Сотник Лора Морисовна

След Махно

Лора СОТНИК

СЛЕД МАХНО

(Из истории Славгорода)

Напуганные последними страшными событиями, славгородцы боялись ночей. В пору разгула махновщины жизнь человеческая ничего не стоила и ни от кого не было ей защиты. Чуть ли не каждое утро приходили известия о грабежах. Налетая черной тучей, бандиты врывались в дома и забирали у людей все до последней нитки. А то и хуже случалось — ни за что убивали зажиточных мужиков. Конечно, не нарочно, просто те погибали при допросах с пристрастиями, где от них пытались выведать правду о «спрятанных сокровищах». Какие сокровища? Все давно уже и найдено и отобрано. Но сдуревшим от алчности махновцам этого не докажешь!

Еще помнился пожар на усадьбе Миргородского, безбожно сожженного в августе прошлого года, в день его рождения самим бесноватым Нестором, которого не зря недавно объявили вне закона. Думалось нормальным людям, что лиходей после этого хоть на время присмиреет. А там, даст Бог, что–то на фронте переменится: укрепятся белые в своих позициях или красные придут и введут твердую власть. Какая разница, кто будет править? Власть — это погода, ни больше ни меньше. Лишь бы она установилась наконец да была надежной. А люди при любой погоде приспособятся жить. А вот без власти никак нельзя — без власти тут же нечисть заводится, батьки разные бесчинные появляются, самозванцы возникают — алчба пасть зубастую разевает. И все не на жизнь это. Так как же без власти?

Опасные это дорожки, если божественную данность ставить под сомнение. Чего только теперь ни говорят пустобрехи, каких глупостей от них ни наслушаешься! И речь не о митингах, на которых глотку дерут те, кому это за страх велено или за монету звонкую. Речь об обывателях. Далеко ходить не надо, взять Цетку Григорьеву, заказчицу и постоянную клиентку, а заодно и шлендру этого проклятого выродка — не дура, казалось бы… Так она считает, будто власть рождает паразитов, а потому ее надо истребить. Говорит, ее Махно этому научил, который с самим Троцким якшается — не шутка. Так, по мнению Нестора, ни белые и ни красные не имеют права существовать, потому что они за власть как таковую. Значит, опять же — за паразитов.

Недавно, по слухам, распинался он на каком–то сборище в Большом Токмаке, агитировал мужиков вливаться в его отряды и среди населения сеял все ту же разрушительную смуту да анархию. Ну ясно, он стремился руки себе развязать, чтобы никто не удивлялся его выходкам, а не понимает того, что тогда уж и его власть заодно надо послать коту под хвост. Потом еще в Софиевке на крестьянском съезде воду мутил…

К сожалению, народец любит ухарей да забияк, полагая, что те к ним, кого они просвещают рьяно, не доберутся, что других утеснять будут. Эхе–хе…

А сам–то он кто, этот Махно? Ведь он постоянно то к белым бежит, то к красным примыкает: то за сильных воюет, то против слабых сражается. Значит, чужой властью пользуется и свою пользу выколачивает. Известно, на уме у него одно — ободрать тот самый народ, который его слушает, разинув рот, хапнуть побольше нажитого им добра–злата да вовремя слинять отсюда. Хоть бы его Господь скорее унес в нелегкие края!

Славгородцы давно знают не с лучшей стороны этого Нестора — смутьяна и самого никудышного человека. Но пусть славгородцы пристрастны, пусть Нестор, сиживая в кандалах, поумнел ни с чего… но кто он есть перед остальным миром? Кто его просил о защите, кто передал ему такие права — Бог, царь или люди? Да никто его не просил и никто не поручал!

Приперся домой, ошалевший от радости, что на свободу вырвался, и начал свои порядки наводить. Ну чья корова мычала бы?! Бахвалится, что именно он защитит крестьян от деникинцев и не даст помещикам издеваться над ними, а о том помалкивает, как именно он это устроит. Разве не власть применит? Конечно, власть — только преступную, незаконную, насильственную, своевольную. Интересно, кого он пытается обвести и оставить с носом? Неужели люди не видят, что он–то как раз и есть самый настоящий паразит и вредный элемент?

Диву даешься, некоторые активисты мечтают жить в безопасности и при этом не хотят власть над собой иметь. Чудеса! А кто же им обеспечит эту безопасность? И как — если без власти? Если толпу оставить без присмотра, то сразу появляются такие, как Махно — и не власть, но и не защитник, а грабитель и убийца, диктующий свою волю дурной силой. Ешьте его с маслом. Нет уж, власть нужна для порядка и мира.

Но куда там, кому что сейчас докажешь… А между тем в округе снова пошли беспредельные преступления.

Александра Сергеевна сокрушенно покачала головой от своих сбивчивых невеселых мыслей и насторожилась, что–то учуяв чутким ухом. Затем встала и направилась в залу, чтобы посмотреть в окно. Оттуда открывается вид на улицу, а ей послышалось, что к их воротам подъехал тарантас. Она отложила шитье, воткнула иголку в отворот блузки, обмотала вокруг нее нитку, чтобы закрепить и не потерять, и торопливо задвигалась. Действительно, за воротами стояла легкая на помин Цетка Григорьева. Одной рукой она и вальяжно закрепляла на конопривязи вожжи своей двуколки, а другой прижимала к груди объемистый пакет, видимо, с отрезами на наряды. Два норовистых коня нетерпеливо дергали головами, будто досадовали, что на короткой дистанции им не дали размяться, поиграть мускулами. Ну ничего, вот у Цетки случится хорошее настроение — побегают тогда они по селу, пыль поднимая. Это она любит… Еще гармониста с собой прихватит…

Поспешая на свое место, Александра Сергеевна не удержалась и остановилась у зеркала, недавно подаренного мужем. Из дальних странствий привез, дорогое — в серебряной оправе. Она перевела взгляд с оправы на гладь зеркала, посмотрела на себя — ах, хороша! Хоть и четвертый десяток разменяла, двоих уже родила, а не потеряла ни стройности, ни свежести.

Правда, очертаниями лица она больше азиатка, чем европейка… Но зато как бела кожей! Как чертами пригожа! Сколько резной тонкости и безупречности в форме носа, сколько плавности в мимике, изысканности во всем облике! А как подкупающе доверчиво открыт взгляд ее ореховых глаз под высокими бровями! Ничего, что покаты плечи, бедра тяжеловаты, ступня широкая… Кто это видит, если в целом она так благолепна — первая красавица на всю губернию!

— Кто там, — послышался голос Аграфены Фотиевны, которая, свешивая голову с печи, ждала ее возвращения в раскройную. — Не Павлуша ли? Ему обедать пора, Саша. Ты не забыла?

— Нет, мама, не забыла, — ответила Александра Сергеевна. — Скоро будем обедать. А Павлуша как приехал, так с тех пор в огороде возится. И что он там делает? Рабочих позвать не хочет… Роет и роет…

— Кого же ты в окно увидела?

— А-а… Да это Цетка прибыла, — сказала Александра Сергеевна, — беспутница.

— Опять новые наряды понадобились, — буркнула больная и привычно закашлялась. — Господи, доживу ли я до светлых дней? — запричитала она. — Что за время пришло, что за время…

Александра Сергеевна вышла из залы, пересекла коридор и заглянула в мастерскую, где работали модистки.

— Девчата! — крикнула, подойдя к двери и заглядывая туда. — Настя, ну–ка быстро встретить клиентку и провести в примерочную! Фекла, приготовь чаю из свежего привоза! Угощать будем. А ты, Уля, чего в доме сидишь? Бери детей и иди в сад, на воздух.

— Жарко там, — запричитала Ульяна, — будто здесь не воздух…

— В беседку иди, там сквознячки гуляют, — строго продолжала хозяйка. — И быстро мне!

Когда, выдержав приличное положению время, Александра Сергеевна зашла в примерочную, где принимала посетителей, Цетка нервно ходила по комнате, держа в руках какие–то шуршащие бумаги. Время от времени она в них заглядывала, что–то прочитывала и капризно фыркала.

Цетка тоже была красивой, но что–то мешало назвать ее красавицей. Причем сразу и не поймешь, чего именно ей не хватает, подумала Александра Сергеевна, глядя на подругу своей юности и, видимо, непроизвольно сравнивая ее с собой. Цетка обладала одной редкой и неожиданной особенностью для людей незнатного происхождения — она была грациозной. На нее хотелось смотреть. Среднего роста, тонкая в кости, с правильными и приятными чертами лица, с гордо посаженной головой, она казалась высокой, спесиво глядящей на мир, копошащийся у нее под ногами. В остальном облик ее отличался мягкостью и светлостью, какой–то неизъяснимой тихостью, отчего человеку с грубым вкусом мог показаться сероватым, как у мышки.

Но только облик, ибо каков был нрав у этой «тихой мышки»! Закрутила голову Нестору, обирает его не хуже жены. С песнями и размахиваниями руками разъезжает по округе на тарантасах, что аж пыль клубится. Гарцует по селу на лучших конях, дурачится, устраивает показательные купания в молоке, куда сбегаются мужики и ребятня со всей округи, а женщины, плюясь и понося беспутницу, разгоняют их лозинами.

Но как ее заметил Нестор? Впрочем… понятно как — Александра Сергеевна все помнит.

Все трое, Александра, Светлана и Нестор, были ровесниками, 1888 года рождения. И могли бы не встретиться, так как жили в разных концах села, но их свело посещение усадьбы Миргородского. Саша приходила туда помогать маме Аграфене Фотиевне, работавшей портнихой. Красивенькая Света, дочь одной из поварих, сызмалу приглашалась барином обслуживать столы во время балов и просто приема гостей, фактически она украшала собой праздничный зал. А Нестор иногда забегал на барскую конюшню, чтобы поиграть с лошадьми. Ему нравилось купать их и водить в ночное. Так все и познакомились, то в одном, то в другом углу встретившись.

Саша тогда даже мысли не допускала, что Нестор приезжий. Но оказалось, что он гостит тут у двоюродного деда, а сам — из Гуляйполя. Мальчишка еще в младенчестве остался без отца, родных дедов тоже рано лишился. А братья что? Они не в счет — сами еще дети. Поэтому и тянуло его к единственному в роду взрослому мужчине, материному дядьке. Он считал его дом своим, потому что фактически вырос там — такую помощь тот оказал вдовой племяннице, поднимающей ораву пацанов.

Особенно Нестору нравились дедовы рассказы о казаках, об их вольнице в Запорожской Сечи, о походах на всяких врагов поганых. Неизвестно, был ли рассказчик казацкого роду или нет, но мнить себя потомком этих забияк ему нравилось. Каждому человеку хочется быть наследником сильных людей, богатых традиций, широких просторов — это держит его на земле. И в этом смысле дед Онуфрий, конечно, прав был, даже если сочинял для внука свои героические небылицы. Он утверждал, что его фамилия пошла оттуда, мол, его предок–казак был такой сильный, что в драках всех побеждал.

Ненормально головастый подросток, отчего его тщедушная внешность казалась совсем худосочной и хилой, всем существом замирал, от стариковских побасенок, когда дед Онуфрий брал его с собой на мужские посиделки к Григорию Ивановичу Самусенко и он там их слушал. Ему казалось, что, наслушавшись их, он сам становится сильнее и ловчее, непримиримее к врагам, неуязвимее. Но не так уж ему это и казалось! В определенном смысле так это и было. Если телом от дедовых слов он и не укреплялся, то нрав в себе воспитывал неукротимый, вспыльчивый, злопамятный и жестокий. Не умел покоряться ни людям ни обстоятельствам, не хотел терпеть чужого превосходства. И сколько мать ни пыталась пристроить его на работу к купцам, служить в магазинах, из этого ничего не получалось. Нестора отовсюду выгоняли за непокорность, неумение приносить пользу людям, за ненависть к обучению и к учителям.

— Покорный теленок две матки сосет, — сказала однажды мать с укором, когда Нестор остался без работы. — Надо уметь ладить с людьми.

— Я без покорности у маток молоко заберу! — выкрикнул ее неуживчивый сын и метнул на мать такой злобный взгляд, что той стало страшно, будто не человека она родила и растит, а дьявола ненавистного.

Вот и отправляла его к родственникам иногда, чтобы хоть там на него повлияли.

Жил дед Онуфрий Передерий, местный шорник, на западной околице села. Со своим закадычным собеседником Григорием Ивановичем Самусенко, главным барским конюхом, человеком невиданной физической силы, был дружен с детства. Видя любовь Нестора к лошадям, он попросил друга позволить мальцу бывать на конюшне. Григорий Иванович согласился, так как был любимцем хозяина и иногда своевольничал по пустякам. А почему был любимцем?

Дело было так. Однажды под вечер Валериан Семенович Миргородский вывел Вихря, своего любимого коня, во двор, чтобы размять перед прогулкой. Сам–то он был слегка простужен, а тут ему показалось, что и конь не в порядке — нервничает и капризничает. Но мало–помалу Вихрь, вроде, разгулялся и повеселел. Впечатление это оказалось, однако, обманчивым: едва Валериан Семенович попытался оседлать Вихря, как тот словно взбесился — взбрыкнул, сбросил его с себя и накинулся на поверженного с поднятыми копытами. Выглядел Вихрь при этом страшно: глаза выпучены и налиты кровью, зубы ощерены, движения резкие и агрессивные. А как угрожающе он ржал — не передать! Он обязательно убил бы хозяина, если бы тут не случился Григорий Иванович. Конюх перехватил и натянул поводья, а потом так сильно оттолкнул коня в сторону, что тот упал на колени и как–то сразу захрипел и очнулся.

— Это героизм… героизм… — поднимаясь, шептал изумленный невиданной силой конюха Валериан Семенович. Напуганный конем до смерти, почти расставшийся в мыслях с жизнью, он, конечно, радовался спасению. Но в несказанно большей степени был впечатлен, потрясен, сражен богатырством человека, который так сильно он него зависел, которого он привык считать большим ребенком. — Героизм… Ты спас меня, Григорий. Ты настоящий герой[1].

— Не подходите к нему, барин! — закричал Григорий Иванович, прижимая голову коня к земле и не реагируя на похвалы. — Уходите!

Он отпустил коня только тогда, когда барин далеко ушел с территории конюшенного двора.

Все думали, что после этого от Вихря избавятся, и уже заранее оплакивали его, такого умного и чуткого коня, такого красавца. Но Валериан Семенович не спешил суд вершить. Он пригласил Колодного Назара Герасимовича, ветеринара, известного за пределами села своей ученостью и опытностью, и попросил дать заключение — что случилось с конем. Тот провел изучение вопроса: обследовал коня и его хозяина, выведывал все детали того злополучного периода, что было в нем необычного и нового… Трое суток потратил на эту работу, на беседы и опросы. И оказалось, что Валериан Семенович в тот день употребил новый парфюм, который не понравился коню.

Конечно, парфюм пришлось выбросить, Вихря сначала лечить и определить на двухмесячный отдых на природе, а затем передать в пользование Григория Ивановича, к которому после происшествия конь начал относиться удивительно тепло. Как будто именно его считал своим спасителем от неминуемой расправы за посягательство на жизнь хозяина. А Григорий Иванович воспринял жест хозяина как подарок.

Вот по его–то, Григория Ивановича, попустительству и допускали неказистого и вредного отрока Нестора к лошадям, дабы подсластить сиротскую долю. Хотелось мужикам сообща сделать из мальца хорошего человека, ведь говорят же, что общение с животными делает человека мягче и благороднее.

Кстати, тут же Нестор познакомился и с Назаром Герасимовичем, когда тот производил сезонные осмотры лошадей. Неулыбчивый, рассыпающийся умными шутками ветеринар, которого как волшебника слушались кони и вокруг которого по–конски ржали люди, хватаясь за животы, бесповоротно покорил парня. И эта симпатия со стороны Махно была одной из немногих в его жизни, отличающихся стойкостью и искренностью. А это значит, что Махно не требовал взаимности и не обязывал понравившегося ему человека принадлежать и служить ему одному. Назар Герасимович всегда оставался для Махно свободным человеком, вне понятий «преданность» и «измена». Даже во времена самой жестокой махновской тирании Назара Герасимовича не преследовали за то, что он мог служить белым или красным. Других за это расстреливали, а Колодному все разрешалось.

И вот однажды Нестора увидел на конюшне Валериан Семенович. Пожалуй, он бы не обратил на него внимания, мало ли тут ребятни крутится и все — чьи–то дети. Но он ненароком услышал слова этого подростка, от которых буквально остолбенел — вычесывая щеткой коня, тот вроде в шутку крайне неуважительно отзывался о власти царя и о его божественной персоне, называл помещиков кровопийцами и врагами крестьян, которых надо безжалостно искоренять, обещал, что станет казаком и всех паразитов порубит саблей. Короче, вел разговоры хоть и детские, но опасные и попахивающие революцией. А вокруг разглагольствующего наглеца уже собирались любопытные слушатели, обступали его вокруг, одобряюще подсмеивались.

— Чей это ребенок? — спросил Миргородский у одного из ездовых, увидев, что отходя от компании, тот потрепал его по вихрастой голове. Видно, что знал.

— Так я что? — начал оправдываться ездовой, словно пойманный на предосудительном поступке. — Это… его Самусенко привел, ваш герой, — продолжал с дерзостью в голосе.

— Как привел? Он кто ему такой?

— Этот? — переспросил ездовой, кивая куда–то в сторону. — Ну… он ему Нестор, внук Передерия.

— Что ты мелешь? — возмутился Валериан Семенович. — Позови–ка мне обоих. И немедленно!

— Мелешь, мелешь… — бубнил ездовой, отдаляясь. — Может, конечно, и не внук…

Представшие перед Миргородским Самусенко и Нестор выглядели одинаково недоуменными, будто один был тут хозяином, а другой — невинной овцой.

— Так, — решительно сказал барин, — разбираться с вами я не буду. Недосуг. Но чтобы с сего дня на конюшне чужих людей не было. Обоим понятно?

Григорий Иванович наклонил голову:

— Простите, барин.

— Ничего, Григорий, иди. А ты, — обратился барин к мальцу, — впредь схлопочешь порку, если язык не прикусишь.

— А что такое…

— Вон! Я сказал, — крикнул Миргородский, багровея.

Эту обиду, нанесенную при свидетелях, Нестор запомнит на всю жизнь, и не простит ее Миргородскому. Как только появится удобный случай, он его ограбит и сожжет вместе с женой, детьми и домом.

* * *

Все это уже случилось, и все это хорошо помнила Александра Сергеевна. Теперь Цетка продолжает вовсю вертеть Нестором, а в политику и его дела не лезет. А он злится от этого, потому что ему каждый человек дорог. Но, как он ни пытается, не может приструнить ее и приспособить к пользе. Творит Цетка сумасбродства безвредные, словно специально насмехается над подарками Нестора, над его шутовской властью, кривляньями, игрой в политику и атаманство, над всем его комичным видом, над всей вольностью, которую она себе позволяет, а народ смеется и все ей прощает. И даже то, что у Цетки всегда рот мокрый и при разговоре она здорово плюется слюной, к том же сильно каркавит, никого не смущает, как будто так и надо.

А что ей остается? Легко ли в глазах серьезных и порядочных людей быть полюбовницей бандита? Но она же не знала, что он станет бандитом! Она честно и добросовестно в полные двадцать лет вышла замуж, почти десять лет жила замужней жизнью… Наконец муж взбунтовался, что детей у них нет, обвинил во всем Светлану и бросил, пристал к другой — детной и старой тетке.

Зато Нестор, с детства и ранней юности положивший на нее глаз, забывать свою Цетку не собирался. Как только освободила его Февральская революция из тюрьмы, так он сразу в марте и прилетел к ней. И нашел всю брошенную, обиженную и в слезах. Конечно, пригрел, хотя и сам нуждался в тепле и ласке, которых ему негде было взять. К тому времени дед Онуфрий умер, а старая бабка, дедова жена, не искала себе хомут на шею. Приняла отсидевшего в тюрьме за душегубство «внука» с таким видом, что и свежее молоко в доме прокисло. Старуха не столько стыдилась или боялась его, сколько по–христиански презирала. А это мало греет, как ни крути. Цетка же была его первой любовью, первой женщиной… волнующим символом его счастливых времен. Тут, как говорится, ни добавить, ни убавить…

Без предупреждения оставшись свободной и по–прежнему привлекательной, горюющая Светлана загуляла с Нестором — и теперь тому уж пошел не один год. Все он обещает жениться на ней. Но ему некогда, а Светке не очень–то теперь это надо! Во–первых, как оказалось, при такой его кривой дорожке… Во–вторых, говорят, у него в каждом селе жена есть. Каков малыш?! Там еще какая–то революционерка очкастая в самом Гуляйполе сидит, обжелалась вся без мужского внимания и уздечку на него набросить примеряется, зараза конская. Цетка все знает!

Пришлось Цетке самой лететь на тарантасе в эту паршивую Великомихайловку и разбираться с Валькой Андрющенко — Тиной. Насмешила. Тина… с ее–то рожей неумытой. Телефонисточка кривомозгая…

Да не стала бы Цетка об нее глаз свой мылить, но передали ей люди верные, что Тина понесла от Нестора. Ой–ой! Это уже серьезно.

Цетка приехала в Великомихайловку в самое неподходящее для посещений время, когда все нормальные люди заняты работой. Культурно попросила Тину выйти к ней на минутку. Та выбежала за угол раздетая, с накинутым на плечи клетчатым платком, прижалась к холодной стене — стоит, ждет. А у самой — ни кожи ни рожи, только и того, что дура набитая, которая пособничает бандитам да наводит их на богатых мужиков.

— Это правда, что ты тяжелая от Нестора? — огорошила благообразная Цетка свою соперницу резко изменившимся тоном и грубо схватила за волосы. — Говори, а то сейчас коленом садану!

Тина молча закивала, облизывая враз пересохшие губы. Глаза ее расширились, руки потянулись прикрыть живот.

— Значит так, — еще резче отчеканила Цетка. — Сегодня же идешь к бабке и прекращаешь с беременностью. Немедленно! Поняла? — Тина что–то замычала и замотала головой, выражая несогласие.

Как по заказу у нее тут же выступили слезы. Она жалобно жалась, уклоняясь от пронизывающего зимнего ветерка, и даже не пыталась сопротивляться.

— Не поняла? Объясняю: от ребенка ты должна избавиться. Рожать не время! А увижу с пузом — убью без предупреждения. Теперь поняла?

Ответа не ждала, для пущей убедительности тут же развернулась и зашагала прочь. Когда Цетка, отдалившись на десяток метров, оглянулась и, вперив в Тину указательный палец, сказала: «Я не шучу», — та все еще не двигалась, как замороженная.

Может, Тина и пожаловалась бы Нестору на Цетку, может, он и защитил бы ее в этой ситуации, но ему в те дни было не до жен. Соединенными действиями частей Красной армии и махновцев только что был взят Екатеринослав, и ему пришлось решать там неотложные дела, задержавшись надолго. А тем временем перепуганная и покинутая любовником Тина так сильно перенервничала, так перетряслась, так перепеклась душой, что к вечеру вторых суток у нее начались боли внизу живота, затем рези. А в ходе открывшегося кровотечения вывалился из нее какой–то мешочек величиной с яйцо.

Она кинулась за помощью к местной повитухе. Та развела руками:

— Ушел из тебя ребеночек, — сказала, выслушав Тинку. — Не удержался. Попьешь отвар из трав, что я дам, чтобы очиститься. И все пройдет. Да берегись теперь, не подпускай к себе мужиков… Эх… беда от них какая…

Приехавший через пару недель Нестор не встретил больше в Тинке понимания и с гадливостью бросил ее, никогда не вернувшись к их отношениям даже на словах, в разговорах. Ее для него больше не существовало.

Так что Цетка не унывала, хоть и не жена она этому клоуну, но зато женщина его — самая первая и самая любимая.

— Смотри, Саша, — повернулась Цетка к вошедшей в комнату Александре Сергеевне, — что о моем Петрушке пишут.

— Он уже в книги попал?

— Нет, в листовки. Гляди, это беляки, — Светлана начала читать: — «Кто такие махновцы и чего они добиваются? …Им нужно одно — погреть руки возле чужого добра, ведь это самый легкий промысел для тех, кто забыл Бога, забыл Родину, забыл честь, совесть и думает только о наживе. А добиваются они того, чтобы не было у нас никакого порядка, чтобы перевернуть решительно все вверх дном: ведь среди беспорядков и анархии им будет легче ловить рыбу в мутной воде и делать свои темные дела. Ведь ничего другого, кроме звериных призывов бить одних, бить других, бить третьих, мы от них не слышали и не услышим».

— Ты думаешь это неправда? — мягко улыбнулась Александра Сергеевна, дослушав до конца. — Или правда?

— Конечно, правда! В том–то и дело. Вот что мне делать?

— Не знаю, Света, — Александра Сергеевна подошла к столу и показала на рядом стоящее кресло, приглашая подругу присаживаться и заодно выкладывать на стол свои отрезы. — Прежде всего, прекрати его Петрушкой называть. А то дойдет до него, так он тебе голову вместе с языком оторвет. Что касается остального… Думаю, он тебя не отпустит от себя. Так что ты выбрала правильную линию поведения. Фекла! — позвала громко, шагнув из комнаты. — Чай готов?

«Несу-у!» — донеслось откуда–то из глубины дома.

— А вот что о нем пишут красные, — Светлана с вожделением посмотрела на принесенный чай и потянула носом — она разбиралась в хороших напитках, избалована была. Не зря выросла в барских покоях. А теперь с этим так плохо! Затем снова взялась за листовки: — «Конец кулакам. Черное предательство изменников рабоче–крестьянского дела — Григорьева, Махно, Зеленого, Мазуренко и других предводителей кулацких шаек сделало свое дело. Крестьянство должно само бороться с этими негодяями, потерявшими совесть и готовыми за гривенник продать не только крестьянина, но и своего родного отца. Крестьяне должны беспощадно уничтожать этих пособников офицерской банды и тайных друзей панов помещиков. На все их змеиные провокаторские речи крестьяне должны ответить: «Вон негодяи! Трудовое крестьянство знает, что за вашей спиной прячется морда жандарма и палача»». И что — это опять правда?

— Так ведь тебе–то виднее! А он сам что говорит?

Светлана хмыкнула и засунула листовки в сумку. Взяла в руки чашку…

— Ты думаешь, у нас есть время на разговоры? — засмеялась она, отпивая чай небольшими глотками. — Ой, как вкусно! Будешь опять мерки снимать? — спросила, заметив, что Александра Сергеевна потянулась к катушке ниток. — Мне раздеваться?

У Александры Сергеевны была своя система снятия мерок, перешедшая к ней от матери, — она снимала мерки на нитку, при каждом замере завязывая узелок в определенном месте. И ничего при этом не помечала на бумаге. Никто не мог прочитать эти ее узелковые записи!

— Обязательно раздеваться. Та–ак… — приступила к своему делу, сразу посерьезнев.

— Откуда такой чай? — болтала Светлана. — Муж привез?

— Муж, конечно.

— Я сразу отметила, что у вас в доме появились новые запахи, едва вошла. Мне кажется, и корицей пахнет, и кориандром. Да?

Александра Сергеевна не ответила, только сильнее сдвинула брови и начала заново измерять окружности груди и талии.

— Света… — вдруг озадачено сказала она. — Ты беременна.

— Что-о? — Светлана застыла с разинутым ртом.

— Смотри, окружность шеи и бедер не изменились, а в груди и талии ты стала шире. У тебя грудь наливается и талия растет. Понимаешь?

— Не может быть! — выдохнула Светлана и засияла глазами. — Вот так фокус! Вот так новость! Вот так спасибо тебе!

В начале октября между махновцами и деникинцами шли повсеместные бои за Александровск[2]. Но все же Нестор успевал прилетать к Цетке — в сложное время, при нервном напряжении ему необходимо было покрасоваться перед ней, строя из себя героя и рисуясь, как на сцене. Это его как–то облегчало. Или настраивало на нужный лад. При этом его левый глаз, прищуренный от природы, еще больше сужался и перекашивал все лицо. А тонкий голос становился совсем похожим на женский. Цетка с трудом выносила подобные сцены и старалась переключиться разговорами на что–то другое, что не так занимало Нестора.

А вот в этот день ей не надо было долго искать предмет разговора, хотя она сама нервничала и не знала с чего начать. Поэтому, едва ее возлюбленный появился, заливаясь петухом, она сразу брякнула, что Павел Диляков вернулся из дальней поездки и наполнил дом приятными запахами заморских ароматов. Упоминание о Диляковых не должно было носить характер новостного сообщения, оно всего лишь облегчало Цетке переход к разговору о беременности и детях. Дело в том, что Павел Емельянович уехал за новым товаром, когда беременная Александра Сергеевна сообщила ему, что ребенок начал подавать признаки жизни, — забился. А приехав, нашел в доме сына, уже обретшего имя Борис и счастливо дрыгавшего ножками на своем втором месяце жизни.

— Вот ты тоже уезжаешь, уезжаешь… А однажды вернешься и найдешь меня с сыном, — наконец выпалила она самое главное.

— С чьим? — обнимая ее за плечи, беспечно спросил Нестор. — Тебя разве взяли крестной матерью?

— О, это ты кстати подсказал! — воскликнула Цетка. — Нет, меня не взяли, но я обязательно возьму Сашу крестной для нашего мальчика, она мудрая…

Когда Нестор понял, о чем говорит Цетка, он не удивился, не обрадовался, не сник, а сказал нечто странное:

— Это хорошо, моя ласточка, что у нас будет сын. Обязательно назовем его Телесиком. И возьмем Павла. Он богатый.

— Да, — лепетала счастливая Цетка, имея в виду крестное родительство. — Он перед венчанием с Сашей выкрестился, так что можно и его взять.

* * *

Здесь мы надолго расстаемся с Цеткой. Поэтому есть смысл сказать, что в начале лета 1920 года родила она Нестору сына Ивана, оставив ему от завещанного отцом имени сказочного персонажа — Ивасик — Телесик — только первую часть. Но Нестору, чувствовавшему, что Гражданская война близится к завершению и что приходит конец его вольнице, было не до сына. Как раз в это время он всеми силами цеплялся за возможность продлить свое легальное существование, причем — в силе и власти. Для этой цели где–то в Харьковской губернии в жалких потугах устроил очередной цирк: собрал общее собрание повстанцев–махновцев. Оно должно было подтвердить факт восстановления потрепанной и раздробленной на отдельные неуправляемые банды Революционной повстанческой армии Украины, для чего избрало Совет революционных повстанцев, ее высший военно–политический орган, во главе с Нестором Махно. Однако эти декларации и символы уже не работали, ибо время мутных потоков уходило в историю.

Это была далеко не та судьба, которую выбрала для себя Цетка. Она погрузилась в заботы о долгожданном ребенке и просто была счастлива, что Нестор о нем знал и несколько раз держал на руках, целуя в животик. Ведь прикосновение к ребенку отцовых рук — это касания Творца! Это высшее благословение на жизнь.

К несчастью, у вроде бы нормального малыша довольно скоро начал обозначаться порок развития — горб. У Цетки от горя разрывалось сердце и это принудило ее уклоняться от дальнейших встреч с Махно, прятать от него ребенка, которым она еще недавно так гордилась. Неизвестно на что она надеялась, но ей до невыразимой жути было стыдно выглядеть в глазах Махно матерью уродца. Бесспорно, это потрясло бы и Нестора, а в таком состоянии он способен был на любой взрыв с маханием саблями и с пальбой из наганов, потому что только оружием и преданием смерти тех, кто делал его несчастным, он решал проблемы и облегчал свою душу. Чтобы батька Махно, гроза всея Украины, прослыл отцом горбатого сына, врожденного калеки, убогого дитяти? Да никогда бы он этого не допустил! Понимать это Цетке было страшно! В замешательстве и в слезах, мотивируя свои поступки необходимостью лечиться у знахарок после тяжелых родов, уезжала она из Славгорода в забитые хутора, пряталась от знакомых, от махновцев, от всех, кто мог бы увидеть ребенка сказать Нестору правду о нем. И там искала костоправов и знахарей для Ивана, истово веря, что нежные и податливые детские кости можно исправить. Она меняла места пребывания и путала следы, чтобы ее не нашли посыльные Нестора.

Но так вечно продолжаться не могло. И отчаявшаяся Цетка придумала выход…

Ради спасения всех, кто стал заложником этой ситуации, она готовилась отдать Ивана в чужие руки, записать на чужое имя, а Нестору объявить, что ребенок умер от младенческого. Внутренне она легко настроилась на это, оставалось найти людей, согласных пойти на сделку. Конечно, умная и расчетливая Цетка была крепко обеспечена Нестором и могла долгие–долгие годы безбедно жить и тайно содержать Ивана.

Но долго ей прятаться от своего невенчанного мужа не пришлось. Едва их сыну исполнился годик, как Нестор, поджавши хвост, бежал из страны, чтобы умереть на чужбине в грязи и бесславии от своих преступлений — никогда не прощаемых пострадавшими и их потомками.

Вырос Иван, как все горбуны, очень добрым, тихим и печальным. Цетка очень заботилась о нем, вырастила, дала среднее образование, побеспокоилась о профессии, выстроила ему дом рядом со своим.

Сама же после бегства Махно за рубеж присмирела и несколько лет очень по нему тосковала. А потом вышла замуж за некоего Тищенко, тоже махрового махновца, ибо таков был круг ее знакомых. О детях, конечно, уже не думала, но в 1937 году неожиданно родила дочь Эмилию, Милу. И все повторилось сначала, словно рок висел над ней: как только появился ребенок, так сразу она осталась одна — мужа в конце того же года арестовали и больше она его не видела. О том, что его через несколько дней после ареста расстреляли, она совершенно без удивления и с великим пониманием узнала десятилетия спустя. Однако это не мешало ей пользоваться не только сокровищами от Махно, но и тем, что награбил отец ее дочери.

Мила была красивой девушкой. Окончила школу без больших успехов. Но разве это имело значение, если на ее жизнь и жизнь ее детей было вдоволь припасено добра? Надо было только уйти от тех людей, которые понимали, за счет чего она живет. Поэтому Эмилия сразу же уехала в город и там хорошо устроилась. Первое время, пока жива была Цетка, она приезжала в Славгород, пышная и благополучная, а после смерти матери ее приезды стали редкими и короткими. С Иваном она практически не поддерживала родственных отношений. Была ли у нее семья, неизвестно…

Не скоро горбатый Иван женился, зато — по страстной любви, на молоденькой и приятной внешне женщине. Жили они в ладу друг с другом. Иван жалел жену, на работу не посылал, а сам работал рабочим на местном металлообрабатывающем заводе, особенно не надрываясь. Году, наверное, в 1950‑м жена родила ему сына. И тут…

Тут надо сказать, что память о Несторе, — оторванная от его кровавой сущности и чистыми душами очищенная от преступлений, — всегда трепетно хранилась в этой семье. Наверное, даже такой, проклятый всеми земляками и к тому времени уже давно умерший, он был нужен несчастному его отпрыску. В доказательство преданности и признательности отцу за обеспеченную и беспроблемную жизнь Иван назвал сына Телесием. Это было счастливое время.

Но, как говорят, жизнь идет полосами — пришла и к Ивану черная полоса, если не считать, что вся его жизнь была такой полосой, — от оторвавшегося после родов тромба умерла любимая жена, и Телесика взялась поднимать на ноги Цетка, дабы оградить от неласковых забот возможной мачехи.

Внук Махно не блистал талантами, в школе учился посредственно, но был тихим и послушным мальчиком, к тому же физически здоровым. И это привлекало к нему симпатии. Потом Телесика призвали в армию. А после демобилизации он в Славгород не вернулся, остался где–то среди чужих людей, унеся с собой правду о прошлом своих предков и о своем происхождении.

Спустя несколько лет после тяжелой потери совсем постаревший Иван женился вторично и опять взял в жены молодую женщину, без детей и предыстории. Звали ее Марией. Мария родила ему дочь, которая, скорее всего, там же и проживает. Известно только, что Иван не увидел ее взрослой — умер в 1965 году. Цетка надолго пережила сына и упокоилась только в 1980 году, когда Телесий Иванович, сын Ивана, в дальних краях давным–давно устроился в жизни и взял в свои руки владение бабушкиными богатствами.

Конечно, Цетку дергали, несколько раз вызывали в КГБ на беседы — в Синельниково и даже в Днепропетровск. Не все вопросы она помнила, потому что сидела там растерянная и напуганная. О каких–то, возможно, не хотела рассказывать спустя годы подругам. Но отвечала искренне, без утайки.

Сначала спрашивали, знала ли она Нестора вообще. Этого факта отрицать она не могла.

— Вы знали, чем этот человек занимается? — вкрадчиво продолжал хозяин областного кабинета, где Цетку допрашивали.

— Знала, — отвечала она, — он любил купать лошадей помещика Миргородского и водить их в ночное.

— А позже?

— Позже мы стали подростками и полюбили друг друга.

— Что вас связывало с гражданином Махно в зрелом возрасте?

— Больше ничего, — призналась Цетка. — Только любовь.

— А на эксы вы с ним ходили?

— Куда?

— На экспроприации, — пояснил хозяин кабинета.

— Может, и ходили. Я не знаю… — Цетка от волнения сдвинула с головы косынку и вытерла ею помокревшие губы. — А что это такое?

— Это налеты на усадьбы граждан. Грабежи и убийства. В таких акциях вы участвовали?

Цетка истово перекрестилась.

— Какие страшные вещи вы говорите… Нет, в таком я не участвовала!

А тот, что допрашивал Цетку в Синельниково, все интересовался, звал ли ее Нестор с собой за границу и почему она с ним не уехала.

— Звать–то он звал, но кто меня там ждал с сыном–инвалидом? Да и не сделала я ничего такого, чтобы бежать.

— А он сделал?

— Он что заработал, то и получил, — Цетка опять перекрестилась, неразборчиво зашептала молитву.

— Не жалко было его другой отдавать? Муж все–таки…

— Нет, — простодушно призналась Цетка. — Он терял силы, болел. Ему не жена нужна была, а кормилица и нянька. Вон с ним поехала эта дылда, которой он до подмышек доставал, — и ладно. Я знаю, что он любил одну меня.

Даже соседку Цеткину Бараненко Александру Федоровну вызывали и допрашивали на предмет того, была ли Светлана Антоновна Григорьева причастна к махновской деятельности. Наверное, не у нее одной этим интересовались. Но предъявить Цетке таких обвинений никто не мог. Ну гуляла она с Махно, так, может, не по своей воле. И уж точно не по политическим причинам! Не только она искала судьбы в мужиках, запутавшихся в политике, — жизнь–то одна. Чья вина, что пришлось им жить в такое расхристанное время?

Единственная, кого Цетка предала, и то — невольно, на то время жила за границей, а по возвращении быстро сменила фамилию и сама остерегалась высовываться, не то что других обвинять.

Цетку в КГБ выпотрошили так, что она уже и не помнила, было ли что такое, чего бы она им не рассказала. С тем ее отпустили, предупредив, чтобы не болтала, не зажиралась на глазах у людей и вообще жила тихо и незаметно.

— Так я тихо… — попыталась сказать Цетка, но ее перебили с всезнающей ухмылочкой.

— Наслышаны, наслышаны, как вы «тихо». И про ваши молочные ванны, и про тачанки с музыкой и про сына…

— Да теперь уж нет… — Цетка с непритворным смирением наклонила голову.

Сразу после окончания Гражданской войны во всех населенных пунктах, зараженных махновщиной, постоянно работали уполномоченные КГБ. В Славгороде тоже они были. Фамилию последнего люди помнят — Тарасенко. Вот на их попечении и находилось те, кого не привлекали к ответственности, но кто оставался под наблюдением органов.

Так вот этот Тарасенко вроде беззлобный, никого зря не трогал, а тут как–то в 1954 году решил произвести у Цетки обыск, потрясти ее на предмет выявления махновских сокровищ. Но… репрессии репрессиями, а свои люди у махновцев везде оставались. И Цетка знала, к кому обратиться. Поэтому молчать не стала! После этого Тарасенко исчез из Славгорода, а на его место приехал другой. Но вскорости должность эту упразднили, всех преступников выпустили на свободу и Цетка вздохнула свободнее.

Симпатичная и любимая мной Бараненко Александра Федоровна, жена моего двоюродного деда, хорошо знавшая героев этого повествования и детали их жизни, начиная от Цетки и Махно и кончая детьми Ивана, и много–много с большим мастерством рассказывавшая мне о них, в 1972 году уехала из Славгорода к дочери, и получать дальнейшие достоверные сведения стало мне не от кого.

Цетку еще и поколение моих родителей называло Цеткой, а потом уж молодежь забыла об этом ее имени. Хоть и жила Цетка от нас на второй улице и видела я ее в свою школьную пору ежедневно, да и потом часто, а тайны ее по ней прочесть не могла. Только подругам своим, Александре Сергеевне и Александре Федоровне, которых, кстати, пережила, поверяла Светлана Антоновна все без утайки — в старости, после долгих десятилетий молчания, очень нуждалась она в том, чтобы изливать душу.

Была она хорошо сложенной, очень аккуратной, чистенькой, довольно приятной старушкой, с мелкими правильными чертами лица. Белая, слишком нежная кожа ее в старости истончилась, взялась морщинами и покрылась чуть заметными пятнами коричневого цвета, как будто на нее падала тень летних деревьев. Фигурой она казалась мельче моей коренастой бабушки Александры Сергеевны и ниже высокой и статной Александры Федоровны. Со временем, возможно, потому, что жила с повинно склоненной головой, Цетка слегка сутулилась, ходила с палочкой, хотя походка была ровной и собранной. Голос имела приятный, тихий. Говорила совершенно бесстрастно и, действительно, сильно грассировала и плевалась при этом. Впрочем, зная эту особенность, вытирала рот неизменно имеющимися у нее платочками.

Не помню, чтобы кто–то относился к ней плохо, попрекал ее или поминал ей старое… Конечно, люди и последующих поколений знали, кем была Цетка в молодости, но относились к ней чуть ли не бережно, как к олицетворению местной истории, как к символу прошлых лет или как к уникальной достопримечательности. Я наблюдала заинтересованные и оживленные взгляды, бросаемые в ее сторону, на которые она умела не реагировать. Но враждебности к ней не было — так сумела она себя поставить. Или что–то еще, непонятое мной, стояло за этим…

Сказанное не относилось к моей бабушке — так и не простившей предательства подруге своего детства. Бабушка обвиняла ее в сломанной судьбе, в том, что ее дети, выросшие в чужой среде и не знавшие родного языка, по возвращении на Родину не смогли преодолеть этот барьер, вовремя получить образование и выбиться в люди. Не раз Цетка при мне винилась перед бабушкой, а та вроде бы из вежливости и прощала ее, а после этого отворачивалась и плевалась, словно прикоснулась губами к гадине.

Иногда Цетка приходила к бабушке на посиделки, долго рассказывала о своих горестях, жаловалась на несчастье с сыном. Опять бабушка вежливо выслушивала ее, угощала чаем с рафинадом, который они кололи, зажимая в руке и ударяя по нему тупой стороной ножа, но ничто не могло растопить бабушкину душу. Бабушка твердо знала, что по вине этой женщины она стала нищей, потеряла мужа и все свои богатства, нажитые честным трудом… А сама Цетка сохранила и то, что припас ей Нестор, и то, что оставил муж, тоже награбивший немало. Бабушке пришлось до глубокой старости не выпускать иглу из рук, работать и работать. А Цетка никогда не утруждалась, даже на собственном огороде ни разу не наклонилась — у нее всегда находились помощники.

Все это было правдой. Не оставь Махно свой след в судьбе бабушки, мой отец мог бы выучиться и прожить более интересную и складную жизнь, чем прожил. А значит, и я стартовала бы в свою профессию с более выгодных позиций и могла бы достичь большего, чем теперь, ибо решение задач определяют начальные и граничные условия — этот закон математики еще никто не опроверг.

Это всеобъемлющий закон… Он работает в любой причинно–следственной связи. Кто знает, не оттого ли стал горбатым ни в чем не повинный Иван, что на него через прикосновения в чистом младенчестве перешло проклятие отца — кривляющегося урода и нелюдя? И не потому ли не смогла Цетка исправить порок своего дитяти, что предала ту добрую душу, которая первой известила мир о его приходе в жизнь?

Выходит, права была моя бабушка.

Так вот, не меньше, а то и больше остальных могла рассказать о Цетке и Махно она, эта моя бабушка по отцу, Александра Сергеевна. Но живописать и вообще распространяться про это не любила по очень простой причине: от нее, жестоко от них пострадавшей, любая правда могла бы восприниматься слушателями как навет и поношение, или как злорадство. А бабушка не хотела выглядеть в таком свете. Жившая с необыкновенным достоинством, она была далека от того и другого, ей чужды были бесчестные поступки и по–бабски пустая или безответственная болтовня. Да, она оставила внукам свое жизнеописание, но изложила его в строгих и взвешенных фразах — исключительно для истории. А не в виде забавных бывальщин для беспечного времяпровождения.

А в чем было дело — об этом речь дальше.

* * *

После ухода Цетки, узнавшей о своей беременности от Нестора, у Александры Сергеевны появились тревожные предчувствия. Рассказать мужу или матери о них она не могла, потому что сама не понимала, в чем они состоят. Конечно, прежде всего подумалось о Несторе Махно. Ведь понятно же, что он — бандит и убийца и что очень опасно находиться в поле его зрения, но к себе исходящую от него опасность Александра Сергеевна не относила. Ведь они были знакомы и очень дружили ровно с тех лет, с каких себя помнили. Неужели это для него ничего не значит?

Правда, с тех безгрешных пор он очень изменился, обагрил руки человеческой кровью, долго сидел в тюрьме, озлобился… Он и до этого–то был взрывного, какого–то дикого нрава, как будто мстил всему свету за свое сиротство, бедную жизнь в многодетной семье, необходимость трудиться и подчиняться тому, кто тебе платит за труд. Но ведь все так живут. Кто же внушил ему мысли об исключительности и о другом порядке вещей? И зачем? Зачем этот «кто–то» отравил несчастному, нелепому человеку жизнь, изломал его, сделал душу его страшным уродом?

Александре Сергеевне стало жалко Нестора.

Несколько дней спустя, возможно неделю, к ним в темноте вечера пришел Григорий Пиваков. Странно пришел — не с улицы, а с огорода, выходящего в балку с обрывистыми глинистыми склонами. Чтобы никто его не увидел, значит. Заходить в дом не стал, вызвал хозяина во двор.

— Только что узнал, браток, извини, если опоздал, — сказал он Павлу Емельяновичу шепотом.

— А что случилось?

— В эту ночь к тебе явятся махновцы — грабить. Убегайте, а? Убьют ведь…

— Куда-а убега–ать… — растерялся от неожиданности Павел Емельянович. — Это есть поздно.

— Тогда возьми это, — Григорий протянул Дилякову наган и патроны. — Понимаю, этого мало. Но сейчас, если ты не против и ничего не помешает, принесу что–нибудь посерьезнее.

— Давай!

Пока Пиваков ходил за оружием, Павел Емельянович времени не терял — мобилизовал домашних женщин, включая жениных учениц и прислугу, носить из погреба недавно привезенные для продажи мешки с сахаром и ими закрывать изнутри окна, двери, укреплять стены, баррикадировать возможные входы с улицы на чердак, задраивать все уязвимые места… Оставил только щели в окнах для обзора и отстреливания.

Пиваков не обманул, прибыл с охапкой винтовок и боеприпасов. Даже несколько гранат принес.

— Я не брошу вас, — сказал он, — останусь.

— Оставайся, как можно, — согласился Диляков. — А потом уйдешь. У моя есть выход в карьер глины. Я дам тебе науку…

— Ну ты успел… — удивился Григорий.

— Такая время, — сказал чужестранный муж Александры Сергеевны с ошибками и сильным акцентом от волнения. — Готовился моя давно…

После этого они забаррикадировали входную дверь и разошлись по своим местам: Аграфена Фотиевна осталась на печи. Туда же взобралась Александра Сергеевна и разместила рядом спящих детей: четырехлетнюю дочь Людмилу и двухмесячного сына Бориса. Ее ученицы и прислуга остались внизу, чтобы посматривать в окна и докладывать мужчинам о том, что видят.

— Ты стрелять умеешь? — перешел Григорий к делу, когда они заняли оборонительные позиции.

— Так, мало–мало могу убит.

— Лучше, конечно, не убивать. Но если они начнут, тогда уж не жалей пуль.

— Карашьо, — пообещал Павел Емельянович. — А тебе мы надо? Ты же сам махновца. Не простят они.

— Разберемся, — неопределенно ответил Григорий. — Главное, что жечь они сразу не станут, их же цель — твой товар. Это Цетка, сучка, Нестору проболталась, что ты недавно приехал, чай привез, специи…

— Цетка? А-а… Была она у нас, да.

— Сейчас Нестор злой и голодный, — продолжал Григорий, — недавно из окружения вырвался. Ему деньги нужны, продовольствие, а тут ты под руку попал со своим сахаром, с пряностями…

— Я же не виноват, меня был заказ на товар, — объяснял ситуацию Павел Емельянович. — Махно воюет, а люди живут, кушают. Города работают. И что ваш Махно, он тоже тут придет?

— Ну, к тебе он вряд ли прибудет, но он тут, да, — у Цетки. И этот налет организовал наверняка он.

— Может, просто местные махновцы шалят?

— Не-е… в Славгороде, как и в Гуляй–поле, они не посмели бы. Это батьковы огороды.

Шайка махновцев состояла из четырех–пяти человек, при ограниченной видимости посчитать их было трудно. Появились около полуночи. Спешились во дворе, встав кучным образом. Потолкались боками, затем не спеша, по–хозяйски отвели лошадей далеко в сад, затаптывая вскопанные под зиму грядки и ломая на куртинах алеющие астры и багровеющие георгины. Размялись, походили, осваиваясь и изучая место. Некоторые приникли к деревьям, пометили их мочой, другие закурили, словно хотели пропитать здешний воздух дымом и своими миазмами.

Оказывается, они поджидали телегу! Когда та приехала, прогромыхав пустой коробкой, и остановилась у ворот, махновцы приободрились и рассредоточились, изучили обстановку на улице, тенями рассыпались вокруг дома — их ведь вместе с ездовым и его спутниками стало больше. И тут те, кто был у входной двери, приступили к делу — попытались взять хозяев на испуг криками.

— Выходи, халдейское отродие, не отсидишься! — заорали они.

— Не видишь, кто к тебе пожаловал?!

— Сдавай товар бесплатно, тогда живым останешься!

Залегшие в доме люди чутко прислушивались к крикам, стараясь по их интонации определить настроение и намерения бандитов.

— Какое халдейское? — шепотом возмутился Павел Емельянович, обращаясь к Григорию. — Я ассириец. Притом наполовину русский.

— У нас ассирийцев халдеями называют, — пояснил Григорий. — Да плюнь на них!

Поскольку на крики никто не отвечал, махновцы озадачились. Такого у них еще не бывало. Обычно люди просыпались и начинали если не выходить во двор, то вести переговоры, беспокоиться. А тут тишина какая–то глухая… И вроде даже зловещая.

Посовещавшись, открыли стрельбу. Стреляли по окнам, шумно радуясь звону разбитых стекол, по дверям, по стенам, по крыше. От дома летели щепки, отваливались куски кирпичей, звенела и трещала черепичная крыша. Палили с час. Наконец убедились, что это не приведет к цели, потому что дом укреплен изнутри и пули в него не проникают, и остыли. Собравшись с духом, попытались взобраться на крышу. Оборонявшиеся какое–то время отпугивали их от стен выстрелами. Все же полностью контролировать то, что делалось вокруг дома, они не могли. Некоторые махновцы изловчились и попали наверх, затеяли там возню, начали бить по кровле, видимо, пытались разобрать ее. В итоге поняли, что и оттуда проникнуть внутрь не удастся.

— Черт, сидят, как в панцире!

— Может, их там нет? — в звонкой ночной прохладе отчетливо слышались переговоры махновцев.

— Кто же тогда отстреливается?

— А… Ну да.

— Эй, купчишка, выходи! Пока мы добрые! — закричали они в два голоса.

На печи закашлялась Аграфена Фотиевна, попытавшись что–то произнести. Она прикрывала рот рукой, била себя в грудь, чтобы прекратить приступ и не разбудить внуков. При этом выговаривала отдельные слоги и опять кашляла, так что понять ничего нельзя было. Павел Емельянович быстро метнулся и подал ей воды: «Попейте, мама».

Старушка посмотрела на зятя светлым ласковым взглядом: «Спасибо!» — прошептала.

— Что вы хотели сказат?

— Да то, что никого не узнаю по голосам, — отдышавшись, сказала она. — Хорошо ли вы с Гришей разглядели этих бандитов? Это наши люди или чужие?

За Дилякова ответил Григорий.

— Нет, чужие, — сказал он. — Махновцы теперь умные стали, боятся быть узнанными. Понимают, что когда–то с них спросится за все.

— Это хорошо…

— Это очень опасно, тетя Груня, — возразил Григорий. — Если раньше они ограбленных не трогали, то теперь стремятся не оставлять свидетелей — убивают.

Тем временем во дворе наступило затишье. Озадаченный этим, Павел Емельянович побежал на свое место, к окну. Он увидел застывших махновцев, как будто к чему–то прислушивающихся, а один из них стоял посреди двора с широко расставленными руками, как дирижер, призывающий продолжать паузу.

— Вот интересно, — вдруг сказал этот «дирижер». — От кого они закрылись?

Послышалось дружное ржание, бодрые прибаутки:

— Наверное, от трясцы болотной!

— Заразы боятся!

— Ага, от лешего, но не от нас, не-е… — и бандиты взорвались хохотом. — Мы хорошие!

— Да я не о том, мерины вы сивые! Только ржать и умеете, — сказал, тот, который заинтересовался ситуацией. — Ведь это же неспроста они так спрятались. Или они каждую ночь строят баррикады и из бойниц по воронам стреляют?!

До бандитов дошло сказанное и они поежились, словно холодный ветерок у них по спинам прошел.

— Ты хочешь сказать… они знали про нашу акцию?

— Дошло до тебя с третьего раза!

— Предатель, что ли, среди нас?

— А чего гадать? Вот выкурим их оттуда и обо всем поспрашиваем! Эй, пархатые, мы вас сейчас гранатами забросаем! — заорал очередной махновец и грязно выругался.

— Лучше по–доброму выходите!

— Сейчас мы твоих детей и жену–портисточку на куски порубим!

Ответом им опять было молчание.

— Ничего они не сделают, — между тем продолжал комментировать Пиваков, морально поддерживая своих подопечных. — Может под утро, когда поймут, что вашего сахара им не видать, и подожгут… Но не сейчас.

— А что он сказал про жену? — спросил Диляков. — Какое слово?

— Шутят так, — ответил Григорий. — Исказили два слова «портной» и «модисточка», им кажется это забавным.

— Это не ругание?

— Не–ет… Это зависть, браток.

Потом опять была пальба, от которой даже деревья вздрагивали. Все это длилось не минутами, а часами. Уже из–за восточной части горизонта выткнулся Орион и приподнялся над землей, уже проехал по ней своими нижними звездочками и присел на западе, а тут попытки захватить дом продолжались.

Вдруг возник ветерок, следом появилось приглушенное, вялое шелестение пожелтевшей листы. Незаметно небо начало терять черноту. Откуда–то из глубин безбрежной бездны на него упала тонкая тень прозрачности, мягким крылом охватывая восток, — наступал рассвет. Словно ему салютуя, возникли посланники света и дали о себе знать дальними выстрелами, глухими еще, но приближающимися.

— Это стреляют скачущие всадники, — сказал Пиваков. — К нам кто–то приближается.

— Значит, кто? Мы пан или пропал?

— Скорее мы пан, — преодолевая сомнения, сказал Пиваков. — Так себя ведут атакующие. Значит, это белые, деникинцы.

— Откуда здесь?

— Не знаю, вчера была стычка на нашем вокзале, кто–то туда прорывался со стороны Синельниково. Может, это было наступление, и деникинцы закрепились там. А может, это их разведчики прочесывают территорию.

Опытный участник боев не ошибся. Махновцы тоже насторожились и вскоре побежали в сад к лошадям, откуда размазанной черной нечистью мелькнули вон и исчезли.

— Теперь и ты уходи, Григорий, — сказал Диляков, непрестанно стреляя в воздух, чтобы приближающиеся всадники понимали, куда ехать. — Тебе пора. Ты спас нас — спасибо!

— Может…

— Нет–нет! Уходи! Вот сюда, — Павел Емельянович отбросил несколько мешков и открыл вход в подполье. — Лезь и ищи влево очень узкий щель. Это специально — для обману. Надо к нее сильно протиснуться. А потом иди и иди. Выйдешь в глина. Тоже опять в узкий щель. Дальше свобода.

— В глинище выйду, к речке?

— Да. Спеши, браток[3]! — произнес непривычное слово Диляков, и мужчины обнялись, прощаясь навеки.

Семью, подвергшуюся нападению махновцев, действительно вынул из–под обстрела разведывательный отряд деникинских частей. Услышав в гулкой осенней ночи стрельбу и поняв, что происходит, белые разведчики поспешили на выручку к несчастным, несмотря на то, что требовалось углубиться в тыл противника почти на пять километров и действовать там на свой страх и риск.

— Живы? — спросил главный офицер, когда к нему вышел улыбающийся Павел Емельянович.

— Спасибо, — ответил тот и низко поклонился.

— Едем с нами, быстро! — распорядился офицер и, повернувшись к своим бойцам, крикнул: — Не спешиваться! Не терять бдительности!

— Девушки, вас махновцы не тронут, оставайтесь, — собираясь в дорогу, отдавала последние распоряжения Александра Сергеевна. — Утром пойдите к Порфирию Сергеевичу, скажите, чтобы возвращался жить в родительский дом, к матери.

В сопровождении этого отряда, решительного и быстрого, семья Дилякова отбыла из Славгорода и отправилась в далекий–далекий путь, за горы и моря, на Родину Павла Емельяновича, в Багдад, только что избавленный от турок и перешедший под протекторат Великобритании.

При таких обстоятельствах мой отец Диляков Борис Павлович, родившийся на Илью — 2 августа (20 июля по ст. ст.) 1919 года, покинул Родину.

Примечания

1

Это цитата из устных воспоминаний Александры Сергеевны. Рассказывая об этом случае, моя бабушка говорила не «героизм», а «героицтво», настаивая, что это словцо Миргородского. И сердилась, когда я ее поправляла. Из ее рассказов Валериан Семенович рисуется резким и немногословным, грубоватым, высокомерным даже для барина, холодным, я бы теперь сказала «солдафонистым», человеком. Вместе с тем она всегда отдавала должное его справедливым и мудрым поступкам и решениям.

2

Теперь это Запорожье.

3

Григорий Пиваков, спасший родительскую семью моего отца, — это отец моего классного руководителя Александра Григорьевича Пивакова, рядом с которым теперь упокоилась моя мама вечным сном.

Content

Сотник Лора Морисовна След Махно

Лора СОТНИК СЛЕД МАХНО (Из истории Славгорода)

Примечания