, и даже несмотря на стыд от недавнего выворачивания своего прошлого.

— В большинстве монастырей, которые я знаю, теперь не используют старые монашеские одеяния, — сказал он, отметая напрочь ее игривое замечание. — А я имел в виду не одежду, а уровень шума.

Только теперь Темпл заметила, что в дальнем углу зала появилось трио музыкантов, пронзенное узкими лучами прожекторов. Тенор-саксофон тихонько переливал то вниз, то вверх расплавленное золото своих трелей, на заднем плане барабанщик мягко имитировал трещотку гремучей змеи. Блюзовый ритм рояля зазвучал, дополнив мелодию низкими гортанными аккордами, точно кашель курильщика.

— Тебе не кажется странным, — сказала Темпл, — что они начали делать все эти комедии про монахинь, типа «Действуй, сестра», только сейчас, когда монашки больше не носят черно-белую униформу, а ходят в цивильном?

— Сейчас это безопасно — почти не рискуешь никого оскорбить, кроме ортодоксов.

— Мне кажется, людей всегда завораживали священники и монахини, — задумчиво сказала Темпл. — Во-первых, необычная одежда, во-вторых, мистика целибата…

— Никогда не слышал, чтобы целибат связывали с мистикой, — сухо ответил Мэтт, откидываясь назад, чтобы дать место официантке с ее убийственной оборкой на подоле. Она выставила перед ним низкий бокал и длинные ноги одновременно и изящно.

— Что там у тебя? — Темпл смотрела на очень темный, почти непрозрачный напиток в его бокале — она не обратила внимания, что именно он заказал.

– «Черный русский». А у тебя? — он кивнул на ее бокал на тонкой длинной ножке.

– «Белая дама». Мне захотелось чего-то… элегантного. По крайней мере, мы хорошо вписались в окружающую гамму.

Они рассмеялись и отсалютовали друг другу бокалами. Потом одновременно отхлебнули и заговорили о более важных вещах — то есть о себе самих.

У Мэтта имелось в запасе еще одно признание:

— Я рад, что тебе нравится это место, и что ты смогла пойти со мной сегодня. Я боялся, что ты подумаешь, будто я тебя избегаю.

— Я знаю, что у тебя были дела, Мэтт. К тому же, я и сама была занята.

— Я заметил. Интересно, чем?

— О, это классно! Ты не поверишь, — Темпл, с присущим ей оптимизмом, обожала слушателей, на которых можно было обрушить гору сведений. — Меня наняли хозяева «Хрустального феникса», чтобы перенацелить отель на новый, семейный рынок. Это как играть в конструктор с настоящим, реальным маленьким мирком, строить волшебное королевство без помпезных лозунгов Диснея и без таких же помпезных вложений. А потом мне пришлось написать несколько реприз для «Гридирона» — ну, ты знаешь, ежегодное политическое сатирическое шоу, как в Вашингтоне. Жуткий Кроуфорд в этом году занял директорское кресло, и у него случился творческий кризис, так что я была вынуждена писать вместо него и придумала потрясающий, невероятный номер — Преисподний парк развлечений. Сочинить про Лас-Вегас что-то новенькое было еще той работенкой.

— Не сомневаюсь. Но зачем спасать Бьюкенена? Разве он не твой bête noire[34]?

— «Черный зверь» — это слишком шикарно для этого подонка! Ублюдок из теплотрассы — так правильнее сказать. — Темпл постаралась успокоиться, чтобы не портить вечер. — Но зато у меня получился очень смешной номер. Может быть ты… э-э-э… захочешь пойти на «Гридирон»? Со мной. В смысле, посмотреть, как это будет выглядеть на сцене.

— Звучит многообещающе. Конечно, я пойду. Если моя… сыщицкая деятельность не потребует от меня присутствия где-то в другом месте.

Темпл кивнула с понимающим видом, а сама уже начала прикидывать, что бы такое надеть ради этого знаменательного события. У нее никогда еще не было свидания на шоу «Гридирона». У Макса в прошлом году как раз во время шоу шло свое выступление на другом конце Стрипа. Даже профессиональный фокусник не может присутствовать одновременно в двух местах. Сердце у Темпл сжалось при мысли о том, что меньше года назад они с Максом еще были вместе.

На заднем плане певица начала тихонько распеваться. Темпл позволила убаюкивающим волнам музыки окутать свои воспоминания, подобно сигаретному дыму, который, к счастью, в ресторане отсутствовал, и с удовольствием вернулась из прошлого к настоящему. Это было прекрасно. М-м-м, этот ресторан — настоящая находка. Такой романтичный. И Мэтт выглядел так душещипательно, снова благодаря ее за дружбу и понимание.

— Мне так повезло, что я поселился в «Серкл Ритц», — как раз говорил он. — Как будто меня туда что-то… привело. Миссис Ларк… Электра… оказала мне такую поддержку. И ты — ты мой Сезам…

Пальцы на ногах Темпл снова поджались, теперь уже от удовольствия, как будто на них надели бархатные башмачки с загнутыми носами из сказок Шахерезады.

— Это удивительно, — продолжал Мэтт, — сколько разных дверей ты открыла для меня. Дверей в прошлое и в будущее.

В музыке зазвучало что-то знакомое. Забудь, — сказала себе Темпл. — Лучше помни, что поцелуй — это только поцелуй. Жизнь продолжается. Завтра снова придет рассвет. Не упусти его. Не застревай в прошлом.

Женский голос, глубокий и чуть хрипловатый, присоединился к мелодии саксофона. Он был цвета старого вина, темный и низкий, он явился из времени, которое прошло, отпевая мужчину, ушедшего навсегда. Потом вступил ударник — бесконечный ритм, точно дождь, барабанящий по крыше, точно кресло-качалка, точно железное сердце поезда, покидающего город…

И после этого — тук-тук-тук, непрерывный ритм дня и ночи. И мужчина, ушедший навсегда. И хрупкий вальс у стен тюрьмы. У стен дома. Тюремный рок… Нет, неправильная песня. Неправильная эра. Неправильные времена. Поцелуй — это только поцелуй, и нужно придерживаться правил. Всегда придерживайся правил. Неважно, как много было этих поцелуев, как много расставаний… Как проходит время. «As time goes by»[35]. «As time goes…» Бай-бай!..

— Темпл, — Мэтт наклонился к ней. Он выглядел встревоженным.

Она видела его сквозь мираж, созданный мелодией песни, точно это было залитое дождем стекло уходящего поезда, и он покидал город, или она покидала город, и никто не мог догнать удаляющийся вагон, уловить ритм, поймать стук сердца, дослушать песню.

Двое в дожде, любимый и ты, поцелуи и разлука, и такая знакомая песня… такой знакомый голос…

Рука Мэтта легла на руку Темпл. Он все еще тревожно смотрел на нее. Участие, как мило, но…

Черт возьми! Голос!

Темпл развернулась на стуле, оставив свою руку в руке Мэтта, точно живое существо, свернувшееся в безопасном убежище его теплой ладони. Она смотрела на темную сцену, пронзенную иглами света, пронизанную мелодией, такой знакомой, которая звучала снова и снова.

Силуэт певицы выделялся в пятне света, точно черная бабочка, приколотая булавкой к белому шелку. Ее кожа была белоснежной, цветок в волосах казался сделанным из черного бархата. Ее фигура была темной, как на портретах Эль Греко. Она была окружена сиянием.

Она пела.

Старый, классический блюз в медленном ритме поезда.

Глубокий, подлинный альт, заставляющий каждую косточку в теле Темпл вибрировать, точно струны забытой гитары в пустом складском помещении.

Она все делала зыбким. Прошлое. Настоящее. Мужчину в черном. Мужчину в светлом. Она была такой… знакомой, как песня, и как боль.

— Мэтт!.. — выдохнула Темпл с последним вздохом, который в ней еще оставался.

Он, наконец, оторвал от нее взгляд и обернулся к темной крохотной сцене, которая притягивала Темпл, как сверкающая сеть в серебристом море.

Конферансье, или кто он там был, воспользовался моментом, чтобы добавить свой гладкий сытый баритон к первому номеру вечера:

— А сейчас, леди и джентльмены, прошу вас поблагодарить аплодисментами нашу королеву воспоминаний, нашу несравненную Кармен!

— Я так и знала, — прошептала Темпл. — Кармен. — Она была не столько поражена этим именем, сколько его присутствием здесь. — Это заставляет меня задуматься, что там у нее со второй буквой? Что бы могло значить это чертово «Р»?

— Кармен? — повторил Мэтт в полной растерянности. — Не может быть!.. Это что… Это — лейтенант Молина?

Глава 12

…или Молина на сцене

— Не хотела вам мешать.

Лейтенант К. Р. Молина смотрела на них с высоты своего роста, кажется, еще увеличившегося за последнее время.

— Я заметила вас сразу же, как поднялась на сцену, но вы были так… поглощены друг другом.

Темпл взглянула вниз, на ее ноги. Туфли на платформе с высоченным каблуком!

Да уж, смелости ей не занимать. При ее и так невероятном росте надеть туфли на платформе!.. Черная замша. С ремешками, обвивающими щиколотку. Фасончик сороковых годов, такие носили сестры Эндрюс[36]. Но где же сестры Молины? Может, это выступление называется «Действуй, сестра»? Но нет, Молина явно поет соло, звезда эстрады, надо же…

— Вы были потрясающи, — сказал Мэтт, внезапно перейдя от смущения к излияниям восторга. — Мы как будто слушали старую запись, пленку… в смысле, CD, — быстро поправился он. Темпл могла поспорить, что в семинарии не слишком распространены CD-плееры.

Молина позволила себе скромно улыбнуться. Ух ты, боже мой! — подумала Темпл. — С этой орхидеей за ухом она просто смешно выглядит! При ее росте ее можно принять за акацию в цвету.

— Не возражаете, если я посижу с вами? У меня десятиминутный перерыв.

— Конечно! — Мэтт ринулся за третьим стулом, позаимствовав свободный у соседнего столика.

Молина уселась между ними, умиротворенно улыбаясь то одному, то другому, точно незамужняя тетушка, которая точно знает, что ее неожиданный визит нарушает все планы хозяев.

Теперь, когда туфли Молины скрылись под столом, Темпл с кислым видом разглядывала ее наряд: темно-синее, почти черное бархатное платье с драпировками, тоже фасона сороковых, и, как вся одежда этой эпохи, одновременно строгое и коварное облегающее, точно змея.

— В прошлый раз, когда вы появились в Конференц-центре, — спросила Темпл с внезапным подозрением, — ну, когда на меня напал убийца с книжной ярмарки, и все пожарное депо было поднято на ноги… Вы тогда тоже были одеты в какой-то винтажный наряд. Черный креп с медными бусинками!

Это прозвучало, как обвинение.

— Какая память! Вы меня поймали, — Молина развела руками, показывая свою якобы беспомощность. — Я не могу выступать здесь на постоянной основе, но прихожу время от времени и пою, когда бываю свободна. Копы тоже имеют право на хобби.

— Хобби! — воскликнул Мэтт. — Да вы профессионально поете!

— Возможно, — Молина улыбнулась медленной улыбкой, адресованной, скорее, не собеседнику, а себе самой. — То, что я пою, не слишком-то популярно. Мне повезло найти место, в котором согласились считаться с моим расписанием. А вы меня на самом деле не заметили, да?

— Ну… — Мэтт посмотрел на Темпл.

— Мы даже не ожидали, что тут живая музыка, — сказала она быстро, проклиная себя за свою ненаблюдательность. Это Мэтт так на нее действовал. И лейтенант Молина явно пришла к такому же заключению. — Мы здесь никогда раньше не были…

— И, видимо, никогда больше не придете, — предположила Молина сладким голосом.

Разумеется, оба запротестовали, хором и чересчур активно. Однако, идея обсуждать какие-то личные темы в присутствии лейтенанта из отдела убийств, распевающего на заднем плане, и вправду выглядела никуда не годной.

— Только менеджер знает, где я работаю, — сказала Молина, вертя на пальце тяжелый выпускной перстень, который никогда не снимала.

Ее ногти были очень коротко острижены, Темпл обратила на это внимание, барабаня своими длинными ярко-алыми ногтями по скатерти. Надо же, скромница, хоть бы капельку бесцветного лака нанесла!..

На длинном, до полу платье Молины были прикреплены две бархатных розетки — одна на плече, вторая на противоположном бедре. Украшений, кроме выпускного перстня, она не носила — даже обручального колечка. Впрочем, при ее росте и ярко-синих глазах еще что-то, хотя бы какие-нибудь серьги, было бы излишеством. Из косметики на ней присутствовала только помада цвета кровавого преступления, такая темная, что в свете лампы казалась черной. И сейчас эти темные губы сложились в улыбку дочери Дракулы:

— Копы, поющие серенады, не пользуются спросом на маркете, — сказала Молина. — Разве что на день Святого Патрика. Я была бы вам очень благодарна, если бы настоящее место моей работы вы держали при себе.

Они поклялись, что никому не расскажут, опять в унисон, и опять чересчур горячо.

Молина нахмурилась и стала выглядеть точно как переодетый полицейский, почуявший что-то неладное.

— Вы, случайно, не собираетесь опять играть в детективов и совать свои носы в какое-нибудь преступление, проходящее по нашему департаменту, а?

— Кто?! Мы?! — чирикнула Темпл с абсолютно идиотским видом. У нее это хорошо получалось. — Конечно, нет! Между прочим, пиарщики и телефонные консультанты тоже имеют право просто отдохнуть.

— Ну, что ж… — Молина медленно встала, как могут вставать только такие длинные женщины. Она улыбнулась обоим сверху вниз в драматически приглушенном свете лампы. В этом освещении ее львиная грива выглядела настолько же женственной, насколько опасной. — Желаю приятно провести время.

Саксофонист начал выдувать первые ноты блюзового вступления на своем сверкающем инструменте. Молина пошла меж столиков к маленькой сцене, двигаясь, точно львица, выбирающая, кем бы закусить.

Темпл изучающе посмотрела на Мэтта. Он все еще выглядел потрясенным. И немного виноватым.

— Она на самом деле классная, — он взглянул на нахмурившуюся Темпл и быстро добавил: — Я имею в виду, классная певица. Кто бы мог подумать!

— Да уж. В каждой избушке свои погремушки, — съязвила Темпл. — Не будем показывать пальцем.

Он обезоруживающе улыбнулся:

— А какие у тебя?

— Я еще не решила. Но не надейся, что я запою «Санта-Лючию». У меня нет способностей к музыке, и петь я не умею. — Она вспомнила, как Мэтт мастерски играл на органе во время свадебной церемонии, которую проводила Электра. — А ты?

— Только в церковном хоре, — сказал он слишком уж беспечным тоном.

Если бы Темпл могла пнуть себя под столом одной из своих сброшенных туфель, она бы это сделала. Ей единственный раз в жизни довелось побывать на католической мессе — на свадьбе двоюродной сестры. В некоторых местах пастор не просто произносил нараспев фразы, а по-настоящему пел их. Конечно же, Мэтт умеет петь: это было одним из требований его бывшей карьеры.

Лейтенант Молина — или её альтер эго, Кармен, — начала новую песню.

И теперь, когда Темпл и Мэтт знали, кто именно поет там, на ресторанной сцене, обеспечивая фоновое музыкальное сопровождение для жующих гостей, они были вынуждены приклеиться к стульям, как примерные детки, сложив руки и со всем возможным вниманием склонив головы, не имея возможности отвернуться от сцены или перекинуться парой слов.

Наконец, им принесли заказ, и, получив оправдание для того, чтобы оторваться от выступления певицы, они набросились на еду с ножами и вилками, точно эти безобидные столовые приборы были вилами и топорами.

В общем, сардоническое пожелание Молины «приятно провести время» оказало обратный эффект.

— Это тихий ужас, — прошипела Темпл, расковыряв свое рыбное филе, — обнаружить, что на сцене твой знакомый, а ты его не заметила. А теперь, когда мы знаем, кто там поёт, не замечать ее вообще неприлично.

— И особенно, когда мы знаем, что поёт лейтенант из отдела убийств, — добавил Мэтт, атакуя свиную отбивную, как будто она была диким кабаном.

Через двадцать минут, съев едва половину своих блюд и последовавшего за ними десерта, они были готовы убраться восвояси. Но к этому времени внимание всех гостей было окончательно приковано к Молине. Она восседала на высоком табурете в ярком пятне прожектора, контровой свет сделал ее лицо похожим на сияющую маску, на которой выделялись только брови Джоан Кроуфорд[37] и алый рот — темные, резко очерченные, точно на древнегреческой маске трагедии.

Кармен Молина исполняла знаменитое «Начало танца» Коула Портера[38], так что они застряли еще на десять минут.

Когда Мэтт шепнул официантке, чтобы та принесла счет, Темпл добавила:

— И упакуйте, пожалуйста, все это… для кота.

Пока Молина пела о ночах тропической страсти и потерянной, но неувядаемой любви, ошметки рыбы и остатки свинины были тщательно упакованы в пенопластовую коробочку и уложены в пакет.

— Это была моя любимая песня! — прошипела Темпл, адресуясь к Мэтту.

Он посмотрел на нее с сочувствием:

— И Молина… все испортила?

— Она — и кое-кто еще.

Темпл наблюдала, как Мэтт положил две двадцатки на тарелочку со счетом. Платит наличными. Кредитки у него нет. Почему она раньше не видела всех этих мелких знаков? Боже, он мог бы оказаться беглым преступником, а она бы даже не заметила!

Когда принесли сдачу, Темпл настояла, что чаевые заплатит сама. После этого они покинули ресторан, неуклюже пригибаясь, чтобы быть незамеченными, но вместо этого только привлекая к себе лишнее внимание. Когда они были уже в дверях, публика в ресторане разразилась аплодисментами. Молина несколько раз поклонилась в свете прожектора, ее темная голова кивала направо и налево, и чертова шелковая орхидея у нее в волосах казалась трепещущей на ветру.

«Одной любимой песней меньше», — мрачно подумала Темпл.

Солнце уже покинуло город, и темнота на улице была похожа на прохладную шифоновую штору. Стрип был достаточно далеко, чтобы его неоновые огни не мешали любоваться звездным небом. Над пустыней звезды такие крупные… Отсюда даже рокот искусственного вулкана у казино «Мираж» не был слышен.

Осень уже вступала в свои права, и ночи делались все прохладнее. Темпл потерла руками голые предплечья, чувствуя мурашки. В воздухе висела свежесть. Теперь, когда жара отступила, и асфальт под ногами остыл, точно больной, у которого спала температура, все чувства точно обострились. Далеко в пустыне ночная жизнь, отличная от лихорадки Стрипа, шла, должно быть, своим чередом: копошилась, охотилась, шуршала. Но здесь, у городской черты, окраины Лас-Вегаса были тихи, как и положено в ночное время. А ведь всего лишь девять часов.

Они обогнули здание ресторана, обменявшись улыбками при взгляде на его неоновые рюшечки, и вышли на парковку. Пока они сидели в ресторане, машин на ней ощутимо прибавилось, и было непросто отыскать маленький «шторм» Темпл среди множества чужих автомобилей.

— А местечко-то популярное, — отметила она.

Мэтт задумчиво кивнул:

— Возможно, это потому…

— Я знаю. Ты хочешь сказать — возможно, козырная карта хозяев — это Молина со своими блюзами. Но ты же сам слышал: никто не знает точно, когда она появится, а когда нет.

— Замечательная особенность для офицера полиции. Возможно, и для певицы тоже.

Темпл тряхнула кудряшками и набросила на плечи кружевную вязаную шаль, которую взяла с собой.

— Когда знаешь, чем она занимается на работе, шоу становится еще красочнее. Я думала, я умру, когда она запела «Кто-то следит за мной»[39].

Мэтт рассмеялся:

— Я тоже. То есть, смотри: тут я сижу и спрашиваю у тебя, как можно вытянуть информацию из свидетелей, которые не хотят ею делиться. А тут, на расстоянии протянутой руки и в пределах отличной слышимости, околачивается лучший следователь отдела убийств и распевает во все горло.

— Хм. Она следователь, правильно. Но что-то я не слышала, чтобы ее признали «лучшим следователем» отдела убийств.

— Хорошо, лучший следователь, которого мы знаем. А потом, когда она запела «Тот, кого я упустила»…

Темпл начала хохотать и никак не могла остановиться. Она так смеялась, что чуть не уронила коробку с остатками ужина.

— Мои объедки!.. Луи меня убьет, если я превращу все это в кашу!.. «Тот, кого я упустила», с ума сойти!.. Ты думаешь, она имела в виду… Макса?

Мэтт и сам уже смеялся, еще громче, чем она; просто хохотал, привалившись к остывшей крыше «шторма»:

— Макса?..

Темпл рухнула на капот, чуть не раздавив свою плетеную сумку. Она едва могла говорить, поэтому просто кивнула, стараясь удержаться от смеха. Это ей удалось всего на несколько секунд, а потом смешок прорвался наружу вместе с ответом:

— Макс. Молина… — целое глиссандо звонкого хохота. — Она… хочет допросить… допросить его… — Темпл скрючилась, почти соскользнув на асфальт от смеха. — Самым зверским образом!.. О, мой бок!.. Я сейчас умру…

— Стоп! — скомандовал Мэтт между собственными пароксизмами веселья. — Мы можем… заболеть… если будем так смеяться после… после плотного ужина!

— Какой плотный ужин? — Темпл согнулась пополам, слезы выступили у нее на глазах. — Мы так перенервничали, что почти ничего… не ели…

— Ага, Молина сковала наш аппетит… наручниками…

Они оба опять покатились от смеха, не в силах сдерживать приступы.

— Надо… надо ей петь на собраниях борцов с лишним весом! — выдавила Темпл.

Каждое сказанное слово, даже каждая мысль выглядели смешными до истерики. Они смеялись до тех пор, пока у них не заболели животы, и не могли остановиться, даже несмотря на боль. Когда все слова закончились, они все равно продолжали смеяться, и каждый взгляд в сторону другого, чтобы посмотреть, не перестал ли тот, вызывал все новые и новые корчи.

Темпл, наконец, опомнилась, потрясла головой и вытерла ладонями слезы. Мэтт оттолкнулся от машины, точно человек, пытающийся стряхнуть с себя опьянение. Он протянул ей простой белый носовой платок. «Кто носить носовые платки в наше время? — подумала она. — Разве что директора похоронных бюро. И священники».

— Между прочим, мы не говорили ничего такого уж страшно смешного, — заметил Мэтт.

Темпл кивнула, соглашаясь, вытирая лицо жестким льняным платком, другой рукой прижимая к себе шаль, сумку и коробку. Последний смешок неожиданно вырвался из нее, точно икота.

— Подозреваю, что тебе просто необходимо было там оказаться, — сказала она. — И, к сожалению, вместе со мной!

Они опять засмеялись, совершенно опустошенные; это были уже ошметки эмоций, хохотки, переходящие в кашель, прикушенные в попытках успокоиться губы и, наконец, просто жалкие улыбки.

Мэтт покачал головой:

— Это явно не мой вечер.

— И не мой. Слушай, Мэтт, — Темпл изо всех сил старалась стать серьезной, поскольку то, что она собиралось сказать, было очень серьезным. — То, о чем ты меня спрашивал в ресторане, очень важно. Я не хочу тебя поучать, но, если ты намереваешься узнать у людей то, чего они, возможно, сами не знают, или вытянуть что-то из людей, которые не хотят этого говорить или не имеют понятия о твоих настоящих целях, ты должен… держаться в рамках этики.

Он кивнул. Этика — это то, что он понимал мгновенно.

— Может, ты сочтешь меня назойливой, но я ведь работала репортером на телевидении. Думаю, для тебя не новость, что все наши институты — государственная бюрократия, лидеры корпораций… церковь, — добавила она с нажимом, — все они по отношению к нам руководствуются правилом «меньше знаешь — крепче спишь». Как шпионы в Си Ай Эй, или типа того. Они считают, что нам всем — гражданам, клиентам, покупателям, публике — не следует знать ничего о внутренних делах, мотивах, возможностях и настоящих причинах чего бы то ни было. Они хотят держать нас в неведении якобы для нашей собственной пользы.

— В этом главная ошибка церкви, и сейчас ее иерархи это поняли, к их глубочайшему раскаянию.

— К раскаянию? — жестко спросила Темпл. — Или к сожалению, что не удалось спрятать грязное белье от широкой публики?

Мэтт пожал плечами, ожидая, что она скажет дальше.

— Итак. На чем мы остановились? То есть, я остановилась. Мы считаем себя весьма достойными людьми с весьма достойными мотивами, и мы думаем, что знать правду лучше, чем не знать. У нас есть то, что журналисты называют «правом на информацию». Но это право вступает в очевидное противоречие с правилом «меньше знаешь — крепче спишь», которое нам проповедуют те, кто владеет миром. Так что нам приходится быть умнее: не вступать в противоборство, а задавать правильные вопросы правильным людям, а также заглядывать за кулисы. И что ты думаешь?

— Если мы приглядимся к человеку, который находится за кулисами…

Темпл кивнула:

— Именно. Порой мы можем обнаружить, что он запустил лапу в кассу, или не в те трусики, или вздумал рисковать будущим всей страны.

— Иногда мы можем обнаружить, что это не он, а она…

Темпл опять кивнула:

— А иногда мы видим, что он… просто писает.

Это заявление снова заставило их расхохотаться.

— Наверное, это вульгарная шутка, но я не смогла удержаться, — сказала Темпл.

Мэтт сделался серьезным быстрее, чем она:

— Правда обычно вульгарна, — сказал он. — В этом и заключался смысл твоей шутки. Ты не можешь помыть окно без того, чтобы сначала не размазать грязь по стеклу. Скажи, тебе не тяжело сейчас, когда ты как бы на другой стороне баррикад?

— Ты имеешь в виду, что я пиарщица? — Темпл снова прислонилась к бамперу, пристроив свою сумку и коробку на капоте, и закуталась в шаль. — Преимущества фриланса: я работаю на себя, а не на… них. — Она вздохнула: — Вот так я и вляпалась во все эти убийства — я просто не могла позволить, чтобы эти жертвы были упрятаны с глаз долой, особенно несчастные стриптизерши, чьи судьбы и так были достаточно изуродованы. Я думаю, единственные напряги были у меня в театре «Гатри» — там я зарабатывала деньги, защищая Систему.

— По-моему, защита — твое призвание.

Она скорчила рожицу:

— Даже такие невинные организации, как творческие союзы, имеют свои секреты: актеры с дурным характером, пьющие или сидящие на наркоте… или денежные махинации. Не то чтобы мне в «Гатри» приходилось сталкиваться с чем-то из рук вон, но вот один знаменитый на весь мир детский театр несколько лет назад имел ого-го какие проблемы с общественным резонансом. Если это можно назвать тривиальным словом «проблемы». Их основатель и директор был педерастом, — она быстро взглянула на Мэтта. — Когда все выплыло наружу, оказалось, что он раньше привлекался за растление несовершеннолетних, а до этого учился в семинарии…

— Вот дерьмо! — воскликнул Мэтт, ошарашив ее. — Прости. Я обычно не употребляю таких выражений… просто это как будто на войне, когда вдруг обнаруживаешь, что половина твоих товарищей сражаются на стороне врага.

— Представляю себе бедняжку, которая была пиар-менеджером детского театра, когда правда открылась, — Темпл вздрогнула, хотя ночь была не такая уж и холодная. — Я рада, что мне никогда не приходилось тушить пожар вроде этого. И еще я рада, что больше не работаю ни на какого босса, от которого не могу уйти в любую минуту. Я даже рада, что Макс Кинселла сорвал меня с моей работы в «Гатри» и потом оставил обтекать одну, свободную, как ветер, на фрилансе в Лас-Вегасе. — Ее улыбка сделалась кривоватой. — Ты не поверишь, иногда мне кажется, что этические нормы здесь строже, чем где бы то ни было. У них было в запасе несколько десятилетий неприкрытой алчности, страстей и сомнительных развлечений, чтобы сделаться весьма жесткими.

— А как же влияние мафии?

— Мафия умерла, все так говорят.

— И ты веришь тому, что говорят все?

— Ни в коем случае. Но вот как раз именно в этом случае я верю, что мафия была скуплена на корню международным консорциумом… Нет, ты только послушай, о чем мы говорим! Мафия, этика, проказливый директор театра… Короче! Тебе, несомненно, придется привирать, изображать дурачка и все такое, чтобы узнать то, что ты жаждешь узнать. Ты это хотел от меня услышать?

Мэтт забрал у нее коробку с ужином для Луи и улыбнулся:

— Я пока не разобрался со своим «правом на информацию». Скажем так: я ищу человека за кулисами. И все еще понятия не имею, что он там делает. И не знаю, куда меня это приведет… Машину ты поведешь или я?

— Я, — Темпл выудила из сумки ключи и позвенела ими, точно шпорами для своей железной лошадки. — Я предпочитаю знать, куда еду.

Глава 13

Veni, Vidi… Вито[40]

Я, в принципе, подозрительно отношусь к уродливым клиентам, а этот тип, Вито, которого я впервые увидел у моего пруда с карпами, был самым уродливым типом из всех, кого я встречал когда-либо в жизни.

Нельзя, конечно, судить по внешнему виду. Возьмем, например, сиамских драчливых рыбок. Рядом с ними Годзилла покажется образчиком красоты, а они весьма ценятся и почитаются. Не говоря уже о вкусовых качествах.

И все равно я с подозрением отношусь к уродливым клиентам, если они все время болтаются в казино, и при этом ничего не платят. В сем странном времяпрепровождении данный тип, Вито, просто мастер.

Я провел много часов, выслеживая его по всему «Хрустальному фениксу», что, кстати, уберегало меня от зловещего внимания пленительной Икорки. Вито демонстрировал замечательную приверженность к темным углам, неприметным местам и такую скрытность, что казался невидимым, как земляной червяк, для всех этих полностью погруженных в азартные игры посетителей казино, и даже для обслуги.

К счастью, Вито был настолько занят своим вынюхиванием по окрестностям «Хрустального феникса», что совершенно не замечал моего присутствия. Если он и видел меня, его вороватый взгляд скользил мимо, точно я был предметом мебели. Я, конечно, отдаю должное хорошей обивке, но сам все же не являюсь клубком черного мохера.

Вито особенно полюбился подвал, и мне трудно его за это осуждать.

В то время, как во всем «Хрустальном фениксе» температура поддерживалась достаточно… э-э-э… фригидной, чтобы клиенты не парились и не потели под взглядами крупье, подвал был не только приятно прохладен, как морской огурец[41], но еще и благословенно тих в дневные часы. Я и сам, признаться, любил побродить по пустым гримеркам, любуясь головными уборами девочек, сделанными из страусовых перьев, которые мирно колыхались на своих верхних полках под ледяным сквознячком из кондиционеров. Легкое дрожание розовых пушистых перышек по своему седуктивному влиянию на чувства сравнимо лишь с колебаниями серебристой шерстки Божественной Иветты, когда она дрожит и гортанно мурлычет.

Вито тоже явно больше всего интересовался этими изящно оперенными артефактами, так что даже влез на стул, чтобы порыться в них как следует, так что пряди его черных жирных волос занавесили изрытое оспой потное лицо и прилипли под носом, как усики Майкла Джексона, которые он демонстрировал в своем негритянском шоу «Bad».

Фактически, я начал подозревать, что Вито извращенец, поскольку однажды я застал его обнюхивающим костюмы, висящие на вешалках в коридоре. Он прямо присел, так что его колени коснулись пола, и весь зарылся в пышную массу отделанного блестками шелка и яркого пуха.

Отвратительно! Я и сам имею тягу к перьям, но это природная склонность, такая же, как моя страсть к запаху и вкусу кожаных изделий. Это вряд ли можно счесть фетишизмом — не более, чем обозвать невинную страсть мисс Темпл Барр к дизайнерским туфлям на шпильках фиксацией. У нас это — высокий вкус, а тут налицо откровенный вывих.

У таких созданий, как этот Вито, кстати, любые вкусы базируются на их, так сказать, наименьшем общем знаменателе, и я заявляю это со знанием дела, несмотря на то, что совершенно не имею склонности к математике.

Вито, очевидно, тоже.

Когда он не рылся внизу в мусорных ящиках и не обшаривал потные костюмы, он рыскал по залам казино «Феникса». Я наблюдал, как он приглядывался к блэк-джеку и другим карточным столам. Я видел, как он торчит у игральных автоматов, следя жадными глазками размером с изюминку за удачливыми игроками и работниками казино. И он ни разу не сунул даже пятака в автомат, не протянул кассиру доллар через мраморный прилавок и не метнул ни единой фишки на туго обтянутый первоклассной замшей карточный стол.

Ну и дешевка! Вито явно задумал что-то нехорошее, но какого именно сорта, и в чем заключалось это нехорошее? Вот чего я никак не мог понять, и это сводило меня с ума не хуже кошачьей травки.

Это, и еще запах гнилых бананов и сигар, который исходил от него. Возможно, он курит шкурки от бананов. Я бы не удивился.

После нескольких дней наблюдения я был столь заинтригован, что однажды ночью, когда он выходил из «Хрустального феникса» в три часа — время, когда все только начинается, я решил за ним проследить.

К счастью, он шел пешком всю дорогу. Я не думаю, что Вито относится к числу чуваков, которые станут привязывать свое имя к конкретному номеру машины и водительским правам, тем более, в это время и в этом месте.

Но куда бы Вито ни мог дошагать, не распугивая лошадей, я прекрасно мог следовать за ним. Я — тень в ночи, которая способна раствориться во мраке в любой момент, когда захочет. А я хотел, поскольку Вито часто останавливался, оборачивался и подозрительно оглядывал улицу, опасаясь преследователей.

Его преследователем был я, но он меня не замечал. Даже если бы и заметил, то, конечно, не обратил бы внимания, считая просто одним из этих бездомных чуваков, не представляющих для него никакой опасности. В этом прелесть работы под прикрытием: все вокруг склонны меня недооценивать. А я умею держать пасть на замке.

Короче, мы направлялись по прохладным улицам в южную часть города, где цены на аренду низкие и контингент соответствующий. Скоро мы достигли самого дна: парковки у мотеля «Араби».

Что я могу сказать о мотеле «Араби»? Сорок лет назад это был чистенький мотельчик, последняя граница Запада для путешественников, которые собирались объехать Штаты на своих «шевроле».

Сегодня это место, которое может понравиться разве что Бетти Дэвис[42]. Просто помойка! Даже бродячие собаки в этом городе избегают мусорного ящика на задах «Араби», в страхе, что могут найти там неаппетитное мертвое тело. Или два. Иногда эти тела — человеческие.

Не слишком много машин дремали на асфальте, но те, что были, демонстрировали отсутствие бамперов, краски, отдельных окон, поворотников, ручек на дверцах, и других деталей безопасного вождения. У многих также отсутствовали номера — по крайней мере, принятые в Неваде.

Мотель «Араби» лежал на местности, как восклицательный знак: узкое, длинное одноэтажное строение, заключающее в себе ряды комнат, простирающиеся от будки регистратора, расположенной под башней из выцветшего неона. Бледно-розовый курсив гласил: «Мотель «Араби», Надпись вилась червяком поверх зеленоватого минарета. Краски были типа пастельные — с ударением на «паст», то есть «past», то есть — «прошлое».

Мой подопечный не остановился у так называемого офиса, чтобы взять ключ от номера, а направился по замусоренному тротуару прямо к комнатам. У каждой комнаты имелась дверь, а также квадратное окно, более или менее прикрытое обвислыми шторами разных оттенков пыли, грязи и заразы.

У двери под номером четыре наш нюхатель перьев остановился и постучал.

Она отворилась достаточно для того, чтобы лицезреть еще одного представителя этой породы: длинного неряшливого субъекта, чье лицо и осанка создавали полное впечатление ходячего мертвеца. Эти двое немного поговорили, причем, тон у них был не самый дружеский, насколько я мог видеть из своего укрытия под навеки запаркованным «оппелем» семидесятых годов, чьему разливу топлива могла позавидовать «Бритиш Петролеум». Я хрипел, стараясь не задохнуться от испарений, и упустил смысл диалога.

Затем Вито был неохотно допущен ко двору. Между провисшими занавесями в оконном проеме я мог разглядеть тусклый свет дворцовых канделябров. До моего слуха донеслось бренчание лютни придворного трубадура, если я ничего не путаю.

Разумеется, интерьер, возникший в моем воображении, был более приятным, чем подлинный ландшафт, который я не имел ни малейшего желания не только увидеть своими глазами, но даже вообразить в натуре.

Я прополз на животе между спущенными колесами, стараясь избегать масляных пятен, и тут заметил другого соглядатая, укрывшегося в тени древнего микроавтобуса «фольксваген», раскрашенного психоделическими узорами Вудстока.[43]

На цыпочках я подобрался поближе, чтобы разглядеть незнакомца.

Я не поверил своим глазам, узнав чувака, который, не ведая того, пересекся на охоте с вашим покорным слугой. Я-то знаю, что привело меня в это жуткое место: подозрительное поведение мерзкого Вито, который явно имел связи с преступным миром.

Но какие такие дела могли забросить любимчика Девы Марии Гваделупской и всех дев «Серкл Ритц» в низкий притон непотребных личностей в половине четвертого утра?

Мистер Мэтт Девайн явно не собирался отвечать на мой скромный вопрос, а ситуация обещала оставаться без изменений, так что я ускользнул прочь.

Глава 14

Игра в убийство

Темпл настолько освоилась в «Хрустальном фениксе», что, кажется, знала его уже не хуже, чем когда-то театр «Гатри» — сверху донизу и со всех сторон.

Ей нравилось быть своей в публичных местах, получивших общее признание своим подлинным лоском, знать там все входы и выходы. Многие, конечно, хотят быть инсайдерами, поскольку это круто, но никто не мечтает об этом больше, чем бывший репортер, ставший пиарщиком.

Несмотря на то, что снобистский имидж «Хрустального феникса» отличался от богемной артистической атмосферы «Гатри», театр и отель во многом демонстрировали несомненное внутреннее сходство под разностью фасадов: и тот, и другой имели фойе, бар, сцену и свою аудиторию, которая платит.

А в подбрюшье каждого из них находилось самое интересное: лабиринт кладовых и гримерок, костюмерные, а также лифт, поднимающий избранных наверх, на сцену.

Эти просторные, полупустые помещения выглядели таинственно, особенно в дневные часы. В них слышались шепот призраков и отголоски праздничной суматохи, царящей здесь после наступления темноты.

Высокие шпильки Темпл громко стучали, и их стук эхом отдавался в тишине подвала, когда она шла в одиночестве по этому лабиринту, ее большая сумка раскачивалась у бедра, точно метроном, отсчитывающий неслышный ритм. Она заглядывала в пустые гримерки — никогда не могла устоять перед драматичной таинственностью подобных мест. И, скажем так, Темпл была достаточно суеверна, чтобы воображать, что кто-то из призраков, шепчущих здесь, мог быть тенью Китти или Гленды[44]… Или, может, она рассчитывала встретить кого-то из легиона их печальных сестер, еще живых, по счастью? Все они были гламурными жертвами: женщинами, на которых мужчины любят смотреть — но любят и использовать их, мучать, бить… иногда до смерти. Стриптизерши и девочки из ночных шоу всегда уверяют, что сами используют мужчин, зарабатывая на их похоти. И им плевать, что многие умирают ужасной смертью.

«Никого здесь нет! — сказала себе Темпл. — Это же «Хрустальный феникс», здесь не появляется даже призрак Макса Кинселлы. Никаких крадущихся убийц, никаких маньяков, никаких невинных жертв… и ты-то уж точно не жертва. Прекрати сейчас же».

А потом она услышала голоса, которые спорили или ссорились, и прибавила шагу. Здесь, вообще-то, был один маньяк, и она его хорошо знала. К сожалению, именно с ним у нее была назначена встреча.

Приоткрытая дверь в помещение для декораций была достаточно высокой, чтобы в нее свободно мог пройти Кинг-Конг. Темпл проскользнула внутрь, ориентируясь на звук голосов, и обогнула высокий штабель составленных на попа задников. Человек пятнадцать столпились вокруг нескольких пустых металлических стульев, расставленных на заляпанном краской цементном полу.

На этой поверхности в духе Джексона Поллока[45] при помощи клейкой ленты был обозначен огромный квадрат, соответствующий размерам сцены наверху. Там, где полагалось быть оркестру, стояло допотопное пианино, когда-то бывшее белым, а теперь потрескавшееся и выцветшее до цвета слоновой кости.

Невысокий мужчина в трикотажной рубашке апельсинового цвета стоял, облокотившись на пюпитр, и одной рукой небрежно наигрывал знакомый мотивчик.

«О-кла-хо-ма, — вспомнила Темпл текст, который в своем сценарии для шоу она переделала: — О, Лас-Вегас…».

Кроуфорд Бьюкенен, похоже, не соврал. Это не был один из его низменных приемчиков, чтобы заманить ее в пустой подвал отеля — здесь действительно должна была начаться репетиция к шоу «Гридирона».

Теперь, когда подозрения оставили ее, Темпл позволила себе немного погордиться: вообще-то, авторам «Гридирона» традиционно запрещено было появляться на репетициях. Они должны были увидеть свою работу только на самом шоу, ровно на тех же основаниях, что и обычные зрители. Они даже не знали, какие из реприз, написанных ими, приняты к постановке, — если вообще приняты.

Темпл слышала, что двадцать пять лет назад женщин-авторов даже не пускали на шоу «Гридирона». Они были вынуждены писать свои сценарии вслепую, не зная ни аудитории, ни обстановки, что, в общем-то, было для них только благом. Говорят, ранние шоу «Гридирона» были ужасающе тупыми, полными нецензурщины, расистскими, сексистскими и — тягчайшее преступление против человечности из всех вышеперечисленных! — совершенно не смешными. Неудивительно, что так мало женщин сочиняли для них или хотя бы хотели это делать.

Но это было тогда. Сейчас же «Гридирон» по всей стране угасал от потери зрительского интереса, будем надеяться, в силу отсутствия объектов для сатиры. Конечно, шоу родоначальника всех «Гридиронов» в Вашингтоне по-прежнему оставалось большим событием. Лас-Вегас тоже собирал каждый год хорошие залы: все-таки, в городе было огромное количество мест для выступления и множество талантливых артистов, включая, кстати, звезд Голливуда и Нэшвиля[46].

Один из них как раз сейчас шел навстречу Темпл.

Она раньше видела Джентльмена Джонни — Джонни Даймонда — только на гигантских фотографиях, украшающих холл «Хрустального феникса». Во плоти он был почти так же огромен, как фигура колосса Родосского на входе в отель «Голиаф». Высокий, широкоплечий без быковатости, к тому же блондин такого надежного типа фронтьерсменов[47] старого Запада. Длинные, до плеч, волосы, собранные на затылке в хвост, продолжали ассоциацию, этому образу соответствовало и крепкое рукопожатие, которым он приветствовал Темпл.

Ей это понравилось. Она терпеть не могла, когда с ней обращались как с фарфоровой статуэткой.

Голос Джонни Даймонда был таким же мощным, как он сам.

— Так вы и есть та волшебная пиарщица, которая будет превращать сказочное королевство Ники и Вэн в семейную ферму? — прогромыхал он, и эхо заметалось под потолком подвала. — Вы, к тому же, выдали классный, острый сатирический номер. Будет круто в нем работать. Рад знакомству.

Поскольку роли в шоу «Гридирона» не оплачивались, Темпл чуть не прошлась колесом от радости, что ее предложение задействовать лучшего певца «Лас-Вегас Медли — 1994» смогло проскочить у Кроуфорда. Собственно, выступление ведущего исполнителя «Хрустального феникса» в финальной сцене шоу и самому отелю — ее нынешнему клиенту — тоже было совсем не вредно.

Она даже повернулась к Бьюкенену, чтобы одарить его оставшейся на лице улыбкой, но улыбка моментально полиняла. Этот болван сменил свой постоянный костюм на наряд, который представлялся ему, видимо, подходящим для неформальной обстановки на репетиции: синие джинсы, чересчур новые — примерно оттенков на шесть — даже для полного ботаника, и рубашку-гольф поразительного ядовито-зеленого цвета. Откуда он берет такие оттенки?.. Темпл решила, что обдумает это потом.

— Как дела? — выдавила она из себя вопрос.

— Отлично, — Кроуфорд выглядел несколько пришибленным. Даже на приглашенную звезду он еле взглянул, хотя Джонни Даймонда трудно было не заметить. — Тут прибыл режиссер. Он хочет с тобой поговорить.

Режиссер тоже был приглашенной звездой: ведущий хореограф «Феникса» по имени, клянусь честью, Дэнни Голубок. Его пепельные завитые волосы, такие же пышные, как парик английского адвоката, обрамляли вдохновенное, но какое-то усохшее личико. Темпл была удивлена, что Голубок столь тщедушен: мужчины-танцоры должны быть достаточно сильными, чтобы поднимать и швырять во все стороны своих партнерш из свиты Терпсихоры, а они в наше время довольно рослые. Темпл представила Дэнни Голубка, волокущего на себе Кармен Молину по Лебединому озеру, и с трудом подавила неуместный смешок.

— Миленькие кунштюки вы сочиняете, — протянул Голубок после того, как Кроуфорд представил ему Темпл.

Он подтянул рукава своей черной водолазки от Джин Келли, обнажив костлявые локти. Его джинсы тоже были черными, затертыми до такой степени, что местами казались припорошенными мелом, и сидели на нем туже, чем кожа на подбородке у звезды после подтяжки стоимостью в десять тысяч долларов. Они были, вдобавок, тщательно порваны на одном, тоже костлявом, колене.

При всей своей субтильности, Дэнни Голубок обладал великолепно развитой жестикуляцией, конечно же, необходимой ему для того, чтобы управлять толпой танцоров, включая длинных, как жирафы, девочек из кордебалета.

— Я сделаю общий выход, как в шоу «Мелодии Бродвея» тридцатых годов, — заявил он, разводя руки на ширину сцены. — На заднем плане кордебалет будет выделывать антраша и вертеть своими попками, ну, вы знаете, калейдоскоп коленок и все такое. Вы ведь это имели в виду, верно? Некая гипербола. Вы сами танцуете?

Темные глаза Дэнни Голубка обшарили ноги Темпл с таким сугубо профессиональным интересом, что она никак не могла счесть это оскорблением. А вот когда Кроуфорд, собезъянничав, повторил его оценивающий взгляд, это было весьма противно.

— Да, — сказала она. — В смысле, нет, я не танцую, но да, я имела в виду именно преувеличенную помпезность.

— Единственная вещь… — Дэнни почесал созревший прыщик на своей щеке модной степени небритости. — Было бы разумнее убрать несколько пассажей.

— Вот как? — голос Темпл сделался нейтрально-прохладным. Она, кажется, не указывала Дэнни Голубку, как исполнять па-де-де, и надеялась на то, что он не станет ей указывать, как писать сценарии.

— Все эти намеки на мафию, разве они не устарели?

— В этом и заключается идея. Она ведет к той части номера, в которой исполняется «Госпожа Удача».

— Честно говоря, моя дорогая, я даже не заморачивался, куда она ведет. Это настолько фальшивая концепция! Я живу в Лас-Вегасе пятнадцать лет, и единственный мобстер, у которого рыльце оказалось в пушку в этом городе — подставное лицо в сети пиццерий «Маленький Цезарь».

— Сценарий высмеивает все эти легендарные банды, которые построили и контролировали Лас-Вегас, — терпеливо объяснила Темпл. — Преступные синдикаты в те времена не являлись объектом насмешек. Разумеется, гангстеры из музыкальных комедий больше не рулят этим городом, особенно теперь, когда секретные государственные службы по борьбе с инопланетянами засели под знаменитой пирамидой отеля «Люксор». Давайте просто повеселимся и представим себе, что все клише — правда.

Дэнни Голубок пожал плечами.

— Это ваше шоу, но я не хочу наряжать своих танцовщиков в эти идиотские коричневые костюмы с белыми галстуками… — его брезгливое лицо внезапно прояснилось: — Я могу оставить на барышнях только жакеты, без брюк, и сделать «Келли блюз», такой вариант ночного клуба… — Теперь он был настолько близок к улыбке, насколько хореограф, представляющий из себя нечто среднее между феей Тинкер-Белл и генералом Паттоном[48], может себе позволить. — Да. Это сработает.

Дэнни Голубок удалился, довольный и счастливый. К сожалению, Кроуфорд Бьюкенен не был подвержен таким радикальным переменам настроения.

— Возможно, он прав, — его глубокий голос прозвучал над левым ухом Темпл, как гром среди ясного неба.

Темпл постаралась не подпрыгнуть и еще больше постаралась не принять оборонительную позицию — это явно укрепило бы Кроуфорда в его идиотских сомнениях.

— Я тоже так думаю, — сказала она медовым голосом. — Его идея с «Келли блюзом» — «Гангстеры и куколки» — звучит роскошно.

— Ага, чем больше ножек, тем лучше, конечно, но, может быть, нам следует поменьше педалировать тему мафии.

— Почему? Все согласны, что мафии не существует, правда же?

— Конечно, но… — Кроуфорд придвинулся к ней чересчур близко. — Возможно, мы не должны обострять… просто на всякий случай.

— Это сатирическое шоу, — Темпл повысила голос, все больше раздражаясь. — Оно и должно обострять! Может, мне вычеркнуть то, что я написала про инопланетян? А то И.Ти.[49] может подать на нас жалобу за искажение стереотипов!

Кроуфорд, натурально, задумался над этой возможностью, торжественно качая головой:

— Уфологи воспринимают эти вещи очень серьезно, да. И «Люксор», кстати, может обидеться. Я уж не говорю о государственной службе безопасности.

— «Люксов» только обрадуется дополнительной рекламе. А уфологи вообще должны прыгать от счастья, что их кто-то упоминает! Государственные службы не обратят внимания на вымышленные конспирологические теории, потому что они и так везде. Это всего лишь шоу, Кроуфорд. Во имя Хелен Хэйес, не будь таким серьезным!

— Тебе легко говорить. Я отвечаю за это шоу, а ты всего лишь наемный работник.

— Спасибо, что просветил. Можно, я останусь и посмотрю репетицию?

Он оглянулся, как будто ища представителей государственной службы безопасности, чтобы испросить у них разрешения.

— Думаю, можешь, но ты должна пообещать, что не будешь вмешиваться.

Темпл сложила руки на груди, на которую Кроуфорд слишком засматривался.

— Я не буду, если ты не будешь, — пообещала она.

На этой многообещающей ноте репетиция началась.

Часом позже Темпл поднималась по задней лестнице из подвала на первый этаж отеля, рассерженно стуча каблуками по бетонным ступеням.

Репетиция была самой первой, так что актеры еле-еле могли произнести без запинки пару слов. Но это как раз было ожидаемо. Зато она не ожидала, что Кроуфорд будет сидеть рядом с ней и заламывать руки на каждом мало-мальски остром моменте. «Какого черта ты вообще ввязался в написание сатирического ревю, если ты так боишься кого-нибудь обидеть?» — возмущалась она про себя. И почему, собственно, Кроуфорд вдруг спохватился именно сейчас, когда уже начались репетиции? До этого его ничего не беспокоило, и мысль о возможности кого-то оскорбить даже не появилась в его крохотном убогом мозгу!

Когда Темпл, наконец, очутилась в холле, она ощутимо запыхалась. И не только от злости, надо признать — она просто не слишком часто пользовалась лестницами.

И кто же ее ждал в холле? Разумеется, братья Фонтана.

Темпл сдула со своего влажного лба прилипшую челку. А Кроуфорд еще уверял, что мафия умерла! В таком случае, кто, по его мнению, эти мальчики? Разносчики из магазина специй?

— Мисс Барр, — сказал первый брат, дружески улыбаясь.

— Ральф? — неуверенно спросила она.

Он помотал темноволосой головой, и она заметила золотую сережку у него в ухе. Ясно, почему Ральф собирался проделать дырку в своей мочке: таковая уже имелась у старшего брата.

— Эмилио. Не парьтесь — нас всегда путают. Точно, Рико?

Он взглянул на своего смуглого клона в светлом костюме, и тот кивнул. У этого серьги не было. В ответ на вопросительный взгляд Темпл братец номер два ткнул себя в шелковый галстук с юго-восточным узором, напоминающим водяные лилии Моне, и представился:

— Рико. Вэн послала нас узнать: может, вам помощь нужна.

— Какая помощь?

Братья посмотрели друг на друга.

— А фиг его знает, — наконец, признался Эмилио. — Но нас послали, и мы пришли.

Темпл вздохнула. Эти денди-доберманы ни за что не отвяжутся, пока их не отзовет хозяин, или пока они не решат, что выполнили свой долг.

— Вообще-то, я не очень хорошо осмотрелась в казино. Я сравнительно недавно в Лас-Вегасе, и все эти правила игры в кости и баккара для меня пока темный лес. Наверное, было бы неплохо пройти краткий курс.

— Больше ни слова! — Рико властно поднял ладонь с решительностью школьного охранника в костюмчике от Нино Керутти. — Мы с Эмилио эксперты по этой части.

— И еще мы самые крутые по части сопровождения девчонок по райским кустам, — добавил Эмилио.

— Вы имеете в виду, по райским кущам? — сказала Темпл.

— Какая разница, — Рико пожал плечами. — Девчонки есть девчонки.

— Я не девчонка, — сказала она твердо. — Я профессионал.

Глаза у парней чуть не вылезли из орбит. До Темпл дошло, что они поняли ее слишком буквально, или, может, недостаточно буквально. В любом случае, головная боль ей была обеспечена.

— Покажите мне все, от игральных автоматов до карточных столов. Я должна начать с круга первого[50]. И изучить все ловушки и удавки.

— Алё, мисс Барр, — мягко укорил ее Рико, поправляя узел на галстуке. — Какие круги? Какие удавки? Все по чесноку.

Ну, его галстук-то определенно смахивал на удавку.

* * *

Одну вещь Темпл могла сказать о братьях Фонтана совершенно точно: они были щедры до расточительства, опустошая собственные карманы, чтобы продемонстрировать ей шеренги одноруких бандитов, видео-покер, блэк джек, кости и другие формы азартных игр.

Темпл никогда особенно не увлекалась такими вещами, так что раньше у нее не было шанса погрузиться в адский шум и столпотворение, сопровождающие казино. Разумеется, она иногда скармливала монетку-другую игральным автоматам, и, собственно, это было все, что она когда-либо получала из них обратно — пару монет. Ей не слишком везло.

И на этот раз она была довольна, что братья Фонтана покинули зал игральных автоматов так же быстро, как она.

— Это все фигня на постном масле, — поделился с ней Эмилио. — Если вы хотите пообщаться с одноруким бандитом, то выбирайте, по крайней мере, те, которые по доллару или, хотя бы, по квотеру[51]. В них выигрыш больше.

Темпл наблюдала, как Рико проиграл двести сорок долларов в блэк джек ровно за две минуты. Она могла бы купить на эти деньги классные туфли от Вейзмана.

Потом Темпл следила, как Эмилио совершает телодвижения у стола с игральными костями — много телодвижений — но он тоже ничего не выиграл. А, между тем, эти парни были экспертами!

Братья неохотно оторвались от игры, чтобы объяснить ей правила.

— Только главный игрок играет по-настоящему, — сделала она вывод после всех объяснений. — А остальные делают ставки за него или против. Так?

— Точно.

— Короче, они кладут свои фишки на определенные места и иногда выигрывают, иногда нет… Хм, но в этом нет никакой системы, никакого смысла! Все прыгают от азарта, но я совершенно не понимаю, почему или для чего…

Братья смотрели на нее с невыразимым сочувствием. Они были готовы начать объяснять ей все с самого начала.

Но в этот момент раздался громкий стук, потрясший, кажется, весь зал, толпа, окружавшая стол, ахнула и отшатнулась, фишки раскатились в разные стороны и послышались крики.

Игра была, конечно, жаркой, — и, наверное, поэтому даже из потолка, вроде бы, повалил дым, но, может, и пыль, и женщина закричала пронзительно, точно сирена, и кричала все громче и громче. Это был вопль ужаса.

Темпл, наконец, увидела причину хаоса: игральный стол был в полном беспорядке — все фишки перемешались, и невозможно было понять, где чьи, кто выиграл, а кто проиграл, потому что поверх них распласталось тело мужчины с раскинутыми руками и ногами.

Люди шарахнулись прочь, в то время как ее сопровождающие, братья Марио[52], — ну, то есть, братья Фонтана, — были вытолкнуты к самому столу вместе с материализовавшейся прямо из воздуха парочкой вооруженных охранников в малиновой униформе.

Кто-то назвал ее «парнишкой» и велел «очистить помещение» — произошел несчастный случай, и профессионалам нужно предоставить место для работы.

Люди позади Темпл законопослушно отодвинулись подальше, но неподвижный объект, преграждающий ей путь, был, в конце концов, всего лишь местным охранником, а она была достаточно маленькой, чтобы поднырнуть под его рукой. Она законный работник отеля, специалист по связям с общественностью, и ей совершенно необходимо…

Темпл просочилась вперед, когда всех остальных оттеснили назад.

Братья совершенно не удивились, когда она протиснулась между ними, чтобы хорошенько осмотреть игральный стол.

— Сейчас тут ни одной ставки не разглядеть, — извинился Рико. — из-за этой фигни, которая свалилась сверху.

Темпл окинула взглядом юные незамутненные лица. Да уж, доберманы, это точно.

— Вы уверены, что он… мертв? — спросила она.

Эмилио мрачно кивнул:

— Теперь вот не разберешь, как выпали кости.

Человек, который свалился с потолка, лежал там, молчаливый и неподвижный, не намеренный выдавать ни ставок, ни расположения фишек.

Темпл сделала вывод, что игра в кости не для нее.

Глава 15

Несуразный свидетель

— Вы тоже видели, как жертва упала на стол, мэм?

Темпл растерянно подняла глаза на лейтенанта из убойного отдела. Не Молина! Это не Молина!.. Она не могла поверить в свою удачу. Жалко, что она не увлекается азартными играми — сегодняшний день явно принес бы ей выигрыш.

Лейтенант Гектор Ферраро был не только ниже Молины ростом, он, к тому же, начинал лысеть, в отличие от Молины с ее буйными зарослями. Зато он тоже был темноволосым и темноглазым, и вел себя столь же неприступно, как она. «Наверное, — решила Темпл, — им что-то в воду добавляют в управлении департамента полиции Лас-Вегаса».

— Да, лейтенант, — выдавила она из себя, поняв, наконец, что слишком долго раздумывает и не отвечает на простой вопрос.

— Вы и… гм… братья Фонтана? — концом короткого карандаша офицер ткнул в сторону образцов городского шика и портняжного искусства, стоявших несколько в стороне.

Братья Фонтана раскрепощенно улыбнулись. Эмилио даже помахал рукой.

— Именно так.

— Они говорят, вы нанятый специалист по пиару, — в голосе лейтенанта Ферраро звучало нескрываемое сомнение, но, в конце концов, это его работа — не верить людям. — Чем вы занимались с этими братьями? — тон, которым он это произнес, был таким, как будто он спрашивал, почему ее поймали с поличным в дружеской компании с парочкой тараканов.

— Они объясняли мне правила игры в кости.

— Ну и как, усвоили что-нибудь? — он усмехнулся краешком рта.

— Ноль. Бедняга свалился сверху прежде, чем я начала отличать чет от нечета. От чего он… умер?

— Во всяком случае, не от падения. Вы знаете, что там, наверху?

— «Всевидящее Око», — охотно ответила Темпл, радуясь, что может показать свое знание некоторых деталей жизни Лас-Вегаса, раз уж не удалось блеснуть знанием азартных игр. Впрочем, заметив, что говорит метафорами, как в своем тележурналистском прошлом, она изменила заявление: — Я имею в виду не полицейский вертолет дорожного патруля, а видеооборудование, которое каждое казино устанавливает над своими игральными залами…

Она выглянула из-за обширного лейтенантского живота, такого же тугого, как раздутые ветром паруса бригантины, обтянутого белой форменной рубахой:

— Это что у него на голове… дырка?

— Да вы просто Всевидящее Око, — ответил он с каменным выражением лица.

Поглядев на него снизу вверх, Темпл поняла, что он шутит. Может быть, даже пытается заигрывать.

— Конечно. Я уже видела трупы. Трупы убитых.

— Где и когда?

— Когда работала телерепортером в Миннесоте, несколько лет назад. И… я была пиар-директором на конкурсе стриптиза в недавнем прошлом.

— А, так это вы, — сказал лейтенант Ферраро с непередаваемым выражением.

— Я ничего не могу поделать: наблюдательна от природы.

— Я тоже, иначе бы меня уволили. Короче. Дайте мне ваш адрес и телефон, и я буду проявлять свою наблюдательность без вашего участия.

Темпл медлила, пока его короткий карандаш не оторвался от страницы блокнота и не нацелился на нее:

— Это обязательная информация, мэм.

Она выдала ему свои паспортные данные, продолжая поглядывать в сторону полицейских и экспертов, снующих вокруг игрального стола.

Несколько свидетелей инцидента были вынуждены наблюдать за их работой, но в остальном эта часть помещения была очищена от публики. Это потому, что начальник местных питбулей совместно с мальчиками Фонтана, двигаясь по залу, точно лава — неторопливая, но весьма эффективная, моментально остановили панику, успокоили и согнали в кружок свидетелей, а затем выгнали всех любопытных.

К этому времени Темпл догадалась предложить огородить место преступления ширмами, принесенными из холла, что и было сделано еще до прибытия полиции, благодаря четкой работе охранников.

Позади вишневой полотняной загородки, как догадывалась Темпл, нетерпеливо топтались в ожидании новостей Вэн фон Райн со своим мужем Ники. Полагая, или надеясь, что она может быть свободна, Темпл проскользнула в щель между ширмами. И сразу оказалась в обычном шуме и суете игрального зала, которые доносились до нее из-за ширм даже во время пребывания в заклятом кольце смерти и ведущегося расследования.

Она вновь была среди живых и любопытных.

— Что там случилось? — выпалил Ники.

Вэн метнула на него укоризненный взгляд:

— Темпл, наверное, нужно сесть и прийти в себя. Это, должно быть, был ужасный шок!

— Я в порядке, — уверила ее Темпл, ставшая уже ветераном в обнаружении неожиданных трупов. Даже странно, что ее колени слегка дрожали. — Полиция усиленно интересуется вашими братьями, — сообщила она Ники.

— Полиция вечно интересуется моими братьями. Они это переживут. Короче. Этот мужик сам сверзился, типа полетать захотел, или его кто-то столкнул?

— По-моему, кто-то засадил ему пулю в левый висок. Если, конечно, он не родился с таким уродским родимым пятном, которое не позаботился удалить. Полиция не подпустила меня достаточно близко, чтобы рассмотреть получше.

— Слушайте, — сказала Вэн, — вы двое разговариваете так, будто убийство — обычное дело в Лас-Вегасе. Ну, по крайней мере, ширмы догадались поставить. Вот уж не подумала бы, что полицейские настолько деликатны.

— Они не деликатны, — сказала Темпл. — Это я попросила принести ширмы, а ваши служащие установили их в три секунды.

Вэн с признательностью кивнула ей:

— Чем скорее этот… это… отсюда уберут, тем лучше. Смерть — нежеланная гостья в отелях, особенно насильственная смерть. — Она горько вздохнула: — Этот бедняга Клифф Эффингер. Он не был зарегистрирован у нас в отеле. Это первая вещь, о которой спросили полицейские. Но кто мог застрелить его там, в потолке? Должно быть, это самоубийство.

— Там полно места, — сказал Ники. — Не над всем залом, но в потолке есть главный пост и несколько служебных точек для подхода к камерам слежения. Туда, правда, не часто лазают… Этого мужика могли застрелить неделю назад, и никто бы его не нашел до следующей Пасхи. Нам повезло, что потолочная панель не выдержала.

— Я тебя умоляю, — Вэн выглядела так, точно на этот раз ей самой было необходимо присесть. — Моя забота — руководство отелем, а не все эти мерзкие дела со слежением за клиентами и работниками. Я очень надеюсь, что этот человек был убит не так давно, как думает Ники.

— Нет-нет, — сказала Темпл, решив не упоминать о легком трупном запашке, который она успела учуять. Смерть действует быстро, и особая зеленоватость лица убитого говорила о том, что он погиб раньше, чем упал с потолка. — Интересно, почему потолок не выдержал? — поинтересовалась она вслух. — Разве мертвый человек весит больше, чем живой?.. Возможно, его и правда кто-то столкнул, но уже после смерти.

— Зачем? — скептически осведомился Ники. — К чему так рисковать? Поймают же. Тому, кто столкнул, пришлось бы очень быстро делать оттуда ноги.

— Все были слишком растеряны от эффектного появления трупа, чтобы реагировать достаточно быстро. Тем более, чтобы кого-то поймать. Охранники, правда, послали туда парней, но те никого не нашли. Могу поспорить, что полиция тоже.

— Они могут выяснить, каким это образом потолок смог обвалиться, — фарфорово-голубые глаза Вэн фон Райн сузились. — Я лично проверяла каждую стадию ремонта в этом отеле. И могу подтвердить, что потолок никак не мог обрушиться сам, тем более, в месте, где установлено видеооборудование.

Темпл задумчиво нахмурилась, отражая выражение лица Вэн, точно в зеркале:

— Вы знаете… а ведь подобный случай не первый в Лас-Вегасе.

— Это вы о чем? — спросил Ники.

Темпл передернула плечами:

— Несколько месяцев назад в потолке казино в отеле «Голиаф» был найден труп. В точно такой же секции для видеонаблюдения.

— В потолке? — переспросил Ники.

Темпл мрачно кивнула:

— Он не свалился на игральные столы, как наш мертвец, но умер так же загадочно. То есть, был убит.

— Узнали, почему? — с ужасом спросила Вэн.

— Дело все еще не раскрыто, насколько я знаю, — ответила Темпл.

«И Макс Кинселла, — добавила она про себя, — все еще остается главным подозреваемым».

Пока она предавалась тяжким мыслям о нераспутанных узлах своего недавнего прошлого, ширмы раздвинулись, выпуская группу экспертов, лейтенанта Ферраро, нескольких полицейских и, наконец, длинный черный пластиковый мешок.

— Сюда, — Вэн поспешила перехватить лейтенанта Ферраро, указывая самый короткий, хоть и не самый парадный выход, Ники последовал за ними.

Даже на этом пути процессии пришлось миновать толпу игроков. Те с раскрытыми ртами проводили скорбный кортеж ничего не видящими взорами и тут же вернулись к своей схватке с фортуной, так что, после совсем небольшой паузы в звоне и дребезге одноруких бандитов, привычный шум и ритм возобновились, как ни в чем не бывало.

Темпл, всеми забытая, хоть пока еще не похороненная, потрясла головой и быстро вернулась к ряду десятицентовых игральных автоматов. На ее глазах работники охраны снимали и уносили ширмы, огораживавшие фатальный стол.

Пока она наблюдала, за ее спиной раздался громкий звон монет по стальному желобу. Даже с ее небольшим опытом в азартных играх, Темпл могла узнать этот звук: кто-то сорвал джек-пот.

Она обернулась к продолжающему изрыгать монеты игральному автомату и увидела знакомую фигуру, сгорбившуюся на стуле перед ним. Игрок держал свою соломенную «федору» в стиле Фрэнка Синатры, под желобом, из которого текли десятицентовики, а те уже пересыпались через край и падали на пол.

Темпл нагнулась и сгребла рассыпанное богатство, пока еще кто-нибудь на него не позарился. Поднявшись с полными горстями десятицентовиков, она высыпала их в шляпу и заметила:

— Похоже, вы только что разбогатели, мистер Восьмерка.

Старик потер ладонью практически лысый череп и сморщил нос, глядя на свою добычу:

— Я пригнулся, чтобы копы меня не заметили. Заодно сунул пару монет в щель для прикрытия — и вот, пожалуйста, теперь на меня все пялятся.

Темпл оглянулась на глазеющих игроков, которые собрались вокруг, наблюдая, как Восьмерка О’Рурк высыпает десятицентовики в пустые картонные стаканчики.

— Гадство, — проворчал он. — Если мои дружки узнают, что я сорвал куш на десятицентовом автомате, меня засмеют. Эти автоматы для туристов и дешевых фраеров.

— Тогда зачем вы сунули туда монеты? — спросила Темпл с интересом.

Ответ Восьмерки ее удивил:

— Мне надо было спрятаться от копов.

— Почему это? Вы же честный частный сыщик, разве не так?

— Ну, типа того, — сказал О’Рурк с кислым видом. Пересыпав свой выигрыш в картонные стаканчики, он нахлобучил шляпу на голову. — Этот мертвец там… — он мотнул подбородком в сторону карточных столов.

— Что?

— Я думаю, это тот, кого я ищу.

— Кто?

— Ну, один мужик… которого кое-кто разыскивал.

— Кто это — кое-кто?

— Сама знаешь. Клиент.

— Клиент, стало быть. Приятно слышать, что вы соблюдаете конфиденциальность своих клиентов.

Кривая улыбка Восьмерки как нельзя лучше оттеняла его кривые зубы:

— Ага, милая, иногда я слушаюсь правил, даже если меня так и подмывает их нарушить.

Он поднялся.

— Надо пойти обменять эту байду, пока кто-нибудь из знакомых меня не усек с чертовой кучей мелочевки.

— Я помогу вам донести их до кассы, — вызвалась Темпл.

— Ты настоящая леди, — сказал Восьмерка с наполовину шутовским, наполовину серьезным поклоном.

— Йа-ху-у-у! — раздался радостный клич от автомата напротив.

Седовласая женщина в ярко-зеленом трикотажном брючном костюме поверх великоватой фиолетовой блузки повернулась к ним с широкой усмешкой, продолжая бесконечно нажимать на кнопку на автомате, в котором вращались ряды разноцветных фруктов, точно в зеленной лавке.

— Офигеть! Восьмерка О’Рурк скатился до того, что играет на десятицентовиках! Не могу дождаться, когда расскажу об этом парням из «Глори Хоул»!

— Хестер Полиэстер, — отозвался тот с отвращением. — Если ты только пикнешь насчет того, что ты меня тут видела, я возьму толстую иголку и зашью тебе рот так туго, что ты никогда больше не сможешь кричать: «Бинго!».

Женщина извлекла несколько десятицентовиков из своего кошелька и засунула их в ненасытную пасть машины, ни на секунду не прерывая вечного ритма: звяк-звяк-звяк… бряк… дзинь-дзинь-дзинь… бряк.

— Ага, ты считаешь себя чересчур крутым для десятицентовой игры, правда? Скрываешь свои пороки, О’Рурк? Что касается зашивания ртов, так у тебя такие кривые руки, что ты не сможешь сделать ровный стежок даже на разделительной линии на шоссе!

Хестер Полиэстер все еще продолжала выкрикивать ругательства, когда Восьмерка вместе с Темпл протолкались сквозь очередь, чтобы вывалить его выигрыш на мраморный прилавок перед кассиром. Латунная решетка, огораживающая кассу, делала ее похожей на нечто среднее между окном банка в даунтауне и пропускным пунктом Святого Петра у врат рая. Через пару минут Восьмерка уже засовывал в карман сорок три доллара хрустящими купюрами.

Они дружно вернулись в зал казино. Игральный стол, ставший центром событий, теперь был неотличим от других — посторонний и не догадался бы, если бы не знал точно, на каком из них лежал труп. И не посторонний тоже догадался бы, только посмотрев на потолок, дыра в котором была наспех заделана куском картона.

Впрочем, «Хрустальному фениксу» не о чем было волноваться — большинство игроков никогда не поднимают глаз к небу, даже если знают или догадываются о существовании «Всевидящего Ока».

Восьмерка ничего не сказал, но слегка передернулся.

Темпл вздохнула:

— Хотелось бы мне знать, кто ваш клиент. Уверена, что полиция тоже рада была бы это узнать.

— Клиент, — отрезал О’Рурк, кинув на нее острый взгляд, как будто каждый его зрачок ощетинился зубочисткой, предостерегая от дальнейших расспросов. — Клиент, который будет очень разочарован, когда узнает, что его розыски кончились дохлым номером.

— «Его»?

— Ишь, какая ты быстрая, мисси. Но ящерки тоже быстрые, а я им даже время не скажу, если спросят.

Его жесткие пальцы прикоснулись к полям «федоры» прощальным жестом, и он ретировался, одновременно самый бедный и самый богатый человек на свете.

— Клифф Эффингер, — выдохнула Темпл имя, которым Вэн фон Райн назвала убитого, и глубоко задумалась.

Это было ничем не примечательное имя, вполне подходящее жалкому мертвецу, обнаруженному сегодня. Темпл вызвала в памяти облик убитого: явный лузер в рубахе с короткими рукавами и заскорузлом полиэстровом галстуке; стареющий, с толстым животом и редкими волосами. Потертое временем лицо опухло от выпивки, ночных бдений и, возможно, недавней драки. Должно быть, мелкий жулик, предположила Темпл. Возможно, игрок, который проиграл слишком многое в своей жизни. Кто в «Серкл Ритц» мог охотиться за подобным типом?

Внезапно ее одолело стремление узнать, кто был человек, найденный несколькими месяцами ранее в потолке над казино в отеле «Голиаф». Никто никогда при ней не упоминал его имени или рода занятий. Черт. Ей почти захотелось, чтобы Молина вела дело о сегодняшнем мертвеце, тогда она могла бы спросить у нее. Хотя Молина, скорее всего, ничего бы не сказала. Во всяком случае, пока Темпл не скажет ей чего-нибудь интересного о Максе, а Темпл делалась весьма замкнутой, когда дело касалось Макса.

Она смотрела на злополучный стол. Игроки, в большинстве своем мужчины, снова склонялись над его оскверненной поверхностью. Они азартно следили за игральными костями, которые катились по обтянутой темно-синей замшей столешнице, слегка запятнанной красным. Они молились об удаче и проклинали «зеро».

А Темпл видела перед собой другое «зеро» — круглую дырку от пули в голове трупа, и размышляла, вышла ли она с другой стороны или застряла в мертвых мозгах человека, когда-то бывшего живым.

Возможно, этот несчастный был добрым человеком. Может быть, у него была мать, обожавшая каждый его детский шажок. Или ребенок, называвший его «папочкой». Или хотя бы собака, которая бежала на его зов. Может быть, когда-то он был хорошим, честным членом общества, давным-давно потерявшим все в Лас-Вегасе.

Может быть.

Может быть, Клифф Эффингер был человеком, о котором кто-то будет тосковать.

Может быть, это будет даже клиент Восьмерки О’Рурка.

Темпл снова вызвала в памяти облик мертвеца и решительно отмела последнее предположение. Чудес не бывает. А если и бывают, то не с нами. И уж точно не с человеком, который выглядит так, как выглядел убитый.

Глава 16

Вандал

Темпл наслаждалась конфетой. «Ванильный крем» от «Этель М» — толстый слой шоколада, потом хрупкая сахарная корочка, и вот уже нежная начинка тает на языке… М-м-м!..

Она редко позволяла себе сладкое, бедная, лишенная удовольствий детка. Единственным исключением из строгой диеты, включающей комплекс карбогидратов, овощи, фрукты и обезжиренный йогурт, было время, когда по каналу PBS шел детектив.

Нынче вечером это был «Инспектор Морзе» — сериал, отвечающий высоким запросам Темпл, однако в нем имелась загадка, которая интриговала ее в несколько ином разрезе, чем тот, который задумывал сценарист. Она никогда не встречала мужчины, который был бы настолько хронически увлечен женщинами, как главный герой сериала, и при этом столь же хронически неспособен сделать с ними хоть что-нибудь продуктивное. Вообще-то, можно было ожидать, что такой крутой перец, как этот инспектор Морзе, давно бы уже осознал положение вещей и наплевал на слабый пол.

Темпл потянулась к пульту, который выглядывал из под передней лапы Полуночника Луи. Тот любил с чувством глубокого удовлетворения развалиться на программе телевидения в обнимку с пультом и так лежать, лениво втягивая и опять выпуская когти с видом собственника.

Темпл приподняла лапу Луи, счастливо избегнув когтей, и отняла у него пульт. Три нажатия на кнопку «громкость» сделали звук почти невыносимым для барабанных перепонок. Однако речь героев не стала четче. Интересно, почему британские фильмы всегда имеют такую озвучку, как будто записывались в бочке с дождевой водой во время грозы? Да и сами актеры мямлят, точно у них жвачка во рту.

Грохот, раздавшийся где-то в здании, помешал ей расслышать очередное суровое рассуждение инспектора. Блин!.. Суровые рассуждения инспектора Морзе всегда очень важны для следствия. Темпл вернула вторую конфету обратно в коробку и подалась вперед, чтобы лучше слышать. Она схватила пульт обеими руками, точно целясь из пистолета, направила его на экран телевизора и нажала кнопку громкости еще два раза.

Все равно непонятно.

— Дик-ци-я! — грозно приказала она экрану. — Ваши британские киноактеры набрали полон рот гадской овсянки, сэр!..

Еще один громкий звук раздался где-то наверху.

Что они там делают? Двигают мебель? Надеюсь, съезжают.

Она нахмурилась, пытаясь сконцентрироваться на тексте, но… О, нет! В следующей сцене Морзе и Льюис беседовали в его чертовом красном «роллс-ройсе». Теперь неправильно записанный звук мотора перекрывал весь диалог!

Бабах!

Нет, это не в телевизоре. Это наверху. Точно.

Темпл встала и нацелилась пультом в экран в последний раз, отправляя Морзе и Льюиса вместе с их винтажной колымагой в телекоммуникационный рай.

— Это уже чересчур, — сказала она Луи, и тот моргнул, безмолвно соглашаясь. — Между прочим, вечер четверга. Что они там делают? Тренируются с боксерской грушей? Прыгают через скакалку? Играют в боулинг?.. Я намерена высказать свое недовольство четкой и ясно, при помощи правильной дикции, принятой в театре «Гатри», причем, лично.

Она бросила воинственный взгляд на потухший экран, кивнула Луи, выхватила из сумки ключи и направилась к двери.

Праведный гнев — очень хороший ускоритель. Он, точно на крыльях, пронес все еще негодующую Темпл по лестнице на один этаж вверх и заставил промаршировать половину пути по кольцу коридора — если только в кольце можно найти точку, обозначающую половину пути. Ее раздражение начало утихать, только когда она сообразила, что не имеет понятия, из какой именно квартиры доносился шум.

Она стояла в растерянности посреди тускло освещенного коридора, злая, как черт, и старалась найти какой-то логический подход к своему нелогичному делу.

— Звук был такой, точно кто-то резвился прямо у меня над головой, — проворчала она сквозь зубы.

Стоп. А вдруг то, что для нее было беспардонным грохотом, для нарушителей спокойствия являлось… э-э-э… проявлениями страсти? Хороша же она будет, ворвавшись в чью-то квартиру и обнаружив там романтический вечер, переходящий в ночь любви!.. Но все равно, нечего заниматься этим так громко. Соседи не должны страдать!

А может, бессовестные жильцы не занимаются любовью, а, наоборот, дерутся? С этими старинными толстенными стенами иногда бывает трудно отличить одно от другого. Кто-то, возможно, колошматит кого-то. А она это услышала. Еще одно убийство? Прямо над головой?

Теперь ей стало страшно постучать в дверь, в любую из дверей. Сегодня она уже была сыта по горло мертвыми телами.

Может, просто у кого-то слишком громко работает телевизор?.. Ага, и по нему идет передача про землетрясение в Лос-Анжелесе.

Размышляя таким образом, она продолжала идти вперед по коридору. Ее остывающее раздражение выбрасывало последние искры ярости. Темпл начинала верить в то, что ее гражданский долг — выяснить, что происходит.

Она уже почти дошла до двери, в точности похожей на ее собственную, в конце коридора. Теперь все было тихо — тише, чем воскресным утром. Слишком уж тихо. Если весь этот грохот был вызван какими-то естественными причинами, он же не мог так… внезапно закончиться? Или мог?

Она на цыпочках прокралась в конец коридора. Маленькая лампочка над резной полированной дверью освещала номер квартиры: одиннадцать.

Темпл хлопнула себя по лбу. Теперь до нее дошло, где она находится. Квартира одиннадцать расположена точно над ее собственной. И это в настоящий момент — несчастливый номер Мэтта Девайна.

О, господи, она покажется ему навязчивой… но что, если с ним что-то случилось? Темпл посмотрела на часы и заколебалась. «Пошевели мозгами, — приказала она себе. — Вечер четверга. Детектив начался в десять. Мэтта не может быть дома! У него смена в «КонТакте» с семи часов вечера».

Темпл закусила губу. Ладно. Но что если что-то случилось с его квартирой в его отсутствие?.. Случилось внутри его квартиры?

Ее долг — выяснить это. Но как? У нее нет ключа. Положим, она должна…

Темпл уставилась на дверной звонок, но тут же отбросила мысль воспользоваться им — его старомодный мелодичный звон будет глупо выглядеть в пустой квартире. А квартира Мэтта выглядела пустой даже тогда, когда хозяин был дома — настолько скудно она была обставлена. Тогда откуда взялся весь этот грохот?

Темпл подняла руку и быстро постучала в дверь. Ай!.. Красное дерево сорокалетней выдержки оказалось очень твердым и толстым. Чтобы постучать как следует, ей придется сбить все костяшки.

Ни звука. На стук никто не ответил. С другой стороны, она ведь и не ждала, что кто-то ответит.

Темпл постучала еще раз, подольше и погромче. Потом потрясла ушибленной рукой, ожидая ответа, которого не могло последовать, и это было ясно с самого начала.

— Эй! — позвала она. — Есть здесь кто-нибудь?

Может, позвать Электру? Но вдруг она ошиблась? Вдруг все эти звуки были вызваны совершенно обыденными причинами. Например, Икорка носилась по стенам и по потолку, обваливая мебель (крохотная Икорка?). Или мусорщики опустошали баки на заднем дворе (в десять часов вечера в четверг?)… Ну, все равно, ей совсем не хочется выглядеть назойливой соседкой, особенно, когда дело касается Мэтта. Наверное, надо просто наплевать на этот грохот.

Темпл сделала несколько шагов назад по коридору, отходя от двери.

А если все же что-то случилось? Что-то плохое?.. Лучше уж показаться назойливой, чем оказаться трусихой. Или наоборот?

Пока Темпл обдумывала эту дилемму, ей в голову пришла мысль, что она не сделала очевидного: не проверила, заперта ли дверь.

Отметая прочь все сомнения, она решительным шагом вернулась к двери, схватилась за тяжелую бронзовую ручку, повернула ее, и… вошла в квартиру.

Дурацкий шаг. Непоправимо дурацкий. Если дверь была незаперта, то…

Свет в квартире не горел, но уличное освещение проникало в комнату сквозь ничем не занавешенное французское окно. Призрачное, розовато-оранжевое сияние фонарей очерчивало, точно пролитая марганцовка, контуры тех немногих предметов, которые составляли меблировку, и… силуэт человека, стоящего прямо напротив Темпл.

Этот силуэт был совершенно неподвижен, как будто человек вошел в комнату и замер на месте, превратившись в монохромное изображение самого себя.

Перепуганная до смерти, Темпл нашарила на стене выключатель — ровно в том же месте, что и в ее квартире. Она щелкнула им, надеясь, что он работает.

Выключатель работал так замечательно, что она некоторое время моргала от неожиданно ярко вспыхнувшего света, который практически ослепил ее как раз в тот момент, когда ей надо было бы, по идее, повернуться и убежать.

Когда ее глаза привыкли к свету, она обнаружила себя посреди первозданного хаоса. Мэтт Девайн стоял к ней спиной, кажется, обозревая руины книжных полок, сделанных из ящиков из-под апельсинов. Все книги были разбросаны по полу гостиной, по разным углам, точно их просматривал и швырял некий демонический цензор.

— Мэтт! Почему ты не на работе?

Он обернулся на звук ее голоса, но смотрел сквозь нее. А, между тем, это вовсе не она изображала из себя безгласное привидение!

Мэтт потряс головой и, щурясь от света, вернулся к созерцанию разрушений.

— Отпустили, — наконец, произнес он, не глядя на Темпл. — Не уволили. Я им не нужен сегодня.

Ну, по крайней мере, он заговорил.

— То есть, ты вернулся пораньше и застал… вот это?

Он только молча мотнул головой.

Темпл сделала несколько осторожных шагов вперед. С ним все нормально. С ней тоже. Неизвестно, что стало причиной всего этого разгрома, но она-то ведь эксперт по наведению порядка!

— Похоже, сама квартира не пострадала, — бодро сказала мисс Оптимизм. — Окна не разбиты, двери не сломаны. А мебели итальянского модерна, которую можно было бы раскурочить, у тебя все равно нет.

Она подошла поближе и заглянула ему в лицо. Однако, ее умное замечание не смягчило застывшего выражения, которое делало его глаза совершенно неживыми. Наверное, у него шок. Темпл прикинула, как бы она себя чувствовала, вернувшись однажды домой и застав свою квартиру в руинах, и поёжилась. Вандализм — вот единственное слово, которое пришло ей в голову. И неважно, какие мотивы двигали разрушителем.

— Если они надеялись что-нибудь украсть, с тобой им явно не повезло, — сказала она. — Может быть, поэтому они разозлились и начали все крушить. А спальню ты проверил?

Мэтт опять мотнул головой. Его лицо по-прежнему ничего не выражало.

Она процокала по голому деревянному полу к двери, за которой в ее собственной квартире этажом ниже располагалась спальня.

— Здесь?

Он кивнул, и она нашарила выключатель. Опять дурацкий поступок. Что, если грабители не ушли, а только спрятались? Кто ее спасет? В данный момент от Мэтта, кажется, было не больше пользы, чем от статуи Давида в холле «Цезарь Паласа».

Меж тем, ее пальцы уже повернули выключатель. Лампа на потолке вспыхнула и осветила ровным светом комнату, такую же скудно меблированную, как гостиная, но пребывающую в образцовом порядке.

Удовлетворенно кивнув, Темпл выключила свет и вернулась в разгромленную гостиную, чувствуя себя дизайнером интерьеров, выполняющим благотворительную миссию.

— Там все нормально. А где Икорка?

— Где-то. Бегает.

Мэтт все еще разговаривал короткими отрывистыми фразами, как человек, чей мозг только наполовину включен. Нахмурившись, он попытался вспомнить детали.

— Была здесь, да. Думаю, она… ушла. Опять.

Темпл решила сконцентрировать его внимание на будущем.

— Слушай, Мэтт, этот разгром, на самом деле, просто божеская милость. Мы можем, наконец, купить тебе что-то нормальное. Я знаю отличный магазин необработанной мебели и где-то примерно дюжин шесть старьевочных лавок, набитых очаровательными вещицами по сходной цене — винтаж пятидесятых, или что хочешь. Мы тут все преобразим…

Он, наконец, начал двигаться. Наклонился, поднял книгу с пола, разгладил страницы, закрыл.

— Прости, — Темпл поникла, внезапно почувствовав полную беспомощность. Порой жизнерадостность не помогает. Порой она выглядит как оскорбление.

Мэтт опустился на подлокотник перевернутого дивана. Диванные подушки валялись на полу, точно огромные игральные карты.

— Кто мог это сделать? — возмущение, которое всегда было у нее наготове, уже опять вскипало в груди Темпл, на этот раз по серьезному поводу. — Подростки, которые хотели украсть электронику с целью ее продать и купить наркотиков? Разочарованные воришки могут устроить разгром, просто чтобы выплеснуть злость. Но как они вошли? Ты проверял балконную дверь? Хотя мы на четвертом этаже…

Застывшее лицо Мэтта было барьером, не позволявшим ей достучаться до него. Темпл начала паниковать, как плохой пловец, внезапно потерявший опору. Может, позвонить его коллегам по работе? Может, ему сейчас самому не помешает «горячая линия»?

Она вздохнула, совершенно не зная, что еще сказать. Потом наклонилась и начала собирать разбросанные книги, распрямлять помятые страницы, закрывать распахнутые обложки. Незнакомые имена и названия скользили под ее пальцами. К. С. Льюис[53], Д. К. Честертон[54], Семиярусная гора»[55]… а, вот: «Маленький принц»[56] во французском оригинале. Несколько философских трактатов за авторством человека по имени Ролло Мэй[57]. Романы Айрис Мердок, Ромена Роллана и Сьюзан Ховач[58].

Мэтт все так же сидел на своем ободранном диване и смотрел в пол, по которому она ползала, собирая книги.

Темпл воздвигла стопку из книг высотой по колено, но, поскольку их все равно некуда было поставить, это выглядело бесполезным.

— У тебя так мало вещей, зачем кому-то… Разве что…

Мэтт ее вряд ли слышал. Она обернулась к нему во внезапном озарении, как пишут в старых романах:

— Разве что… Мэтт! Моя квартира как раз над твоей!

Он поднял на нее безжизненный взгляд карих глаз.

— Ты что, не понимаешь? Это, возможно, ошибка! Кто-то, должно быть, искал мою квартиру! Меня. Наверное, это те двое, которые избили меня тогда… Ну, конечно. Тогда все правильно. Никто за тобой не охотится, никому это не нужно. Это все я! Они, наверное, все еще ищут Макса. И пришли в ярость, не застав меня дома. Или хотели меня напугать. О, Боже!.. А я сидела внизу с Луи, смотрела детектив…

Она прихлопнула рот ладонью, не желая выпускать наружу еще более пугающие предположения.

Мэтт выпрямился, впервые хоть как-то отреагировав на ее слова. Он опять помотал головой и сказал:

— Нет.

Его голос был таким хриплым, точно его душили. В какой-то момент Темпл с ужасом подумала, что он, возможно, застал преступников в своей квартире, и они ему что-то сделали.

Она обшарила его глазами, страшно встревоженная.

— Мэтт! С тобой все в порядке?

— Нет.

Его голос стал тверже, но как будто сделался еще более хриплым.

Темпл заморгала.

— «Нет» — те, кто вломились к тебе, охотились не за мной, или «нет» — с тобой не все в порядке?

Он встал.

— Нет, Темпл, никто за тобой не охотится. Я не могу позволить тебе так думать. Нет, дело совсем не в тебе.

Он распростер руки, как бы охватывая весь разгром:

— Это все я! И только я! Я один. Я, я, я… Mea culpa, mea maxima culpa[59].

Она вздрогнула от неожиданной ярости в его голосе, обескураженная и почти окаменевшая. Что она такого сказала? Что сделала не так?

Мэтт еще шире развел руками, и она заметила, что костяшки на его пальцах сбиты до крови, как будто он стучал, стучал, стучал в райские двери — а они были тяжелы и прочны, гораздо толще и прочнее дверей в «Серкл Ритц». «Knock, knock, knocking at Heaven’s door…»[60]

— Ты можешь не смотреть по сторонам в поисках преступника. Он перед тобой. Это сделал я.

— Ты?! — она снова оглянулась на царящий в комнате разгром. — Но что произошло?

Он посмотрел ей прямо в лицо. Что он там видел — ее непонимание? Может быть, ее разочарование?

Он снова опустился на подлокотник, спрятав кисти рук между колен и уперев глаза в пол, по-прежнему усыпанный книгами.

— Сегодня умер один человек.

Ох. Смерть — это не всегда головоломка, детектив, загадочное событие, которое случается с кем-то незнакомым, типа неопознанной жертвы убийства. Иногда смерть подбирается вплотную и бьет, точно молния, по жизням близких людей… Но кто? Его мать? Тогда откуда такая ярость?

— Я очень сочувствую, Мэтт…

— Не сочувствуй, не надо. Это не был… близкий мне человек.

— Но…

Он поднял голову и усмехнулся:

— Ты выглядишь, как маленький фокстерьер. У меня в детстве был такой. Постоянно чесался. А когда не чесался, вертел головой и так удивленно таращился… Бог свидетель, у него были на это причины.

— Я… пытаюсь понять.

— Ты не сможешь понять. Я вот не понимаю. — Мэтт поднял голову к лампе, как будто смотрел на солнце. — Ирония — не тот случай, который предполагает легкий ответ.

— Ты можешь мне сказать, кто умер?

Он продолжал смотреть на белый плафон, как будто изучал НЛО, приклеенное к потолку.

— Один человек. Мой отчим.

Ох.

— Получается, ты его все-таки нашел…

— Но не живым! Он просто умер, Темпл. Сейчас. Сегодня. Как раз когда я почти уже нашел его! — правая рука Мэтта сжалась в кулак.

— И ты никогда не сможешь столкнуться с ним лицом к лицу…

— Однажды я уже столкнулся. Давно.

— И…

— Он ушел. А я остался.

— Так ты выиграл.

Он покачал головой.

— Это он выиграл. Он всегда выигрывал и оставался тем же, кем был. И сейчас он опять выиграл. Сбежал.

— Сбежал от чего?

— От меня.

«От меня», — эхом отдалось в голове Темпл.

— Ты теперь знаешь, зачем так хотел его найти?

Он кивнул.

— Но теперь уже поздно.

— Так скажи мне, зачем?

Мэтт окинул взглядом разбросанные книги.

— Чтобы избить до полусмерти. Если бы я мог, я бы вытащил его из гроба и избивал бы, пока бы его не зарыли.

Такая невероятная злоба и ярость в спокойном и вежливом Мэтте Девайне ударили Темпл, точно кулак в живот. А она на собственном опыте знала, что такое удар кулаком в живот.

— Почему? — прошептала она, чувствуя себя и вправду глупой собачонкой; глупой, бессловесной, и, вдобавок, слепой, как летучая мышь. — Откуда такая злость?..

— Я не знал, что она такая. Я прятал ее под спудом, под лицемерными тайнами бесконечных исповедей и покаяний, даже под ханжеской пошлостью психотерапии… Я забрался на этакое рациональное плато и не видел, как к моим ступням подбирается кипящая лава похороненной подо всем этим злости. Не видел. Пока он не сдох.

— Но почему? Почему это все, зачем?..

Мэтт потер лицо, как боксер в нокдауне, поднимающийся на ноги, чтобы продолжать схватку.

— Он нас избивал, когда мы не могли дать ему сдачи. Я раньше думал, что хочу понять, почему он это делал, хочу услышать его объяснения, его историю… Но на самом деле я хотел закончить свою собственную историю, дописать ее до точки. Я хотел вышибить ему мозги, а он сбежал. Одурачил меня. Удрал в могилу.

Темпл села на пол, как ребенок, слушающий страшную сказку. Все, что она могла — это задавать свои наивные вопросы и надеяться, что его ответы помогут ему разобраться в самом себе. Как можно понять другого человека? Только слушать и не пытаться судить. Темпл подозревала, что отчим Мэтта никогда не был способен кого-то понять, и, соответственно, никогда не мог быть понят. Но теперь Мэтт потерял даже шанс проиграть.

— Избивал… вас? — спросила она тихо.

— Мою мать. Меня. Она говорила — это все алкоголь. Но там было и кое-что еще. Подлость. Болезненная ревность. Множество уродливых, неназываемых вещей. В конце концов, я однажды дал ему сдачи. И он уехал. Если он больше не мог избивать нас с мамой, ему необходимо было найти того, кого он сможет избивать. Кто не ответит. Один раз дать ему в морду было недостаточно. Я думал, что достаточно, я уговорил себя, что достаточно, и даже поверил в это. Я говорил себе, что хочу понять прошлое, а не разорвать его на мелкие кусочки… И тут он сыграл со мной свою последнюю подлую шутку. Он умер — и показал мне, какими мелкими на самом деле были все мои мотивы. Я хотел найти его и убить, Темпл. Но кто-то сделал это раньше меня.

— Он был… убит? Сегодня?

Мэтт кивнул.

— Ага. Я нашел его, когда он был еще жив, но на следующий день после того, как я обнаружил его берлогу, он подох. Его просто убили. У меня даже не было ни одного шанса проявить благородство и не убивать его, так что он снова выиграл — на этот раз, навсегда.

— Мэтт, — Темпл посетило ужасное предчувствие совпадения, в котором была замешана так называемая идеальная справедливость — и удивительная ирония. — Как звали твоего отчима?

— Мне противно даже произносить его имя. По крайней мере, я скоро увижу его начертанным на могиле. Эффингер. Клифф Эффингер.

Глава 17

Падшая девушка

— Что вы здесь делаете?

Только наблюдатель, имеющий под рукой секундомер, смог бы определить, кто сказал это первым — Темпл или лейтенант Молина.

И никаких сомнений, кто первым должен отвечать: Молина стояла, точно статуя индейца у входа в табачную лавку, устрашающе безмолвная, и ждала объяснений.

Вокруг них толпа людей вливалась в прохладное, элегантно освещенное лобби «Хрустального феникса», распадаясь на два потока, чтобы обогнуть великолепную стеклянную скульптуру: возрождающийся феникс от «Lalique»[61], распростерший свои матово поблескивающие крылья.

Темпл и Молина сошлись у пьедестала этого произведения искусства так, будто свидание было назначено заранее, хотя на самом деле их встреча оказалась совершенно случайной.

— Я здесь работаю, — сообщила Темпл светским тоном, который должен был привести Молину в бешенство. — К тому же, я пишу для шоу «Гридирона», и репетиции проходят именно здесь. А вот что вы здесь делаете, лейтенант?

— Вы прекрасно знаете, — отчеканила Молина своим самым сдержанным голосом, который Темпл про себя определяла как солдафонский.

— Полагаю, это из-за мертвого мужчины?

— Живые мужчины меня не интересуют, — сообщила Молина мрачно. — Как получилось, что вы оказались свидетелем этого убийства?

— Я не оказывалась свидетелем убийства. Я оказалась свидетелем появления трупа.

Нетерпеливый жест Молины показал, что она считает эту деталь неважной. Но у Темпл все равно имелся свой вопрос, который она не замедлила задать:

— Разве не лейтенант Ферраро ведет это дело?

— Он. Тем не менее, надеюсь, от вашего внимания не ускользнуло то обстоятельство, что местонахождение трупа имеет несомненное сходство с незакрытым делом, которое веду я.

Темпл кивнула, на полпути передумала и помотала головой:

— Да. То есть, нет, мне это не пришло в голову… то есть… О! Ясно. И что из этого следует?

Молина покачала головой, нисколько не смутившись. Ее волосы были, как всегда, зачесаны назад, а брови по-прежнему не знали пинцета. Темпл подумала, что, возможно, Молина их нарочно не выщипывает, чтобы они соответствовали духу сороковых годов, который выбрала для себя ее поющая ипостась — Кармен.

— Это вы мне должны сказать, — ответила полицейская ипостась. — Вы знали жертву?

— Не встречала его никогда в жизни… ни его, ни моей, — ответила Темпл честно, мысленно скрестив пальцы, чтобы отменить свою неявную ложь. Она знала кое-кого, кто был знаком с убитым, но Молина ее об этом не спрашивала, и, будем надеяться, не спросит. — Можете мне не верить, но и о той, первой, жертве, в «Голиафе», я совсем ничего не знаю. Они были убиты одним и тем же способом?

— Если вы имеете в виду пули одинакового калибра, то да.

Темпл моргнула:

— Это означает один и тот же пистолет?

— Могло бы и означать, если бы мы его нашли. Но загадка одна и та же: зачем человеку прятаться в наблюдательной нише над игорным столом? И кто мог туда залезть, чтобы его убить? Вдобавок, обе жертвы были избиты перед смертью. Сомневаюсь, чтобы это могло происходить в тесном пространстве в потолке.

— Избиты?.. — Темпл вспомнила содранные костяшки на кулаках Мэтта. Возможно ли, чтобы он соврал? Может, он все-таки нашел Клиффа Эффингера до того, как тот умер? Может быть, он боялся сознаться, что избил человека, который вскоре после этого превратился в труп?

Молина кивнула:

— Я знаю, что у вас есть собственный печальный опыт такого рода.

— Вы что, думаете, что те двое, которые меня избили…

— Мы так и не нашли нападавших, которых вы указали на фотографиях в картотеке. Мы даже не знаем, правильно ли вы их идентифицировали.

— А я-то думала, мафия умерла.

— Это не останавливает желающих ею стать и дешевых подражателей. Смерть Элвиса[62], например, таковых не остановила.

Темпл не нашлась, что ответить на это грубое сравнение. У нее, правда, вертелось на языке остроумное замечание: не похоже, мол, чтобы те двое быков, которые ее избивали, умели петь, но она решила промолчать. Ей не хотелось шуткой про пение напоминать Молине о их предыдущей встрече в «Голубом георгине» и о своем визави. Она должна держать Мэтта подальше от всего этого так долго, как только сможет, чтобы дать ему время успокоить пошатнувшуюся психику.

«Вы только посмотрите на нее! — умилилась она сама себе. — Теперь она защищает Мэтта. А тебя саму-то кто защитит? Уж не Молина, это точно».

— Вы так и не получали никаких известий от своего бывшего? — спросила лейтенант, прищурившись, чтобы не упустить даже намека не ложь.

Темпл помотала головой и задумчиво сказала:

— Насчет «Голиафа». Что вас заставляет думать, что Макс замешан в убийстве, кроме того, что он выступал в том отеле и исчез как раз перед тем, как было обнаружено тело в потолке? Ведь единственный компромат на него, который вам удалось раскопать — это древние бумажки из «Интерпола» о том, что он, предположительно, был связан с IRA[63]. Даже вы признаете, что Макс всего лишь подозревался в этом, его участие не было доказано. Так с какой стати ему убивать кого-то в Лас-Вегасе пятнадцать лет спустя?

— Лас-Вегас всегда притягивал смелых и умных воров, а IRA вечно нуждается в деньгах.

— Да я могу поспорить, что, даже если Макс и был мальчишкой связан с IRA, это был всего лишь подростковый экстрим. Когда мы с ним познакомились, он вообще не интересовался политикой и не имел никакого желания быть революционером. Если оно у него когда-либо было, он его давно перерос.

— Возможно, он не перерос жажды адреналина, заставляющей делать разные незаконные вещи, или, например, дурачить государство, неважно, каким образом. Работа фокусника очень даже подходит для проделок подобного сорта. Он везде ездит. Он великолепно подготовлен. Он знает, как отвлечь внимание и как исчезнуть бесследно.

— Макс не был настолько жаден до денег. Он зарабатывал достаточно много нормальным путем.

— Но до внимания публики он был жаден, не так ли?

Темпл не могла ответить на этот вопрос так быстро, как ей бы хотелось. Молина затронула один аспект в характере Макса, который всегда немного беспокоил ее саму: постоянная тяга к мистификациям, постоянное желание изумлять, поражать, манипулировать. Если ему вдруг наскучило просто работать фокусником…

— Может, и так, — сказала она, наконец. — Но он всегда предпочитал иметь возможность раскланяться после выступления.

— Именно поэтому я продолжаю ждать и наблюдать.

— Наблюдать за мной?

— А как я могу этого избежать? Вы торчите тут, как плакат. Я полагаю, что вы и дальше продолжите путаться у меня под ногами. Но надеюсь, что вы будете под рукой в нужное время.

— Не волнуйтесь, лейтенант. Я не собираюсь покидать город, пока не придет мой черед раскланиваться на шоу «Гридирона».

Молина удовлетворенно кивнула своей темноволосой головой и удалилась, не прощаясь. Темпл наблюдала, как ее голова мелькает над толпой, заполнившей казино, пока она не скрылась вдали.

Трудно было представить себе, что та же самая женщина исполняет чувственные блюзы в свете прожектора на сцене ночного клуба. Кармен. Должно быть, она ненавидела это имя так же сильно, как Мэтт ненавидел полную версию своего собственного. Его отвращение было понятно: это имя постоянно звучало из уст пьяного отчима, оно было знаком опасности, сигналом тревоги, пока Мэтт не начал ненавидеть самый звук этого имени так же сильно, как ненавидел человека, который его произносил.

Имя «Кармен», как Темпл догадывалась, было предметом насмешек у сверстников — оно напоминало великую оперу, знойных работниц сигарной фабрики и испанских фольклорных певиц с корзинами фруктов на голове. Это должно было бить по больному месту высокую, неловкую, возможно, слегка полноватую девочку-подростка — Темпл подозревала, что Мария Молина была точной копией своей матери в детстве.

Так что же, Молина, наконец, доросла до имени, данного ей при рождении, и сделалась салонной певичкой? Или же переросла свое прошлое, сотворив альтер-эго, которое стало настоящей Кармен, успешной на том поприще, которое было создано для нее — на сцене?..

Темпл в последний раз окинула взглядом великолепную, но мифическую птицу от «Лалик» и нырнула в непрерывно движущуюся людскую реку. Жизнь в Лас-Вегасе приучает человека к постоянной толпе и вечной кипящей энергии, которая постепенно становится чем-то вроде наркотика.

Непрекращающийся звон игральных автоматов создавал собственное музыкальное сопровождение. Темпл любила рассматривать городские типажи, вроде Леопардовой Леди, которая носила одежду исключительно этой расцветки, или приятельницы Восьмерки О’Рурка Хестер Полиэстер, или того же Нострадамуса. Все они напоминали ей персонажей старых бродвейских мюзиклов. Даже случившееся убийство походило на драматический штрих, созданный специально под занавес первого акта. Вот именно: все это выглядело слегка нереальным, до тех пор, пока вы не знали жертву — неважно, знакомая ли это стриптизерша, или никогда не виденный отчим вашего соседа.

Темпл подумала, вспомнив о втором убийстве в казино: могло ли быть так, что она знала и еще одну, хоть пока и не обнаруженную, жертву — Макса Кинселлу. Молине, наверное, будет стыдно, что подозревала его, и она будет жалеть, если Макс действительно мертв… Нет, Молина не будет никого жалеть. А Темпл будет.

— Погодите, вот вы увидите декорации!

Дэнни Голубок сидел, скрестив ноги по-турецки, похожий на стареющего, но все еще феноменально гибкого эльфа, и рылся в листах бумаги, каждый — размером с архитектурный план.

— Это ваш сценарий меня вдохновил, — добавил он скромно.

Темпл осторожно примостилась рядом с ним на холодном цементном полу репетиционного зала. Кроуфорд все время источал желчь по поводу ее сценария, так что энтузиазм Дэнни ее очень обрадовал.

Голубок начал демонстрировать лист за листом плотную бумагу, исчерканную кривыми линиями.

— Вот здесь задник для всего шоу: на бархате такие как бы сияющие контуры разных знаменитых строений Лас-Вегаса вперемежку с теми, которые вы придумали. Вообразите, малюсенькие цветные огоньки будут мерцать, как танцующие балерины, в небе и по всему горизонту. Не правда ли, это абсолютно, абсолютно божественно пошло? А в финале, натурально, небо как бы взорвется сверкающими звездами, которые образуют фигуру Элвиса в таком кричащем цвете, с головы до самых синих замшевых туфель! Звезда в шоке!

— Блестяще, — согласилась Темпл.

— Для финального попурри я использую люк, чтобы поднять наверх всех участников шоу, как шахтеров из недр — реально, секретные агенты, бандиты из «Коза Ностры», замаскированные инопланетяне — и! — их летающая тарелка, которая будет летать по орбите вокруг гигантского брюшка Элвиса… а вокруг всего этого будут носиться игрушечные машинки!..

— Жуть, — сказала Темпл с восторгом.

Дэнни взглянул на нее поверх прозрачных пластиковых очков-половинок:

— Это было нелегко — переиграть показушный Вегас на его собственном поле, но мне, по-моему, удалось воссоздать в декорациях дух реально безвкусного, кичливого Города Мишуры.

— Все выглядит просто восхитительно, — сказала Темпл. — Кроуфорд, наверное, прыгает от радости?

— Кроуфорд, — произнес Дэнни Голубок с непередаваемым отвращением, — еще не так попрыгал бы, будь моя воля. Что за ужасный мужичонка! Как только комитету «Гридирона» пришло в голову позволить этому гибриду Засранца Германа[64] и генерала Шермана[65] вести дела?

— Я думаю, Кроуфорд промаршировал перед собранием комитета в костюме из акульей кожи. У него ужасно начальственный вид, и он любит поруководить совместными усилиями окружающих.

— Послушайте, барышня. Никто не будет тут ничем руководить, кроме вашего покорного слуги, — Дэнни Голубок одним движением вспорхнул на ноги, обутые в потертые теннисные туфли, с легкостью, заставляющей усомниться в наличии гравитации.

Темпл кое-как поднялась с пола, стараясь не подвернуть высокие шпильки от Джей Рене.

— Репетиция завтра в два. Забегайте. Может, вам придут в голову какие-нибудь предложеньица — это было бы прелестно. Вы очень умная барышня.

— Спасибо. А Кроуфорда не будет раздражать, что какой-то автор притащится со своими идеями?

Дэнни скрестил руки на груди и склонил голову, как примерный мальчик.

— Угум-с, — произнес он с ангельской улыбкой. — Это приведет нашего мужичка в ужасное бешенство. Так что не опаздывайте.

Уходя из репетиционного зала, Темпл прямо чувствовала божественную легкость в собственных ногах.

Ее литературный римейк Лас-Вегаса будет первоклассным номером! Вопреки подлому Бьюкенену, который кривился, читая ее сценарий, точно какую-то второсортную поделку! А еще — ее амбициозный римейк облика «Хрустального феникса» пришелся очень по душе хозяевам отеля и был принят с распростертыми объятиями! И это добавит тугую копеечку в ее кошелек, уж не говоря о том, что отлично поднимает самооценку.

Она побежала вверх по лестнице, поднимаясь на первый этаж и придерживаясь за перила так же легко, как легко было у нее на сердце, как вдруг… она споткнулась.

Перила превратились в длинную, подпрыгивающую дубинку, которая, оторвавшись от стены, бросилась ей под ноги, точно бревно.

Она потеряла равновесие, когда ее щиколотки испытали сильный удар. Высокие каблуки закачались, точно башня из фишек казино. Темпл полетела вниз по ступенькам, острые края которых каждый миг впивались в ее кувыркающееся тело. Перила летели впереди нее, как дубинка гигантского берсерка.

Все случилось так быстро, что она не успела даже вскрикнуть, и не за что было ухватиться. Но она постаралась сгруппироваться так, как усвоила это на уроках боевых искусств, одновременно пытаясь соображать, чтобы успеть поймать что-то, что остановит ее падение, пока она — ой! — не покалечилась тут.

Грохот эхом разнесся по гулкому пустому пространству подвала. Темпл, наконец-то перестав кувыркаться по лестнице, лежала, распростершись на последних ступеньках. Ее сумка валялась распахнутая в нескольких шагах ниже, все ее содержимое беспорядочными кучками усеивало пролет до самого конца.

Шаги, бегущие к ней из глубины подвала, точно попадали в ритм перепуганного сердца Темпл. Она ощупала свой тощий живот и почувствовала настоящую радость от того, что нашла его на положенном месте.

— О, мисс Темпл!..

Дэнни Голубок перепорхнул валяющиеся внизу перила и одним махом преодолел пару ступенек до Темпл, удивительным образом не наступив ни на одну из ее рассыпанных вещей.

— Вы ушиблись?

Задавая этот вопрос, он одновременно ощупывал ее суставы и кости: ее шею, запястья, ее — ай! — щиколотки.

— Что случилось? — спросил он требовательно.

— Перила отвалились от стены. И выбили из-под меня почву, как мяч для боулинга… или, скорее, как бейсбольная бита.

Внизу пугающе длинного пролета, который она вот именно что пролетела, Темпл увидела свои пустые туфли, стоящие совершенно прямо и ровно.

— Я не помню, когда потеряла туфли…

— Конечно, не помните, — сказал Дэнни. — Сильное падение — это как ураган, торнадо, дорогуша. Что ж, у нашей крошки Дороти[66], кажется, ничего особенно не пострадало, кроме, ай-яй-яй, вот этой щиколотки, — он строго нахмурился на поврежденный сустав. — Вы должны посидеть здесь и собрать свои штучки, пока я слетаю за холодной водой. Как только попадете домой — сразу в кроватку, ножку поднять и обложить льдом. А сейчас — не двигайтесь!

И он умчался, птичкой пролетев над оставшимися ступеньками.

Темпл вовсе и не думала двигаться. Она чувствовала несколько дюжин ушибов в разных местах, где потом обязательно появятся синяки, и, хуже того, все еще не могла отдышаться и вся тряслась. Но, по крайней мере, она не собиралась реветь — замечательный прогресс после того избиения в подземном гараже. Наверное, уроки боевых искусств, преподанные Мэттом, все-таки сделали ее большой и смелой девочкой.

Высоко над нею раздались грузные шаги. Охранник отеля склонился над лестницей, пытаясь рассмотреть Темпл у стены, возле которой она скорчилась, и протянул руку, чтобы взяться за остатки перил. Пока она хлопала глазами, он дотянулся до них, взялся, сделал шаг и… в ужасе выпустил из рук внезапно оторвавшийся кусок, который полетел вниз точно так же, как первый, грохоча по ступеням непредсказуемой дубиной и грозя обрушиться прямо на голову Темпл.

Она сжалась в комочек, прикрыв голову руками, ожидая неминуемого удара.

Вместо этого на нее вылилась холодная вода, капли брызнули на ступеньки.

Летящие перила оказались уже где-то внизу, сшибли ее мирно стоящие туфельки и успокоились на полу подвала.

Охранник, устоявший на ногах, грузно спускался вниз, к ней и ее «крестителю» Дэнни Голубку. Дэнни посмотрел на мокрое платье Темпл, пожал плечами и показал ведро, в котором воды осталось чуть меньше половины.

— Извините, дорогуша. Тут уж либо холодный душ, либо дубина на голову.

— Сроду не видал ничего подобного! — пожилой охранник опустился на ступеньку рядом с Темпл, чтобы отдышаться и собраться с силами. — Проклятые перила пришибли бы вас — будь здоров, но этот парень скакнул вверх, как молния, и перехватил бревешко прямо в воздухе, так что оно треснулось о другую стенку и улетело вниз. Вы кунг-фу, что ли, занимаетесь, мистер?

— Балетом, — коротко ответил Дэнни Голубок, становясь на колени и погружая ногу Темпл в ледяную воду. — «Лебединое озеро» — хорошая тренировка для прыжков с шестом.

Охранник повернулся, чтобы осмотреть стену, из которой пустые железные крепления перил торчали, точно большие черные кости.

— Что это тут такое случилось, а?

— Преступная халатность, — отрезал Голубок. — Очевидно, гайки ослабли, и не только на креплениях перил, но и в голове того, кто обслуживает подвальное помещение! Если бы перила оторвались несколькими часами позже, когда этой лестницей пользовались бы артисты, могла случиться массовая трагедия.

Темпл вежливо пискнула. Дэнни перевел глаза на ее погруженную в ведро ногу.

— Извините, дорогуша. Я чересчур сильно перевязал, да? Это обрывки тряпок, оставшихся от задника, но другого бинта у меня под рукой не было.

Потом он снова взглянул на охранника, с непередаваемым выражением обозрел его внушительный, прямо, как у Элвиса, живот и процедил:

— Если вы сумеете вскарабкаться наверх и позвать кого-нибудь из технической обслуги и мисс фон Райн, мы, наконец, сможем разобраться с этим бардаком и отправить мисс Темпл домой.

Толстый охранник кивнул и поспешил наверх, отдуваясь и хватаясь за торчащие из стены крепления, как альпинист, лезущий на гору.

— Ничего-ничего, — проворковал Голубок, вынимая ногу Темпл из ведра. — Через пару деньков вы будете танцевать маримбу[67].

— Очень мило, — ответила она. — Если учесть, что я раньше не умела ее танцевать.

Он рассмеялся, вспомнив старый анекдот про хирурга и игру на скрипке, на который она намекала, и Темпл добавила:

— Кстати, играть на маримбе я тоже не умею.

Глава 18

Откровение от Матфея

Когда серебристый, с откидным верхом, «корвет» Ники Фонтаны причалил к тротуару у «Серкл Ритц», Электра и Мэтт уже ждали у бордюра, к которому колеса «корвета» притерлись на расстояние поцелуя.

Одинаково обеспокоенное выражение их лиц претерпело комичное изменение, когда они рассмотрели вид транспорта, на котором прибыла Темпл. Смуглый красавец Ники Фонтана тоже, надо сказать, не производил впечатление заурядного шофера. Серые глаза Электры заискрились от разных пикантных предположений, пришедших ей в голову. Что касается Мэтта — он явно был шокирован.

Если бы у милого соседа не было проблем посерьезнее, чем ее собственные, Темпл могла бы понаслаждаться его волнением.

Ники лихо выпрыгнул из «корвета» через борт, не открывая дверцы. Похоже, он был столь же легок на ногу, как Дэнни Голубок. Потом обошел автомобиль, чтобы выпустить Темпл через пассажирскую дверь.

Электра, стоявшая у бордюра, непрерывно охая в стиле мамы-наседки, приняла ее сумку. Ники помог Темпл выбраться из машины, однако Мэтт немедленно перехватил инициативу и поддержал девушку, как только она ступила на землю двумя ногами — без туфель, но в чулках.

Оказаться в центре такого внимания и заботы — ситуация, которая могла утешить кого угодно. Некоторых женщин это даже вдохновило бы на подвиги, поскольку двое из троих опекунов были красивыми мужчинами. Но для Темпл это был настоящий ад. Если бы она могла, она бы с негодованием отвергла всяческую поддержку, но ее туфли находились в сумке, а щиколотка так болела, что опираться на ногу не было никакой возможности.

Если бы ее состояние оказалось следствием вражеского нападения, как в прошлый раз, в нем еще можно было усмотреть некую горькую романтику. Но нет. На этот раз Темпл была просто человеком, который шлепнулся с лестницы, как идиот. Неуклюжий недомерок. Это унизительное определение вкупе с отсутствием привычной обуви совсем придавило Темпл: двенадцатисантиметровые каблуки, помогавшие ей держать марку, были личной декларацией ее независимости с пятнадцати лет.

— Я в полном порядке, честно! — храбро уверила она сквозь пульсирующую боль. Это же самое она твердила в подвале Дэнни Голубку, так своевременно пришедшему ей на помощь.

И точно так же, как все вокруг с момента ее падения, Мэтт и Электра внезапно начали страдать глухотой.

Она оглянулась на ближайшего человека, имеющего уши, Ники Фонтану, как будто он мог ей помочь. Ей пришло в голову, что светская беседа отвлечет сострадающих от ее зашибленной ноги. Их нужно представить друг другу, вот что!

— Это хозяйка моего квартирного комплекса, Электра Ларк, — сказала она, взмахнув свободной рукой. — А это Мэтт Девайн, мой сосед и… инструктор по боевым искусствам.

— А с этим разбойником я давно знаком, — Ники кивнул в сторону калитки у входа в «Серкл Ритц». Там в тени сидел черный кот.

— Луи! — Темпл была тронута. Даже кот, глядя на всю эту суету, решил проявить заботу!

— Откуда вы знаете Луи? — спросил Мэтт подозрительно.

Темпл поспешила закончить ритуал знакомства, пока Мэтт не сделал каких-нибудь ошибочных выводов:

— Ники Фонтана — владелец «Хрустального феникса», где со мной произошел… несчастный случай. А Луи там получил свой первый ошейник, так сказать… если он у него когда-нибудь был. И однажды он предпринял путешествие в сторону Конференц-центра, нашел там труп и привлек мое внимание. С тех пор он стал жить у меня. А я теперь работаю в «Хрустальном фениксе» — когда не ударяю, как сегодня, лицом в грязь — и Ники был так любезен, что подвез меня до дому.

Ники кивнул ее друзьям, нисколько не устрашенный ни ярко-розовой прической Электры, ни навыками Мэтта в боевых искусствах. Явная попытка Темпл преуменьшить свою травму тоже не произвела на него впечатления. Он просто не заметил ее стараний.

— Вы не ударили лицом в грязь, а упали с лестницы и покалечили ногу. Сильное растяжение связок, — сообщил он тоном доктора, передающего заботу о пациенте новой смене. — Наш хореограф, Дэнни Голубок, видел кучу травм у танцоров. Он выписал лед и покой. И, конечно, — Ники улыбнулся Темпл с мужественным шармом, — подвезти Темпл до дому для меня ноу проблем. Она много делает для «Феникса». Плюс, я не хочу, чтоб она подала на меня в суд.

— Я бы никогда…

Улыбка Ники внезапно исчезла, он стал серьезен:

— Вэн сделает из меня шашлык, если узнает, что я вам сказал… но я сильно сомневаюсь, что это был несчастный случай. Гайки были откручены специально.

— Как кто-то мог знать, что я воспользуюсь именно этой лестницей и вообще пойду по лестнице, а не поеду на лифте?

— Да нет, не в вас дело. Я не имел в виду, что кто-то нарочно хотел вас угробить. Вы попались в ловушку, состряпанную для того, чтобы покалечить сто миллионов… ну, ладно, пару дюжин танцорок. И нагадить «Хрустальному фениксу».

— Что вы имеете в виду? — спросил Мэтт.

Ники покрутил на пальце кольцо с ключами от «корвета».

— Кое-кто старался вышибить «Феникс» с рынка еще даже до того, как мы открылись. Они раньше всяко саботажничали по-тихому, а теперь пошли в открытую и попытались угробить нам всю реконструкцию. — Он бросил взгляд на Темпл. — Если бы вы не были так заняты самобичеванием за то, в чем вообще не виноваты, вы бы поняли, что эти перила открутили не для того, чтобы вы почувствовали себя дурой, а чтобы покалечить много-много тушек. Ваша тушка просто попалась под руку.

— Но зачем? — спросила Темпл. — Зачем они все это делают?

— Кто их знает. Мы никогда никому конкретно дорожку не переходили. Но теперь ставки взлетели, и у нас на руках оказался труп в потолке. — Он ткнул пальцем в Темпл, ключи звякнули. — Короче, отдыхайте как следует, лечитесь, и будьте готовы к бою, когда вернетесь. Даже слухи о проблемах в «Фениксе» могут провалить нам всю затею. Я пока что скажу братьям, чтобы присматривали за всем вокруг.

Видимо, на лице у Темпл явно отразилось сомнение в способностях братьев «присмотреть» как следует, потому что Ники взъерошил свои черные волосы, прочистил горло и сказал:

— Я еще… э-э-э… попрошу дядю Марио прикрыть мне спину. Так что не волнуйтесь.

— Вы тоже не волнуйтесь, — сказал ему Мэтт со значением, вид у него при этом был восхитительно собственнический. — Мы о ней позаботимся.

Жгучий взор Ники скользнул вниз, с лица Мэтта на руку, обнимающую талию Темпл.

— Вот и ладушки, — согласился он и улыбнулся Электре: — Мой старший брат удавился бы за такую серьгу. Очень круто.

Потом он вскочил в свой «корвет», опять же, не воспользовавшись дверцей. Мотор взревел, точно вызывая на соревнования «Хескет Вампир», мотоцикл Электры, запертый в сарае. В следующую секунду «корвет» превратился в серебристый мазок на полотне улицы и круто свернул за угол, даже не скрипнув тормозами.

— Какой милый юноша, — томно сказала Электра совсем не материнским тоном, дотронувшись пальцем до серьги с эмблемой «харлея» в своем правом ухе.

— Он женат, — сообщила Темпл не столько даже Электре, сколько Мэтту. — Ай!..

Очевидно, это невольное восклицание подвигло Мэтта на то, чтобы подхватить ее на руки и направиться к бункероподобному входу в «Серкл Ритц».

«Вечно я попадаю с ним в эту новобрачную ситуацию, — вздохнула Темпл про себя. — К сожалению, без всяких обручений, не говоря уже о дальнейшем».

В странно пустынном холле Электра с извиняющейся улыбкой положила сумку на задранные колени Темпл. Луи старательно терся обо все ноги, которые, в отличие от ног последней, касались пола.

— У меня в три часа свадьба: две звезды сериалов, — сказала Электра с таинственным видом. — Угадайте, кто? Лорелея из «Райских высей» и Брандо, крутой сексапил из мыльной оперы «Все мои грехи». В смысле, актеры, неважно, как их зовут, женятся, а не персонажи. Не хочу распространять разные безответственные слухи. В общем, мне нужно еще украсить свадебную арку «пузырьками шампанского» из прозрачных воздушных шариков. Это будет та-а-ак миленько! Я загляну к вам попозже, дорогуша. — Она покосилась на Мэтта и добавила: — Значительно попозже, разумеется.

Темпл покачала головой, глядя, как Электра удаляется в своей обычной гавайской накидке цвета «вырвиглаз».

— А ты разве не играешь на органе на церемонии? — спросила она Мэтта.

Его ответ прозвучал в обескураживающей близости от ее ушка, не облагороженного никакими крутыми серьгами:

— В моем репертуаре нет ничего подходящего для мыльных опер. — Он остановился у лифта, и Темпл нажала на кнопку вызова. — «Я вечно выдуваю пузыри» никак не может сойти за свадебный марш, даже на таком грандиозном инструменте, как орган. Впрочем, я мог бы сыграть «Шепот надежды».

– «Шепот надежды», — повторила Темпл ностальгическим тоном. — Я не знала, что кто-нибудь еще помнит все эти старые песни, типа «Серебряные прядки в золотых волосах» и «Русоволосая Дженни». Похоже, что они в те времена были несколько помешаны на цвете волос.

— В семинарии был не слишком богатый выбор музыки, — ответил Мэтт сухо, внося Темпл вместе с ее имуществом в подошедший лифт.

Когда Темпл достала свои ключи и была водружена на диван в гостиной, она, наконец, почувствовала себя снова стоящей на ногах, хотя в данный момент как раз сидела.

Кое-что изменилось за несколько недель, прошедшие с тех пор, как двое бандитов, разыскивавших Макса, избили ее в подземном гараже. Возможно, некоторые изменения произошли и с той ночи, когда она устроила себе эрзац-вечеринку с Мэттом. Слабая надежда на некоторую близость между ними стала менее слабой и более… угрозой, нежели надеждой. Теперь у них установились те хрупкие взаимоотношения, малейший намек на изменения в которых может стать как созидательным, так и разрушительным.

Темпл снова чувствовала себя неуклюжей, нелепой, как будто и в этой недосказанности тоже она была виновата.

— Чувство вины, — сказал Мэтт, как будто подслушав ее мысли.

— Что?..

— Чувство вины заставляет людей извиняться за то, что с ними случились неприятности. Дурная привычка.

Он скрылся в кухне. Темпл слышала, как он возится там, выковыривая из тесных пластиковых ванночек в холодильнике кубики льда. Она с этими ванночками никогда не могла поделать ничего, кроме регулярного обламывания ногтей.

Она поежилась, услышав громкий треск, с которым холодные маленькие дьяволята были выворочены из их пластмассовых гнезд в жестокий теплый мир, который скоро превратит их в жалкие лужицы.

У Мэтта не было такого бурного воображения, и он не одушевлял замороженную воду, так что ее нога вскоре была обернута компрессом из влажного полотенца, набитого кубиками льда.

— Как ты? — спросил он. — Только честно!

Темпл повела головой из стороны в сторону, что обозначало — так себе. Она подозревала, что все тело у нее в синяках, но, по крайней мере, ни один из них не означал серьезной травмы. Боль в щиколотке начала затихать. Однако ее гордость по-прежнему сильно страдала.

— Вечером с тобой побудет Электра — у меня дежурство. Что-нибудь еще нужно сделать?

— Ничего не нужно. Я хочу просто посидеть и подумать.

— Об этом несчастном случае?

— Об этом вроде бы несчастном случае. Ники, похоже, был серьезен, как никогда.

— Кто такой дядя Марио?

— Я боялась, что ты спросишь. Мне самой страшно. Это Мачо Марио Фонтана. Когда-то, когда мафия рулила в Лас-Вегасе, Мачо Марио был большим штурвалом над множеством маленьких колесиков в этом городе.

— И ты работаешь у его племянника?!

— Ники — белая овца в этой семейке, клянусь. К тому же, в нынешние времена, когда Комиссия по азартным играм во все глаза следит за каждой трансакцией, никто в Лас-Вегасе не сможет выйти сухим из воды, имея связи с криминалом.

— Ну-ну. Похоже, моего отчима застрелили эльфы.

— Я же говорю про организованную преступность, а не про рутинные страсти-мордасти большого города. Гнилая репутация Лас-Вегаса в старые времена придавала ему особый суровый шик. А сегодня посмеиваться над мафией так же безопасно, как пинать дохлого льва. Блин, да я даже в своем сценарии для шоу «Гридирона» использовала все эти параноидальные теории заговора, которые витают вокруг. Я придумала, что под новым отелем «Скарабей» в подземелье хранятся деньги мафии, и там, к тому же, еще секретные помещения для ядерных испытаний, в которых государство прячет всех инопланетян, которые приземлились на военно-воздушной базе Неллис — и там их тысячи!.. Это квинтэссенция чудовищно преувеличенных слухов, которые ходят об этом городе.

— По-моему, достаточно блестяще, чтобы ослепить даже Лас-Вегас.

— Ты бы видел, какие декорации они собираются поставить! Дэнни Голубок показывал мне планы как раз перед тем, как я сыграла в Шалтая-Болтая на лестнице. Это будет просто неописуемо вульгарно — а такого нелегко достичь в городе, подобном нашему.

— А ты еще волновалась, что Кроуфорд Бьюкенен руководит нынешним шоу. Похоже, что все получится замечательно.

— Замечательно… если только Кроуфорд не будет путаться под ногами. И если он не станет пытаться переделать мой сценарий. О, и еще: они договорились с Джонни Даймондом — он будет петь в моем финальном попурри «Бредни Лас-Вегаса». А у него такой голосище!.. Слушай, так ты пойдешь на «Гридирон»? В смысле, со мной?

— Мое расследование зашло в тупик, так что я вполне могу взять на работе отгул, если отпрошусь заранее. — Мэтт взял со стола несколько страниц «Лас-Вегас Сан». — Конечно, пойду. А лейтенант Молина тоже будет что-нибудь исполнять на шоу?

Хорошее настроение Темпл моментально испарилось.

— Исключительно на месте преступления в «Хрустальном фениксе».

Она наклонилась вперед, чтобы поправить компресс на щиколотке, и Мэтт тут же кинулся помогать, разрушив ее намерение выиграть время, чтобы решить, делиться ли с ним кое-какими личными переживаниями.

Прежде, чем она снова выпрямилась, Мэтт подсунул ей под спину подушку. Это проявление участия только заставило ее нервничать. Все, что вынуждало Темпл чувствовать себя беспомощной, всегда нервировало ее.

— Мое падение кое-что мне подсказало… — начала она.

Он ждал продолжения, не подозревая, что это вовсе не то, что она собиралась сказать.

— Мне кажется, я стала меньше бояться боли. Не то чтобы я превратилась в мазохистку, конечно. Но, с тех пор, как ты начал давать мне уроки боевых искусств, я уже не считаю себя такой уязвимой, как раньше: знаю, что могу ушибиться, пораниться, но знаю, что все равно все заживет.

— Это хорошо. Если ты ощущаешь свое тело надежным, ты и ведешь себя уверенно. А противники это чувствуют, и у них отпадает охота с тобой связываться. Даже если они свяжутся, ты будешь менее беспомощной… Проблема нашего сексистского общества: женщины так боятся боли, что позволяют страху руководить их жизнью.

— А мужчины?

— Возможно, мужчины этого не показывают. Примерно такому учат командные спортивные игры: как продолжать игру, испытывая боль… и не показывать этой боли никому. Мужчины больше боятся боли в других, не связанных с физическим телом, случаях.

Темпл кивнула:

— Женщины тоже. Убийство твоего отчима…

Мэтт замер и не вздрогнул, даже когда Полуночник Луи прыгнул на стопку газет, сваленных на оттоманке. После утаптывания и умащивания, кот улегся, поджав свои черные лапы под грудь. Темпл это напомнило китайского мандарина, невинно прячущего руки с длинными острыми ногтями в рукава халата для тепла и безопасности. Итак, Полуночник Луи тоже пришел послушать, что она скажет. Темпл не любила задевать чьи-то больные места на публике, но ей пришлось:

— Этим делом занимается Молина.

— Ты, вроде бы, говорила, что его ведет какой-то другой лейтенант.

— Говорила. Он и ведет. Но у Молины есть незакрытое дело, которое связано со смертью Эффингера. И в нем, так получилось, замешан Макс. Точнее, его исчезновение.

Лицо Мэтта застыло. В некотором роде, Темпл была даже рада, что упоминание Макса Кинселлы вызвало такую же реакцию, как разговор об убитом отчиме: возможно, это косвенно свидетельствовало о его невиновности.

Она, наконец, шагнула туда, куда лейтенант Молина никогда не боялась ступать:

— В ту ночь, когда Макс исчез, в потолке над казино отеля «Голиаф» был найден труп. Мертвец, имя которого не установлено, был спрятан в наблюдательном пункте, устроенном из вентиляционной трубы кондиционера. Молина считает, что фокусник-ас вполне мог соорудить такую нишу.

— Зачем?

— Кто знает? Я не знаю. Молина тоже. Однако, связав смерть этого человека с исчезновением Макса той же ночью, она заключила, что в «Голиафе» творились какие-то тухлые делишки… помимо трупного запаха из вентиляции.

— Ты думаешь, Макс способен на такого рода дела… даже на убийство?

— Нет. Но тогда я не знала того, что знаю сейчас.

— Чего именно?

Темпл неловко завозилась на диване. Мэтт, слава Богу, на этот раз остался на месте, вместо того чтобы вскакивать на каждое ее телодвижение.

Она покусала губу.

— Молина раскопала старый рапорт. На Макса. Ничего особенного, файл из Интерпола. Макс тогда был подростком… но его подозревали в связи с IRA.

— Это логично, — сказал Мэтт быстро. — Кинселла — кельтская фамилия. Море католиков — ирландцы, и довольно многие из них сочувствуют IRA.

— Ты что, думаешь, я бы ничего не заметила, если бы жила с международным террористом?

— Только не начинай вскакивать, побереги свою ногу.

— Забудь о моей ноге! Просто прикинь, какова вероятность того, что Макс был кем-то вроде замаскированного шпиона!

— Он ведь много путешествовал?

— Он же фокусник. Гастроли, поездки.

— И за пределами страны тоже?

— Ты что, нанялся к Молине в помощники? — у Темпл теперь уже болела не только нога. — Конечно, он ездил на гастроли и в другие страны, и по всем штатам.

— Тогда я могу понять точку зрения Молины, — Мэтт выглядел отвратительно спокойным. — Он постоянно разъезжал, плюс, я полагаю, был достаточно умен, чтобы ловко дурачить людей. — Темпл угрюмо кивнула. — Физически развит? — Темпл снова кивнула. — Молина знает толк в своем деле, как бы сильно тебе ни хотелось, чтобы она ошибалась.

— Ты прав. Но послушай. Я не говорю, что все вокруг ошибаются. Однако, дело в том, что, после смерти твоего отчима, убитого в определенном месте и определенным способом, я просто не знаю, как быть с первым убийством. Мне даже пришло в голову, что второе убийство означает, что Макс… вернулся. Но тогда, значит, он убийца, а я не могу поверить, что жила с убийцей.

Мэтт молчал, теребя уголок газеты, которую он держал в руках с того момента, как разговор перешел на эту тему.

— Ты не можешь поверить, что ты… любила убийцу, — наконец, поправил он загробным голосом. — Но мы способны любить ужасных людей, Темпл, даже людей, которые ведут себя чудовищно по отношению к нам.

— Например, своего отчима? — моментально спросила она.

Он покачал головой:

— Он был слишком жестокий и слишком чужой для меня. И он бил мою мать. Но она… в отличие от меня, она с этим смирилась. Да у нее и не было никаких других возможностей. Ее родные, церковь, соседи, снисходительность общества к семейному насилию вынуждали ее быть мученицей и даже получать удовольствие от этой роли. Его жестокие выходки были ее тайным терновым венцом. Она должна была получить награду на небесах, прощая все это, прощая его… награду за то, что терпела… за то, что была идеальной половой тряпкой. Она сделалась его молчаливой сообщницей. Я знал, даже будучи совсем маленьким, что она предала меня и себя, но я все равно любил ее, хотя и не понимал.

— В общем, ты говоришь о том, что, живя с человеком, невозможно поверить в то, что он тебя использует. Ты упорно считаешь, что с вами все нормально. Ты становишься как бы слегка слепым.

Он кивнул и отложил в сторону вконец истрепанную газету.

— Но ты можешь меня не слушать. Зачем меня вообще слушать? Я разбирал мой собственный случай до последнего винтика. Я ходил к психотерапевтам и препарировал мое прошлое крупицу за крупицей, пока не превратился, как мне казалось, в камень, в полностью рассудочное существо. Роденовский «Мыслитель» как ориентир и якорь. Я точно узнал, почему именно стал тем, кем стал, и кем я являюсь сейчас. Вот только никто не научил меня, как все это изменить.

— Но, может быть, еще просто слишком рано, — предположила Темпл. — Может, твой скрытый мотив — это страх? Ты боишься любых близких отношений, поскольку они могут быть болезненными для тебя? Может, ты боишься разочарования, обиды?

Мэтт покачал головой:

— Это было бы проще всего. Понятно, что элемент этого есть, он всегда присутствует. Но наряды моих внутренних чудовищ вывернуты наизнанку. Я не боюсь испытать боль. Я боюсь ее причинить. Физически.

Темпл выпрямилась и села, глядя на Мэтта так, точно никогда его не видела. С Максом Кинселлой у нее никогда не было потребности взглянуть на него вот так, отстраненно. Возможно, это была ее ошибка.

— Ты думаешь… ты и правда мог бы убить Клиффа Эффингера, если бы нашел его раньше, чем он умер?

Мэтт смотрел в пол. Луи, повинуясь загадочному кошачьему импульсу, нетерпеливо мяукнул и дернул хвостом, как будто требуя от него продолжать признания.

Мэтт поднял голову. Взгляд его был абсолютно, смертельно тверд:

— Я бы изувечил его, Темпл, если бы успел. Я не уверен, что смог бы себя остановить.

— А если бы он по-прежнему был сильнее тебя? Он бы мог тебя самого изувечить, убить, снова сделать своим рабом…

Мэтт помотал головой:

— Сейчас уже нет. Он больше не опасен… не был опасен для меня. Знания — это сила, а сила — это искушение. Я так долго думал о том, как встречусь с ним, встану перед ним, о том, что я с ним сделаю… что теперь я уже почти не уверен… может быть, я это сделал?

— Мэтт!.. Ты бы помнил!..

— Ты уверена? «Отрицание» — есть такой термин в психологии. Это тип психологической защиты, вроде шапки-невидимки. Оно делает невидимым не тебя самого, а только те вещи, которых ты не хочешь видеть. Я помню трагедию в моем первом приходе: в школьном туалете был найден труп младенца. В унитазе, — Темпл ахнула, и он на мгновение закрыл глаза, а когда открыл, больше не смотрел на нее. — Пуповина была не перерезана… Он утонул сразу после рождения или даже во время родов. Это был общий туалет, много кабинок, школьники приходили и уходили большими группами, человек по тридцать. Понятно, что мать ребенка была там в это время… Скандал замяли. Церковь в то время лучше умела прятать концы в воду. И они, наконец, нашли мать — убийцу и жертву одновременно. Одна из самых молоденьких монахинь. И она ничего не помнила. Ни про роды, ни про то, что им предшествовало… Ничего. Все это было настолько чуждо ее воспитанию, религии, убеждениям, что она просто выкинула из памяти все события. Но, правда, не смогла выкинуть их из своего тела… Назовем это формой истерической или психопатической слепоты. Боюсь, этим страдают многие служители церкви. Стремление к святости ослепляет человека до того, что он становится просто дьяволом. Посмотри, что я сделал со своей квартирой. А я практически не помню, как делал это.

— Это — но не своего отчима! — закричала Темпл в ужасе. — Ты не псих, Мэтт! И я тоже не псих. Я знаю, что ты этого не делал! Ты не убивал его!

Мэтт слабо улыбнулся, измученный своим самоанализом, но благодарный ей за стремление защитить:

— Это ты лейтенанту Молине будешь объяснять. Она уже указала тебе на то, что ты не разглядела в Максе Кинселле террориста из IRA.

Глава 19

Наедине с телефоном

Мэтт сидел у телефона в одиночестве в своей квартире.

Выражение «свободный день» значило для него больше, чем для других. Ночная работа делала каждый его день «свободным», так сказать. Она освобождала нормальные рабочие часы для его ненормальных поисков правды: правды об отце Фернандесе и, возможно, о себе самом.

Он долго отлынивал. События его личной жизни и удивительные вещи, сумасшедшим образом связывающие его прошлое и настоящее: Темпл со своим «Гридироном» и работой в «Хрустальном фениксе», нелепая и страшная смерть его отчима там же и странное совпадение обстоятельств этой смерти с драматическим исчезновением Фокусника Макса, — отвлекли его на время от неприятной миссии. Но теперь хватит.

Теперь телефонная трубка снова, как в прошлый раз, была прижата к его левому уху, а правая рука бездумно чертила кружочек за кружочком на странице блокнота.

— Кто, вы сказали, был помощником пастора, когда отец Фернандес служил в Святом Розарии?.. Фрэнк Буцек. А как мне с ним связаться? Я знаю, что прошло много времени… Семинария Святого Винцента. Индиана.

Мэтт прилежно повторил информацию, делая вид, что записывает. Делая вид — но не нацарапав ни одной буквы. Да он и не смог бы, наверное, потому что все его внутренности сжались в ледяной железный комок.

Отец Фрэнк Буцек. Давным-давно, сто лет назад, он был помощником пастора в Святом Розарии в Аризоне. А через много лет после этого — духовником и наставником Мэтта в семинарии в Индиане.

Его образ явственно нарисовался перед глазами на белой стене спальни. Обычный мужчина в черной сутане. Лысеющий, с высоким лбом и серыми глазами, острыми, как ножи. Преданный делу, энергичный — еще один идеальный пастырь. А задолго до семинарии он, значит, помогал отцу Фернандесу в его служении в Святом Розарии в Темпе. Ниточка от прихода Девы Марии Гваделупской привела Мэтта прямиком к собственному церковному прошлому.

Отец Фартер — так называли его старшие семинаристы. Мэтт тогда не знал, почему. Позже узнал: эта кличка происходила от Фрэнка Фартера, любителя переодеваться в женскую одежду, из телеспектакля «Ужас на скалах». В те дни Мэтт знал, о чем эта пьеса, только по пересказам. Он подозревал, что полиция нравов запрещала ее в пятидесятых годах. А сегодня фильм по ней стал культовым — явно не потому, что был хорошим, а как раз по причине его отвратительности.

Кличка не несла никакой многозначительности, она просто демонстрировала непочтительность и безобидный бунт семинаристов: жизнь взаперти, с постоянной зубрежкой и молитвами нуждается в некоторой дозе здорового непослушания. Отец Фрэнк был весьма строг, Мэтт это помнил сам, и мог бы в этом поклясться. У наставника была еще одна кличка: отец Проныра. Вспомнив о ней, Мэтт улыбнулся: она как раз имела смысл. У отца Буцека было, казалось, больше глаз, чем у картошки из Айдахо. Он всегда знал обо всех шалостях и проказах семинаристов. От него ничего невозможно было утаить, от этого отца Проныры.

Мэтт не то чтобы откладывал попытку беседы с ним по поводу отца Фернандеса. Он вообще не хотел контактировать с Буцеком. Если на свете есть кто-то, кто спрашивает с вас строже, чем родители, когда вы покидаете церковь, то это ваш духовный наставник, который знает вас вдоль и поперек, или, по крайней мере, знает вас настолько, насколько вы сами себя знаете.

Звонить отцу Буцеку и признаваться в отходе от церкви было для Мэтта таким же тяжелым испытанием, как сам отказ от сана. Это было хуже, чем разочаровать родителей. Это было как разочаровать крестного отца, которого у Мэтта никогда не было в семейном смысле этого слова. Настоящего крестного, который стоит лишь на несколько ступенек ниже самого Отца Небесного.

Отца…

Клифф Эффингер мертв, напомнил себе Мэтт и разжал кулак, стиснувший трубку.

Так или иначе, это не означало, что он сбежал от всех отцов к своим собственным терзаниям.

Двадцать четыре часа спустя Мэтт сидел на том же месте, открыв потрепанную телефонную книжку на странице с номером семинарии Святого Винсента. Это была пустая формальность, потому что он помнил телефон наизусть.

За двадцать четыре часа у него была куча возможностей как следует обдумать и отрепетировать предстоящий разговор. Этот процесс напомнил ему мучительные приготовления к исповеди в детстве. Никто так скрупулезно не подсчитывает свои грехи, как десятилетний мальчишка, перечисляющий плохие поступки: жадность, вранье и разнообразное «дурное отношение к ближнему».

Те детские исповеди были сами по себе кучками хорошо организованной лжи: ничего из настоящей обстановки, окружающей Мэтта дома, ни разу не просочилось в них. Ничего даже отдаленно похожего не упоминалось в катехизисе, над которым дети корпели, готовясь к каждому следующему таинству.

Мэтт снял трубку и набрал номер, когда-то более родной, чем его домашний телефон в Чикаго.

— Семинария Святого Винцента, — ответил мужской голос.

— Я бы хотел поговорить с отцом Фрэнком Буцеком.

— Отцом… как вы сказали?

Мэтт улыбнулся. Голос был низкий, но совсем юный. Кого-то из новичков заставили дежурить на телефоне.

— Отцом Буцеком, — повторил Мэтт. — Он преподаватель и духовный наставник.

— Но никакого отца Буцека у нас нет.

Не постыдное ли трусливое облегчение разлилось у Мэтта внутри? Облегчение перешло в недоверие, недоверие превратилось в раздражение.

— Проверьте список, — предложил он, едва сдерживаясь.

— Минутку.

Минутка оказалась длинной. Мэтт ждал, ненавидя непонятную тишину в трубке. Этот звонок, который он так не хотел делать, внезапно стал просто жизненно необходимым. Сейчас, когда он все-таки решился поговорить с отцом Буцеком, он хотел, чтобы это уже, наконец, случилось. Или желал знать, почему это невозможно.

— Я могу вам помочь?

Мэтт встрепенулся, услышав голос пожилого, даже старого человека. Несмотря на несколько дребезжащий тембр, тон был уверенным. Мэтт вновь почувствовал себя зеленым семинаристом, застигнутым за совершением нехорошего поступка.

— Я пытаюсь связаться с отцом Буцеком, — сказал он, не сомневаясь, что этот старикан должен помнить имя.

— Простите, но отец Буцек больше не работает в нашей семинарии.

Не работает?.. Да не может быть! Конечно же, он там! Он сам и был семинарией Святого Винцента, Мэтт всегда так считал. Памятники не меняют избранных мест.

— И куда он подевался? — выпалил Мэтт, тут же устыдившись своей невежливости.

— Я не могу вам этого сказать.

Еще один удар под дых. Теперь Мэтт вспомнил того, кому принадлежал голос. Старый отец Картрайт, ризничий. Как так вышло, что эта развалина все еще там, а отца Буцека нет? И почему такая таинственность?

— Ох, как жалко, — Мэтт взял себя в руки и теперь разговаривал своим нормальным, спокойным тоном. Он пустился по накатанной дорожке: начал хорошо отрепетированные песни и танцы вокруг якобы грядущего чествования отца Фернандеса и шоу «Вся ваша жизнь». Он и сам уже почти поверил во все это.

— …И, — закончил он свое бойкое вранье, — отец Буцек был помощником отца Рафаэля в его первом пастырском служении. Было бы так замечательно пригласить его на чествование. Приход готов оплатить проезд… если это не чрезмерно далеко, типа Гавайских островов, — Мэтт обаятельно рассмеялся над немыслимостью такого предположения.

— Ну, совсем не так далеко, — отец Картрайт смягчился, в его голосе явно послышалась скупая улыбка. — Но…

Мэтт насторожился. Что-то было не так. Может, церковь охватила паранойя из-за всех этих судебных процессов над священниками? Местонахождение священнослужителей, переведенных в другой приход, никогда не было государственным секретом.

— Вот что я вам скажу, молодой человек, — Мэтт сразу представил, как отец Картрайт поджал в раздумье свои сухие губы. — Я могу связаться с ним и дать ему ваш адрес и телефон. И он сам вам позвонит, если захочет.

— Зачем такие сложности? — напрямик спросил Мэтт.

Обескураживающее молчание. И потом:

— Простите. К сожалению, боюсь, вашей программе трудно и неудобно будет приглашать отца Франка. Он… больше не с нами.

— Но где он теперь служит? Неужели вы не можете этого сказать?

— Я сказал все, что мог. Он оставил служение.

Теперь тишина в трубке сделалась грохочущей: кровь застучала в висках у Мэтта, точно на линии произошла неисправность. Он автоматически продиктовал свой адрес и телефон. Эти адрес и телефон все еще не стали для него по-настоящему родными, так что он был совсем не уверен, что назвал правильные цифры в правильном порядке. Но ему было уже все равно.

Гудки, знаменующие окончание разговора, прозвучали для его ушей, точно аккорды радио «Muzak». Он швырнул трубку с грохотом, адресованным не кому-то другому, а ему самому. Драться, а не ныть!

Оставил служение! Как он посмел? Теперь, когда Мэтт взял себя в руки и был готов встретиться лицом к лицу со своим прошлым, оказалось, что большой кусок этого прошлого мистическим образом испарился. Отец Проныра, надо же! Старшие семинаристы попали прямо в точку. Ускользнул, как змея. Предатель. До него не добраться, прямо как до Папы Римского или кого-то в этом роде. Отец Само Совершенство теперь превратился в отца Ничтожество. Оставил служение! Он тоже оставил служение. Но почему?

У Мэтта чесались руки схватить телефон и шарахнуть его об стену, об ящики из-под апельсинов, приспособленные под книжные полки. Вместо этого он взглянул на себя со стороны, заглянул в пылающее лицо собственного гнева.

Он увидел не себя взрослого, а себя — ребенка, круглолицего и бессмысленного, закатившегося в младенческой истерике.

Ну, конечно. Мэтт выдохнул, освобождая грудь, сжатую стальными решетками ребер и готовую взорваться. И потер подбородок, чтобы убедиться, что взрослое лицо никуда не делось. То, что он чувствовал, было детской обидой на родного отца, который его бросил, перенесенной на отца… то есть, бывшего отца Буцека. Теперь он Фрэнк. Просто Фрэнк.

Мэтт сел и хлопнул ладонями по коленкам. Ты же радоваться должен! Если твой духовный наставник, твой пример во всем еще с семинарских лет тоже оставил священство, это должно подтвердить правильность твоего собственного шага. Отец Буцек был на несколько десятков лет старше, но молодежь всегда делит все человечество на две части: «мы» и «старичье за тридцать». В эту вторую часть входят все дряхлые развалины, никак не дифференцируемые по возрасту. Если подумать, Фрэнку Буцеку сейчас должно быть лет сорок семь — сорок восемь. Возраст, еще вполне подходящий для того, чтобы сменить карьеру.

Позвонит ли он?..

А это имеет значение?

Да, имеет: от его звонка зависит возможность что-то разузнать об отце Фернандесе, который пока еще не оставил служение и вряд ли когда-нибудь оставит. Но зависит ли от этого звонка мир в твоей собственной душе?.. Мэтт дернул подбородком в сторону телефона, точно спрашивая его мнения.

Телефон не знал. Мэтт тоже не знал. К тому же, его выдумка насчет чествования и программы «Вся ваша жизнь» никак не могла быть достаточной причиной для того, чтобы Буцек вообще захотел звонить.

— Ну и неважно, — тихо сказал Мэтт телефону. — Мне не нужна его история. Он улыбнулся, вспомнив, как Темпл разорялась по поводу принципа «меньше знаешь — крепче спишь».

— Вдобавок, я сомневаюсь, что отцу Проныре следует знать мою собственную историю.

Глава 20

Фальшивка

Кто-то сочтет странным то, что я нахожусь вдали от своего дома в «Серкл Ритц» и не оказываю мисс Темпл Барр той поддержки, в которой она в настоящий момент нуждается. Но я не предназначен для роли сиделки.

Мои таланты лежат в области удаления паразитов из грязной клоаки жестоких улиц, а не из стерильных больничных покоев.

Не то, чтобы мисс Темпл была больна в классическом смысле этого слова, но мне-то известно, что ушиб задней ноги — вещь неприятная, особенно, если учесть, что он может затруднить на некоторое время ношение ее знаменитых туфель на каблуках.

Короче, я не потащился домой в «Серкл Ритц», чтобы добавить свои пять центов и пару согревающих объятий в копилку бурного участия и всеобщей суеты вокруг инвалида. Мисс Темпл Барр так сильно заботится об окружающих, что в ответ получает целую лавину ухода и присмотра, когда сама нуждается в них. Разумеется, она предпочитает нежное внимание мистера Мэтта Девайна моим суровым ласкам.

Нет уж, я лучше проведу время с пользой, выслеживая гнусного самоделкина, по вине которого моя куколка скатилась вниз по твердым цементным ступенькам, точно на американских горках, да еще была окачена холодной водой.

К счастью, я точно знаю, кого искать: это некто Вито, фамилия неизвестна. (Видимо, в его случае тоже имеет место некий несчастный отец с весомыми причинами оставаться неузнанным).

К несчастью, я на некоторое время упустил из виду Вито и его деятельность в окрестностях «Хрустального феникса», хотя трюк с ослабленными гайками явно должен был сопровождаться множеством следов в виде отпечатков его пальцев по всей поверхности как самих перил, так и креплений.

Итак, я спустился в подвал «Хрустального феникса», который мне хорошо знаком. Несколько лучших мгновений в моей жизни прошли именно здесь, в гримерных: мои нежные свидания с Божественной Иветтой, поимка мною маньяка-убийцы стриптизерок, а также ласки и заботы, полученные от здешних девочек из кордебалета, когда я был еще никому не известным уличным чуваком и не имел репутации первоклассного детектива.

Когда день склонился к закату и близился час вечернего шоу, я обнаружил, что мои длинноногие обожательницы из тех прекрасных времен по-прежнему все в цвету, то бишь в перьях.

— Это Луи! — кричали они хором, когда я обходил гримерки.

— О-о-ох, — сказала мисс Дарси Макгил Остин, поднимая меня и сажая на гримировочный стол, заваленный косметикой. — Ты потолстел!

Лично я не имею привычки отрывать людей от пола и отпускать публичные замечания по поводу их эвердьюпойс[68].

— Значит, слава Богу, что у нас под рукой нет никаких вкусняшек, — весьма бессердечно отозвалась мисс Мидж Мансини. Зато она вооружилась щеткой для волос и принялась усердно превращать мою шерсть в черный шелк. Хотя мне и нравится подобный массаж, я мурлыкнул в ответ довольно небрежно, поскольку был весьма разочарован отсутствием угощения.

Вскоре моя свита разбежалась: близилось время их выступления. Шумное, суетливое подбрюшье «Хрустального феникса» мгновенно опустело, и наступила тишина.

Вот таким я его люблю. Я встал с красной бархатной подушки, которую мисс Дарси Макгил хранит специально для моих визитов, и мягко, точно пушинка, спрыгнул на твердый бетонный пол. Если дьявол бродит где-то здесь, пришло время его выследить.

Все было спокойно, кроме нескольких украшенных перьями костюмов, которые трепетали, точно листья осины, под ледяным дыханием сквозняка из кондиционера.

Я крался по коридору, не улавливая ничего подозрительного… И вот, наконец, до моего слуха донесся знакомый звук. Не «кап-кап-кап» из забытого крана, а «цок-цок-цок» высоких каблуков. Но мисс Темпл Барр не могла находиться здесь! Наверное, кто-то из девочек забыл в гримерке какую-нибудь необходимую вещь, вроде стрингов.

Я нырнул в дверь одной из гримерок и осторожно выглянул наружу.

Ну, разумеется, одна из этих длинноногих, высоких малышек топала по коридору в серебряных босоножках сорок пятого размера… не слишком тихо и не слишком грациозно. Отметим тот факт, что, когда у нее подвернулась нога, она остановилась и произнесла несколько слов, большинство из которых не подлежит употреблению в фильмах, если они не несут маркировки «детям до шестнадцати лет смотреть не рекомендуется». Мне очень жаль это признавать, но многие из девочек-танцовщиц чуть-чуть очерствели от своей богемной жизни. Моя подопечная схватилась за металлическую перекладину вешалки для костюмов, стоящей в коридоре, продолжая витиевато ругаться и дергать усыпанный стразами ремешок несчастной босоножки. Это дало мне шанс разглядеть ее во всей неприкрытой красе.

Хм. Похоже, на небесах закончился материал, из которого делают танцовщиц. Несмотря на гирлянды блесток, сияющие повсюду, от шапочки до юбочки из перьев, танцовщица была еще та: я в жизни не видел таких мосластых колен, локтей и ступней, не говоря уже об отвратительно побритых щетинистых ногах, которые должны были быть гладкими и шелковыми, как персик! Несмотря на плохое освещение, мне удалось разглядеть даже размазанную помаду на ее верхней губе.

Представьте себе мое изумление, когда к моей непривлекательной красотке присоединился мужчина в коричневой униформе службы доставки, который был ниже нее, по крайней мере, на полголовы. Да уж, если вспомнить Лили Марлен под фонарем, то моя девочка, скорее, походила на последний.

— Блин, подыхаю без сигарет, — рявкнула она в качестве приветствия голосом таким же грубым, как ее внешность.

— Ты на работе, — отрезал мужчина и с усмешкой оглядел ее с ног до головы. — Клевая одежонка. Тебе уже назначили парочку свиданий?

— Заткнись, — прорычала она, впечатывая каблук в бетонный пол. — У тебя будет свидание с мусоросжигательной печкой, если ты не закончишь со своими сильно умными замечаниями. Тебя точно никто не видел?

Натурально, меня очень заинтересовал поворот, который приняла эта беседа. Я приник к двери в темноте пустой гримерки.

Откуда мне было знать, что я наступил на свисающий шифон вуали головного убора, украшавшего белую пластиковую голову высоко на невидимой полке?

Вот откуда: жуткая голова вкупе с пятью килограммами блесток свалилась сверху на мое беззащитное тело, гремя и блистая, точно фейерверк на Четвертое июля[69].

По крайней мере, я сумел увернуться и нырнул в глубину комнаты, укрывшись в единственном доступном убежище: коробке с туфлями для чечетки — о-о-о!.. Кто придумал эти металлические набойки? Не слишком удобное местечко, но парочка в дверях чересчур торопилась, чтобы тщательно обыскать комнату сверху донизу, а внизу-то как раз было единственное место, где они могли обнаружить такого умного клиента, как Полуночник Луи.

— Никого тут нет, — объявил чувак из доставки после беглого осмотра гримерной.

— Точняк, — ответствовала леди Годива угрюмым баритоном. — Эти хреновы наряды такие тяжелые, что, видать, та штука свалилась с полки под собственным весом. Я не знаю, как эти телки умудряются дрыгать ногами, не говоря уже о других местах, в таких доспехах. Пойдем-ка займемся делом, пока никто не приперся и не обнаружил нас тут.

Высокие каблуки прогрохотали прочь, так, словно были обуты на ноги Честера Гуди из «Гансмока». Ну, чем не прекрасный образ, который сладко лелеять?

Но у меня не было времени предаваться воспоминаниям о винтажных телевизионных шоу, поскольку я, наконец, сумел разглядеть сквозь пудру и блестки истинную сущность за сверкающим фасадом — мерзкую, кстати, сущность. Никакая это была не девочка из кордебалета, а Вито во плоти, если можно так выразиться!

Выбравшись в коридор, я острожно огляделся.

И не мог поверить своим глазам, ушам и носу! Я опоздал. Парочка растворилась, как Чеширский кот, не оставив даже улыбки.

Я тщательно обыскал все вокруг. Ни души. Никаких чуваков в юбочках с перьями. И даже мой безотказный нос потерял след, когда я имел неосторожность задержаться у вешалки с костюмами. Чихнув от нездорового аромата пудры и пота, я нечаянно вдохнул целое облако розового страусиного пуха, чем на время лишил свой нос способности чуять запахи. Насмешка судьбы! Прикончен дохлой птицей.

Разумеется, мое расследование на этом было закончено. Иногда сама жизнь заставляет вас притормозить.

Глава 21

Несанкционированное приземление

Кто-то называет стайку певчих птиц — ликованием жаворонков.

Кто-то зовет сборище падальщиков — стаей ворон.

Как, скажите, можно назвать полный комплект братьев Фонтана?

Темпл увлеченно размышляла над этим непростым вопросом. Компания крутых костюмов? Толпа телохранителей? Братство бандитов? Мускулы мафии?.. Или просто группа парней с непонятными мотивами и невыясненными возможностями?

Братья Фонтана, одинаковые метр восемьдесят с лишним, окружили Темпл во время ее триумфального возвращения в «Хрустальный феникс», в результате чего она придумала для них еще парочку-другую названий.

Однако, какой, даже самый оптимистично настроенный, пиарщик может объявить такое возвращение триумфальным? Темпл ковыляла рядом с ними в серебряных кроссовках, шнурок на одной из которых был предельно ослаблен, чтобы вместить ступню, раздутую, как булка. Впрочем, она могла и не отвечать на собственные мысленные риторические вопросы, поскольку братья Фонтана говорили, не умолкая.

— Мы тут, чтобы оказывать вам поддержку, — сообщил один из толпы смуглых красавцев.

Второй с молчаливой улыбкой предоставил ей согнутый локоть в качестве опоры.

— Мы тут, чтобы вас защищать, — поправил третий с угрозой в голосе.

— И охранять отель, — сказал четвертый не менее свирепо.

— Куда бы вы хотели отправиться? — спросил пятый.

— Может, вас понести? — предложил шестой.

— Она маленькая, — сказал седьмой. — Можно засунуть ее в кресло и свободно таскать туда-сюда.

— Может, вам чего-нибудь хочется? — восьмой предупредительно склонил голову. Похоже, ему просто хотелось продемонстрировать свежепродетую бронзовую серьгу в форме — бездна вкуса! — циркулярной пилы.

— Нет, Ральф, спасибо, — Темпл чуть не зарыдала от облегчения, что смогла узнать хоть одного из братьев. — Вот, разве что… таблички с именами на каждого из вас, а?

Толпа братьев рассыпалась, оставив Темпл наедине с Ральфом и его точной копией, но без серьги, который моментально представился:

— Я Джузеппе. Ники сказал, мы отвечаем за то, чтобы ничего плохого не стряслось — ни с вами, ни с вашей работой на отель. Короче — мы с этой минуты будем хвостом ходить за вами, куда бы вы ни пошли.

Та-а-ак… Хвост из мафиози. Хотя, мы все, конечно, знаем, что время крестных отцов миновало, мафия мертва, и вообще — братья Фонтана никакая не мафия, — напомнила себе Темпл.

Отлично. Этот выдающийся эскорт из красавчиков-дуболомов — все равно что арестантский конвой. Теперь для того, чтобы помешать ей делать любую работу в любом месте, не хватает только еще одного хвоста: лейтенанта Молины.

Темпл пристально оглядела сияющее лобби «Хрустального феникса». Вроде бы, полиции нигде не было видно. В окрестностях — ни одного человека, который бы выглядел представителем власти хотя бы на йоту, за исключением местных охранников в малиновой униформе с вышитым на кармане золотистым фениксом… Оп-па! И еще за исключением стаи возвращающихся братьев Фонтана в одинаковых светлых костюмах.

Темпл спрятала улыбку, когда они подошли достаточно близко, чтобы можно было разглядеть на каждом дорогом лацкане самоклеящиеся бумажки с именами, написанными разным цветом для каждого из братьев. Красный — Рико, зеленый — Джузеппе, синий — Альдо, лавандовый — Эрнесто, желтый — Джулио, оранжевый — Армандо, цвет фуксии — для Эмилио и фиолетовый для молчаливого Эдуардо. Ральфа, конечно, можно было узнать по серьге, но он все равно прилепил бумажку с именем. Розовенькие буквы нарочито противоречили зверской форме серьги.

— Ну, что, — спросил Ральф, — куда пойдем?

— На репетицию «Гридирона». Они вчера переместились на основную сцену, кажется?

— Точно.

— Больше никаких темных, сырых, жутких подвалов, — сказал Эмилио.

— Наверху для вас безопаснее, — пояснил Эрнесто.

— Люди дяди Марио патрулируют внизу, — сообщил Джулио авторитетно.

— А перила закрепили. Цементом, — скромно добавил Рико.

— Может, мы можем что-нибудь для вас сделать? — в голосе Эдуардо явственно прозвучала нотка мольбы. — Нико озвереет, если от нас не будет пользы.

— Опять озвереет, — уточнил Ральф.

— Хм… — Темпл сама не любила бесполезных людей.

Она окинула братьев взглядом. Интересно, почему ей кажется, что у каждого из них подмышкой левой руки что-то бугрится? Кроме Ральфа, у которого подозрительная выпуклость находится под правой рукой. Наверное, он левша. И еще любопытно, почему лейтенант Молина никогда не выглядит так, будто использует в качестве дезодоранта для подмышек мятую газету? Ведь полицейские же обязательно должны быть вооружены, выходя в город, где такие вот гангстеры таскают на себе больше железа, чем команда маньяков-металлистов!

Темпл подняла свою торбу, набитую всем необходимым для работы — другими словами, почти всем ее движимым имуществом.

— Не мог бы один из вас понести мою сумочку?

Сразу несколько братьев бросились на сумку, точно стая белых ворон, чуть не сшибив с ног ее хозяйку…

Полчаса спустя Темпл восседала в центре первого ряда зала «Павлин» на нижнем этаже «Хрустального феникса» — меньшего из двух театральных залов отеля.

Ее раненая нога покоилась на алой бархатной банкетке, как будто ожидая хрустальной туфельки. Темпл надеялась, что это будет пластиковая модель Вейтцмана на плексигласовой шпильке.

У нее явно не было недостатка в кандидатах на роль прекрасного принца. Один принес и поставил рядом с ней на придвинутый столик запотевший бокал минеральной воды. Второй предупредительно раскрыл новенький блокнот. Сразу три авторучки «монблан» с золотыми перьями — наверное, их следует теперь называть «ручки Фонтана» — были предложены тремя разными братьями и лежали в непосредственной близости от ее правой руки, точно шеренга нарядных часовых.

Она никогда не была так великолепно организована, так готова к работе — и так неспособна делать хоть что-нибудь.

Темпл все-таки начала проставлять пункты в блокноте, пытаясь собрать воедино детали собственного плана насчет строительства «Феникса под стеклом». На сцене монтировщики стучали и гремели, сооружая декорации и подготавливая свет, а актеры, в большинстве своем — любители, набранные из журналистов, стояли по сторонам, уткнувшись в сценарий, и бормотали про себя не выученные тексты ролей.

Дэнни Голубок бешеной стрекозой метался от монтировщиков к актерам, точно в приступе шизофрении.

— Нет, нет и нет! — вопил он, перекрикивая бубнеж и стук. — Это все неправильно! Смотрите сюда!

И через секунду:

— Да! О, да!.. Великолепно! Обожаю! Шарман!

Команды, уже привыкшие к бурной смене настроений босса, сохраняли полную невозмутимость независимо от направления его эмоций. В конце концов, все они были членами профсоюза.

— Вот уж где мафия бы обрела поддержку, — проворчала Темпл себе под нос. — Профсоюзы! Никаких тебе больше изысков, только простая черновая работа, но по цене выше самых высоких прожекторов в этом городе.

— Привет, как дела? — вопрос прозвучал над ухом Темпл так неожиданно, что она едва не подпрыгнула.

И, даже не оборачиваясь, поняла, что это не кто-то из одуряюще услужливых братьев Фонтана: голос был девичий, хотя и слегка хрипловатый, с легким налетом западного выговора.

Обернувшись, Темпл оказалась лицом к лицу с хулиганской версией самой себя — на нее смотрела похожая на эльфа рыжая девушка в клетчатой рубахе, неподдельно потертых голубых джинсах, иссеченных песком ковбойских сапогах и при веснушках.

— Джилл Даймонд, — она протянула загорелую руку для краткого, но крепкого пожатия и кивнула на опухшую ногу Темпл: — Вам повезло, что вы только лодыжку растянули на той лестнице в подвале. Вообще, за кулисами — самые опасные места. Не знаю, как можно заставлять всех этих девчонок на каблучищах носиться туда-сюда по бетонным лестницам всю ночь.

— Традиция. Вот поэтому они зовут себя «лошадками». Лифт на сцену только для неодушевленных предметов. Ой! Вы, наверное, жена Джонни?

— Ага, — Джилл откинула назад ржавые прядки. — И еще внучка Восьмерки.

— Восьмерки О’Рурка?

— А что, в этом городе есть другие Восьмерки? — хихикнула Джилл. — Я подозреваю, что это из-за вас мой дед опять где-то гоняет по ночам?

— Не поняла?..

— Разве он не на вас работает?

— Ничего подобного.

Джилл швырнула соломенную ковбойскую шляпу, которую держала в руку, на столик и осторожно присела на бархатное сиденье.

— Хм, вот черт. Он в последнее время где-то пропадает гораздо дольше, чем старый солдат вроде него может себе позволить.

— А почему вы решили, что он работает на меня?

— Ну, он раньше на вас работал же. И еще… он говорил, что у него заказ от кого-то из «Серкл Ритц». Никаких имен, конечно, да я и не ждала. Профессиональные секреты и все такое, ну, вы понимаете. Короче, это не вы?

Темпл помотала головой:

— Это, наверное, моя квартирная хозяйка, Электра Ларк. Она вращается в этой тусовке.

— Тусовка… — Джилл тряхнула кудряшками, наблюдая за баталиями на сцене. — Эти старые калоши думают, что они до сих пор ого-го. Использовать банду «Глори Хоул» как приманку для туристов им, видите ли, недостаточно. Мой старикан не единственный, который изображает из себя Шерлока Холмса на пенсии. Мотыга Лонниган намерен открыть гриль-бар на Темпл Бар у Лэйк Мид. Называется «Гуляка Луи». Вся эта престарелая банда должна сладко спать после обеда, а не открывать ночные забегаловки.

— Темпл Бар?..

Джилл перевела на Темпл свои прозрачные глаза.

— Верно, Бар — с одним «р». Ну и ну, я думала, с вашей работой вы должны знать про Темпл Бар. Лодочная пристань на озере. Экскурсии и все такое. Не знаю, правда, почему Мотыга Лонниган не назвал свой бар «Мотыга».

— «Гуляка Луи» звучит очень мило. Такой… потрепанный шарм, — признала Темпл, думая о другом, тоже, в некотором роде, гуляке, Луи. — Вэн упоминала, что тут есть в окрестностях место, носящее мое имя, или что-то в этом роде. Еще одно такое есть в Лондоне. Конечно, лодочная пристань на озере Мид — это не так шикарно, как верфь Куинхайт на Темзе в Лондоне, да… Так ваш дедушка не говорил, что за дело он ведет?

Джилл покачала головой:

— Он выслеживал какого-то перца, с которым не надо бы ему было связываться, потому что тот постоянно что-то делал по ночам. А старикам ночью надо спать. Вот это я знаю.

— Вы за него беспокоитесь?

— Так уж вышло. Когда банда «Глори Хоул» еще пряталась в пустыне, я была у них единственной связью с миром. Они заботились обо мне, я заботилась о них.

— У меня сложилось впечатление, что Восьмерка из тех, кто способен сам о себе позаботиться.

— Может, и так, — Джилл улыбнулась. — Пойду посмотрю, как там Джонни. Если он закончил репетировать в большом зале, он сразу придет сюда, работать на вашем номере.

— Как прекрасно звучит — «мой номер»!..

— Я слышала, он классный. — Джилл встала и забрала свою шляпу. — Все про него говорят, но никто не выдает, чем там дело кончится, даже Джонни, хотя я его пытала щекоткой.

— Правда? — Темпл была польщена. Кроуфорд Бьюкенен вел себя так, будто он оказывает услугу по старой дружбе, включив ее номер в свой гениальный сценарий.

— Ага, даже до других отелей дошли слухи. А что вы хотели, раз насовали шпилек в половину больших шишек в Лас-Вегасе?

— «Гридирон» для того и создан.

— Смотрите, помните, что лифты сделаны для того, чтобы держаться подальше от лестниц.

— Я постараюсь, — сказала Темпл, несколько растроганная. Надо же, Джилл Даймонд проявляет заботу о ней, а сама ни ростом, ни возрастом ее не превзошла.

— Я мамаша безумно непоседливого ребятенка, — призналась Джилл с неловкой усмешкой. — Так что вечное беспокойство у меня такая же зараза, как ветрянка.

— Все в порядке. Братья Ники присматривают за мной, точно няньки.

— Ну, всё, теперь я точно забеспокоилась.

Джилл хлопнула шляпой по своему обтянутому джинсами бедру, как будто стряхивая песок по давней привычке, и пошла по рядам назад, к выходу, в своих крошечных ковбойских сапогах.

Темпл опустила глаза на линованный блокнот, в котором кое-что записала во время разговора.

Крупными буквами там было написано: «Темпл Бар. «Гуляка Луи»».

Может быть, предложить Мотыге Лоннигану Полуночника Луи в качестве фирменного знака? И еще можно было бы наняться к нему пиарщицей… Сейчас, конечно, у нее забот полон рот с заказом от «Хрустального феникса» и с «Гридироном». Но потом…

Вот интересно, кто же, черт возьми, из «Серкл Ритц» мог нанять Восьмерку О’Рурка? Да еще на дело, которое оказалось настолько тяжелым, что внучка сыщика это заметила и забеспокоилась.

— Не беспокойся, — проворковал слева от нее глубокий мужской голос. — Мы не вырезали твой номер… пока не вырезали.

— Кроуфорд! — Темпл постаралась сесть максимально прямо, чтобы быть готовой к схватке.

— Подагра? — осведомился он, с вожделением обшарив глазами ее задранную на банкетку ногу.

— Виагра! — отрезала она сердито. — Пришлось дать пинка одному не в меру наглому чуваку, который пялился на мои коленки.

Наплевав на то, что несчастная нога сразу запульсировала, Темпл опустила ее на пол и загородилась столиком.

— Репетиции идут отлично, — сообщил Бьюкенен.

Он смотрел на сцену, подбоченясь и откинув назад полы летнего пиджака, демонстрируя чахлую грудь в бледно-желтой рубашке. Время, проведенное на конкурсе стриптизеров «Бриллиантовые стринги», явно повлияло на вкус Темпл — в сторону предпочтения мускулов.

— Я вот сомневаюсь насчет Голубка, — произнес Бьюкенен своим самым басовитым голосом. — Похоже, он не может отличить хороший номер от плохого.

Из этого замечания Темпл вынесла, что Дэнни не оценил писательское мастерство Кроуфорда. Неудивительно, что режиссер так носится с ее собственным единственным номером.

— Я слышала, ты пригласил каких-то знаменитостей? — спросила она, переводя стрелки на единственный объект, который мог отвлечь Бьюкенена от чего бы то ни было: на него самого.

— Угу, — его и без того глубокий голос сделался совсем подземельным от неприкрытого самодовольства. Темпл представился тигр, мурлычущий в Гранд-Каньоне. — Дэвид Копперфильд одолжил нам своих обалденных телочек-ассистенток, чтобы они вывели на сцену хористок из «Лэйс энд Ласт» в моем номере «Титьки Вегаса переплюнут всех».

— Кроуфорд, такая сексистская хрень давно покрылась паутиной!

— Эй, «Гридирон» когда-то был чисто мужским развлечением. Если я не буду опираться на старых добрых парней, у нас не будет никакого шоу.

— Я думала, «Гридирон» перерос пошлые шуточки и вульгарные выражансы. Разве Лас-Вегас нынче не перестраивается на семейные ценности?

— Я думал, ты лучше меня знаешь, что нельзя доверять всем глупостям, которые болтают пресс-агенты. Этот город всегда держался на трех китах: азарт, выпивка и титьки.

— Сомневаюсь, что ты разбираешься в титьках.

Кроуфорд скривился, но Темпл не обратила на это внимания. Вместо этого она встала со своего мягкого сиденья и похромала к невысоким ступенькам, ведущим на сцену. Двое братьев Фонтана оказались рядом во мгновение ока; она не успела бы произнести: «организованная преступность», как они галантно подхватили ее с двух сторон, помогая подняться по лесенке, лишенной перил. Вдобавок, они преградили путь тащившемуся сзади Бьюкенену своими потрясающими торсами в дорогих костюмах и жесткими итальянскими лицами, такими же красивыми и каменными, как лицо Давида Микеланджело.

— Маленькая мисс Кудряшка!

Дэнни Голубок приветствовал Темпл такой сияющей улыбкой, что она даже забыла рассердиться на вечное сравнение с милашкой Ширли[70], которое постоянно слышала от кого попало из-за своего роста, рыжих кудрей и имени.

— Я знал, что вы не заставите себя ждать и вернетесь к нам, хотя бы и в тапочках без задников… Кстати, о задниках: как вам нравятся декорации к вашему номеру?

— Замечательно. Прямо Басби Беркли[71].

Дэнни так ужасно нахмурился, что даже его, сегодня тщательно прилизанные, волосы встопорщились под слоем модной ретро-помады.

— Басби Беркли в наши тяжелые времена перед миллениумом чересчур отдает деревенщиной, дорогуша. Лучше скажем так: прямо пародия на Мемфис, наподобие «Люксора».

— Все равно — это великолепно, Дэнни, — Темпл разглядывала потрясающий силуэт Лас-Вегаса, начертанный цветными мелками на черном бархатном заднике. — А как ваши спецэффекты?

Дэнни закатил глаза от удовольствия:

— Просто оргазм!

Темпл не собиралась вдаваться в подробности личной жизни Дэнни Голубка, но, прежде чем она успела открыть рот, он разразился целой речью, блистательной и цветистой:

— Но только — о, плиззз, дорогая мисс Темпл! — хватит этих гадких штучек вроде кувырков вниз по лестнице! Для концовки вашего номера задействуем лифт, которым пользуются фокусники. Потом как бы замочим всю нашу вульгарнейшую тусовочку таким алым туманом — о, сухой лед!.. Pièce de résistance[72] спустим сверху — самый пошлый deus ex machina[73], какой только можно вообразить. Вуаля!

Он ткнул пальцем вверх, в темные колосники и падуги, где среди переплетения кабелей висел серебряный диск.

— Благодаря моему клубящемуся фиолетово-алому туману, наше НЛО как бы возникает из ада, а кордебалет — сорок гламурных девочек — в это время танцуют твист вокруг спиральной рампы… ну да, тут кусочек из старины Басби… Затем мы поднимаем эту адскую штуку наверх — как бы завершающий аккорд… все огоньки мигают, все дымится, как сумасшедшее, а хор девочек тем временем поет во все свои маленькие глотки! Абзац!

Темпл вытянула шею, глядя на диск, и вежливо кивнула, стараясь представить себе эффект. Мысленно она добавила мерцающие огоньки и неоновую рекламу на черном бархате задника, оттеняющие ночное небо Лас-Вегаса. Дэнни был прав. Абзац.

— На мой взгляд, все это дешевка, — раздался позади них противный голос.

Как этот Кроуфорд сюда пробрался, раздраженно подумала Темпл. Где, интересно, ее хваленые телохранители, когда они ей необходимы?

— Это глупость, — Кроуфорд явно наслаждался, стоя там и говоря гадости. — Вы, Голубок, делаете большую ошибку, вкладывая баксы в такой тупой, идиотский номер. Кто, кроме посетителей оперы, станет смотреть эту доисторическую муть?

Чтобы подчеркнуть свое презрение, Бьюкенен дернул за кабель, свисающий до пола и бывший частью сложной паутины, удерживающей большой серебристый диск.

Дэнни Голубок повернулся к нему с таким видом, как будто тот был ведром помоев:

— Я режиссер. А вы — бюрократ, который слепил вместе несколько номеров. Я делаю так, что это дерьмо работает — а большинство из этого именно дерьмо, и именно то, которое писали лично вы!

— Что может какой-то дохлый танцоришка понимать в сценариях?

Темпл, повинуясь инстинкту пиарщицы, шагнула вперед и встала между двумя мужчинами. Прямо какая-то схватка пигмеев. Она, конечно, была слишком незначительной преградой, чтобы послужить достойным буфером, особенно балансируя на одной ноге, как цапля. Но положение было угрожающим. На лбу Дэнни Голубка вздулись вены, а прищуренные глаза Кроуфорда угрожающе заблестели. Здесь срочно требовался голубь мира, точнее, голубка. В общем, умиротворяющая женственность.

— Парни, пожалуйста!..

Кроуфорд отпихнул ее в сторону, чтобы встретиться с Дэнни Голубком лицом к лицу.

Легкий толчок, который обычно не нанес бы Темпл сколько-нибудь значительного урона на физическом уровне, теперь, когда ее нога была слишком ненадежной опорой, заставил ее споткнуться и ухватиться за ближайший устойчивый объект (не за озверевших же Голубка и Бьюкенена ей было хвататься).

Этим объектом оказался свисающий кабель. Темпл услышала топот бегущих ног: толпа героев неслась на помощь. Героические братья Фонтана, в первую очередь не должны были допускать на сцену Бьюкенена, успела она подумать, прежде чем все случилось.

Кабель сначала помог Темпл восстановить равновесие, а затем вдруг ослаб и, виток за витком, начал стремительно падать к ее ногам, точно змея.

— Берегитесь! — крикнул кто-то.

Темпл посмотрела вверх и увидела огромный серебряный диск, который рушился с потолка прямо на нее — на них всех.

Римская конница братьев Фонтана, бледных, как взбитые сливки, бросилась вперед прославленным клином. Темпл, Дэнни, Кроуфорд — все они были сметены прочь, точно щепки в бурном водовороте.

У Темпл хватило достаточно духу, чтобы не зажмуриться и увидеть, что двое спорщиков свалились, как кегли, раскиданные братьями. Сама же она — о, Господи! — вознеслась в воздух, будто женщина-вамп в музыкальной комедии, и оказалась на широких, безупречных, но, скорее всего, небезгрешных плечах парочки братьев. Она не могла оттуда рассмотреть имена на их лацканах и понять, кто именно ее спас. Очень жаль.

По краям сцены двое монтировщиков, мужчина и женщина, панически дергали за кабели. Под их совместным весом потерявшее опору НЛО чуть приподнялось и остановилось в полуметре над сценой.

Когда четверо братьев Фонтана взялись за кабели, точно прилежные, но туповатые звонари, механизм, наконец, медленно поплыл вверх, к колосникам, где ему и следовало находиться.

— Какой кошмар! — Дэнни Голубок совершенно забыл про ссору с противным директором шоу. — Деточка! — Он подскочил, глядя вверх, на Темпл, полными ужаса глазами. — Вас могло убить!

— Нас всех могло убить, — Кроуфорд Бьюкенен поднялся с пола со значительно меньшей грацией и скоростью, чем Дэнни. Его любимый кремовый костюм выглядел так, точно его долго топтали ногами. Он повернулся к Темпл с видом обвинителя.

— Нечего на меня смотреть, — сказала она, радуясь, что может взирать на Кроуфорда сверху вниз, как на букашку. — У меня в сценарии не было этого несанкционированного приземления.

— Мы все были в опасности, но наша дорогая мисс Барр оказалась прямо на линии огня, так сказать, — Дэнни протянул руки, которые Темпл приняла.

И приземлилась на пол мягко, точно пушинка-балерина. Тщедушный вид Голубка, как выяснилось, был обманчив: танцовщик оказался прочен, как рояльная струна.

— Это НЛО весит тонну, — сказал он раздраженно. — Я не понимаю…

Один из братьев, Ральф, съехал вниз из-под колосников по веревке, точно ангел, только без крыльев.

— Обрезан, — доложил он, показывая кабель.

— Саботаж! — немедленно поставил диагноз Дэнни и прищурился на юного Адониса, упакованного в костюм от Армани: — Мне нравится ваша серьга.

— Ничего особенного, — отмахнулся Ральф, не заметив ни намека, ни склонностей Голубка, зато прекрасно поняв значение обрезанного кабеля.

Темпл опять ощутила настоятельную потребность влезть между двумя мужчинами. Растолковать. Установить мир. Господи, благослови натуралов за то, что они остаются неполиткорректными, пока смерть не разлучит их.

Пока… смерть?

Она взглянула вверх, на НЛО, который поднимался, дергаясь, метр за метром, в ритме прилагаемых братьями усилий, похожем на плохую поэзию.

— Дэнни, неужели вы думаете…

— Абсолютно, дорогуша, — выражение его лица было совершенно серьезным. — Сначала лестница. Теперь эта… летающая тарелка. Мне катастрофически жаль, леди, но я боюсь, что цель всего этого — вы. Я же вам говорил, что это шоу будет убийственным.

Глава 22

На сцене — сатира!

— Не понимаю, — сказала Темпл. — Вы что, намерены состряпать из этого дело государственной важности? Это же всего лишь обычный театральный инцидент!

Она переводила взгляд с лейтенанта Ферраро на лейтенанта Молину, горячо надеясь, что все происходящее является ее бредовыми видениями, возникшими из-за удара НЛО по голове: не один, а целых два детектива из убойного отдела допрашивали ее, бедняжку. Опять.

Молина улыбнулась, а когда Молина улыбалась в ответ на какие-то речи Темпл, это всегда означало неприятности.

— Вы сегодня превзошли саму себя, — сказала Молина. — Сначала избежали участи божьей коровки, раздавленной непривязанным НЛО. А теперь у вас есть возможность пообщаться с представителями двух разных отраслей юриспруденции.

— А?.. — когда Темпл ничего не понимала, она всегда разыгрывала дурочку.

Помимо всего прочего, она все еще тряслась от того, что была на волосок от смерти, не говоря уже о нешуточной угрозе закончить жизнь в неприятной компании Кроуфорда Бьюкенена. Только представьте себе, каково было бы лежать в морге рядом с этим подонком!

Темпл чувствовала полную растерянность. Почему охрана прибежала и уволокла ее в этот уединенный кабинет сразу после происшествия? Она переживала, что была вынуждена покинуть сцену, когда Кроуфорд Бьюкенен начал визжать и грозить судом. Потушить разгоравшийся пожар было значительно важнее, чем присутствовать на очередном допросе. Эти допросы скоро сделаются дурной привычкой… И, кстати! Как эта вредоносная парочка так удачно оказалась в «Хрустальном фениксе»?

Пока Темпл хранила молчание, Молина кивнула Ферраро — все ясно, они сговорились, — и тот встал и распахнул дверь в соседнее пустое помещение.

Только вот помещение не было пустым. Во всяком случае, до того момента, когда человек, находившийся там, вышел, чтобы присоединиться к ним. Темпл он показался ничем не примечательным мужчиной средних лет в ничем не примечательном сером костюме из обычного магазина готового платья, с таким же простецким галстуком. Вот только его рубашка в голубую полоску отличалась белоснежным воротничком. Еще один коп? С подсознательным стремлением бросить вызов моде, пока вытягивает показания из подозреваемых?.. О, моя бедная больная лодыжка!..

Несмотря на свою интеллигентную рубашку, вошедший даже не потрудился поздороваться. Он прошел прямо к Темпл, с мрачным видом достал из кармана бумажник и распахнул его перед ее носом.

Черт. Темпл была слишком любопытна, чтобы не бросить взгляд. Не слишком удачное фото. Впечатляющая печать. Много мелких буковок.

— ФБР, — прочла Темпл крупные литеры вслух, на случай, если она разучилась читать и там на самом деле написано «IBM». Но, к сожалению, читать она не разучилась.

— Вы что, шутите? — она перевела взгляд на невозмутимую Молину.

Мужчина почти незаметно качнул головой, подкатил к себе секретарское кресло на колесиках и уселся напротив нее.

— Давайте поговорим, — предложил он.

— Давайте. Это я могу. Еще два дня назад я могла бы даже потанцевать и спеть песенку, — Темпл продемонстрировала свою распухшую лодыжку, которую она пристроила на выдвинутом нижнем ящике стола. — Итак, в чем я согрешила на этот раз?

За частой решеткой ресниц, оттеняющих глаза стального цвета, мелькнуло веселье. Только мелькнуло — и сразу исчезло.

— Очевидно, вы самая большая грешница в этом городе? — спросил он с каменным видом.

— Грешна лишь тем уж, что невинна, — ответила Темпл.

— К сожалению, это правда. Во всяком случае, пока, — совершенно неожиданно подтвердила Молина со своего места на другом конце стола. — Хм. Я имею в виду, безобидна. Единственное преступление мисс Барр состоит в том, что она притягивает к себе неприятности.

— Включая убийства? — поинтересовался фэбээровец.

Молина кивнула.

— Это что, по поводу того покойника, который упал с потолка? — осмелилась спросить Темпл.

Лейтенант Молина тут же набросилась на нее, как Полуночник Луи на приблудного сверчка, который оказался достаточно глупым, чтобы объявить о своем присутствии дружелюбным чириканьем:

— Вам стало известно что-нибудь новое?

Конечно, ей стало известно кое-что новое. Тем не менее, она не собиралась объявлять во всеуслышание, что и второй труп в казино опять оказался связан с ее знакомым. Фактически, жертва в «Хрустальном фениксе» была гораздо теснее привязана к Мэтту Девайну, чем давний покойник в «Голиафе» — к Максу Кинселле.

Пока Темпл раздумывала, что сказать, междоусобная конкуренция сыграла ей на руку.

Агент ФБР мотнул головой в сторону Молины, молчаливо приказывая ей заткнуться, и уставился на Темпл своим самым пронзительным взором.

— Убийство под контролем, мисс Барр. Наша беседа касается сатирического номера, который вы написали для «Гридирона».

— Моего номера для «Гридирона»?.. Вы что… — она поперхнулась, решив не обвинять фэбээровца в том, что он шутит. Он совсем не выглядел человеком, способным шутить. Похоже, он не способен был даже улыбаться.

Да и все они не лучились весельем. Темпл переводила глаза с одной гробовой физиономии на другую, пытаясь найти хотя бы проблеск человечности. Ее попытки провалились во всех трех случаях.

— Моего номера для «Гридирона»? — повторила она беспомощно. Тревога сделала ее голос звучащим в каком-то лягушачьем регистре. — Но это просто обычная сатира…

Ферраро стремительно приблизился к ней и буквально перевесился через серое шерстяное плечо фэбээровца:

— Что смешного вы находите в том, что мафия руководит крупным отелем в Вегасе?

— Я это выдумала! Я обыгрывала избитые клише Лас-Вегаса…

— И вместе с вами это делал кое-кто еще, — угрюмо вставила Молина.

Темпл повернулась к ней. Может быть, ей удастся заручиться толикой женской солидарности?..

— Но я действительно… Я пиарщица. Я придумываю всякие вещи. Основываясь на фактах, конечно. Но я беру эти факты, и смешиваю, и встряхиваю, и переворачиваю, пока они не выстроятся в ряд и не засверкают всеми цветами радуги. Мой сатирический номер просто показывает все в преувеличенном виде. Юмор предполагает гиперболу. В этом номере нет ни грамма реальных событий.

— Мы совершенно уверены, — сказала Молина веско, скорее, для своих коллег, чем для Темпл, — что убийство в «Голиафе» несколько месяцев назад было частью чего-то, вызвавшего убийство в «Хрустальном фениксе», то есть частью того же заговора.

— Заговора?.. — пискнула Темпл. Она знала, что рэкет и заговоры подпадали под юрисдикцию ФБР.

Агент кивнул, глядя на Темпл так, точно она была радужной форелью, неосторожно поднявшейся слишком близко к поверхности, а он — ястребом:

— Мне известно, что вы были близко знакомы с подозреваемым в организации… инцидента в «Голиафе».

Макс — организатор заговора? Я вас умоляю!..

— То есть, я изложила весь хитрый план на бумаге и включила его в сценарий шоу «Гридирона», которое весь город увидит через пару недель? Так, что ли?

— Вы сейчас работаете на «Хрустальный феникс», — услужливо подсказала Молина.

— Да, работаю.

— В котором еще один труп, — прорычал лейтенант Ферраро, — выпал из «Всевидящего Ока», точно крокодилова слеза.

Темпл нахмурилась. Да, совпадение.

— Вы… думаете, что бы ни происходило в «Голиафе», оно сейчас… перекинулось на «Хрустальный феникс»? — Боже, ну и фразу она построила!..

Эта фраза вызвала торжественные кивки со всех трех сторон, означающие то ли согласие, то ли удовлетворение от того, что Темпл, наконец, признала, что то, что ей инкриминируют, заслуживает обсуждения.

— Кое-кто там, — соболиные брови лейтенанта Молины вскинулись к потолку, — явно не желает, чтобы ваше шоу, или вы сами, продолжали… свою деятельность.

— Но мой номер совершенно безобидный, — снова запротестовала Темпл, по-настоящему сконфуженная, если не сказать, встревоженная этим торжественным триумвиратом представителей закона. — Это же просто смешно!

— Вы не слишком давно живете в Лас-Вегасе, — сообщила ей Молина, — так что позвольте уверить вас, что то, что вы и еще двадцать четыре миллиона туристов находите смешным, не всегда является таким безобидным, как вам бы хотелось. Лас-Вегас — это не Страна Чудес, и даже не Диснейленд. Он богатеет на искусстве выманивать у нормальных людей ненормальные суммы денег, заворачивая этот процесс в красивую и дорогую подарочную бумагу. Все эти помпезные архитектурные сооружения, отели, акры неона — это все веселый аттракцион новой виртуальной реальности, мультимиллионный карнавал, все чудеса, собранные в одном месте. И все это позволяет теневикам, ворочающим делами, поддерживать очень высокий рейтинг имиджа Лас-Вегаса, особенно сейчас, когда в маркетинговых играх главную роль начинают играть семейные ценности. Вы не сможете выжить в этой схватке, не будучи закованной в звонкий металл. И вы не должны дергать за хвосты заповедных денежных зубров, потому что можете получить копытом или рогами. В этом городе опасно швырять песком в глаза Сфинксу и наступать на синие замшевые штиблеты подражателям Элвиса.

Темпл все еще смотрела в потолок, к которому ее внимание привлек намек Молины на «Кого-то Там, Наверху». И этому «Кому-то», очевидно, не понравились и два трупа. Она нахмурилась:

— Короче, что-то в моем сценарии зацепило кого-то из сильных мира сего?

— Возможно, — Молина сложила руки на груди. — Или, возможно, тот, кто стоит за убийствами, заставил их нервничать, а ваш сценарий стал последней каплей.

— Этот серийный убийца явно помешан на высоте, — задумчиво сказала Темпл. — Вы думаете, что летающая тарелка свалилась тоже не без помощи этого типа?

— Типа, — проворчал Ферраро, — или организации.

— Коза Ностра? — Темпл не поверила своим ушам. — Еще одно клише! Это такой антиквариат, что его уже можно считать национальным достоянием!

— Не обязательно, — возразил Ферраро. — Пресловутые крестные отцы, возможно, нынче и вымирающий вид, но это не означает, что криминальных авторитетов не существует. Про них просто не пишут захватывающих историй в прессе, как раньше. Новые места для азартных игр сегодня сталкиваются с организованной преступностью, которой мы наелись годы назад. Сейчас это, в основном, яркие иностранные марки: японская якудза, например, или русская мафия.

— Кто мог принять мою буффонаду всерьез? Разве что псих какой-нибудь.

— Возможно, так и есть, — согласилась Молина.

— Вы имеете в виду натурального психопата?..

Молина повернулась, чтобы взять пачку бумаг, лежащую на столе.

— Психопат, решивший следовать плану, который вы так прилежно изложили в своем сценарии. — Молина хлопнула пачку на стол достаточно близко к Темпл, чтобы та смогла разглядеть знакомые строчки. Кто мог передать копам копию ее сценария? Ах, да, инициалы «К.Б.» говорят ли тебе о чем-нибудь, Квазимодо?..

Темпл потрясла головой, и это было ошибкой, потому что ее жест не укрылся от взгляда агента ФБР. Тот наклонился вперед в своем кресле, его безжалостные глаза впились в лицо Темпл так, точно собирались пригвоздить ее к стене:

— Как насчет ваших скрытых аллюзий на все эти тайные дела, имеющие место на военно-воздушной базе Неллис? — потребовал он ответа.

— Это именно что скрытые аллюзии — на то, что каждое телешоу обсасывает годами, только и всего. И что дальше? Завтра вы мне скажете, что кто-то оживил Элвиса?

— Ну… — начал Ферраро.

Темпл остолбенела.

— Нет… пока, — признал он с неохотой.

— Поверить не могу, что вы так всполошились из-за моих выдумок, — она взглянула на Молину. — Ну, ладно, моя схема захвата власти мафией и правда выглядит достаточно близкой к вашим предположениям насчет двух смертей в казино, но это чистое совпадение! Неужели вы не видите, что я просто припомнила все старые «желтые» сенсации и домыслы про Лас-Вегас и слепила из них одну большую, невероятную бредятину?

— А вы, мисс Барр, не видите, — ответил ей агент ФБР, — что Лас-Вегас — город непростой, город, в котором крутятся тонны денег и сталкивается множество интересов каждый день? Разве вы не видите, что интернациональные клиенты приезжают в этот город и светятся тут, точно приманка для акул? Возможность крупных преступлений в этих краях — вовсе не повод для смеха. Если у вас есть хоть капля разума, вы должны убрать свой номер из шоу.

— Вы что, все сговорились с этим мерзавцем Кроуфордом Бьюкененом?.. Он бы с удовольствием вычеркнул мой номер в последнюю минуту, но Дэнни Голубок просто озвереет, если потеряет свой главный козырь!

— Дэнни… Голубок? — повторил агент с отвращением и недоверием.

— Местный хореограф, — пояснила Молина. — Выдающаяся личность. В настоящее время он режиссирует эту комедию ошибок.

— Разумеется, это псевдоним? — осведомился агент.

Молина пожала плечами, а Темпл немедленно кинулась на защиту Дэнни:

— А вот и нет! Он носит это имя от самого рождения в Нормане, штат Оклахома — дольше, чем готов записать в своем резюме. Я это знаю совершенно точно, потому что как раз работала пиарщицей в «Песках», когда Дэнни там режиссировал большое шоу «Пески времени».

Агент только моргал, очевидно, подавленный красочностью развлечений Лас-Вегаса.

— Какова бы ни была известность Дэнни Голубка или его реакция на утрату ваших литературных упражнений, — вмешалась Молина, — совершенно очевидно, что ваше богатое воображение раздражает еще кого-то, кроме местной полиции. Мы не можем заставить вас последовать нашему совету, но мы вполне способны прикрыть всю эту продукцию, как плащик прикрывает эксгибициониста. И нам придется это сделать, если еще кто-нибудь этого не сделает другим способом — например, убив вас.

— Вы же не думаете, что эти несчастные случаи были направлены против меня? — недоверчиво спросила Темпл. — Да кто мог вообще предположить, что я пойду по лестнице? Что я возьмусь за эти перила?

Молина опустила взгляд в том направлении, в каком обычно это делал Кроуфорд, но явно не с теми же целями.

— Любой, знакомый с вашими обувными пристрастиями, вполне мог предположить, что вы будете цепляться за перила, поднимаясь по крутой бетонной лестнице на своих высоких каблуках.

— А как насчет свалившегося НЛО? — спросила Темпл. — Эта штука могла раздавить вместе со мной половину хористок. Не кажется ли вам, что это уже перебор, даже для Лас-Вегаса? И кто мог знать, что из-за Кроуфорда я схвачусь за кабель и дерну?

— Возможны два сценария, — предположил Ферраро из угла комнаты. — Один — устранить лично вас, и второй — разрушить все шоу. Возможно, они совпадают. В любом случае, некто, помимо нас, не слишком очарован вашими писательскими талантами.

— Я требую свободы слова, — Темпл сложила руки на груди. — Между прочим, я думаю, что у вас паранойя, и это я тоже отобразила в сценарии. Очень скоро вы начнете верить, что Элвис был после смерти тайно заморожен, а потом его воскресили, чтобы использовать в качестве убийцы Кастро.

Никто даже не улыбнулся. Вот в чем проблема силовых структур: усиленные занятия боевыми искусствами явно нарушают центры, отвечающие за чувство юмора. По-моему, ей срочно следует завязывать с этими уроками.

Разумеется, они ничего не могли поделать, даже с привлечением агента ФБР. Только беседовать, рекомендовать и предостерегать.

К тому времени, как Темпл, хромая, вышла из кабинета, в холле собралась небольшая толпа сочувствующих. Вообще-то, большую ее часть составляли братья Фонтана, которые и без присутствия остальных могли сойти за толпу.

Дэнни Голубок проследил за тем, как она хромает:

— Больше льда и полный покой, — приказал он.

Темпл вяло кивнула. Лодыжка у нее болела почти так же сильно, как голова.

— Мы доставим ее домой, — объявил Ральф, оперативно нагнувшись, чтобы поднять Темпл, как куклу Барби.

Вэн фон Райн стояла рука об руку с мужем, ее фарфоровое личико было нахмурено от беспокойства. Они поспешили за плывущей по воздуху Темпл и сопровождающей ее стаей Фонтана.

— Темпл! — воскликнула Вэн на ходу. — Эта женщина-лейтенант имела со мной неприятную беседу. Я объяснила ей, что отель раньше уже становился объектом подобных мерзких проделок, но она считает, что на этот раз все может оказаться гораздо серьезнее. Не исключен летальный исход… то есть, она напомнила, что, фактически, один труп уже есть.

Темпл не могла с этим не согласиться.

— Они узнали что-нибудь об убитом?

Ники нарушил свое вежливое молчание:

— Какой-то игрок по маленькой. Алкаш и любитель бить женщин. Другими словами, полный лох, которого вряд ли кому-то потребовалось убивать… разве что он узнал что-нибудь неудобное для кого-то… Я думаю, может, копы правы насчет схемы передела зон влияния.

— О, нет, Ники, только не это! — Вэн даже остановилась.

Вся компания Фонтана немедленно застыла на месте, как по команде, так что Темпл дернулась вперед и назад, сразу ощутив боль в потревоженной лодыжке. Человек, который болтается в воздухе, недостаточно устойчив, чтобы вовремя реагировать на перемену направления.

— Ай! — воскликнула она, не подумав.

Все тут же заквохтали столь сочувственно, что Дэнни Голубок мог бы ими гордиться.

— Пусть полиция сама занимается своими делами, — Вэн фон Райн погладила Темпл по плечу. — А вы поезжайте домой и хорошенько отдохните.

Темпл кивнула, не желая ни с кем больше спорить. У нее и без того хватало, о чем подумать.

Ники и Вэн отстали, предоставив Темпл ее судьбе в крепких руках стаи Фонтана. Они совершили круг почета по казино, представляя собой настолько поразительное зрелище, что даже никогда не прекращающийся звон игральных автоматов на некоторое время замер, чтобы насладиться картиной.

Темпл чувствовала себя, как Белоснежка на руках неестественно подросших гномов. И ей даже нравилось это новое ощущение, вызванное высоким положением: она могла смотреть на мир сверху, точно настоящее Всевидящее Око.

Надо же, она видела сразу все вокруг: ряды игральных автоматов, Хестер Полиэстер и Леопардовую Леди, обрабатывающих «одноруких бандитов» в углу, как китаянки в прачечной, прикованные к сверкающим стиральным и сушильным машинам.

Она могла в буквальном смысле обозревать карточные столы, бильярдные шары лысеющих мужских голов, склоненные в молитвах своему карточному богу. Кто-нибудь когда-нибудь изучал, интересно, связь лысины с азартными играми?..

Она могла окинуть взглядом лобби, где толпы туристов выстраивались в очереди к стойкам на регистрацию, за билетами на шоу, за всем, чем угодно, а в Лас-Вегасе вы можете получить хоть черта лысого… Иногда легально, иногда — не совсем.

Она даже могла рассмотреть с высоты зимний сад, зелень, усыпанную сотнями крохотных лампочек, и знакомую черную голову, плавно движущуюся меж фикусами с безошибочной грацией тигра в джунглях… нет, не тигра, а черного леопарда с глазами неземного изумрудного цвета…

— Эй! — Темпл попыталась вскарабкаться на широкие крепкие плечи кого-то из братьев Фонтана. — Эй, ты, там!..

«Ты, ты, чьи глаза как звезды…»

Так. Приплыли?.. Видения начинаются?.. Ей уже мерещится… нет… мерещится, что она увидела… Макса! Да, Макса Кинселлу, знаете такого? Живого, во плоти, в красках, ярких, как на бродвейском шоу, где яблоку негде упасть.

Темпл обнаружила, что не может выпрямиться во весь рост на плече брата Фонтана, несмотря на хорошо подбитые плечики пиджака — мешает неустойчивая лодыжка, и вообще у нее галлюцинации.

— Мисс Барр? — ее носильщик, сильно смущенный, смотрел на нее снизу, и его пиджак уже подвергся некоторому разорению. — Не надо так ползать по мне, вы можете навредить своей ножке…

Она может навредить вообще всему в своей жизни.

Темпл сползла обратно и посмотрела на свой озабоченный эскадрон гусар с извиняющейся улыбкой:

— Простите. Мне померещилось что-то… подозрительное.

— Где?!

Носы всей стаи немедленно задрались по ветру, как у гончих.

«Фи-фай-фо-фам, дух ирландца чую там. Мертвый он или живой, попадет на завтрак мой».[74]

— Я ошиблась, — быстро извинилась она, хотя была совсем в этом не уверена. Даже Макс Кинселла не заслуживал такого публичного разоблачения — со сворой братьев Фонтана, бегущих по его следу.

— Я полагаю, — сказала она плаксиво, — что мне надо домой. «Домой, домой, в Тару! Я подумаю об этом завтра. Ведь завтра будет новый день!»[75]

«И, честно говоря, дорогая, — добавила она мысленно, обращаясь к человеку, образ которого ей померещился в зимнем саду, — мне плевать!»[76]

Братья Фонтана, за исключением одного, державшего ее на руках, вежливо похлопали.

Ее имитация Вивьен Ли была оценена по заслугам.

Глава 23

Озерный Луи

На каком транспортном средстве бедной женщине с больной лодыжкой, вдобавок, измученной допросом сразу двумя детективами из убойного отдела и агентом ФБР, больше всего хотелось бы доехать до дому? Разумеется, на ковре-самолете. Плавный полет, нежный спутник…

Но, к сожалению, это был Лас-Вегас, а Темпл находилась под присмотром «Фонтана Инкорпорэтед».

Когда Ральф остановил черный, сверкающий и решительно лишенный нежности «додж вайпер» перед входом в «Серкл Ритц», где сегодня никто не встречал ее, чтобы увидеть экзотическое приземление, Темпл осталась сидеть, стиснув зубы, не уверенная, что все они еще на своих местах.

Зубы были целы, чего нельзя сказать о остальных частях ее тела — в частности, о позвонках. Когда Ральф обошел машину, чтобы извлечь ее оттуда и на руках внести в дом, она не возразила. Да у нее и голос пропал за те сорок секунд, которые понадобились «доджу», чтобы преодолеть расстояние в милю между «Хрустальным фениксом» и «Серкл Ритц».

— Классная берложка, — Ральф ухмыльнулся, глядя на неоновую вывеску часовни Нерушимых Уз, бросающую радостные отблески розового и фиолетового на соседний Стрип.

Он обернулся, чтобы бросить последний хозяйский взгляд на свой чудовищно безупречный автомобиль, сияющий, точно свежий деготь, и направил маленький брелок с кнопкой на темную зеркальную поверхность «доджа», включая сигнализацию. Очевидно, машина была общей собственностью младших Фонтана, выдаваемой по требованию. И, очевидно, забота о благополучии и комфорте Темпл отвечала этим требованиям.

Но она была очень далека от комфорта и благополучия, пребывая в самом дурном расположении духа. Мрачные размышления об оскорбленном сценарии, о самой себе, не менее оскорбленной, о человеке, страшно похожем на Макса, которого она заметила в саду, и о собственном положении увечной бедняжки, вынужденной зависеть от окружающих, не добавляли ей оптимизма.

Ральф открыл плечом дверь в вестибюль, придержал ее ногой, обутой в итальянскую туфлю, и развернулся боком, чтобы внести Темпл внутрь, не потревожив ее касаниями каких-нибудь беспардонных косяков и проемов.

Вечно полудохлый кондиционер «Серкл Ритц» встретил их дуновением тропического ветерка, влажного и еле ощутимого. Дверь захлопнулась, заглушив шум дорожного движения, доносившийся со Стрипа.

Темпл вздохнула.

Ральф улыбнулся улыбкой человека, хорошо выполнившего свою работу.

В глубине полутемного, отделанного черным мрамором вестибюля кто-то осторожно кашлянул.

Прежде чем кто-нибудь успел среагировать, из тени в углу выступила фигура.

— Простите за вторжение, со всем к вам уважением, я должен был прийти, чтобы сочувствие найти. Да будет ваше ухо к моим словам не глухо.

Ральфу это не понравилось:

— Что у этого придурка с английским? Я ни фига не понял. Он хочет мою серьгу или что?

— У него все нормально с английским, — рискнула не согласиться Темпл. — Это Нострадамус. Он не попрошайка и не грабитель, он букмекер.

— Две большие разницы, угу, — прорычал Ральф, опуская Темпл на пол, чтобы быть готовым к драке.

Она оперлась на прохладный мрамор стены у лифта и попыталась наступить на больную ногу. На удивление, нога выдержала, так что Темпл осторожно двинулась к Ральфу, чтобы помешать ему убить Нострадамуса в схватке за свою драгоценную серьгу.

— Я так понимаю, вы пришли, чтобы встретиться со мной, а не с Ральфом Фонтаной?

Букмекер снял свою шляпу, ностальгическую соломенную канотье с пестрой выгоревшей ленточкой, потемневшую от времени и пота.

— Рад вас видеть на ногах, — сказал он. — Я сегодня весь в бегах. Хочу упросить вас поехать туда, где друг обитает и плещет вода. В то место, что люди зовут Темпл Бар, где хочет Мотыга открыть гриль-энд-бар. Открытие бизнеса — сущий кошмар, но другу поможет хороший пиар.

— Мотыга, — повторила Темпл, припоминая. Имя было знакомое, потрепанное такое. — Вы имеете в виду старикашку из банды «Глори Хоул»?

Нострадамус обиделся. И храбро выразил неудовольствие, несмотря на бдительный взор Ральфа Фонтаны:

— Старость в глазах смотрящего, леди. Как и краса, ведь они же соседи. Может, вас это и удивит, но старости юность не избежит.

— Это правда. Я и сама уже это частично чувствую. Я просто имела в виду… ладно, чего Мотыга хочет? Поговорить со мной?

— Если не трудно добраться до бара, вы там обсудите схему пиара.

Ральф, продолжающий исполнять роль телохранителя, задумчиво потеребил свою серьгу в форме циркулярной пилы.

— Что-то тухловато звучит, — поделился он с Темпл. — Прямо-таки воняет дохлой рыбой.

Нострадамус с вежливой готовностью повернулся к нему:

— Несомненно, ваш нос вам не врет. В Темпл Бар ее множество, вот.

— Рыбы, — пояснила Темпл Ральфу. — Там много рыбы. Я слышала про этот… ресторан. Дедушка Джилл Даймонд, Восьмерка О’Рурк, дружит с Мотыгой Лонниганом.

— Все равно ни фига не понимаю, — нахмурился Ральф. — Какая рыба?

— Карпы, — объяснил Нострадамус. — Рыба плавает по дну — не поймаешь ни одну. — Он обернулся к Темпл с вежливым поклоном: — Завтра в полдень в Темпл Бар можно обсудить пиар. Если так удобно вам, я Мотыге передам.

— Я не смогу сесть за руль так скоро…

— Не беспокойтесь, пришлют шофера.

— Шофера?! — Ральф нахмурился и обернулся к Темпл, точно ревнивый муж. — Вы не потащитесь фиг знает куда с фиг знает с кем, одна, ни сегодня, ни завтра.

– «Шофер» — это просто выражение, — поспешно сказала Темпл. — Для рифмы.

Нострадамус улыбнулся извиняющейся улыбкой, но ничего не сказал. Темпл подумала, каково это — день за днем подбирать рифмы. Некоторые могут сказать, что день за днем рассчитывать ставки — уже достаточно, чтобы чокнуться. Одинаково умелый в математических подсчетах и в поэзии, Нострадамус был просто какой-то фигурой Ренессанса.

У Ральфа явно имелись еще возражения, он уже глубоко вжился в роль сторожевого пса, но тут с улицы донесся вой сигнализации.

Ральф пронесся через вестибюль и вылетел на улицу, на ходу нашаривая кобуру под мышкой, прежде, чем Нострадамус успел выдать очередной рифмованный куплет.

Темпл поспешно похромала следом, с Нострадамусом, галантно поддерживающим ее под локоток, хоть этот жест был чисто символическим и не слишком помогал ей.

Снаружи они увидели Электру Ларк, ее руки были подняты так высоко вверх, что гавайская накидка, которую она всегда носила, задралась выше ямочек на пухлых коленках. По контрасту с расцветкой «вырвиглаз», присущей всем ее нарядам, и ярко-розовой прической с ядовито-зелеными прядками, лицо хозяйки «Серкл Ритц» казалось белым, как бумага.

Возможно, причиной такого шока была черная блестящая «беретта», изумительно подходящая к вопящему сигнализацией «доджу». Полуавтоматическое оружие сидело в красивой итальянской руке Ральфа Фонтаны, как влитое, и было нацелено точно в бирюзовую райскую птичку на животе гавайской накидки Электры Ларк.

— Я только погладила бампер!.. — прошептала Электра непослушными губами. — А эта дурацкая штука начала орать… Я еле притронулась!

— Надеюсь, что это правда, — Ральф засунул оружие в кобуру и одернул пиджак, придавая ему прежний безукоризненный вид. — Надеюсь, что вы не заляпали его своими пальцами. Его только что помыли вручную, леди! Этот бэби полировался натуральными салфетками «шимми».

Темпл не стала говорить ему, что французское слово «chamois»[77] произносится как «шамми», а вовсе не как танец шимми, исполняемый танцовщицами топлесс.

Пока Ральф огибал автомобиль спереди, чтобы осмотреть бампер на предмет отпечатков пальцев, Электра поспешно обошла его с противоположной стороны и присоединилась к Темпл и Нострадамусу, продолжая держать руки вверх.

— Я его почти и не задела, — пожаловалась она снова.

Ральф заткнул сигнализацию нажатием кнопки и низко склонился к бамперу, придирчиво инспектируя каждый сантиметр.

— Сигнализация супер-чувствительная, — сообщил он удовлетворенно. — Стоит только не так посмотреть на нашего бэби — и она тут же сработает. Собственность братьев Фонтана. Любуйтесь, завидуйте, но руками — ни-ни.

Электра окинула говорящего высокомерным взором, которого он не заметил, и сказала:

— Ну, что ж, извините за любопытство.

Она повернулась к Темпл и, наконец, опустила руки. Куча титановых браслетов, звеня, свалилась с предплечий к запястьям, точно кольца Сатурна, собирающиеся покинуть орбиту.

— Вы в порядке, дорогуша?

Ее глаза обшарили Нострадамуса с подозрительностью матушки-наседки.

Темпл кивнула, уже слегка ошалевшая от слишком большой дозы разнообразных волнений.

— Нострадамус пришел по делу, а Ральф доставил меня домой из «Феникса». Честно говоря, я бы хотела уже, наконец, отдохнуть в тишине и покое.

— Сейчас вы отдохнете, — уверила ее Электра, беря под локоть, чтобы помочь вернуться в вестибюль. — Мы все, наконец, отдохнем, когда этот противный мальчишка со своей вопящей машиной удалится отсюда.

Ральф, все еще любующийся на сверкающие зеркальные бока «вайпера», ее не услышал.

Нострадамус водрузил свою соломенную шляпу на лысую голову и притронулся к полям, салютуя двум женщинам, исчезнувшим за дверями «Серкл Ритц».

Он выглядел очень довольным.

Меньше, чем через сутки, Темпл ждала в вестибюле «Серкл Ритц» — ноги предусмотрительно обуты в теннисные тапочки, сумка загружена всем необходимым и оттягивает левое плечо.

В течение этих суток она приняла долгую горячую ванну, за которой последовал долгий холодный компресс на больную щиколотку, пока она читала сто двадцать вторую главу «Зимней сказки» Марка Хелприна[78]. У Темпл была специальная полка для нашумевших книг, которые нужно было когда-нибудь прочесть, однако большинство из них так и остались нетронутыми. Но лирический, и вместе с тем эпичный роман Хелприна озадачил и заворожил ее. Начав читать, она совершенно забыла про братьев Фонтана, полицейских и Кроуфорда Бьюкенена, что само по себе уже заслуживало всяческого восхищения.

Утром она постригла ногти на ногах — еще одна вечно откладываемая забота, затем привела в порядок руки и почитала газеты в компании Полуночника Луи.

Чтение газет в компании Полуночника Луи заключалось в следующем. Она разворачивала газету, готовясь сосредоточиться на статье. Затем приходил Луи и вспрыгивал на листы, развернутые на ее коленях. После основательного утаптывания он, наконец, укладывался на них пушистой несдвигаемой массой, подмяв под себя так и непрочитанную статью, так что он чувствовал себя комфортно, а она не могла не только читать, но и двигаться и даже дышать. Фактически, она вообще ничего не могла делать — только чесать и гладить его блестящую черную шерсть, а он в это время мурлыкал, как целый пчелиный рой.

Когда ее ноги затекали до самых бедер, а газета бывала измята до полной нечитабельности, Луи зевал, потягивался, вставал и уходил.

Часто его прощальный соскок оставлял на ее бедрах следы от когтей, и тогда Темпл думала, что коты очень напоминают неверных сожителей, которые исчезают так же внезапно.

Несмотря на Луи, а, может быть, наоборот, благодаря его скрытой терапии, ее лодыжка теперь чувствовала себя почти нормально. Опухоль спала, и к полудню Темпл уже не терпелось вернуться на место преступления. Может, эта загадочная машина, которая должна отвезти ее на Темпл Бар, не появится? Так она думала с тайной надеждой, застегивая ремешок своих огромных, как будильник, наручных часов.

Когда часы воцарились на ее запястье, она была уже готова к схваткам, приключениям, песням и пляскам. Хватит просиживать диван, пора заняться делом!

Итак, она прохаживалась туда-сюда по вестибюлю, невзирая на свою лодыжку, в ожидании того, кто отвезет ее на деловую встречу с одним стариком, желающим открыть ресторан на Лэйк Мид, в пустынном месте, носящем ее имя, если не считать недостающей «р».

Пока она спускалась сюда в лифте, каждый звяк и бряк старой конструкции, кажется, укорял ее за то, что она оставляет без присмотра свои дела в «Хрустальном фениксе». И зачем только она согласилась на эту идиотскую поездку? Ну, понятно, что для пиарщицы на фрилансе еще один клиент никогда не бывает лишним. И понятно, что ей хотелось вчера проучить Ральфа Фонтану, который вел себя как натуральный доберман, готовый разорвать в клочки любое, самое безобидное, существо, посмевшее к ней приблизиться. А еще?..

Вдруг Ральф прав, — подумала Темпл, стоя в пустом вестибюле. Она собиралась поехать с незнакомым человеком к другому незнакомому человеку, в место, в котором никогда не была, чтобы обсуждать какой-то бизнес, в котором вовсе не была уверена.

А вдруг полиция тоже, не дай Бог, права? Вдруг Темпл стала для кого-то опасна? И этот кто-то устал ее предупреждать и решил остановить навсегда. Нострадамус мог быть просто невинной марионеткой в чужих руках, искренне считающей, что выполняет поручение Мотыги Лоннигана. А на самом деле — знаменитая фраза из детективов — все это подстава, и Темпл в ней играет роль простодушного лоха. Ну уж, извините, она не намерена исполнять роль лоха ни в чьих играх…

Снаружи послышался кашель автомобильного мотора. Хлопнула тяжелая металлическая дверца. Темная фигура появилась в дверях вестибюля. Солнце слепило глаза Темпл, позволяя различить лишь нечеткие очертания человека.

Темпл съежилась, прижав к животу свою огромную сумку — шесть фунтов, оттягивающих плечо.

В открытую дверь врывался горячий воздух с улицы, разрезая прохладную полутьму вестибюля, точно теплый нож брусок масла.

Темпл прокляла себя за доверчивость.

— Привет, — сказал незнакомец со смутно знакомым западным акцентом. — Едем в Темпл Бар? Я ваш шофер.

Темпл проковыляла по мраморному полу достаточно близко, чтобы разглядеть лицо.

— Джилл! Джилл Даймонд!

— Ага. Я отвезу вас туда и обратно. Прокатиться по пустыне — это очень круто, вам понравится. Надеюсь, вы ничего не имеете против тряпичного верха у машины.

Господи, как глупо Темпл себя чувствовала!.. Джилл Даймонд была чуть ли не миниатюрнее ее самой.

А машина, ожидавшая их у кромки тротуара, была чуть ли не меньше ее «шторма», но в другом роде. Необычное средство передвижения Джилл было древним джипом с полотняной крышей, когда-то выкрашенным в ярко-синий цвет, который солнце и песок выбелили до бледно-голубого оттенка самых любимых и самых потертых джинсов.

Темпл кое-как вскарабкалась в кабину. Сиденья были жесткими, как камень. Джилл совершила некие манипуляции с ручной коробкой передач, и джип рванул с места. Темпл чувствовала себя, скорее, ковбоем, скачущем на бледно-голубом коне, чем дамой в автомобиле. Она нацепила на нос темные очки и полезла в сумку за солнцезащитным кремом. А джип летел по Стрипу, а затем свернул на загородное шоссе.

Ветер свистел вокруг, как будто куда-то опаздывал. Разговаривать было невозможно. Джилл сидела рядом, ее волосы развевались, точно флажки, она вглядывалась в раскаленную даль без всяких гламурных аксессуаров, типа солнечных очков, и твердой маленькой рукой направляла свой джип к далекой линии горизонта.

Стальная полоса хайвея убегала назад, по сторонам летели голубые небеса и выгоревшая зелень обочин. Лиловые горы высились на горизонте, как зубчатый край завтрашнего дня, далекий барьер, удерживающий джип от того, чтобы унестись с карты прямо в небо.

Темпл неожиданно рассмеялась.

Во имя пустынных ящериц, эта перемена декораций… и средства передвижения… была по-настоящему захватывающей!

— Простите, что порастрясла вас, — сказала Джилл, когда джип, наконец, остановился напротив обветшалого деревянного строения на берегу ослепительно-синего Лэйк Мид.

— Все нормально. Здесь пустовато, а?..

— Вы часто бываете на озере Мид?

— Н-не совсем… Сказать по правде, это для туристов.

После осторожного спуска с горы — так Темпл про себя назвала сползание с непривычно высокой подножки джипа — они подошли к берегу озера.

Без сооружения величайшей в США плотины Гувера, уникального гидротехнического сооружения на реке Колорадо, всего в нескольких милях отсюда, не было бы здесь этой сверкающей водной глади, синей, как ляпис-лазурь, в обрамлении красноватой каменистой земли.

Озеро сверкало под лучами солнца — тысячекаратный сапфир, стиснутый каменной оправой пустынного ландшафта.

— Вид прямо космический, — заметила Темпл.

Джилл улыбнулась:

— Вы не первая, кому это пришло в голову. Помните сцену в фильме «Планета обезьян», когда капсула с космонавтом разбивается при посадке и падает в воду? Это здесь снимали. Так что пейзаж и правда сойдет за инопланетный, если посмотреть под правильным углом.

Темпл отвела взгляд от озера и посмотрела на Джилл:

— Вы не похожи на… э-э-э…

— Жену звезды? Не-а, не похожа. Я выросла в этой пустыне. Ездила в город только для игры в покер — я профессионально играю. Что вы улыбаетесь? Вы не верите, что женщина может профессионально играть в покер?

Темпл покачала головой. У Джилл это явно было больным местом.

— Нет! Я улыбнулась, потому что вы сказали «ездила в город» так, будто Лас-Вегас — такое место, куда провинциалы ездят за припасами.

— А что, — сказала Джилл серьезно и сморщила свой вздернутый носик. — Вы и правда можете купить там все, что угодно, даже припасы. Лас-Вегас вмещает в себя кучу всего, но, как по мне, он всего лишь сверкающий пупок посередине настоящей жизни. Посередине того, что действительно имеет значение: эта земля вокруг, все, что на ней, это время, и традиции, втоптанные в эту землю.

Темпл обернулась к обветшалому дому из некрашеных досок. Несмотря на его обшарпанный вид, благодаря откровенности Джилл, он вдруг сделался одним из отголосков легенды.

— Что там было раньше?

— Когда-то давно это был лодочный сарай. Хотя это полная дурость — открывать бар в таком месте, мне все-таки кажется, что Мотыга может и преуспеть. У парней большие планы на это место. Возможно, они даже купят колесный пароходик и устроят на нем казино… на невадской стороне озера. И аттракционы, все деревянные, как бы ветхие такие, как в городе-призраке… типа, натуральный вид, ну, вы понимаете.

Темпл опять улыбнулась, на этот раз, представив себе «натуральный вид» в понимании Лас-Вегаса. Эффект «натуральности» здесь достигался благодаря ненатурально огромным суммам и такому же количеству времени, и это без вариантов.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказала она, наконец. — Я сама делаю нечто подобное для «Хрустального феникса».

— Вот поэтому я и подумала, что вы сможете помочь Мотыге. Он обалденный повар, скажу я вам. А старая команда моего деда… они провели слишком много времени в пустыне. Пора им уже пожить по-человечески. Вписаться в нормальную жизнь.

— Восьмерка О’Рурк явно вписался, если не сказать больше. Вас не беспокоит, что человек в его возрасте играет в частного сыщика?

— Блин, конечно! Я провела всю юность, беспокоясь об этих старых болванах, в то время, как они тряслись надо мной. Но, когда им нечем заняться, я волнуюсь еще больше. Они как пожизненные заключенные, знаете, которые сидели в тюрьме, а потом получили амнистию. И вот мои парни выходят — а тут новый мир, и они должны в нем жить.

— Парни, — повторила Темпл с иронией.

Джилл серьезно кивнула:

— Они такие и есть. Пойдемте, я познакомлю вас с Мотыгой.

Они пошли к дому. Каблуки ковбойских сапожек Джилл зарывались в песок до самого крыльца. Выбеленные солнцем и ветром доски были мягкого пепельно-серого цвета, который нравился Темпл, и дощатая терраса, окружающая дом со всех четырех сторон идеально подходила для ужина на свежем воздухе — «аль фреско».

Над дверью висела вывеска, криво написанная от руки: «Гуляка Луи». Буквами помельче внизу было нацарапано: «Еда и веселье для всей семьи!».

Однако изнутри не доносилось ни запахов еды, ни веселого смеха и болтовни обедающих семей. А доносились оттуда стук молотков и визг пилы, разбавленные ругательствами.

Джилл сняла свою ковбойскую шляпу и взбежала по низким ступенькам на террасу.

— Эй, парни, кончайте выражаться, здесь леди! И это не я, джентльмены, а леди, чье имя носит эта пристань: мисс Темпл Барр собственной персоной!

Темпл стало даже стыдно предстать перед публикой после такого пышного вступления. Особенно в теннисных тапочках. Она осторожно прошла по некрашеным доскам террасы и шагнула в дом.

Голые лампочки свисали с потолка по периметру низкого помещения, заваленного досками, пилами и топорами. Несколько стариков трудились там, не покладая рук, точно семь гномов.

— Это называется — начать с нуля, — объявил один из них, вытирая руку о мешковатые джинсы и протягивая ее Темпл для рукопожатия. — Вот так я готовлю еду, и так же делаю ресторан. С нуля.

— Тут потребуется немало нулей, — добавил второй.

Все они побросали работу и принялись строить глазки Темпл, которая чувствовала себя довольно неловко. Она ведь раньше встречалась с ними мельком в стрип-клубе «Французские девочки», где у стариков был свой финансовый интерес, но не запомнила ни лиц, ни имен.

А сейчас, вот пожалуйста, она стоит перед ними дура-дурой, пытаясь понять, кто из них кто. Кроме джинсов, все они носили банданы — кто на шее, кто на голове — и подтяжки. Но одни были толстые, другие худые, некоторые лысые, другие все еще волосатые.

Она вспомнила местные россказни о банде «Глори Хоул» — эти легенды для пиарщика были просто подарком в старинной золотой обертке: как эти вот престарелые преступники, тогда еще простые ковбои, ограбили поезд, везущий груз серебряных долларов перед Второй мировой и зарыли добычу в пустыне; как они потом не смогли найти скалу Павшего Верблюда, которая служила опознавательным знаком; как десятилетиями скрывались в пустыне, в городе-призраке под названием Глори Хоул, в котором и выросла внучка Восьмерки О’Рурка Джилл. Как Джилл научилась играть в покер и поддерживала всю компанию на плаву, когда достаточно подросла, чтобы профессионально обыгрывать клиентов в Лас-Вегасе. Как потерянный груз был найден какими-то не в меру прыткими туристами, но к тому времени срок давности преступления для стариков прошел, и они смогли выйти на волю после своих долгих лет в пустыне. Как они превратили город-призрак Глори Хоул в аттракцион для туристов и заработали достаточно денег, чтобы распространить свое влияние в другом направлении. Например, открыть забегаловку на пристани Темпл Бар.

Все это пронеслось в мозгу Темпл со скоростью стрекозы. История отличная для пиара, но в данный момент проблема, как и с братьями Фонтана, состояла в том, чтобы как-то различать стариков.

— Вы, наверное, Мотыга, — начала она, обращаясь к тому, кто первым ее приветствовал.

— Умна, как змея, — прокомментировал тот, обращаясь к Джилл. — Немудрено, что она поймала всех этих убийц прямо на горячем. — Он снова повернулся к Темпл. — Я очень счастлив, что такая известная личность готова затуманить свою светлую головку делами моего неказистого домашнего ресторанчика. У меня тут никакого шика.

— Это хорошо, — уверила его Темпл, переступая через несколько лежащих на полу балок, чтобы осмотреться и оценить размер помещения. — Это называется — атмосфера.

— О да, этого у нас не отнять, — сказал другой старик. — В нашем возрасте атмосфера — все, что у нас имеется, кроме артрита. Питчбленд О’Хара, к вашим услугам.

— Не говори таких слов, Питчбленд, — предостерег еще один. — Какие от тебя услуги? Смех да и только.

— Питчбленд, — сказала Темпл. — Интересное прозвище!

— Шахтерский термин, мэм. Мы все немножко занимались геологоразведкой… в молодости. — Он застенчиво поник лысой головой. — Питчбленд — это урановая руда. Очень темная, почти черная. Такая, какими были мои волосы.

— Когда они у тебя еще имелись, — поддразнил четвертый старик, чья собственная белоснежная шапка волос оттеняла ярко-голубые, как озеро Мид, глаза.

— А вы — Дикий Синяк, — вспомнила Темпл. — Летчик!

По крайней мере, этого старика она узнала.

— Так меня кличут с младых ногтей, точно. И, да, люблю полетать, когда погода позволяет.

— Ага, — сказал Мотыга с добродушной усмешкой. — Давай-ка полетай немного вот на этой циркулярной пиле, братец, чтобы не затягивать с работой.

Его слова вернули всех к дружному труду на благо будущего ресторана. Впрочем, сей труд, как показалось Темпл, заключался в том, чтобы производить как можно больше шума с минимальным эффектом.

Мотыга засунул обкусанный желтый карандаш за ухо и вывел девушек на террасу, подальше от грохота.

— Джилли говорила, что у вас по уши работы в «Хрустальном фениксе», — сказал он после того, как все трое некоторое время вежливо таращились на озеро, стараясь не замечать стука молотка, воя циркулярной пилы, треска дерева и визга железа, доносившихся до них из бывшего лодочного сарая, будущего ресторана «Гуляка Луи». — Но, если вдруг вас посетит вдохновение, и вы придумаете какой-нибудь ход, чтобы отрекламировать мой маленький бизнес, я был бы очень благодарен. Парни из «Глори Хоул» хорошо платят.

— Здесь мало что можно придумать, — сказала Темпл, любуясь восхитительным видом на озеро. — Привлечь сюда народ будет трудновато. Впрочем, имя мне нравится. Не ваше, ресторана. Оно простое, и в то же время веет чем-то… Как оно пришло вам в голову?

— Просто, — Мотыга ухмыльнулся, показав невероятно белые и сияющие искусственные зубы. — Я сделал то, что делают все умные предприниматели: я его позаимствовал.

— О, Боже, — Темпл приготовилась пуститься в объяснения некоторых тонкостей коммерческой жизни. — Я надеюсь, что вы слышали о торговых марках? Это имя — не субъект чьего-то копирайта?

— Нет, если только вы не назовете меня копикэтом, — он ткнул пальцем в угол террасы.

Там сидел огромный, совершенно черный кот и чистил когти.

Не обращая внимания на свидетелей, он вытягивал лапу и растопыривал пальцы, выкусывая мелкие волоски между подушечками. Темпл сто раз видела, как Полуночник Луи занимается этим, и вот сейчас она снова наблюдала эту картину.

— Луи! Как ты сюда добрался?!

Кот взглянул на нее своими знаменитыми изумрудными глазами, которые невозможно подделать, и передернул белоснежными усами. Потом поднялся и сладко потянулся, припадая к нагретым доскам.

— Как сюда попал мой кот? — Темпл на этот раз обращалась к тому, кто мог ответить по-человечески, то есть, к Мотыге Лоннигану.

— Ваш кот?.. Я не знаю, как такое может быть. Этот кот принадлежал моему армейскому приятелю, который решил оставить рыбный промысел на Пьюджет-Саунд, уйти на покой и уехать на Фиджи. Он хотел отдать своего старого морского кота в хорошие руки на американской земле, но обязательно у воды. Короче, он выбрал меня. А это — Гуляка Луи.

— Вы уверены? — надавила Темпл. — Он точная копия моего кота, Полуночника Луи.

— Старина Винни приехал и отдал его мне в руки пару месяцев назад. Может, это такая ситуация, как там ее… Копенгальген?

— Доппельгангер[79], — машинально поправила Темпл.

Огромный черный кот независимо подошел к ним, чтобы обнюхать гостей.

— Что он у вас ест?

— Всех этих карпов, которых развели в озере, чтобы развлечь туристов. Отвлечь его от них никак невозможно, даже при помощи моей лучшей стряпни. Понятное дело, Винни водил траулер на ловлю лосося, так что этот парень привык к шикарному рыбному филе.

К этому времени кот терся о ноги Темпл так, точно они были старыми друзьями, и мурлыкал, как моторный катер.

— Вы ему явно понравились, — заметила Джилл. — Я тоже вижу, что Гуляка страшно похож на Полуночника Луи, но это не он.

— Вы что, знаете Луи?

— Ну, конечно! Он же жил в «Фениксе».

Темпл нагнулась, чтобы почесать кота под подбородком. Изумрудные глаза сладко зажмурились, точно, как у Луи, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что подбородок Гуляки как будто обмакнули в молоко.

— Нет, это не Луи! У него белая борода.

— Как у нас, — подтвердил Мотыга, с усмешкой почесывая седую щетину на своей челюсти. — День и ночь пашем в этом сарае, некогда побриться.

— В пустыне у вас тоже никогда не хватало для этого времени, — сказала Джилл нежно.

— К нам туда нечасто забредали леди. Ну, что, мисс Темпл, вы сможете что-нибудь придумать для нас и для «Гуляки Луи»?

— Конечно. Мы набросаем некоторый план позже, когда вы закончите ремонт. А сейчас, я думаю, мне следует как можно быстрее вернуться в «Хрустальный феникс». Прямо бегом.

— К чему такая спешка? — удивилась Джилл. — Мы еще не все обсудили…

Темпл внезапно увидела Джилл насквозь, как будто она была прозрачной. Вся эта экспедиция к Темпл Бар была спланирована, чтобы отвлечь ее, настоящую Темпл Барр, от темных делишек в «Фениксе». Но это не сработало — когда она увидела Гуляку Луи во плоти и шерсти, она все поняла.

— Я должна вернуться, во-первых, чтобы убедиться, что Полуночник Луи на месте, у пруда с карпами, и с ним все в порядке.

— А во-вторых? — спросила Джилл настойчиво.

— Во-вторых, мне нужно спасти мой номер от служителей закона, злодеев и Кроуфорда Бьюкенена.

У ее ног Гуляка Луи сопроводил это заявление громким одобрительным мявом.

Глава 24

Бывший отец

Мэтт закончил свою смену в КонТакте совершенно вымотанным, в ушах все еще раздавались звонки и голоса — далекие жалобы телефонной линии.

Тот, с передозом, будем надеяться, в порядке: Мэтт слышал на том конце провода сирену подъехавшей «скорой».

Суицидник — другое дело. С ним неясность. Так же, как алкоголики, люди, намеревающиеся совершить самоубийство, всегда обещают, что одумаются и начнут все сначала, но меняют решение, не успев повесить трубку. К тому же, у них есть привычка внезапно прерывать разговор. Несчастные, отчаявшиеся, эти люди одновременно жаждут внимания и уходят в глухую защиту, не называя своих имен.

Легко иметь дело со схемами, — думал Мэтт, — раскладывать людей по полочкам. В психотерапии по телефону есть плюсы для обеих сторон: звонящих она удерживает от того, чтобы сказать слишком много, слушающим сберегает нервы, не позволяя слишком сильно сострадать.

Вне зависимости от уникальности каждого, нуждающегося в помощи «телефона доверия», их случаи, в основном, укладываются в универсальную матрицу: суицид, дурные пристрастия, алкоголизм.

Мэтт криво улыбнулся.

Туфлеманка.

Уж она-то, по крайней мере, подходила под единственную в своем роде, уникальную колодку, Бог знает, какого размера. Ее одержимость тщательным документированием регресса женских ног из года в год, согласно изменению высоты каблука, делала ее чуть ли не комическим персонажем в ряду всевозможных нарко- и алкозависимых. Она могла бы проконсультировать Темпл по поводу некоторых туфлеманских вопросов. Была ли она просто чересчур восторженной, как все, кто охвачен страстью, или в этой страсти имелась крупица правды о ее сумасшествии, точно попавшая в туфлю песчинка, от которой невозможно отмахнуться?..

Только звук его шагов нарушал еле слышную музыку ночи — пение цикад и далекие отголоски моторов невидимых машин.

Но… Мэтт был обут в кроссовки на резиновом ходу, так что, по идее, он не должен был слышать легкое шарканье кожаных подметок по тротуару.

Он моментально засунул размышления о своей работе в дальний угол сознания. Лучше бы его преследовал незнакомец на автомобиле, чем незнакомец пеший. Человек в автомобиле бывает зависим от цивилизации — шин и ключей, светофоров и бензозаправок. Человек на своих двоих — гораздо более свободное существо, и более зловещее, в некотором смысле: охотник, преследователь, которому для ночных дел не требуется ничего, кроме самого себя и того, что он несет с собой. А что именно он несет?

Хотя, это может быть и какой-нибудь поздний прохожий, вроде самого Мэтта.

В три часа ночи?..

Мэтт сунул руки в карманы, чтобы удостовериться, что в них ничего нет, кроме его собственных кулаков и нескольких завалявшихся монеток, и обернулся.

Человек шел по улице метрах в пяти от него, не собираясь никуда сворачивать. Он был одет в деловой костюм — странный наряд для прогулок в данном пустынном месте в это глухое время.

Ну, по крайней мере деловой костюм был лучше какого-нибудь готичного одеяния, вроде монашеской рясы с капюшоном.

Скривившись от религиозных ассоциаций, услужливо подсказанных воображением, Мэтт посторонился, не желая, чтобы незнакомец догнал его на этой безлюдной улице, провоцируя на бегство или драку. Он отошел с края тротуара поближе к закрытым магазинам и пошел вдоль стены, пока не достиг большой витрины, залитой отраженным светом ближнего фонаря. Там он остановился. Теперь сам Мэтт выглядел некой готической фигурой — свет, струящийся сверху, сделал его облик подобным скелету.

В темном зеркале витрины химчистки отразился приближающийся незнакомец. Мэтт наблюдал за ним краем глаза. Тот сделал несколько шагов и остановился.

О, Боже. Мэтт повернулся к нему, настороженный, но пока еще не слишком-то встревоженный. Этому костюму, возможно, десяток лет, а его обладатель — просто бездомный, рыщущий по помойкам в поисках еды. Он явно не гангстер.

— Тебя весьма трудно было отыскать, — сказал человек.

Знакомый тембр голоса задел какую-то давно забытую струну в душе Мэтта.

— Да не очень, — ответил он осторожно. — Я просто работаю в ночную смену.

— К счастью, я тоже. Иногда.

Мэтт мог бы поклясться, что знает этот голос, но человек стоял в тени, и разглядеть его было невозможно.

— Зачем вы меня искали?

— Ты сам этого хотел.

Мэтт потряс головой в полном недоумении. Разговор зашел куда-то не туда.

— Кто вы такой?

— Какая забывчивость, — человек подошел поближе. Ближе, чем хотелось бы Мэтту, но его лицо все еще оставалось в тени.

Зато Мэтт мог рассмотреть фигуру. Сухой, поджарый тип, из тех, с кем не стоит связываться, хотя, кажется, не молодой. Может, это какой-то родственник покойного отчима, который услыхал, что Мэтт разыскивал Клиффа Эффингера, и теперь, когда тот мертв, желал узнать, зачем это ему было нужно? Возможно, он подозревал, что Мэтт как-то связан с убийством?..

— Эй, — сказал человек. — Я не могу понять, то ли ты чересчур доверчив, то ли чересчур беспечен. Ну, и?..

— Если не хотите это проверить, я вам не советую подходить ближе, пока не представитесь.

— Эх, Матфей-Матфей, а ведь я должен был бы оказать неизгладимое влияние на всю твою жизнь!

Мэтт остолбенел как раз тогда, когда, по идее, больше всего следовало собраться и бдить.

Этот голос, да еще назвавший его полным именем, вызвал в памяти мгновенный образ скромного кабинета, уставленного книгами, и поросший деревьями дворик за единственным окном. Очень красивый дворик, на самом деле.

— Буцек, — коротко сообщил человек, обрывая беспомощное барахтанье Мэтта в волнах воспоминаний. — Вспомнил?

— Господи, отче, я забыл!.. Я ведь действительно оставил свой телефон в семинарии, но они так мялись, я даже не думал, что вы со мной свяжетесь…

— Я бы и не стал, если бы дела не привели меня не куда-нибудь, а в Лас-Вегас. И мне как раз передали твое сообщение. Почему бы нам не возобновить движение? Пока мы тут стоим, «Серкл Ритц» не становится ближе.

— Вы знаете, где я живу?

— Ты оставил адрес.

— Да, точно. Но телефон и адрес КонТакта я не оставлял. Как вы…

— Я много езжу, и привык досконально все проверять. По работе.

Они пошли рядом — Мэтт и тот, другой, немного выше него ростом. Чувства Мэтта метались между такими же совместными беседами и прогулками по буколическим окрестностям семинарии в Индиане и этой темной дорогой домой… десять лет спустя.

Несмотря на то, что другие семинаристы не любили и побаивались отца Буцека за проницательность и строгость, Мэтт его всегда обожал. До тех пор, как…

— Вы оставили служение, — сказал он. Тоном обвинителя.

— Ты тоже, — напомнил Буцек. — Должен сказать, Матфей, что я удивлен. Удивлен и огорчен.

— Меня зовут Мэтт, и оставьте ваши увещевания тем, кому они могут пригодиться.

— Ух ты. Ладно, вернемся к настоящему времени. Я не так и не смог понять по твоему поведению, кто ты теперь: человек, который рвется встретить лицом к лицу потенциально опасного ночного незнакомца или милый католический мальчик, смиренно ожидающий, пока его ограбят.

— Я могу за себя постоять. На меня еще никто не нападал по дороге домой. До сегодняшней ночи.

— Ах, да, боевые искусства. Я помню, ты, придя в семинарию, уже был мастером. Вот не помню, что это было. Тайквондо? Карате?

— Все, что кажется подходящим в каждом конкретном случае, и я не имею в виду — на тренировке. Тренировки были тогда. А теперь я могу постоять за себя.

Буцек кивнул.

Отец Буцек! — настойчиво поправил внутренний голос. Некоторые вещи должны всегда оставаться неизменными: приходская церковь, рядом с которой ты вырос; Папа Римский; священник, который был твоим духовным отцом в семинарии. Это ты можешь отпасть, можешь отречься, как апостол Петр, можешь даже, по иронии судьбы, оставить служение в возрасте тридцати трех лет, но эти вещи должны оставаться неизменными. Буцек — порой потрясающий, вечно мудрый, с интеллектом, позволяющим ему видеть вещи насквозь. Отец Буцек, знавший даже то, в чем каждый семинарист боялся исповедаться.

— Там, в паре кварталов, «Бюргер Кинг», — сказал Буцек. — Пойдем, выпьем по чашечке кофе.

— Я не пью кофе по ночам.

— В трех кварталах отсюда есть бар.

— Вы хорошо осведомлены. Но я не хочу спиртного.

— Тогда пошли в «Бюргер Кинг». Во всяком случае, это более подходящее место для парочки бывших священников, чем бар.

Закусочная «Бюргер Кинг» была, к тому же, освещена гораздо лучше, чем бар.

Мэтт чуть не ослеп от бьющего в глаза света, но послушно встал в очередь рядом с Буцеком, как примерный заключенный, и взял обычный гамбургер и картошку-фри.

Буцек заказал себе сэндвич с курицей, который он как следует посыпал перцем и намазал сверху горчицей.

Они уселись за гладкий стол, на гладкие сиденья, созданные для того, чтобы посетители скользили по ним туда-сюда, приходя и уходя, в бесконечном круговороте.

Вокруг них люди болтали, жевали, стучали подносами, приходили и уходили. Хотите уединения? Притормозите, когда все вокруг спешат.

— Хорошо выглядишь, Мэтт, — Буцек сразу принял цивильную форму имени Матфей, как будто был рад стереть лишнее напоминание о их прежней жизни.

Он медленно пережевывал свой сэндвич, наклонив голову к столу, его лоб пересекали морщины, но не от беспокойства, а от постоянного поглядывания поверх сэндвича на Мэтта. И, возможно, от любопытства.

— Мне… непривычно звать вас просто Фрэнком.

— Ничего, зови. Мы провели столько часов за изучением теологии, служения, святости, этики… Догадываюсь, что я никогда не знал тебя толком, правда?

— Да и я вас, — Мэтт нехотя выволок вялый кусочек картошки из лужицы кетчупа, выдавленного им на бумажную тарелку из нескольких маленьких пластиковых пакетиков. Это выглядело, как свернувшаяся кровь. — Когда вы отказались от сана? Вы… женаты?

Фрэнк скривился, как будто на зуб ему попала куриная кость в сэндвиче:

— Отказался… вскоре после того, как ты закончил семинарию, так что я ветеран-отступник. Да, женат. Уже восемь лет.

— А она…

— Католичка? Да. Преподаватель музыки в школе. Вдова. Трое сыновей-подростков, — Буцек расхохотался так, как никогда не смеялся в семинарии — громко и, кажется, над самим собой: — Я по-прежнему духовный наставник, Матфей… Мэтт. Вроде как.

— А своих детей у вас нет?

— Нет, — ответил он коротко, закрывая тему.

«Не может или не хочет?» — подумал Мэтт. Но это его не касалось, так же, как ничего в его личной жизни — и в его душе — больше не касалось Фрэнка Буцека. Семинария для них обоих осталась в прошлом.

— А ты? — Фрэнк уже тянул через трубочку диетический лимонад из накрытого пластиковой крышкой бумажного стакана.

— Я ушел год назад. Работа на «телефоне доверия» была первой службой, которая мне подошла и на которую меня взяли. Работаю уже полгода. Мне нравится. Не слишком отличается от исповедей, особенно таких, как в старые времена — в затемненной кабинке с задернутыми занавесками. Надеюсь, что делаю доброе дело. А вы теперь кем работаете? Для бюро по трудоустройству мы, отставные священники, трудная задачка, да? Чересчур образованные, но не имеющие никакого опыта.

— Ну, я кое-что нашел, — сказал Фрэнк уклончиво. — Но скажи-ка, о чем ты хотел со мной поговорить?

— Это… м-м-м… — Мэтт отодвинул в сторону коричневый пластиковый поднос с едой и устроил локти на гладкой скользкой поверхности стола. — Личное. И это вообще не мое дело, но мне не дают покоя сомнения. Я хотел поговорить про отца Рафаэля Фернандеса.

— Хороший человек. Очень хороший священник.

— Рад слышать. К несчастью, я слышал о нем кое-что еще, с противоположной стороны, но… короче, его обвинили в развращении малолетних.

— Публично?

— Нет. В этом-то и проблема. Об этом знают, очевидно, сам отец Фернандес, и человек, который его обвинил. И я.

— Больше никто?

Мэтт угрюмо кивнул.

— Этот человек, если он жертва, конечно, подаст в суд?

— Да в том-то и дело. Он не жертва. Он шантажист, грязный шантажист, который ненавидит церковь и всех, кто с ней связан. Он убил свою старую тетку, чтобы завладеть ее имуществом, распял монастырского кота и донимал звонками непристойного содержания престарелую, и, к счастью, глухую как пень монахиню…

Фрэнк Буцек подскочил от этой литании, перечисляющей дьявольские деяния.

— Но он не подал в суд на отца Фернандеса за растление?

— Нет. Он в тюрьме, ожидает обследования на предмет вменяемости. Как по мне, он вменяем на сто процентов. Во всяком случае, мне так показалось, когда я туда ходил, надеясь вытянуть из него правду.

— Преступники и пострадавшие не говорят правды, Мэтт, даже себе самим. Они слишком многое теряют, говоря правду.

Эта мудрость была для Мэтта глотком чистого воздуха. Он склонился над столом и еще больше понизил голос:

— Вот именно. Этот человек не хочет признавать, что это обвинение было частью его тактики, призванной опорочить теткин приход. Я видел его в тюрьме, и… понимаете, Фрэнк… это было как интервью с дьяволом. Я не утверждаю, что церковь идеальна, или что все, кто к ней принадлежит, безгрешны, но… такая злоба, ненависть, такая неприкрытая враждебность… Я знаю, что его считают психопатом. Я знаю, что он злодей и преступник. Но я не знаю, лжет он или нет про отца Фернандеса. И он так и оставил меня в неведении. Чтобы я продолжал мучиться.

— Ты не кому не говорил про это обвинение?

— Нет. Я… да ну, в самом деле… Фрэнк, я затеял, так сказать, расследование. Сочинил историю, что приход собирается чествовать отца Фернандеса, сделать шоу под названием «Вся ваша жизнь»… и позвонил хорошей, доброй католичке из епархиальной конторы, чтобы узнать, где отец Фернандес служил раньше. Чтобы найти его сослуживцев и осторожно допросить их, не выдавая своей цели.

Мэтт внезапно обнаружил, что Фрэнк усмехается поверх своего сэндвича.

— Я врал, Фрэнк! Ложь во спасение, вроде бы, ради доброго дела, но я чувствую себя каким-то… скунсом. Это было легко! Я никогда не думал, что вызываю такое доверие.

— Это все хорошее воспитание. Полировка держится, даже если фундамент треснул. Добро пожаловать в реальный мир, Мэтт.

— Вы что — нисколько не шокированы?

— Кто я такой, чтобы быть шокированным? — мягко сказал Фрэнк. — Мэтт, у меня никогда не было семинариста, который был бы настолько искренним, настолько старательным, настолько верным и таким чертовски самоотверженным. Я всегда чувствовал, что из тебя мог бы получиться идеальный священник, но что ты никогда им не будешь.

— Вы всегда это знали? А почему вы мне не сказали? Позволили мне корпеть, потеть над книгами, проводить все эти годы…

— Никто не может указывать другому, что ему делать. Даже Бог не может. Следует позволить человеку дойти до всего самому, иначе он никогда не будет свободен. К тому же… я об этом не догадывался, но мое собственное служение было выстроено на песке. Следует уступить другим, Мэтт, путь по стопам Господа. Новому поколению.

— Может быть, женщинам, — добавил Мэтт, вспомнив бедное меньшинство без всякой рациональной надежды на принятие сана, этих девушек, изучавших теологию просто для себя, но истово. Их было много даже в его семинарские годы, а сейчас их, наверное, еще больше, и они могут потребовать большего равенства, даже в монастырях, несмотря на рушащий надежды папский запрет.

Фрэнк хлопнул ладонью по столу.

— Слушай, Мэтт, успокой свою гиперактивную совесть католика. Так получилось, что ты обратился к правильному человеку, и этот человек может помочь тебе выбраться из моральной ловушки, в которую ты попал. Назовем это последним наставлением от бывшего духовника, чей жизненный курс изменился весьма радикально. Во-первых, я могу поклясться, поклясться всеми святыми, какими хочешь, что отец Рафаэль Фернандес не проявлял ни единого признака педерастии в то время, когда я был его помощником в приходе Святого Розария двадцать пять лет назад.

Мэтт заерзал, собираясь что-то сказать, и Буцек добавил:

— И я смогу это доказать. Я потихоньку проверю все предыдущие места его службы в других приходах. Если будет хоть малейшая ниточка, я ее найду. Видишь ли, у меня тоже есть обязательства. Я знал отца Рафаэля задолго до того, как ты с ним познакомился. Я делил с ним приходскую службу. А теперь у меня возникла настоятельная потребность выяснить правду. И, в отличие от тебя, у меня есть возможность это сделать.

— Но как?.. — Мэтт почувствовал невероятное облегчение, хотя и не мог пока полностью поверить в такую легкую развязку.

Фрэнк улыбнулся:

— Да ничего такого. Просто я теперь работаю в ФБР.

И он подмигнул Мэтту.

Отец Фрэнк Буцек, отец Проныра, бывший отец Фрэнк подмигнул.

Глава 25

Полуночник Луи попадает впросак с Икоркой

Поскольку в «Хрустальном фениксе» теперь творились темные дела, я был вынужден спать и есть в своих прежних владениях. Я бы, разумеется, предпочел свою по-настоящему мягкую лежанку в «Серкл Ритц», но слишком многое (включая мою куколку, которой я столь многим обязан, и все такое) сошлось на «Хрустальном фениксе», чтобы я мог оставить его без присмотра.

К счастью, я могу делать и то, и другое (есть и спать) в одном и том же месте: под широкими листьями тропических лилий, окружающих мой личный пруд. Кое-кто может задать вопрос: почему, если темные дела творятся внутри отеля и казино, я прохлаждаюсь снаружи?

Во-первых, всякий нуждается в месте для отдыха. Плюс, я должен работать на земле[80], а это трудно сделать в помещении. Во-вторых, мне необходимо хранить инкогнито, тогда как я весьма известная личность, возможно, даже знаменитая, в окрестностях «Феникса» и внутри оного. Если мой знакомый силуэт будет замечен, это может породить ненужные слухи. Вдобавок, я оказался, в некотором роде, в безвыходном положении. Мне приходится скрываться не только от мерзких типов, творящих саботаж и преступления в «Хрустальном фениксе». Я также не желаю привлекать к себе внимание прелестной Икорки.

Она выказывает определенную тенденцию рыскать по отелю, охотясь на несчастное создание, которое ее породило. Если бы он знал раньше, он бы дважды подумал, прежде чем затевать какие-нибудь интрижки с ее мамашей, вот что я вам скажу. А поскольку он — это я, то утверждаю это со всей ответственностью.

По счастливой причуде ее маленького мозга, мисс Икорка не подозревает меня в том, что я и есть данный безответственный тип, хотя я подхожу под его описание по всем статьям. Самая тонкая задача — постараться сделать так, чтобы мисс Икорка не встретила меня в компании с кем-то, кто может случайно проболтаться и назвать меня по имени. А это практически невозможно в «Фениксе», где все вокруг меня знают и любят, начиная от хозяев и девочек-хористок, и кончая кучей братьев Ники, которые в последнее время носятся по всему отелю, по горло занятые непонятно чем.

Никому, наверное, не нужно объяснять, что сыщик, вынужденный большую часть времени прятаться, как мышь в норе, фактически, связан по рукам и ногам.

Итак, листья каллы предоставляли моему телу надежное укрытие, хотя я время от времени выскальзывал из-под них, чтобы подкрепить гаснущие силы свежим карпом.

Это, прямо скажем, становилось все труднее.

Неизвестно по какой причине, столь же загадочной, сколь возмутительной, маленькая мисс Икорка тоже избрала мой пруд излюбленным местом отдыха. Ни намека на врожденную кошачью грацию, никакого скольжения тенью по берегам — она просто открыто валялась на камнях, окружающих пруд, распушив хвост и помахивая им из стороны в сторону.

Для существа женского пола, выросшего на улице и знакомого с общепитовской сетью помоек, это просто поразительная наивность. Я почувствовал альтруистическую потребность предостеречь бедное создание, но взял себя в руки и не стал. Честно говоря, юность нуждается в жестоких жизненных уроках, а мисс Икорке это более чем необходимо. Показывая зубы, когти и тому подобные вещи старшим (уж не говоря о собственных предках), нельзя рассчитывать, что останешься безнаказанной.

Фактически, я все последнее время должно быть, вел поистине ангельскую жизнь, ибо, когда я задремал в своем скиту под листьями каллы, никем не замеченный, даже собственной не ведающей правды дщерью, и особенно ею, кто возник в сиянии солнца и белом одеянии на краю пруда? Кто же, как не шеф-повар Сонг собственной персоной!

Ослепительные лучи сверкали на широкой стальной поверхности его карающего тесака. Обычно эти тесаки используются для рубки таких вкусных вещей, как мясо, но шеф-повар Сонг, будучи азиатом по происхождению, рубил им также и овощи, а однажды я даже заметил несколько кусочков грибов, осквернивших зеркально-гладкое, острое, как бритва, лезвие!

Когда повар Сонг крадется к пруду, держа в руках карающий меч (или тесак), я всегда спасаюсь бегством с замечательной сочной морковкой в зубах. Мои морковки вкусны, и даже иногда имеют оранжевый оттенок, но еще у них есть чешуя и плавники. Никто не охраняет императорских рыб кои так преданно, как шеф-повар Сонг. И никто не может так искусно слямзить самые нежные куски прямо из-под носа и тесака шеф-повара Сонга, как Полуночник Луи.

Так что мисс Икорка совершила непоправимую ошибку, развалясь у пруда на глазах у повара. Я-то знал, что она обделила себя навеки, предпочитая великолепной свежатинке искусственные, отталкивающе-зеленоватые, Бастет знает из чего слепленные гранулы из коробки с «Кошачьим счастьем». Но шеф Сонг этого не знал. Он знал только, что наша порода — заклятые враги его обожаемых и всячески лелеемых толстеньких питомцев. К тому же, ему было известно, кто тут главный мастер по части рыбалки. Так что дайте только Сонгу увидеть нечто черное — он тут же впадает в ярость.

Поэтому сейчас, обнаружив у пруда прекрасно видимую Икорку, он тут же с проклятьями схватился за свой тесак.

Я не мог выдержать такого зрелища, поэтому зажмурился. Икорка была обречена. Сейчас он вырежет ей сердце. А также печень, почки и все остальные жизненно-важные органы. Я бы посоветовал особо брезгливым клиентам избегать заказывать еду в ресторане «Хрустального феникса» в последующие несколько дней.

Однако, не услышав ничего такого — ни душераздирающих воплей, ни звона тесака о камни, ни новых проклятий, я удивился и рискнул приоткрыть один глаз.

Мисс Икорка встала навстречу грозному повару и потянулась к нему с нежным мяуканьем.

О, я вас умоляю!.. Этот акт святой невинности ей не поможет.

Шеф-повар Сонг еще сильней прищурился и оглядел Икорку с ног до головы. Я не могу его за это осуждать — она чрезвычайно хорошенькая штучка.

— Худая, — объявил он.

Я и сам предпочитаю полненьких.

— Глаза… золотые. Не зеленые.

Ну, извините, я не виноват.

Мисс Икорка уселась у его ног, такая нежная, тихенькая и аккуратненькая, обвив хвостиком ножки, как будто мухи не обидит.

Шеф-повар шагнул к пруду и быстро пересчитал плавники. Жадная банда в рыбьем обличьи немедленно столпилась у берега, ожидая своего любимого угощения — несъедобных гранул, продающихся по квотеру за горсть в автоматах, установленных вокруг пруда для постояльцев отеля.

Шеф Сонг, будучи шефом, знал трюки, позволяющие извлечь эту дрянь из автомата, не скармливая ему монету. Он посыпал мерзкие катышки прямо в ненасытные рыбьи пасти.

Несколько штук упали на камни и покатились. Мисс Икорка издала тоненькое жалобное мяуканье, догнала один катышек и слопала.

— Странная котик, — удивленно выпрямился повар. — Не хотеть рыб, хотеть рыбный еда.

Она подняла голову, посмотрела на него своими огромными, золотыми, точно карпы, глазами и нежно мяукнула.

— Хорошая котик, — он погладил ее маленькую головку, такую же черную и грешную, как ее душа, рукой, свободной от тесака.

Она деликатно понюхала его пальцы и лизнула один из них.

Мой желудок чуть не вывернулся наизнанку. То же самое, видимо, случилось с шефом Сонгом. Он убежал к себе на кухню так быстро, как любая уважающая себя личность, столкнувшаяся с подобным извращением в семействе кошачьих.

И все же отлично разыгранная сцена полного равнодушия к рыбе, похоже, спасла ее шкурку. Я должен отдать должное чертовке, она умна.

Но она не воспользовалась своей удачей, чтобы стащить карпа и сбежать, как это непременно сделал бы я. Нет. Она уселась, преданно глядя на дверь, за которой скрылся повар, как будто созерцала врата храма. Да хватит уже придуриваться, детка; твоя аудитория свалила, остался только я, а меня не впечатляют все эти дамские кошачьи штучки!

Фактически, она прогневала фортуну, потому что дверь открылась, и шеф Сонг вновь появился у пруда.

Я съежился. Если он поймет, что Икорка обнаруживает склонность болтаться по окрестностям, он немедленно расправится с ней!

Тесака у него в руках не было, но я подумал, что он, возможно, приготовил какую-нибудь веревку, чтобы поймать эту дурочку и отправить в приют для бродячих животных.

Не успел я развить эту мысль, как шеф склонился над Икоркой. В какой-то момент я даже вообразил, что он ей поклоняется. Факт тот, что он принес ей жертву! Две, фактически. Я увидел две фарфоровые плошки бело-голубой расцветки.

Мисс Икорка углубилась в одну из них, поощряемая непереводимым воркованием повара.

Отрава. Все еще хуже, чем я думал. Я встал, готовый выполнить свой отцовский долг, пусть забытый, и предостеречь маленькую вонючку.

Шеф Сонг выпрямился, и в его руке сверкнул тесак.

Что я мог сделать? Подвергнуться экстремальному риску? Он необходим при моей работе и половой активности. Я припомнил, когда мне в последний раз требовалось противоядие. Это было старое дело, в котором тогда оказались замешаны некоторые недружелюбные фигуры, называемые койотами. Так что мне известна одна травка, заставляющая жертву выблевать отравленную еду. Она неприятна на вкус и имеет еще более неприятный запах, но мисс Икорке определенно нужен урок на будущее.

Как только повар уйдет, я укажу ей на ее ошибку, а потом героически препровожу пострадавшую в ближайшему табачному киоску, чья продукция гарантирует самому прожорливому едоку избавление от токсичного содержимого желудка.

Шеф Сонг, кивая и улыбаясь, точно робот-убийца, наконец, удалился с места преступления.

Я только собрался начать выполнять свой план, как мисс Икорка сорвалась с места и поспешила за ним. После виртуозного исполнения нескольких тошнотворных трюков, вроде обвивания его ног своим хвостом и потирания всем телом о штанину, она была приглашена внутрь.

Неужели травести настолько неотразимы?

Мне вечно приходится либо тайно проникать, либо вламываться силой в «Хрустальный феникс». Это единственный правильный путь. И он всегда был таким, и таким останется.

Я приблизился к покинутым плошкам. Фу. Фу?.. Жутко пересоленные, наверное, типа «Кошачьего счастья»… мелко нарубленные кусочки курицы, креветки и… икра! Другая плошка содержала в себе прозрачную жидкость. Я понюхал ее, ожидая встретить серную кислоту или другую смертельную субстанцию. Вода. Просто вода, с легким запахом минералов и других полезных для здоровья элементов. Бутилированная вода! Что это за декадентское угощение? Никакой отравы, одни деликатесы. Что случилось с родом человеческим?!..

Я подошел к пруду и посмотрел в холодные глаза дюжины рыб, гладкие, как мрамор. Все эти карпы теснились прямо у берега, как будто мечтая попасть в мои объятия.

К несчастью, у меня пропал аппетит.

Глава 26

Старый матрац короля

Курсор на экране компьютера мигал быстрее, чем пульс.

Ничто так не раздражает писателя, когда в голове пусто так же, как на экране, а этот беспокойный курсор подначивает, подначивает, торопит, требуя поскорее заполнить строчку пикселями, выдать строй букв…

Темпл собиралась написать план пиар-компании для «Гуляки Луи». Каждая новая компания рождает клубящийся вихрь новых идей, но сейчас вихрь в ее голове был совершенно безыдейным. Все ее мысли были поглощены связью Джерси Джо Джексона с бандой «Глори Хоул» и отелем «Дерево Джошуа», который потом стал «Хрустальным фениксом». Ему принадлежала «Обитель Призрака»; некоторые думают, что он и сейчас там живет.

Обрывки идей крутились у нее в голове, как белье в стиральной машине. «Феникс» и призраки, город-призрак и старые времена, добыча золота и серебряные доллары, парки аттракционов и… Ничего не складывалось.

Когда телефон на столе рядом зазвонил, она с облегчением схватила трубку, радуясь, что может отвлечься.

— Темпл?

О, нет!.. Это не отвлечение, это мучение.

— Да, Кроуфорд.

— Рад, что застал тебя дома.

— Я тоже рада, что я дома.

— Вот и оставайся там. Я не хочу, чтобы ты опять совала свой нос в шоу. Между прочим, это опасно.

— Меня Дэнни Голубок пригласил участвовать в репетициях, а он, между прочим, режиссер. Он, а не ты.

— Ну, а я отменяю приглашение. Можешь считать это предостережением.

— Предостережением? Ты что, мне угрожаешь?

— А то! Если ты хотя бы одной своей опухшей ногой ступишь на сцену, я подам в суд за нанесение морального вреда.

— Это когда ты описался от страха, и твой костюмчик пострадал?

— Короче, ты меня поняла. Держись подальше, или я всех засужу. Я говорю серьезно. У меня постоянные боли в сердце с тех пор, как твой НЛО сорвался и чуть не пришлепнул меня и половину актерского состава.

— Это не «мой НЛО», а элемент декораций. Как ты можешь обвинять меня в том, что он сорвался, когда ты сам меня истерически толкнул, да так, что я была вынуждена схватиться за этот кабель?

— Я никого не обвиняю, но я подам в суд на всех, с кого можно стрясти денег: на «Хрустальный феникс», на Вэн фон Райн и Ники Фонтану. И на Дэнни Голубка. За преступную халатность.

— Очнись! Полиция думает, что этот несчастный случай был подстроен!

— А мне какая разница? Есть случай, есть пострадавший — я. Думаю, миллионов шесть можно получить за моральный ущерб.

— Кроуфорд! Не будь жопой! Ой, прости. Этого от тебя невозможно требовать. Но хотя бы не тупи! Ты же утопишь «Гридирон» и весь свой гениальный сценарий!

— Нет, не утоплю. Дэнни Голубок все равно уже раздербанил все номера, как Тузик грелку, расшвыривает репризы направо-налево, а то, что осталось, превращает в бред собачий. Этот мелкий извращенец ходит там, как Гитлер на высоких каблуках, топчет все мои лучшие идеи — это, видите ли, «не сработает»! Да что какой-то балерун может понимать в писательском ремесле?!

— Дэнни Голубок в последнее время балету предпочитает чечетку и джаз. К тому же, он поставил несколько самых успешных шоу в крупнейших театрах на Стрипе.

— Давай-давай, защищай его. Если ты — лучший его адвокат, я его засужу только так.

— Короче, ты позвонил для этого? Чтобы угрожать?

— Нет, я позвонил сказать, чтобы ты держалась подальше от «Гридирона». Если ты называешь это угрозой — твои проблемы.

— Кроуфорд, ты же сам втянул меня в это дело практически против моей воли!

— Ага. А потом я решил, что могу выкинуть твой номер в помойку, и именно так бы и сделал. Я не знал, что Голубок уцепится за него, как жаба за лист кувшинки.

— Ты… планировал выкинуть мой номер в помойку? Почему?

— Потому что это мое шоу. Я собирался написать его сам, от начала и до конца.

— Тогда для чего было просить меня, умолять, вытаскивать меня из дому в «Лас-Вегас Скуп» на выходных, чтобы я там потела и стирала пальцы до кости?

В трубке внезапно наступила красноречивая тишина.

— Может быть, мне просто хотелось тебя увидеть, — сказал, наконец, Кроуфорд своим самым загадочным тоном.

— Не придуривайся. Зачем?

— Чтобы ты попрыгала, — признал он. — Ишь ты какая, каждый год, видите ли, она пишет для «Гридирона» вступление и финал! На этот раз ты должна была явиться на шоу, приготовившись раскланиваться, а там — опа! — твоих номеров-то и нет. Вот только этот чертов кривляка Дэнни Голубок влез со своим…

— Какой мерзкий трюк! И почему меня это не удивляет? Мне кажется, я заранее все знала, еще когда ты меня уговаривал.

— Слушай, — голос Кроуфорда понизился и сделался глубже, так что теперь звучал, как гул статики в проводах. — Возможно, я планировал подшутить над тобой, но сейчас это уже не смешно. Некоторые сильные мира сего весьма недовольны чем-то в твоем номере. Они оставляют сообщения — мне, как будто я виноват, и все такое! Я получил несколько угроз на свой автоответчик. Анонимных. Они хотят, чтобы твой номер убрали из шоу. Может быть, они даже хотят, чтобы ты вообще исчезла с глаз долой. Я говорю тебе, держись подальше от «Гридирона» и «Хрустального феникса». Если ты не послушаешь и что-то случится, можешь пенять на себя. И не говори потом, что я тебя не предупреждал. И я это делаю после того, как ты меня чуть не угробила своим НЛО!

— Кроуфорд, ты говоришь, что кто-то хочет закрыть шоу из-за моего номера?! Но почему? Что в нем такого?

— Очевидно, он просто не слишком смешной, как я и говорил Голубку. И сейчас те, кому положено, это заметили. Так что держись подальше. Я тоже собираюсь уйти на дно, пока горизонт не очистится.

И он повесил трубку, не прощаясь.

Темпл смотрела на экран своего компьютера, где красовалась одинокая строка: «Гулянки в «Гуляке Луи» никогда не…».

Под обычным свинством Кроуфорда она почувствовала настоящий страх. В своей идиотской манере он предупредил ее об опасности и посоветовал делать то же, что собирался сделать сам: отказаться от «Гридирона».

Так. Это его дело — отказываться или продолжать. Что будет, если на подготовке шоу останется один Дэнни Голубок? Он справится, несомненно. К тому же, летучий полк братьев Фонтана стоит на страже, патрулируя каждую щель в «Хрустальном фениксе». Джонни Даймонд исполняет юмористическое попурри, которое она написала, и уж с ним-то точно все будет в порядке: вряд ли кто-то посмеет тронуть такую звезду, как Джонни… Но все-таки, во имя всего святого, что же такого угрожающего присутствует в ее номере?

И, если все-таки несчастные случаи были подстроены для того, чтобы отменить шоу, те, кто это сделали, забыли старое правило: шоу маст гоу он! Такие бойцы, как Дэнни и Джонни, а также актерский состав энтузиастов вряд ли согласятся так просто уйти со сцены из-за дурацких инцидентов. Если только эти «инциденты» не включают в себя убийство человека, упавшего с потолка, отчима Мэтта — Клиффа Эффингера.

Темпл нажала кнопку «save», сохранив чепуху на своем экране, и дала ей имя «2Луи».

Неудивительно, что она перепутала черного кота на Темпл Бар с Полуночником Луи: в последнее время она так редко видела своего четвероногого компаньона, что почти забыла, как он выглядит. Фактически, последний раз они виделись в «Фениксе»…

Темпл закрыла программу и выключила компьютер и монитор. Последние светящиеся буквы исчезли.

Чего нельзя было сказать о длинной строчке светящихся и пульсирующих вопросительных знаков в мозгу Темпл.

Район, в котором жил Восьмерка О’Рурк, нисколько не изменился: он был все таким же гопническим.

Темпл оглянулась на свой аквамариновый «гео-шторм», стоявший у потрескавшегося тротуара, точно сверкающая синяя бабочка, только что опустившаяся на землю. Ей очень не хотелось оставлять свое сокровище без присмотра в этом жутком квартале среди ржавого металлолома на колесах.

Она остановилась перед входной дверью, потом нажала на древний звонок. Кнопка была покрыта сотней слоев облупившейся зеленой краски.

Ожидая ответа, Темпл смотрела сквозь внешнюю сетчатую дверь на внутреннюю деревянную, такую же облупившуюся и зеленую, покрытую сложным узором трещин, оставшихся в краске. Потом позвонила снова.

Надо было предварительно созвониться, — подумала она запоздало. Но, выйдя из «Серкл Ритц», она еще сама не знала, в какую сторону двинется.

Третий звонок, как и два предыдущих, не поколебал сонную тишину приземистого оштукатуренного дома под крышей, засыпанной гравием. Древний кондиционер наверху механически гудел в чердачном окне.

Дверь затеняли кривые кусты с листьями, настолько объеденными насекомыми, что определить их вид было невозможно. Темпл ждала, переминаясь с ноги на ногу в своих теннисных туфлях, и наблюдала, как мелкие красные муравьи движутся гуськом к порогу из трещины в асфальте.

Тяжелая деревянная дверь крякнула и отворилась.

Восьмерка О’Рурк стоял в проеме, моргая на свет.

— Надо было сначала позвонить, — сказал он. — Я по ночам работаю, днем отсыпаюсь. Погоди, рубашку надену.

Он исчез в доме, предоставив Темпл самой открыть внешнюю дверь с дребезжащей сеткой и пройти внутрь.

Дом встретил ее точно таким же затхлым духом, как и в предыдущий визит — все старые дряхлые дома пахнут похоже. Восьмерка появился, застегивая пуговицы на полиэстровой рубахе неопределенного цвета.

Темпл пошла за ним по тускло освещенным коридорам сквозь череду темных комнат в тот же самый кабинет с письменным столом размером с бильярдный и горизонтальными щелями окон под самым потолком.

Он включил верхний свет и уселся за стол:

— Ну, так что за дела?

Темпл села в зеленое кожаное кресло с комковатым сиденьем, пришедшее сюда из какого-то винтажного кабинета пятидесятых или со свалки, и попыталась придумать какое-то резонное объяснение своему визиту.

— Я вчера ездила в «Гуляку Луи»…

Восьмерка кивнул, возясь с последней пуговицей, второй от воротника. Рубашка была, оказывается, бледно-зеленого цвета.

«Под ней майка, — подумала Темпл. — Кто носит майки в наше время, да еще в такую жару, как в Лас-Вегасе? И это даже не современная модель из каталога «Sears», с короткими рукавами и v-образным вырезом, а натуральная «семейная» майка, какие носили в невинные времена до Кларка Гейбла и фильма «Это случилось прошлой ночью». Точно, Восьмерка и парни из банды «Глори Хоул» были из тех времен, тридцатых годов… и вот они оказались в девяностых, которые предпочитают Кельвина Клайна «семейным» майкам и семейным ценностям… Может, — подумала она, — Кроуфорд Бьюкенен тоже носит майку. Цвета детской неожиданности. Это бы подошло к его трусливому характеру».

— Ну, и что ты об этом думаешь? — спросил Восьмерка. Он зажег сигару, которая выглядела как лапа добермана, пораженная гангреной.

Темпл удержалась от того, чтобы начать разгонять ладонью дым. Все равно запах от этой сигары был еще хуже дыма.

— О чем?.. А, о ресторане! Интересный. Имя неплохое. Требуется много работы.

Восьмерка кивал после каждого ее краткого предложения.

Темпл подвинулась вперед в кресле:

— У этого ресторана имеется довольно много перспектив. Особенно, если… ну, если я, то есть, мы, будем плясать от вашего прошлого в банде «Глори Хоул».

Он поперхнулся, выдохнув целое облако синевато-серого дыма.

— Ты предлагаешь… привязать его к городу-призраку?

— Тематически. Да, тематически. Смотрите сами. У вашей банды достаточно местного колорита даже для мега-сити вроде Лос-Анджелеса не говоря уже о Лас-Вегасе. Возьмем само название «Гуляка Луи». Оно сразу отсылает нас к просторечью, ко временам джаза, ваннам, наполненным водкой, к парням с наплечными кобурами и портсигарами и их дерзким подружкам в чулках с подвязками.

— Ванны были с джином.

— А я что сказала?.. Ну, простите, перепутала.

— Во времена сухого закона мы все были еще дети, — сказал Восьмерка с сомнением в голосе.

— Ну да, но ведь вы уже были! И Джерси Джо Джексон тоже ведь был?

— Этот скунс! — Восьмерка так разволновался, что с размаху затушил свою сигару в зеленой стеклянной пепельнице размером с поднос, стоящей на краю стола.

Темпл возблагодарила всех богов.

— Скунсы могут быть о-о-очень колоритными, — сказала она с нажимом.

— Ага, если кому-то нравится черно-белое, как тюремная одежонка.

Темпл улыбнулась:

— Ну, вы поняли, что я имею в виду? Заключенные! Вы и ваши приятели о-о-очень колоритная банда! Насчет Джерси Джо Джексона…

— Он подох, а мы нет.

— И это к лучшему. Мы можем… э-э-э… эксплуатировать его легенду, не задевая никого из живых.

— Мы?

— Ну… хотя бы подумайте об этом. Разве Джерси Джо Джексон не был членом банды «Глори Хоул»?

— Ага, был. Но не так долго.

— Почему?

— Во-первых, он сбежал с половиной серебряных долларов, которые мы стянули с того поезда. И попрятал их по разным дырам, которых в сороковых в Лас-Вегасе было полным полно.

— А вы? Вы зарыли то, что осталось, в пустыне Мохав, да так удачно, что потом сами сорок лет не могли найти, где зарыли.

— Ага. Но это из-за подвижек почвы. Пески. Пустыня выкидывает такие фокусы, понимаешь ли. Движется вокруг тебя, как тучи в небе во время сильного ветра. Да… И ветра, они тоже меняют лицо пустыни, как время меняет людей. Посмотри на меня. Ты можешь хотя бы представить, каким я был в твоем возрасте, детка?

Темпл покачала головой.

Откуда берутся все эти морщины и складки? Глаза, провалившиеся вглубь, точно зарытые в песках монеты? Уши и носы, как будто увеличившиеся в размерах?..

Она подумала об изъеденном песками и временем облике египетского Сфинкса и слегка содрогнулась, вспомнив его современную копию у отеля «Люксор» — косметически обновленную копию, с восстановленным лицом. За потрепанной внешностью старого Восьмерки О’Рурка она вдруг увидела мускулистого, сухощавого молодого парня, загорелого до цвета коринфской кожи, в белой «семейной» майке, работающего на какой-нибудь разгрузке-погрузке, потеющего во славу дяди Сэма.

— Дело в том, что самое интересное — это ваши годы, — сказала она. — В смысле — ваше время. Время, когда часы тикали, а женщины носили чулки со швом, и люди были добрее и смотрели на все вещи совершенно иначе. Когда даже падшие женщины были стильными, а мужчины брились опасными бритвами и носили шляпы. «Федоры». Все эти правила. Вся эта жизнь. Весь этот… джаз.

— Ничего не понял. К чему ты все это говоришь, а?

— Потому что я хочу достучаться до ваших воспоминаний, мистер Восьмерка! Я хочу вернуть времена банды «Глори Хоул», вернуть их на Темпл Бар у озера Мид. И здесь, в городе, в «Хрустальном фениксе». Я хочу привезти сюда духовой оркестр из Нового Орлеана. Как вам понравится туба? А французский кларнет?.. Пиарщики всегда находятся в одном танцевальном па от жуликов. Лучше всего покупают соус, а не стейк, сияющий джаз-бэнд, а не песню, ча-ча-ча на поверхности, а не то, что лежит под ней. Поющую и танцующую женщину, а не детектива-любителя…

— Ты придумала схему… — начал Восьмерка неуверенно.

— Не схему — тему! Для «Феникса», для Темпл Бар и «Гуляки Луи», даже для города-призрака Глори Хоул. А связь между ними — Джерси Джо Джексон!

— Ага, тот парень, которого даже помоечной крысой назвать мало!

— Но он уже мертв. Мы можем его использовать спокойно. Как он использовал вас, как он заставил вашу несчастную банду сорок лет скитаться по пустыне, пока сам проживал деньги в… как тогда назывался «Хрустальный феникс»? В старые времена, когда Ники и Вэн еще не восстановили его?

— «Дерево Джошуа», — сказал старик мрачно. — Так называется большой кактус, здоровенный, с кучей колючек.

— «Дерево Джошуа», — Темпл покачала головой с неодобрением. — Если это он придумал название, то особенным вкусом он не отличался.

— Джерси Джо не отличался вкусом, он отличался наглостью. Вот что больше всего ценилось в те времена. Типа Багси Сигела и Фламинго. Наглость. А мы — мы все, Мотыга, Дикий Синяк, Энциклопедия и остальные — мы были просто дети. Мы были шму.

— Шму?.. — растерялась Темпл.

— Это такие дураки, чучела, сделанные для того, чтобы их сшибали. Фигурки в тире. Неваляшки. Но шму всегда поднимаются обратно, и мы поднялись. Встали в последнем раунде, а Джерси Джо остался лежать. Последний раунд — вот что главное.

— Почему Джерси Джо был таким успешным бандитом? Что у него было такое?

— Кроме наглости? Половина всех серебряных долларов. Какую-то часть он вложил в землю и постройку «Дерева Джошуа», остальное схоронил в матраце. Прикинь? У парня собственный отель на Стрипе. У него в этом отеле собственный номер, как у бедняги Ховарда, и он засовывает мешок ворованных серебряных долларов в матрац!.. Потом он там живет, и все теряет, и отель превращается в дерьмо, в руины, постояльцев нет, и вот он подыхает. А годы спустя кто-то кувыркается на его старом матраце и находит хорошенький куш!

— Нет, — искренне сказала Темпл. — Это просто невероятно. Почему он оставался в этом номере, когда отель превратился в руины?

— Он чокнулся, вот почему. Чокнутый король в сердце своей рухнувшей империи. И еще, — Восьмерка достал из пепельницы окурок сигары и оглядел его с сожалением, как умершего старого друга, который, между прочим, очень натурально вонял. — Еще ходили слухи.

— Слухи?..

— Парни вроде Джерси Джо всегда круче выглядят по слухам, чем на самом деле. Говорили, что он сидит на золотой шахте. Что «Дерево Джошуа» было построено на земле, через которую проходит скрытая золотая жила, такая длинная, чистая и крупная, что ее хватит на путешествие в рай и обратно. Говорили, что земля и песок под отелем прорыты насквозь. Туннели. Секретные коридоры. Золото прямо под ногами — бери не хочу. Если сумеешь найти. Ну, что, годится? Умещается в твою схему-тему, мисси?

— О, да-а!.. — сказала Темпл. — Все умещается. Все рифмуется. Все отлично сходится. О, да, спасибо вам огромное!

Темпл закинула свою сумку на плечо и встала.

— Кстати, кто это в «Серкл Ритц» не дает вам спать по ночам в последнее время?

Восьмерка снова взял дохлую сигару, щелкнул зажигалкой и долго пыхтел, прежде чем окурок затлел.

— Ты знаешь, что такое конфиденциальная информация? — он выдохнул большой клуб вонючего дыма.

Темпл отскочила, но и не подумала уходить.

— Для пиарщиков не существует ничего конфиденциального, кроме дел клиента. Я думаю, для сыщиков тоже?

Восьмерка кивнул, продолжая ужасно дымить. Комнату заволокло облаками отравленного смога.

— Тогда просто скажите мне вот что, — настаивала Темпл. — Вы все еще работаете на кого-то в «Серкл Ритц»?

— Может, уже и нет.

— Я думаю, вы бы не отказались вытащить, например, Электру из неприятностей?

— Наверное, не отказался бы. А может, и нет.

Темпл нахмурилась. Восьмерка никак не отреагировал на упоминание имени ее квартирной хозяйки. Это что — признак железной выдержки, или Электра ни при чем? Но кто, кроме нее, мог его нанять?

Она вспомнила фантом, мелькнувший перед ней в зимнем саду «Хрустального феникса». Аура Макса была всегда такой загадочной, и связь между ним и «Серкл Ритц»…

— Но это же не может быть… Макс, — подумала она вслух.

Упоминание этого имени заставило Восьмерку подскочить на месте.

— Нет! — сказал он поспешно. — Не он. Другой. Этого я в глаза никогда не видел.

Ага! Восьмерка сказал «другой»!

Итак, его нанял не Макс, а какой-то «другой» мужчина, связанный с «Серкл Ритц».

Темпл медленно кивнула.

— До свидания, и спасибо за информацию.

Восьмерка подозрительно уставился на нее, не уверенный, что за информацию она имела в виду. Темпл этого и хотела. Пусть немножко поволнуется.

Она выбралась из дома самостоятельно, слегка, правда, натыкаясь на стены в полумраке. Перед ней, кроме выхода из дома Восьмерки, начал маячить выход из мысленного лабиринта. Другой, но тоже мужчина.

Неужели это Мэтт, который был в последнее время постоянно занят и постоянно расстроен? Мэтт, который, как она боялась, старательно отстраняется от нее по причине ее излишней настойчивости? Может, он сам настойчиво пробивается в другом направлении?

А может, и нет.

Возможно, они оба идут к одной и той же цели, но с разных сторон. И, возможно, место их будущей встречи — «Хрустальный феникс».

Глава 27

Какой еще Луи?

Несмотря на привычку работать под прикрытием, все-таки есть нечто весьма неправильное в том, что я вынужден передвигаться по моим собственным бывшим владениям крадучись, точно какой-то криминальный элемент.

Но вот именно этот, мой личный участок территории отеля и казино «Хрустальный феникс» теперь полностью оккупирован Икоркой, известной также под кличкой Полуночница Луиза. В нормальных обстоятельствах я бы не стал сидеть под ближайшим кустом, нервно грызя ногти, пока наглый захватчик узурпирует мою территорию.

К сожалению, сейчас я связан по рукам… в смысле, по лапам и хвосту.

Потому что выяснение отношений сейчас может помешать выполнению ответственного задания: выслеживанию разбойничьей шайки, которая рыщет в окрестностях, подвергая опасности мою беспечную компаньонку, мисс Темпл Барр, и ее проект шоу «Гридирона».

Мисс Икорка, меж тем, совершенно бесстыдно шляется по всему отелю и прилегающей местности, собирая комплименты своему сходству с вашим покорным слугой, в более, так сказать, худом и юном варианте.

Чем чаще ничего не подозревающие двуногие упоминают при ней мое имя, тем больше шансов, что непреклонная Икорка будет продолжать оставаться в окрестностях «Хрустального феникса» в беспощадной надежде отыскать своего беглого предка, то есть меня. Я даже заметил ее беседующей с одним бродячим псом, который шлялся вокруг в надежде поживиться чем-нибудь на помойке у ресторана.

Прежде всего, ее общение с таким проходимцем заставило меня прикрыть от стыда глаза лапами, в то время как я сам скрывался в очень удобных зарослях олеандра на клумбе у служебного входа. Бродячий пес был помесью овчарки с питбулем — а это не то сочетание, с которым следует иметь дело, вы уж мне поверьте. Но мое злополучное дитя, по всей видимости, имело склонность переоценивать свои возможности, поскольку без промедлений приблизилось к этой ужасной дикой собаке.

— Прошу прощения, сэр, — услышал я из кустов, когда пес как раз был занят умелым раздиранием на части черного пластикового мешка, весьма напоминающего мешок для трупов.

Он поднял голову. Один глаз у него косил, а противоположное ухо было наполовину откушено.

— Исчезни, пироженка, а то я скоро перейду к десерту, и ты реально сойдешь на сладкое.

— Странно, что вы употребили именно это слово, приятель, — заметила она, не дрогнув ни единым волоском. — Я как раз ищу кое-кого, кто, натурально, исчез.

— Мы все, типа, постепенно исчезаем, бэби, — ответствовал он философски, стараясь выдрать своими жуткими челюстями то, что осталось от свиной отбивной на косточке, из целлофана. — Жизнь — это чисто путь к смерти.

Икорка уселась на свой хорошенький хвостик, явно не испытывая ни малейшего смущения от грубых манер собеседника и его неприличного чавканья.

— Объект моих поисков довольно известен в округе. Вы слыхали когда-нибудь о Полуночнике Луи?

— Слыхал? — пес сплюнул на землю несколько мелких осколков костей. — Да я в этом городе первый, кто реально заставляет его поджать хвост! Что, этот большой страшный хулиган обижает тебя, пироженка? Я ему башку оторву, а если ты будешь докладывать мне, когда свежие объедки выносят, типа, на шведский стол, — он слегка качнул облезлым хвостом в сторону помойки, — я, может, даже позволю тебе пожить подольше.

— Мне не требуются ваши услуги, — сказала она. — Я сама могу за себя постоять. Значит, он вас боится. А я думала, он крутой.

Я притаился в кустах, нервно колотя хвостом по земле. Глаз мерзкого проходимца косил благодаря одному из когтей на моей правой лапе. И при этом я был вынужден слушать, стиснув зубы, как он унижает мои бойцовские качества, не говоря уже о моей отчаянной храбрости!..

— Крутой! — Прорычал грязный пес. — Вот это новость — гиена расхохочется! Твой Полуночник Луи был просто пироженка, кремовый эклерчик! Может, и большой, да только это все одно сало и беспробудная лень. Я чисто радовался, когда узнал, что старый козел убрался из города. Меньше вони в нашем районе.

Как будто такие бомжи, как он, придают району элегантности!

Очевидно, Икорка все же не купилась на россказни этого придурка:

— Почему Полуночник Луи бросил свою, не-бей-лежачего, работенку, если он такой лентяй, как вы говорите? Должность детектива в одном из главных отелей Стрипа на дороге не валяется. И вся обслуга, за понятным исключением шеф-повара Сонга, была от него без ума. Я даже слыхала, что он спас управляющую отеля, мисс Вэн фон Райн, от банды головорезов.

Пес рыгнул, что вполне соответствовало поведению за едой всех его сородичей:

— Люди, типа, вечно попадаются на удочку таких паразитов-сосальщиков молока, как коты. Он тут вообще ничего не делал, кроме уменьшения поголовья гламурных рыб. — Скотина порылся среди яблочной кожуры и раздавленных кружочков апельсина и выудил огрызок хот-дога. — Ваще-то, я слыхал, что он перебрался на новое теплое местечко.

— В самом деле? — произнесла Икорка тем тоном, который неизбежно заставляет собеседника выкладывать все, что ему известно. Надо отдать должное моей дочурке: она сумела сделать так, что в ее голосе не было ни малейшего интереса. И этот дурак, разумеется, купился.

Он затолкал в пасть какие-то остатки, которые лично я бы даже зарыть побрезговал, и сообщил с набитым ртом именно ту информацию, которую ждала от него мисс Икорка:

— Новое заведение. На озере Мид. Называется «Гуляка Луи». Похоже, твой дружок предпочел красивый, типа, пейзаж с видом на озеро и еще больше карпов, чем тут, так что все последнее время он прохлаждается там.

— Он мне не дружок, — отрезала мисс Икорка.

— Так на фига ты его ищешь?

— По личному делу, — ответила она, выпуская когти.

Пес уставился на блестящие острые лезвия, которые она выпускала и втягивала в ритме, говорящем о ее намерениях лучше всяких слов. Он отодвинулся подальше, таща за собой несколько тошнотворных ошметков, вряд ли полезных для пищеварения.

— Ага, понял. Я не собираюсь вмешиваться в вендетту, леди. Я чисто сомневаюсь, что ты сможешь с ним справиться, разве что пару волосков из бороды выдерешь, но все равно хотелось бы посмотреть, как этот лох получит взбучку. Так что на этот раз я тебя отпускаю. Вали отсюда, пока я не потерял аппетит и не забыл, что дал зарок не связываться с кошками.

Он сделал угрожающий выпад, прижав уши и разинув пасть, и залаял во всю глотку.

Икорка тоже распушила хвост и приготовилась, выгнув спину подобно черной радуге.

— Ты мне тоже надоел, приятель, — наполовину прорычала, наполовину прошипела она. — К твоему сведению, я новый детектив в «Хрустальном фениксе», и я не потерплю разных проходимцев вроде тебя, шляющихся в окрестностях моего отеля. Так что с этого дня поищи себе другую столовую.

— А то что? — прорычал он.

Я напрягся, приготовившись броситься на помощь. Хотя мисс Икорка, несомненно, заслуживала хорошего урока, но я не мог позволить даже предполагаемой родственнице потерять все девять жизней по вине какого-то грязного пса в моем присутствии.

— Отправляйся в мотель «Араби», там твое место! — крикнула она, произведя несколько неуловимых легких движений, которым она явно научилась от ориентальных гладкошерстных — эта порода славится именно таким способом драки с оппонентами.

Угрожающее рычание пса перешло в вой. Он отшатнулся, потом отскочил подальше и уткнулся своей уродливой длинной мордой в грязь. Четыре темных глубоких борозды украшали теперь его нос подобно татуировке. Во мгновение ока они наполнились ярко-красной кровью.

Пес помчался прочь, оставляя за собой цепочку капель, по которым его мог выследить даже полуслепой вомбат.

Торжествующая Икорка оттащила его объедки назад к помойке, брезгливо изобразила, что закапывает все это в песок, и удалилась. Явно отправилась приводить себя в порядок и получать еще какой-нибудь отвратительный корм из рук шеф-повара Сонга.

Я остался сидеть в укрытии, переживая жестокую насмешку фортуны. Оказывается, я не только живу, по слухам, в каком-то новом месте, скрываясь под псевдонимом. Я еще и потерял свою работу, уступив место существу женского пола!

Куда катится этот мир?

Глава 28

Старые связи

Вода, теплая и бархатистая, создавала ощущение не до конца застывшего желе.

Мэтт плыл из конца в конец бассейна, преодолевая его олимпийский размер, ритмично высовывая из воды голову и плечи навстречу солнцу над головой, чтобы набрать воздуху при каждом следующем рывке.

Плаванье всегда слегка сюрреалистично: входя в чуждую среду, ты стараешься одновременно слиться с ней и отделиться от нее, двигаясь с уверенностью акулы.

Каждый его вдох входил в легкие вместе с солоноватым привкусом и запахом хлорки. Сквозь слегка затемненные очки для плавания он видел мир вокруг под странным углом, который невозможно наблюдать, идя по земле. Ветви пальм трепетали на фоне ослепительно синего неба. Крыша «Серкл Ритц» промелькнула и пропала, когда он повернул в дальнем конце бассейна и поплыл в обратную сторону. Черная точка птицы возникла в небе, когда он вынырнул, чтобы глотнуть воздуха, и снова растворилась в вышине.

Плаванье кролем в теплой, почти не ощутимой среде было чем-то сродни бултыханию беспокойного зародыша в околоплодных водах.

На двадцать третьем круге Мэтт, вынырнув в очередной раз, увидел над собой мужское лицо, почти полностью скрытое солнечными очками.

Он перевернулся на спину, затем принял вертикальное положение, расплескивая воду и стараясь рассмотреть незнакомца сквозь забрызганные стекла своих очков для плаванья.

— Фрэнк! — воскликнул он, с облегчением узнав визитера. Рассказы Темпл о преступных личностях и странных делах, творящихся в «Хрустальном фениксе», очевидно, сделали его параноиком.

С понимающей улыбкой человек отступил в тень, ожидая, пока Мэтт выберется из бассейна, оставляя капли воды на горячем цементе площадки.

— Что вы здесь делаете?

Ноги Мэтта оставляли мокрые следы, похожие на следы Пятницы на острове Робинзона Крузо. Он взял свое полотенце с шаткого шезлонга по соседству с точно таким же, на который Фрэнк опустился с явной опаской.

— Интересное местечко, — вместо ответа сказал он, засовывая солнечные очки в карман пиджака и окидывая взглядом черный мрамор отделки «Серкл Ритц», делающий здание похожим на мавзолей. — Выглядит даже несколько зловеще.

— Кто бы говорил, — Мэтт окинул его взглядом с головы до ног, от серого костюма с галстуком и остроносых туфель, странно выглядящих на цементе.

— Неписаный дресс-код ФБР, — Фрэнк ослабил узел своего совершенно невообразимого галстука. — Из церкви ушел, а все равно приходится носить униформу.

— Вы на службе? — Мэтт кинул влажное полотенце на шезлонг и уселся на него.

— Я всегда на службе. А ты в прекрасной форме.

— Я всегда в прекрасной форме. Плавание — такая привычка, которая, в некотором роде, способствует медитации.

— Точно, — сказал Фрэнк. — Привычка — вещь полезная. Когда начинаешь носить костюм летом в жаркой и влажной Вирджинии, никакая жара нигде больше не кажется ужасной. А священники привыкают к чересчур торжественной одежде среди нормально одетых людей.

Мэтт смущенно смахнул капли воды с плеча. Неожиданно его раздетость показалась ему неуместной, как будто она символизировала освобождение от службы и избавление от колючей сутаны.

— Никак не могу поверить, что вы — агент ФБР, — сказал он.

— Ты бы удивился, если бы узнал, как много бывших священников становятся служителями закона. Это логично. Мы получаем отличное образование, умение обращаться с разными людьми, плюс преувеличенное чувство правильности и неправильности, добра и зла. Мы хорошо умеем подчиняться руководству и соблюдать правила. Мы верим, что можем изменить мир или, по крайней мере, грязные проявления человеческой натуры.

— Не говорите за всех. Так что вас привело сюда, кроме интересов службы?

Фрэнк с извиняющейся усмешкой достал из кармана пачку сигарет:

— Дурная привычка. Каждый хороший священник, соблюдающий целибат, заслуживает компенсации, какого-нибудь грешка, пусть и менее осуждаемого — еда, выпивка или вот это… Ты не возражаешь?

Мэтт помотал головой, ему, вообще-то, нравился запах табака. И было приятно чувствовать аромат свежеприкуренной сигареты, которой Фрэнк с жадностью затянулся.

— А какие у тебя грешки? — осведомился Фрэнк.

— Никаких. Пока. Моя самая большая слабость — отсутствие всяческих слабостей.

— Принято. У всех свои недостатки, — задумчиво сказал Фрэнк. — Это делает нас людьми. Возможно, твоя несомненная незапятнанность позволила тебе пройти секуляризацию[81]. Немногим из нас разрешается оформить официальные бумаги, потому что мы ведь не имеем права освобождаться от данных обещаний.

Он оглядел Мэтта с пронзительным, почти болезненным любопытством.

— Между прочим, единственные причины, по которым могут это разрешить, выглядят крайне постыдными. Например, отсутствие свободной воли и достаточной зрелости для принятия сана. Или признание в том, что испытываешь такую непреодолимую страсть к женщинам, что не сможешь хранить целибат, или же умираешь — хочешь жениться, и, следовательно, пойдешь прямиком в геенну огненную, если немедленно не получишь разрешение на секуляризацию. Какой жуткий бюрократизм во всем, правда? — он пристально смотрел на Мэтта. — Но не похоже, чтобы ты был смертельно влюблен, к тому же, ты все еще ни на ком не женат. Я, совершенно точно, никогда не замечал в тебе маниакальной страсти к женщинам. И ты был самым серьезным и зрелым из всех семинаристов в классе. Так как же тебе удалось?..

Мэтт смотрел на воду бассейна, ограненный аквамарин, пронизанный солнечным светом.

— Я описал мой случай, и они его приняли.

Фрэнк выдохнул струйку дыма.

— Ладно, это не мое дело. Я просто немного завидую. Конечно, я интересовался, что привело тебя в семинарию; так положено. Все семинаристы всегда выглядят слегка не на своем месте, как свежие призывники в армии. А ты был таким умным, самодостаточным, уравновешенным. К тому же, выглядел как кинозвезда. Я даже думал, что твое решение уйти в религию — это что-то вроде реванша, попытка свести с ума какую-нибудь девушку… или всех девушек на свете.

Мэтт рассмеялся.

— Мое решение уйти в религию — это была попытка сохранить собственную чистоту, и она удалась. Но именно поэтому мое служение провалилось. Слишком эгоистичное намерение.

— Секуляризация редко разрешается. Большинство бывших священников уходят без благословения, попадают во что-то вроде морального лимба[82]. Мне пришлось жениться в епископальной церкви, а ты свободен оставаться католиком…

— Я еще не свободен, — перебил Мэтт. — Когда вы женились… ваша жена была вашей первой женщиной?

— Нет. Я не был девственником. Я… честно говоря, слегка ополоумел, когда оставил сан. Не знал, как и что, в моем уже не юном возрасте… Пустился во все тяжкие. Экспериментировал, прежде чем нашел то, что мне было нужно.

Мэтт почувствовал, что краснеет.

— Я спрашивал не об этом… Просто хотел знать, была ли ваша жена первой женщиной, с которой вы стали встречаться. Обычно бывшие священники женятся на бывших монахинях. Но вы сказали, что она вдова.

— Сэнди уж точно не монахиня. Слушай, Мэтт, если ты намерен ходить вокруг да около, то это зря. Лучше сформулируй конкретно, что ты хочешь узнать, и спроси прямо. — Он смущенно покосился на Мэтта. — Тогда и не узнаешь больше того, что тебе положено. Ну, вот, мы опять вернулись к прежним временам: я выдаю директивы, ты слушаешь. Но я, по крайней мере, прошел это испытание прежде тебя. Это хуже всего — пытаться социализоваться в миру, среди множества женщин, с которыми теперь следует общаться совершенно иначе и непонятно, как. И еще — пережить привычку избегать их, уклоняться от них, которую мы получили в семинарии.

Мэтт кивнул:

— А что делать с положениями церковной доктрины? Теперь, когда я в миру, кажется совершенно невозможным жить согласно церковным правилам.

Фрэнк рассмеялся от всей души, выпустив напоследок целое облако дыма, затушил сигарету подошвой на цементе, потом подобрал окурок и аккуратно завернул его в вынутую из кармана бумажную салфетку, прихваченную в какой-то закусочной.

«В этом весь отец Проныра, страшный чистюля, — подумал Мэтт. — Как ему удалось совершить удивительный переход между священством и светским мировоззрением?»

— Что, ты уже чувствуешь свою большую близость со смущенными прихожанами, которые явились на исповедь? Да, это нелегко. Мы покидаем священство такими же, какими пришли в него — неловкие гадкие утята, несмотря на всю свою утонченность. Чересчур образованные, чрезмерно этичные и совершенно неопытные в жизни. Разве ты до сих пор не понял, что нет ни малейшей возможности не грешить в миру? Невозможно быть безгрешным, не утратив при этом человеческой сущности и человеческих чувств. Секрет состоит в том, чтобы выбирать грехи, которые наносят меньший вред другим и тебе самому.

– «Не навреди», — процитировал Мэтт клятву Гиппократа, которую принимают врачи. — Принцип Дао, не так ли?

— Ага. Мы воспитаны в культуре и церкви, которые настаивают на том, чтобы мы творили добро. Даже если это означает перенос нашего понимания добра на людей, у которых другие понятия. Я пришел к выводу, что в духовной сфере отсутствие злого умысла важнее для человеческой души, чем наличие строгой системы заученной нравственности. От навязанных понятий «добра», принятых в обществе, пострадало больше народу, чем от того, что людям позволялось быть людьми.

Мэтт вслушивался в каждое слово, понимая, что, оставив служение, Фрэнк автоматически сделался отверженным, парией. Его женитьба, несанкционированная церковью, в которой он вырос и принял сан, была тому иллюстрацией. А он, Мэтт, может оставаться чистым и незапятнанным, если будет вести себя согласно заповедям и Святому Престолу.

Он может жениться в церкви, если сумеет найти неразведенную женщину. Если ему повезет, он может даже найти достойную партнершу на всю оставшуюся жизнь с первого раза, совершив только не слишком большой грех потакания влечениям плоти, и пойдет к венцу невинным, как Дева Мария, избежав множества сексуальных проб и ошибок. Однако, здесь таится ловушка: искать партнера исключительно по таким критериям — все равно, что шарить наощупь в темноте, и оба они почти вслепую пойдут на самый важный в их жизни шаг. Такой союз чреват разводом, а развод ввергнет «идеального» бывшего священника в окончательный целибат на всю оставшуюся жизнь.

Мэтт начал понимать, что имела в виду Темпл, когда спрашивала его, что, во имя всего святого, он намерен делать со своей жизнью. Темпл притягивала его, но с ней было множество проблем. Прежде всего, она не была католичкой и не понимала и не принимала тонкостей католических правил. Может быть, именно поэтому она ему так нравилась.

— Теология и человеческие пристрастия никак не смешиваются. Вода и масло, — сказал он, наконец.

Фрэнк кивнул:

— Человеческие пристрастия всегда греховны, но нечеловеческие пристрастия еще хуже.

— Вы меня снова поучаете?

Фрэнк покачал головой:

— Предостерегаю. Это нелегко. По сравнению с этим, проверка отца Фернандеса была парой пустяков.

Мэтт напрягся:

— Так вы пришли, чтобы рассказать мне?..

— Он чист, Мэтт. Я воспользовался своими контактами двадцатипятилетней давности. Я использовал компьютер. Я даже использовал некоторые связи в разных епархиях. Ничего. Ни одного слова о каких-то скандалах или жалобах. Я поговорил с несколькими бывшими служками по телефону. Фернандес был порой чересчур строг, иногда немного пафосен, но он никогда не приставал к ним.

— Вы в этом полностью уверены?

— Достаточно уверен, чтобы выступить в суде и заявить, что не нашел ни единой улики против подозреваемого.

Мэтт молчал. Фрэнк достал еще одну сигарету и закурил с некоторым раздражением:

— Чего ты еще хочешь, Девайн? Хора архангелов, подтверждающих с небес его невинность? Я сделал, что мог, и я удовлетворен. Почему ты сомневаешься?

— Простите, Фрэнк. Я очень благодарен вам за помощь. Просто цена ошибки может быть слишком высока.

— Это в любом деле так. Мы просто обычно этого не замечаем.

— Что ж, — Мэтт нагнулся, чтобы натянуть полотняные тапочки на высохшие ноги. — Теперь вы можете полностью сконцентрироваться на деле, которое привело вас в Лас-Вегас. — Он натянул футболку, которая все еще липла к влажной спине на лопатках.

— Ну, говорить о своем расследовании я не буду. У профессионала рот на замке, — Фрэнк усмехнулся с юмором, который редко проявлял, и поднялся вместе с Мэттом.

— Я провожу вас до машины, — сказал тот. — Может, вы оставите свой телефон?

— Конечно, — Фрэнк достал визитку и шариковую ручку и написал свой домашний номер на обратной стороне. — Я часто в разъездах, но мне всегда передадут. Обращайся, если возникнут вопросы. Если вопросов не возникнет, просто позвони рассказать, как у тебя дела. Мне любопытно, чем закончится твой поиск места в жизни.

— Это профессиональный интерес или личный?

— И тот, и другой, — Фрэнк отворил деревянную калитку, ведущую на парковку.

Мэтт засунул визитку в нагрудный карман на футболке, с бросил взгляд на машину, на которой приехал Фрэнк. Арендованный «форд таурус» темно-зеленого цвета. Идеальный автомобиль для священника, так же, как для агента ФБР. Мэтт начинал видеть логику в новой профессии своего бывшего наставника.

Рядом с профессионально-безликим средством передвижения Фрэнка припарковался крохотный бирюзовый «шторм» Темпл.

Мэтт рассеянно смотрел на него, продолжая обдумывать свой разговор с Фрэнком.

Тот открывал дверцу своей машины, когда Темпл процокала вокруг нее: бумажный магазинный пакет без ручек в одной руке, сумка на другом плече, огромные солнечные очки с диоптриями наполовину сползли с маленького вздернутого носа.

— Привет, — начала она, затем увидела Фрэнка и застыла на месте.

— Что вы здесь делаете, мисс Барр? — расслабленный вид Фрэнка мгновенно сменился профессиональной стойкой.

— Я могу вас спросить о том же самом. Я здесь живу.

— В самом деле? — агент изумленно повернулся к Мэтту, как будто спрашивая, почему он не доложил об этом вопиющем факте. — И вы знакомы?

Язык Мэтта прилип к небу. На его глазах явно происходило что-то странное. Откуда Фрэнк знает Темпл? Он что, проверял окружение бывшего ученика?

— Мы соседи, — сказала Темпл, заполняя возникшую паузу. — Мэтт обучает меня боевым искусствам.

— Вы хотите сказать, что мы можем не волноваться за вашу безопасность, мисс Барр?

— Я пытаюсь объяснить, откуда мы с Мэттом знаем друг друга. Правда, не понимаю, зачем. — Она поправила неудобный пакет. — У меня тут мороженое тает. Я лучше пойду в дом.

Бумажный пакет медленно, но верно выползал из ее объятий.

— Я помогу, — Мэтт забрал пакет и повернулся к Фрэнку: — Спасибо, что заехали.

Фрэнк окинул взглядом бумажный пакет в руках Мэтта, затем Темпл. Множество предположений явно роились в его голове.

— Мы еще поговорим, — сказал он Мэтту, кивнул Темпл, то ли прощаясь, то ли обещая то же самое, сел в машину и уехал.

— Итак, — Темпл уставилась на Мэтта с жадным любопытством. — Откуда ты знаешь агента ФБР Буцека?

— Мы вместе учились в школе, — Мэтт не собирался в данный момент раскрывать подробности старых связей. — А ты?

— Он был тем государственным хамом, который допрашивал меня вместе с Молиной и Ферраро, близнецами из убойного отдела LVPD[83]. — Она открыла перед ним калитку. — Я пошутила насчет хама. Он был предельно вежлив, но у меня создалось впечатление, что этот человек может быть очень жестким, когда ему нужно что-то узнать.

— О да.

— Звучит так, будто у тебя есть на этот счет собственный опыт. И не староват ли он для твоего одноклассника?

— Я не говорил, что мы учились в одном классе, просто ходили в одну школу.

— Все чудесатее и чудесатее, — Темпл процокала в вестибюль впереди него.

Мэтт чувствовал, как конденсат, покрывающий упаковку с мороженым, просачивается сквозь бумажный пакет. Впрочем, вспотело не только мороженое, но и он сам.

В лифте оба хранили молчание, глядя перед собой, как будто лифт был полон народу, и им, как воспитанным людям, приходилось поддерживать полную индифферентность.

— Мэтт, — внезапно сказала Темпл. — Ты что, нанял Восьмерку О’Рурка, чтобы охранять меня?

Глава 29

Призрачный шанс

Темпл обошла свою новую обитель. Каблуки туфель на шпильке, которые она, наконец, смогла надеть впервые за все эти дни, утопали в ковровом покрытии цвета кофе с молоком. Дорогие бежевые обои в серебристую полоску радовали глаз. Курсор на экране новенького лаптопа, стоящего на толстой стеклянной крышке абсолютно чистого и пустого стола, заманчиво подмигивал. Лазерный принтер того же цвета слоновой кости помещался на расположенном рядом столике на колесиках.

Вдоль стен выстроились офисные шкафчики для бумаг, отделанные ореховым шпоном, ожидая возможности спрятать в своих недрах пачки бумажек, которые Темпл сумеет исписать.

На одном из шкафчиков исходила паром черная кружка с кофе, украшенная золотым изображением взлетающего феникса.

Темпл заглянула в кружку. Она попросила секретаря Вэн (он был мужского пола, но не один из братьев Фонтана) принести ей кофе с молоком. Ага, жидкость в кружке идеально совпадала по цвету с ковровым покрытием.

Темпл начала выкладывать содержимое своей сумки на гладкое стекло стола и горько вздохнула над судьбой этого чудесного чистенького офиса: за пару дней она сумеет навести здесь такой бардак, что все упадут в обморок.

Своим вселением в эту элегантную резиденцию Темпл была обязана двоим людям. Дэнни Голубок настоял, чтобы она переписала все, что насочинял исчезнувший с горизонта Кроуфорд. «Все это дерьмо», — именно так он выразился, это не ее слова, и прямо в присутствии Вэн фон Райн. А Вэн фон Райн, в свою очередь, настояла, что Темпл необходим свой офис в «Хрустальном фениксе», чтобы спокойно работать над модернизацией отеля, а также над любой идеей, которая придет ей в голову, для продвижения и рекламы затеи «милого Мотыги» (ее выражение!) и его «маленькой империи на озере Мид».

Темпл подозревала, что офис, вдобавок, служил иной, неоглашаемой цели: он позволял всему «Хрустальному фениксу» присматривать за ней, поскольку она, предположительно, являлась мишенью для так называемых несчастных случаев, которые имели место в последнее время. Она нахмурилась, вспомнив, как Мэтт, весь красный и взъерошенный, горячо доказывал ей, что и не думал никого нанимать на ее охрану, и вообще предпринимать что-либо для ее защиты, кроме обучения боевым искусствам. Но при этом не отрицал того факта, что нанял Восьмерку. Интересненько.

— Ну, хорошо, — сказала Темпл своему шикарному, но пустому офису. — Поскольку меня оставили после уроков для моей же собственной пользы, попробую начать выполнять домашнее задание.

Она нажала кнопку интеркома на своем столе и подпрыгнула, когда из динамика раздался мужской голос. Насколько ей было известно, братья Фонтана теперь караулили внешний периметр. Или, может, Кроуфорда Бьюкенена.

— Вы не могли бы выяснить, сохранились ли у Вэн архитектурные планы перестройки «Хрустального феникса»? Мне бы хотелось на них взглянуть.

— Да, мэм, — ответил юноша, откликающийся на имя Янси. — Сейчас же займусь.

Кофе у Темпл не успел еще остыть до приемлемой температуры, когда раздался деликатный стук в дверь.

Янси вошел после ее учтивого «войдите», неся охапку свернутых в трубки архитектурных планов, и вывалил их на стол, по которому они застучали, точно голубоватые кости. Темпл развернула один, придавив верхний угол своей кружкой с кофе. На второй угол сгодилась фарфоровое блюдце со скрепками. Больше никаких пресс-папье в кабинете не было, так что она вздохнула, сняла туфли, красные кожаные лодочки от Маргарет Джеррольд, и придавила ими оставшиеся два угла.

Ей прежде случалось видеть архитектурные планы, но она представления не имела, как в них разбираться. И она сломала ноготь, копаясь в сумке в поисках футляра с очками.

— Это все, мэм? — осведомился Янси.

Он был щуплый аккуратный юноша, с гладко выбритым лицом и темными волосами длиной до воротника, уложенными спереди гелем в антикварный кок.

— Пока все, — ответила Темпл угрюмо.

Она подкатилась по гладкому пластиковому коврику, уложенному поверх коврового покрытия, на кресле поближе к столу, утвердила локти на сверкающей столешнице и рассеянно отхлебнула кофе.

Миллион тоненьких голубых линий пересекали огромный лист по всем направлениям. Ей хватило бы этих архитектурных планов, чтобы оклеить всю ее квартиру в «Серкл Ритц», если бы ей пришла в голову такая странная идея.

Дверь тихо хлопнула, и она подняла голову. Янси ушел. Она, наконец, осталась наедине со своими картами спрятанных сокровищ. Йо-хо-хо, и бутылка ароматизированного кофе с запахом рома.

— Вот они где, мои маленькие пельмешки!

Дэнни Голубок постучал, прежде чем войти, хотя Темпл не могла понять, чем: обе руки у него были заняты кипами бумаги в пятнах кофе. Ну, ладно, он был танцовщиком балета, так что, наверное, должен был уметь координировать движения любой из своих конечностей.

— Кабинетик — умереть можно, — сказал он, восхищенно оглядывая офис.

— Только не здесь, — предупредила она. — И я тоже не собираюсь тут умирать.

— Разумеется, нет! Вы слишком важны для нас, чтобы позволить кому-то вас угробить.

— Ну-ну, а как же я должна переписать весь этот сценарий за такой короткий срок? Вам не кажется, что актеры чокнутся, если им придется заново все репетировать?

— Они чокнутся еще быстрее, если им придется играть бьюкененское дерьмо перед аудиторией. В основном, этот мусор, — он швырнул сценарий на стол с таким видом, точно отряхивался от грязи, — можно использовать, если хорошенько подредактировать и добавить, как бы, некоторой изюминки и полета фантазии.

— К счастью, моя фантазия всегда при мне, — Темпл с улыбкой потянулась к сумке, лежавшей на полу у ее ног.

Дэнни посмотрел, как она достает шариковую ручку с самым тонким голубым стержнем, затем перевел взгляд на архитектурный план, расстеленный на столе под завалами страниц замечательного, но никуда не годного сценария.

— Очаровательно, — заметил он. — Архитекторы и писатели всегда используют голубые чернила или карандаши. Это должно что-то значить.

— Наверное, они просто всегда в депрессии. «Blue mood»[84], знаете ли. И, глядя на этот сценарий, я, кажется, понимаю, почему. Единственный элемент, содержащий чувство юмора Кроуфорда, находится у него в копчике.

— Очень жаль, что не он свалился тогда с лестницы и сломал его.

— Больше никаких происшествий не случилось? — с тревогой спросила Темпл.

— Нет, с тех пор, как вы нас покинули, забрав с собой всю радость жизни.

— Хм.

Дэнни оперся руками о края архитектурного плана, склонившись над столом, точно Джеймс Бонд в своих шпионских фильмах.

— Слушайте, цыпленок. Я не знаю, что происходит в этом отеле, но это, как бы, ненормально. Будьте осторожны, любовь моя.

— Обязательно, — пообещала Темпл. — Обязательно буду!

Дэнни кивнул и удалился танцующей походкой Джина Келли[85].

К четырем часам дня Янси прогнал отредактированный сценарий сквозь стоящий в углу великолепный полностраничный сканер. В «Хрустальном фениксе» все было первоклассным, включая офисное оборудование.

В память компьютера был загружен сценарий, испещренный голубыми пометками шариковой ручки Темпл. Теперь она могла исправлять текст на цветном мониторе, заостряя тупые пассажи Кроуфорда и выпрямляя кривые реплики, а также добавляя свой собственный живой стиль. Он, конечно, озвереет, зато Темпл веселилась от души. Какой замечательный, грязный и сырой материал! Она обожала работать с подобными низкопробными текстами.

Погрузившись в работу с головой, Темпл даже не услышала, как дверь офиса открылась.

Но она явно открылась, потому что поверх четвертого угла расстеленного на столе плана теперь возлежал в качестве пресс-папье Полуночник Луи, засунув черный нос в ее красную туфлю.

Сначала Темпл увидела Луи, и только потом заметила, что дверь приоткрыта. Очевидно, секретарь забыл ее захлопнуть.

— Счастлива видеть тебя живьем, — сказала она Луи. — Подозреваю, что ты уже жалеешь, что вообще перебрался в «Серкл Ритц». Но, если ты так скучаешь по моим туфлям, я могу оставить одну пару у Вэн фон Райн, чтобы обеспечить тебе все удовольствия.

Но кот не выказывал никакого намерения тихо впасть в раскаяние, которого от него ожидала Темпл. Вместо этого он зевнул и перевернулся на спину, выставив свой черный живот. Темпл ничего не оставалось делать, кроме как хорошенько почесать густой мех и, заодно, пощекотать негодяя под подбородком.

— Ну, ладно, мы оба проводим много времени в «Хрустальном фениксе», — признала она вслух. — Надеюсь, что твой опыт в этих стенах не был настолько травматичным, как мой.

На это Луи молча моргнул, как будто выражая сочувствие.

Он вытянул свою большую лапу и пошевелил загнутый уголок листа, расчерченного тонкими голубыми линиями.

— Только не мять архитектурные планы, приятель! Я еще даже не успела их просмотреть.

Темпл вернулась к своему компьютеру. Она как раз была в процессе превращения безвкусного номера «Титьки Вегаса переплюнут всех» в очаровательную часть придуманного ею грандиозного финала. Все эти преобразования, конечно, потребуют новых костюмов, довольно сложных, но эффект того стоит. Шик! Блеск! Красота! Дэнни возражать не будет. В конце концов, она не выкидывает девочек «Лэйс энд Ласт» из шоу, просто дает им абсолютно новый фундамент, свежий фасад, бесплатную подтяжку лица, так сказать.

Она зловеще ухмыльнулась, молотя по клавишам компьютера. Кроуфорд рехнется от злости!

Дверь офиса распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Неожиданное колебание воздуха разметало листы сценария.

Темпл крутанулась в кресле, чтобы оказаться лицом к двери, а оказалась лицом к лицу с несколькими братьями Фонтана, застывшими в дверном проеме в позах, достойных афиши гангстерского фильма, с пистолетами в руках.

Она решила не пытаться бежать. Людям, у которых письменные столы покрыты стеклом, некуда прятаться.

— Мы увидели, что ваша дверь полуоткрыта, и заподозрили, это самое… вторжение, — объяснил ближайший братец, оглядывая офис с явным разочарованием.

— Это просто кот ко мне пришел, — она показала на Полуночника Луи, продолжающего валяться поверх слегка помятых планов отеля. Его увесистое тело было единственным пресс-папье, которое внезапная атака братьев не смела со стола. Туфли Темпл валялись на полу, скрепки из перевернутого блюдечка рассыпались по ковру серебряным дождем.

— Простите, мисс Барр, — неловко извинился Ральф, засовывая пистолет в кобуру. — Нам просто… это… показалось подозрительным, что дверь… ну, короче…

Он стал вместе с братьями собирать разбросанные вещи.

— Малость помялись, — сказал другой, кажется, Джулио, водружая на стол стопку перепутанных листов сценария.

— Нормально, — сказал Ральф, — наши костюмы можно погладить, и все ништяк. Это фигня по сравнению с доставленным мисс Барр неудобством. Вы только никому не рассказывайте, мисс Барр, ладно? А то нас засмеют.

— Я благодарна вам за защиту, но сейчас мне хотелось бы немного поработать в тишине и покое.

Братья ретировались, прикрыв за собой дверь так медленно и осторожно, что на это ушло добрых тридцать секунд. Она считала.

Вздохнув, она обернулась к Луи, который блаженно растянулся на своей любимой подстилке — то есть, на бумаге. Архитектурный план был почти достаточным для того, чтобы кот мог целиком уместиться на нем. Луи начал подгребать под себя углы, устраивая гнездо.

— Прекрати! Ты такой же разрушительный, как братья Фонтана. Ты похож на котенка на верхушке сосны, а сейчас, между прочим, далеко до весны… Упс! Я, кажется, слишком увлеклась написанием песенок для шоу. Убирайся со стола, ты уже и так измял все листы.

Темпл с трудом сдвинула кота в сторону и попыталась сложить архитектурные планы в стопку, точно колоду гигантских карт. Однако листы были слишком измяты, чтобы укладываться ровно. Затем она заметила причину: они были двойными, каждая пара скреплена вместе степлером за левый верхний угол. Понятно, почему они так плохо складывались.

Она разъединила первую пару и расправила ее на вытянутых руках. Длины рук еле-еле хватило, чтобы удерживать листы. На верхнем был представлен реконструированный холл с парадным входом. В центре красовался небольшой квадратик. Видимо, он представлял плексигласовый пьедестал, на котором высилась стеклянная фигура феникса от Лалик.

Она перелистнула огромную страницу, чтобы посмотреть на ту, что под ней.

Ничего особенного там не было. Все те же тонкие голубые линии, пересекающиеся под разными углами, как в «голубом периоде» Мондрейна[86]. Вот только…

Темпл нахмурилась и, расстелив план на столе, потянулась за своей туфлей, чтобы снова использовать ее в качестве якоря. Нижний лист имел другой оттенок бумаги, и стиль рисунка был иным.

Она внимательно изучала план. Это было что-то вроде складывания головоломки, только наоборот — разбирание схемы на части, которые могли сказать ей больше, чем единое целое.

С одной стороны, этот план был того же размера и таких же общих очертаний, как предыдущий, только посередине отсутствовал квадратик, обозначавший статую феникса.

Она снова развернула первый лист, посмотрела на него и опять вернулась ко второму.

Планы были одинаковыми, но, в то же время, разными. До нее дошло: нижний лист был, скорее всего, планом прежнего отеля, построенного Джерси Джо Джексоном в начале пятидесятых, «Дерева Джошуа».

Темпл села и впилась глазами в план. Она рассматривала его до тех пор, пока оранжевая разметочная сетка не стала маячить перед глазами, даже когда она отводила взгляд и смотрела на обои на стене.

Она схватила вторую пару листов. Полуночник Луи выразил протест недовольным мявом, когда еще один слой бумаги был вытянут из-под его живота, хвоста и лап.

Осмотр второго комплекта выявил точно такую же систему: план реконструкции был прикреплен сверху на оригинальный архитектурный план отеля.

— Классно, да, Луи? Прошлое и настоящее в одной аккуратной связке. Планы подвальных помещений, наверное, самые интересные. Могу поспорить, что Джерси Джо Джексон не строил лифт на сцену и всякие технические штуки.

Но, когда она добралась до самых последних листов, оставив крайне недовольного Луи дергать усами и хвостом на голом холодном стекле, нижнего листа «подвальной» пары там не было. Только верхний, современный.

Темпл начала рыться в остальных комплектах, шурша жесткой бумагой так громко, что это могло сойти за озвучку пожара на каком-нибудь радио, однако оригинального плана подвальных помещений так и не обнаружила.

Так что она сняла трубку и набрала номер кабинета Вэн фон Райн.

— Это Темпл. Да, мне очень понравился офис, и Полуночник Луи очень красиво выделяется на фоне всего такого светлого и бежевого… Ага, он тут. Похоже, он все же не меня избегает, а «Серкл Ритц», хотя я не понимаю, почему. Да, я вот по какому поводу… У меня планы реконструкции отеля, и каждый лист скреплен с листом, на котором нарисован первоначальный план конкретного участка. Всех участков, кроме подвала. Почему его нет?

Темпл перевернула ручку колпачком вниз и тихонько постукивала ею по стеклянной столешнице, слушая объяснения Вэн.

— Вы не нашли архитектурного плана подвала?.. У вас его никогда не было? А как же вы… Перемеривали все до дюйма и рисовали новый?.. Ого! Это должно было нанести существенный урон бюджету. Да нет, никаких особых причин, просто любопытство. Вы же меня знаете. Вы уверены?.. Я понимаю. Ну, все равно спасибо.

Темпл положила трубку и продолжала задумчиво постукивать ручкой по стеклу, пока большая черная лапа не сцапала заманчивый предмет.

— Луи! Я не играю, я думаю. Почему, интересно, отсутствует именно этот план? Там ведь должна была быть всякая важная механика — бойлеры, нагреватели и все такое… Спасибо, конечно, архитектору, которого наняли Ники и Вэн, за проделанную работу, но почему он вообще должен был ее проделывать? Все остальные планы в полном порядке и на месте.

Она откинулась назад в кресле, и спинка откинулась вместе с ней.

— Ой!.. Оно еще и откидывается, не только поворачивается… Как мило с его стороны.

Этот комментарий предназначался не для того, чтобы сообщить коту о преимуществах компьютерного кресла, а для того, чтобы успокоить нервы — внезапное откидывание спинки заставило ее желудок сжаться в комок от мгновенного страха, напомнив недавнее падение с лестницы. В подвале. Как раз там, где отсутствует первоначальный архитектурный план помещений.

План подвала Джерси Джо Джексона.

Все, что осталось от прежнего отеля, — это бывший люкс хозяина, где он жил, где провел свои последние дни и встретил разорение и смерть. «Обитель Призрака». Номер 713. Тот номер, где Джилл и Джонни нашли клад серебряных долларов в матраце всего пару лет назад. Что еще может таиться в матрацах бывшего люкса Джерси Джо?

Темпл нажала кнопку интеркома.

— Да, мэм?

Отлично, Янси на месте.

— Вы не могли бы принести мне ключи от одного из номеров?

— Сейчас все комнаты открываются с помощью карточек, мэм.

— Но не номер 713, не правда ли?

— Мне нужно спросить мисс фон Райн. Я узнаю и приду.

— Замечательно, я жду.

Упс! Она опять уподобилась Нострадамусу. Самое время.

Темпл как раз одолевали предчувствия. У нее просто пятки чесались немедленно бежать в «Комнату Призрака». Она схватила свои туфли со стола и надела их. В ожидании прихода Янси, она нетерпеливо постукивала на этот раз ногой, а не ручкой. Одна идея крутилась у нее в голове, точно белка, пойманная в ловушку колеса.

Вскоре раздался легкий стук, как будто кто-то тихо царапался в дверь ее элегантной камеры.

— Да-да!

Янси вошел, держа в руках медный ключ на хромированной цепочке, к которой была прикреплена овальная деревянная табличка с номером 713.

— Отлично, — Темпл встала, чтобы немедленно схватить искомый предмет.

— Босса нет в офисе, так что мне его дал один из братьев Фонтана.

Янси протянул ей ключ через стол, и Луи, оказавшийся между ними, протянул лапу и ударил ею по болтающейся овальной табличке.

— Ишь какой игривый, — сказала Темпл, поднимая ключ повыше, чтобы кот не мог его достать.

Янси не уходил.

— Что-то еще? — спросила она.

— Я слышал об этом номере, — сказал он странным тоном. — Там привидение. Мисс фон Райн никогда его не сдает. Она даже не хочет, чтобы о нем упоминали. Этот номер, как бы, такое место… которого не должно существовать.

— Тогда мы сделаем вид, что этот ключ тоже не существует, и я верну его прямо в руки тому из братьев Фонтана, который вам его дал. Который из них?..

— Я не знаю!

— И вы работаете здесь постоянно? Ужас.

Темпл прошествовала мимо смущенного парня, пока тот не успел оправиться от своего промаха.

— Не волнуйтесь. Моя работа заключается в том, чтобы выискивать выгодные, с точки зрения рынка, детали в этом отеле. А привидения сейчас как раз очень популярны. Может быть, я сумею заключить сделку с этим вашим призраком.

И она ушла, вертя ключ на мизинце.

Темпл надеялась, что Янси немного придержит свою исполнительность и аккуратность и даст ей время основательно порыться в темном прошлом «Хрустального феникса».

Глава 30

Ах, что это был за номер!

Нет, Темпл вовсе не верила ни в каких призраков и привидений. Но все же, вставляя тяжелый медный ключ в замочную скважину номера 713, она была рада теплому, ободряющему прикосновению кошачьего хвоста к ее лодыжкам.

Полуночник Луи спрыгнул со стола вслед за ней так стремительно, что свалил на пол половину архитектурных планов.

Она была рада увидеть такое проявление лояльности после того, как он в последнее время столько раз бросал ее и «Серкл Ритц» на произвол судьбы. Конечно, она и сама теперь постоянно пропадала в «Хрустальном фениксе», так что, возможно, кот просто искал возможности подкормиться.

Когда она вошла в лифт и придерживала кнопку, пока Луи тщательно обнюхал порог, заглянул в темную щель шахты и только после этого проследовал внутрь, несколько пассажиров явно проявили неудовольствие задержкой и даже, кажется, начали нервничать из-за присутствия кота. Но Темпл не обратила на это внимания: все ее мысли были заняты новым беспокойством. Чем, интересно Луи питался все последнее время, лишенный возможности поглощать «Кошачье счастье»? Для котов вредно отсутствие регулярного доступа к обогащенному витаминами и сбалансированному диетическому корму.

Когда лифт остановился на седьмом этаже, Луи покинул его с гораздо большей скоростью, чем вошел. Фактически, он возглавил путь по коридору, пока Темпл оглядывалась и сверялась с табличками на дверях, следуя стрелкам указателей.

Луи явно знал, куда идти.

Темпл это не понравилось.

У кошек, как известно, имеется что-то вроде шестого чувства. Они способны общаться с потусторонним миром. Интересно, почему это Луи внезапно проявил такую трогательную привязанность к хозяйке именно сейчас, когда она направляется в номер, по общему мнению, занятый призраком бывшего владельца отеля?

У дверей номера 713 она остановилась, сунула ключ в замочную скважину и посмотрела под ноги. Луи взирал на нее снизу вверх, его зрачки в полумраке коридора сделались огромными, изумрудная зелень лишь слегка виднелась по краям. Понять выражение кошачьей морды было невозможно.

— Да это просто смешно, — сказала она то ли себе, то ли коту. Или, может быть, так называемому призраку.

Потом повернула ключ и нажала на дверную ручку.

Дверь отворилась с жутковатым скрипом.

О, я тебя умоляю!..

Темпл шагнула во мрак, чувствуя, как ее шпильки утопают в толстом ковре еще глубже, чем на ковровом покрытии коридора.

Номер был темен, окна наглухо зашторены. Застарелый запах «полироля» для мебели наполнял темноту.

Рука Темпл, шарившая по стене в поисках выключателя на том месте, где ему, по логике, полагалось быть, встретила только слегка выпуклый рисунок обоев.

И Луи больше не терся вокруг ее щиколоток.

Где-то в комнате тикали часы, громко и основательно, как не тикают сегодняшние легкомысленные поделки на батарейках. Должно же в этом номере хоть что-то быть подключенным к электросети? Может быть, настольная лампа работает?

Темпл осторожно двинулась вперед, передвигая ноги по ковру так, чтобы случайно не наткнуться на какой-нибудь невидимый барьер. Ее глаза уже привыкли к темноте настолько, чтобы различать тоненькие призрачные полоски света на правой стене.

Во мраке начали вырисовываться очертания предметов. Посреди комнаты стоит диван… Или гроб. Узкий высокий шкаф возле одной стены… Или мумия в своем футляре. Свисающая с кресла накидка попала ей под ноги… Или пальцы скелета пытаются ухватить ее за лодыжку.

Она разглядела у дивана какой-то силуэт примерно на уровне своего плеча. Абажур лампы… Или китайский крестьянин в треугольной шляпе.

Да ладно, что страшного в китайском крестьянине?

Темпл осторожно потрогала силуэт и почувствовала под пальцами присборенную тафту абажура… Или высохшую пергаментную кожу мертвеца, сидящего в кресле!

Она пошарила под абажуром и нащупала прохладное основание лампы в форме вазы… или урну с еще неостывшим прахом… Тьфу!

Темпл пыталась нащупать выключатель, такую пластиковую штучку, которую нужно нажать, но вместо этого почувствовала под пальцами резной металлический ключик. Повернула его, и свет загорелся. Тусклый, темно-алый свет, который растекся по пальцам, точно кровь. В этом свете ее собственные ногти выглядели черными и жуткими.

Неожиданный треск, как будто кто-то встряхнул трещотку — или раскатились высохшие кости? — заставил ее подскочить, чуть не сбив абажур. Звук шел со стороны окна, и оттуда вдруг пробилась яркая полоска дневного света.

Ориентируясь по ней, Темпл подошла к окну и обнаружила Луи, сидящего на маленьком резном столике из светлого дерева и играющего с жалюзи, просунув массивную лапу навстречу солнечному свету.

Окно не было закрыто ставнями, как она думала. Это были именно жалюзи — старинные, с широкими деревянными планками, рядом с которыми их современные узенькие пластиковые или металлические подобия выглядели просто жалко.

Но жалюзи — это чепуха! Темпл пошарила сбоку от окна, нашла шнур и потянула. Деревянные планки приняли горизонтальное положение, и солнечные лучи снаружи проникли в комнату. При достаточном освещении она уже спокойно прошагала ко второму окну и проделала то же самое, затем машинально отряхнула ладони. Пыли не было. А ведь она должна была быть.

Темпл осмотрела комнату, в которой Джерси Джо Джексон заключил свою последнюю сделку. Говорят, ко времени своей смерти он вел жалкую жизнь без единого пенни, постаревший, всеми покинутый, превратившийся в тень самого себя.

Она прошлась по ковру, разглядывая вещи, которые окружали при жизни покойного Джерси Джо. Покачала головой у абажура — он представлял собой имитацию женского корсета, отделанного алым кружевом. Сюрреализм в поздних сороковых, похоже, проявлялся в прикладных искусствах.

Яблочно-зеленые шелковые шторы ниспадали широкими ровными складками по сторонам окна. Шелк все еще не выцвел, и блестящие складки напоминали античную колоннаду. Верхняя филенка была обтянута таким же шелком и загибалась на концах, точно ионическая капитель или модная прическа сороковых годов. По ассоциации с высотой и классической строгостью Темпл не могла не вспомнить лейтенанта Молину.

Полуночник Луи, так успешно привлекший внимание хозяйки к жалюзи, покинул столик и разлегся на диване, обтянутом шелком цвета шартрез. Теперь, при свете дня, зрачки его изумрудных глаз сузились до тоненьких щелочек.

Темпл продолжала разглядывать комнату, все больше понимая, почему номер 713 назывался «Обителью Призрака».

Мебель сороковых годов была странной смесью современных светлых оттенков дерева с традиционными формами восемнадцатого века. Резные гнутые ножки диванов, кресел и столиков казались позолоченными в свете послеполуденного солнца, но на самом деле они были выкрашены в серебристо-белый цвет. Вот шкаф между окнами был из натурально светлого дерева, не крашеного, а покрытого лаком.

Ковер, напротив, был темным, видимо, чтобы светлые ножки мебели лучше смотрелись на нем. Темпл оглядела узор — море темно-зеленых листьев и сиренево-алых экзотических цветов. Можно было подумать, что прохаживаешься по лилиям Моне.

Светлый письменный стол стиля «Шератон» был придвинут к стене напротив двери. Темпл подошла к нему, топча лилии, и включила «банкирскую» лампу под продолговатым зеленым стеклянным абажуром, нависающую над обитой зеленой кожей столешницей с золочеными шляпками гвоздиков.

Ее не удивило, что все лампы включаются — номер был нетронут, но не заброшен.

Дыхание тридцати или более прошедших лет наполняло неглубокий средний ящик стола. Старые банковские книжки, стянутые иссохшими резинками. Марки, такие старые, что цена, указанная на них, была всего один цент. Неиспользованные конверты и писчая бумага, пожелтевшие, точно осенние листья. На некоторых было отпечатано название отеля: «Дерево Джошуа». Под ним буквами помельче значилось: «Самый большой маленький отель Лас-Вегаса».

Темпл удивило обилие огрызков карандашей — коллекция, собранная во времена, когда еще не было шариковых ручек и фломастеров. Блестящие трубочки чернильных авторучек «Истербрук», популярных в пятидесятые, раскатились под пальцами, когда она сунула руку поглубже в ящик.

Она нашла письмо на имя Джерси Джо Джексона, написанное на выцветшей розовой бумаге и подписанное: «Мона». Содержание было демонстративно сухим, и обратный адрес отсутствовал.

Темпл придвинула поближе изящное кресло и опустилась на сиденье, обитое темно-зеленым шелком в сиренево-алых цветах, слегка разбавленным тоненькими полосками цвета шартрез.

Пыль и ржавые скрепки скопились по углам ящичков, кем-то выстеленных такими же обоями с узором из листьев бамбука, какими были оклеены стены. Темпл могла поспорить, что это сделал не Джерси Джо. Никто, носящий имя Джерси Джо, просто не мог заниматься выстиланием ящичков обоями.

Она нашла связку крохотных ключиков, из тех, которыми запирали чемоданы в другой эпохе. Они могли подойти к женской шкатулке с драгоценностями, к декоративному замочку дневника, к маленькому сейфу или потайному шкафчику. Они звенели, точно ювелирные украшения, и могли выглядеть шикарно — выражение из сороковых, да? — на современном серебряном браслете.

Интересно, что могли открывать эти хорошенькие лилипутские ключи? Почему известный бандит и мошенник, крысятник, укравший половину добычи у своих, хранил их? Неужели ни у кого в этом отеле не возникло ни малейшего любопытства?

Комната хранила торжественное молчание.

Темпл достала из ящичка нечто, не слишком подходящее к остальному содержимому: католическую карточку с изображением какой-то святой — позолоченные уголки, стершийся позолоченный нимб, напечатанный несколько набекрень. Текст на обратной стороне сообщал о кончине некоего Гарольда Линча 18 октября 1943 года. Бедному Гарольду было всего тридцать три. В дальнем правом углу ящика, точно сдутый шарик, лежал шелковый белый носовой платок. Несколько красных игральных фишек валялись поверх пыльной бумаги, как потерянные пуговицы.

Более глубокие, но меньшие по размеру ящички по краям стола содержали в себе коробочки со скрепками, резинками для стягивания счетов и банковских книжек, а также колоду карт с отлично отпечатанными красочными изображениями девушек в стиле пинап с очень длинными волосами и ногами.

— Ай! — Темпл нашла россыпь ржавых кнопок.

Она сердито захлопнула неудачный ящик и стиснула палец, выдавливая каплю крови из ранки, такую же ярко-алую, как цейлонский рубин.

Она встала и отправилась в соседнее помещение, ища ванную.

Соседним помещением оказалась темная спальня, и Темпл сунулась в темноте во встроенный шкаф, прежде чем обнаружить правильную дверь.

За ней, на стене ванной, оказался выключатель — на этот раз там, где положено, и Темпл увидела себя отраженной во множестве зеркал, точно в комнате смеха. С пострадавшим пальцем на отлете и часто моргающими глазами.

Ванная была меньше, чем казалась. Зеркальная плитка, покрывающая стены, дробила пространство на кусочки, причем, отражение в каждой плитке не совпадало с отражением в соседней, так что кусочки сюрреалистически рассыпались, многократно умножая все, что находилось вокруг: темно-лиловую вазу фарфоровой раковины на ножке, такой же унитаз и встроенную ванну, черные шестиугольные плитки пола и — надо же! — потолок, расписанный серебряными листьями, которые тускло отсвечивали вверху.

Темпл подошла к раковине и повернула массивную фарфоровую рукоятку крана. Вода потекла. Медленно, но потекла. Темпл подумала, что, возможно, вся старая водопроводная система в этом номере тоже осталась нетронутой во время перестройки.

Вода смыла кровь с пальца, ее алые капли потерялись на фоне темно-лиловой раковины. Темпл прижала указательный палец к большому, надеясь, что кровь больше не будет идти. Она еще не закончила свои дела в этом номере, и будет очень невежливо закапать тут все вокруг своей кровью. Эту привилегию мы лучше оставим призраку Джерси Джо Джексона, когда — и если — он вздумает показаться на глаза.

Оставив свет в ванной включенным, Темпл вернулась в спальню и открыла жалюзи на обоих ее окнах. Обернувшись, она обнаружила две односпальные кровати под покрывалами из шелка цвета шартрез… причем, на одном из покрывал присутствовала мохнатая аппликация, поскольку сверху, точно черный коврик, разлегся Полуночник Луи.

— Ты думаешь, что выглядишь, как уютная пижамка на этом ядовито-зеленом фоне, да? — поддразнила Темпл, радуясь, тем не менее, что в спальне она не одна.

Она остановилась перед кроватями.

— Итак!.. Серебряные доллары были найдены в одном из матрацев. Если бы мне нужно было спрятать что-нибудь такое большое, как архитектурный план, матрац бы вполне подошел.

Темпл пошарила вдоль рамы свободной от кота кровати, подняв покрывало. Белые льняные простыни казались жесткими. Никаких волшебных тканей, не требующих глажки, и никакого другого цвета, кроме белого, в те времена еще явно не существовало.

Она вытащила длинный край простыни — понятно, простыней на резинке тоже не было — и скорчила рожицу, обнаружив современный матрац. Методично освобождая простыню, она нашла этикетку: «Бьютирест». Сомнительно, чтобы этот бренд присутствовал в сороковых, и еще более сомнительно, что тогда выпускали такую ткань, расцвеченную голубыми и бледно-розовыми облаками. В ней не было ни следа зеленого, никаких лиственных узоров и сиренево-алых букетов.

Луи выразил протест, когда Темпл вытаскивала простыню из-под матраца на соседней постели. К сожалению, все, что она обнаружила, был точно такой же современный матрац, отвратительно новый, мерзкой облачной расцветки. Когда Джилл и Джонни обнаружили, что валяются на целой куче украденных серебряных долларов, — интересно, кстати, как они попали в эту комнату, раз она никогда не сдается? — обивка матраца, должно быть, порвалась. Вэн фон Райн, замечательная управляющая, с присущей ей аккуратностью, должно быть, заменила испорченный матрац на новый. А заодно заменила и второй, на соседней кровати, чтобы все идеально подходило друг другу.

Темпл послала проклятья кроватям и, опосредованно, Полуночнику Луи, который даже не шелохнулся, когда она сражалась с постелью, поправила простыни и покрывала и выпрямилась, оглядывая спальню. В ней стояло бюро, и Темпл направилась к нему и по очереди выдвинула все тугие ящички. Каждый был выстелен обоями из гостиной, и в каждом под обоями было только дерево.

Она вернулась в ванную и оглядела все вокруг, в том числе и себя в виде множества кривых отражений. Да, здесь план прятать некуда, да бумага и сгнила бы от сырости.

Значит, оставалась только гостиная.

Полуночник Луи опередил ее, спрыгнув с кровати и направившись, задрав хвост, именно туда. Темпл поспешила следом, раздумывая, что происходит в его загадочной душе.

Она вошла в гостиную как раз вовремя, чтобы услышать тихий щелчок. Ага, вот оно что: острый кошачий слух сделал свое дело!

Темпл посмотрела на открытые жалюзи. Широкие полосы солнечного света лежали на цветном ковре. Никакой уважающий себя бродячий дух не станет являться в таком ярко освещенном месте.

И тут ее собственный слух явно уловил звук, идущий со стороны двери. Кто-то очень сильный пытается сломать дверь и войти.

Луи стоял у входа на задних лапах, вытянувшись до самой дверной ручки и трогая ее лапой. Ручка задрожала и начала поворачиваться.

Темпл панически огляделась. Бежать некуда, отсюда нет другого выхода. Спрятаться тоже негде. Она кинулась к Луи и прижалась к стене за дверью, надеясь, что кот отвлечет внимание входящего, кто бы он ни был, и это позволит ей выскочить и убежать.

Пока Темпл стояла, размазавшись по идиотским обоям, что ее не слишком устраивало, Луи отступил в сторону и приглашающе мяукнул.

Предатель!

Дверь, наконец, распахнулась, прекратив сопротивление, и чуть не убила Темпл своей тяжестью, зато скрыла от посторонних глаз.

Зазвенели ключи. Кто-то сделал несколько шагов в гостиную. Темпл затаила дыхание, жалея, что не прихватила с собой свою сумку в качестве щита.

Тень прошла дальше, а Луи обогнул ее и растянулся посреди ковра кверху пузом.

«Молодец, Луи, правильная тактика! Изображай из себя игривого котика!..»

Темпл на цыпочках выбралась из-за двери и замерла на месте, когда вторженец обернулся.

— Что вы здесь делаете?! — воскликнули они одновременно.

Вэн фон Райн подняла одну руку к груди, а другую к светлым волосам, собранным во французский узел. Непонятно было, что она собирается защитить — сердце или прическу.

— Это вы! — вскричала она. — Шеф-повар Сонг сказал, что жалюзи в этом номере открыты. Мы их никогда не открываем.

— И вы пришли сюда — одна, чтобы выяснить, что происходит? — спросила Темпл с искренним восхищением.

— Вы же тоже это сделали.

— Нет… не совсем. Это я тут подняла пыль и открыла жалюзи.

— Зачем?

— Мне пришла в голову одна безумная идея.

— Что ж, мы вам за это и платим, но почему именно здесь, в этом номере?

— Потому что именно в этом номере, а не где-то еще, Джерси Джо Джексон мог кое-что спрятать. Он же делал это раньше.

— Что именно спрятать?

— Потерянный план подвала.

— Я не знала, что план подвала потерян.

— Я тоже узнала только пару часов назад. И решила поискать.

Пристальные голубые глаза Вэн переместились на дверь.

— Как вы вошли?

— При помощи ключа, — Темпл продемонстрировала свой «сезам, откройся».

— Где вы взяли этот ключ? Все дубликаты хранятся в моем офисе.

— Янси взял его у одного из братьев Фонтана.

— У кого именно? — голос Вэн не предвещал ничего хорошего.

— Кто их разберет? Послушайте, что такого ужасного в моей попытке ухватить ниточку из прошлого? Мне нужно придумать динамичную новую тему для вашего отеля. Я должна для этого рыть достаточно глубоко.

— Только не здесь, — Вэн огляделась вокруг, обняла себя за плечи и вздрогнула. — Здесь действительно водятся привидения. Я вообще не могу здесь находиться… но мне приходится, поскольку я отвечаю за весь отель. Здесь ничего нет, Темпл, кроме этих старых вещей, которые мы не должны трогать.

— Но вы же заменили матрацы.

Вэн вскинулась:

— Да, но откуда вы…

— В них, ясное дело, ничего нет. А в старых?

— Мы их выбросили. Они были испорчены.

— Их кто-нибудь осматривал перед тем, как выбросить?

— Конечно. Вы можете себе представить, что началось, когда из матраца стали сыпаться серебряные доллары. Их растащили на части до последней пружины и клочка ваты.

— И в них ничего не было…

— Вы имеете в виду этот… потерянный план? Но это всего лишь подвал, и он был полностью перестроен два года назад.

— Почему отсутствует только этот конкретный план?

— Потому что он не является настолько важным, — нетерпеливо ответила Вэн.

— Или потому, что он является единственно важным.

— Пойдемте отсюда, а?

— Похоже, что это место и в самом деле заставляет вас нервничать.

— А вас оно не пугает?

— Нет, — ответила Темпл храбро, напрочь забыв, как тряслась тут совсем недавно, воображая всякие ужасы.

Она еще раз окинула взглядом комнату.

— Только ящики бюро в спальне могут вместить архитектурный план. Но они пусты. Встроенный шкаф — тупик, он пуст, как могила. Ой, извините, — добавила она поспешно, поскольку Вэн опять вздрогнула. — В столе ничего, и он слишком мал… Единственное место, где можно поискать, это стены. Джерси Джо ведь сам вел строительство. Он мог легко что-то спрятать в стенах.

— Я не собираюсь ломать стены, — сказала Вэн угрюмо. — Я не позволила это делать даже во время всеобщей охоты за серебряными долларами, хотя все высмеивали меня за суеверие. Я считаю, что следует оставить этот номер в покое, чтобы сохранить… его нетронутость и тем самым отдать дань уважения тому… тем… флюидам мистера Джексона, которые здесь… остались.

— Жаль, — Темпл огляделась вокруг, как художник-декоратор в процессе работы. — Этот рисунок на обоях такой выпуклый. Невозможно сказать, спрятано ли под ними что-нибудь.

Ее глаза опять остановились на письменном столе с его совершенно обычным содержимым. «Банкирская» лампа, которую она забыла потушить, отбрасывала пятно света на зеленую кожаную столешницу. Что-то, похожее на клочок пыли, кружилось в луче.

Во мгновение ока Луи вспрыгнул на кресло, а оттуда на стол и начал махать лапами вокруг лампы, сдвинув ее с места.

Вэн полузадушенно вскрикнула, но Темпл догадалась, чем вызвана внезапная атака.

— Моль, — сказала она, глядя, как маленькая серая бабочка взлетела вверх, когда Луи встал на задние лапы у стены, царапая обои, а потом подпрыгнул еще выше, пытаясь ее поймать. — Это просто моль.

— В нашем отеле не водится никакая «просто моль», — сурово ответила Вэн. В ее голосе снова звучала сталь.

Темпл подошла к столу и стащила Луи на пол, не встретив особенного сопротивления. Зато ее нос в процессе почти уперся в стену.

— Секундочку! Над столом обои выгорели!

— Я же вам говорю, кроме матрацев, здесь никто ничего не трогал в течение тридцати лет. Разумеется, обои выгорели…

— Но они выгорели сильнее именно на этом месте! Видите? Большой прямоугольник над столом, как будто здесь что-то висело.

— Здесь именно что кое-что висело, — сказала Вэн сквозь стиснутые зубы. — Не могли бы вы закрыть жалюзи, чтобы мы могли, наконец, уйти? В этой комнате страшно холодно.

Темпл увидела, что хозяйка трет руками предплечья, покрывшиеся пупырышками гусиной кожи, и поспешила устранить беспорядок, который устроила, впустив в это мрачное помещение толику дневного света.

— Я не знала, что в сороковые годы уже делали цветные ванны и унитазы, — крикнула она Вэн из спальни, закрывая жалюзи.

— Для богатых делали, а Джерси Джо Джексон был жутко богат, когда строил этот отель. Разорение пришло позже, — прокричала Вэн в ответ. — Пожалуйста, поскорее!..

Темпл и сама испытала невольную радость от близкого присутствия другого человеческого существа, когда закрыла жалюзи в спальне и очутилась в темноте, возвратив комнате ее жутковатый вечный мрак. Она почти бегом вернулась в гостиную и пошла к окнам, чтобы погасить солнечный свет и в ней.

— Что это за шкафчик, радио?

— С-с-старинный т-т-телевизор, — зубы Вэн уже стучали вовсю. — В-вам не х-холод-дно?

— Нет, я же все время двигаюсь. Телевизор, — она вспомнила похожий шкафчик в апартаментах Электры. — Джерси Джо явно увлекался передовыми технологиями.

Она притормозила у лампы с корсетным абажуром и выключила ее. «Обитель Призрака» была потрясающим местом, где живые встречались с мертвыми, как в финале шоу «Гридирона».

Комната вернулась в свое обычное сумеречное состояние, в котором пребывала десятилетиями. У стола Темпл замешкалась, прежде чем выключить оставшуюся лампу.

— Что же все-таки здесь висело?

Вэн была по-настоящему напугана, Темпл это видела. Задерживать ее здесь было жестоко. Но Темпл ждала ответа. Иногда она умела быть жестокой.

— Старая фотография! Черно-белая. Вид пустыни. За ней Одиночка Смит нашел карту, ведущую к серебряным долларам, зарытым бандой «Глори Хоул»… она была за рамой. Пойдемте же отсюда!

Темпл сгребла Луи одной рукой — ох, он был тяжелее ее сумки, а это кое-что значило, — зажала в другой руке ключ и поспешила к двери следом за Вэн.

Когда она обернулась, чтобы бросить последний взгляд на комнату, она заметила какой-то отблеск на шторах. Возможно, свет из коридора отражался в шелковых складках.

— Закрывайте же! — умоляла Вэн, пятясь в коридор.

Темпл послушно опустила Луи на пол и захлопнула дверь. Сквозняк — острый и ледяной, совсем не затхлый, обдал ее, когда створка закрылась. Она заперла ее на ключ и потрогала ручку.

— Глухо, как могила Чингисхана… Упс!.. Простите.

Вэн, смертельно бледная, как мебель в комнате, стояла, прислонясь к стене коридора, приходя в себя.

— Вы видели что-нибудь… странное? — спросила она.

— Только свет из коридора, отражавшийся в шторах.

— Свет из коридора туда не попадает.

— Вэн, вы что, правда верите, что там обитает призрак Джерси Джо Джексона?

— Я его видела. Я видела, как он выходил отсюда. Пойдемте скорее.

Темпл почти бегом пустилась по коридору, держа Вэн за руку. Рука была ледяная. Странно, ведь в номере не было кондиционера.

Она обернулась посмотреть, идет ли за ними Луи.

Кот продолжал сидеть у дверей «Обители Призрака», увлеченно вылизываясь, как будто находился дома, в своей, точнее, ее, кровати.

«Если бы в номере было что-то сверхъестественное, — твердо сказала она себе, — все знают, что черный кот бы это сразу почувствовал».

Но Луи просто сидел там, извернувшись, чтобы пригладить шерсть на загривке, которая стояла дыбом от шеи до самого хвоста, точно гребень динозавра.

«Хвост тоже надо будет пригладить», — отметила Темпл. Раздувшийся в два раза от первоначального размера, он напоминал теперь ершик для чистки каминных труб.

«Похоже, в «Обители Призрака» скопилось неимоверное количество статического электричества», — заключила она. Опять в рифму.

Глава 31

Кунг-пф-пф-фу

Вот он и пришел, рассвет того дня, в который состоится величайший триумф моей куколки, шоу «Гридирона». Я должен был бы на нем присутствовать в своем всегда элегантном черном смокинге.

Но, как это всегда бывает, Фортуна решила подшутить над нами, и мои личные дела вступили в противоречие с моими же профессиональными обязанностями.

Я не жалуюсь, что придется пропустить шоу и торжественный обед. Сатира не относится к числу моих предпочтений. И все же, я собирался присутствовать, чтобы оказать моральную поддержку, и даже счел нужным появиться в «Серкл Ритц», когда мисс Темпл Барр одевалась для своего торжественного выхода.

Она нуждалась во мне, чтобы как следует примять ее лучшие наряды, пока они были разложены на кровати перед процессом переодевания, хотя моя куколка и имеет смешную маленькую привычку притворяться, что протестует против моей помощи. Кроме этого, я должен был хорошенько потереться о ее ноги, оставляя свои метки — маленькие черные волоски на ее колготках, обычно светлых оттенков, что составляет прекрасный художественный контраст. Еще я помогал мисс Темпл Барр отыскать потерянную вечернюю сумочку: я лег на нее и лежал, пока моя куколка не обратила на меня внимание, не согнала меня и не нашла свою потерю, выхватив ее у меня из-под носа.

Мои долгие скитания по самым жестоким жизненным дорогам не отняли у меня нежных чувств к дому. Даже самый крутой мачо хочет ночью спрятать звон свой в мягкое, в женское.

Тем не менее, день начался с грозных событий в «Хрустальном фениксе», которые направили меня в диаметрально противоположную сторону.

Я невинно наслаждался солнечными лучами поздним утром под каллами, особенно благодаря отсутствию всепроникающего присутствия мисс Икорки. Но недолго мне суждено было блаженствовать.

Я услышал царапанье длинных когтей по камням, а затем отвратительный звук, как будто принюхивается некий Баскервильский придурок, рыщущий по болотам в окрестностях Лондона.

Кто это смеет что-то вынюхивать возле пруда с императорскими кои?

В тот момент, когда я отвел листья каллы прочь от моего лица, я увидел зрелище, которое бы заставило поседеть альпийскую овчарку. Давешний помоечный пес вернулся и уже пытался играть в кошки-мышки с моими карпами!

Я прыгнул вперед, выпустив когти на всех четырех лапах.

— А ну, пошел отсюда нахрен, ублюдок, или я скормлю тебя золотым рыбкам, вместо того чтобы vice versa[87]! Кто тебе позволил пересекать границы владений «Хрустального феникса»?

Он попятился, прижав брюхо к камням.

— Чего ты выпендриваешься? Я думал, ты… подох.

— С какой стати ты так думал?

Он издал жалкий звук и почесал морду о камень. На его носу виднелись явственные следы урока, преподанного ему мисс Икоркой.

— Я слышал, что ты… это самое… нырнул в озеро Мид.

— От кого?

Он уселся на хвост, вывалив на всеобщее обозрение все свое хозяйство, и задрал заднюю лапу, чтобы задумчиво поскрести под подбородком.

— Чихуахуа. Звать Чи-Чи. Постоялец. Говорит, мол, ваша местная черная пантера подслушала, как его хозяйка болтала про это самое… ну, про новую забегаловку на озере Мид. «Гуляка Луи», что ли. Говорит, она наскочила на него, когда он делал это самое… ну, короче, гулял на поводке, и заставила выложить все дерьмо, которое он знает, про это место на озере Мид, Темпл Бар, вроде. Она здоровая такая, наверное, весит больше, чем этот мелкий засранец, на целый фунт, реально. Тут пришла его хозяйка с пакетиком для этого самого и спасла бедолагу. Короче, эта Рэмбо… Рэмбиха… свалила, вопя что-то про своего поганого папашку, который болтается в «Гуляке Луи», и что она его, типа, скоро утопит в озере Мид.

— Папашку? Почему она решила, что он там?

Он ответил не сразу, выкусывая блоху на плече. Я начал думать, что надо было надеть перед допросом резиновые перчатки, как нормальные полицейские. И маску.

— Ну, типа, у этой забегаловки на озере такой бизнес-кот, черный чувак типа тебя. Может, они родственники. Она-то явно думает, что так оно и есть.

— Может быть, и так, — я щелкнул по камням всеми когтями сразу. — Однако, я по-прежнему патрулирую данный периметр. Так что на будущее усвой: отсутствие мисс Икорки не дает тебе права сюда вторгаться. А теперь вали, пока я не сделал из тебя фарш.

Негодяй тихо рыкнул, показывая желтые зубы, но я не шелохнулся. Он попятился, потом повернулся, показывая грязный хвост, и потрусил на помойку, где ему было самое место.

А я остался, торжествующий, но задумчивый.

Этот Гуляка Луи не имеет ко мне отношения, однако, он, судя по всему, должен будет заплатить за грех отцовства, которого не совершал, только потому, что его имя почти полностью совпадает с моим. Надо признаться, мне неприятно, что какой-то чувак, да еще такой же масти, назвался именем, столь близким к моей собственной уникальной кличке. Были времена, когда в этом городе черные коты считались приносящими несчастье, и только я имел смелость показывать на людях свое лицо и все остальное. Но, конечно, копикэтство[88] не самое страшное преступление. И, к тому же, я не могу позволить моей собственной дочурке совершить убийство постороннего чувака.

Мой долг, конечно, призывал меня присоединиться к мисс Темпл во время ее грандиозного триумфа, но нашему счастливому воссоединению не суждено было случиться. Если выбор мой лежит между Темпл Барр и Темпл Бар, я вынужден последовать за своей беспутной дщерью. Кто-то должен предупредить бедного, ничего не подозревающего чувака о предстоящем ему свидании с кошачьим эквивалентом бульдозера.

Кто бы ни был этот Гуляка Луи — красивое имя, хотя и подражательское, конечно, — я не могу позволить ему пасть за мою вину, то есть, за производство на свет мисс Полуночницы Луизы де Кошмар.

Я догадываюсь, как эта маленькая черная баньши[89] прознала про его местоположение. Своим обычным методом: сделаться невидимой, держа ушки на макушке, а разум — кипящим. Кипит, так сказать, наш разум возмущенный. И в смертный бой… Хм. Я не знаю, как моя дщерь намерена добраться до озера Мид и места с достойным названием Темпл Бар, но не сомневаюсь, что она что-нибудь придумает, и очень скоро. У нее, в конце концов, гениальность заложена в генах.

По рассказам стервятников, которые часто летают в этой пустыне, Темпл Бар находится в восьмидесяти пяти милях от Лас-Вегаса. Примерно. Если, конечно, такой город, как Лас-Вегас можно назвать примерным.

И еще, Темпл Бар расположен в Аризоне.

Так получилось, что нижняя часть озера Мид проходит по границе между Аризоной и Невадой. Большинство образованных чуваков знает, что озеро имеет искусственное происхождение и образовано благодаря Плоти Гувера[90], которая и создала это длинное, узкое, разветвленное водное пространство ярко-синего цвета, формой напоминающее двойной рыболовный крючок, зажатое горными хребтами.

А вот чего чуваки не знают, так это того, что граница Невады с Аризоной проходит прямиком по воде — с востока на запад, горизонтально, — нижней, крючковатой части озера Мид. Это означает, что противоположные берега, порой достаточно близкие, чтобы можно было переговариваться, стоя по разные стороны, находятся в разных штатах. Граница проходит прямо от Плоти Гувера на западе до Каньона Айсберг на востоке.

Почему люди настолько глупы, что провели такую важную границу прямо посреди водной глади, мой гибкий кошачий ум вместить не в силах. Разумеется, наш род знает кое-что о том, как метить территорию. И мы используем для этого жидкость, однако, всегда удостоверяемся, что наша метка находится на твердой сухой земле, где ее можно видеть и, что еще важнее, обонять.

Впрочем, не мое дело оценивать загадочные привычки двуногих, если это не связано с криминалом. Единственное, что я знаю — это то, что мне предстоит долгий и опасный путь в Аризону, поскольку Темпл Бар находится на южной стороне озера Мид.

Это не так уж безнадежно, поскольку я имею необходимые связи, которые использую, когда мне нужно покрыть большое расстояние за короткий срок, и я вынужден полагаться на транспортные средства.

Так что я отправился к зданию Грэй-лайн Турс, где была стоянка туристических автобусов. Низкое, ничем не примечательное строение, которое можно заметить на местности лишь благодаря постоянно пыхтящим, длинным автобусам с выхлопными трубами такой мощности, что они способны снять скальп с фарфоровой собачки. Вдобавок к размерам и мощности, эти громадины выглядят довольно зловеще, благодаря затемненным окнам, расположенным по всему периметру. Мне они напоминают лимузины, везущие целую когорту темных личностей.

К счастью, эти автобусы всего лишь возят туристов по Лас-Вегасу и окрестностям, а туристы не более зловещи, чем пасхальные шоколадные зайчики.

Факт тот, что, пока я не завел себе постоянного места, я довольно долго болтался именно здесь. Дым из выхлопных труб приветствовал меня с теплотой старого друга, немедленно забившись в ноздри, уши, глаза и глотку.

Я пошел вдоль этих пыхтящих бегемотов, разыскивая девятичасовой тур на озеро Мид. Он доставит меня прямо на Темпл Бар, и, надеюсь, прежде, чем это исчадие ада и проклятие рода кошачьих доберется до невинного тела Гуляки Луи.

— Ага, — сказал мой приятель, водитель автобуса, наклоняясь, чтобы поздороваться со мной. — Ты, значит, вернулся. А я уж было подумал, что ты того… пополнил печальную статистику. Как делишки, Черныш?

Иногда я нахожу удобным работать под nom de guerre[91], что означает практически любое имя, каким окружающим вздумается меня назвать. Обычно такие имена отличаются печальным отсутствием фантазии, но полезны тем, что применимы к огромному количеству разных чуваков.

— Не против маленько подкрепиться, а? — Водитель присел на высокую ступеньку автобуса и предложил мне кусочек своего бутерброда с колбасой на черном хлебе.

Я сожрал его во имя поддержания должного контакта между нами.

Мой гостеприимный друг носил имя Рэд Кимбэлл, он был водителем-ветераном, и его редеющие волосы все еще содержали, кроме седины, несколько рыжих прядок. Пока я уплетал еще один кусочек его сэндвича, подошли другие мои обожатели.

— Смотрите-ка, кто пришел! — воскликнула еще одна старая подружка, Глория. Она присела и погладила меня по голове. — Этот парнишка не выглядит сильно потрепанным.

— А ест, как будто был заперт в шкафу дней десять-двадцать, — сказал Рэд, скорее, с восторгом, чем с жалостью.

— Хочешь прокатиться со мной в Долину Огня? — радушно предложила мисс Глория.

Я научил этих водителей, что иногда присоединяюсь к туристической поездке, и их клиенты всегда находили мое присутствие в автобусе, у переднего стекла, «милым», так что никто пока не жаловался на то, что моя компания нежелательна. Понимаете, что я имею в виду, говоря о создании необходимых связей на черный день?

Подобрав последние крошки сэндвича с асфальта, я вскарабкался по высокому колесу в автобус Рэда. Отвратительный запах резины, конечно, нежелательно вдыхать после еды, хотя, с другой стороны, ни один из запахов в автобусе не заслуживает пяти звезд.

— Похоже, парень хочет поехать со мной на озеро Мид, — заключил Рэд с похвальной логикой.

Он натянул свою кепку с прозрачным целлулоидным козырьком и последовал за мной по дороге, вымощенной резиной.

В следующие полчаса к нам присоединилась толпа туристов. Все они были одеты в шорты, майки с короткими рукавами, солнечные очки, и у каждого на шее висела камера.

Я принял свою обычную стойку рядом с Рэдом: передние лапы на приборной панели, мужественный профиль устремлен к неизвестному будущему.

— Смотри, Люси! Этот котик выглядит, как фигура на носу корабля! Ну, разве это не мило?

Моя интуиция подсказывает мне, когда противное понятие «мило» может сослужить хорошую службу, так что я веду себя соответственно задаче. Вообще, моя интуиция почти так же безошибочна, как нюх на происшествия и склонность к сыщицкой деятельности.

Вскоре наша компания выехала со стоянки и порулила на волю. Собственно, это можно было бы считать волей, если бы не дорожное движение Лас-Вегаса, задерживавшее нас до тех пор, пока мы не выехали на хайвей номер девяносто пять, ведущий к широким берегам озера Мид. Девяносто пятый хайвей проходит через Гендерсон, местность, где в одном из моих приключений оказалась замешана куча койотов, а затем мимо таких знаменитых мест на озере, как Лас-Вегас Уощ (хотя, по-моему, место отмывания чего-либо в Лас-Вегасе расположено совсем не там)[92] и Боулдер Бич, который дает представление о качестве песчаного пляжа по всей береговой линии[93].

Трудность в передвижении иным, кроме собственных ног, транспортом заключается в том, что автобусные маршруты могут быть извилистыми и даже включать в себя досадные остановки. Например, там, где девяносто пятый хайвей поворачивает, проходя через Боулдер-Сити (это не булыжник, а город). В этом месте наш автобус остановился на пятачке перед устрашающей пропастью. На крутой скале, в ущелье, где только козы могут карабкаться, воображая, что сумеют преодолеть жуткий склон, возвышается монумент человеческому величию — Плоть Гувера. Думаю, эта штука названа так за свою массивность… вот, правда, не знаю, при чем тут пылесосы[94].

Я был вынужден остаться в автобусе, пока возбужденная толпа туристов осматривала величественные окрестности Плоти Гувера, толпясь на краю ущелья. Что касается меня лично, я вам не Гувер для высот такого масштаба. Кроме того, в автобусе есть кондиционер.

Рэд сдвинул кепку назад, вытер лоб бумажной салфеткой и предложил мне оставшуюся половинку сэндвича. Я не хотел проявлять невежливость, так что мы устроили хороший пикничок на краю земли, так сказать.

Через сорок минут, после просмотра слайд-шоу о Плоти Гувера на огромном экране (почему бы им не демонстрировать слайды прямо на бетонной стене этой махины, кстати?) наша веселая компания отправилась в дальнейший путь. Мы мчались сквозь Черные Горы к Белым Холмам, круто свернув налево, чтобы ехать на север, мимо Купальни Девственниц, и затем на восток, прямо к Темпл Бар, расположенному в прикрывающем его изгибе Мыса Цапли. Перед нами лежали гавань, охотничья стоянка и кампус для трейлеров. А также ресторанчик, так называемый «Гуляка Луи».

Скоро я смог размять ноги у деревянной пристани, пока туристы тянулись из автобуса по дощатому настилу к ресторану, смотрящему прямо на пронзительно-синие воды озера.

Заодно я приглядывался к огромному количеству карпов, высовывавшихся из воды вслед туристам, создавая у берега сплошной золотой ковер, вытканный блестящими глазами и круглыми ртами.

Так легко поймать карпов, пока они выпрашивают угощение!.. Они совершенно бесстыдные попрошайки. Никакой тактичности, сплошное «дай, дай, дай», и так целый день. Я смотрел на них жадными глазами, но не посмел уступить искушению. Эти карпы страшно отъелись на туристских подачках, сплошной жир, и, если я задержусь, чтобы переварить хотя бы одного, то рискую серьезно замедлить исполнение своей миссии.

Во имя этой спасительной миссии я должен путешествовать на голодный желудок. Конечно, колбаса и черный хлеб плясали румбу в моем животе, но я съел их исключительно для того, чтобы поддержать контакт с Рэдом. Ничто не доставляет двуногим такого удовольствия, как перекармливание животного.

Отделившись от толпы туристов, я немедленно приступил к тщательному обнюхиванию территории. Каменистый берег озера Мид редко омывается волнами, а это означает, что запах сохраняется на страшной жаре очень долгое время.

Вдалеке от шумной толпы береговая линия была пустынна. То есть, безлюдна и располагалась в пустыне, если вы не поняли. Я повернул на юг по засыпанным песком камням, утреннее солнце ласкало мое левое плечо своим приятным теплом. Мне необходимо расслабить мускулы перед грядущей схваткой.

Непреклонная Икорка, она же Полуночница Луиза, могла оказаться крепким орешком: ее трудно было выследить по запаху. С тех пор, как она подверглась страшной операции по предотвращению нежелательного потомства, Икорка не оставляла за собой острого дамского аромата. Что касается этого Гуляки Луи, который так ничтожен, что пытается сделать себе имя за мой счет, то я с ним лично не знаком, и поэтому был вынужден отсортировывать запах себе подобного от вони лисиц, скунсов и вышеупомянутых койотов.

Однако, оказалось, что навыки моего великолепного носа не понадобятся: мои великолепные уши уловили шипение и царапанье.

Одно из двух: или семейство гремучих змей устроило вечеринку среди камней, или я приближаюсь к месту встречи двух представителей своего вида.

Я вскочил на большой красный камень и распушил хвост в знак того, что прибыл некто, заслуживающий внимания.

Причем, прибыл как раз вовремя.

Если бы я не был заранее подготовлен, то мог бы подумать, что у меня двоится в глазах.

Две черные фигуры кружили друг против друга внизу по пустоши — спины выгнуты, хвосты встопорщены, точно кактусы, головы хищно опущены к земле. Низкий вой и рычание эхом отдавались в окружающих сцену камнях.

Я был свидетелем одного из двух: либо деликатного момента личных отношений, либо начала схватки не на жизнь, а на смерть, — у моих сородичей такие тонкости бывают трудноопределимы. Каждый из участников двигался слегка боком — лучший способ следить дьявольским оком за соперником. Ни один из них не обратил ни малейшего внимания на мое прибытие.

Крошку Икорку я уже видел однажды в полном боевом оперении: она мала и возрастом, и весом, и вообще миниатюрна благодаря своему полу, но умеет распушиться до внушительных размеров муфты из стриженого бобра.

Чувак, который спер половину моего имени, (и я все-таки считаю, что должен быть какой-то закон, запрещающий такие вещи), вообще-то, был здоровяк, каких поискать среди мужских особей нашей породы. Полностью готовый к драке, он сделался размером с куст саксаула и производил внушительные звуки типа ворчания, воя, утробных воплей и кошачьих проклятий.

Я поневоле почувствовал укол тревоги за свою нахальную дщерь. Возможно, она одержима странными новомодными идеями; возможно, она недостаточно учтива со старшими, особенно со мной; возможно, она способна на убийство себе подобного, но все же она — моя собственная кровь, плоть и шерсть. И я невольно гордился ее отчаянной храбростью, позволившей ей напасть на бывалого чувака, в три раза большего по размерам.

Любой дважды подумает, прежде чем встревать между двумя представителями семейства кошачьих во время проявлений их чудовищной ярости, однако у Полуночника Луи свои правила, и его путь ясен. Я должен был предотвратить увечья невинного чувака, которого вот-вот превратят в суши только потому, что перепутали с вашим покорным слугой, по совместительству отцом дерзкой девчонки с сердцем льва.

К тому же, я должен был уберечь свою идиотку-дщерь от пожинания плодов ее ошибочной мести, которые могут быть столь же неприятны, как плоды кактуса, называемого в народе «кошачий коготь».

Я рванулся вниз, добавив свой собственный великолепный вопль к общему процессу.

Хм.

Я забыл, что резкие движения после принятия еды, хуже того, смешанной еды — белков и углеводов за один прием — могут иметь неприятные последствия. Так что мне пришлось притормозить, чтобы рыгнуть. К счастью, соперники были слишком заняты и не услышали этого явно не воинственного звука.

Я мгновенно оправился, привел свою собственную великолепную шерсть в состояние, напоминающее куафюру Филлис Диллер[95], и спрыгнул вниз, приземлившись точно между двумя враждующими сторонами.

Разозленные до предела в процессе подготовки к драке и взбешенные неожиданным вмешательством, они перевели свои взоры на меня, и их яростное шипение сделалось совсем истерическим.

Я сделал медленный пируэт, как учитель боевых искусств, окруженный наглыми учениками, и заговорил еще медленней, аккуратно выбирая слова и придерживаясь завораживающего низкого регистра, чтобы разоружить воюющие стороны.

— Держите… себя… в руках, — предложил я им своим самым низким баритоном, представляющим из себя нечто среднее между мурлыканьем и рыком.

— Кем ты себя вообразил? — предъявила претензию моя, предположим, дщерь. — Кис-Конгом?

Я поклонился. Я не считаю себя фигурой, достойной руководить всеми котами в мире, однако вполне способен достоверно изобразить таковую, дабы избегнуть трагедии.

— Слушай, проходимец, — сказала она спесивым тоном, что было весьма наивно с ее стороны. — Убирайся с дороги. Это семейное дело, кровная месть. Я не нуждаюсь в том, чтобы какой-то престарелый гостиничный клоун указывал мне, что делать. Этот чувак — мой беглый отец.

Она оскалилась в сторону последнего, и я повернулся к нему.

Хм. Он был о-очень большой сукин сын. Я тут не использую неприличное выражение, это всего лишь терминология заводчиков по отношению к семейству собачьих, а этот чувак был уж точно больше комнатной собачки. Его ярко-зеленые глаза испускали, фигурально выражаясь, искры, а из пасти, натурально, летела слюна.

— Слушай, попрыгунчик, — прорычал он, плюясь, — Уйди с дороги! Я был оскорблен и атакован этой приблудной швалью! Никто не смеет отрывать Гуляку Луи от его вполне заслуженного послеобеденного вылизывания!

Я крутанулся на месте, повернувшись к Икорке:

— Ну, ты видишь? Его зовут Гуляка Луи, а не Полуночник Луи. Это не тот парень.

— Он мог сменить имя, — выплюнула она, не собираясь сдаваться. Ни один волосок не прилег на ее загривке. Хотел бы я знать, каким гелем она пользуется. — Он мог узнать, что я ищу его. В одном я уверена: он больше не обитает в «Хрустальном фениксе».

— Хрустальный феникс? — Гуляка Луи выглядел слегка озадаченным. — Это что — стеклянная птичка?

— Давай-давай, изображай святую невинность! — сказала Икорка. — Не сомневаюсь, что именно такими подходцами ты соблазнил меньше года назад мою бедную придурочную мать. Ее, конечно, здесь нет, чтобы высказать тебе, кто ты есть на самом деле, но я за нее наплюю тебе в бесстыжую рожу! Ты безбожный, безответственный, собачий проходимец, которого я бы постыдилась назвать своим отцом, так что лучше стереть тебя навеки с лица земли!

— Мать?.. Отец?.. — одно заостренное ухо Гуляки Луи слегка дернулось. — Я вас правильно понял, леди? Вы думаете, я тот несчастный, кто сподобился быть вашим отцом?

— Я так и знала, что ты начнешь отпираться! — прорычала она.

Гуляка Луи покачал своей массивной головой. Я заметил шрам, пересекающий его челюсть. Его морда поседела в боях, которые он вел с жестоким миром.

— Я не тот чувак, которого вы мечтаете истребить.

— Тебя зовут Луи!

— Это правда, так меня зовут, и всегда так звали.

— Полуночник?

Он опять покачал головой:

— Нет. Полночь никогда не была лучшим временем для меня. Три часа ночи — другое дело. Кстати, мисс, я никак не могу быть вашим столь ненавидимым предком. Год назад меня не было в Неваде.

— Докажи!

Он уселся на свой черный хвост.

— Это будет трудновато. Я мог бы выжать признание из мистера Мотыги Лоннигана, хозяина ресторана, но двуногие обычно притворяются идиотами, когда кошачьи пытаются устроить им перекрестный допрос.

— В таком случае, мистер, тебе каюк.

— Что заставляет вас думать, что я являюсь вашим отцом?

— Когда я родилась, меня назвали Полуночницей Луизой, и мама говорила, что я — вылитый отец. Я выяснила, что его звали Полуночник Луи, а такой персонаж весьма известен в окрестностях Лас-Вегаса, как забияка, бабник, гоняющийся за каждой пушистой штучкой, которая попадется на глаза, и, вдобавок, сотрудничающий с двуногими.

— Хм, — Гуляка Луи расслабился настолько, что задрал лапу и с отсутствующим видом лизнул ее. — Неплохо. А кто такой этот проныра, рискнувший встать между нами?

Икорка сверкнула в мою сторону золотыми глазами:

— Да так, один ничтожный домашний котик. Безвредный, хотя немного туповатый.

Я лишился дара речи настолько, что даже не мог в нее плюнуть.

Я! Лечу! С риском для жизни! Туда, куда дикие кошки боятся ступить! Между двумя враждующими сторонами! Между двумя яростными комбатантами! Не думая о себе!..

— Слушай, — я хотел прошипеть «сестренка», но это не слишком соответствовало обстоятельствам. — Слушай, ты, маленькая дрянь! Если бы ты унаследовала хотя бы половину мозгов твоего старика, ты бы не явилась сюда, обвинять постороннего чувака. Ты до сих пор не поняла, что Полуночник Луи — это я! Полуночница Луиза, как же!.. Твоя мама совершила прискорбную ошибку. Для подобного имени тебе не хватает породы.

— Ты!.. — она оглядела меня со всех сторон, как будто никогда раньше не видела. — Ты же просто толстый, старый якобы сыщик с претензией на величие! Мой отец — крутой чувак. Мой отец — ужас и террор темных аллей и проходных дворов! Мой отец — скотина, но он спас «Хрустальный феникс» и жизнь Джонни Даймонда…

— И вычислил убийцу на книжной ярмарке, и выручил из беды Бэйкера и Тейлора, корпоративных котов, несмотря на их загнутые уши и жуткий акцент, а также пришпилил серийного убийцу на конкурсе стриптизеров. Да, многое случилось после того, как мы с твоей мамой разошлись, как в море корабли.

— Разошлись! Ты ее бросил! Так же, как и нас, детей!

— Она сама так хотела. Ей не нравились мои ночные дежурства, опасности моей работы. Говорила, что она и дети будут в большей безопасности, если мы расстанемся. Почему бы она назвала тебя в мою честь, если бы ненавидела меня?

— Она… не соображала, что делает.

— Очевидно, ты-то соображаешь. Послушай, дитя мое. Мой старик тоже бросил нас. Так всегда бывает в жизни. И это лучше для всех. Я не ищу его и не держу на него зла. Фактически, я знаю, где он, и, если бы выбрал путь мести, я мог бы добраться до него и задать хорошую трепку. В конце концов, он ведет роскошную жизнь на рыболовецком траулере на северо-западе Тихого океана, качаясь на волнах, получая любые креветки, какие пожелает, поглощая тунца и лосося, и не вспоминая обо мне и моих братьях и сестрах. А также о тебе и твоих родных. Но разве я его обвиняю? Нет. У каждого свой путь…

Неожиданно сильный тычок в плечо прервал мою речь. Я развернулся, готовый к драке. Я спас этому чуваку шкуру, усы и хвост, а он нападает на меня со спины?!..

— В чем дело? — спросил я грубо.

Гуляка Луи склонил свою огромную потрепанную башку и подмигнул мне зеленым глазом:

— Хотел поздороваться. Ну, здравствуй. Сынок.

Глава 32

Исповедник на доверии

Мэтт сидел, глядя на телефон. Дело отца Фернандеса было закрыто, но оставалось еще одно. Ему предстоял завершающий, самый неприятный звонок в жизни, половину которой он в последнее время проводил на телефоне.

Номер выглядел так невинно, записанный его красивым, выработанным еще в школе, почерком на маленьком листке для заметок. Синяя шариковая ручка на бледно-желтом. Этот унылый желтый цвет вполне соответствовал его настроению.

Он взял трубку и решительно набрал номер. Приятный женский компьютерный голос автоматического секретаря попросил его нажать еще несколько цифр, чтобы перенаправить звонок… Обычно Мэтт использовал телефон для общения с живыми людьми, а не с компьютером. Ему автосекретарь казался чересчур отстраненным и жизнерадостным, если учесть, что по этому телефону обычно звонили люди, гораздо более расстроенные, чем он в настоящий момент, и это еще мягко сказано.

Когда он, наконец, услышал человеческий голос, то спросил лейтенанта Молину, и не запрыгал от счастья, когда ее немедленно позвали к телефону.

Мэтт назвал себя, что вызвало непонятное замешательство на той стороне.

— Чем я могу быть вам полезна? — спросила она, наконец.

— Мне нужно с вами встретиться. Есть кое-что, что вам необходимо знать.

— Мне многое необходимо знать, мистер Девайн. Так что давайте встретимся прямо сейчас.

— Отлично, — теперь он почувствовал облегчение: скоро все это закончится. — Вы… то есть, полицейский участок находится в даунтауне?

— Прямо на верхнем конце Минт-стрит. Но вы звоните из дома?

— Да.

— Я сейчас подъеду. Пятнадцать минут.

— Я встречу вас у задней двери.

— Почему у задней?

— У парадного входа после обеда всегда толпа возле свадебной часовни.

— А, да, частный бизнес Электры Ларк, часовня Нерушимых Уз. Я забыла. Хорошо, у задней двери через пятнадцать минут.

Она повесила трубку, и Мэтт уныло усмехнулся ее оперативности. С ней будет непросто, но, с другой стороны, никто и не обещал, что будет просто. В конце концов, это ее работа.

Мэтт спустился к бассейну и стал ждать. Тихое местечко у бассейна, окруженное зеленью, было одной из причин, по которым ему нравился «Серкл Ритц». Возможно, оно чем-то напоминало монастырь.

Через несколько минут, услышав, как автомобиль Молины въезжает на парковку, Мэтт встал и пошел открыть для нее калитку.

Она была одета в своем обычном деловом стиле: однотонный костюм — юбка-четырехклинка и блейзер, сегодня бледно-персикового цвета, а под ним — кремовая рубашка. Мэтт подумал, догадывается ли она, что ее личный дресс-код напоминает форму учениц католической школы, с понятной скидкой на жаркий климат, допускающий пастельные цвета.

Роскошные брови Молины приподнялись, когда она увидела уютный уголок у бассейна.

— Просто Шангри-Ла на Стрипе.

— Давайте посидим здесь, — Мэтт кивнул на пластиковые шезлонги в тени.

Молина не двинулась с места.

— Я предпочитаю говорить в доме. Почему вы не хотите пригласить меня к себе? С вашей квартирой что-то не так?

— Просто… мой дом — моя крепость. — Ее брови снова приподнялись, и он улыбнулся улыбкой, которая была призвана разоружить собеседника: — В моей прошлой профессии личная комната была единственным местом, где я мог остаться наедине с собой. Так получилось, что я не смог пока избавиться от этого чувства.

— Очень жаль, — Молина неохотно двинулась к шезлонгам. — Я предпочитаю видеть окружение людей, с которыми имею дело.

— Я провожу здесь больше времени, чем в своей квартире. И, честно, там смотреть-то особенно не на что.

Она пристыженно отвела глаза и повернулась к бассейну:

— Вы плаваете?

— Тридцать кругов ежедневно. Отличная форма медитации.

Молина кивнула, откинулась в кресле и слегка расслабила прямую спину. Мэтт мысленно благословил свой инстинкт психолога: эта женщина-коп использовала деловую манеру общения, чтобы контролировать ситуацию, а блаженная атмосфера вечеринки на свежем воздухе могла помочь сгладить острые углы и облегчить признание, которое он меньше всего на свете хотел делать представителю власти. К тому же, как он теперь видел, его личность по какой-то причине вызывала в ней жгучее любопытство.

Она оглядела черный мрамор фасада «Серкл Ритц», напоминающего бункер:

— Это место — просто квинтэссенция Лас-Вегаса. Неон, пафос и моментальное венчание с фасада, а с обратной стороны — кошмар жилищного департамента: наполовину доходный дом, наполовину кондоминимум.

— Мне нравится этот дом. В пятидесятые еще умели строить качественно. И мне повезло, что Электра пускает жильцов.

— Не говоря уж о том, что вам повезло с интересными соседями, — добавила Молина.

— Темпл тут ни при чем, — быстро сказал он.

— А что вы так разволновались?

— Ну… похоже, что у вас с Темпл имеются трудности в общении.

– «Трудности в общении». Это в вас говорит сотрудник телефона доверия. У нее трудности с тем, чтобы поведать мне все, что я хочу знать, о Фокуснике Максе, а мне трудно с этим примириться.

— По-моему, она сказала вам все, что считает относящимся к делу.

— Полиция, в основном, работает с тем, что большинство людей считает не относящимся к делу, мистер Девайн. Так что предоставьте мне судить, что относится к делу, а что нет.

— Люди могут судить о том, что они считают очень личным.

— Вроде своих квартир? Вы же понимаете, что вызвали мое любопытство.

— Может быть, вы просто не можете понять, насколько болезненно Темпл переживает исчезновение Кинселлы.

— А вы можете? — спросила она с вызовом.

Мэтт понял, что эта беседа начинает ее развлекать.

— Темпл не слишком любит о нем говорить, — признал он.

— Если женщина хранит молчание про своего бывшего, значит, она имеет интерес к тому, с кем общается в настоящий момент. Берегитесь, отец Мэтт.

Его задел ее игривый тон, упоминание его особого статуса и прошлой жизни, и она это поняла:

— Простите. Это было… бестактно. — Ее тон снова сделался деловым, она выпрямилась и сняла красную пушинку с подола. — Но я вижу, что вы вступили на опасную дорожку. Трудно было не заметить, что вам и мисс Барр было очень уютно вдвоем тогда, в «Голубом георгине». Но по ее реакции в те моменты, когда я упоминаю о Максе Кинселле, я заключила, что он из тех, с кем очень трудно соперничать. Хотя я не знаю, конечно, собираетесь ли вы это делать.

— Я вообще не знал, что я с кем-то соревнуюсь.

— О, вы ей нравитесь.

— Она мне тоже нравится, но я не думаю, что намерен с кем-то соперничать в том смысле, который вы имеете в виду.

Молина пожала плечами. Было видно, что она ему не поверила.

— Между прочим, вы потрясающая певица, — сказал он.

— Немного пою.

— То, что вы делаете, это не просто пение — это искусство.

— Спасибо, конечно, но у меня не слишком много времени для репетиций и еще меньше — для выступлений. Большинство людей понятия не имеет, что я этим занимаюсь.

— И даже никто из ваших коллег?

Смех Молины оказался таким же звучным, как ее контральто, когда она пела блюзы:

— Большинству копов наплевать на музыку и весь этот джаз. «Голубой георгин» — одно из мест, где они никогда не смогут меня найти. Но вы очень ловко сменили предмет разговора. Учтите, раз вы выбрали место для дуэли, я имею право на выбор оружия… в смысле, темы.

— Какую тему я сменил?

— Каково быть бывшим священником.

— Это не имеет отношения к нашей сегодняшней встрече.

— Возможно, и нет. Но это мне судить, помните? Я же коп. И я желаю знать подробности.

— При этом не выдавая собственных секретов.

— Это преимущество следователя.

— Вы воспитаны, как католичка, так что вы должны догадываться, каково это.

— Догадки в моей профессии не имеют веса.

— К чему бы такое любопытство? Это личное.

Молина опустила глаза, машинально вертя кольцо на пальце. Мэтт заметил, что это единственное украшение, которое она носит. Выпускное кольцо, большое, безвкусное, хотя и золотое. Кольцо университета, призванное сообщать всем и каждому об окончании высшего учебного заведения.

— Я развелась, — сказала она сухо. — Вы знаете, что это означает. Падение. Католическая церковь для падших не предназначена.

— А я падший священник? Простите, но я себя падшим не считаю. Бог призвал меня к служению, и Бог велел мне уйти. Покидая службу, я прошел секуляризацию, если вам известно, что это такое.

— Нет. В школе нам не слишком много рассказывали об оставлении религиозного служения, только о призвании.

Мэтт улыбнулся:

— Нам тоже. Секуляризация означает, что я был официально освобожден от данных обетов. Я не просто взял и ушел. Мне пришлось пройти через бумажную волокиту и церковный суд. Большинству бывших священников не позволяют это сделать. Они просто уходят и чувствуют себя выброшенными за борт. Я — нет.

— Таким образом, вы связаны только правилами, которым подчиняются все простые прихожане-католики?

— А этого мало?!

— Шутите, значит, — Молина поняла его юмор, но ее улыбка была бледной. — А мне не до шуток. У меня есть Мария, мне приходится думать о ней. Мой бывший муж был козел. Слава Богу, что мы от него избавились. Нам и вдвоем хорошо. Но для церкви мы… неправильная семья.

— Вы уверены? Что, кто-то из прихожан или священников вам это говорил?

— Нет. Никто, кроме Пилар, приходской старосты. Но мои родные — да, говорили, и очень жестко. Вы знаете, как это бывает в этнических католических общинах: прихожане считают себя святее Папы Римского. Каждая большая семья — а каждая семья большая, раз они не используют контрацептивы — должна предоставить, по крайней мере, одного ребенка для религиозного служения. Монахиню или священника. В свою очередь, все их дети, выходя замуж или женясь, обязаны плодиться, как кролики. И не разводиться.

— Слово «обязан» может удушить человека. Разумеется, я понимаю, о чем вы. Ирландцы, испанцы, поляки — все католические общины одинаковы. Но я полагаю, что семей, подобных тем, в окружении которых мы с вами выросли, скоро совсем не останется. И я не могу сказать, что был ребенком, которого пожертвовали церкви как десятину, потому что был единственным ребенком.

— Как?! — спросила она изумленно.

— Мой отец умер, когда я был младенцем.

Беседа неумолимо подбиралась все ближе к истинному предмету, который хотел вынести на свет Мэтт, но пока он предпочитал роль исповедника, чтобы понять ментальную, так сказать, подоплеку Молины.

Он не знал, заметила ли она смену позиций, поняла ли, что сама вызвала его на роль священника, а себя — на роль попавшей в беду прихожанки. Но подозревал, что человек ее профессии и характера с трудом может полностью открыться перед своим пастором, особенно, если этот пастор — строгий отец Фернандес.

— Ваш отец умер, — сказала Молина тихо. — Сочувствую. Иногда мои бывшие родственники доводят меня до белого каления, но, по крайней мере, все они живы.

— Почему вы говорите «бывшие родственники»?

— Они вечно лезут человеку в душу, лезут в его жизнь. Всегда все лучше знают. И их чертовски много: никто из Молина никогда не слышал о таблетках, кроме таблеток от зубной боли. К счастью, все они в Лос-Анжелесе.

— Поэтому вы — в Лас-Вегасе?

— Может быть. И, может быть, будучи разведенной и будучи, может быть, католичкой, я хочу предостеречь вас. Вы сказали, что вы свободны от обетов. Это значит — свободны вступить в брак?

— Если я этого захочу.

— Вы были плохим священником?

— Нет.

— Жаль.

— Я так не думаю.

— Другими словами, вы ушли не потому, что нарушали обеты или собирались их нарушить?

— Нет.

Мэтт не стал продолжать, и знал, что она знает, что он больше ничего не скажет.

— Скажите мне вот что, — сказала она, внезапно оживившись. — Плохие священники… Как они могут это делать? Я привыкла относиться с почтением к священнослужителям и монахиням, и видела много хороших. Некоторые из них чересчур любили выпивку или еду, но это простительные грехи. Я… мы, прихожане, люди, никогда бы не подумали, что есть священники, нарушающие целибат с женщинами и мужчинами. И… с детьми.

— Я мог бы вам сказать, что, очевидно, их подсознательная потребность в сексе была столь велика, что они отрицали наличие греха в том, что делали. Но вы скажете, что это психологическая отмазка. Я думаю, что некоторые люди, выбравшие путь религиозного лидера, глубоко внутри мучаются от ощущения того, что они недостойны, что они низки, и страдают от собственного лицемерия. Некоторые из них полагают, что должны совершить грех, чтобы другие, обнаружив это, поняли, каковы они на самом деле. Посмотрите на телевизионных проповедников. Возможно, насильники происходят из семей, в которых дети подвергаются насилию. Как они могут стоять в церкви по воскресеньям, служить мессу? Это форма отрицания, психологической защиты, которую умом я понять могу, но внутри себя все равно не понимаю. У меня никогда не было случая испытать это на себе.

— А в семинарии — вы что, даже не подозревали?.. Я имею в виду, с вашей красотой…

— Да, я вызывал интерес, и да — в меня часто влюблялись, — Мэтт заметил, что вспоминает те дни даже с какой-то ностальгией по себе, прежнему, жутко простодушному, без труда отклонявшему восхищение окружающих. — Я, конечно, видел влюбленность девочек и женщин. И очень старался ни малейшим образом не поощрять. Если же другие семинаристы имели какие-то тенденции… я был слишком наивен, чтобы это заметить. Мы тогда еще вряд ли знали многое о себе, и мы должны были контролировать зов плоти. Нет, в семинарии этот зов не слишком меня беспокоил. А оказавшись во внешнем мире, я создал себе непробиваемый щит против «искушений». Это было нетрудно: у меня не было особых искушений, так что это даже не моя заслуга.

— Вы удивитесь, но я знаю, что вы имеете в виду. Как женщина, работающая в мужском коллективе, я всегда выстраиваю вокруг меня этот невидимый щит. Мое поведение, моя одежда нейтральны. Я не посылаю никаких сигналов, поэтому редко получаю их. Это работает.

— Может быть, даже слишком хорошо. На сцене хорошо видна вся эта ваша спрятанная женственность, но там вас защищают лучи прожекторов: вы далеки, недосягаемы, искушаете, но сами остаетесь никем не искушенной.

— Так же, как ваш сан был защитой для вас?

— Я был в безопасности — там, в церкви. В реальном мире… не знаю.

Мэтт с радостью отметил, что выражение лица Молины немедленно сделалось материнским.

— Если вы девственник, а я полагаю, что так оно и есть, вы абсолютно не свободны. Точно так же, как я. Я разведена. Это означает, что я не могу снова выйти замуж, во всяком случае, в церкви. А это значит, что я должна что-то отвечать Марии, которую отдала в католическую школу, потому что хотела, чтобы она получила хорошее образование и безопасность. Я должна буду подставиться под суд своих родных, под суд всей чертовой общественности, если я захочу снова выйти замуж. Опять подставиться. Что касается романов… — Она горько рассмеялась. — Тут же появляются соседи, и вот, полюбуйтесь — Плохая Мать.

— Есть же процедура церковного развода.

— Не для всех. Как и ваша секуляризация. И не у всех хватит терпения на бесконечную бумажную волокиту и ожидание.

— Вы хотите выйти замуж?

Молина опять рассмеялась:

— Боже упаси! С моей работой и ребенком в довесок? Я уж не говорю о том, с какими мужчинами, в основном, мне приходится иметь дело. Нет, это чисто теоретические рассуждения, мистер Девайн.

— Можно — Мэтт. Эта беседа чересчур личная для официоза, лейтенант.

Она прерывисто выдохнула, покачав головой:

— Обычно я знаю, к чему веду и где нахожусь, но только не в настоящий момент. И не думайте, что в ответ я разрешу вам называть меня Кармен. Я ненавижу это имя.

— Из-за ассоциаций, которые оно вызывает?

— Из-за того что я была толстой девочкой в испаноязычном районе, в котором много пели, и вам стоило бы послушать, что другие дети могли сделать с таким именем, как Кармен. В средней школе я попыталась пользоваться своим вторым именем, но это было еще хуже.

— Я тоже ненавижу свое имя.

— А что плохого в имени Мэтт? Оно простое, и ассоциации вызывает только с начальником полиции в телешоу «Гансмок». Уж не с какой-то потаскухой или певицей с фруктовым тортом на голове и жутким акцентом.

— Это сейчас меня зовут Мэтт. А в школе — Матфей.

— А, старинное имя святого… Но все равно, это подходит священнику и не так уж плохо для мирянина, — Молина подбадривающе улыбнулась, как могла бы улыбаться ребенку, возможно даже — своему собственному.

Мэтт не собирался вдаваться в подробности, почему он возненавидел свое имя. Эту часть своей биографии он намерен был оставить такой же приватной, как и свою квартиру. Достаточно было того, что Темпл узнала.

— А как ваше второе имя? — спросил он.

Она дернула плечом:

— Регина.

— Королева, по-латыни. Тоже неплохо.

— Регина Молина? Я вас умоляю. Вы же понимаете, с фамилией Молина вообще ничего не сочетается. Я не хотела давать имя «Мария» несчастному ребенку, но это хоть как-то…

— Вы не назвали ее Мэри… Имя Мария напоминает об «Аве Мария», вы еще чувствовали себя католичкой, когда ваша дочь родилась… Итак, Молина — ваша девичья фамилия. Почему вы не взяли фамилию мужа?

— Вы что, сыщик? Или психотерапевт? Мне не нравится смена ролей.

— Понимать людей было и моей работой.

— Ну, и почему же вы ее оставили?

— Потому что мне нужно было понять самого себя.

— Почему вы мне позвонили?

— Потому что мне нужно исповедоваться.

— Смешно.

— Мне не смешно. Послушайте, Кармен, — он назвал ее по имени с твердостью учителя, разговаривающего с непослушным учеником. Она скривилась, но ничего не сказала. — Есть кое-что, касающееся меня, что вам следует знать, потому что это имеет прямое отношение к вашей работе. — Мэтт собрался с духом. — Я слышал о человеке, который умер в «Хрустальном фениксе»… или был найден там мертвым. Я думаю, что я… с ним знаком.

— Вам рассказала Темпл, — отметила она сердито, но выпрямилась и села, сразу сосредоточившись на его признании. — Итак, вы были знакомы с Клиффом Эффингером.

— Можно и так сказать. Он был моим отчимом.

Синие глаза Кармен Молины распахнулись в шоке. В них появилось любопытство, такое глубокое, как темно-синие воды озера Мид.

— С ума сойти, Мэтт, как хорошо, что вы мне позвонили! Мне совершенно необходим кто-то, достаточно надежный, чтобы опознать тело.

Темпл отошла от кровати, которая в настоящий момент выглядела совсем не как кровать, поскольку была задрапирована всеми вечерними платьями, которые имелись в ее распоряжении. Бесконечные пары блестящих туфелек выстроились внизу.

Почему она никогда не может решить, что надеть на выход, пока не настанет время собираться? Может быть, дело в ее прежней работе в театре. Даже в нормальной жизни она всегда чувствовала себя немного актрисой, которой предстоит грандиозный выход, причем, неизвестно, что за роль ей придется исполнять, и какой костюм годится для этой роли.

Ну, и, еще, возможно, она просто нервничает, потому что это ее первый официальный большой выход с Мэттом Девайном в качестве сопровождающего.

В любом случае, она волновалась, тряслась и знала, что ей будет жарко в любом платье, какое бы она ни выбрала.

Темпл раздраженно отвернулась от горы платьев и подошла к окну, чтобы слегка остыть, глядя на успокаивающую картину — бассейн, такой безмятежный, такой тихий в своем неземном наряде хлорированной лазури…

Но в этот день картина была совершенно не успокаивающей.

Уж точно не с Мэттом Девайном, сидящим в тени пальм. И не с лейтенантом Молиной напротив него.

Они выглядели, как чертова реклама чая со льдом! Премиум, совершенство или как там еще… О, какие приятные, замечательные слоганы!..

Темпл прилипла к окну, стараясь, чтоб ее не заметили снаружи, все волнения по поводу гардероба были немедленно забыты.

Что это за тет-а-тет? Девайн и Молина? Мэтт и, и… Кармен? Просто знакомые? Приятели? Друзья? Или хуже?..

Прекрати, не будь параноиком, — сказала она себе, но не имела успеха.

Может, Молина просто допрашивает Мэтта, используя его, чтобы докопаться до прошлого Темпл и найти Макса. Темпл рассудительно кивнула, радуясь, что хранила молчание обо всем, что касалось Макса, когда была с мистером Девайном.

Мэтт не должен выложить ничего такого, что Молина могла бы использовать… использовать против нее. И все же он был весьма наивен во всем, что касалось женщин, даже если они были копами, взаимоотношений и вообще жизни. Он может сказать что-нибудь, о чем она будет жалеть. Хорошо, что она умела, когда это было нужно, хранить прошлое в глубоком секрете.

Темпл увидела, как Молина встала, разгладила свою дурацкую простецкую юбку и пошла к калитке. Мэтт провожал ее, руки в брюки, послеполуденное солнце золотит покрытые тонкими волосками предплечья.

Очевидно, во время встречи ничего важного не произошло. И все же эта сцена еще раз напомнила Темпл, что не следует недооценивать Молину и ее бульдожью хватку, а также то обстоятельство, что она может воспользоваться Мэттом и интересом Темпл к нему, чтобы утолить свою страсть к поимке Макса.

Ну уж нет, лейтенант, — твердо сказала Темпл, глядя, как та исчезает за калиткой. Мэтт взглянул на часы, бросил взгляд на «Серкл Ритц» — Темпл прижалась к стене и снова выглянула спустя несколько секунд — и поспешно вошел в здание.

Темпл озабоченно вздохнула. Вот сейчас уже точно время одеваться! Еще один взгляд на кровать с ее сумасшедшим одеялом из разных платьев сделал выбор совершенно очевидным. Она схватила идеальное платье и идеальную пару туфель и, радостно мурлыча, повесила свой вечерний наряд на дверцу шкафа, на которой когда-то была пришпилена афиша с портретом Макса Кинселлы.

Глава 33

Тяжелый рок

Хотелось бы мне, чтобы я мог сказать, что неожиданное воссоединение семьи закончилось всеобщим облизыванием и мурлыканьем, но, фактически, перед каждым из нас во весь рост встала проблема отцов и детей, отягченная гендерными напрягами.

И все-таки, обнаружение кровных связей вызвало к жизни нечто вроде перемирия. Мы укрылись под террасой, окружающей «Гуляку Луи», чтобы разрулить все наши прежние обиды. Когда время от времени с неба, точнее, из щели между досками, на наши головы сыпалась манна в виде оброненных посетителями ресторана кусочков, никто из нас не возражал, поскольку каждый мог поймать свою долю.

Старик развлекал нас рассказами о своей морской жизни. Даже вредная Икорка слушала, раскрыв рот, про его житье-бытье на «Пограничнике Мэне». (Вообще-то, я припоминаю, что «Мэн» затонул при сражении у Перл-Харбора, но, возможно, рыболовецкий траулер был просто тезкой, так сказать, того корабля).[96]

— А вся эта болтанка и качка не вызывала у тебя морскую болезнь? — спросила Икорка.

— Ноу, сэр. То есть, мэм. Ничуть, — старик расправил усы, и его зеленые глаза блеснули ностальгическим цветом морской волны. — Наоборот, качка успокаивает, как будто ты покачиваешься тихонько в материнском животе. Не зря Пасифик зовется Тихим океаном! И я очень быстро распознал в себе морскую косточку, особенно после того, как все эти тонны серебра были впервые вывалены на палубу. Ах, что это было за зрелище!.. Горы деликатесных морепродуктов, свежие, поблескивающие в каплях соленой воды!.. Капитан часто предлагал мне глоток своего лучшего бренди после улова, когда мы отдыхали от трудов в нашей каюте.

— Каких трудов? — спросил я. — Тебе не нужно было шевелить даже лапой, чтобы поймать добычу. Рыбьи головы сами сыпались тебе на тарелку, так сказать.

— Это правда, дитя мое, но увлекательность охоты, на мой взгляд, переоценена. В определенном возрасте мы становимся мудрее и умеем выбрать ситуацию, в которой пищу нам приносят на дом. Ты ведь и сам нашел себе приют в месте, называемом «Серкл Ритц», или я неправильно понял?

Легкая усмешка при слове «приют» не ускользнула от моего внимания.

— Я вышел на пенсию и переселился в кондоминиум с обслуживанием на дому, — признал я, — Но до этого честно работал — служил детективом в отеле и казино «Хрустальный феникс» на Стрипе, заведении высшего класса, с великолепной кухней.

— Хм… с кухней, говоришь, — старик взмахнул лапой в сумерках нашего укрытия и поймал кусочек жареного цыпленка.

— Жареная пища вредна в твоем возрасте, — указал я ему на его ошибку. — Слишком жирная и соленая.

— Возможно, ты прав, — сказал он с набитым ртом, даже не подумав поделиться добычей со своими давно потерянными потомками. — Так что я пожертвую собой, чтобы у вас, молодых, не было проблем со здоровьем.

— Да ладно тебе, дедуля, — фыркнула Икорка. — У тебя и у твоего сыночка одинаковые родительские чувства: примерно, как у бульдозера.

Я все еще переживал постыдное слово «приют», поэтому сказал:

— Мисс Икорка и сама неплохо устроилась. Она проживает в «Серкл Ритц» как раз надо мной, в квартире с мистером Мэттом Девайном, весьма жантильным[97] юношей и близким другом моей собственной компаньонки, мисс Темпл Барр.

— Для жа… же… женительного юноши он слишком любит крушить мебель, — возразила Икорка. — Я в последнее время провожу большую часть времени в «Хрустальном фениксе». И полагаю, что им срочно необходим юный, шустрый, сообразительный детектив на полную ставку.

— Ты не можешь быть детективом! — выкрикнул я.

— С чего бы это? — промурлыкала она низким голосом.

Я не собирался объяснять ей различия между мужским и женским родом в английском языке, поэтому просто сказал:

— Я пока что официально не уволен. Ты могла бы заметить, что я по-прежнему патрулирую территорию отеля. Там готовится опасный террористический акт, грядут криминальные события, и я готов вступить в сражение в нужный момент.

— О, я тебя умоляю, — Икорка скорчила рожицу. — Популяция бродячих собак разрастается, а что ты сделал, чтобы предотвратить вторжение? Ничего. Скоро уже койоты начнут атаковать нашу помойку по ночам.

— Мне наплевать на парочку койотов, если предстоит гораздо более серьезная игра.

— Это какая?

— Без комментариев. Дело еще не закрыто.

— Другими словами, у тебя нет ни одной улики, — она повернулась к старику. — Ну, а ты чем занимаешься здесь, кроме… э-э-э… создания атмосферы?

Он вытянул шею, чтобы поймать сбившуюся с пути креветку.

— Она вымочена в масле, — принюхалась Икорка. — Содержание холестерина явно зашкаливает.

Но старика невозможно было отвратить от упавшего с неба морепродукта. Я наблюдал, как он жует, и мой желудок сочувственно бурчал.

— Тихо! — прошипела Икорка и вытянулась вверх, прижимая ухо к дощатому настилу у нас над головами. — Я слышала, что кто-то упомянул «Хрустальный феникс». Не мешайте подслушивать, я на дежурстве!

Гуляка Луи закатил глаза, но воздержался от громкого чавканья.

Я сел и стал мотать на ус. Странные беседы всегда меня интересовали, особенно, если я узнал голос одного из говоривших.

— Даже не спрашивай, почему, — шипел Кроуфорд Бьюкенен кому-то, кто сидел прямо над нами. — За все покерные фишки Лас-Вегаса я не приближусь к окрестностям «Хрустального феникса» сегодня вечером.

— Но ты же директор шоу, — возразил женский голос.

Этот голос я никогда раньше не слышал, но могу различить собачью преданность под забитостью, когда она так явно читается.

— Я не понимаю тебя, Кроуфорд… Это шоу «Гридирона» было так важно для тебя… Ты почти не заглядывал домой в последние два месяца, и вдруг всю эту неделю шарахаешься от него, как будто оно заразное.

— Все, к чему он прикасается, становится заразным, — вступил третий голос, юный, скучающий, язвительный и тоже женский.

— Куинси! — одернула старшая женщина.

Мужчина понизил голос. Надо мной скрипнуло кресло — видимо, он наклонился к собеседнице.

— Это шоу действительно заразное! Эти так называемые несчастные случаи вовсе не были случайностью. Дурочка-пиарщица, в конце концов, по-настоящему достукалась.

— Ты имеешь в виду мисс Барр, которая навещала тебя в больнице, когда у тебя был сердечный приступ? Мне показалось, она очень милая.

— Быть милой недостаточно для такого города, как этот, Мерль. Ты уже должна была бы в этом убедиться. Темпл Барр очень повезет, если она доживет до завтрашнего утра. Предупреждения шли одно за другим все время репетиций, но ни Темпл, ни этот криворукий Дэнни Голубок вообще не ловили мух! Кое-кто весьма влиятельный о-очень недоволен этим шоу, а конкретно — финальным номером, который написала Темпл. Бьюкенен предрекает: когда занавес упадет сегодня вечером, он прихватит с собой во мрак нескольких людей, включая эту спесивую парочку. Именно поэтому меня не будет сегодня в «Хрустальном фениксе». Ни за что в жизни.

Теплая капля мясного сока с кровью упала мне на лоб — Кроуфорд впился зубами во что-то, умерщвленное для его блага. Я надеялся, что это плохо прожаренная собака, но сдержал дрожь отвращения и продолжал слушать, несмотря на биологически опасный материал, капавший сверху.

Икорка отодвинулась от капель, но ее ушки продолжали оставаться на макушке, ловя каждый звук. Она действительно подает надежды в качестве следака, когда ее поведение не переходит границ.

— А разве ты не должен предупредить их? — спросила женщина.

— Ага, и рискнуть своей шкурой? Я не подойду к этой бомбе замедленного действия даже на расстояние плевка. Кроме того, кто мне поверит? Они даже не сумели оценить мой сценарий.

— Кроуфорд, если ты раздражен из-за сценария, и поэтому не хочешь предупредить…

— Забудь. Это всего лишь мои догадки. Но я говорю совершенно серьезно. Сегодня вечером в «Хрустальном фениксе» должно произойти что-то чрезвычайное, и все, что я хочу об этом знать, я узнаю завтра из «Лас-Вегас Ревю».

— Короче, ты не хочешь обгадиться? — съязвил юный голосок.

— Короче, Куинси, я не хочу, чтобы меня обгадили или что похуже. И заткнись. Мало ли кто может подслушивать.

Но эта догадка осенила Кроуфорда Бьюкенена слишком поздно.

По стремительному шуршанию позади я понял, что мои компаньоны покидают место нашего укрытия. Икорка была полностью готова к действиям, в отличие от Гуляки Луи, который явно намеревался продолжать прохлаждаться и пользоваться благами, сыплющимися с неба. Я вежливо похлопал его по плечу и увлек за собой.

Через несколько секунд мы были уже под дальним краем террасы, где могли держать свой собственный совет, не опасаясь, что нас подслушают.

Икорка вся горела решимостью:

— Мы должны немедленно вернуться в «Хрустальный феникс»!

Я нахмурился:

— Я полагаю, что мне действительно следует поспешить для исполнения служебных обязанностей, но я не вижу никаких причин для тебя прерывать свой визит на дачу к дедушке. Вам двоим есть о чем поговорить.

— Ха! — ответила она в своем обычном неуважительном тоне.

На какую-то секунду я даже посочувствовал Кроуфорду Бьюкенену, имеющему такую же кошмарную дочь. Неудивительно, что его сосцы не текут молоком и медом.

Гуляка Луи сидел хмурый, скорее всего, потому, что Икорка заняла место под широкой щелью, сквозь которую, как можно было предположить, имеет шанс провалиться лакомый кусок побольше.

— Я не понимаю, почему вы собираетесь свалить так быстро только для того, чтобы позаботиться о каких-то двуногих, — сказал он угрюмо.

— Профессиональный долг, — прорычал я, — призывает меня на помощь к моей компаньонке.

Гуляка Луи лег на бок и начал вылизывать свою черную грудь.

Мы с Икоркой обменялись взглядом, в котором впервые за все время нашего общения сквозило полное взаимопонимание. Гуляка Луи был явно бесполезен в нашей миссии, требующей немедленных действий.

Мы вылезли из-под террасы, оглядывая ряды автомобилей туристов.

— Как бы нам прибыть туда вовремя? — вслух подумала Икорка.

— А как ты сюда добиралась?

Она кокетливо потупилась:

— Мотыга Лонниган приезжал в «Феникс» навестить Джилл. Я попросила его подвезти.

Я кивнул:

— Неплохо. Но он готовит еду и будет торчать тут до закрытия, а ресторан, по-моему, закрывается в три часа ночи.

Она состроила кислую мину, впрочем, это у нее всегда неплохо получалось:

— Боюсь, что так.

— В таком случае, мое транспортное средство будет лучшим выходом.

— Интересно, какое? Ослик?

— Ты не можешь удержаться от сарказма даже во время кризиса? Нет. Не ослик. Вон мой транспорт.

Я кивнул на туристический автобус «Грей Лайн», чья выхлопная труба уже пыхтела, а пассажиры взбирались по ступенькам.

— Мы можем вернуться на нем. Водитель, Рэд, мой друг, он согласится подвезти и тебя заодно.

Дверь еще оставалась полуоткрытой, но было слышно, как Рэд запускает мотор. С независимым видом мы двинулись к огромному серебристому автобусу. Я сказал себе, что дорога каждая минута, и заставил Икорку бежать со всех ног. Мы вместе притормозили, выпустив когти в песок, чтобы не залететь под автобусное брюхо. Я почуял запах теплой резины, топлива и какой-то дохлятины где-то поблизости.

— Садись! — крикнул я и поддал ей сзади лапой, втянув когти.

Она взлетела по ступенькам так быстро, что Рэд, очевидно принял ее за меня.

Двери захлопнулись перед моим носом, скрипнув своими резиновыми прокладками, как беззубыми челюстями.

Я слышал, как Рэд сказал в микрофон:

— Теперь, когда вы позавтракали в Темпл Бар, мы с вами двинемся дальше на север, друзья, и продолжим наш тур в Долину Огня, чтобы пообедать на Эхо Бэй. Удачной поездки!

Я отошел подальше, когда он начал выводить своего бегемота на проезжую дорогу.

Старушка в бейсбольной кепке, сидящая у окна, подпрыгнула, и я увидел Икорку, прижавшуюся носом к стеклу. Ее зеленые глаза смотрели на меня с яростью и негодованием.

— Так будет лучше, дитя мое, — сказал я, хотя Икорка не могла меня слышать. Ну, может быть, она умеет читать по губам.

Она слишком юна и неопытна, чтобы класть свою жизнь на алтарь в случае крайней необходимости. В конце концов, она моя плоть и кровь. Плюс, это вообще неподходящее занятие для утонченной юной леди, такой же зеленой, как двадцатидолларовая бумажка.

И вообще, я привык работать один.

Я развернулся и помчался на зады ресторана.

Облегченный вздох вырвался из моей груди: большой белый фургон вхолостую работал мотором, его задняя дверца была гостеприимно распахнута, точно врата рая.

«Мясник Гарри, — гласила надпись на боку фургона. — Лас-Вегас».

Вот он и будет моим транспортным средством на эту поездку.

Я вспрыгнул на борт и шагнул в прохладную темноту. По крайней мере, поеду с кондиционером. И уж точно, путь будет прямее и короче, чем в автобусе, который сейчас как раз направляется все дальше на север. Я ухмыльнулся, представив себе Икорку, сидящую в автобусе в окружении толпы туристов, которые обращаются к ней: «Кис-кис». Надеюсь, она никого не покусает. Кусать кормящую руку — это так неприлично. И Рэд может на меня обидеться.

Я нырнул за ящик с сардельками и свернулся в клубок, так плотно, как только мог. И дело не только в том, что меня могли обнаружить и обвинить в осквернении говядины, но еще и в том, что, если мои расчеты окажутся неверны, и грузовик не помчится в Лас-Вегас на самой высокой скорости, Полуночник Луи закончит свои дни, навеки вмерзнув в лед.

Я содрогнулся, представив себе подобную участь. Ладно, если я умру, по крайней мере, это случится в мясном фургоне.

Глава 34

Жертва «Гридирона»

Мэтт одернул рукава черного смокинга в третий раз. Он никак не мог привыкнуть к торчащим наружу белым манжетам.

Он поморщился, заметив свое отражение в темном зеркале французской двери. Сумерки прильнули к стеклам снаружи, так что арендованный смокинг был совсем не заметен на темном фоне подступающей ночи. Мэтт выглядел как фокусник в черном плаще, стоящий перед черным же занавесом: видны были только его светловолосая голова, белая грудь сорочки и кисти рук, лишенные тела.

Черный шелковый галстук-бабочка, торчащий на шее, казался ему то излишне фривольным, то каким-то странно зловещим. Это был символ совсем иной жизни, совершенно не похожий на привычную белую метку на горле пастырской сутаны. И все же черный галстук — последний рудимент павлиньего оперения в современной мужской одежде, по иронии судьбы, был наиболее близок к гардеробу священника по сравнению со всем прочим.

Мэтт слышал, как Темпл передвигается в соседней комнате; цокот ее каблучков то по кафелю ванной, то по паркету спальни телеграфировал лучше всяких слов о спешке и сборах.

Она опаздывала, она была не совсем готова, она нервничала, как кошка на горячей плите.

Через два часа занавес театра в «Хрустальном фениксе» раздвинется, и все увидят знаменитое шоу «Гридирона», финал которого написала Темпл!.. Не говоря уже о многочисленных переделках, которые она внесла в большинство номеров шоу по настоянию Дэнни Голубка.

Мэтт никогда раньше не замечал за Темпл такой нервозности. Предпремьерный мандраж, по-видимому, уходил корнями во времена ее юношеского увлечения любительским театром. А может, в дни работы перед камерой, в бытность телерепортером.

Сегодня вечером от нее просто било током — так она была наэлектризована, и ее с трудом сдерживаемое возбуждение заставляло Мэтта дергаться. Он думал, что Макс Кинселла, должно быть, вполне разделял эту лихорадку премьеры, что они отлично понимали друг друга и подходили друг другу… тогда как сам он чужой на этом празднике жизни, неловкий самозванец на сцене, с которой совсем незнаком.

— Ну, где, скажите на милость, этот Луи?

Темпл выбежала из спальни, безуспешно пытаясь вдеть сверкающую длинную сережку в мочку левого уха.

— Тут его нет. Икорка тоже где-то гуляет. У тебя что-то не получается?

— Ай!.. Ох, я… вообще какая-то растяпа… сегодня! Я редко надеваю эти дурацкие бирюльки. И теперь не могу найти дырочку.

— Я даже не знал, в смысле, не замечал, что у тебя проколоты уши.

— Это потому, что на голове у меня ржавая мочалка. Она всех отвлекает.

— Я бы попробовал помочь, если бы сумел, — отражение Мэтта во французской двери неуверенно протянуло руки.

— Просто посмотри и скажи мне, куда совать.

Темпл подошла к нему и предъявила покрасневшую мочку, не переставая тыкать в нее сережкой, точно отбойным молотком.

Мэтт сморщился от вида этой операции и быстро протянул руку:

— Давай! Вот, похоже, гвоздь вошел в стенку.

— Отлично, — Темпл застегнула миниатюрный замочек и улыбнулась, вытянув из-под локтя маленькую серебристую сумочку, усыпанную стразами: — Надеюсь, я ничего не забыла. Совершенно не привыкла к этим лилипутским вечерним ридикюльчикам… кстати! Ты потрясающе выглядишь!

— Ты так думаешь? — Мэтт снова одернул рукава смокинга. Торчащие рубашечные манжеты ему по-прежнему не нравились.

— Идеально, — Темпл поддернула его рукава на два сантиметра вверх. — А как я? Ничего лишнего?

Ему вдруг представилась супружеская чета, привычно оглядывающая друг друга перед выходом в свет, и эта мысль заставила его нервничать еще больше.

— Идеально, — повторил он, как попугай, не придумав ничего лучшего, но его тон был не слишком уверенным. Платье Темпл было очень тонким и коротким, усыпанным стеклярусом, с бусинками по подолу… Вроде бы, бесформенное, но одновременно облегающее, оно струилось и серебрилось, точно поток ртути.

— Как тебе последняя модель Стюарта Вейзмана? — она повертелась перед ним, демонстрируя икры в светлых прозрачных колготках. — Мои первые вечерние туфли на шпильках после знаменитого двойного сальто с лестницы в «Хрустальном фениксе».

Мэтт честно изучил черные замшевые туфельки с ремешком на щиколотке. Их изогнутые линии напоминали скульптуру Бранкуши[98], а стальной каблук был усыпан стразами.

— Произведение искусства, — заключил он с видом знатока.

Темпл вздохнула с плохо скрытым волнением:

— Ну, что, пошли?

Мэтт посмотрел на часы — дешевенький «таймекс», который смотрелся убого на фоне арендованного смокинга, который его вынудили надеть.

— У нас осталось всего двадцать минут.

— Я знаю! — Темпл бросилась в прихожую и тут же остановилась, но вовсе не затем, чтобы он открыл перед ней дверь. Ее лицо с умело наложенным незаметным макияжем омрачилось: — Луи неизвестно где шляется все последнее время. Где он может быть? Это не похоже на него — покинуть меня в трудную минуту.

— Ты думаешь, что шоу будет настолько ужасным?

— Я не знаю! Я же автор — автор не в состоянии смотреть со стороны. Ты посмотришь и потом мне скажешь. Я вряд ли осмелюсь даже взглянуть на сцену.

Мэтт рассмеялся и все-таки открыл перед ней дверь.

Темпл уж точно умела себя накрутить как следует.

Несмотря на задержку, они прибыли в «Хрустальный феникс» достаточно рано, чтобы у нее еще оставалось время на лазанье по подвальным помещениям. Она привела Мэтта к лифту, который опустил их вниз бесшумно и плавно, как по волшебству. Мэтт не мог не подумать о шкафчике фокусника, войдя в который, люди исчезают и появляются вновь по мановению его руки. Несмотря на то, что лифт, казалось, вообще не двигался, стальные двери раздвинулись перед ними этажом ниже, в просторном пустынном помещении, похожем на ангар — антитеза классическим декорациям наверху.

Мэтту пришлось выдержать новый шквал цокота шпилек по твердой поверхности — на этот раз, по цементу, новый приступ премьерной лихорадки, а также вид множества хористок и самодеятельных актрис разной степени раздетости, отчего уши у него запылали. Он всего восемь месяцев был обычным гражданином, когда бы он успел пресытиться простыми проявлениями этого мира, подчеркивающего, а не отвергающего контакты мужского и женского начал?

Разумеется, Темпл гордо знакомила его со всеми вокруг: он же был ее официальным спутником, и это была ее Великая Ночь! Гораздо более «взрослый» выход, чем их импровизированная вечеринка, и Мэтт это очень быстро почувствовал, изнывая от вынужденного пребывания в центре внимания публики. Участницы шоу, сестры Темпл по профессии, вздымали сценически накрашенные брови и всячески ворковали. Участники-мужчины изучали его с некоторым налетом скрытого соперничества во взглядах, что было ему совершенно в новинку, а Дэнни Голубок носился вокруг, точно Мэтт был Иисусом Второго пришествия.

— Ну, разве она не лапочка, наша мисс Темпл? Ее ничем не прошибешь! И, между прочим, пишет со скоростью света. Где вы играете? — взгляд Дэнни был оценивающе-острым, но, судя по его блеску, оценка была явно очень высокой. — Ну, вы же играете?.. Разве вы не актер?

— Нет, — отказался Мэтт. — Я… что-то вроде психотерапевта.

— О-о-о!.. Берегитесь, мисс Темпл! Он вас разберет по кусочкам с помощью психоанализа и уложит на кушетку, не успеете глазом моргнуть!

И, под фанфары собственного заливистого смеха, Дэнни упорхнул прочь, инспектировать дальше свое пестрое хозяйство.

— Ты явно понравился Дэнни, — заметила Темпл, очень довольная. — Он так трясется надо мной, что обычно смотрит на моих сопровождающих, как викторианский папочка на дочкиных ухажеров. Братья Фонтана для него — вечный источник раздражения.

— Он… какой-то странный.

— Ну, он гей. И, если бы ты был не со мной…

— О, Господи!.. — Мэтт содрогнулся, осознав еще один аспект театральной жизни.

— Успокойся. Он никогда не станет приставать к натуралу. Но смотреть — смотреть будет. Он, кстати, очень хорошо ко мне относится, не говоря уже о том, что он — лучший режиссер, которого я встречала.

— Лучше режиссеров в «Гатри»? — недоверчиво спросил Мэтт.

Темпл вздохнула:

— Не хуже, но в другом роде.

— В очень-очень другом, — пробурчал Мэтт, стараясь не смотреть на сильфид, облаченных только в блеск и прозрачные шифоновые шарфы, то и дело снующих из одной гримерки в другую.

— Не удивляйся, — Темпл заметила его неловкость. — Все люди театра очень легко относятся к формальностям. Эта прогулка среди наших актеров пойдет тебе на пользу. Ты слишком замкнулся в своей раковине.

— Я знаю. Но мне и твоего платья хватило бы для первого раза.

Она остановилась, очень удивленная:

— Мое платье?.. Да это модель «юная дебютантка»! Оно вовсе не такое уж открытое.

— Да, но… оно… хм… очень интересно… колышется.

Темпл вскинула бровь:

— Я сражена. Ты заметил! Бедняга Дэнни повержен в прах.

— Это не смешно. Я просто не могу поверить, как много вещей я просто не замечал, не обращал внимания. Неудивительно, что в семинарии мы не могли даже заподозрить наличия сексуальных девиантов среди нас. Нас воспитывали так, чтобы мы были совершенно невинны.

— Что ж, вместо этого ты стал и совершенным, и невинным, — сказала Темпл. — Это еще лучше. Ладно, здесь все под контролем, настолько, насколько вообще может быть все под контролем за сценой, и я не вижу ничего похожего на Кроуфорда Бьюкенена. Дэнни вчера сказал, что он смылся в канализацию, где ему самое место.

— Что-то ты не выглядишь слишком успокоенной.

— Ну, да. Даже если Кроуфорд обиделся на то, что у него отобрали шоу, он все равно может объявиться в самый неподходящий момент, чтобы объявить о своем авторстве и собрать пенки. Эго у него, может, и высотой с Альпы, но в том, что касается благородства, он просто подземный житель. Пойдем, я покажу тебе сам театр.

На том же самом пугающе беззвучном и неподвижном лифте они поднялись наверх и долго пробирались сквозь толпу в казино, пока не увидели группу людей, направляющихся ко входу в театральный зал — коридору из бархатных шнуров изумрудного цвета, скрепляющих прозрачные плексигласовые столбики с хромированными деталями.

Мэтт начал понимать энтузиазм Темпл насчет «Хрустального феникса». Руководство отеля избежало пошлых клише вроде алых шнуров и золоченых столбиков, выдержало собственный стиль и, в то же время, сохранило дух Лас-Вегаса.

— Прошу прощенья, — Темпл нахально устремилась мимо бархатной загородки ко входу в зал, не обращая внимания на осуждающие взгляды.

Мэтт следовал в хвосте, сгорая со стыда. Хорошие католические мальчики всегда ждут своей очереди, какой бы длинной она ни была.

Темпл вдруг встала, как вкопанная, и Мэтт налетел на ее спину, усыпанную стеклярусом. Он удержался на ногах сам и удержал ее, схватив за предплечья, и с тревогой оглядел зал, ища причину внезапного столбняка.

А, вот оно что. Кармен Молина стояла там, почти неузнаваемая в длинном, до полу, платье, похожем на колонну из темно-лилового крепа и блесток, рядом с высоким мужчиной в темно-сером костюме. Это был Фрэнк Буцек.

— Лейтенант Молина! — воскликнула Темпл тоном бескрайнего изумления. — Я вас и не узнала без этой штучки в волосах, — она покрутила пальцами над ухом, изображая хризантему. — Что это вы здесь делаете?

Скупая улыбка Молины лишь едва тронула ее губы:

— Цветы здесь неуместны, — сказала она. — Подозреваю, что аудитория, скорее, будет бросать на сцену разные овощи. Несвежие. Что касается меня, то я свободная личность. И я, представьте, иногда развлекаюсь. А «Гридирон» ежегодно упражняется в гражданской сатире. Я хочу знать, в каком виде на этом шоу предстает департамент полиции, и не говорят ли со сцены оскорбительных гадостей о ком-нибудь.

В заключение она поздоровалась с Мэттом легким кивком.

Мэтт поймал себя на том, что все еще сжимает плечи Темпл, как какой-нибудь герой бульварного романа, и разжал руки. Лодыжка там или не лодыжка, Темпл стояла на своих любимых шпильках вполне уверенно. К тому же, она оседлала своего любимого конька и была исполнена боевого задора.

— Агент Буцек, — возвестила она громко. — Я надеюсь, что, если цензура обнаружит нечто предосудительное в нашем сценарии, вы подождете с арестами до закрытия занавеса!

— Да ну вас, в самом деле, — сказала Молина мягко. — Мы просто хотим посмотреть шоу. Я бы пожелала вам сломать ногу[99]… но, учитывая недавние обстоятельства, это будет не совсем уместно.

Темпл рассмеялась и унеслась прочь, волоча за собой Мэтта.

На изумрудно-лазоревом ковре, устилающем ступени театрального зала, они, наконец, столкнулись с охраной в виде контролерши в униформе отеля.

Темпл расстегнула крохотную серебристую сумочку, висящую у нее на плече на тонкой цепочке, и достала два бледно-оранжевых билета.

Их немедленно пропустили.

— Нас все возненавидят, — произнес Мэтт вполголоса.

— Тогда я буду ужасно хромать, — и Темпл тут же продемонстрировала это, исчезая в глубине зала. — Им всем сразу станет очень стыдно, что они осуждали бедную-несчастную инвалидку за ее жалкие привилегии. О, смотри! С ума сойти! Вэн и шеф-повар Сонг просто превзошли самих себя!

Мэтт оглядел банкетные столы, накрытые на возвышенном островке перед сценой. Занавес был опущен. В нарочито приглушенном свете темно-алые бархатные сиденья стульев красиво выделялись на фоне черных льняных скатертей и салфеток, на которых стояли белые тарелки с позолоченной кромкой. Посреди каждого стола загадочно блистала круглая хрустальная емкость для бренди, наполненная водой, в которой плавали золотые рыбки. Их длинные прозрачные хвосты и плавники медленно колыхались.

И все это великолепие, многократно повторенное на возвышении у сцены, создавало впечатление зеркальной комнаты, дробящей и множащей отражение за отражением.

— Можешь не страдать, что мы прошли без очереди, — сказала Темпл. — Все «випы»[100] сегодня вечером сделают то же самое: губернатор, мэр, несколько самых больших звезд… — Темпл засунула билеты обратно в сумочку, болтающуюся у бедра. — Дэнни отдал мне два кроуфордовских билета — они были предназначены для директора шоу. Но он же смылся. Ты можешь прочитать номера на столах? У нас восьмой.

Заметив на черных скатертях белые карточки на тонких хромированных подставках, Мэтт пошел вдоль столов, отыскивая нужный. Он прекрасно знал, что Темпл скорее умрет, чем наденет очки на такое пышное публичное мероприятие.

— Я думаю, это там, — он указал на столик, стоявший чуть справа от самого центра сцены.

Темпл вздохнула:

— Слава Богу, что я снова твердо стою на ногах. Эти бесконечные широкие ступени совершенно не созданы для ходьбы.

Мэтт слегка расслабился, увидев, что в зале появились еще люди — гламурная пустота постепенно заполнялась смокингами и блестящими вечерними платьями. Он пытался понять, кто есть кто среди «випов», но без особого успеха; хотя, конечно, любой человек, который смотрит телевизор, мог бы ему всех показать.

— Сколько вообще стоят билеты на это шоу? — спросил он.

— Сто пятьдесят долларов.

— Каждый?!..

— Что ты так всполошился? Обед для восьмиста человек, плюс шоу с техниками от профсоюза, плюс оркестр — это обходится в копеечку. И успокойся, наши билеты достались нам бесплатно, слава трусливому Кроуфорду.

Темпл со знанием дела оценила угол обзора сцены и скользнула за стол. Мэтт последовал за ней и сел, обменявшись взглядами с мирно скользящей за стеклом парочкой рыбок.

— Ты думаешь, Бьюкенен поэтому не пришел? — спросил он Темпл. — Он считает, что на шоу должно произойти что-то ужасное?

— Возможно, — Темпл распахнула сумочку, достала билеты и положила у каждой тарелки, прихлопнув ладонью. — Это не значит, что так и будет. Вообще-то, отсутствие Кроуфорда гарантирует что ничего ужасного не случится, потому что он сам и есть самое ужасное, что может произойти.

— Твоя логика — совершенно железная.

— Спасибо. Итак, признайся, ты когда-нибудь видел шоу «Гридирона»? Думаю, нет, конечно. Я должна тебя предупредить. Ситуации и диалоги могут оказаться… довольно рискованными.

— Я понимаю.

— Но, конечно, ничего настолько грубого и вульгарного, как много лет назад, когда «Гридирон» был чисто мужским развлечением.

Она взяла программку, лежащую рядом с тарелкой.

— Какая жалость, что программки печатали заранее и вписали туда Крошку Бьюкенена в качестве директора шоу. Все, что он сделал — прибавил всем вокруг работы.

Мэтт изучил свою программку: обеденное меню слева и сатирическое «меню» представления справа, номер за номером. Авторы были перечислены просто так, без привязки к номерам. Гляди-ка, список возглавляло имя Кроуфорда Бьюкенена. Впрочем, список был невелик: кроме Бьюкенена и Темпл, всего парочка других.

Постепенно зал наполнялся тихим гулом голосов. В них звучало нетерпение. Официанты уже сновали меж столиков, точно рыбы-пингвины, принимая заказы на напитки и отчасти напоминая Мэтта своей одеждой и манерами.

— А не трудно будет есть и аплодировать одновременно? — осведомился он громко, когда еще две пары присоединились к ним за столом.

— Шоу не начнется, пока все не покончат с десертом, — пояснила Темпл. — Никаких стучащих вилок и ножей. Кроме нескольких звезд, все артисты — любители, и среди них много новичков. Их нервы могут не выдержать, если им придется сражаться с филе-миньоном за внимание публики.

Как единственный из присутствующих, кому нечего было терять, поскольку он не был ни объектом сатиры, ни автором, ни участником шоу, Мэтт расслабился и решил наслаждаться обедом и пестрой панорамой лиц, заполнивших зал. Он залюбовался утонченным балетом вышколенных официантов. Как только салаты был съедены, стеклянные салатные тарелки уплыли прочь, и перед каждым из присутствующих были поставлены обеденные тарелки с рыбным филе, томлеными кабачками и перцами и жареными помидорами.

Темпл оглядела огромную порцию белой рыбы, стоящую перед ней, и перевела взгляд на золотых рыбок, танцующих за стеклом:

— Какая жалость, что Луи здесь нет. Он бы оценил обстановку. Ничего не понимаю: всю неделю он болтался в «Хрустальном фениксе», а сейчас, когда началось самое интересное, взял и исчез.

— Котов интересуют несколько иные вещи, чем людей, — заметил Мэтт, выжимая лимон на свою порцию рыбы.

Обеденный шум и болтовня усилились, появились ликеры, а официанты сбились с ног. Десерт представлял собой черно-белый кусок кремово-шоколадного творожного торта. Темпл попыталась навязать свою порцию Мэтту, ссылаясь на лихорадку перед премьерой и диету.

— Этот торт так богат калориями, что ему впору заводить счет в швейцарском банке, — пожаловалась она. — Неудивительно, что швейцарский шоколад так знаменит… Не хочешь?

Она отдала нетронутую тарелку официанту и горестно проводила глазами свой десерт.

И вот, наконец, все блюда были убраны, и на столах осталось только вино и низкие бокалы. Темпл пригубливала коктейль с белым вином, а Мэтт попросил кофе. В это время он обычно выпивал две чашки у себя в КонТакте, наливая из большого коммунального кофейника.

Музыка грянула из-за сцены, мгновенно приглушив голоса и звяканье бокалов в зале. Попурри, написанное специально для шоу, расцвечивали духовые. Мэтт наклонился вперед, но не увидел оркестра. И вдруг откуда-то из-под земли начали расти, точно грибы, головы музыкантов, одни лысые, другие лохматые, дирижерская палочка и смычки дружно вздымались, медь духовых сверкала.

— Вся оркестровая площадка представляет собой подъемник, — объяснила Темпл театральным шепотом, склонившись к его уху.

Мэтт кивнул. Темпл уже говорила ему, что театр в «Хрустальном фениксе» оборудован по последнему слову техники. Интересно, знала ли она об этом потому, что облазила весь отель, придумывая новую концепцию, или же потому, что Фокусник Макс выступал здесь когда-то?..

Эта мысль была неприятной. Мэтт отогнал ее и сконцентрировался на беспокойстве Темпл об отсутствующем Полуночнике Луи. И, кстати, Икорка тоже постоянно где-то пропадала в последнее время.

Не могло ли отсутствие обоих быть не просто совпадением?

Нет. Кошки и коты гуляют сами по себе, если верить Киплингу. И они любят бродить по округе. На секунду Мэтт позавидовал их свободе. Он бы лучше присоединился к Икорке и Полуночнику Луи, где бы они ни были, чем сидеть здесь во взятом напрокат чужом смокинге, ожидая начала прославленного, но все же, в основном, любительского представления.

И, между прочим, — подумал он, пытаясь слегка ослабить жесткий воротник крахмальной сорочки, — из-за всей этой публики, набившейся в зал, здесь, кажется, становится жарко.

Глава 35

Айс-капада Полуночника Луи

Вне всякого сомнения, существует множество научных споров по поводу того, замерзают ли усы у кошек.

Ясно, что эта тема невероятно трудна для понимания, но так случилось, что я нахожусь в уникальных условиях, которые позволяют предоставить науке необходимые эмпирические данные.

В тот момент, когда я запрыгнул в грузовик с мясом, я рассуждал теоретически: скоропортящиеся продукты должны быть доставлены к месту назначения очень быстро, чтобы избегнуть гниения на жарком солнце. Очевидно, я недооценил возможности современных холодильных установок.

Грузовик, который я выбрал, вскоре действительно завел мотор и загремел по камням, которые именуются дорогой, вокруг озера Мид. Через короткий промежуток времени он выбрался на ровную и гладкую шелковую ленту шоссе и прибавил скорость. Я свернулся в тугой клубок, сумев сгенерировать достаточно тепла, чтобы подо мною образовалась лужица растаявшего льда. Некоторые, вроде придурочной Кармы, могли бы назвать это аурой. Другие, как, например, саркастичная Икорка, назвали бы это по-другому, гораздо более приземленно, однако я-то знаю, что именно вызвало данный феномен: тепло моего собственного тела боролось со смертельным холодом, погружающим в гибельный сон.

Надо мной огромные, замерзшие, как камень, туши раскачивались в ритме движения грузовика. Я понимал, что мое состояние живого и чихающего существа является, скорее, исключением из местных правил. Так что случившаяся вскоре остановка, сопровождавшаяся скрежетом и фырканьем мотора, заставила меня вздохнуть с большим облегчением.

Я ждал, напрягая застывшие суставы, когда же откроется дверь, и луч света упадет в недра рефрижератора.

Ни лучика. Только Луи во льду.

Я не понимал, что происходит. Этот грузовик заехал на ночную парковку, или что?.. Они что — оставляют всю эту великолепную свинину просто так болтаться без присмотра?.. Сейчас, должно быть, не больше трех или четырех часов дня. Этому мясу в данный момент полагается разгружаться в ресторанах Лас-Вегаса. Как же мое прекрасное знание привычек двуногих могло подвести меня на этот раз?

И, что гораздо более важно, сколько времени займет превращение Полуночника Луи в замороженное кошачье филе?..

Наконец, грузовик вздрогнул: один из толстомясых (извините за выражение) водителей взгромоздился на переднее сиденье в кабине, и двигатель вновь ожил. Пол завибрировал, и эта дрожь передалась моему телу, превращая мой хронический озноб во что-то похожее на апокалепсию[101].

Затем рефрижератор дернулся вперед, и мы, наконец, начали двигаться. «Мы» — это, как вы понимаете, фигура речи, поскольку лично я не двигался. Поскольку, похоже, примерз к днищу грузовика. Каким-то образом мысль об Икорке, отосланной в дальний вояж по окрестностям озера Мид, больше не доставляла такого уж удовольствия.

Я тихо размышлял, смогу ли сохраниться достаточно долго, чтобы быть размороженным в будущие, не такие жестокие, времена, когда нечто вонзилось иголкой в мой расширенный зрачок. Возможно, меня пытаются клонировать в грядущем?

Нет, мои застывшие зрачки медленно сузились. Свет!

Я прыгнул, задействовав память тела, позволившую мне одним мощным броском достичь дверей. Я заорал, оставляя в проклятом грузовике несколько клочков шерсти, примерзших к полу.

Хамские ручищи перехватили меня прямо в воздухе. Я успел заметить очумелые лица водителей и почувствовать их дыхание, источающее запах пива. Ах, вот оно что, останавливаемся попить пивка в рабочее время, смерды?! Последним усилием я выпустил ледяные когти из обмороженных лап и прощально погладил негодяев по щекам.

Теперь уже заорали они. Но лапы мои коснулись земли! Одеревеневшие мускулы и суставы двигались исключительно по памяти, совершая привычные движения и постепенно оттаивая в процессе, который благодатное солнечное тепло помогало ускорить. Я был уже далеко, а водители все продолжали ругаться, споря, кто это был — скунс или медвежонок. Ни одна из этих догадок не соответствовала истине, но мне было недосуг давать этим двум невеждам уроки естествознания, помогающие распознавать живых существ по запаху. Во всяком случае, не теперь, когда я весь пропах говяжьими сардельками и свининой.

Слегка оттаяв, чему, несомненно, способствовал спринтерский бросок к свободе, я собрался с мыслями и повернул в направлении «Хрустального феникса». Мой все еще обледенелый хвост звенел по асфальту, когда я мчался, чтобы в очередной раз спасти любимый отель от посягательств дьявольских сил — как всегда, в одиночку, без этой надоедливой Икорки на хвосте.

Порой цель оправдывает средства, даже если средства ставят под удар мою личную жизнь.

Пригибаясь, проскальзывая и прячась, я проник внутрь отеля и доверился своему инстинкту. Инстинкт привел меня прямиком в подвал.

Некоторые могут подумать, что моя природная склонность к подвалам не доведет до добра. В самом деле, в одном из предыдущих приключений в подвале мне едва не пришлось окончить дни в брезентовом мешке. Но то был всего лишь незначительный подвальчишко в старом доме — достаточно жуткий и сырой, однако, все же не стоящий внимания Сесила Б. Де Милля[102].

В подвальном помещении имело место и последнее рандеву с Божественной Иветтой, среброкудрой персиянкой, цепко держащей мое сердце в своих наманикюренных коготках. В том же самом подвале «Голиафа» я прижал к ногтю серийного убийцу стриптизерок и спас тем самым другую мою куколку, мисс Темпл Барр, от участи, быть может, худшей, чем смерть. Наманикюренные коготки мисс Темпл Барр — тоже не кот чихнул, и я говорю это на основании собственного опыта, или, по крайней мере, на основании пристального рассматривания.

Так или иначе, если некто на раздвоенных копытах замышляет нечто ужасное сегодня вечером, я подозреваю, что его адское варево готовится как раз в недрах подвала — под сценой, пока сотни невинных зрителей наверху беспечно увлечены изысканными номерами, разыгрывающимися на сцене. Я никогда не имел чести видеть шоу «Гридирона», но уверен, что все, к чему приложила руку мисс Темпл Барр, должно являться образцом хорошего вкуса и чистейшей прелести. Возможно, именно поэтому я услышал громовые раскаты хохота, доносившиеся до меня сверху.

А еще я услышал топот стада слонов. Я нырнул под вешалку с костюмами, стоящую в коридоре, как раз вовремя, чтобы не быть затоптанным шестнадцатью парами серебряных башмачков, грохочущих по лестнице с неимоверным шумом. Хуже всего были визгливые голоса и смех хористок-любительниц, сопровождавшие топот их ножек. Кое-кто мог бы, грешным делом, возмечтать, чтобы перила снова рухнули.

Я выждал и скользнул дальше по коридору, держа нос по ветру. Если что-то, кроме сумасшедшего дома имени Басби Беркли, имеет тут место, я сразу увижу это или узнаю по запаху.

Ну и ну, я обнаружил запах грязи! Интересная находка для закрытого внутреннего помещения отеля, в котором даже невинная пыль является врагом номер один. Это был запах свежей земли, натуральной земли, а не песчаников, обычных там, наверху. Их еще иногда можно спутать с жалким содержимым кошачьего туалета в ванной мисс Темпл Барр, которое я, к счастью, так ни разу и не потрудился осквернить. Песчаники жесткие, сухие, почти без запаха, а это была настоящая вещь, насыщенная, точно колумбийский кофе с его землистым ароматом. Фактически, она напомнила мне о том, что я не в состоянии действовать в соответствии с планом, пока не схожу… впрочем, не будем вдаваться в подробности.

Что ж, ничего не поделаешь, закаленный в боях оперативник не станет отступать от задуманного по причинам санитарно-гигиенического характера. Я последовал дальше, ведомый запахом, прилагая весь свой опыт и все свои способности, чтобы не упустить кончик нити.

Он вел меня мимо гримерок, охваченных коллективной панической атакой, сопутствующей премьере. Я игнорировал облака пудры и тошнотворный запах дезодоранта для подмышек, который весьма редко работает. Почему эти двуногие ничему не учатся? Запах — это прекрасно. Запах не имеет цены. Запах отличает семейство человекообразных…

Мой нос был так низко опущен к земле, в смысле, к бетону, что я влепился прямо лбом в металлическую раму. От удара я опрокинулся назад и сел на хвост. Возможно, я даже на мгновение потерял сознание, потому что, сфокусировав взгляд, обнаружил, что у меня двоится в глазах.

Ну, не то чтобы двоится. Просто то, что я видел, не должно было находиться здесь, и то, что не должно было находиться здесь, было именно тем, что я видел. Компрене?[103] Я думаю, нет.

Позвольте мне объясниться. Я достаточно крупный чувак, чтобы мое столкновение с вешалкой потрясло всю конструкцию и сдвинуло часть костюмов в сторону. Теперь мне был виден кусок стены за вешалкой. Стены в этом подвале под главной сценой не представляют из себя ничего особенного. Все весьма предсказуемо: цементные блоки, выкрашенные скучной бледно-зеленой или бежевой эмалью.

Однако, за вешалкой находилась дверь, зияющая темным провалом. И не просто зияющая, а еще и пахнущая, как Хуан Вальдес[104] со всеми своими мешками колумбийского кофе и осликом! И всеми сопутствующими ослику запахами!

Натурально, я ринулся между костюмами в ароматную темноту. Поверьте, даже тот, кто полностью лишен обоняния, не перепутал бы помещение за дверью с гримерной, нечаянно задвинутой вешалкой. Это был земляной погреб. Чуял ли я запах крыс? О, да! Сразу нескольких[105].

Мои когти вонзились в мягкую землю. Я двинулся сквозь мрак. Мой нос вел меня все дальше, покуда я не понял, что это не погреб, а подземный туннель. Никаких сокровищ в нем не было видно, но зато где-то вдали капала вода, методично ударяясь о камень, который, вероятно, намеревался вырастить сталактит через тысячу лет или около того. Учитывая состояние моего мочевого пузыря, этот звук капающей на камень воды вполне мог считаться китайской пыткой.

Легкий сквозняк, несущий теплый влажный воздух, взъерошил мою шерсть. Я пошел за ним, и повернул направо, потом налево, потом опять направо… К этому моменту даже мое сверхъестественное умение ориентироваться в пространстве, проще говоря — чувство направления, оказалось несколько сконфужено. Я понимал только одно: я двигаюсь по обширной, разветвленной сети тайных подземных коридоров. Когда первое возбуждение от моего открытия прошло, я почувствовал некоторую скуку: темнота и сырость начали меня утомлять. Я с тоской подумал о самодеятельных артистах, поющих во все горло и отплясывающих пятки где-то там, наверху, на сухой и ярко освещенной сцене.

Вне всякого сомнения, мисс Темпл Барр наслаждается сейчас жизнью, в то время как я ползаю во мраке по кишкам «Хрустального феникса», ставя свое бедное, недавно размороженное тело на грань жизни и смерти…

Я остановился. Рядом со мной в темноте был кто-то еще.

Откуда я это знаю? Не могу сказать наверняка, но каждая шерстинка, еще оставшаяся на моем загривке, встала дыбом.

С крысами я справлюсь. Вот большая толпа крыс… может вызвать некоторые затруднения.

Я подергал усами, повернулся в темноте вокруг своей оси и понял, что прекрасно замаскировался: я ничего не видел.

И тут вдали показался свет — движущийся, узкий луч, похожий на луч карманного фонарика. Это означало только одно: хомо сапиенс. Меня, вообще-то, не пугает внезапная встреча с представителями данного вида, но я все же предпочел бы сохранить анонимность.

Пока я просчитывал возможные варианты, луч света сделался ближе. Тьма слегка рассеялась, и я увидел силуэт, припавший к земле в противоположной стороне туннеля. Или, возможно, канализационного коллектора — для этого определения он достаточно велик и вполне вонюч.

Кстати, о размерах и запахе: я пока не мог определить вид моего сокамерника, хотя у него были четыре ноги, ростом он был поменьше меня и почти такой же черный.

Приближающийся луч сверкнул яркими искрами в его сузившихся глазах. В одно ослепительное мгновение мы, пойманные лучом, встретились взглядом. Черт побери!..

Я смотрел в золотистые глаза Икорки.

В следующий миг мы бросились бежать, шарахаясь от луча, точно вампиры от убийственного лезвия солнечного света.

— Эй, — глухо прозвучал человеческий голос в глубине туннеля. — По-моему, тут крысы. Про крыс ты ничего не говорил!

Икорка отряхивала ушки влажной лапой с такой яростью, как будто лупила по роже вашего покорного слугу.

Мы притаились у выхода из туннеля, спрятавшись под костюмами.

— Грязный трюк, — прокомментировала она в пространство.

— Как тебе удалось сбежать из автобуса и вернуться назад так быстро?

— Изобразила солнечный удар на первой же остановке. Одна туристка в придорожной забегаловке сжалилась и повезла меня обратно в Лас-Вегас. Я сбежала от нее на заправочной станции, когда она вышла купить мне минералки и копченого мяса.

— Ты весьма неблагодарная попутчица.

— А ты — типичный представитель своего рода. Нечему удивляться. Как я и предполагала. Коварный, подлый, трусливый…

— Что значит трусливый? Я хотел уберечь тебя от опасности!

— Ты не сказал мне, что ты мой отец, Жиряга.

— Я не считал, что ты готова к такому открытию.

— Ага, конечно. Кто кого защищал? Ладно, к делу. Что это за дрянь тут происходит, старикан?

— Теперь, когда ты знаешь мое настоящее имя, — сказал я с достоинством, — ты могла бы не называть меня…

— Окей. Больше не буду, Фуи. То есть, Луи. Так что за дела?

Я задумчиво рассматривал грязь у себя под ногтями:

— Я пока не совсем уверен…

— Тогда что мы должны сделать, чтобы ты стал совсем уверен?

— Мы должны тщательно обследовать туннели.

— И каким образом? Привяжем ниточку и будем по ней ходить?

— Ну, для начала… — я поднял глаза и оглядел дыру, из которой мы выбрались. — Никто не выходит. Я полагаю, все темные делишки происходят где-то там, в глубине. Мне нужно вернуться для основательного расследования. А ты будешь ждать здесь на случай, если мне понадобится помощь. Вызовешь полицию.

— Ты думаешь, они поймут меня?

— Это несложно, — я встал и использовал свой немалый рост, чтобы снисходительно взглянуть на нее. — Я же нашел метод.

— Ладно, — она дернула хвостом и метнула на меня косой взгляд, который мне совсем не понравился. — Вали назад, изображай героя. Я останусь тут и послежу, не случится ли чего подозрительного.

— Отлично, — я не мог дождаться, когда останусь, наконец, наедине со свежей землей в туннеле. Позывы были уже невыносимы. — Оставайся на месте, и все будет хорошо.

— Звучит не больно-то обнадеживающе, — Икорка закатила глаза, но уселась, сложив лапки, как примерная девочка. Я ни на секунду не поверил, что застану ее на месте, когда вернусь из своей экспедиции. Подозреваю, она тоже мечтала уединиться и провести свою собственную экспедицию. — Пока-пока, папочка.

Глава 36

Репризы вне сцены

Огромный занавес из бирюзового и изумрудного бархата, раздвинулся, и представление началось.

Мэтт наблюдал за происходящим с интересом. В первом номере были заняты, по меньшей мере, четыре десятка актеров. Несмотря на роскошное профессиональное оформление, это был, конечно, капустник. Хористки и танцовщицы очень старались, но все диалоги представляли собой остроумные отсылки к местным реалиям, известным в городе персонам и событиям, хотя было и несколько шуток по поводу фигур национального масштаба.

Мэтт жил в Лас-Вегасе недостаточно долго, да и не очень-то обращал внимание на общественную жизнь, так что ему далеко не все было понятно. Судя по хохоту зала, большинство присутствующих, в отличие от него, понимали все шутки. Во время этих пауз Темпл частенько наклонялась к нему, чтобы шепотом сообщить, что реприза, на которую реагирует публика, вышла из-под ее пера.

Мэтт хлопал, когда весь зал хлопал, но все же недоумевал, к чему все эти великолепие и пышность, и море народу в смокингах, когда само представление — не более, чем капустник, который замечательно смотрелся бы на школьной сцене. Потом он вспомнил, что большинство реприз написано Кроуфордом Бьюкененом, о профессиональных качествах которого Темпл была весьма невысокого мнения. И все же аудитория была довольна — ей нравились насмешки над местными знаменитостями, власть имущими и городскими сумасшедшими. Мэтт подозревал, что люди в зале аплодировал бы и площадному театру марионеток, если бы в его спектакле упоминались их имена — неважно, в каком контексте.

Когда между основными номерами занавес закрывался, на авансцене оставалась всего пара-тройка актеров, ведущих свои диалоги, пока на сцене готовились декорации для следующего номера.

Во время одной из таких интерлюдий Темпл поднесла свою программку так близко к пламени свечи, горящей на столе, что Мэтт испугался, как бы она не подожгла свои кудряшки.

— Что такое? — прошептал он сквозь актерские реплики, усиленные микрофоном.

На авансцене человек, изображающий Стива Уинна[106], сдерживал пару рассерженных львов Лас-Вегаса — Сфинкса отеля «Люксор» и Лео гранд-отеля «MGM» — с помощью знаменитых белых тигров Зигфрида и Роя из казино «Мираж». Поскольку все эти крупные животные семейства кошачьих на самом деле были людьми в меховых костюмах, сцена удивительно напоминала сюрреалистическую атмосферу «Волшебника страны Оз».

— Этот дурацкий номер стоит не на месте, — прошептала Темпл. — По программе сейчас должен быть другой. Почему они изменили порядок действия? Скоро мой финал… Должно быть, там что-то неладно. Я схожу проверю. Извини.

— Эй! — Мэтт поймал ее за локоть, когда она попыталась выбраться из кресла. — Может быть, ты им там будешь только мешать!

— Ты с ума сошел! Я знаю это шоу почти так же досконально, как Дэнни Голубок. Если что-то случилось, моя помощь им не помешает.

Мэтт подвинулся на бархатном сиденье, который цеплялся к одежде, как наждачка, чтобы дать ей пройти. За усыпанное бисером платье Темпл бархат цеплялся еще сильнее, но она сумела вырваться из его цепких объятий и попыталась проскользнуть незамеченной по лестнице к выходу.

Мэтт смотрел ей вслед. Незамеченной, как же — в этом платье, сияющем, точно рождественская елка, и туфельках со стразами. Кто-то в задних рядах обернулся ей вслед. Мэтт узнал лейтенанта Молину, поднявшую к глазам театральный бинокль, наблюдая за выходом Темпл. Фрэнк Буцек, сидящий рядом с ней, наклонился, стараясь рассмотреть циферблат часов на своей руке. Театральный бинокль вернулся к сцене — там счет был 3:6 в пользу тигров, если ориентироваться по взрывам хохота в зале, а не по ударам хвостов, набитых ватой.

Мэтт оглянулся на зрителей в соседних креслах. Все лица с наклеенными на них улыбками были прикованы к сцене. Никто не замечал ничего особенного.

Но теперь, когда Темпл ушла, Мэтт рассмотрел странное шевеление занавеса, как будто там, за ним, происходила какая-то борьба. Он взглянул на часы, нетерпеливо отодвинув крахмальную манжету.

Девять тридцать. Шоу приближалось к финалу. Может быть, он должен был пойти вместе с Темпл?.. Мэтт оглянулся на закрытые двери зала, не очень понимая, что именно надеется увидеть.

То, что он увидел, удивило, а потом встревожило его. Молина и Фрэнк исчезли, их места зияли алыми пустотами в рядах смокингов и сверкающих вечерних платьев.

Мэтт вскочил и начал пробираться к выходу по застеленной ковром лестнице, надеясь, что никого не потревожил. Вокруг него гремели сценические шутки, усиленные микрофонами, некоторые приличные, некоторые — не очень. Зал хохотал.

Оказавшись за дверью, Мэтт невольно остановился, встреченный обычной толчеей и звоном казино. Нет, театральный шум и периодические всплески аплодисментов ему начинали, пожалуй, нравиться больше.

Темпл нигде не было видно, что его не удивило, зато лейтенант Молина была тут, и это казалось странным.

Он быстро подошел к ней.

— Где Темпл?

Молина воззрилась на него, приподняв брови:

— Разве не вы за нее отвечаете?

— Что-то случилось? Где Фрэнк?

— Фрэнк, — повторила она таким тоном, что Мэтт сразу понял, что должен объясниться.

— Мы… э-э-э… были знакомы. В школе.

Молина выглядела заинтригованной, но не стала задавать вопросов. Ее большая вечерняя сумка в стиле сороковых годов была так обильно украшена позолоченными листьями и отделана металлическими уголками, что напоминала, скорее, оружие, чем аксессуар.

— Я здесь не на службе, честно. Все происходящее — не моя забота.

— Так значит, что-то все же происходит?

Молина нетерпеливо тряхнула головой. Но, прежде чем она успела ответить, к ним подбежали Вэн фон Райн и Ники Фонтана, оба одетые по-вечернему, как и публика на премьере. Мэтт еще раньше заметил их, поочередно выскальзывающих из зала и возвращающихся, как всякие озабоченные хозяева, каждые пять минут проверяющие, все ли в порядке.

— Что происходит? — спросил Ники гораздо менее вежливо, чем Мэтт. — Все переодетые копы, которые тут шарились, ускакали вниз по Стрипу, точно за ними Годзилла гонится. Мы что, остались одни, на произвол судьбы?

Молина бросила ему предостерегающий взгляд, указав глазами на Мэтта, и покачала головой. Кроткие пышные волосы откинулись назад, явив миру тяжелые старинные серьги, поблескивающие в каждом ухе, точно бронзовые кастеты. Мэтт мог бы поспорить, что вместо хрупких застежек они крепятся в ушах железными шурупами.

— У нас налет, — признала она. — Мы были неправы. Сегодня действительно случился форс-мажор, но не здесь. Только что ограблен «Голиаф». Восемь налетчиков в хоккейных масках ворвались в казино через заднюю дверь.

— Забрали всю выручку? — лицо Вэн посерело от ужаса.

— Сообщения пока краткие, но, похоже, они вывезли наличные в тележках для сбора денег в казино.

— Но в «Фениксе» все нормально? — спросил Ники.

Молина кивнула:

— В «Фениксе» все о’кей. Все эти угрозы по поводу шоу, скорее всего, были отвлекающим маневром, чтобы заставить нас думать, что ограбление будет здесь. Наша промашка, — признала она. — Ну, по крайней мере, у нас тут было достаточно людей, а «Голиаф» совсем рядом. Поверьте мне, грабители никуда не денутся. Такое количество денег невозможно быстро увезти. Я хочу вам предложить следующее: оставим профессионалам их работу, вернемся в зал и продолжим смотреть шоу. Я не хочу пропустить знаменитый финал мисс Темпл Барр. — Она повернулась к Мэтту. — Очевидно, она убежала из зала потому, что это бомба!

Он нахмурился, глядя на свои пальцы, постукивающие по циферблату наручных часов, как лапки водомерки. Десять минут. Темпл отсутствовала уже десять минут, а финал шоу был все ближе с каждой секундой. Где же она, и почему она не возвращается?

Молина повернулась и ушла в сопровождении Вэн и Ники. Мэтт проводил глазами троицу. Тяжелые двери зала поглотили их и захлопнулись, донеся до него отголоски смеха изнутри.

Ничего не должно было случиться в «Хрустальном фениксе». Только шоу «Гридирона». Возможно, что-то готовилось, но это оказалось отвлекающим маневром. Сейчас все в полном порядке. Ему это лично сказала представительница службы, отвечающей за законность и порядок. То есть полиции.

И почему он волнуется?

Может быть, потому, что как-то слишком спокойно было в «Хрустальном фениксе», и все вокруг выглядело слишком уж нормально. Мэтт подумал, что начинает рассуждать, как Темпл.

И вести себя как сыщик-любитель.

Глава 37

Полуночное открытие

— Все отличненько, — сообщила Отель «Люксор», поправляя голубой в золотую полоску головной убор сфинкса, украшающего ее золотое кожаное бюстье. У сфинкса были необыкновенно выдающиеся скулы.

Люксор наклонилась и подтянула подвязку на чулке — сверкающую полоску египетских иероглифов.

— Ага, только жарища, как в бане, — пожаловалась Гранд-отель MGM, борясь с огромным золотистым париком, спутанные пряди которого ниспадали на ее голые плечи. Ее бюстье было меховым, лохматым и представляло собой морду знаменитого льва Лео, чьи скулы, правда, тоже почему-то были странно выдающимися.

— Нам придется плясать, как угорелым, чтобы удержаться на этой рампе вокруг НЛО, типа, кольцо Сатурна, ага, — добавила «Остров Сокровищ».

Ей, возможно, больше подошло бы имя «Сундук Сокровищ», поскольку на ее бюстье были нашиты золотые монеты, сыплющиеся из кованого сундучка куда-то в область второй чакры.

Темпл должна была признать, что ночные бабочки из «Лэйс энд Ласт» были идеальным выбором для ролей главных отелей Лас-Вегаса. Более скромные пропорции не смотрелись бы так грандиозно в пышном антураже и великолепии знаменитых символов Города Греха.

Девочки-хористки, значительно менее искушенные, столпились в своих усыпанных блестками купальниках и потертых серебряных башмачках для чечетки вокруг роскошных стриптизерок, изображающих знаменитые отели Стрипа, охая и ахая над их снаряжением, каждое из которых весило килограммов десять.

— Вы выглядите бесподобно, — искренне сказала Темпл.

Огромное серебристое НЛО поблескивало за спинами взволнованных актеров, матово отсвечивая в полумраке под сценой.

Пара дюжин местных репортеров и блоггеров выступали в более прозаических нарядах: рядовые гангстеры в коричневых пиджачных парах с широкими брюками, рубашками неоновых расцветок и белыми галстуками, а тайные агенты — в серых костюмах в такую широкую полоску, что они напоминали робы заключенных.

— О, с ума сойти!.. — Темпл повернулась навстречу толпе клонов Элвиса Пресли.

Она никогда в жизни не видела столько белого атласного спандекса, драгоценных камней размером с монету и такого количества сверкающих блестками ремней, достаточно широких, чтобы их можно было спутать с поясами борцов рестлинга. Или даже с разделительной полосой на шоссе.

Она пораженно рассматривала бакенбарды, длинные, лохматые, точно ноги тарантула, преувеличенные «помпадуры» на головах, покрытые лаком, огромные перстни, составившие бы конкуренцию знаменитой коллекции миниатюрных роялей, и ковбойские сапоги, сшитые, кажется, из шипованных стразами шкур коров, исполнявших песни в стиле кантри и жевавших исключительно бриллиантовую жвачку.

— Фантастика, — выдохнула она с удовлетворением художника, увидевшего свои мечты воплощенными в жизнь.

— Дэнни хотел, чтобы это был сюрприз, — надула губы Отель «Люксор».

Она возилась с головным убором на батарейках — пирамидой с синим лазерным прожектором, делающим ее похожей на вывеску магазина «K-Mart» в день распродажи «Голубой огонек».

— Он расстроится, что вы подглядывали!

Гранд-отель MGM печально кивнула, чуть не свалив свой собственный головной убор: огромные инициалы «MGM», возвышающиеся на клавиатуре черного рояля.

— Дэнни не хотел, чтобы вы сюда ходили, — она рассеянно погладила львиный нос на своем бюстье, прикрывающий ее пупок, но не прикрывающий всего остального. — Вы пропустите наш шикарный выход.

— Я просто хотела убедиться, что все в порядке, — сказала Темпл.

— Ни фига не в порядке, — прорычал один из Элвисов. — От этого эластика употеть можно, и от этих толщинок особенно!

— Это не толщинки, это твой собственный жир, Митч, — уточнил чуть более стройный Элвис, подтягивая ремень двадцатипятисантиметровой ширины на своих окороках. — Уж точно, я с этого дня предпочту писать сценарии, а не воплощать их в жизнь.

— Вы все очаровашки, — уверила Темпл нервничающих Элвисов, этих репортеров с железными яйцами, каждый из которых мог по достоинству оценить ее выбор слова для определения их внешности.

Половина юмористического эффекта в шоу «Гридирона» заключалась в том, что газетчики и публичные персоны играли не свойственные им роли. И большинство мужчин, потеющих сейчас в костюмах, требующихся по сценарию Темпл, были замечены в отпускании недопустимо уничижительных комментариев в адрес хрупких, юных и симпатичных женщин.

Темпл ущипнула жирную щеку Элвиса, курящего сигары ассистента редактора из «Лас-Вегас Ревю», который однажды назвал ее пупсиком.

— Высказать невозможно, до чего вы все ми-ми-миленькие пусечки, — сообщила она своим самым игривым тоном. — Публика офигеет.

— Это точно. А теперь смывайтесь-ка поскорее, — Остров Сокровищ склонилась к ее уху так близко, как только позволяли два испанских галеона, распростерших паруса на ее плечах. — Мы этих любителей приведем в порядок. Они у нас попляшут. — Элвисы, услышавшие это, содрогнулись от удовольствия. — Дэнни с минуты на минуту свистнет по рации, чтобы все поднимались на борт. Значит, сначала танцоры выйдут на рампу. Потом — мы, типа, отели. И там, под музычку, делаем все свои штучки на счет «и-раз, и-два, и-три-четыре».

Темпл кивнула, впервые радуясь присутствию профессионалок из «Лэйс энд Ласт». Номер все-таки сложный. Выступающим понадобится присутствие духа, чтобы организоваться: двадцать человек должны набиться в летающее блюдце, две дюжины других — танцевать на кольцеобразной рампе, пока сценический лифт будет медленно поднимать вверх НЛО…

Превращаюсь в наседку, — подумала Темпл и быстро поцокала прочь на своих вейзмановских шпильках, достаточно сверкающих и серебристых, чтобы унести ее в Волшебную страну.

Впрочем, нет: серебряные башмачки должны были отправить Дороти домой, в Канзас. А у Темпл не было ни малейшего желания трижды ударить каблуком о каблук и очутиться в Миннесоте… И пропустить все удовольствие от своего великолепного финала!

Коридоры были пустынны. Пространство под сценой часто выглядит именно так, когда наверху разворачивается действие. Труппа частично на сцене, частично в кулисах, ожидая своей очереди. Какая-то часть сгрудилась возле НЛО, готовясь к заключительному выходу.

Распахнутые двери гримерок позволяли видеть зеркала внутри. В этих зеркалах Темпл мелькала, проходя мимо — тонкий штрих чего-то серебристого, почти неузнаваемый силуэт, размазанный в движении. Она не хотела пропустить самое интересное, и бедняга Мэтт, наверное, заждался и не может понять, в каком туалете она застряла…

— Луи!

Она остановилась, как вкопанная, на своих тонких металлических шпильках.

Ну, конечно же. Огромный черный кот возлежал посреди коридора, как сфинкс, такой неподвижный, что казался иллюзией.

— Луи?..

Темпл на цыпочках подошла поближе. Странно! Сначала Полуночник Луи, натурально, сбегает из дома. А потом вдруг появляется, как черный кот с рекламы Фокусника Макса.

— Сегодня ты пойдешь домой! — предупредила она громко. — А пока посидишь в моем офисе до конца шоу. И, если из-за тебя я пропущу финал…

Кот встал, потянулся, широко зевнул, показав всю свою розовую пасть, усеянную острыми зубами… и направился к вешалке для костюмов у стены коридора.

— Ну уж нет!

Темпл бросилась вперед, стараясь поймать кота, пока он не скрылся за свисающими платьями, ее металлические шпильки практически высекали искры из бетонного пола.

Поздно. Только кончик хвоста мелькнул из-под перьев и блесток на подолах. Темпл нагнулась, пытаясь его ухватить, и почувствовала, как пушистый плюмаж выскользнул из пальцев.

— Луи! Прекрати сейчас же! Я с тобой не играю! Я опаздываю на очень важное мероприятие! Я, можно сказать, бросила на произвол судьбы Очень Важное Мероприятие, и он там сидит один, как остывающий холодец. Немедленно вылезай!

Разумеется, он не вылез. И, разумеется, Темпл пришлось нагнуться в бисерном платье, совершенно не предназначенном для этого, и просунуть голову между воняющими пудрой, нафталином и дезодорантом костюмами, лихорадочно ища Чеширского кота, от которого не осталось даже улыбки. Ей самой тоже не слишком-то хотелось улыбаться — в ее положении больше подошло бы нервное хихиканье.

— Я тебя убью, — пообещала она, слыша, как несколько драгоценных бусин с легким стуком раскатились по бетону, и чувствуя, что ее серебристые колготки растягиваются уже за пределами возможностей эластичной нити.

И, разумеется, она его не нашла, не нащупала, и была вынуждена опуститься на корточки, отчего ее колготки впоследствии обязательно обвиснут на коленках, если они еще целы. Затем ей пришлось ползти на четвереньках, стукнувшись о нижнюю перекладину вешалки, и выпачкав руки о какую-то грязь на полу, и превратив волосы в окончательную мочалку, и — последняя капля — набрав в рот — тьфу!.. — целое облако запыленных перьев.

И никакого кота.

Темпл разозлилась. Она выползла на четвереньках из-под вешалки, кое-как встала, держась за металлическую стойку, и толкнула вешалку ногой, чтобы отодвинуть ее от стены и достать нахального кота.

Ай!..

Вешалка не двинулась с места. Темпл посмотрела вниз. Рама была привинчена к полу. Что за дела? Весь смысл таких вешалок заключался в их мобильности. Они всегда были на колесиках. Кому понадобилось привинчивать одну из них к полу?

Ну, что ж, ладно. Кота можно достать и другим способом.

Темпл встала ровно напротив центра вешалки и с усилием раздвинула тяжелые костюмы в разные стороны. Луи будет великолепно виден на фоне стены.

Э-э-э… какой стены?

Темпл смотрела на Черный квадрат. В смысле, черный прямоугольник. Это был явно не кот. И никакого кота поблизости не наблюдалось. Луи взял пример с Макса и, натурально, испарился без следа. И, кстати, стена тоже — сложенная из цементных блоков стена, выкрашенная тошнотворно-бледной краской.

Темпл продолжала смотреть на черную дыру, которую она открыла. Дыра выглядела, как задняя поверхность зеркала на стене. Возможно, зеркало находится с обратной стороны. Возможно, она должна пройти сквозь него и выяснить это.

Она протянула руку, на мгновение удивившись сверкнувшему на ней браслету. Правильно! Она должна была сейчас аплодировать вместе со всеми на шоу «Гридирона».

Ее рука прошла сквозь зеркало в темноту. Темпл не увидела никакого отражения — ни самой себя в серебряном платье, ни изумрудного блеска зеленых глаз черного кота.

Металлические шпильки царапнули бетон — Темпл шагнула через нижнюю перекладину вешалки и вошла в стену. Алиса в Зазеркалье последовала за белым кроликом в кроличью нору. Что может случиться, если Темпл последует за черным котом в черную дыру? Что если это дыра в преисподнюю?

Но Луи никогда раньше не заводил ее в ловушки. Она ощупала металлическую раму, вмурованную в толщу стены. Так что это не дыра, а дверь. Дверь, построенная кем-то.

— Луи! — позвала она тихонько.

Эхо вернуло ей слабый отголосок.

Где бы она ни находилась, это было достаточно большое помещение, чтобы рождать эхо.

Ох, Луи. Куда ты влез, буквально влез, на этот раз? Но невозможно же видеть кота, оставленного в одиночестве в этом подземелье! Невозможно видеть, ага. Потому что ничего не видно.

Темпл тяжело вздохнула. Эхо ответило ей слабым выдохом.

Обернувшись, она увидела свет позади, там, где она оставила раздвинутыми костюмы на вешалке. Ее глаза уже начали привыкать к темноте, и еле заметные отсветы обозначали стены.

Подозрительным было то, что свет, кажется, становился чуть ярче по мере удаления от входа.

Вот оно что, — подумала Темпл. Догадка обожгла ее от головы до пяток, поставленных на сверкающие шпильки. Вот почему первоначальный план подвала пропал! Ее рука ощупала стены, угадывая знакомые очертания цементных блоков и швов, заполненных раствором, между ними. Ее шпильки утопали в земляном полу.

Это было подземное помещение отеля «Дерево Джошуа», построенного Джерси Джо Джексоном, место, которое он намеревался сохранить в тайне от всех.

Серебряные доллары засияли перед мысленным взором Темпл. Кто знает, что там, дальше? Кто знает, что за сокровища скрываются в этом спрятанном лабиринте? Ясно, кто — Полуночник Луи.

Темпл подпрыгнула, заметив какое-то движение внизу, у стены, где света было так мало, что почти ничего не было видно. Возможно, это был Полуночник Луи. А возможно, гигантская крыса с Суматры. Или, например, призрак Джерси Джо Джексона.

Она двинулась дальше в темноту, утопая каблуками в мягкой земле и воображая разные великолепные картины — утерянные сокровища прошлого, обещающие богатство в будущем.

Одно она знала наверняка: Полуночник Луи не ударит в грязь лицом.

Глава 38

По кошачьему следу

Мэтт переминался у дверей театрального зала, не в силах решить, какой грех ужаснее — риск пропустить знаменитый финал или беготня за Темпл по всему отелю, как будто она трехлетний ребенок и не может сама о себе позаботиться.

И все-таки! Он же знал, как много значит для нее этот номер. Что могло заставить ее пропустить собственный триумф?

Теряясь в сомнениях, он заметил темноволосого парня, напоминающего в своем смокинге продавца из галантереи, который смотрел на него с подозрением.

До Мэтта дошло, что стоять столбом и думать средь шумного бала — в смысле, шумного казино, как-то неестественно. Он еще помедлил несколько секунд, разрываясь между необходимостью вернуться в зал и сидеть там, где Темпл его оставила, чтобы она могла найти его на месте, и настоятельным желанием отправиться на поиски входа в подвальные помещения под сценой, чтобы отыскать ее там.

— Что-нибудь не так?

Мэтт обернулся и увидел второго точно такого же темноволосого парня в смокинге, который легкой походкой приблизился к нему. Он посмотрел в сторону первого — тот был на месте, продолжая пялиться на Мэтта.

В своих вечерних костюмах парни выглядели как близнецы, но он уже догадался, кто это.

— Я был с Темпл, и она куда-то пропала, — сказал он тому, кто подошел к нему.

Парень нахмурился и кивнул, подзывая своего клона. Тот направился к ним… еще один, выглядевший точно так же, появился слева, и еще один покинул свой пост у клетки кассира в пользу Мэтта.

Вид совершенно одинаковых парней с каменными лицами и в черных костюмах мог бы запугать кого угодно, но Мэтт распознал породу по своему знакомству с хозяином «Хрустального феникса» — семейный клан Фонтана.

— Темпл исчезла? — недоверчиво спросил первый парень, дернув себя за золотую серьгу в форме берцовой кости, висящую в левом ухе. — Не может быть, приятель. Тревога-то была ложной. На «Феникс» просто переводили стрелки. Все самое интересное было в «Голиафе», — это прозвучало с искренним сожалением. — Зачем бы мисс Барр куда-то убегать? Это место безопаснее, чем сейф Аль Капоне… пока его не вскрыл Джеральдо Ривера[107].

Одинаковые братья обступили Мэтта, от чего у него создалось неуютное ощущение, что он находится в зеркальной комнате парка развлечений.

— Она пошла посмотреть, что происходит за кулисами, — Мэтт махнул рукой в сторону грузового лифта. Нависшие со всех сторон братья вызывали в нем настойчивое желание сбежать. — Я передам ей печальную новость, что в «Хрустальном фениксе» все в порядке.

Братья синхронно кивнули и пошевелили разными частями тела, на которых размещалось оружие — плечами, бедрами и даже лодыжками — неохотно расставаясь с возможностью его применения. Все это великолепное снаряжение в настоящий момент простаивало без дела. Какая жалость.

Мэтт пересек их заколдованный круг и направился к служебным помещениям. Если Темпл не появится сию минуту, она рискует пропустить финал «Гридирона». Что могло ее задержать?

Он не стал дожидаться лифта и побежал по пустой лестнице, которая некоторое время назад представляла серьезную угрозу. Теперь перила выглядели так же надежно, как Гибралтар, но он все же не стал на них опираться.

Внизу, где всего два часа назад носились и шумели выступающие, было странно тихо и пустынно. Мэтт заглянул в покинутые гримерки, вдыхая жирный химический запах открытых коробок с гримом. Стоящие как попало стулья, рассыпанные баночки и карандаши, разбросанные впопыхах предметы одежды придавали помещениям атмосферу фантастического сериала «Сумеречная зона», как будто вся труппа во главе с режиссером была внезапно похищена инопланетянами.

Дойдя до площадки под сценой, Мэтт увидел тесную группу актеров, окруживших невероятно правдоподобное НЛО, и остановился. Приглушенная музыка доносилась сверху, точно где-то играло радио «Мьюзак». Непохоже, чтобы актеров что-то беспокоило. И Темпл нигде не было видно. Наверное, она уже вернулась в зал каким-то другим путем, и теперь удивляется, куда подевался Мэтт.

Он развернулся и пошел назад, наслаждаясь гулкой тишиной. Он начал понимать любовь Темпл к просторным, таинственным внутренностям театра, скрытым от посторонних глаз. Атмосфера здесь почему-то напомнила ему спортивную раздевалку во время решающего матча. Полное прошлых ожиданий и надежд место, где время остановилось…

И тут Мэтт тоже остановился. Он что-то услышал, какой-то отдаленный звук, тихий, но вполне отчетливый. Вроде бы, что-то лязгнуло. Звук шел откуда-то дальше по коридору, довольно далеко от площадки под сценой. Было похоже на захлопнувшуюся дверь погреба, а следом — вскрик. Еле слышный вскрик, такой далекий, что его можно было принять за скрип тележного колеса.

Больше ничего не было слышно. И ничто не двигалось, даже потолочные вентиляторы. Мэтт стоял и вслушивался в дыхание здания — постоянный тихий гул кондиционера можно было не принимать во внимание, точно белый шум. Он оглянулся назад, на теперь уже не видимое НЛО… нет, это не там. Это где-то впереди.

Но впереди ничего не было — только служебный лифт слева и пустые гримерки справа. Он поглядел на нелепую вешалку с театральными костюмами всех цветов и видов. Костюмы выглядели, как повешенные трик-о-тритеры, совершившие неудачный набег на соседей на Хэллоуин. Чучело черной кошки с выгнутой спиной, стоящее на верхней перекладине, только добавляло ощущения ужаса.

Чучело зашипело при виде его, затем соскочило с вешалки и потерлось о его ногу.

— Икорка!

Мэк просто остолбенел. Кошечка часто где-то пропадала в последнее время, и он, конечно, волновался за нее, но его собственные внутренние борения заслонили от него все остальное. Сейчас он сам удивился, какое облегчение испытал при виде нее. Еще бы найти Темпл…

Икорка яростно терлась о свисающие подолы костюмов, костюмы раскачивались, ее нервное хождение туда-сюда, подергивание хвоста и толчки заставляли их двигаться, точно они были живыми.

— Что ты здесь делаешь?

Он осторожно приблизился к ней, понимая полный идиотизм вопроса, но твердо зная, что кошки могут реагировать на голос. Это он уже выучил.

Икорка жалобно мяукнула в ответ. При его приближении она перенесла свою активность с костюмов на его брюки и стала тереться о них. Ну, по крайней мере, брюки были черными, и ее шерсть была на них не так заметна.

Он наклонился, чтобы взять ее на руки, но она выскользнула, перепрыгнула через нижнюю перекладину вешалки и скрылась за занавесом свисающих костюмов.

— Эй, киска! Вернись!

Он наклонился еще ниже, чтобы достать ее, и тут услышал отдаленное эхо каких-то голосов. Икорка скрылась там, где костюмы были слегка раздвинуты, как неудачно задернутый театральный занавес.

Мэтт нащупал просвет и раздвинул костюмы так широко, как только можно.

Отдаленные голоса сделались слышнее. Перед ним на месте стены была черная бархатная занавеска. Икорка прошла сквозь нее и наполовину исчезла, из темноты смотрела, обернувшись, только мордочка с золотисто поблескивающими глазами.

Она взирала на Мэтта со спокойной кошачьей уверенностью: «Ты знаешь, чего я хочу. Делай это немедленно, тупой двуногий!»

Никакой стены тут нет и в помине, — понял Мэтт с нарастающей тревогой. Зная привычки Темпл, можно было точно утверждать, что она полезет именно туда.

Конечно! Мэтт перешагнул нижнюю перекладину вешалки и ступил в темноту. Оглянувшись, он увидел, что костюмы теперь, когда он их не придерживал, снова почти сомкнулись. Темпл, должно быть, проделала такой же фокус с исчезновением, и никто бы об этом не догадался, если бы Икорке не вздумалось поиграть в прятки и тем привлечь его внимание.

Кто или что могло привести его сюда? Не иначе, ангел-хранитель, — подумал Мэтт, слыша удовлетворенное мурлыканье Икорки и ощущая ее пушистое тельце, трущееся о штанину.

Приглушенный треск далеко в темноте усилился. Может быть, это какие-то театральные кладовые? И рабочие сцены двигают там декорации, которые не нужны на представлении «Гридирона»? Как бы то ни было, Темпл точно бы отправилась исследовать такую интересную аномалию. Она и правда была любопытна, как кошка. Он-то — нет. Но у него была другая вредная особенность: бульдожье чувство ответственности за всех, кто его окружает.

Мэтт нырнул в глубокую черноту, выставив перед собой руки, чтобы ни на что не наткнуться. Его пальцы ощупывали шероховатые стены, слегка сглаженные краской цементные блоки, и он быстро установил, что находится в широком туннеле, который изгибается по мере продвижения вперед. Где-то далеко впереди блеснул свет. Когда вытянутая рука Мэтта нащупала пустоту, обозначавшую ответвление коридора, он подумал, что отправиться сюда вот так, наобум, было не очень-то мудро.

— Икорка? — окликнул он темноту.

Никакого ответа. Даже никакого касания к атласному лампасу брюк арендованного смокинга. Подумав несколько секунд, Мэтт решил, что не стоит искать дальше черную кошку в темной комнате, потому что это идиотизм. Он повернул назад, пока еще помнил направление, не обращая внимания на жалобное мяуканье, раздавшееся из черной бездны позади. Только дураки бросаются очертя голову туда, куда даже ангелы-хранители не смеют ступать. А он больше не мог гарантировать себе никаких ангелов. Но мог, по крайней мере, уберечь одного дурака от дальнейших дурацких шагов.

Глава 39

Побег с вознесением

Темпл не имела понятия, насколько далеко она забралась.

По ощущениям, да еще на каблуках, это выглядело, как несколько кварталов, но как такое могло быть? Фундамент «Хрустального феникса» ведь не такой большой!

Кое-где в туннелях с потолка свисали лампочки, давая немного света. Она предполагала, что они питаются от линий электропроводки «Феникса», допустим, тот же трансформатор, что в гримерках. Может быть, эти туннели когда-то служили складскими помещениями для казино или театрального оборудования?..

Сейчас, впрочем, вокруг было пусто, но помещения не разрушились. К счастью, в Лас-Вегасе сухой климат, и стены не сыреют и не покрываются плесенью. Никакой липкой дряни под руками, когда Темпл держалась за стену, чтобы не потерять направления в темноте.

До нее по-прежнему доносился отдаленный шум механизмов, приводящих в движение декорации где-то наверху, на сцене. Туннели не были прямыми, они изгибались, так что, скорее всего, она сделала круг и вернулась назад, к театральному лифту. Однако, она все еще не нашла другого выхода, и у нее не было даже такой малости, как хлебные крошки, чтобы по ним вернуться назад[108].

Темпл понимала, что давным-давно должна была повернуть назад, но Полуночник Луи не собирался возвращаться. Каждый раз, когда она останавливалась, он принимался нетерпеливо тереться о ее ноги. Иногда его хвост даже скользил по ее бедрам — ну, что за нахал! Луи вел себя, как умная собака в диснеевских фильмах — ему явно хотелось ей что-то показать.

Меж тем, беспокойный ум заядлой пиарщицы вовсю крутился вокруг возможностей использования туннелей, по которым она блуждала. Она так и видела новый проект: подземный тур с бандой «Глори Хоул», полет на вагонетках, как в «Индиане Джонсе», по подземельям, наполненным спрятанными сокровищами! Пустынная диорама Джерси Джо Джексона, поиски клада — с серебряным долларом в конце тура для каждого обладателя билета!

Разумеется, модернизация туннелей обойдется Ники и Вэн в копеечку, но — слушайте! — половина работы уже сделана. В «Хрустальном фениксе» уже есть готовое подземелье, темное, таинственное — настоящий подземный мир, вполне годный к обслуживанию и эксплуатации. Плюс, — подумала Темпл радостно, — мистика!

Джерси Джо Джексон! Бандит Джексон, который построил сеть тайных туннелей в пустыне в свои лучшие времена ради какой-то неведомой цели, может быть, даже множества неведомых целей. Отдайтесь страсти кладоискательства! Скрытые сокровища. Тайные ходы. Утилизация соперников. Ух, жуть! Теперь Темпл каждую минуту боялась наткнуться на труп… то есть, на скелет. Мама дорогая! Можно будет сделать специальный тур на Хэллоуин с голографическим призраком Джерси Джо, гоняющимся за туристами.

Темпл так увлеклась, что действительно споткнулась обо что-то под ногами. Она надеялась, что это не Луи — ее стальные шпильки могли продырявить насквозь кого хочешь.

Она нагнулась в темноте, шаря в поисках кота, и ее руки ощупали нечто длинное, мягкое, похожее на большой мешок.

Господи, наверное, это как раз ее предполагаемый труп!

Темпл замерла рядом с непонятным объектом, не решаясь ни ощупывать дальше, чтобы убедиться, ни вскочить и убежать.

Полуночник Луи начал тереться и пихать ее под коленки с таким энтузиазмом, что чуть не уронил.

Какие-то звуки, которые, как казалось Темпл, доносятся сзади, сделались громче. Похоже, сценические механизмы заработали на полную мощь — гадство, она точно пропустит финальное появление ее собственной летающей тарелки! До нее доносилось легкое поскрипывание вращающихся колес и тихое чертыхание рабочих сцены… да, поднять сорок человек на борту НЛО вместе с самой тарелкой — нелегкая задача.

Наверное, она находится совсем рядом с площадкой под сценой. Темпл оглянулась, ожидая увидеть узкий луч света, обозначающий выход.

Свет появился, но откуда-то справа.

Она посмотрела туда, слыша механическое поскрипывание впереди. Какой-то блудный deus ex machina[109] катился в ее сторону по безлюдным туннелям, точно пустая вагонетка в фильмах про Индиану Джонса.

Темпл вскочила, понимая, что должна немедленно убраться с дороги. Пятно света двигалось впереди источника звука, бледное, но неукротимое. Оно дрожало, точно пламя свечи, дергаясь вниз и вверх.

— Черт! — сказал мужской голос.

— Заткнись, — прошептал другой. — Тащи сюда тележку. Еще немного пройти — и выгрузим ее.

Но высокое сопрано невидимых колес продолжало протестующе взвизгивать на фоне мужского рычания, ведущего партию басов.

Темпл уже могла различить силуэт Полуночника Луи на фоне стены в слабом теплом свете, озарившем туннель. Шерсть, поднявшаяся на загривке, сделала его похожим на дикобраза. Он пятился на прямых ногах, добавляя свое шипение к звуковым эффектам, отражающимся от каменных стен подземелья.

— Ты что-нибудь слышишь? — хрипло прошептал впереди мужской голос.

— Только нас с тобой, — ответил второй. — Двигай давай.

Темпл взглянула на свои ноги. Отблески света уже добрались до нее и играли на стразах на кончиках носков туфель. Она отпрыгнула назад и поняла, что споткнулась не о труп… а, скорее, о его части. Несколько мешков камуфляжной окраски, лежащие на земле, просто случайно приняли форму человеческого тела.

Она снова присела, распутала веревку, стягивающую горловину мешка, и запустила туда руку. Ее пальцы нащупали пачки потертых, мягких, как будто чуть влажных купюр. Доллары. Мешки наличных.

В ту же секунду свет упал на стену у нее над головой. В поле зрения появился человек — мужчина в темной одежде, с чем-то черным и блестящим, засунутым за пояс штанов. В обеих руках он держал по фонарику, водя ими по сторонам и пятясь спиной к Темпл, точно работник аэропорта, указывающий место посадки. Вслед за ним появилась скрипящая и визжащая тележка. Это могла быть больничная каталка, или сервисный кухонный столик на колесиках, или дюжина повозок другого назначения — но это оказалась тележка из казино, которые используются при разгрузке игровых автоматов, сбора денег с карточных столов и транспортировке наличных в кассовые центры.

Темпл вместе с Полуночником Луи отступала все дальше. Ее руки были прижаты к прохладной стене за спиной, она старалась ступать по мягкой земле, чтобы каблуки случайно не стукнули о камень. К счастью, тележка издавала звуки, подобные тем, что издавал Железный Дровосек до встречи с масленкой. Ее скрип, визг и лязг легко могли заглушить такое маленькое и тихое существо, как Темпл. Что касается Луи, то он, конечно, издавал не больше шума, чем шеренга ватных палочек для чистки ушей.

Туннель, наконец, начал изгибаться и почти скрыл приближающихся людей. Теперь Темпл могла видеть только один крайний мешок из кучи, к которой они двигались со своей тележкой. Она позволила себе выдохнуть, продолжая на цыпочках пробираться вдоль стены.

Полускрытый поворотом человек, шедший впереди, оглянулся через плечо, чтобы оценить расстояние до кучи.

Темпл увидела вместо лица белую хоккейную маску, усеянную дырочками, и вскрикнула.

Он не услышал ее за шумом, но он ее заметил.

Два луча фонарика скрестились на ней, как два лазера-дуэлянта.

Темпл повернулась и бросилась бежать. Стук собственных каблуков показался ей таким громким, что у нее чуть не остановилось сердце. Но бежать на цыпочках не было никакого смысла — ее сверкающее платье представляло собой великолепную серебряную мишень.

— Держи ее! — закричал кто-то.

Скрип колесиков моментально прекратился, сменившись глухим топотом подошв и тяжелым дыханием бегущих.

Где Луи?..

У Темпл не было времени оглянуться. Она успешно оторвалась от преследователей, скрывшись в спасительной темноте, ее рука на бегу касалась шероховатой поверхности цементных блоков.

Впереди забрезжил неяркий электрический свет, обозначая одну из лампочек, освещающих туннели. Темпл на ходу стащила туфли и помчалась вперед, стремясь скорее пробежать пятно света. Они ее не застрелят, нет! Им же не нужен шум! Но они могут ее поймать, их топот она все время слышала позади… И она не знает, где выход, эта ветка туннеля вполне могла оказаться тупиком.

Темпл понимала, что лампочки, время от времени встречающиеся тут, в подземелье, могут сыграть в ее случае роль прожекторов, освещающих побег заключенного. Она уже почти достигла круга света от первой из них. Темпл вскинула руку с туфлей и побежала еще быстрее, нацелив металлический каблук на лампочку. Наверное, она в эту минуту напоминала статую Свободы, вздымающую над головой факел со стразами. Пробегая под лампой, она высоко подпрыгнула и взмахнула туфлей. Стеклянная лампочка лопнула и осыпалась осколками, свет погас.

Радуясь, что ее не убило током, Темпл продолжала нестись дальше, подол платья задрался на бегу до середины бедер. Между корявым полом и жестким бисерным подолом, трущимся о бедра, как алмазная крошка, ее прекрасным колготкам пришел конец.

Темпл надеялась, что к ней самой это не относится.

Следующая лампочка, похоже, обладала зачатками интеллекта, поскольку свет от нее двигался, скользил и обшаривал стены. Темпл, задыхаясь от бега, не решилась остановиться, но ее явно окружили со всех сторон!.. Кто-то шел ей навстречу с фонариком, возможно, соучастник, который должен был встретить груз денег на полпути из туннеля.

Но, может, эти люди были нормальными работниками казино, и она застала их за легальным перемещением наличных из касс в какие-нибудь подземные хранилища? И они как раз ее приняли за грабительницу… ну, или, по крайней мере, за нарушительницу.

Ага, и Опра Уинфри с Джеральдо Ривера поженятся.

У Темпл так кололо в боку от бега, что ей казалось, что там что-то рвется. Но, возможно, это было платье.

С последним выплеском адреналина она бросилась прямо на приближающийся свет. Если тот, кто держит фонарь, будет стрелять — что ж, пусть стреляет. Ее платье все равно пропало, так что она может исполнить прием карате — лягнуть как можно выше, там, где в темноте должна быть рука с фонарем…

И она подпрыгнула, и лягнула, и… почувствовала встречный блок, перехвативший удар, и руку, поймавшую ее лодыжку. Она попыталась вывернуться и шлепнулась бы в грязь лицом, если бы рука, держащая фонарь, не подхватила ее.

— Темпл, как ты сюда…

— Мэтт! Отлично, бежим отсюда. Они вооружены.

Фонарик погас.

— Кто?

— Шахтеры. Семь гномов. Призраки банды «Глори Хоул». Я не знаю! Смотри!

Круги света от двух фонарей показались из-за угла.

Фонарик Мэтта немедленно вспыхнул снова, направленный туда, и осветил белую маску, пробитую дырочками, похожими на пулевые отверстия. Прочесть выражение удивления на этой маске было невозможно, но, судя по тому, что круги от фонарей опустились вниз, ее владелец очень удивился. А в следующую секунду Мэтт превратился в тень, метнувшуюся ему навстречу. Человек в маске с криком рухнул на землю, фонарики выпали из его рук и покатились, остановившись в нескольких шагах и образовав букву «Х».

Как жаль, что «Х» — это не «Z», — подумала Темпл. Знак Зорро тут бы был как раз в кассу. Может, его можно как-то вставить в тур по подземельям Джерси Джо Джексона?

Тяжелые шаги и новый круг света приблизились к месту схватки.

— Бежим, — сказала темнота рядом с Темпл и схватила ее за руку. — Хорошо, что я догадался вернуться за фонариком.

И они помчались вместе, Мэтт время от времени освещал фонарем повороты туннеля, лампочек над головой больше не встречалось. После некоторого замешательства у тела поверженного соратника его напарник возобновил преследование.

Внезапно Мэтт толкнул Темпл перед собой, и она ушибла палец о железную перекладину, уткнувшись лицом в охапку пыльных костюмов, свисающих с вешалки, которые она уж и не надеялась больше увидеть. Растолкав их в стороны, она выбралась на свет, в знакомый интерьер подвала «Хрустального феникса».

Мэтт выбрался следом, погасив фонарь, и задвинул за собой занавес из костюмов.

В ответ на ее невысказанный вопрос, он помахал фонариком:

— Нашел в гримерке.

Они огляделись. Коридор все еще был совершенно безлюден, черт побери.

Костюмы вздрогнули и заколыхались.

Мэтт и Темпл, не сговариваясь, понеслись по коридору прочь.

— Эй! — раздалось позади них.

Они ускорили бег.

— Эй, мисс Барр, что за дела? Вы бежите не в ту сторону! Ваш финал начнется с минуты на минуту!

Темпл оглянулась через плечо. Ее окликали от лестницы — там растерянно пришвартовалась флотилия братьев Фонтана пингвиновой расцветки в своих смокингах и белых сорочках. В каком-то десятке метров от них из стены сквозь занавес костюмов вылезал ужас в хоккейной маске, за ним еще один, и еще, и еще…

— Братья! — выдохнула Темпл на бегу, адресуясь к Мэтту. — Белые против черных!

Однако грабителям, похоже, было наплевать на все, кроме их добычи: Темпл слышала позади все тот же топот, который заставлял ее пульс колотиться в ускоренном темпе — около двухсот ударов в минуту.

Огромное летающее блюдце возникло перед ними, точно на экране документального телефильма.

Все, шоу окончено, — подумала Темпл с упавшим сердцем. Шоу окончено, и бежать больше некуда.

Мэтт оглянулся через плечо и потряс головой:

— Вперед, во имя крови Христовой! Беги!

Им ничего не оставалось, кроме как взлететь по круговой рампе, закручивающейся спиралью вокруг НЛО. Наверху до пола было метров пять, и никакой лестницы. Внизу рампа затряслась, когда шестеро или семеро грабителей запрыгнули на нее. Мэтт и Темпл обменялись остановившимися от ужаса взглядами, и Темпл нырнула в единственный выход, который им оставался… круглую дверцу НЛО.

После нормального освещения снаружи внутри была кромешная темнота. Мэтт и Темпл, крепко держась за руки, попытались продвинуться вперед, но встретили неожиданное сопротивление. Преграду.

Живую преграду, если быть точными.

— Эй, осторожнее! — сказал женский голос. — Тут у меня нога!

— Ага, — подтвердил мужчина. — Вы помнете мне складки на брюках! Если вы не из труппы, убирайтесь отсюда.

Легко сказать. Отверстие двери заслонила тьма, в буквальном и переносном смысле слова. Один за другим, люди в масках протиснулись внутрь. Увеличение популяции затолкало остальных еще глубже в темноту, тесноту и духоту.

Темпл и Мэтт были втиснуты в человеческую массу.

— Я не знала, что тут кто-то есть, — прошептала Темпл. — Они могут пострадать!

— В этой неразберихе — вряд ли.

Действительно, неразбериха. Не успел освещенный проем очиститься, как новый шторм затмил его: братья Фонтана ворвались в НЛО, как нападающие футбольной команды.

Народ в летающей тарелке начал пихаться локтями, толкаться и двигаться, точно растревоженное безликое стадо.

— Заткнитесь! — грозный женский голос перекрыл все жалобы. — Любой, кто испортит финальный выход, сильно пожалеет! Быстро все успокоились! После шоу разберемся.

Последние слова заглушил громкий стук захлопнувшейся двери — дверца НЛО, как будто под действием некоей неведомой силы снаружи, закрылась сама собой.

Темпл вжалась в толпу, Мэтт защищал тыл. Он продолжал держать ее за запястье и явно считал пульс, который сейчас, наверное, был уже двести сорок в минуту: страх, теснота, как в банке с сардинами, давка и жара.

— Где танцоры? — прошептала Темпл, обращаясь только к Мэтту.

Мужской голос у нее над ухом, очевидно, принадлежащий одному из Элвисов, ответил:

— НЛО слишком тяжелое, чтобы поднять всю труппу, да еще этих куколок. Не знаю, кому в голову пришла такая светлая идея.

Темпл не решилась назвать себя в подобных обстоятельствах.

— Дэнни Голубок в последнюю минуту решил, что хористки выбегут из боковых кулис под покровом малинового тумана, — выдавил из себя Элвис, раздавленный женщинами, видимо, любящими сырые гамбургеры.

Темпл содрогнулась. Вместе с братьями Фонтана и подземными грабителями летающая тарелка опять была перегружена. Бог знает, что может случиться, когда система блоков и тросов начнет поднимать ее наверх.

— Держись, — тихо предупредил Мэтт, когда мотор зашумел, и они начали очень медленно подниматься.

Темпл попыталась тяжело вздохнуть в тесноте. Кто бы ни были эти люди из подземелья, они точно угробили ее шоу. Вот кошмар-то! Вот незадача — четыре десятка невинных людей в ловушке НЛО вместе с вооруженными бандитами.

«Гридирон» создан для того, чтобы обыгрывать сенсации, а не порождать их.

Вообще-то, во всем виновата она одна. Наверное, она была слишком жестока к бедному Кроуфорду. Mea culpa, mea maxima culpa. Mea Max… Точно. Только маг и волшебник, вроде фокусника, мог бы вытащить их сейчас из этого дерьма.

Она представила себе захватывающий финал «Гридирона»: перестрелка между братьями Фонтана и подземными силами зла прямо на сцене. Невинные зеваки падают, как сбитые кегли, в зале и за кулисами… Может быть, она сама должна упасть прямо сейчас: упасть грудью на свои металлические шпильки и покончить с этим раз и навсегда. Даже если ей удастся уцелеть, она все равно не переживет такого бесчестья.

Ну, по крайней мере, она погибнет рука об руку с Мэттом Девайном.

Типа того.

Глава 40

Последний поклон Луи

Я, натурально, не валялся в кровати, пока творилась вся эта катавасия.

В ту же секунду, как я заметил, что мы с мисс Темпл Барр вот-вот столкнемся с недружественными племенами, в моей голове возник великолепный план.

Поскольку мой окрас является идеальным камуфляжем в подобных ситуациях, я притаился в тени денежных мешков.

Как только незваные гости заметили мою дорогую компаньонку в свете своих фонарей, они немедленно бросились за нею. Должен сказать, что мужские особи ее вида, натурально, без ума от нее, за досадным исключением мистера Макса Кинселлы, который, напротив, преуспел в своем стремлении держаться от нее подальше.

В общем, все пронеслись мимо меня, так что у меня было достаточно времени, чтобы оценить расклад сил при помощи моего инфра-зеленого прибора ночного видения.

Очевидными были следующие непреложные факты. Первое: эти перцы, упавшие на хвост мисс Темпл Барр, явно были из воровской шайки. Об этом свидетельствовали хотя бы хоккейные маски. А также тележка для перемещения наличных, на которой за долю секунды в скользнувшем по ней свете фонарей я успел заметить металлическую табличку с выгравированным названием «Отель «Голиаф»», выдающим с головой ее принадлежность к указанному отелю-казино.

После того, как вся компания ускакала вдаль по туннелю, я уделил несколько долгих секунд размышлениям, что вообще характерно для моего вида. Мы не склонны бестолково бросаться очертя голову неизвестно куда. Возможно, я буду более полезен своей компаньонке, следуя по туннелю туда, откуда пришли грабители. После этого я смогу возглавить отряды полиции, которые, вне всякого сомнения, уже осведомлены об исчезновении большой суммы наличных, хотя и не знают о наличии подземного хода, и привести их сюда, на горе врагам и во имя очередного спасения безволосой шкурки моей маленькой леди.

Или же я могу погнаться за грабителями и напасть на них с тыла. Однако, факт остается фактом: имея сердце тигра и печень льва, я, тем не менее, оказываюсь в этой ситуации в меньшинстве, так что перевес не на моей стороне, несмотря на мои всесторонние усилия по части питания.

Каждому ясно, что мой великолепный мозг — вот главный инструмент схватки и залог того, что все закончится благополучно.

Итак, выбрав оружие, я приступил к действиям.

Я встал, тщательно упрятав свои острые, как бритва, лезвия в подушечках лап, и помчался по туннелю следом за скрывшимися вдали персонажами драмы. Надо сказать, я не слишком беспокоился о своей куколке, поскольку она легка на ногу и хорошо умеет пинаться, спасибо мистеру Мэтту Девайну и его урокам боевых искусств.

Правда, ее платье не может служить защитой от пуль.

Я видел свою миссию в том, чтобы предотвратить отравление свинцом моей компаньонки и окрестностей «Хрустального феникса». Благодаря своей великолепной скорости, полученной в наследство из глубины веков — я полагаю, от гепардов, я был за спиной у мошенников как раз тогда, когда они выбирались из-за занавеса костюмов на свет подвала «Феникса». С большим облегчением я отметил, что моей любимой ассистентки в окрестностях вешалки не наблюдается, следовательно, она выиграла в своем забеге между жизнью и смертью.

Когда я с предосторожностями высунулся из-под подолов, опушенных белыми перьями, то немедленно получил по морде, чего никак не ожидал, и с рычанием отшатнулся.

— Засранец! — прошипел весьма знакомый голос, и передо мной возникла кислая мордочка этой бездельницы, мисс И. — Какого лешего ты тащишься в хвосте? Это все, на что ты способен? Что мы будем делать с этими гангстерами?

Разумеется, это была моя дорогая дочурка, радостно встречающая своего папочку. Я снова выглянул наружу и оглядел коридор.

— Оставь это мне, — объявил я тоном, не допускающим возражений, и любовно похлопал малышку по носу. — У меня есть план.

— И какой же?

Я проследил взглядом за удаляющимися спинами гуманоидов неизвестного вида, преследующих мелькающие вдали силуэты мисс Темпл Барр и мистера Мэтта Девайна. По крайней мере, моя бедная компаньонка не одинока в час нужды. Конечно, компания мистеров Кольта, Дерринджера и Беретты была бы в данной ситуации еще более уместна. К сожалению, кроме фонаря в руке мистера Девайна, другого оружия у него не было, и я сомневался, что в кармане он прячет ствол.

Тем не менее, я увидел на горизонте искомый оружейный склад — выводок Фонтаны стоял у подножия лестницы, разинув рты.

Это надо было урегулировать.

— Беги, когда я побегу, — прорычал я через плечо, адресуясь к своей блудной дщери, — и пригнись!

И бросился по коридору, надеясь, что она послушалась.

— Гляньте, — ошарашенно воскликнул один из братьев. — Это же Полуночник Луи! Полуночники Луи. У меня в глазах двоится, что ли?

— Что-то не так, — дошло, наконец, до другого братца. — Может, не вся веселуха творится в «Голиафе»? Бежим!

И они, слава Тебе, Господи, побежали!

Я продолжил преследовать бандитов и прибыл на место как раз вовремя, чтобы увидеть, как они исчезают в серебристом НЛО, построенном за большие деньги для представления «Гридирона», сценарий которого писала мисс Темпл Барр.

— Прячься под рампу, — приказал я дочурке.

Мы нырнули в спасительную тень и, тяжело дыша, услышали, как лаковые туфли братьев Фонтана прогрохотали по рампе над нашими головами.

— Ты, похоже, проводишь многовато времени в укрытиях, — заметила мисс Икорка.

Я не стал тратить времени на достойный ответ, вскочил на рампу за последним из братьев и захлопнул дверцу летающей тарелки, заперев всех и каждого внутри НЛО.

Правда, я и свою лисичку законопатил вместе с волками, но рассудил, что в темноте эти уроды растеряются, что даст хорошим парням прекрасный шанс взять над ними верх.

Единственный недостаток моего плана заключался в том, что слишком многое зависело от ума братьев Фонтана и их способности правильно реагировать в нужное время.

Я величественно сошел по рампе, зная, что смотрюсь просто великолепно на серебристом фоне.

Маленькая мисс Не-люблю-карпов поджидала меня внизу.

— Ну? Ты запер их, как сардин в банке, а дальше что? Зальешь кипящим маслом?

Я услышал, как заработал мотор, и осознал грозную неотвратимость грядущих событий.

— Быстро прочь отсюда, — приказал я резко. — Соскакивай, если не хочешь, чтобы тебя затоптало стадо танцующих лошадок.

Рампа под ногами начала подниматься, точно поршень. Икорка спрыгнула вниз, удачно приземлившись на все четыре лапки на бетонном полу подвала. Платформа, на которой я стоял, уже была на высоте полутора метров над ним и продолжала подниматься.

— Что за штучки? — вопросила Икорка. — Куда ты лезешь?

— В данный момент — на высоту двух метров и выше. Слишком высоко, чтобы такая юная особа, как ты, могла допрыгнуть. Я намерен добраться до звезд и передать привет Бродвею. Увидимся, крошка!

Ее растерянная фигурка становилась все меньше и меньше, по мере того, как я взлетал, точно легендарная Лайка, в черный космос затемненной сцены. Мне не привыкать к подобным драматическим выходам, не говоря уже о триумфальных появлениях.

Странные аккорды компьютерной музыки раздавались у меня над головой. Я пробежал по рампе до ее верхней точки, и затем вскарабкался на летающее блюдце в три великолепных прыжка. Теперь я находился на крыше этого сооружения с великолепным обзором на триста шестьдесят градусов, хотя пока озирать было особенно нечего.

Высоко надо мной темноту в облаках сценического малинового тумана, исходящего из ведерка с сухим льдом, пронизывали голубые, алые и зеленые огни. Когда НЛО дернулось и остановилось, два потока «лошадок» выбежали из кулис с обеих сторон сцены и под прикрытием тумана на цыпочках поднялись на рампу. Позади летающего блюдца незаметно укрылись несколько действующих лиц, чье появление должно было стать сюрпризом, и кого я мог беспрепятственно наблюдать раньше, чем вся остальная публика. Я разглядывал сверху идиотское трио головных уборов с корпоративными эмблемами тройки самых знаменитых отелей Лас-Вегаса: «Люксор», «MGM» и «Остров сокровищ».

Здесь, наверху, слишком мало места для меня и парочки эрзац-котов, — думал я, с трудом удерживаясь от желания спрыгнуть на головы актеров и растерзать Сфинкса и Лео на мелкие кусочки. Тогда бы мы увидели, чьи клочки полетят по закоулочкам!.. Но я сдержал свой темперамент, зная, что гораздо более бешеный темперамент вскоре вырвется из фанерных застенков, в которых я его запер.

Когда сцена медленно осветилась, рампа затряслась от слаженного топота двух дюжин серебряных башмачков разных размеров — с тридцать шестого по тридцать девятый, оснащенных металлическими набойками на подошвах и каблуках. Со стороны публики, чьему взору постепенно предстало это зрелище, я услышал аханье, смех и затем бурю аплодисментов.

О, если бы только мисс Барр могла присутствовать в зале! Впрочем, она как бы присутствовала, хотя и вряд ли что-нибудь слышала в своей темнице.

Я с интересом ждал, сосредоточив внимание на дверце НЛО. Мне было очевидно, что, если бы запертые там люди могли открыть ее изнутри, они бы давно уже это сделали, так что эта часть моего плана сработала весьма успешно.

В данный момент танцующие хористки исполняли пародию на песню «Этот мир так мал».

Леди, изображающие знаменитые отели, горделиво неся свои доспехи, выступили на рампу перед летающей тарелкой, вызвав целое море аплодисментов и восторженный рев публики.

Я распушил хвост. За всеми этими фейерверками никто не замечал меня! Конечно, мой окрас сливался с черным бархатным задником, но это не оправдание. Мы, я полагаю, вправе ожидать от современной публики, которая уже лицезрела всемирный успех мюзикла «Cats!», большего почтения.

Актерская парочка на задымленной авансцене встретила наше НЛО, сопровождаемое веселой компанией пляшущих хористок, удивленными возгласами.

— Ага! — раздался усиленный микрофоном голос актера, напоминающий голос фальшивого волшебника страны Оз. — Я был прав. Прибыли закулисные управляющие капиталами Лас-Вегаса!

— И я была права, — вступила актриса. — Элвис не умер, а был похищен инопланетянами! Они его клонировали и провели липосакцию в секретной государственной лаборатории под военно-воздушной базой Неллис. Смотри сам!

Последнюю фразу сопровождал широкий жест. Двое хористок с риском для жизни прекратили балансировать на рампе и распахнули дверцу, после чего горделиво встали по бокам.

Изнутри хлынуло — натурально, хлынуло! — целое море Элвисов. Они сбежали по рампе на сцену, упали на колени и принялись петь «Отель разбитых сердец».

— Говорю вам, за вторжением инопланетян стоит мафия! — возвестил голос зазывалы на авансцене.

Из летающего блюдца выпрыгнули около десятка парней в коричневых пиджачных парах, украшенных цепочками для часов такой длины, что на них можно было водить бенгальских тигров. Они присоединились к Элвисам, исполняющим зажигательный джиттербаг, и начали плясать джайв.

— Нет, — возразил женский голос. — За ним стоят агенты тайного правительства.

И наружу выбралась группа в полосатых костюмах.

К этому моменту аудитория уже поняла, что летающая тарелка вмещает в себя какое-то невероятное число народу, причем, не вполне инопланетного.

Зал вопил, хлопал и топал ногами.

И, пока он проделывал все это, из НЛО вывалилась компания в хоккейных масках, точно порождение фильма ужасов.

На мгновение наступила тишина: аудитория пыталась понять, настоящие ли это инопланетяне, наконец, или все-таки нет. Можете себе представить банду грабителей, которые выскочили из укрытия и встретились лицом к лицу с полным залом радостных зрителей?

Эти перцы остолбенели, разинув рты, достаточно надолго, чтобы первая четверка бравых братьев Фонтана успела выбраться из летающей тарелки. В своих шикарных токсидо[110] они, натурально, выглядели, как фаланга Фредов Астеров[111]. Они спрыгнули на сцену и успели разоружить гангстеров, прежде чем те вообще поняли, что происходит.

Аудитория покатилась со смеху и отхлопала себе все ладони, особенно, когда братья Фонтана скрутили бандитов простым приемом — бросив их на сцену и усевшись сверху.

Элвисы твистовали и крутили бедрами, не жалея себя, хористки принимали красивые позы на спиральной рампе, и аплодисменты сделались оглушительны. Самодеятельные актеры толком не знали, как реагировать на непредвиденное увеличение труппы, но зато они твердо усвоили, что шоу должно продолжаться, что бы ни случилось, и танцевали и пели так, точно от этого зависела их жизнь. К счастью, уже не зависела, спасибо братьям Фонтана.

Самый трогательный момент был, когда мисс Темпл Барр осторожно высунула свою кудрявую рыжую головку из дверей НЛО, оглядела сцену — как раз застала поверженных грабителей — затем вытаращилась в зал, испуганно ахнула и уже собиралась нырнуть назад, когда что-то вылетело из-за кулис, точно белоснежное торнадо.

Это был мистер Дэнни Голубок в белых штанах и такой же рубахе. Он взлетел на рампу, поклонился у дверцы НЛО и извлек наружу слабо сопротивляющуюся мисс Темпл Барр собственной персоной. Ее космическое серебряное платье вполне подходило для роли инопланетянки.

— Леди и джентльмены, — возвестил Голубок через портативный микрофончик. — Создатель нашего потрясающего финала — Темпл Барр!

Мисс Темпл Барр выглядела так, точно мечтала немедленно улететь на другую планету. Ее лицо сравнялось по цвету с волосами и малиновым туманом. Она обвела глазами сцену, рампу, кулисы, но ничего не исчезло, особенно бурные аплодисменты, так что она, наконец, низко поклонилась и выпрямилась с воздетыми над головой руками, в каждой из которых была зажата туфля со сверкающим каблуком. Думаю, из зала они казались какими-то сверкающими трофеями или инопланетными артефактами.

Я лично выбрал именно этот момент, чтобы соскочить вниз и встать рядом с ней, что вызвало новую волну хохота. Не могу понять, почему, поскольку всегда сохраняю достоинство — в любое время и в любой ситуации.

— Луи! — завопила мисс Темпл, забыв обо всем и всплеснув руками, так что стальные каблуки зазвенели и высекли искры. — Я так за тебя переволновалась!

К сожалению, трогательный момент нашего воссоединения был скрыт занавесом. Старая театральная пословица гласит: «Всегда оставляй публику желать большего». Именно это и произошло, когда занавес опустился.

И только после этого из летающей тарелки появился мистер Мэтт Девайн. Их с мисс Темпл немедленно зажал в угол мистер Дэнни Голубок, предусмотрительно выключивший свой микрофон, пока труппа растревожено гудела, а братья Фонтана жалобно вопрошали, когда им можно будет, наконец, подняться с пола и со своих пленников.

Я не был центром внимания, каким бы должен был быть в соответствии со своей выдающейся ролью, но, в конце концов, это была групповая сцена. Я заметил, что мисс Икорка пробралась на сцену и смотрит на меня из-за кулис.

Когда я легко соскочил с рампы, опоясывающей НЛО, и подошел к ней, она фыркнула:

— Статисты не заслуживают почестей!

— Не вижу тут статиста, — произнес я с достоинством и процитировал великого барда, что вполне соответствовало обстановке: — «Все хорошо, что хорошо кончается». В особенности, шоу «Гридирона».

И, держа хвост высоко, как древко знамени, я оставил сцену и нырнул в малиновый туман.

Глава 41

Полуночная вечеринка

Они встретились, поспешно сговорившись, в «Комнате Призрака» отеля «Хрустальный феникс» ровно в полночь.

Вэн фон Райн нарушила правила своего отеля — ею же, кстати, и установленные, — и принесла в номер бутылку «Дом Периньон». Огромная бутыль, спеленутая, точно младенец, белой салфеткой, покоилась на ложе изо льда в колыбели серебряного ведерка. Шеренги хрустальных бокалов для шампанского окружали ведерко, точно осаждающие войска.

На столе, прислоненная к цветастым обоям, стояла в рамке нарисованная вручную карта безлюдного участка пустыни Мохаве, где Одиночка Смит нашел серебряные доллары банды «Глори Хоул» — об этом попросила Темпл.

Сама «Обитель Призрака» в настоящий момент странного времени суток — между прошлым и будущим днем — отнюдь не была безлюдной, вопреки обыкновению, и совсем не напоминала пустыню. Шоу «Гридирона», закончившееся всего лишь два часа назад, уже ушло в прошлое.

Кроме Ники и Вэн, присутствовали также Темпл и Мэтт, а еще Джонни и Джилл Даймонд. Восьмерка О’Рурк пропустил шоу, но не смог пропустить вечеринку. Он представлял на ней банду «Глори Хоул» и был единственным из присутствующих, кто знал Джерси Джо Джексона во времена его телесного существования.

Девять братьев Фонтана возились с телевизором сороковых годов, в полном восторге от направленного в потолок экрана, отражающегося в зеркале поднимающейся крышки корпуса. Братья принадлежали к поколению, привыкшему получать картинку прямо, открыто и крупным планом, а не таким кривым путем.

Полуночник Луи расположился на диванчике, обитом шелком цвета шартрез. Несмотря на позу величественного презрения, заимствованную у Сфинкса отеля «Люксор» и Льва отеля «MGM», он все же не мог удержаться от недовольных взглядов, бросаемых время от времени на еще одно черное создание рода кошачьих, валяющееся на ярком ковре.

К сожалению, никто не замечал его королевского неудовольствия, так что все эти взгляды были потрачены впустую.

— На этой бутылище с шампунем кругом надписи «Лас-Вегас», — пропыхтел Ники, сражаясь с гигантской пробкой гаргантюанской бутылки шампанского.

— Сколько там? — спросил один из братьев Фонтана задумчиво.

— Четыре пятых галлона, — ответила Вэн, наблюдая за нечеловеческими усилиями мужа.

— Нормалек, — удовлетворенным хором сказали братья.

Мэтт подошел к столу, чтобы придержать бутыль. Все разговоры ни о чем прекратились — компания ожидала конца представления. На лбу Ники выступили капельки пота, такие же, как на запотевших боках зеленого стекла.

Когда пробка, наконец, поддалась его усилиям, выпустив призрачный дымок, выстрел был подобен салюту на Четвертое июля.

Вэн подпрыгнула, как будто и в самом деле увидела призрак, и нервно оглядела комнату.

— Йа-ху-у-у!.. — Ники отскочил в сторону от пенной струи, ударившей в потолок. — Напоминает роды. Как назовем эту бэби, раз уж мы ее окрестили?

— Как насчет… Опустелла? — чирикнула Темпл.

— Точняк, — Ники принял первый хрупкий бокал из рук жены и наклонил гигантское горлышко, чтобы наполнить хрусталь бледной искрящейся влагой.

Вскоре шестнадцать бокалов были наполнены, но Вэн протянула Ники еще один.

Он нахмурился, оглядев хрустальный строй.

— Мой вот он, на столе… Ну, все равно, спасибо, Вэн. Ты, наверное, обсчиталась.

Она молча покачала головой. Ее светлые волосы сияли, как шампанское.

— Это что, для Луи? — предположил Ники.

Она снова загадочно качнула головой.

— Это… для нашего хозяина.

— О!.. — пристыженный Ники поспешно наполнил семнадцатый бокал.

Вэн осторожно перенесла его на маленький столик на гнутых ножках между двумя креслами и поставила его там.

Собравшиеся наблюдали за ней в молчании, и непонятно было, тронула их эта сцена или шокировала.

— Если от Джерси Джо чего-то осталось, кроме останков в могиле, этот бокал недолго простоит полным, — сказал Восьмерка О’Рурк торжественно.

— Аминь, — Ники поднял свой бокал. — А теперь — тост за…

— За новый предпринимательский талант, — перебила Вэн. — За Темпл, создавшую проект будущего «Хрустального феникса», который перенесет нас из девятнадцатого века сразу в двадцать первый, минуя двадцатый! Ваш план подземного аттракциона просто великолепен!

Темпл, к которой повернулись все лица и воздетые бокалы, вспыхнула от удовольствия:

— Это же было совершенно логично…

— А еще, — добавил Ники, — за Темпл, которая так клево вписала захват банды грабителей в свой сценарий, что никто ничего не заметил! И даже тень скандала не коснулась «Хрустального феникса! Эти уроды могли бы точно так же спереть все наши наличные и смыться по подземному ходу — никто бы не понял, в чем дело.

— На этот раз даже лейтенанту Молине не к чему было придраться, — сказал Мэтт, обменявшись улыбками с Темпл.

— Кстати, да, — нахмурилась Вэн. — Что она сказала, когда пришла к вам за кулисы?

— Вы же знаете, она не вела это дело, — быстро сказала Темпл. — Она просто пришла на шоу, как все нормальные люди… правда, она продолжает подозревать, — Темпл бросила взгляд на Мэтта, — что мертвец в потолке шпионил в пользу бандитов… Я лично в этом не уверена, — Темпл расправила плечи и оглядела присутствующих. — Давайте же выпьем поскорее! Не могу дождаться следующего тоста.

Пока все, смеясь, послушно отхлебывали из бокалов, Мэтт шагнул к Темпл, чтобы чокнуться с ней шампанским… и острожно задать вопрос:

— Насчет этого… трупа. Почему ты думаешь, что у Молины все еще остались какие-то подозрения?

— Потому что, — ответила Темпл тихо, поглядев по сторонам, чтобы быть уверенной, что никто не слышит, — когда Молина пришла за кулисы, чтобы поздравить меня с успехом, она сказала, что эта схема — подставить «Феникс» в качестве отвлечения внимания и ограбить «Голиаф» — попахивает умелым фокусом. Работой профессионального иллюзиониста. Она сказала, что не удивилась бы, если бы из НЛО появился Фокусник Макс. И, возможно, он и появился, замаскировавшись под Полуночника Луи… Я думаю, что последнюю фразу она сказала в шутку. Молина умеет шутить?

— Что ты ей ответила? — спросил Мэтт.

— Я сказала, что ты был единственным, кто оставался в НЛО, когда все выбрались наружу, и что я сомневаюсь, что ты — это замаскированный Макс.

— И что дальше?

— Она сказала — цитирую — что «рассмотрит эту интересную теорию», поскольку я такой опытный следователь, но что она «рада, что я вижу разницу».

— Мур-мур, — Мэтт подмигнул. — Она ни за что не упустит подозреваемого, да?

— Если только он не пропал без вести. Надо было укрепить ее в подозрении, что Макс — оборотень, и что Луи — это он в костюме кота.

Оба посмотрели на Луи, развалившегося на диване. Глаза кота были почти закрыты, но сверкнувший из-под век изумрудный огонек предательски возвестил, что его якобы дремота в большей степени наиграна.

— Следующий тост, — сказала Вэн. — безусловно, заслужил Полуночник Луи!

— Точно, точно! — Джонни Даймонд отсалютовал бокалом. — Это был лучший выход, который я видел в жизни! Когда уже невозможно было поверить, что из идиотского летающего блюдца может появиться еще хотя бы мышь, Луи спрыгнул с крыши прямо в луч прожектора. Обалденный момент!

Восьмерка добавил свои пять копеек:

— Слова — словами, а надо бы плеснуть старику этой французской шипучки. Вэн, вон там я вижу пустую пепельницу. Джерси Джо не стал бы возражать, уж поверь.

Ники налил немного шампанского в большую стеклянную пепельницу. Его братья ревниво проводили напиток взглядами, когда Вэн наклонилась и поставила импровизированное блюдце на пол возле дивана.

Прежде, чем Луи успел завершить необходимый ритуал — зевание, потягивание, разглядывание когтей и, наконец, медленное-премедленное вставание — Икорка подскочила и начала лакать шампанское.

Луи моментально спрыгнул с дивана, злобно дергая хвостом. После обмена взорами Икорка отодвинулась и позволила коту отхлебнуть.

— Я постоянно вижу эту кошечку в «Хрустальном фениксе», — заметила Вэн. — Чья она?

— Моя, — сказал Мэтт. — Так уж вышло. Икорка была бродячей, Темпл принесла ее домой с акции защитников животных.

Вэн оглядела Икорку с почти материнской нежностью:

— Она как будто маленькая, тоненькая, женская версия Луи. Когда я вижу ее у нас в отеле, это напоминает мне о нем и о тех временах, когда я появилась в «Хрустальном фениксе».

— И о том, как ты встретилась со мной, а? — добавил Ники.

— И со всей твоей семейкой, — вздохнула Вэн. — «Икорка» звучит очень мило, но, по-моему, мы должны прислушаться к Темпл и переименовать кошечку в Полуночницу Луизу.

Все, кто еще не был в курсе этой версии, встретили ее дружным смехом.

Луи поднял голову от пепельницы с шампанским и злобно сверкнул глазами, что касается Икорки, то она просто повалилась на ковер и вальяжно растянулась там.

Стук в дверь был еле слышен за всеобщим хохотом, но Темпл услышала и побежала открывать.

Пришла няня с Корицей на руках. Малышка была засунута в желтый фланелевый комбинезончик.

— Мадам велела принести бэби, если она проснется.

— У-ти, моя лапочка, — воскликнула Джилл Даймонд, подбегая и хватая дитя на руки. — Я не видела ее целый месяц!

Корица немедленно сделалась центром всеобщего внимания. Даже братья Фонтана столпились вокруг. Ральф спросил у Вэн, когда она собирается проколоть малышке ушки.

— Никогда, пока она не заставит меня силой, — отрезала Вэн, с отвращением покосившись на его серьгу в виде берцовой кости. — Лет в пятнадцать или шестнадцать.

Коричка переходила из рук в руки под всеобщее воркование, пока не начала вырываться и кряхтеть.

— Опустите ее на пол, — предложила Вэн.

Очутившись на ковре, малышка немедленно начала демонстрировать, как она хорошо ползает, под охи и ахи окружающих. Она подползла прямиком к Луи и немедленно ухватила его за хвост своей маленькой пухлой ручкой.

Все испуганно ахнули.

Луи же невозмутимо отодвинулся, высвободил хвост и продолжал лакать шампанское.

Корица некоторое время смотрела на него, потом заметила свежепоименованную Полуночницу Луизу и устремилась к ней. Преодолев расстояние меж ними за несколько секунд, малышка потянулась к кошке. Мать и нянька замерли, приготовившись спасать дитя.

Корица шлепнулась на попу, отягощенную памперсом, сама этому удивилась и замахала ручками перед кошачьей мордочкой. Полуночница Луиза осторожно обнюхала детский кулачок и придвинулась поближе.

Кошка и младенец теперь сидели нос к носу, замерев от любопытства.

Полуночница Луиза деликатно обнюхала личико Корицы, явно учуяв запах молока. Корица задрала голову, чтобы посмотреть на мать с выражением абсолютного счастья.

— Она ей понравилась, — воскликнула Вэн. Непонятно было, правда, кто «она» и кому «ей», но это было не так важно. Вэн повернулась к Мэтту, отсветы счастья дочери еще сияли на ее лице: — Я понимаю, что не должна просить о таком, но, если кошечка досталась вам случайно…

— Заберите на здоровье, — поспешно ответил Мэтт. — Если она захочет остаться. Я работаю в ночную смену, а в последнее время вообще редко бываю дома. — Он нервно оглянулся на Темпл, как бы ища поддержки. — Это… несправедливо по отношению к кошке.

Вэн нежно наблюдала, как Луиза и малышка облизывают друг друга, пока Луи допивает остатки шампанского. Потом забрала ребенка и вручила няне.

— Достаточно восторгов на сегодня. Похоже, «Хрустальный феникс» обрел новый бизнес-талисман. Если Полуночница Луиза не станет возражать, конечно.

— А я надеюсь, что Полуночник Луи теперь не станет возражать против возвращения в «Серкл Ритц», раз он остался там единственным и неповторимым котом, — подхватила Темпл.

Луи, занятый умыванием, поднял голову и подарил ей пронизывающий взгляд, как будто подозревая, что она имеет в виду нечто большее, чем сказала.

Темпл тем временем почувствовала некоторое беспокойство. Все вокруг смотрели на нее так, будто она была лейтенантом Молиной, всегда при исполнении и все такое. Она что-то пропустила? Похоже, что пропустила, и очень многое.

— Когда вы закончили полный план реконструкции отеля? — спросил Ники как бы между прочим.

— Как только изложила все мои разрозненные идеи на бумаге. Глупо было бы не использовать туннели, когда мы их нашли. И у меня еще есть, надеюсь, небольшой сюрприз…

— Выход к «Голиафу» мы, понятное дело, закроем, — сказал Ники. — Как так получилось, что единственный выход из подземелья ведет туда?

— Никакой загадки, — Восьмерка протянул ему свой опустевший бокал за новой порцией шампанского. — Вы, молодежь, забыли, что всего несколько десятков лет назад кругом была пустыня. Старина Джерси Джо, скорее всего, сделал выход из туннеля на границе своих владений. Когда для него наступили трудные времена, он начал продавать землю, пока у него не осталось только то, что было под «Деревом Джошуа» и непосредственно рядом. Ну, и так совпало, что «Голиаф» построили как раз над выходом из подземелья.

— Кстати, — Темпл подняла бокал. — Что касается героев подземелий: я хочу поднять тост за своих спасителей — Мэтта Девайна и братьев Фонтана!

— Аминь, — сказал Восьмерка, заглатывая дорогущее шампанское, как будто это было пиво.

Братья скромно разулыбались, Ральф застенчиво поигрывал серьгой.

— Все, что я сделал — это нашел фонарик и пошел за Полуночницей Луизой, — возразил Мэтт.

— Всегда доверяйте кошкам, если нужно раскрыть тайные места, — сказала Вэн.

— Интересно, почему вход в подземелье не был заложен? — спросил Мэтт.

Все призадумались, кроме Ники.

— Я там все осмотрел после шоу вместе с нашим начальником охраны. Косяки двери металлические, чтобы выдержать вес камня, которым эта дверь отделана с лицевой стороны. Когда ее закрываешь, она полностью сливается со стеной, ни фига не заметно. Даже инспектор по недвижимости не нашел бы вход.

— Наверное, она была закрыта все эти годы, — добавила Вэн. — Но кто ее нашел и открыл?

— Я знаю только, как, — сказал Ники. — Мы нашли фальшивую розетку рядом с дверью. Если с нее снять крышку, под ней находится кнопка, которая запускает мотор в подземелье. Мои парни из охраны сказали, что вешалка для костюмов была прикручена к полу недавно, чтобы никто не нашел кнопку и вход. Грабители, похоже, собирались оставить деньги в подземелье, закрыть выход в «Голиаф» и потихоньку перетаскать баксы через «Хрустальный феникс». Эти перцы шлялись тут по отелю довольно долго, подготавливая свой план.

— И устраивая каверзы, — подхватила Вэн, — чтобы приковать внимание к шоу «Гридирона» и к самому «Фениксу», чтобы все подозрения и все внимание полиции были сосредоточены на нас.

— А потом бы они вылезли из подвала, когда им будет надо, — сказал Восьмерка, — хихикая над нами и потирая руки. Такой план мог бы выдумать разве что Джерси Джо. Вот так и поверишь, пожалуй, что старый перечник все еще ошивается где-то тут и строит козни.

— Надеюсь, что это не так, — Вэн прижала к груди свой бокал, как будто мгновенно замерзла и пыталась им согреться.

Ники обнял ее за плечи:

— Ну, хватит уже суеверий! В этом отеле и в этом номере нету ничего непостижимого, кроме историй и воспоминаний. Вэн, старушка, я-то думал, что идея устроить вечеринку в «Обители Призрака» задумана, чтобы разогнать привидений!

Жена улыбнулась ему слабой дрожащей улыбкой:

— Ну да… Я хотела быть большой и сильной, но, когда я смотрю на этих двух черных кошек и на эту комнату…

Раздавшийся стук заставил всех вздрогнуть.

— Это просто в дверь стучат, — сказала Темпл спокойно и пошла открывать. — Вы сегодня еще кого-то?..

Она открыла дверь и сразу же получила ответ на свой недосказанный вопрос — во плоти и в полном объеме.

— Лейтенант Молина. Какой сюрприз. Входите.

— Мисс Барр. Войду, если вы не возражаете.

Вэн фон Райн выпорхнула им навстречу из объятий мужа воплощением гостеприимства и собранности:

— Очень рада, что вы выбрали время заглянуть к нам, лейтенант! Я не знала, сколько времени займут ваши… дела внизу.

Она пошла к столику между креслами, чтобы взять нетронутый бокал с шампанским.

«Это бокал Джерси Джо!», — хотела крикнуть Темпл, но промолчала. Вместо этого она посмотрела на Мэтта, который наблюдал за Молиной с такой же затаенной настороженностью, с какой всегда смотрела на нее сама Темпл.

— Я не занимаюсь этим делом, — Молина светски улыбнулась, принимая бокал и оглядываясь вокруг. — Какое удивительное… помещение! У него имеется история?

В комнате воцарилась неловкость, несмотря на вечернее платье лейтенанта и вполне невинный вопрос. Братья Фонтана выглядели, натурально, как стая бандерлогов, увидевшая перед собой удава Каа. Они дружно начали поправлять свои смокинги, как будто их разом одолели полчища блох и клещей.

Темпл подозревала, что в этом помещении в настоящий момент достаточно оружия, чтобы оснастить боевое подразделение полиции Лас-Вегаса.

Настроение Молины, меж тем, кажется, было совершенно не рабочим. Она обходила комнату по периметру, как посетитель музея искусств, разглядывая каждый предмет мебели, ковер, жалюзи и шторы с большим интересом.

— Это личный люкс Джерси Джо Джексона, — объяснила Вэн. Законная гордость хозяйки, кажется, одержала в ней верх над страхом. — Он был…

— Я знаю, кем он был, — перебила Молина своим привычным тоном.

— Здесь была его последняя резиденция, — продолжала Вэн, нисколько не смутившись. — Мы не стали ничего трогать, когда производили реконструкцию отеля.

Молина обернулась к ней, лучезарно улыбаясь:

— Браво! Это великолепно… вы только посмотрите! — она шагнула к допотопному телевизору, и братья Фонтана разлетелись в стороны, точно одетые в смокинги кегли. — Это же телевизор, да? Из самых первых, — Молина погладила откидную лакированную крышку, вглядываясь в овальную линзу. — С ума сойти.

Темпл разрывалась между недоумением, зачем Вэн пригласила лейтенанта полиции на их дружескую вечеринку, и ревностью оттого, что Молина великолепно вписалась в обстановку. Более того — обстановка была точно создана для нее. С ее ростом, алым винтажным платьем в пол, простой прической и почти полным отсутствием макияжа Молина подходила «Обители Призрака», точно рука — старинной перчатке длиной выше локтя.

Кто-то тронул ее за плечо. Она подняла глаза и увидела Мэтта. Он улыбался:

— Наш «Голубой георгин» выглядит тут, как дома, правда?

Его шутка заставила ее улыбнуться вместе с ним, но все равно Темпл сердилась. Это была ее ночь, ее шоу, это она нашла подземелье, и это были ее друзья и кошки, ее отель! А Молина как будто украла кусочек ее триумфа, просто войдя в комнату.

— А Фрэнк? — неожиданно спросил Мэтт. — Он не придет?

Молина подарила ему свою новую, обескураживающе мирную улыбку:

— В отличие от меня, он на службе. Так что у него дела, — она повернулась к Ники и Вэн. — Фрэнк — агент ФБР. Он считает, что грабители — не из местных талантов. Полагаю, для вас это хорошая новость. Когда по всей стране возникли новые точки для азартных игр, криминальные элементы постепенно покинули Лас-Вегас и стали базироваться где-то еще. Но кое-какие, не слишком умные, субъекты решили попытать счастья здесь… — Молина сделала паузу, как будто не могла решить, говорить ли дальше. — Это одна из версий. А другая — что за спиной отечественных налетчиков могут стоять иностранные силы. Гангстеры или террористы. Этим последним всегда нужны деньги, а в Лас-Вегасе много наличных.

— Иностранные гангстеры? Террористы? — Вэн встревожилась. — Какие, например?

— Я думаю, лейтенант имеет в виду русскую мафию, которая все захватила с тех пор, как развалился Советский Союз, — ответил Ники поспешно. — Правда же?

— Насчет русской мафии, которая все захватила, вы правы, но я не ее имела в виду.

— Что, неужели якудзы? — спросил Ники с сомнением.

Вэн совершенно не понравился этот диалог:

— Русская мафия! Террористы! Эти… джакузи! И все это на наш маленький отель?

— Не волнуйтесь, миссис Фонтана, — Молина не смогла справиться с улыбкой в ответ на оригинальное название, которым Вэн наградила японскую мафию. — Моя версия включает в себя гораздо более знакомую нам часть географии.

— Ближний Восток? — дрожащим голосом спросила Вэн.

— Скорее, северную Атлантику, — загадочно ответила Молина.

Никто не произнес ни слова, но Темпл почувствовала внезапный мороз по коже.

— Если злоумышленники — иностранцы, как они могли узнать про наши подземелья? — спросила Вэн. — Даже мы сами о них не догадывались.

— Ах, да, — Молина поставила бокал с шампанским на льняную салфетку на столе, открыла свою большую, прямоугольную, отделанную металлом вечернюю сумочку и достала пластиковый конверт, в котором что-то белело. — У них были местные осведомители. Я принесла с собой некоторые вещественные доказательства, чтобы вы помогли мне с ними разобраться. Вот это было найдено в туннеле. Похоже на архитектурный план. Он свернут, но…

— План подвала! — Темпл в восторге бросилась к ней. — На нем должны быть нанесена схема туннелей! В пачке архитектурных планов, которые мне дала Вэн, он отсутствовал, и у меня были собственные подозрения о том, где он может быть. Где вы его нашли?

— В подземелье, — ответила Молина. — Разумеется, мы провели экспертизу и выяснили, что это копия.

— Можно взглянуть? — спросила Темпл.

Молина колебалась достаточно долго, так что Темпл уже собралась оскорбиться, но все же протянула пластиковый конверт.

Темпл перегнулась через письменный стол и приложила конверт к стене над ним. Несмотря на высокие каблуки, ей пришлось тянуться изо всех сил, чтобы пластиковый прямоугольник прижался к обоям.

— Видите? Вот здесь обои более темные. Именно здесь, по словам Вэн, всегда висела фотография пустыни. Эта свернутая секция занимает примерно четверть темного прямоугольника. Я думаю, план должен был находиться в рамке под фотографией. Кто-то его обнаружил, когда все искали карту спрятанных сокровищ — клад серебряных долларов Джерси Джо Джексона.

— Дайте подумать, — Вэн, нахмурившись, обернулась к мужу. — Ведь точно, на обороте карты расположения клада, который нашел Одиночка Смит, что-то было, но мы тогда не обратили на это внимания.

— Именно так я и предполагала. Поэтому я попросила вас принести ее, — Темпл тронула рамку. — Это именно та карта?

Ники и Вэн одновременно кивнули, их лица прояснились.

— Мы можем снять бумагу и посмотреть на обороте карты? — спросила Темпл. — Я думаю, что план подвала все еще там, но кто-то мог давным-давно снять с него копию.

Ники взял рамку, перевернул ее и содрал коричневую бумагу, закрывающую заднюю часть рисунка. За ней был картон, который он подцепил кончиком ключа от машины и отогнул один угол.

Тонкие голубые линии пересекали бумагу, создавая рисунок, подобный бороздам на равнине Перу, где, по слухам, располагается посадочная площадка инопланетян. Вуаля!

Все сгрудились вокруг, чтобы рассмотреть план получше, но Молина, кажется, нисколько не впечатлилась.

— Ну, я же говорила, что мы нашли копию. Кто-то ее сделал.

— А у Джерси Джо были друзья или родственники где-нибудь? — спросила Темпл у Восьмерки О’Рурка.

— Кто его знает. Джерси Джо был хитер, как лиса. Он никому не рассказывал, где он родился или с кем знаком. И он любил иметь множество запасных выходов на случай неприятностей. Очень даже может быть, что его родственные связи были такими же широкими и тайными, как эти подземелья. Он здорово надул нас, парней из «Глори Хоул». Однако, если мы все еще тут, то и его дружки или родственнички из тех времен могут быть живы. Может, мы и не единственные, кто искал его захоронки.

— Хм, — только и произнесла Темпл. Мысленно она уже обдумывала новые повороты в подземном аттракционе имени Джерси Джо Джексона. Все, что она узнала об этом человеке, вполне поддавалось коммерциализации. И, со смертью Джерси Джо, все права можно было использовать, не опасаясь судебных преследований. Отличная находка!..

— Хм-м-м, — протянула лейтенант Молина гораздо более сомневающимся тоном.

Она забрала у Темпл свое вещественное доказательство и вернула его в сумочку. Потом взяла свой бокал и снова стала обходить комнату, с явным удовольствием впитывая ее атмосферу.

И остановилась возле Мэтта.

— Возможно ли, что человек, упавший с потолка, был кем-то из прошлого Джерси Джо Джексона? — задала она риторический вопрос, обращаясь исключительно к нему. — Я в этом сомневаюсь, но все же такое возможно. Узнаем ли мы когда-нибудь, кто он и почему был убит? — Она обернулась через плечо к Темпл. — Или о том убитом в «Голиафе»?.. Я могу только пообещать, что ни за что не перестану искать, пока не найду ответов на эти вопросы.

Она шагнула к столику, с которого Вэн взяла бокал, чтобы вернуть его на место. Бокал все еще был наполовину полон.

— Спасибо, что пригласили меня сюда, — сказала она Ники и Вэн, потом взглянула на Темпл и остальных. — Это было весьма интересное… шоу.

Она проплыла к двери.

Темпл подумала, что «Обитель Призрака» была, возможно, единственным помещением в мире, не считая «Голубого георгина», по которому старая служака Молина скользила, точно черная пантера. Или «черная вдова»[112].

— Вы же нам скажете, — Мэтт внезапно шагнул за ней следом, — если узнаете что-нибудь об убитом… убитых?

— Не «если», а «когда», — поправила Молина. — У меня могут появиться еще вопросы к некоторым из присутствующих. Спокойной ночи.

В тишине, упавшей, точно занавес, на комнату после ее ухода Ники Фонтана передернул плечами:

— Я чувствую себя так, будто только что выбрался из облавы, как в кино про Чарли Чана[113].

— Жуткая дама, — заключил кто-то из братьев Фонтана. — В смысле, эта полицейская тетка. Похожа на призрак.

— Не упоминайте про призраков в этой комнате, я вас умоляю, — сказала Вэн, вздрогнув.

— Я полагаю, что лейтенант полиции и должен выглядеть… э-э-э… таинственно, — сказал Мэтт, но вид у него при этом был не слишком радостный.

Темпл не нашла ничего лучшего, чем сказать, что ей пора домой.

Она поискала глазами Икорку — в смысле, Полуночницу Луизу — и обнаружила ее выглядывающей из-под дивана. Полуночник Луи по-прежнему оккупировал диванные подушки. Темпл вздохнула. Она не знала, уместно ли будет выхватывать героя дня из шелковых объятий так полюбившегося ему антиквариата. Может быть, он предпочитает остаться и по-прежнему работать сторожевым котом в «Хрустальном фениксе» на пару со своей новой подружкой, названной в его честь.

Сам Луи ничего не говорил, он смотрел. Очень внимательно и напряженно. Темпл заметила, что его шерсть встала дыбом, образовав черную ауру. Его взгляд выражал подозрение, точно говоря: «А это еще кто такой?»

Темпл проследила за этим пронзительным зеленым взглядом до бокала, оставленного Молиной. Ничего не заметила, отвернулась… и тут же взглянула еще раз, не веря своим глазам.

Бокал, наполовину полный всего лишь несколько секунд назад, сейчас был совершенно пуст.

Глава 42

Искушение Темпл

Темпл не могла решить, какая часть картины, открывшейся ее глазам после того, как Мэтт распахнул дверь, была более впечатляющей: вид довольного жизнью Луи на руках у Мэтта или интригующе голый торс соседа, который черный кот оттенял даже слишком эффектно.

— Я тебе позвонил, потому что ты всю дорогу домой стонала, что Луи опять куда-то исчез. Хотел тебя успокоить, — сказал Мэтт. — Видишь, он сам пришел.

— Но почему к тебе, а не ко мне?

Мэтт почесал кота под подбородком, и Темпл завистливо вздохнула. Везет же котам!

— Возможно, он просто перепутал этаж после своего долгого отсутствия. А у меня окно в ванной открыто — я оставлял для Икорки.

— Для Полуночницы Луизы, — поправила Темпл. — По-моему, звучит очень миленько.

— Интересно, Луи тоже так считает? — Мэтт посмотрел на кота, который медленно моргнул в ответ на его испытующий взгляд. — Да, этот парень натуральный дзен-буддист, мы никогда не узнаем, о чем он думает. Может, он решил закрепить за собой территорию, покинутую другой кошкой, а может, просто почувствовал, что у меня был тяжелый день.

Мэтт наклонился и опустил Луи на пол.

— Да, кошки могут действовать успокаивающе, когда захотят, — согласилась Темпл. — Хочешь, чтобы я его забрала к себе?

— Нет, — Мэтт выпрямился, и его лицо как-то странно изменилось.

Темпл наблюдала за Луи, который отправился в скудно обставленную гостиную, обнюхивая углы. Она старалась справиться с внезапной неловкостью, но у нее плохо получалось.

Во-первых, и она, и Мэтт были не совсем одеты, и это было как-то неожиданно. Она прибежала на его звонок босиком, одетая только в махровую пижамку-комбинезон с короткими штанишками. Мэтт явно уже лежал в постели, когда Луи объявился, и успел только натянул брюки в честь ее позднего визита.

Почему, интересно, он не надел хотя бы футболку, раз уж начал одеваться?

Конечно, она сто раз видела его в бассейне в плавках, но это было на улице и, так сказать, на публике. А сейчас они были в квартире и одни.

Хуже всего было то, что Мэтт так великолепно выглядел без одежды.

Луи запрыгнул на диван и стал его обнюхивать, явно выискивая следы своей предшественницы. Темпл опять позавидовала: у нее самой никак не находилось мотивации для такого беспечного шага.

Мэтт согнал кота с дивана и обернулся к Темпл:

— Я знаю, что уже ночь, но у меня есть к тебе один разговор.

— Да ради Бога, — разговор так разговор, раз уж ничего другого нам не светит.

Она приблизилась к дивану. Оба стояли возле него, как дураки, не зная, что делать. Ночью, при свете голой лампочки, полупустая гостиная напоминала автобусную остановку, холодную и безлюдную.

— Садись, — Мэтт первым последовал своему приглашению и опустился на подушки.

Темпл присела на самый-самый краешек дивана. Боже, она ведет себя как идиотка!..

— Я сегодня был в морге, — начал Мэтт и сам засмеялся над этим великолепным началом. — Это все твое дурное влияние. Я раньше никогда не попадал в такие макабрические ситуации. Короче, я хотел убедиться, что мертвец, который был обнаружен в «Хрустальном фениксе», действительно мой отчим.

— И что? — Темпл испытала невероятное облегчение от того, что разговор касается нормальных вещей, вроде убийств и мертвых тел, потому что живые тела, например, тело Мэтта…

Мэтт потряс головой:

— Я представлял себе тележку, покрытую простыней, или стальной ящик, как показывают в ужастиках. Вместо этого меня привели в «комнату обзора» — это такой… чуланчик, почти такой же жалкий, как комната свиданий в тюрьме. Стены выкрашены бежевой краской, маленькое окошко с короткой занавеской. Отодвигаешь занавеску — и где-то в паре метров внизу видишь тело, лежащее на каталке, укрытое простыней до шеи, как будто человек спит. Абсолютно нереальное чувство, когда смотришь сверху на труп, сюрреалистическое какое-то.

— Особенно, если этот человек тебе знаком.

Мэтт впился в нее пронзительным взглядом:

— Вот. В этом все дело. Я не уверен, что он мне знаком.

— В каком смысле? Ты же пошел в морг, чтобы развязаться со всем этим раз и навсегда!

— Да. Но я должен был это предполагать… Он опять сбежал от меня.

— Ты имеешь в виду, что это не Клифф Эффингер? Молина чокнется.

— Да ну. Она уже знает.

— Знает? Это же меняет всю картину ограбления «Голиафа».

— Ничего это не меняет. И я не сказал, что это не Эффингер. Я сказал, что не могу сказать наверняка. Я не смог его идентифицировать.

— Как это не смог? Этот человек превращал твою жизнь и жизнь твоей матери в ад на протяжении многих лет. Ты должен помнить его лицо.

— Темпл, ты не понимаешь, насколько смерть меняет людей, их внешность. Я должен был помнить об этом. Я же соборовал умирающих, в конце концов. Наши лица… это же просто маски, приводимые в движение мускулами. Когда эмоции, делающие их живыми, покидают лицо, оно становится незнакомым. Смерть вытягивает его, земное притяжение заставляет кожу обвиснуть по сторонам, даже глаза смещаются… Это происходит мгновенно и очень резко все меняет. Жизнь уходит, как будто Хозяин марионеток внезапно отпускает веревочки. Чем больше веревочек было при жизни, тем разительнее перемена.

— Жуть. Большинство из тех, кого я видела мертвыми, если не считать нескольких дальних родственников, на похоронах которых мне приходилось присутствовать, были мне незнакомы при жизни… А в кино показывают, как люди опознают трупы просто на счет «раз».

— Понимаешь, да? Я так сосредоточился на поисках Эффингера, что забыл про посмертные изменения. К тому же, мы не виделись семнадцать лет… В итоге я даже не смог его опознать. Ну и все. Кончен бал, и скрипки в печку.

— Это как у меня с Максом, — сказала Темпл медленно. — Кончен бал… но никогда не знаешь наверняка.

Вот только Мэтт имел дело с исчезнувшим врагом, а не любимым человеком.

Мэтт передернул плечами:

— Может быть, так надо. Возможно, это Божье наказание мне за мое непростительное стремление отомстить.

— Исчезновение Макса не было наказанием ни за какие мои грехи. Может, Господу вообще не до тебя. Извини, это, наверное, богохульство?..

В смехе Мэтта прозвучала капелька горечи:

— Нет, это старая добрая реальность мирской жизни. И я это заслужил. Видимо, страх Божий во мне поизносился. Я не могу прекратить поиски своего отчима, и, если мне предстоит начать с неопознанного трупа, я не остановлюсь, пока не выясню, кто он и почему у него было удостоверение личности Клиффа Эффингера. Я понял, что не могу бросить дело, не закончив его. Поэтому и решил с тобой поговорить.

Темпл ждала продолжения, опять начав нервничать, пока Луи продолжал обследовать углы.

Мэтт развернулся на диване, чтобы видеть ее глаза, и их колени, ее голые и его — в брюках, почти соприкоснулись. Его рука лежала у нее за спиной на спинке дивана. От этого, и еще от его чересчур серьезного лица, Темпл почувствовала себя словно в ловушке. Теперь она поняла, почему он не надел футболку. Обнаженное тело было как бы метафорой обнаженной души. Темпл пожалела, что на диване нет ремней безопасности: эта поездка обещала быть похожей на американские горки.

— За последние сутки произошло много всего, и я кое-что понял, — сказал Мэтт. — особенно, когда стоял в этой чертовой «комнате обзора» и смотрел вниз на мертвое тело.

— Понял — о себе?..

— О себе, и о тебе.

— Ну, вот! Придется сменить духи. Это не те ассоциации, которые я бы хотела вызывать, — Темпл чуть не начала грызть ногти от волнения, но вовремя спохватилась.

— Я понимаю, что это чудовищно, но ты все-таки у тебя с этой картиной имеется определенная связь, — Мэтт горько усмехнулся. — Я обнаружил, что использовал свои личные трудности, чтобы избегать тебя. А тебе говорил обратное. Да и себе тоже.

— Угу. Придется выкинуть «Пуазон». А мне так нравился флакончик.

— Ты опять прячешься за юмор, — мягко укорил он. — Правда, это одна из твоих самых очаровательных особенностей.

— Ты правда находишь меня очаровательной? — Темпл было приятно, хотя сама она себя очаровательной вовсе не находила.

— Я нахожу… я нахожу больше. Я много думал о той ночи в пустыне, о тебе, о том, чтобы снова… коснуться тебя.

Вот оно, — подумала Темпл с отчаянием, терзая ногтями кружевные края своих махровых штанишек. — Вот тот момент, которого я ждала так долго, но ведь буду сидеть тут, как парализованная, потом выдам какую-нибудь глупость, или идиотскую шутку, или вообще ничего не скажу, и это будет хуже всего!.. Очаровашка, просто очаровашка.

Но режиссером этой сцены был Мэтт, а вовсе не она. Темпл внезапно поняла, что ощущение себя режиссером всегда давало ей необходимое чувство контроля над ситуацией. А сейчас она не знала, к чему ведет Мэтт: он ее ужасно хочет прямо сейчас, или намерен отказаться от нее ради Великого Поста?.. Это была ночь свершений, возможное начало отношений с Мэттом, а у нее случился ужасный приступ предпремьерной паники.

— Я тебя пугаю? — спросил он.

Она помотала головой, стараясь выдавить хоть слово.

— Нет, — сказала она, наконец. — Не ты. Ты меня никогда не пугаешь. Это я сама себя пугаю. Всегда.

— Странно. А я никогда не замечал. Слишком был занят собой… Темпл, я знаю, у тебя есть кое-какой опыт… а я в полном раздрае. Ты самая храбрая девушка в мире, но ты уверена, что хочешь… образно говоря, шагнуть туда, куда даже архангелы боятся ступать?

— Храбрая? Это я-то?

Он кивнул:

— Во всех отношениях. Ментально, эмоционально, духовно.

— Я не принадлежу к духовенству.

— Я не имею в виду религию. Мы все обладаем духовностью — где-то внутри. И… сексуальностью тоже.

Ого!..

Мэтт подвинулся, меняя позу. Темпл сделала над собой усилие, чтобы не вскочить. Ей это удалось.

— Ладно, — сказал он.

Он, вроде бы, разложил все по полочкам вполне логично, как хороший учитель. Но это не обмануло Темпл. Мэтт еще не все сказал. Дальше последует домашнее задание. Она ждала продолжения.

— Ты должна понять, — сказал он, — что имеешь дело с классическим примером великовозрастного девственника. Ты знаешь, что у меня было трудное детство. Но не знаешь, как это разрушительно действует на самоуважение. У меня полностью отсутствует уверенность в себе. Ни школьные успехи, ни прекрасные манеры, ни привлекательная внешность, ни отсутствие видимых шрамов от битья не помогают. Для меня все это вранье. Когда люди говорили, что я умный, способный, или воспитанный, или красивый, я им не верил, потому что знал, что на самом деле заслуживаю наказания, постоянной ругани и побоев, вне зависимости от того, как я себя веду. Я ненавидел их похвалы. Я считал их фальшивыми. Больше всего я ненавидел свою внешность. Я мечтал о прыщах и кривых зубах. Я знал, что внутри я уродлив, как портрет Дориана Грея, спрятанный на чердаке.

— Это ужасно! Это просто кошмар какой-то. Как анорексия — у всех женщин в наши дни так промыты мозги стандартами «идеальной фигуры», что они доводят себя до смертельной худобы, и при этом продолжают видеть в зеркале жирную корову! А сами уже скелеты.

— Тот же кубик, только в профиль. Я терпеть не мог, когда девочки и даже некоторые учительницы начинали ворковать над моей внешностью.

— И ты стал священником, потому что не верил, что ты красивый?

— Нет, все сложнее. У меня не было достойной ролевой модели сексуальных отношений. В этом заключается одна из грязных тайн домашнего насилия. Я приходил в ужас от мысли о том, что стану таким, как он, Клифф Эффингер. Для меня секс был насилием. На тренировках по боевым искусствам я понял, что под моим идеальным фасадом скрывается слепящая ярость, так что я не мог рисковать вступать в сексуальные отношения: вдруг там тоже ярость?.. Больше всего я не хотел иметь детей, ни за что не хотел. Я боялся, что буду делать с ними то же, что делали со мной.

— Люди не делают того, что больше всего ненавидят!

— Во всех случаях, кроме насилия. У детей, прошедших через насилие, есть три пути. Стать вечной жертвой. Стать насильником. Или перерасти, оставить все в прошлом и быть самим собой. Но третий путь редко выбирают. Детские впечатления слишком сильно западают в подсознание, их почти невозможно победить. Я был прав, боясь своей ярости.

— Но ты же так хорошо все это понимаешь, ты даже помогаешь другим людям справиться…

— Знание — это еще не все. Я до сих пор преподношу сам себе сюрпризы. Посмотри, что я натворил, когда узнал о предполагаемой смерти Эффингера.

Темпл бросила взгляд на прибранную, но полупустую комнату.

— Ты разломал мебель, а не себя или кого-нибудь другого.

— Храбрая маленькая Темпл, — он взял ее руку, все еще теребившую край штанишек. — Когда я понял, что ты принимаешь все это… я испугался по-настоящему.

О, — подумала Темпл, — какое благородство. Как это по-мужски. И, о, черт, возможно, он прав. Возможно, для меня это слишком. Я и сама вся изранена.

— В общем, — сказал он, — священнослужение спасло меня от семейных демонов. Я мог спрятаться в нем от женщин и детей, при этом занимаясь ими и заботясь о них — на расстоянии. Мой родной отец исчез, мой отчим оказался чудовищем, но приходские священники были моими эрзац-отцами, и это подвигло меня на путь служения. Став одним из них, я мог сделаться идеальным, как Отец наш Небесный, перефразируя Евангелие. Никому бы не показалось странным, что я избегаю секса, потому что целибат входит в правила священства. Священство было великолепной возможностью спрятаться, и все вокруг страшно хвалили меня за мой выбор, особенно, как они говорили, потому что я такой красивый. Даже ненавистная красота становилась терпимой, раз я не должен был ее использовать.

— И когда все это развалилось?

— Я повзрослел и стал задумываться о моей способности жить в мире без насилия. Я начал анализировать не только свое духовное состояние вечной благодати и соответственные внешние проявления. И обнаружил весьма разрушительные, совсем не христианские эмоции, запрятанные очень глубоко. К тому времени, как я написал прошение об отставке, я уже выстроил собственное обвинительное заключение, найдя очевидные низменные мотивы и побуждения. Я понял, почему целибат для меня был не испытанием, а благом. Я научился избегать малейшего намека на сексуальный интерес. Многие священники в наши дни пренебрегают облачением, не носят воротнички, но я носил его всегда — это было мое обручальное кольцо, связывающее меня с Церковью, оно отпугивало женщин.

— Некоторых, наоборот, привлекало, могу поспорить. Особенно католичек.

— Только девочек-подростков и старух. Я был любимчиком у приходских дам за шестьдесят. И старался держать их на безобидном расстоянии. Последняя вещь, которую я мог сделать — это пользоваться их отношением ко мне.

— Бедняжки, — сказала Темпл, представив себе всех этих женщин с сияющими глазами, с обожанием глядящих на отца Девайна, такого хорошего, такого красивого и такого невероятно недосягаемого, благодаря своему служению и характеру… Нет, не характеру. Воспитанию.

— Это уж точно. Какое разбазаривание энергии — как их, так и моей.

— Ну, и что ты будешь теперь делать?

— Ты уже спрашивала меня об этом в такерии[114], после того, как я соборовал мисс Тайлер, и мой ответ тогда был таким же расплывчатым, как сейчас. Я пытаюсь победить мою злость на прошлое. Ты права, из-за преследовавшего меня всю жизнь страха отношений, я считаю целибат привычкой, с которой трудно расстаться. Это же дает такое ощущение безопасности, правда? Я даже чувствую некоторое превосходство над миром, особенно с появлением СПИДа.

— Но, — добавила Темпл, — мне кажется, что твои религиозные взгляды на все, что касается секса, в каком-то смысле греховны.

— Это еще одна причина, по которой я ушел из церкви. Мне было очень трудно примирить то, что делали мои прихожане — прекрасные люди, старающиеся вести достойную жизнь, — с буквой закона. Церковного закона. У американских священников с этим особенно много проблем, вот почему нас называют либералами.

— В общем, ты так и не знаешь, что будешь делать.

— Не знаю.

Он все еще держал ее за руку, и она боялась пошевелить даже пальцем. Собственно, все ее тело словно застыло, окаменев.

— Не знаю, — повторил Мэтт, пристально глядя ей в глаза. — Но теперь я, по крайней мере, знаю, что я хотел бы сделать.

Темпл с трудом проглотила комок в горле.

— Что? — спросила она тихо и так хрипло, как будто внезапно подцепила ларингит.

Он ответил ей вопросом на вопрос:

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы… я не знаю, как это сказать, не привык пользоваться всеми этими эвфемизмами… чтобы спать со мной? Заниматься любовью?

— Это очень легкий вопрос. Думала. Часто, — в его глазах Темпл видела больше, чем вопрос, который он задал. — Но буду ли я это делать, зависит от многого.

— От чего?

— От того, что будет дальше с тобой, со мной, с нами.

— Тебе нельзя выходить замуж?..

Она покачала головой:

— При чем тут… Я никогда не была замужем. Были какие-то надежды… Особенно с Максом. Я окончила школу девственницей, и была этим сильно разочарована. В смысле, это выглядело отсталостью, даже для девочек со среднего запада, которые не так продвинуты, как в столицах. В мой первый год в колледже нашелся парень… мы оба жаждали познать все аспекты взрослой жизни, но с нашей неискушенностью вряд ли могли помочь друг другу в таком важном деле. Но мы друг другу нравились, и все произошло, и обошлось без травм. Потом у меня были крепкие, но скучные отношения с одним мужчиной в Миннеаполисе, с которым мы, в конце концов, расстались по обоюдному согласию. А потом появился Макс.

Мэтт взял ее руку и поцеловал. От этого поцелуя вся застылость и окаменелость Темпл растаяла, точно молочный шоколад на горячей сковородке.

— Макс был твоим Настоящим Чувством, — сказал он, мягко отделяя ее от прошлого, в то время как она, в свою очередь, старалась оттолкнуть его прошлое от него.

— Или я так думала. Понимаешь… он прибыл в «Гатри» на выходные и сбил меня с ног — натурально — и увез меня оттуда так быстро, что у всей моей семьи закружилась голова. Это было так… лестно, так захватывающе, так… Бог знает — короче, я полетела. Но, если падаешь с такой высоты, бывает очень больно.

Мэтт снова поцеловал ее руку. Его карие глаза светились сочувствием, пониманием и, особенно сильно — очарованием пылкой влюбленности.

Никто никогда не видел его таким, — подумала Темпл. — Никто, кроме меня.

— Вот такие у меня проблемы, — сказала она. — Так что не только ты у нас страдалец.

— Можно подумать, я стремлюсь захватить пальму первенства, — ответил он с проснувшимся в последнее время юмором.

— Понимаешь, Мэтт, я довольно сильно злилась на себя за то, что ты мне сразу понравился. Я подозревала себя в поверхностности, в отсутствии глубины, в том, что это просто реакция на расставание с Максом… И чувствовала себя виноватой, как будто мы с Максом были мужем и женой, и я не должна была заглядываться на других мужчин. Но я заглядывалась, приходится признать, о да, и я постоянно пинала себя изо всех сил, а это, поверь, жестокое наказание, учитывая мою коллекцию шпилек… А сейчас, когда я знаю о тебе так много, я волнуюсь — вдруг ты мне интересен только потому, что ты девственник, и я смогу тобой рулить, поднимая тем самым свою самооценку, порушенную Максом… А это было бы несправедливо.

Он нахмурился:

— Да, все эти отношения — просто адский ад какой-то, правда?

Темпл рассмеялась:

— В точку. Мы все, конечно, стараемся быть честными и надеемся, что сможем всегда говорить правду, но мы всего лишь люди.

— Но, — сказал он, — ты не ответила на мой главный вопрос.

— Женщины никогда сразу не говорят таких вещей, это позволяет потешить самолюбие. Но, если говорить с позиций инстинкта, отбросив все условности… да, я буду спать с тобой, особенно, если не имеется в виду сон как таковой. К тому же, я чувствую себя обязанной сделать это.

Он выглядел шокированным впервые за эту, в общем-то, шокирующую саму по себе беседу:

— Обязанной?..

— Теперь, когда я столько о тебе знаю, мой долг — ввести тебя в реальный мир. Я не хочу, чтобы кто-нибудь другой тебя совратил и бросил.

— Это акт благотворительности, что ли? Я не чувствую себя польщенным.

— Тогда мы на равных, — сказала Темпл.

— Чисто… гипотетически, — произнес Мэтт. — Я, честно говоря, не знаю, как отреагирую на какие — то интимные вещи. Там же будут сильные эмоции… ощущения… это меня несколько пугает.

— Угу. Типичный девственник. Знаешь, что? — Темпл забрала у него свою руку. Мэтт заволновался. И было отчего: ей в голову явно пришла очередная великая идея. — Почему бы нам не прыгнуть в машину времени и не вернуться в ночь после выпускного? Будем считать, что это последнее лето перед тем, как отправиться в колледж, и ничто на свете нас не волнует. А мы — парочка простых ребятишек откуда-нибудь из провинции, и у нас есть несколько простых и примитивных правил. Трогать только шею, не ниже. Только милые романтичные поцелуи — все равно все девочки от них без ума, так что ты выучишь все с самого начала, а впереди у нас целое лето практики.

— А это не будет… тяжело для тебя?

— Это будет тяжело для тебя. Ну, и для меня немного. Но так всегда делают, и никто пока от этого не умер. Мы живем в девяностые годы. Только дураки бросаются очертя голову в безудержный секс, как раньше. Кроме того, ты увидишь, постепенное погружение гораздо приятнее. Поверь мне.

И Темпл, наконец, исполнила одну из своих самых частых фантазий. Она придвинулась поближе, глядя прямо в глаза Мэтту, и обняла его за шею левой рукой. А указательным пальцем правой очертила его губы — сначала верхнюю, а потом нижнюю.

— Я обещаю, — прошептала она за секунду до того, как они поцеловались, — что буду очень бережной.

Глава 43

Всеобщее благолепие

Пробуждение воскресным утром было в стиле Скарлетт О’Хары[115].

Вначале Темпл некоторое время моргала, глядя на кремово-белый потолок, залитый утренним светом, постепенно выплывая из долгого, спокойного сна без сновидений.

Потом она медленно впускала в себя осознание того, где она находится — ага, в собственной постели… в то время, как ее разум начали переполнять воспоминания о том, где она была до этого.

Ее глаза сонно сфокусировались на поблескивающем беспорядке на крышке комода, затем прояснились. О, да… Ой, мамочки!.. Ура.

Валяясь в постели, Темпл перебирала удивительные и особо запомнившиеся моменты. Она улыбалась. Хихикала. Пальцы на ногах поджимались от воспоминаний под легким летним одеялом.

Внезапно ей пришло в голову, что, если бы в потолке была спрятана видеокамера, она запечатлела бы весьма достойную копию сцены из «Унесенных ветром» — ту, где Скарлетт посыпается утром, после того, как Ретт взбежал по лестнице, покрытой красным ковром, неся ее на руках.

Лестницы не было. Алого ковра тоже. Не было и Кларка Гейбла[116]. И самое прекрасное — не было никакого дурацкого подтекста, только естественные инстинкты. За исключением этого, — подумала она, сладко потянувшись и зевнув, — ее личный сценарий прошлого вечера вполне годился для фильма.

Угрюмое ворчание вторглось в ее блаженное состояние ленивой удовлетворенности. Она выглянула из-за края одеяла и обнаружила черное пятно — это был Полуночник Луи, переваливающийся через кочки на постели с крайне недовольным видом. Беспечно раскинувшись, она нарушила его покой и развалила уютное гнездовье.

Темпл бестрепетно сунула ноги на то место, которое он покинул — теплое и приятное, лениво наблюдая, как он устраивается на другом краю кровати, девственно-нетронутом.

Потом нахмурилась. Луи вряд ли потерпит добавочного партнера в постели… ну, не то чтобы появление такового было близкой угрозой… скажем так — пока что. Нет, кажется, она все-таки слегка избаловала кота.

В данный момент он возлежал на краю кровати, втягивая и выпуская когти, словно напоминая о том, как совсем недавно они ему очень пригодились для ее защиты.

Темпл села и наклонилась к коту, любуясь черным бархатом передних лап и почти стальным перламутровым блеском когтей, которые он в данный момент выпустил, вылизывая между пальцами темно-розовым языком.

— Ты тут не король, Луи, — напомнила она ему. — Ты, вообще-то, гость на моей кровати, а вовсе не хозяин. Так получилось, что ты захватил это место в период между двумя романами, но это не значит, что я должна теперь спать одна всю оставшуюся жизнь.

Он поднял голову, оторвавшись от маникюра, круглые зеленые глаза уставились на нее, точно говоря: «Разве ты одна? Я же здесь».

Темпл прикусила язык. После героического выступления Луи прошлым вечером в «Хрустальном фениксе» он не заслуживал того, чтобы ему напоминали о беспощадной реальности.

Она снова потянулась, на этот раз постаравшись не пошевелить одеяло на том краю, где устроился Луи.

Вообще-то! Кто в доме хозяин — она или кот?

Телефон на тумбочке зазвонил точно в ответ на этот вопрос, явно подтверждая последнее предположение.

Темпл обернулась на табло электронных часов, вглядываясь в алые цифры, составленные из светящихся черточек. Она не могла точно определить, который час, без очков, а очки, скорее всего, остались в ванной на раковине, венчая гору ватных шариков с остатками вечернего макияжа. Вообще-то, расплывчатые огненные знаки, кажется, свидетельствовали о том, что было ужасно рано для чьих-либо звонков утром в воскресенье. Если только это не…

Темпл схватила трубку.

— Алло! — сказала она.

— Алло, — сказал он.

Удивительно, как такие простые сочетания звуков могут передать все на свете.

Улыбка Скарлетт вернулась, играя на губах Темпл, когда она повалилась обратно на подушку, прижав трубку к уху.

— Я тебя не разбудил? — осведомился Мэтт, идеально вежливый, но явно волнующийся.

— Вовсе нет.

— Я…

Наутро после бурной ночи у всех, кроме замученных насмерть, всегда наступает неловкость, вспомнила Темпл и стала лихорадочно соображать, что бы такое сказать Мэтту, чтобы помочь ему преодолеть эту неловкость.

Но, еще до того, как она разогрела свои мозги до температуры в сорок градусов, Мэтт продолжил фразу без ее помощи:

— Я хотел спросить, не согласишься ли ты пойти сегодня со мной в одно место.

Темпл начала наматывать на палец телефонный шнур, строя догадки об этом «одном месте».

— У тебя есть конкретные предложения?

— Вообще-то, я только что вспомнил, что обещал одному человеку… сестре Стефании из прихода Девы Марии Гваделупской. Может быть, ты пойдешь со мной к утренней мессе?

К мессе! Темпл моргала, сожалея, что она без очков — в очках можно было бы яснее разглядеть последствия. Церковь уж никак не была тем «одним местом», которое пришло ей в голову. Не слишком-то романтичное приглашение. Честно говоря, католическая месса была, скорее, пугающим предприятием для такого беззаботного агностика, как Темпл.

— Который час? — спросила она, стараясь собрать разбегающиеся мысли хоть в какое-то подобие разумного решения.

Может, он чувствует вину за прошлую ночь? И потому ему срочно требуется совершить паломничество с покаянием в ближайшую католическую церковь? Конечно, прошлая ночь была весьма приятной и даже многообещающе пылкой, но в ней едва ли содержалось нечто такое, в чем нормальный взрослый человек вынужден был бы каяться. Разве что…

— Я все-таки тебя разбудил, — сказал Мэтт голосом, полным раскаяния. Впрочем, возможно, он сказал это нормальным голосом; возможно, это сама Темпл расцветила его фразу малиновым туманом собственного беспокойства.

— Нет, я просто без очков, — сказала она поспешно. Слава Богу, кстати, что прошлой ночью очков на ней не было, они бы точно пострадали.

— Восемь сорок пять, — он сообщил ей время с бесстрастностью компьютерного будильника в отеле!

— А месса во сколько?

— Следующая — в десять.

— Блин… то есть, алилуйя, мы должны поторопиться! То есть, это я должна поторопиться. Мэтт, неужели нельзя было сказать раньше?

— Я совсем про это забыл… прошлой ночью. Было как-то не до этого, — пауза еще увеличила неловкость. — Вся эта… суета с «Гридироном», — наконец, выкрутился он. — Я обещал сестре Стефании, что приду на мессу в воскресенье утром.

— Это для тебя важно, да?

Еще одна пауза, но на этот раз не такая неловкая, скорее, задумчивая.

— Мне было трудно ходить в церковь, да. Трудно быть в роли простого прихожанина. Сестра Суперстефания явно это почувствовала. И она была права. Я должен с этим справиться.

— А ты уверен, что хочешь взять меня с собой?

— Да.

— Даже несмотря на то, что я не слишком-то знакома с мессой?

— Да.

— Разумеется, я иду. Э-э-э… Мне нужно будет надеть мантилью и все такое?

— Да нет, конечно! Темпл, это все древние условности! Женщины не покрывают головы в церкви с тех пор, как в шестидесятых произошла модернизация.

— Как жалко. Я всегда мечтала надеть мантилью. Это так… драматично.

— Ты можешь ее надеть, если хочешь.

— Нет, не могу. У меня ее нет.

— По-моему, ты нервничаешь. Мне кажется, тебе не хочется идти.

— Мне хочется! И, между прочим, ты, по-моему, нервничаешь еще больше.

— В таком случае, мне требуется поддержка. Встретимся внизу в девять тридцать, хорошо?

— Хорошо, — повторила она, совсем, впрочем, в этом не уверенная.

Мэтт повесил трубку, думая о Темпл, а вовсе не о предстоящей мессе. Как всегда, она видела его насквозь: он действительно нервничал. Не из-за нее ли?

Может, ему сейчас был необходим буфер между собой и церковью? Присутствие Темпл, которая не была католичкой, могло помочь ему увидеть сакральный смысл мессы со стороны.

С тех пор, как он оставил служение, Мэтт неохотно посещал мессы. Было ли это результатом чувства вины или ревности?

Одно он знал точно: ему было очень тяжело смотреть, как кто-то другой исполняет ритуал, прочувствованный им до дна души, принятый всем сердцем так давно… На мессах, которые он посетил с тех пор, он всегда смотрел на службу словно с обратного конца телескопа — как будто стоял в дверях церкви, наблюдая вдалеке некое представление театра марионеток. Посещение мессы только усиливало в нем ощущение отделенности, даже отлученности.

Но, быть может, он хочет привести с собой Темпл в качестве соучастницы преступления? Между прочим, теперь у него была «прошлая ночь», чтобы было о чем мучиться. Вопреки самому себе, Мэтт испытывал все то же чувство вины и самобичевания, от которого страдал в старших классах, признаваясь на исповеди в сексуальных грехах. Не сказать, правда, чтобы он многое себе позволял, но мысли!.. Мысли ведь тоже… их требовалось классифицировать, как «грязные» или нет. Еще разные чувства. И ночные поллюции. Все это тщательно исследовалось, жутко переживалось, прогонялось сквозь горнило подготовки к исповеди, затем переводилось в ужасающие термины и излагалось исповеднику со стыдом и отвращением к себе.

Обычно несколько «Отче наш» и «Аве Мария» назначались в качестве платы за ошибки, но Мэтт всегда считал, что ему повезло, что он слишком легко отделался. С течением времени он воздвиг между собой и своими горькими «падениями» такой жесткий барьер, что они случались все реже и реже.

Теперь же «Temple of Doom»[117] распахнул двери — Мэтт вздрогнул от невольной ассоциации, пришедшей ему на ум — и наступило что-то невероятное.

Он надеялся, что в этом не было ничего… преступного. Ничего, в чем следовало каяться на исповеди. Но он был настолько неопытным, настолько бронированным против малейшего проявления сексуальности, что ни в чем не был уверен. Разве что в одной вещи: теперь он свободен. Свободен жениться, например. Свободен совершать такие же импульсивные ошибки, как другие мужчины, свободен отвечать на женское доверие и нежность. Свободен протянуть руку и коснуться… и называть это лаской, а не грехом.

Он был теперь простым смертным, впервые познавшим, что взаимная склонность открывает широкую дорогу страсти. И все же застарелая тревожность билась в его сознании, беспокойно проверяя каждую мысль, каждое чувство, терроризируя и запугивая. Возможно, Господь поразит его на месте, если он примет Святое причастие без исповеди? Прошлой ночью он нарушил внутреннюю клятву, нарушил запрет, которому повиновался со школьных времен.

Он понимал, что должен свернуть с этой проторенной дорожки хотя бы во имя душевного здоровья, во имя излечения, но старые привычки не так просто победить, особенно когда безжалостная строгость к самому себе сделалась самой устойчивой из них.

Мэтт улыбнулся и посмотрел на свой уродливый телефон почти с нежностью. Ему повезло, что кто-то согласился следовать вместе с ним по новой тропе.

Темпл уже ждала в холле, когда лифт, скрипя, доставил его вниз. В своем бежевом полотняном костюмчике с короткими рукавами она выглядела, как девочка из воскресной школы. В тон костюму были лодочки на скромном каблуке и сумка нормального размера, а не с коммунистический Китай.

Мэтт был почти разочарован, не увидев белых перчаток на ее руках. Знаменитые ногти, покрытые красным лаком, пламенели так же яростно, как и непокорные кудряшки.

— Ты оделась специально для этого случая? — спросил Мэтт, когда они вышли на утреннее солнышко.

— Оделась так, как представляла себе костюм для этого случая. Но все равно страдаю от отсутствия кремовой кружевной мантильи, — она бессознательно поправила волосы. — Боюсь, я не отношусь к испанскому типу.

— А кто ты по национальности?

— О, кусочек того, кусочек сего. Англия, Шотландия, Франция.

— Боже милостивый, твои предки хорошо порезвились!

Она повела плечом:

— А ты?

Он тряхнул головой:

— Наполовину поляк, и с маминой стороны все поляки. Кто был мой… настоящий отец, я не знаю. Мама не хотела об этом говорить.

— Девайн. Это может быть французская фамилия — де Вайн. Или кельтская.

— Как бы то ни было, она вечно вызывала вопросы. Представляешь, как я себя чувствовал с такой фамилией в католической школе Св. Станислава и потом, в семинарии?

Они уже подошли к машине.

— Я поведу, — сказала Темпл, открывая водительскую дверцу.

Она села в машину, перегнулась через пассажирское сиденье, чтобы открыть дверцу для Мэтта, и надела свои солнечные очки с диоптриями.

Мотор радостно заурчал, и, выезжая с парковки, Темпл улыбнулась Мэтту:

— И потом, в семинарии… Могу поспорить, тебе пришлось несладко. Вне зависимости от роли, которую человек играет, подобная фамилия все же слишком идеальна.

Мэтт кивнул:

— Возможно, но я, честно говоря, не настолько страдал от насмешек, как ты могла подумать. По крайней мере, моя фамилия была не Эффингер, и я этим утешался.

Темпл не включила кондиционер в машине, и Мэтт опустил стекло своего окна. Он решил не говорить Темпл о своем последнем решении продолжать заниматься загадкой трупа предполагаемого Эффингера до тех пор, пока не получит ответов на все вопросы.

Освежающий ветерок гулял по салону автомобиля. Беспечное присутствие Темпл позволяло Мэтту воспринимать воскресный поход в церковь менее остро — он мог чувствовать себя частью аудитории, а не выступающим.

Ее легкий переход от их обычных повседневных отношений к чему-то более интимному смягчал мучительное чувство вины. Жизнь, в общем-то, довольно предсказуема, и ее течение похоже на плавное течение реки, изредка нарушаемое водоворотами — кризисы, несчастья, страсти.

Когда они въехали на школьный двор, который по воскресеньям служил церковной парковкой, Мэтт увидел множество семей, неспешно поднимающихся по пологим ступеням и постепенно втягивающихся в высокие двустворчатые двери церкви Девы Марии Гваделупской. Он заметил нескольких монахинь, встречающих прихожан на входе, и неожиданно почувствовал неуверенность: правильно ли он поступил, взяв с собой Темпл? Как это воспримет сестра Стефания? Подумает, что явился отступник, притащивший с собой женщину, которая не является католичкой? Решит, что он нарочно устроил демонстрацию, подчеркивая свой вольный статус?

— Как я рада вас видеть, дорогая! — проворковала та, когда они с Темпл поднялись по ступеням к дверям.

Воркующая сестра Стефания?.. Нонсенс!

Темпл, похоже, нисколько не смущалась. Она лишь бросила быстрый и незаметный, как ей самой казалось, взгляд на непокрытые седые головы монахинь. Ни одной мантильи.

— Здравствуй, Мэтт, — сестра Стефания крепко сжала его руку своими сухими старческими пальцами. — Хорошо, что ты пришел.

Он вздохнул с облегчением, когда они миновали шеренгу монахинь у входа, но тут Темпл неожиданно сжала его локоть так, что ногти впились в кожу.

— О, Боже! В смысле… ну, ты понял. Молина! — прошептала она, мгновенно охрипнув. — Она что, посещает эту же церковь?

— Не знаю.

Лейтенант отдела убийств вошла через боковую дверь в сопровождении дочери, одетой в джинсы и футболку и шагающей рядом с матерью с независимым и дерзким видом.

Мэтт остановился у чаши со святой водой, чтобы смочить пальцы, прикоснувшись к губке, и приложиться к распятию.

Темпл покорно ждала, разглядывая желтую губку, лежащую в огромной белой мраморной чаше со стальными краями, так, точно она была чем-то дохлым, выброшенным на берег океанской волной.

Мэтт наклонился к ней, привычно понизив голос, как следует в церкви:

— Раньше эта старая мраморная чаша постоянно была наполнена до краев святой водой. Но после жестокой шутки с окрашиванием воды в кровавый цвет отец Фернандес, похоже, капитулировал и уступил современным веяниям, заменив полную чашу губкой, смоченной в освященной воде. Менее хлопотно и более экономно.

— И шутники остаются с носом, — согласилась Темпл, нервно озирая темные лакированные скамьи, выстроившиеся ряд за рядом в огромном зале.

На какую-то долю секунды он увидел знакомый до мельчайших подробностей церковный интерьер ее глазами. Ряды дубовых скамей, поблескивающие золотистым лаком, резные алтарные врата и сам алтарь, свисающее с потолка паникадило, мерцающие красными огоньками лампадки. Он всегда считал все это великолепие изумительно вдохновляющим и умиротворяющим, особенно, когда глубокие аккорды органной музыки начинали звучать, наполняя каждую пядь пространства и резонируя с каждый завитком храмовой резьбы.

Темпл переминалась с ноги на ногу на своих скромных каблучках и кусала губы. Мэтт взял ее под локоть и провел позади центральных скамей к боковому ряду. Где-то на середине этого ряда он и предложил ей сесть. Она скользнула вдоль скамьи и быстро уселась, оглядываясь вокруг.

— Я чувствовала себя, как кандидатка на звание мисс Америки, или даже хуже — как невеста, когда шла по этому большому проходу, — поделилась она шепотом.

— Да тут никто ни на кого не смотрит, — прошептал он в ответ.

— Да что ты говоришь? Молина, например, таращилась на нас, ты не заметил?

Мэтт поискал глазами лейтенанта с дочерью и нашел их в противоположном конце зала. Если она раньше и смотрела в их сторону, то теперь отвернулась.

Мэтт достал из кармашка на спинке впереди стоящей скамьи два литургических молитвенника в бумажной обложке и подал один из них Темпл. Уголки молитвенников слегка истрепались от частого использования. Эти книжечки выглядели такими недолговечными по сравнению с большими книгами в кожаном переплете, которые были в храмах раньше, во времена юности его матери.

— Придется часто преклонять колени? — с тревогой спросила Темпл. — Я это не очень люблю — коленки слишком костлявые.

— Ты прекрасно можешь сидеть на месте, не преклоняя колен. Теперь это не возбраняется. Вот видела бы ты, как было раньше… Латинская месса в школе Св. Станислава!.. Впрочем, скамеечки для коленопреклонения мягкие, можешь посмотреть сама.

Она с сомнением оглядела складные скамеечки.

Со звоном маленького колокольчика в зал вошли мальчики-служки, и Мэтт невольно поежился, подумав о том, как много католиков сегодня сомневаются в их невинности, после всех этих публичных скандалов с растлением малолетних.

Все встали, когда вошел отец Фернандес. Почему он так скрупулезно соблюдает форму? — подумал Мэтт, поднимаясь. Темпл последовала его примеру, точно прилежная ученица, четко следующая правилам игры.

Мэтт неожиданно почувствовал себя почти счастливым: сегодня она была любопытным чужаком в его мире, как прошлой ночью он был — в ее. Теперь они равны. У каждого имеются свои сильные и слабые стороны.

А потом началась служба, слова и действия которой были для него естественны и натуральны, как дыхание, и Мэтт слушал, смотрел, думал, молился вместе со всеми, освобождаясь от всего лишнего, наносного, не будучи сейчас никем иным, только прихожанином.

Рядом с ним Темпл послушно читала, произносила слова, которые требовались по ходу службы, как это указывалось в молитвеннике, она вставала и садилась, когда нужно, и ждала, пока он разложит скамеечку для коленопреклонения, чтобы опуститься на колени так осторожно, что ему хотелось рассмеяться.

Незаметно наступила главная, сакральная часть мессы, когда отец Фернандес торжественно вынес Чашу с причастием. И теперь Мэтт мог смотреть и слушать, и приступать к Чаше не как священник, а как простой верующий. И, спасибо Фрэнку Буцеку, он мог с легким сердцем принять причастие из рук отца Фернандеса и относиться к священнику с должным почтением. Он мог даже слегка гордиться собой за то, что сумел разрешить эту проблему, не плодя слухов и не портя жизнь другим людям. Отец Фернандес был оклеветан, подобно Христу. Но, в отличие от Спасителя, он был в частном порядке оправдан, найден невиновным и избежал суда и публичной расправы. В жизни бывает очень трудно доказать чью-либо невиновность, — подумал Мэтт, — и свою собственную доказать труднее всего. Но, слава Богу, это дело закрыто. И, — Мэтт знал это совершенно точно, — он никогда не стал бы так упорно докапываться до истины, не смог бы действовать, задавать людям вопросы, если бы не видел перед собой пример Темпл, которая никогда не оставляла ни одной встающей перед ней проблемы без решения.

Итак, он видел счастливое стечение обстоятельств в том, что ему встретилась именно она. Перед ним стояли его новая жизнь — и мучительное прошлое. И Темпл — точно ключ, открывающий обе эти двери.

Так что мешкать перед Святым причастием было бы малодушным, даже оскорбительным для всего и всех, кого он любил.

Мэтт встал, протиснулся мимо Темпл вдоль ряда и присоединился к очереди, выстроившейся перед Чашей, которую держал отец Фернандес.

И, когда подошла его очередь, и священник вложил облатку в его ладонь со словами «Се Тело Христово», — Мэтт взглянул в черные глаза открыто и ясно, без чувства вины и без всяких задних мыслей.

И увидел слезы радости, блеснувшие в этих глазах. Отец Фернандес никогда не всходил по ступеням ризницы, чтобы судить Мэтта, наоборот — он чувствовал его осуждение с тех самых пор, как приход Девы Марии Гваделупской пережил ужасные события.

Но теперь, видя Мэтта перед собой, принимающего причастие из его рук, священник понял, что тот больше не осуждает и не судит его, не ставит ему в вину слабость перед лицом тех событий, и не считает виновным в смертном грехе, в котором его обвинил несчастный Питер Бернс.

Мэтт знал все секреты отца Фернандеса, но не собирался их обнародовать.

Он вернулся на свое место рядом с Темпл, ничего не видя от волнения, приняв благословение и облегчив душу. Встав на колени, он спрятал лицо в ладони, и некоторое время молился.

А потом месса завершилась. Отец Фернандес предложил своей пастве обменяться традиционным поцелуем мира и согласия, и Мэтт обнаружил себя пожимающим протянутые со всех сторон незнакомые руки. Темпл делала то же самое, приняв эту часть церемонии с несгибаемостью настоящей пиарщицы.

Наконец, вокруг не осталось никого, кроме них самих, и Мэтт повернулся к ней, пожал ее руку и наклонился, чтобы они могли обменяться поцелуем.

Он почувствовал легкое пожатие ее пальцев во время поцелуя — почти незаметный жест, выдающий понимание и участие.

Когда Мэтт отстранился, ее глаза сияли.

Неожиданно смутившись, он поискал глазами сестру Стефанию. Вместо этого его взгляд наткнулся на незнакомую женщину, которая смотрела на него. Ухоженная, лет пятидесяти с небольшим, с серебристой сединой между красивыми золотистыми прядками, она смотрела на него тем взглядом, каким всегда смотрели женщины — мечтательным, нежным, полным затаенной грусти.

Чувствуя себя голым, Мэтт хотел отвернуться, как он делал всегда прежде. Но, под влиянием умиротворяющего момента, под действием мессы, вместо этого улыбнулся женщине. На какое-то мгновение она застыла в растерянности, но потом улыбнулась в ответ застенчивой, извиняющейся улыбкой, как женщины в дорогом магазине, отвечающие продавцам: «Я просто посмотреть». Это безмолвное признание вселило в него какую-то легкость. Может быть, он всю жизнь неправильно понимал такие взгляды и улыбки женщин. Может быть, они вовсе не покушались на его тело. Может быть, не столько его внешность заставляла их заглядываться на него, сколько его внутренняя теплота и глубоко похороненная страстность, которую они чувствовали и хотели помочь ей выйти на свет.

Он осторожно взглянул на Темпл, которая делала вид, что углубилась в молитвенник, пряча улыбку. Она все видела, но не рассердилась. Наоборот, она была довольна.

Мэтт понял, что подобный обмен взглядами между мужчиной и женщиной вовсе не какая-то предосудительная и заразная вещь, а просто выражение симпатии, или радости жизни, или даже простая вежливость.

И теперь, пережив церемонию поцелуя мира и согласия вместе со всеми прихожанами, Мэтт даже почувствовал жалость к священнику, такому одинокому на своем возвышении — учитель, направляющий паству, но отделенный от нее собственной наставнической ролью.

Мэтт ощущал, как осколки его бронированного, стального внутреннего «я» соединяются вместе, притягиваясь, точно намагниченные. Внутри него что-то очистилось, омытое водами невидимого источника. Подобно отцу Фернандесу, он почувствовал на глазах слезы, слезы принятия себя таким, как есть. На месте алтарников он видел самого себя в детстве — маленького мальчика, держащего большую свечу. Мальчика из дома, вечно полного внезапных криков, ударов и грохота, мальчика, твердящего мантру: «Я никогда не буду плакать, ни за что».

Мэтт никогда раньше не был настолько взрослым, чтобы заплакать.

Он не знал, чем были эти мгновения — богоявлением, симптомом примирения с прошлым, принятием своей новой роли в религиозном служении или признаком влюбленности в Темпл… или просто вспыхнувшей любовью к жизни, ощущением себя живым в том смысле, какой он всегда отрицал и никогда не позволял себе прежде.

Ему еще потребуется время, чтобы обдумать все это, чтобы освоиться с нахлынувшими новыми эмоциями и ощущениями.

Они вышли с Темпл вместе с толпой прихожан, оба очень тихие. Мэтт не стал присоединяться к небольшой группе, окружившей отца Фернандеса — впечатлений было и так уже слишком много.

Покидая церковь, всегда выходишь прямо на яркий солнечный свет. Здесь, в Лас-Вегасе, этот контраст был еще более сильным, солнце почти ослепляло, отражаясь от светлого камня окружающих строений. Глазам на мгновение сделалось больно, и Мэтт пожалел, что не взял темные очки. Он на мгновение замер, надеясь, что слезы на его глазах будут восприняты, как реакция на солнце, но не собираясь заслоняться рукой от света. Он слишком долго делал это в своей жизни.

— Отец Фернандес выглядел неожиданно радостным… под конец, — сказала наблюдательная Темпл, роясь в своей маленькой сумочке в поисках темных очков. Как все рыжеволосые, она была очень чувствительна к солнцу.

— Я полагаю, он просто рад, что трудности прихода закончились, — сказал Мэтт, имея в виду многое.

Он поддержал Темпл за локоть, помогая сойти по центральной лестнице, поскольку она все еще копалась в недрах сумочки.

— Поедем завтракать?

— Отлично.

— Как насчет той такерии — «Фернандос», кажется?

Темпл остановилась.

— Ну, я не знаю…

— Она ведь открыта по воскресеньям?

— Конечно. Я думаю, открыта.

Вокруг по пологим ступеням текла людская река, огибая их, точно островок. Семьи болтали, обсуждая планы на воскресенье и обеденное меню. Мэтт никогда раньше не был частью этого исхода, он всегда после мессы оставался внутри, снимая облачение, убирая в алтарь церковные принадлежности, обдумывая воскресное расписание необходимых визитов, обязанностей и работу с документами.

А теперь он чувствовал себя свободным, как школьник. Но Темпл почему-то колебалась.

— Ты что, не хочешь завтракать в ресторане? — спросил он.

— Хочу, но… Мэтт, эта мексиканская еда… немного слишком острая.

О чем это она? В прошлый раз в «Фернандос» она схватила самое острое, что было в меню! Но тогда, значит…

Мэтт почувствовал, что, несмотря на его душевное освобождение, принятие себя и новый сексуальный опыт, освоенный им прошлой ночью, его уши загорелись, точно политые острейшим соусом чили.

Он начал рыться в карманах, разыскивая темные очки.

Глава 44

Максимальный шок

Темпл вернулась в свою квартиру, напевая единственную мелодию, которую она узнала во время мессы: «Сегодня лоза еще в позднем цвету».

Она отперла дверь и шагнула в знакомую благословенную тишину, нарушаемую только тихим шумом кондиционера.

Сегодня этот шум имел эхо, ибо кто там разлегся, точно султан, на светлой обивке дивана, если не его величество Полуночник Луи собственной мурлычущей персоной?

— Ты выглядишь весьма довольным проделанной работой, — заметила она, открывая французскую дверь на балкон и впуская в комнату желтый, как растаявшее масло, прямоугольник солнечного света, сразу согревший старый ореховый паркет.

Она на минутку вышла на балкон и постояла в тени маркизы, наслаждаясь видом цветущих плетей олеандра и изящной металлической мебели для патио — кованый круглый столик и два стула. Идеальное место для завтрака вдвоем.

Было совсем не жарко и все еще достаточно рано, чтобы успеть насладиться воскресным днем.

Темпл неохотно вернулась в комнату, присела рядом с Луи, стараясь не сдвинуть диванные подушки, и погладила кота. Тот поднял свою большую черную голову и посмотрел на нее. Его глаза были полузакрыты, обозначая расслабленность и комфорт — дом, милый дом! Темпл продолжала чесать и наглаживать густой мех, пока мурлыканье не достигло уровня звука работающего пылесоса «Гувер».

— Похоже, период бродяжничества на сегодняшний день закончен, — сказала Темпл. — Очень вовремя. А то я уже начала бояться, что ты покинул меня окончательно.

Глаза Луи закрылись полностью — он повернул голову, подставив подбородок, чтобы она могла почесать под ним. И немножко ниже. Вот так. И еще левее.

Темпл сидела в своей прекрасной тихой квартирке, переполненная впечатлениями, точно черничный оладушек взбитым маслом, и подводила итоги.

Месса оказалась вовсе не такой ужасной, как она боялась. Служба была даже в чем-то вдохновляющей, с этой органной музыкой, пением хора и солнечным светом, падающим сквозь витражные окна церкви Девы Марии Гваделупской цветными пятнами, как в калейдоскопе. Лучше же всего было ощущение, что Мэтт этим утром переступил какой-то порог, отделяющий его от новой жизни, и что он пригласил именно ее сопровождать его в такой важный момент.

Темпл подозревала, что Мэтт с отцом Фернандесом, к тому же, преодолели некий барьер, существовавший между ними, и что это произвело на обоих сильное и радостное впечатление.

У нее самой была куча причин радоваться, — решила Темпл. Она сбросила свои новые, предназначенные для посещения церкви, скромные лодочки и зарылась босыми ногами в длинный ворс белого ковра из искусственной козы под кофейным столиком.

Луи вернулся домой. Мэтт возвращался с ложного пути, на который его толкнуло трудное детство. Работы навалилось столько, что хоть разорвись пополам — между планами нового аттракциона «Подземелье Джерси Джо Джексона» для «Хрустального феникса» и пиар-компанией «Гуляки Луи», открытого Мотыгой Лонниганом в Темпл Бар у озера Мид.

Темпл плюхнулась на мягкие диванные подушки и чуть не замурлыкала вместе с Луи. Он привалился к ее бедру, вытянув хвост на всю длину ее ног и время от времени постукивая им.

И еще, — подумала Темпл вопреки милосердию, которое должно было присутствовать в ней после посещения церкви, — Кроуфорд Бьюкенен был полностью, публично, замечательно посрамлен в своих планах захватить «Гридирон» и унизить ее! А вот — не рой другому яму! Возможно, Кроуфорд не знает об этом… пока что, но он навеки покрыл себя несмываемым позором в свете прожекторов финала. Даже хористки смеялись над его трусостью, а это весьма тяжелая оплеуха для мужчины, позиционирующего себя как Казанову наших дней.

Жизнь хороша, — подумала Темпл, глядя на полностью довольного Луи и совершенно разделяя его чувства.

Жизнь проста.

Жизнь полна возможностей!

Отрицательные персонажи, которые терроризировали «Феникс» в надежде сорвать грандиозный куш, были грандиозно разоблачены и схвачены. Овации, устроенные публикой, свидетельствовали о том, что первое шоу «Гридирона», поставленное Дэнни Голубком, стало лучшим шоу всех времен. Всем вокруг совершенно точно о-о-очень понравился сценарий, переписанный лично Темпл, даже с непредусмотренными вставками в концовке. А Луи опять получил кучу фотосессий для всех местных газет.

Темпл зевнула и поднялась, напоследок погладив Луи еще разок.

Она подобрала свои туфли и покатилась в спальню, скользя по паркету, точно на коньках. Мэтт ждал ее на урок восточных единоборств, и это было вполне справедливо: прошлой ночью она была учительницей, теперь наступила его очередь.

Она нахмурилась, переодеваясь в хламиду, именуемую кимоно, потому что вспомнила, что он укорял ее за пренебрежение групповой терапией, справедливо догадавшись — прямо Шерлок Холмс с его дедукцией! — что она пропустила несколько сессий.

Групповая терапия! Темпл прошлепала босиком в гостиную, чтобы достать ключи из сумочки, которая внезапно сделалась ее воскресной сумкой для походов в церковь — соломенного ридикюльчика, пылившегося в шкафу много месяцев вплоть до сегодняшнего дня.

Ей не нужна никакая групповая терапия. Впрочем, она не возражала против нескольких сессий тет-а-тет кое с кем, заслуживающим внимания. Ее жизнь в настоящий момент вполне наладилась. Даже лейтенант Молина вчера вечером обращалась с ней с почти коллегиальным уважением, а не как обычно — тоном официальным и раздраженным.

Так-так, — подумала Темпл, глядя на Луи, развалившегося на ее диване, примерно в южной оконечности, то есть в районе живота. — Ключи я взяла, кимоно надела… что мне еще нужно?

Она поморгала на яркий дневной свет, струящийся из открытой двери на балкон. Надо ее закрыть на всякий случай. А!..

Темные очки.

В маленькой, непривычной сумочке их не было. Темпл бросила ее на диван и сняла часы. О, Боже, до урока с Мэттом внизу у бассейна осталась всего пара минут!

Куда же она задевала очки? Только представьте себе: буквально вчера разоблачить ограбление века, готовившееся в Лас-Вегасе несколько лет, а сегодня потерять очки в собственной квартире! Не может быть, чтобы несколько промежуточных эпизодов настолько сильно повлияли на ее рассудок… И все же…

Темпл уперла руки в бока.

— Ладно. А ну, выходите, дужки вверх!

Никакого успеха. Нигде в мирном пейзаже гостиной не сверкнул предательский алый контур оправы и темные стеклышки. Может, в спальне? Нет, она никогда их там не оставляла.

— Эй, Луи, признавайся! Куда ты задевал мои очки? Может, загнал под диван?

Она наклонилась и заглянула туда. Три комочка пыли, помада и программа телевидения… четырехмесячной давности. Ого, давненько. Требуется генеральная уборка.

Темпл разогнулась.

— Ну, и где же они?

— Посмотри на балконе, — сказал низкий мужской голос.

Темпл подозрительно взглянула на Луи. Он что, научился разговаривать? Мама дорогая!

Но нет, Луи, конечно, ничего не мог сказать, ни сейчас, ни вообще когда-либо.

Темпл увидела, что нечто заслоняет солнечный свет, падающий с балкона — темный силуэт заставил день померкнуть.

Она подняла голову.

Силуэт заполнял дверной проем почти до самого верха.

— Ты не это искала? — спросил тот же голос, не принадлежащий, разумеется, коту, но не то чтобы совсем не знакомый.

Полуночник Луи был не единственным существом, решившим вернуться к ней.

В гостиную, одетый в пеструю гавайскую рубашку и брюки, с зеркальными очками стиля «авиатор» на носу вошел Макс Кинселла, держа в руках темные очки Темпл.

Хвостик истории

Полуночник Луи умывает лапы

Обычно последнее слово остается за мной. Ну, или предпоследнее. Моя так называемая соавторша настаивает на сохранении ее «законных» привилегий.

Меж тем, в первый раз за все время, мне совершенно нечего сказать.

Дорогие читатели, я, натурально, в шоке, и так же поражен, как и вы, ужасающим поворотом сюжета моих последних приключений.

Я представления не имею, почему вдруг этот персонаж, Макс, решил объявиться, и, более того, почему ему было это позволено, когда именно я являюсь главным героем сюжета и любимцем моей преданной компаньонки, мисс Темпл Барр.

Что касается облика мистера Макса Кинселлы, могу вам сказать, что шокирован до глубины души вульгарностью данного субъекта. Я надеялся, что у мисс Темпл Барр более изысканный вкус. Гавайские рубашки принадлежат гавайцам, и все, больше ни для чего они не пригодны. Разве что для использования в качестве половых тряпок.

Я всегда гордился элегантностью и сдержанностью, присущими моему собственному облику до такой степени, что некоторые обвиняют меня в ношении униформы. Никогда я не был замечен в ношении разных флюоресцентных ошейников, например. Начнем с того, что это вообще одиозное изобретение.

Что до эффекта, который может оказать данное неожиданное возвращение на жизнь и творчество моего окружения, — я даже боюсь его себе представить.

До меня доперло (извините за выражение) во время моих недавних скитаний, что родственные связи не так легко разорвать, как можно было бы подумать. В данный момент я обнаружил, что сам нахожусь в ловушке, в которую нередко попадают яппи. В моем, скажем так, среднем возрасте, когда я уже должен наслаждаться плодами своего труда и непрерывно отдыхать, я оказался зажат в клещи между потребностями и желаниями двух поколений — моего предка, то есть отца, и потомка — то есть весьма активной дщери. Насчет хваленого папаши все нормально, я не считаю Гуляку Луи таким уж противным родичем, по крайней мере, пока он держит дистанцию и не сует свой нос и лапы на мою территорию, которой является весь Лас-Вегас. Я могу уступить ему окрестности Темпл Бар. Но Темпл Барр (обратите внимание на двойное «р»!) и ее окрестности — моя личная, эксклюзивная территория, и это касается наглых пришельцев любого вида, в том числе и двуногих!

Теперь, что касается персонажа, в настоящее время известного под кличкой Полуночница Луиза. Я не в восторге.

Я не в состоянии в одиночку удержать слепых безумцев в «Хрустальном фениксе» от униженного падения к лапам этой весьма напористой штучки. И также не в силах запретить ей именовать себя Полуночницей Луизой, а другим — называть ее этим именем, слишком похожим на мое, чтобы это не вызывало у меня дискомфорта.

Однако, я не обязан радоваться вопиющей наглости и жадности, с которой эта выскочка захапала мою территорию в «Фениксе» и даже мое собственное имя.

А теперь — полюбуйтесь — еще один наглец оскорбляет саму атмосферу в моем собственном доме своей рубахой, которая выглядит так, точно ее сшили из платья Электры Ларк! Я намеревался посвятить моих многочисленных поклонников в тонкости предыдущего приключения, чтобы добавить изюминку в повествование и поделиться сложными выводами моего изощренного ума, которые привели меня к очередному триумфу. Но теперь я слишком расстроен, чтобы обсуждать процесс дедукции.

Размышления, которыми я занят в настоящий момент, приводят меня к выводу, что мисс Темпл Барр в ближайшие пять минут получит хороший урок общения с голосами из прошлого, то есть наглыми призраками, стремящимися сунуть свои давно отсутствовавшие носы в ее новые романы и связи.

Сомневаюсь, что ей это понравится больше, чем мне, однако будет только справедливо, если компаньоны совместно понесут и этот крест.

Кэрол Нельсон Дуглас отмазывается

Что ж, принимая во внимание то раздражение, в котором Луи пребывает по поводу последних событий, все могло быть и хуже. Например, я могла бы взять и ответить на его обычное ядовитое послесловие.

Хочу заверить, что он с течением времени оправится от шока, и у него еще будет что сказать по поводу Фокусника Макса и др. в следующей книге.

Чтобы избежать быть снова втянутой в очередную полемику с Луи, я промолчу. Порой в своем творчестве писателям приходится сотрудничать с яркими, но неуправляемыми персонажами, которые так и норовят загрести себе все бонусы.

Слишком часто моя редкая возможность поделиться профессиональными планами с читателем бывала испорчена едкими комментариями Луи. Так что я воспользуюсь моментом, чтобы ответить на главный читательский вопрос: «Сколько жизненной правды в ваших книгах?».

Оставив в стороне неизбежное вмешательство Полуночника Луи, я, в свою очередь, многое беру из своей собственной жизни. Например, в течение долгого времени я писала сатирические скетчи для «Гридирона» в штате, где тогда жила.

Когда я впервые что-то сочинила для местного «Гридирона», я только что закончила колледж и изредка печаталась в ежедневных газетах. Увидев объявление с призывом написать скетч, я откликнулась на него, не имея понятия о том, что этот призыв не касался тех, кто не работает журналистом (и, тем более, он не касался женщин). Мое наивное нахальство, глупая попытка проникнуть в закрытое сообщество в те безвозвратно канувшие старые добрые времена, так поразило устроителей, что они пригласили меня на послепремьерный ужин, хотя мой скетч и не был принят. Им просто хотелось на меня посмотреть.

Я была единственной женщиной на этом ужине, кроме парочки жен устроителей, и так получилось, что мне пришлось сидеть за столом рядом выпускающим редактором газеты, в которой я печаталась. Когда я сказала ему, что хочу быть журналистом, он предложил мне пройти «репортерский экзамен» в отделе кадров.

Я послушалась, и обнаружила, что этот экзамен жестко ориентирован исключительно на мужчин. Тестировались, например, знания спортивных правил — включая лакросс[118]. Даже вопросы по искусству фокусировались на тех направлениях, которые я считала мужскими — архитектура и музыка, а литература и изобразительное искусство не присутствовали вовсе. Естественно, я не получила блестящей оценки. Зато вышла далеко за пределы оценочной шкалы по части «мотивации». Так что через несколько месяцев, спасибо поддержке редактора, я стала работать репортером на полную ставку, несмотря на отсутствие журналистского образования.

По-прежнему меня не пускали в шоу «Гридирона». Просто потому, что женщинам это было не положено. В древних шестидесятых женщинам было «не положено» участвовать во многих мероприятиях и событиях. Даже женщин-политиков, которых грубо высмеивали в скетчах «Гридирона», на само представление не допускали. Поскольку я писала сатирические скетчи в школе и колледже, я не собиралась бросать это дело из-за того, что меня не пустят посмотреть шоу, для которого я стараюсь. Так что я продолжала бомбардировать местные и общенациональные комитеты «Гридирона» своими сценариями, которые неизменно возвращались ко мне с редакторской пометкой: «Жестче». Читай: грязнее.

Вы можете себе представить, какого сорта шоу они устраивали?.. Впрочем, через два года я стала единственной женщиной, которой было официально позволено участие в шоу «Гридирона» вместе с сотнями мужчин — политиков, бизнесменов, глав медиа. И тогда я узнала, что это были за шоу.

В конце концов, женщинам все же разрешили посещать представления, потому что продажи билетов падали, а подготовка шоу обходилась недешево. Когда прибыли под угрозой, любые железобетонные правила лопаются, точно гнилая резинка для волос.

Знак того, что я успешно внедрилась в «Гридирон», пришел с неожиданной стороны. На одном из представлений сидящий по соседству пьяненький исполнительный директор, наклонившись ко мне, произнес: «Это ужасно, что такая юная леди должна слушать все это!»

«Слушать?! — ответила я в полном изумлении. — Да я это написала!»

В следующие два года я стала первой женщиной-директором нашего местного «Гридирона». Этот год был отмечен несколькими событиями, случившимися впервые: первое сатирическое мультимедийное слайд-шоу, первый передвижной ансамбль (голубой вагон на колесиках) и еще в подготовке шоу впервые приняли участие сорок человек, вместо обычных восьми инсайдеров.

Все это не вызывало восторга у старшего поколения — примерно так же, как Полуночница Луиза у Полуночника Луи.

После окончания представления мой коллега подошел к нам с мужем, чтобы сообщить, что «настоящее классическое шоу «Гридирона» — это то, в котором директором был он, и сценарий которого написал он — сам от корки до корки — за шесть недель. Что ж, через пару лет, когда этот образец скромности снова стал директором, «Гридирон» тихо умер. Любой общественный проект, приспособленный для ублажения тщеславия нескольких человек, обречен.

Я больше не пишу сатирических скетчей. Мне это сделалось не нужно с тех пор, как я стала писательницей — литературная работа позволяет мне выдумывать все (или почти все), что я захочу. Выдумка поистине удивительней правды.

Уж поверьте мне.

Примечания

1

Хуцпа (идиш) — сверхнаглость.

2

Мохаве — от названия индейского племени, пустыня в штатах Калифорния и Невада, где расположен Лас-Вегас.

3

Багси Сигел — Бенджамин Сигельбаум, легендарный бандит, выходец из семьи русских евреев-эмигрантов Макса Сигельбаума и Жени Рихенталь, основатель игорного бизнеса в Лас-Вегасе.

4

«Lace and Lust» (англ.) — «Кружева и похоть», название стриптиз-бара в Лас-Вегасе.

5

Gridiron (англ.) — футбольное поле, а также решетка для гриля.

6

Аппиева дорога — античная дорога Рима, проложенная в 312 году до н. э.

7

Лима — столица республики Перу.

8

Правило Миранды (Miranda rights) — права задержанного, зачитываемые в момент ареста.

9

Игра слов: фамилия Мэтта Devine отличается от «divine» (англ.) — божественный — только на одну букву. А «devotion» — преданность.

10

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам…»(Евангелие от Матфея,7:7)

11

В западной христианской церкви Адвент (Рождественский пост) сопровождается ежедневным открытием одного окошечка в специальном календаре.

12

Отшельники в пустыне, как известно, питаются акридами и медом. Акриды — это саранча.

13

Стрип — район Лас-Вегаса, в котором сосредоточены отели, казино и бары.

14

Экзорцизм — изгнание бесов.

15

Коп (жарг) — полицейский.

16

Баст, или Бастет — древнеегипетская богиня с головой кошки. Центр ее культа — город Бубастис, расцвет которого приходился на X–VII вв. до нашей эры.

17

Судебные инны — традиционная форма организации адвокатского сообщества в Англии, юридические корпорации: Линкольс-инн, Грейс-инн, Миддл-Темпл и Иннер-Темпл.

18

На самом деле, существует еще, по крайней мере, одно место, называемое Темпл Бар — район в Дублине, славящийся обилием алкогольных заведений и довольно злачный.

19

Сандвич-борды (Sandwich boards) — рекламные щиты в человеческий рост, вешающиеся на спину и грудь.

20

Твин Сити — область Миннеаполис/Сент-Пол, включающая столицу штата Миннесота. Считается центром искусств Верхнего Среднего Запада.

21

«Восьмерка» — черный шар в бильярде, при игре в пул. Ставится в центр пирамиды; его удачное забивание означает выигрыш даже в безнадежной партии. Биток — белый шар, которым ведется игра.

22

Самсон — мифический богатырь, сила которого заключалась в его длинных волосах.

23

Намек на сотворенное Христом чудо окормления толпы двумя хлебами и двумя рыбами.

24

Парис в древнегреческом мифе должен был вручить яблоко самой совершенной из богинь.

25

«Que sera, sera!..» (франц) — «Будь что будет» — строчка из популярной песни легендарной кинозвезды Дорис Дэй.

26

Странствующий голубь (passenger pigeon), или дикий голубь — вид птиц, прежде один из самых многочисленных в мире, а ныне почти истребленный.

27

«Уолден или жизнь в лесу» (Walden; or, Life in the Woods) — книга американского поэта и мыслителя Генри Торо об эксперименте по изоляции от общества и жизни в лесной хижине на берегу Уолденского пруда в Массачусетсе.

28

Возлюбленная нами, как никакая другая возлюблена не будет! (лат.)

29

Халиль Джебран (1883–1931) — выдающийся арабский философ, поэт, художник и писатель. Его книга «Пророк» переведена более чем на сто языков.

30

Scoop (англ.) — сенсационная новость.

31

Игра слов. Crap (англ.) — дерьмо.

32

«Касабланка»— прославленный американский фильм 1942 г., любовная драма.

33

Джимми Дюранте — известный американский актер и композитор, снимался в жанре мюзикла и комедии.

34

Bête noire (франц.) — черный зверь, чудовище.

35

«As Time Goes By» — песня из фильма «Касабланка».

36

Сестры Эндрюс — американское вокальное трио 30–40-х г.г.

37

Джоан Кроуфорд — американская актриса немого кино.

38

Коул Портер — композитор, один из немногих, писавших тексты к своим песням. «Начало танца» («Begin the Beguine») — одно из его самых известных произведений.

39

«Someone to Watch Over Me» — песня Фрэнка Синатры.

40

Искаженное «Пришел, увидел, победил» (лат.) — Veni, Vidi, Vici

41

Морской огурец — голотурия, вид съедобного моллюска. Благодаря своей фаллической форме занимал особое место в древнекитайской медицине.

42

Бетти Дэвис — одна из самых знаменитых американских актрис. Своего первого «Оскара» получила за роль алкоголички в фильме «Опасная».

43

Вудсток (Woodstock) — знаменитый рок-фестиваль 1969 года.

44

Китти и Гленда — см. «Кошачья лапа» Кэрол Нельсон Дуглас.

45

Поллок, Пол Джексон — американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма.

46

Нэшвиль — горд на юге США, столица музыки стиля «кантри».

47

Фронтьерсмен — страж границ.

48

Генерал Джордж Паттон — американский главнокомандующий танкового корпуса во время II Мировой войны.

49

E.T. (от англ. ExtraTerrestrial) — герой знаменитого фильма Спилберга «Инопланетянин».

50

Темпл намекает на круги ада, описанные Данте.

51

Quoter (англ.) — четверть, монета в двадцать пять центов, четверть доллара.

52

«Mario Brothers» — компьютерная игра компании Nintendo.

53

К. С. Льюис — британский писатель, богослов, автор «Хроник Нарнии».

54

Г. К. Честертон — английский теософ, журналист и писатель.

55

«Семиярусная гора» (англ. The Seven Story Mountain) — книга Томаса Мертона, монаха-трапписта, католического писателя и поэта.

56

«Маленький принц» — книга французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери.

57

Ролло Мэй — американский экзистенциальный психолог и психотерапевт.

58

Айрис Мердок — английская писательница и философ; Ромен Роллан — французский писатель, лауреат Нобелевской премии; Сьюзан Ховач — английская писательница, автор детективов.

59

Mea culpa, mea maxima culpa (лат.) — «Моя вина, моя величайшая вина», — формула покаяния католиков с XI века.

60

«Knock, knock, knocking at Heaven’s door…» — строчка из песни Боба Дилана.

61

Rene Lalique — выдающийся французский ювелир и стеклянных дел мастер, представитель ар-нуво. После его смерти фирму «Lalique» возглавил его сын, а затем внучка.

62

Имеется в виду знаменитый певец Элвис Пресли.

63

IRA — ирландская национально-освободительная организация, цель которой — война за независимость Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

64

Pee Wee Herman — комический персонаж американского телевизионного шоу 1980-х годов.

65

Генерал Шерман — американский генерал времен гражданской войны 1861–65 гг., печально прославившийся своей тактикой «выжженной земли».

66

Дороти — героиня сказки Ф. Баума «Волшебник страны Оз» (в пересказе А. Волкова — «Волшебник Изумрудного города»), унесенная ураганом в Волшебную страну.

67

Маримба — музыкальный инструмент, но также и африканский народный танец.

68

Эвердьюпойс (от фр. avoir de pois) — система весов, в основе которой лежит фунт.

69

Четвертое июля — День независимости Америки, общегосударственный праздник.

70

Имеется в виду знаменитая девочка-актриса Ширли Темпл.

71

Басби Беркли — американский режиссер и хореограф. Известен постановкой масштабных танцевальных шоу с большим количеством участников.

72

Pièce de résistance (фр.) — основное блюдо, гвоздь программы.

73

Deus ex machina (лат.) — буквально: «бог из машины», неожиданная развязка.

74

Цитата из сказки «Джек и бобовый росток». Перевод М. Калягиной-Кондратьевой.

75

Завершающая фраза Вивьен Ли в роли Скарлетт О’Хары в фильме «Унесенные ветром».

76

Одна из самых популярных в Америке цитат из «Унесенных ветром» — реплика Ретта Батлера: «Frankly, my dear, I don't give a damn»

77

Chamois (фр.) — замша.

78

«Зимняя сказка» — роман о Нью-Йорке в жанре магического реализма, написанный американским журналистом и писателем Марком Хелприном.

79

Доппельгангер — в литературе эпохи романтизма — демонический двойник.

80

«Работать на земле» — специфическое выражение служб охраны правопорядка, означающее «расследовать преступления на местах».

81

Секуляризация (лат. saecularis — мирской, светский) — изъятие из церковного ведения и перевод в мирской статус.

82

Лимб — преддверие ада.

83

LVPD — полицейский департамент Лас-Вегаса.

84

Буквально: «голубое настроение», депрессия.

85

Джин Келли — звезда Голливуда 1940-х–50-х г.г., актер, певец и хореограф.

86

Мондрейн — французский художник-импрессионист.

87

Vice versa (фр.) — наоборот.

88

Копикэт, copycat (англ.) — подражатель.

89

Баньши — злой дух в английской мифологии.

90

Луи имеет в виду знаменитую Плотину Гувера (Hoover Dam).

91

Nom de guerre (фр) — вымышленное имя, псевдоним.

92

Wash (англ.) — стирка, отмывка, волна, накатывающаяся на берег.

93

Boulder (англ.) — большой камень, валун.

94

Hoover vacuum (англ.) — Пылесосы «Гувер», торговая марка. Hoover Dam, разумеется, названа так не в честь пылесоса, а в честь президента Гувера.

95

Филлис Диллер — американская комедийная актриса, играющая, в основном, роли растрепанных домохозяек.

96

Гуляка Луи употребил выражение «Bounding Maine» в поэтическом смысле — «зыбь морей», а Полуночник Луи воспринял это в качестве названия корабля. Большинство тяжелых кораблей в Перл-Харборе носили названия штатов — «Пенсильвания», «Аризона» и т. д., а Main (англ.) — название штата Мэн. Одно из значений слова Bounding — ограничивающий, пограничный.

97

Жантильный («смесь французского с нижегородским») — нежный, деликатный.

98

Константин Бранкуши (Бранкузи) — французский скульптор-авангардист.

99

Старая актерская примета — пожелание «сломать ногу», нечто вроде «ни пуха, ни пера».

100

«Вип» — VIP — особо важная персона.

101

Луи соединил вместе «апокалипсис», «апоплексию» и «эпилепсию».

102

Сесил Блаунт де Милль — американский кинорежиссер, создатель зрелищных фильмов с большими батальными сценами и роскошными интерьерами.

103

Компрене? (иск. фр. сomprenez) — понимаете?

104

Хуан Вальдес — собирательный образ колумбийца, придуманный в 1959 году для рекламы кофе, человек с осликом, груженным мешками.

105

Крыса (жарг.) — вор, крадущий у своих, нечестный человек, преступник.

106

Стив Уинн — американский миллиардер, создатель большинства знаменитых отелей-казино в Лас-Вегасе.

107

Джеральдо Ривера — американский журналист, вскрывший в 1986 году в прямом эфире сейф знаменитого мафиози Аль Капоне.

108

Аллюзия на сказку «Гензель и Гретель», где заблудившиеся дети вернулись домой по хлебным крошкам, которые бросали по пути.

109

Deus ex machina (лат.) — буквально «Бог из машины», театральный термин, введенный Горацием, элемент сюжета античных трагедий, Бог, который появляется на сцене внезапно, посредством механических приспособлений, и растолковывает происходящее.

110

Токсидо — смокинг.

111

Фред Астер (Фредерик Аустерлиц) — знаменитый американский актер, танцор и хореограф, звезда Голливуда 30–70 гг.

112

Черная вдова — вид паука, убивающего самца после акта любви.

113

Чарли Чан — полицейский детектив, придуманный Эрлом Биггерсом в 1923 году, персонаж книг и фильмов.

114

Такерия — ресторан мексиканской кухни.

115

Скарлетт О’Хара — героиня романа М. Митчелл «Унесенные ветром».

116

Кларк Гейбл — знаменитый актер, исполнитель роли Ретта Батлера в фильме «Унесенные ветром».

117

Temple of Doom (англ.) — Храм погибели.

118

Лакросс — командная спортивная игра с клюшками и мячом.

Content

Кэрол Нельсон Дуглас
Кот в малиновом тумане

Пролог: Герой в львиной шкуре

Глава 1 Благословенны чада и твари бессловесные

Глава 2 Толпа благословленных чад и бессловесных тварей

Глава 3 Мрачное паломничество

Глава 4 Полуночник Луи спасает свою душу

Глава 5 Большое количество Темпл

Глава 6 Несовершенное прошлое

Глава 7 Que sera, sera!..

Глава 8 Телефонный мошенник

Глава 9 Роман с трутнем

Глава 10 Тревожное настоящее

Глава 11 Рояль в кустах…

Глава 12 …или Молина на сцене

Глава 13 Veni, Vidi… Вито

Глава 14 Игра в убийство

Глава 15 Несуразный свидетель

Глава 16 Вандал

Глава 17 Падшая девушка

Глава 18 Откровение от Матфея

Глава 19 Наедине с телефоном

Глава 20 Фальшивка

Глава 21 Несанкционированное приземление

Глава 22 На сцене — сатира!

Глава 23 Озерный Луи

Глава 24 Бывший отец

Глава 25 Полуночник Луи попадает впросак с Икоркой

Глава 26 Старый матрац короля

Глава 27 Какой еще Луи?

Глава 28 Старые связи

Глава 29 Призрачный шанс

Глава 30 Ах, что это был за номер!

Глава 31 Кунг-пф-пф-фу

Глава 32 Исповедник на доверии

Глава 33 Тяжелый рок

Глава 34 Жертва «Гридирона»

Глава 35 Айс-капада Полуночника Луи

Глава 36 Репризы вне сцены

Глава 37 Полуночное открытие

Глава 38 По кошачьему следу

Глава 39 Побег с вознесением

Глава 40 Последний поклон Луи

Глава 41 Полуночная вечеринка

Глава 42 Искушение Темпл

Глава 43 Всеобщее благолепие

Глава 44 Максимальный шок

Хвостик истории Полуночник Луи умывает лапы

Кэрол Нельсон Дуглас отмазывается

Примечания