Василий Сахаров

Северная война

Серия «Наши там» выпускается с 2010 года

© Сахаров В. И., 2016

© Художественное оформление серии, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

* * *

Пролог

Бремен. Лето 1146 от Р. Х.

Держать строй! Десятники, куда смотрите, мать вашу?! Пики по одному уровню! Щиты не опускать! Сгною! Седрик фон Зальх, широкоплечий двадцатилетний рыцарь в слегка потёртом тёмно-сером камзоле и заправленных в высокие чёрные сапоги штанах, смотрел на свою сотню, которая шагала по плацу и пыталась идти в ногу, но пока лишь тупо взметала столбы пыли, и злился. Разбавленные славянами из племени древан саксонские крестьяне, безмозглые скоты, никак не желали понимать, что в настоящем бою они уже были бы мертвы. Эти люди, которых насильно поставили в строй, не хотели становиться воинами. А молодой сотник подошёл к порученному делу, обучению новобранцев, с полной ответственностью. Поэтому уже две седмицы подряд не покидал казарм, где были расквартированы боевые отряды бременского архиепископа Адальберта, и гонял своих подчинённых в хвост и гриву. Он прекрасно помнил, как немногим более двух лет назад проклятые язычники полностью уничтожили армию пфальцграфа Фридриха Саксонского и разгромили войска Адольфа Шауэнбургского и Германа фон Штаде. И юноша не забыл, как ему вместе со своим покровителем монахом Максимилианом Улексом пришлось бежать из Венедии. Эти неприятные воспоминания часто бередили душу Седрика и поначалу даже заливали лицо юноши краской стыда, ведь его первая военная кампания закончилась бесславным возвращением на родину. Однако со временем он постарался смириться с этим и всегда верил, что настанет день, когда войска благочестивых католиков вернутся в земли язычников и покарают нечестивых варваров. Так должно случиться, и этой цели он посвятил всю свою жизнь. Словно одержимый, Седрик готовился к новым сражениям с венедами, поэтому два года пролетели для него, словно один миг.

По протекции Улекса молодой рыцарь поступил на службу к архиепископу Адальберту, много тренировался, изучал военное дело и выполнял опасные задания своего щедрого нанимателя. А недавно получил в подчинение пехотную сотню пикинёров. Хотя назвать отребье, которое оказалось под его командованием, воинами пока нельзя. Десятники – сплошь проштрафившиеся дармоеды из городской стражи, саксы – беженцы из окрестностей разорённого венедами и сожжённого дотла Ольденбурга, а лужичане – потенциальные предатели и дезертиры, мечтающие о побеге. Каким образом из таких людей можно сделать бойцов? Только постоянной муштрой, битьём и угрозами. Иначе никак. Седрик усвоил это сразу же и делал всё, что только мог. За четырнадцать дней он сломал о спины будущих пикинёров восемь крепких палок и лишил десятников четверти жалованья. Такими методами рыцарь заработал среди подчинённых репутацию злого и жестокого человека, приказы которого должны выполняться мгновенно и беспрекословно. Его ненавидели и боялись, и если бы не находящиеся рядом наёмники архиепископа, профессиональные псы войны, которые служили за деньги, бойцы давно попробовали бы убить своего начальника. Но пока это было невозможно, и сотня, отхаркивая пыль, раз за разом, повинуясь своему молодому командиру, выполняла манёвры и ждала наступления вечера.

Перед серой деревянной стеной казарменного барака пикинёры замерли. Длинные копья в их руках подрагивали, а большие прямоугольные щиты всё время норовили сползти с левой руки. Десятники косились на грозного сотника, который держал левую ладонь на рукояти меча и прохаживался позади строя, а Зальх набрал в грудь прогретый летней жарой воздух и выдохнул:

– Поднять пики! Кру-гом!

Наконечники пик поднялись, и отряд развернулся лицом к командиру. Сто десять человек, стараясь ничем не выделяться от соседей, ждали новой команды Седрика, а тот собирался провести разбор манёвра и показательно наорать на одного из десятников. Однако процесс обучения был прерван.

– Зальх! – услышал Седрик и оглянулся.

В нескольких метрах от него стоял Людвиг фон Уттенхайм, кряжистый тридцатилетний шваб в запоминающемся ярко-синем плаще, умелый воин, ещё один протеже Максимилиана Улекса и единственный близкий юноше человек во всём многолюдном Бремене. Седрик не видел товарища, который являлся личным гонцом архиепископа, уже несколько дней, поэтому обрадовался ему и, отдав одному из десятников приказ продолжать тренировку, направился к Уттенхайму.

– Здравствуй, Людвиг, – поприветствовал он приятеля.

– Привет, Седрик, – откликнулся Уттенхайм и кивнул на выход из огороженного невысоким частоколом казарменного городка: – Пойдём, к тебе есть серьёзное дело.

– Что ж, давай прогуляемся, – согласился юноша.

Рыцари покинули располагавшиеся на окраине Бремена казармы и, не торопясь, направились в центр города, где рядом с собором находилась резиденция архиепископа. Седрика снедало нетерпение, он хотел узнать, по какому поводу его навестил Людвиг, и вскоре юноша спросил Уттенхайма:

– Так какое у тебя ко мне дело?

– Лично у меня, – усмехнулся Людвиг, – никаких поручений к сотнику Зальху нет, а вот у нашего благочестивого архиепископа есть.

Юноша понял, что Уттенхайм поддразнивает его, хочет потянуть время, поэтому шутливо толкнул приятеля в бок:

– Ладно, не тяни. В чём дело? Мою сотню хотят увеличить за счёт нового тупого мяса, которое бедному Седрику фон Зальху придётся дрессировать?

– Нет. Командование сотней деревенских баранов ты передашь другому командиру.

– Вот как?! – удивился Зальх. – А чем же займусь я? Стану, подобно тебе, развозить по империи личные письма архиепископа?

– И снова нет, Седрик. Твою персону желает видеть наш добрый король Конрад Третий, который сейчас находится во Франкфурте, и Адальберт отправит тебя к нему.

– Откуда король знает обо мне и что ему нужно от обычного бедного рыцаря, подобных которому вокруг его двора тысячи?

– Пока Конрад Гогенштауфен ничего не знает о Седрике фон Зальхе, всё гораздо проще. Недавно он повелел прислать к нему десяток опытных воинов, которые воевали с венедами, но больше всего король заинтересован в тех, кто находился в армиях Фридриха Саксонского и Адольфа Шауэнбургского. Наверное, он желает услышать рассказ о поражении наших войск, гибели пфальцграфа и разгроме гольштейнцев.

– А зачем ему это?

– Ну-у-у… – протянул Людвиг, – я могу только предполагать, чем вызван его интерес.

– Так поделись своими догадками с другом. Мы ведь друзья?

– Конечно, друзья. – Уттенхайм оглядел улицу, по которой они шли, подмигнул дородной румяной барышне в белом переднике, стоявшей у открытого окна, дождался, пока она улыбнется ему в ответ и скроется в глубине комнаты, и продолжил разговор: – Седрик, то, что я тебе скажу, не надо знать никому постороннему. Это не секрет, но наш наниматель не любит, когда его воины начинают распускать языки.

– Это я знаю. Усвоил с первых дней службы.

– Вот и хорошо. Слушай. Новый папа, Евгений Третий, ученик Бернара Клервоского, немного окреп и собирается призвать католиков к Крестовому походу. Во Франции, Италии и западных частях империи выступают проповедники, которые будоражат простолюдинов и дворян. Народ бурлит, повсюду куётся оружие, собираются воинские отряды, и выходят из лесов разбойники, которым обещано прощение грехов. Скоро грянет буря. Вот только Конрад Третий не желает участвовать в этом походе, слишком много у него проблем в пределах государства. Однако отсидеться в стороне ему не дадут. На короля будут давить, и он, пока в запасе есть немного времени, имеет желание как можно больше узнать о нашем противнике. Ну и, совершенно естественно, для этого ему нужны свидетели, которые принимали непосредственное участие в последних крупных боях с язычниками…

– Значит, Крестовый поход будет против венедов? – прервал приятеля Зальх.

– Да.

– Наконец-то! Свершилось! Слава Богу! – Седрик остановился и вскинул руки к небесам. – Благодарю тебя, Господи! Ты воистину велик!

Уттенхайм, знавший о горячем желании юноши вновь сразиться с северными язычниками, улыбнулся и хлопнул его по плечу:

– Пойдём, нечего славить Бога на улице, в соборе помолишься.

– Да-да, – кивнул Зальх, и как только рыцари вновь пошли, задал Людвигу ещё вопрос: – А как же Святая земля?

– В Иерусалим тоже отправятся воины Господа нашего. Однако основной поход будет против венедов. Думаю, ты понимаешь почему.

– Конечно. Язычники стали слишком сильны, и, наверное, святые отцы церкви считают, что сначала надо навести порядок в Европе, а только после этого заниматься сарацинами и маврами. Мы, те, кто живёт вблизи венедских границ, видим это очень ясно, а вот то, что наши беды заинтересовали Рим, вызывает у меня удивление.

– Новый папа – новые веяния, а Евгений Третий – достойный ученик своего наставника Бернара из Клерво. Хоть и поганый итальяшка, но в голове и за душой что-то есть.

– А Улекс тоже отправится ко двору короля?

– Нет. Священнику это ни к чему.

– Понятно. А когда я должен двинуться в путь?

– Наверное, завтра. Но перед этим ты поговоришь с архиепископом, получишь новую одежду и немного денег, чтобы при королевском дворе воин Адальберта Бременского не выглядел нищебродом.

Вскоре рыцари достигли городского собора, величественного каменного храма, откуда доносилось пение церковного хора. Чистые юные голоса славили Господа, и когда наёмники Адальберта Бременского, перекрестившись, вошли внутрь, то увидели, что в храме находится несколько десятков человек, в основном постоянные прихожане святилища. Воины встали у стены в ожидании завершения службы, чтобы переговорить с архиепископом, каждый размышлял о чём-то своём. Седрик смотрел на красивую фреску, украшавшую высокую колонну рядом с ним. На ней был изображён рыцарь в полном боевом облачении и с мечом в правой руке. Он был готов поразить огромного чёрного змея, в зубах которого находилось тело обнажённого человека. Разглядывая роспись, Зальх подумал, что вскоре точно так же, как этот святой воин, он выйдет на бой с язычниками и поразит их своим клинком. Всех, до кого только дотянется, ибо в этом, как говорит Максимилиан Улекс, его предназначение – служить Господу силой оружия.

Глава 1

Руян. Лето 6654 от С. М. З. Х.

Над головой чистое синее небо и жаркое полуденное солнце. Подходящий к концу серпень (август) в этом году был на редкость добрым, и погода стояла просто замечательная. Дождей не было, на море тихо, урожаи на полях небывало богатые, и в пределах Венедии, государства западных славян, объединившихся ради своего выживания, ни одного катаклизма. На границах с католиками тишина, люди спокойно занимаются своими делами, и только лихие мореходы, в основном из варягов и бодричей, продолжают войну с европейцами. В общем, благодать.

Однако мне, воину Яровита, владетелю зеландского Рарога и пришельцу из двадцать первого века Вадиму Соколу, известно, что это затишье перед бурей. Вот-вот новый глава католической церкви объявит против славян Крестовый поход, и сотни тысяч ублюдков, как безродных, так и благородного происхождения, словно цунами, обрушатся на нас. Поэтому, как только я получил сообщение голубиной почтой, что верховный жрец Святовида старый мудрец Векомир желает меня видеть, сразу же направился в Аркону. Понятно, что волхв, который для венедов нечто среднее между кардиналом Ришелье и товарищем Сталиным, просто так меня дергать не станет.

Флагманский корабль моей эскадры, захваченный во время прошлогоднего похода в Европу, большой драккар «Каратель» домчал меня до места всего за сутки. Вместе с несколькими телохранителями, вагром Ястребом, который больше известен как Немой, и покинувшим побитый штормами старый шнеккер «Яровит» командиром «Карателя» Ранко Самородом я сошёл на берег и вскоре оказался в городе.

Мы шли по узким улочкам мирной многолюдной Арконы, которая с недавних пор вновь стала святым городом не только для ранов, бодричей, лютичей и поморян, но и для всех обитателей Венедского моря. Люди вокруг нас, в большинстве местные жители, прекрасно знали, кто я такой, и встречали меня как своего. Это приятно, и скажу как есть, мне нравилось, что почтенные мамаши показывали знаменитого (ни больше ни меньше, поскольку до легендарного я ещё не дорос) Вадима Сокола своим детям и ставили меня в пример. От этого позитива, в котором я буквально купался, а также от улыбок людей на душе становилось светло, и проблемы отступали. Впрочем, всерьёз расслабиться не получалось. Давно уже. С тех самых пор, как я выбрал свой путь. И вроде бы всё есть: семья, любимая женщина, дети, друзья-товарищи и достаток, а покоя нет и не будет, пока висит над нами страшная угроза.

Мы подошли к храму Святовида. Витязи дежурной сотни, которые были извещены о моём возможном появлении и с лёгкой завистью смотрели на однотипную форму моих дружинников – чёрные суконные кители с матерчатыми погончиками и заправленные в ботинки с высоким берцем свободные брюки – пропустили нас внутрь. Ранко, Немой и дружинники направились в храм, а я обошёл святилище и вышел на скалу, где в тёплое время года обычно находился Векомир. Это мне известно, поскольку в своё время я жил на территории храма и старого волхва знаю давненько.

Я не ошибся. Векомир, худой, совершенно седой длиннобородый старец в перетянутой ремнём белой рубахе, действительно был там и наблюдал за морем. Он сидел в своём удобном глубоком кресле, справа и слева от которого стояли ещё два, потихоньку пил какой-то пахучий травяной настой, время от времени покашливал в платок и о чём-то размышлял.

«Сдаёт старик», – машинально отметил я его худобу и кашель и подошёл к старцу, остановился рядом и слегка поклонился:

– Здрав будь, Векомир.

Волхв посмотрел на меня и кивнул:

– И тебе не хворать, Вадим. Присаживайся, поговорим.

Я сел в обитое тёмным английским сукном мягкое кресло в ожидании, что жрец сразу перейдёт к делу, ради которого вызвал меня, однако он не спешил. Векомир сделал очередной глоток настоя и спросил:

– Давно из похода вернулся?

– Седмицу назад.

– И как сходил?

– Неплохо. Прогулялся до самой Бретани, несколько деревень пожёг и пару замков разорил, а потом между Англией и Ирландией прошёлся и несколько кораблей взял. Добыча знатная, хотя и не такая богатая, как раньше.

– И какой это у тебя по счёту поход в Ла-Манш?

– Четвёртый.

– Ну а так, вообще, что у тебя происходит?

«Зачем ему мои дела? – слегка удивился я. – Может, просто время тянет? Да, скорее всего так и есть. Наверное, будет ещё один гость, а пока мы его ожидаем, можно и поговорить. Тем более что от волхва у меня секретов нет, слишком многим я ему обязан».

– Много чего происходит, – начал я. – Жена по весне дочь подарила, назвали Ярославой, и тогда же караван вернулся, который я в Студёное море посылал. Старшим там Корней Жарко был, и всё у него сложилось по уму, в Северную Двину вошёл и в Иван-погосте с новгородцами расторговался. Он поморам железо, гвозди, соль, парусину и ткани предлагал, а они ему – меха, китовую ворвань и моржовую кость. Два когга и кнорр с драккаром под самую палубу товарами забил.

– А сбывал всё это богатство кому?

«Ведь знает хитромудрый старик, с кем я дела веду, а всё равно спрашивает. Ладно, отвечу».

– Датскому купцу Маргаду Бьярниссону, который некогда у меня в плену побывал. Он сейчас в городе Рибе обосновался и свою торговую контору открыл. Торгую с ним, само собой, не под своим именем, всё проходит через факторию ладожских Соколов, так что приличия соблюдены. Датчане в настоящий момент бедствуют, до сих пор после налётов Никлота и Мстислава не восстановятся, поэтому за малейшую возможность и цепляются, чтобы свои дела поправить, и берут почти любой товар. Меха, воск, пенька, мёд, янтарь и шведское железо европейцам нужны, а Ольденбург с Любеком разрушены.

– Они эти товары германцам перепродают?

– Да.

Векомир прищурился, посмотрел на солнце и задал новый вопрос:

– Сколько у тебя сейчас воинов?

– В старшей дружине, которая получает жалованье по старым расценкам, четыреста воинов. Это моя гвардия. В младшей дружине – триста пятьдесят человек. Всем униформу пошил и погоны, о которых тебе говорил, ввёл. Правда, пока без знаков различия.

– И что дружинники?

– Сначала немного поворчали, мол, все друг на дружку похожи, а теперь уже привыкли и гордятся, что от остальных венедов отличаются.

– А с кораблями что?

– Кораблей сейчас одиннадцать. Шнеккеры «Яровит» и «Кресс» используются для патрулирования и обучения варогов. Три драккара «Каратель», «Перкуно», «Святослав» и шнеккер «Соколёнок» – боевые корабли. Ещё есть два нефа, пара военно-грузовых коггов и один кнорр. Помимо этого на верфи строят совершенно новый корабль, большое океанское судно вроде каракки. Что из этого получится, пока не знаю. Но мастера заверяют, что сделают именно то, что мне нужно.

– Ну а как твои вароги поживают?

– Датский молодняк учится воевать, убивать и чтить Яровита. Вскоре думаю первую полусотню из старших возрастов в дело бросить, чтобы кровушки вражеской немного пролили.

– А ты не думаешь, что они могут обернуть оружие против тебя?

– Думаю, конечно. Причём постоянно. Поэтому за варогами присматриваю даже больше, чем за собственными детьми.

– Угум! А по хозяйству что?

– Развиваюсь потихоньку. Бумажное производство перетащил в Рарог, и Блажко там уже всё отладил. Крестьяне не бедствуют и снабжают город продовольствием. Сейчас каменные башни строим и третью ветряную мельницу. Лесопилку налаживаем и расширяем меловой карьер. Огненные смеси производим, кислоты начинаем делать, и красители свои, а скоро порох появится. Рыболовецкую артель организовал и зимой попробую рыбий жир получить. Кузнецы куют оружие, инструменты и всё, что потребно в хозяйстве. Ткачихи приставили к делу молодых датчанок. В прошлом году Гончарная слободка появилась и пару трактиров с постоялыми дворами поставили, а в следующем – кирпичное производство, если получится, надо организовать. В храме Яровита уже полтора десятка служителей, все молодые и рьяные, учат варогов и молодёжь из городка. В общем, нормально всё, не без дурости, конечно, и со своими трудностями, но дело идёт. Что-то покупаем, а что-то продаём. На вывоз мясо и солонина, льняные ткани, водка, гвозди, скобы и оловянная посуда, да трофеи с походов, а ввозим смолу и железо, строительный камень и соль, клей и кожу. От соседей приезжают мастера к нам учиться, и мы им рады, что не тайна, всем делимся. Ведь народу это на пользу, а европейцы за нами всё равно не успеют. Времени вот только постоянно не хватает, а так живём хорошо…

Прерывая меня, Векомир закашлялся, затем сделал пару глотков настоя и мотнул головой:

– Тяжко… Дряхлею я, недолго мне жить осталось… Год-другой – и отправлюсь к богам. Вот только неизвестно, к каким… К Святовиду в Ирий или в Пекло к Чернобогу…

– За что же тебя в Пекло? – удивился я.

– А зачем я великим предкам нужен, если не сберегу свой народ от крестоносцев?

– Ты делаешь, что можешь, так что насчёт этого переживать не стоит.

– И всё же иногда проскакивает мыслишка, что слишком мы медлительны, а главное, дума тяжкая меня гнетёт, что некого после себя верховным жрецом оставить. В Ночь Сварога люди становятся слабее, больше на оружие и хитрость полагаются, а в День – всё обратно отыгрывается. Железо прежней власти уже не имеет, и во главе всего ставится кровное родство и сила духа. Поэтому всё меньше среди нас не только венедов, но и других народов, людей, способных к волхованию. Да и мы, кто помнит прежние времена, слабеем, многое забываем и теряем свои знания.

– Но, теряя одно, всегда можно приобрести нечто другое. Да и преемника ты себе можешь найти, пусть не волхва, а самого лучшего воина в храме.

– Это да, так, наверное, и придётся поступить. Однако не об этом я с тобой хотел поговорить, Вадим. О моём преемнике и о том, что будет потом, мы опосля беседу заведём, а сейчас потолкуем об ином.

– Я готов. Что-то нужно сделать?

– Да. Скажи, что ты знаешь о полоцком князе Василько Святославиче?

– Почти ничего. В прошлой жизни он не совершил ничего великого, и я его не запомнил, а в этой слышал о нём кое-что краем уха.

– Что именно?

– Что человек он в возрасте и сидит в Полоцке. Что он внук Всеслава Брячиславича, князя-оборотня и великого чародея. Что дочь свою недавно выдал за одного из Ольговичей, кажется, за Святослава, сына Всеволода. Что с Мстиславичами дружен, а по молодости он служил у ромейского императора и был неплохим полководцем. Вот, пожалуй, и всё. А в чём интерес к этому слабому Рюриковичу на окраине Руси?

– В том, что осенью прошлого года он тайно прибыл на Руян. Князь Василько был болен и искал исцеления у наших волхвов. Ему помогли и вылечили от хвори. После чего он отрёкся от чужой веры и всю зиму провёл в Коренице, в храме Яровита, а ранней весной приехал в Аркону. Мы с ним встретились, и он изъявил желание помочь Венедии в отражении католической угрозы.

– Я об этом ничего не знал.

– Тебе и не надо было знать. Событие не ахти какое, и мы держали его в тайне. А тебе за военными делами в Арконе бывать некогда.

– Это правда, некогда. А Василько Святославичу можно верить?

– Можно.

– И в чём выражается его помощь? Он желает стать военачальником?

– Нет. От болезни князя Василько исцелили, а вот годы и шрамы от полученных в молодости ранений при нём остались. Поэтому всё, что он может, – это давать советы и помогать нам в наёме воинов, не только на Руси, но и в степи.

– В Тмутаракани?

– Эх, Вадим, – вздохнул старик, – ты за походами света белого совсем не видишь. Тмутаракань вот уж тридцать лет как под ромеями. Продали Рюриковичи своё наследие от Святослава Игоревича братьям во Христе. За монету медную Тмутаракань отдали, и все рода славянского корня, что там жили, теперь либо империи служат, либо ушли к половцам. Кто в Приднепровскую орду, кто в Лукоморскую, кто в Донскую. А иные на Русь подались. Поспрашивал бы ты своих дружинников из Киева об этом.

– Спрашивал уже. Но прав ты, Векомир, за своими заботами забываю про дальние земли.

– Вот-вот.

Волхв покачал головой и огладил бороду, а я поинтересовался:

– Так что там с воинами и Василько Святославичем?

– Среди степняков у князя много друзей, которые стали вождями и атаманами. Большая часть их в разные годы вместе с ним во славу императора Ионны сражалась, и Василько отослал им письма с предложением послужить Венедии. Кроме того, послания были отправлены некоторым русским князьям. – Векомир опять зашёлся в сильном кашле, прижал к губам платок, сплюнул в него, снова выпил целебного настоя и продолжил: – Несколько дней назад был получен ответ от некоторых вожаков и одного князя. Все они готовы повоевать за веру предков и серебро, поэтому через два месяца около пятисот воинов прибудут в Новгород.

– С наёмниками понятно, а что за князь готов с католиками биться?

– Иван Берладник. Знаешь такого?

– Этого знаю, личность заметная. Первый служилый князь из Рюриковичей. Пару лет назад сидел в Звенигороде, а потом сцепился с галицким князем Владимирко и захватил его город. Однако не удержал добычу и лишился всего, что имел. С тех пор бегает по границам Руси и готов предложить свой меч и услуги дружины из верных людей любому, кто позвенит кошельком. Я ладожских Соколов просил отправить вербовщиков в Берлады, где Иван Ростиславич после бегства из родных краёв прятался, но они не справились. Первый посланец в дороге сгинул, а второй князя в Берладах не застал. Он вроде как на Киев к Ольговичам ушёл, которые обещают его обратно в Звенигороде на княжеский стол посадить. Вот только ничего у них не выйдет. В этом году старшим Ольговичам конец придёт.

– Это если в Киеве всё, как в знакомой тебе истории, сложится.

– Да. Но, скорее всего, всё именно так и будет. Ведь там ничего не изменилось. Народ по-прежнему не любит Всеволода и презирает его брата Игоря. – Я кинул взгляд на море и вернулся к теме: – Ладно, Ольговичи полягут, и пусть. Они мне не интересны. Что с Берладником?

– С ним всё договорено. Князь не хочет менять веру, но готов воевать за серебро. С ним сотня лихих дружинников, и он опытный вояка, жадный и резкий, но биться с католиками будет.

– А я здесь при чём?

– При том, Вадим, что этих воинов, и степняков, и дружину Берладника, я хотел бы отдать под твою руку.

– У меня дружина уже имеется, и мне её пока хватает. Пусть Берладника и степняков Мстислав возьмёт, а лучше Никлот, у которого есть серьёзная кавалерия. Зачем они мне?

– А затем, Вадим, что там, – жрец кивнул в сторону материка, – уже готовы к войне. Ты это понимаешь, точно так же, как и то, что следующее лето будет кровавым. В Ла-Манш пойдёт только несколько одиночных кораблей, которые станут англичан и франков пугать, а все крупные ватаги останутся здесь и будут биться на суше. Правильно говорю?

– Верно.

– Значит, и ты останешься, а если так, то тебе нужно больше воинов.

– Это так, не спорю. Однако я думал через ладожан поднаём провести. Весной полсотни охотников в Новгород придёт, и осенью пара сотен. В итоге тысяча воинов у меня будет.

– Бери всех, кто есть, и тех, что Василько пригласил, и тех, кого ладожские купцы приведут, и тех, кого сам найдёшь. Потери будут огромные…

– Векомир, пойми меня правильно. Я не против воинов. Но степняки – всадники, а у меня пехота.

– Ты не дослушал меня.

– Понял. Молчу. Внимаю.

– Наши князья хотят вести войну на вражеской территории. По крайней мере, до тех пор, пока будет такая возможность. Как только с полей сойдёт снег, так наши отряды начнут наступление на врага. Большая часть сил останется на месте, а наиболее подготовленные и лихие воины под командой самых удачливых вождей вроде тебя станут уничтожать католиков, вытаптывать посевы, жечь посёлки и склады с продовольствием. Лучше всего для этого подойдёт лёгкая конница, которая воюет вместе с хорошо подготовленной пехотой, привычной к большим переходам. Так что готовься, Вадим. Если ты с нами, будет тебе команда бить врага на его же земле. У Мстислава отряды для такой войны уже есть. О Никлоте ты правильно сказал, у него превосходная конница. Лютичи могут выставить лесовиков, поморяне – щитоносцев, а вольные вожди – кто что соберёт.

– Но у меня лошадей нет, – попробовал я ещё раз возразить Векомиру.

– Будут тебе лошади, а чтобы наладить взаимные действия пеших дружинников и конников, у тебя есть вся зима и большая часть весны.

– А платить наёмникам кто станет?

– Пока война и подготовка к ней – из храмовой казны, а дальше посмотрим.

– Ясно. Когда мне в Новгород отправляться?

– Через месяц. Сейчас с князем Василько познакомишься, договоритесь с ним о сроках, прикинете, когда торговый караван с Руяна пойдёт, и вдвоём отправитесь в путь-дорогу. Время, понятное дело, будет уже осеннее. Но у тебя мореходы опытные, да и сам ты не промах, значит, справитесь.

– Ага, – покивал я и спросил старца: – Векомир, и всё же я не понимаю, почему эти воины должны быть под моей рукой? Они мне пригодятся – это ясно. Однако ты мог бы отдать наёмников своему сыну Идару или кому-то из близких к тебе вожаков. Отчего мне такой подарок – и воины, и лошади, и оплата найма?

– А ты сам до сих пор не понял?

– Нет. Могу разобраться в хитросплетениях твоих мыслей, но свободного времени на это не имею.

– Я же сказал, что мне преемник нужен, а его нет…

– И что? Я воин Яровита, а не Святовида. Так что в любом случае не смогу заменить тебя.

– Дело не в том, кто и какого бога превыше остальных ставит, и даже не в том, кто станет следующим верховным жрецом. Недавно мы встречались с Огнеяром, и он сказал, что ты можешь прожить очень долгую жизнь и даже пережить Ночь Сварога. А раз так, то у тебя есть возможность стать великим князем. Не только по титулу великим. Но и по делам. К чему веду, понимаешь?

– В общих чертах. Вадим Сокол проверен делами, и с ним говорил Яровит. Он станет грызть глотку врагам даже тогда, когда на это не останется сил. Отступать ему некуда, и когда-нибудь он может стать главой Венедии и её охранителем, разумеется, если раньше крестоносцы не перебьют нас. А коли так, то для рывка наверх ему нужны деньги, большая дружина и великая слава, которая сделает его князем, который будет равен Никлоту, Рагдаю, Мстиславу и Прибыславу. Правильно?

– Всё верно. Так я и думаю.

– А потяну ли я такое дело?

– Кто знает, Вадим? Возможно, нет. Может, я ошибаюсь. Однако то, что вижу сейчас, мне нравится. Ты силён, честен и храбр. Умеешь думать, хотя многое упускаешь. Рвёшься в бой и готов отдать ради нашего народа самое ценное, что есть у человека, саму жизнь. И глядя на то, как ты на ровном месте построил Рарог и создал крепкое войско, мы, волхвы, решили, что Вадим Сокол будет хорошим великим князем Венедии.

– А если я изменюсь, власть развратит меня?

– До этого ещё дожить надо, что в наши беспокойные времена весьма мудрено, – попробовал уйти от ответа Векомир, но я настоял:

– И всё же, волхв, скажи, что будет тогда?

– Хочешь услышать моё мнение? Ладно, слушай. Если через много лет ты станешь правителем Венедии и начнёшь превращаться в чудовище, тебя уничтожат, словно бешеного пса.

– Витязи?

– Они самые.

Я усмехнулся:

– Твои слова услышаны, верховный жрец, и я над ними подумаю.

– Обязательно подумай, а пока давай встретим князя Василько.

Обернувшись, я увидел, что к нам, в сопровождении одного из храмовников, приближается невысокого роста русоволосый старик. Черты лица правильные. Лицо округлое, с бородкой и усами. Подстрижен коротко. Спину держит прямо, шаг твёрдый. Глаза голубые, и есть в них нечто звериное, может, от прадедушки Всеслава Чародея. Одет просто: серая рубаха с длинными рукавами, полосатые штаны и сапоги. На поясе кривой короткий меч, не сабля, а нечто напоминающее ятаган. Первое впечатление положительное. Вот только его внутренний мир от меня закрыт, словно он волхв, хотя всё может быть проще: либо амулет заговорённый, который я не вижу, либо старая кровь в нём сказывается. Вероятнее всего, вариант номер два.

Верховный жрец представил нас. Так я познакомился с Василько Святославичем Полоцким. При Векомире разговор шёл не долго, обговорили лишь общие детали, а потом волхва снова стал допекать кашель, и мы его оставили. Старый Рюрикович жил в доме Отдела по борьбе с крестоносцами, где он консультировал витязей. К делам ОБК его не допускали, всё же он пока не считался венедами в доску своим. Поэтому большую часть дня был предоставлен себе, бродил по окрестностям, по торгу, тоскуя по взрослым детям и внукам, которые остались на Руси, и посещал храмы. Идти ему особо некуда, и я пригласил его в Чарушу.

Возок за городскими воротами нас уже ожидал, и пока будем ехать, поговорим о делах. А по приезде попаримся в баньке, которая наверняка уже давно затоплена и прогрета, затем посидим, выпьем, и за едой снова заведём разговор. Мне есть о чём расспросить старого князя, который многое может рассказать. Причём меня интересует не Киевская Русь, не Византия и не Берладник вместе с наёмными степняками. Нет. Я хочу побольше узнать о его предке Всеславе. Как он перекидывался в волка? Каким образом за один день мог из Киева добежать до Полоцка? Как совмещал в себе двоеверие, строил христианские храмы и одновременно с этим был волхвом? Что такое тропы Трояновы и в чём сила князя-оборотня? Что в историях о Всеславе Брячиславиче правда, а что ложь? Вот какие вопросы я хочу ему задать, а то с руянскими волхвами как засядешь, и начинается мистический трёп на многие часы. А Василько Святославич – воин, который, как мне кажется, на прямой вопрос ответит коротко, чётко и по существу. Конечно, если захочет.

Глава 2

Ладожское озеро. Осень 6654 от С. М. З. Х.

Руянский торговый караван в Новгород этой осенью собирался большой. Сорок шесть судов покинули варяжский остров и отправились в северную республику. Шнеккеры, драккары, лодьи, насады, расшивы, кнорры и когги. Настоящий флот под общим руководством Радима Менко, сопровождаемого храмовыми витязями. Почему столько судов? Да потому, что венеды понимали, грядёт беда, и спешили к ней приготовиться. О Крестовом походе и замыслах католических иерархов знали и князья, и все серьёзные купцы, и предводители крупных варяжских ватаг и, конечно, волхвы. Поэтому острову Руяну от Новгорода нужны были люди, в первую очередь воины, железо, которого всегда не хватало, зерно, если оно у республиканцев будет, и оружие, любое, какое только выставят на продажу. Нам сейчас перебирать нечего – всё в дело сгодится, а славному торговому городу на берегах Волхова, как всегда, требовалось наше серебро.

Море мы пересекли более-менее благополучно, но когда вошли в Ладожское озеро, застряли. На озере бушевал шторм, и местные лоцманы, которые проводили суда от моря до Новгорода, вести по нему караван отказались, слишком коварным может в непогоду быть обширный водоём, который северные русичи часто называют морем Нево и на дне которого покоится немало кораблей, чьи самоуверенные кормчие на свой страх и риск решили его пересечь. А поскольку спорить с местными мореходами бесполезно, пришлось двое суток простоять у берега. Но ничего, время в запасе имелось, а мне было чем заняться.

На суше я организовал учебный бой трёх своих боевых экипажей с пятью варяжскими и в очередной раз убедился, что моя дружина подготовлена гораздо лучше, чем вольные ватаги. Сказываются многочисленные рисковые походы и постоянные тренировки в Рароге. Пообещав дружинникам, которые были довольны своей победой, небольшую премию и увольнительную в Новгороде, я засел за составление предварительных планов по весеннему диверсионно-партизанскому рейду в земли северных германцев. За этими занятиями сорок восемь часов пролетели очень быстро. Погода настроилась, вновь выглянуло солнышко, и мы продолжили наше движение к Волхову.

Суда шли хорошо. Подгоняемый попутным ветром «Каратель», за кормой которого держались «Святослав» и «Перкуно», шёл в центре каравана за кораблём храмовников «Морской волк». Всё почти так же, как три года назад, когда я впервые направлялся в Новгород. Только холодно и за мной не полсотни вольных варягов-ватажников, а несколько сотен отменных воинов, которые подчиняются исключительно мне.

Дружинники, которым не надо работать вёслами, отдыхали, а я сидел на одном из пустых румов и разговаривал с расположившимся напротив князем Василько. Как собеседник, он меня устраивал, человек умный и осторожный, за жизнь приобрёл немало связей, много где побывал и знает несколько языков. С ним интересно, и хотя о своём предке Всеславе Брячиславиче, к моему огромному сожалению, говорить не желает, тем для разговоров у нас много. То военные хитрости степняков обсуждаем, то тактику ромеев, то военные битвы разбираем, а иногда, как сейчас, говорим о воинах, которые ожидают меня в Новгороде.

– Княже, – поудобнее притулившись к борту корабля, обратился я к Василько Святославичу, который зябко поёживался, кутаясь в толстую шерстяную накидку, – а что ты думаешь об Иване Берладнике?

– Так я ведь о нём уже рассказывал, – отозвался бывший полоцкий владетель.

– Меня интересует, что он за человек, а о его заслугах и битвах, в коих он участвовал, я уже знаю.

– Вот оно что… – протянул Рюрикович и, покосившись на покрытую рябью водную гладь озера, прищурился, вспоминая: – Я видел его всего пару раз, и сказать, что он за человек, мне трудно.

– Но какое-то личное мнение ты о нём составил?

– Да. Он сильный воин, но не сдержан. Знает военное дело и может придумать план по захвату города или разгрому вражеского отряда, а затем, следуя ему, добиться поставленной цели. Однако он плохой стратег. На два шага перед собой всё видит, а на три уже не может. В общем, отличный вожак крупного отряда и очень плохой правитель, который ценит жизнь своих воинов и совершенно не жалеет смердов. Его ведь из Галича почему выгнали? Не потому, что он был хуже князя Владимирко, а по той простой причине, что Иван Ростиславич считал горожан бессловесными скотами. Вот повёл бы он себя немного иначе, поговорил бы с горожанами, купцами и боярами, а потом народу подвалы с вином открыл, и для него всё могло бы сложиться иначе. Он мог бы удержать Галич и увеличил бы своё владение. Но не додумался до этого и стал самым обычным наёмником. Пусть благородных кровей, но что это меняет? Ничего. Он согласен воевать за плату, а значит, как ни посмотри, все равно наёмник.

«Ясно, – подумал я, – Берладника придётся держать под постоянным приглядом и на коротком поводке. Сотня дружинников у него есть, если письма не лгут, и этого количества воинов ему пока хватит. А потом посмотрим, к чему его приставить и как использовать».

– А о степных атаманах что рассказать можешь? – продолжил я расспрашивать полочанина.

– Степных вождей будет трое: Данко Белогуз, Твердята Болдырь и Юрко Сероштан. Все они выходцы из окрестностей Таматархи, по-нашему, Тмутаракани. Люди опытные, воевали за ромеев, а потом за Всеволода Ольговича, который так и не выплатил им обещанное серебро. Далее в Турове служили, а последние несколько годков в Малотине, на границе Переяславля со степью вместе с чёрными клобуками жили. Но переяславские князья – не богатеи. Поэтому нашим степнякам платят редко. Вот они и ищут, кому бы свои клинки продать. Если их нанимают, они служат честно, а коли обманывают, то обиду не прощают.

– Это я уже понял. Больше ничего сказать не можешь?

– Нет. Я степных вожаков давно не видел. Где они находятся и чем занимаются, в голове держал, мало ли, вдруг ко мне беда придёт и помимо своей дружины сила понадобится, а что у них на душе, того не ведаю. Это надо с атаманами и воинами лично встретиться, в глаза им посмотреть и в душу заглянуть. – И Василько кинул на меня хитрый с прищуром взгляд, видать, он был осведомлён о моём ведовском таланте, который год от года креп и показывал новые грани.

Но никаких чудес я не демонстрировал, а на его осторожные расспросы не отвечал. Раз князь о Всеславе Брячиславиче ничего не говорит, так и я свои умения на показ без нужды выставлять не стану. Ведь время нынче такое, что сегодня человек со стороны тебе союзник, а завтра может оказаться врагом.

Над головой с неприятным резким криком пролетела крупная серая чайка. Мы с Василько Святославичем одновременно проводили её взглядом, а затем князь, сославшись на холодный ветер да на свои продрогшие старые кости, покинул меня. А я снова задумался о неизбежной войне с крестоносцами. Мысли стали выстраиваться в чёткую логическую цепочку, моментально вспомнилась вся полученная в ОБК информация, и я приступил к её обработке. Делалось это легко и привычно. Картина окружающего меня мира заиграла новыми яркими красками, и я сделал несколько выводов, которые помогут мне правильней воспринимать всё, что вскоре будет происходить на землях западных славян.

Итак, что Венедский конфедеративный союз (моё личное самоназвание Венедии) имеет на данный момент и что он готов противопоставить врагам?

У нашего пока ещё не устоявшегося государства с давними традициями народовластия, но без серьёзного госаппарата есть сильный боевой и неплохой торговый флот. Сколько точно кораблей в наличии, никто толком не знает, ибо учёт ведётся поверхностный. Однако около трёхсот судов разных классов в распоряжении венедов есть, а значит, внутренние морские и речные коммуникации под нашим полным контролем, и мы сможем достаточно легко и относительно быстро перебрасывать свои воинские контингенты туда, куда необходимо. Это существенное преимущество перед врагами, и отбрасывать его в сторону нельзя.

Кроме того, на границах с католиками и в глубине наших материковых территорий построены мощные крепости, и это ещё один неприятный сюрприз для крестоносцев. Только у бодричей за последние четыре года появилось семь новых замков, а приморский Дубин, где ставятся большие каменные башни с батареями катапульт и стреломётов, укрепляется дополнительно. Так что все земли князя Никлота, который после войны с датчанами очень разбогател, превращаются в один огромный укрепрайон. Да и остальные венедские князья от своего соседа не отстают. Три дополнительных крепости появилось у лютичей и три у поморян. Плюс ещё одна каменная твердыня строится в землях материковых ранов, как раз напротив Руяна, в том самом месте, где зимой иногда замерзает море и на остров можно перейти по льду.

Ещё одно преимущество – это наши огромные финансовые запасы. Западные славяне, как я уже отмечал, живут гораздо богаче, чем их восточные родственники с берегов Днепра. А после удачных походов в Швецию, Данию и Ла-Манш, разгрома трёх католических армий и захвата целого ряда германских городов, среди которых наиболее богатыми были Ольденбург и Любек, серебра и золота в Венедии появилось столько, что оно стало дешеветь, и этим сразу же постарались воспользоваться новгородцы. Республиканские купцы поставляли нам товары по завышенным ценам и отправляли на родину десятки пудов драгоценного металла, который в не имеющей своих золотых и серебряных рудников Киевской Руси совершенно естественно стоил намного дороже, чем на Западе. Взять, как пример, большую морскую лодью. В Венедии она стоит около ста гривен, в Новгороде – шестьдесят, а в Киеве – сорок. Разница видна сразу, и такие примеры можно привести по очень многим товарам.

Впрочем, речь не о разнице в ценах. Драгметаллы потоком утекали из Венедии всегда, начиная с Рюрика, да и сейчас в Киевское княжество через Новгород уходят. Просто у нас на Монетном дворе в Ругарде в дополнение к медному трезубцу стали печатать серебряную монету весом в пять грамм с изображением Святовидова коня и золотую, опять же пятиграммовую, но с боевым кораблём на одной стороне и мечом с другой. При этом Монетный двор принимает любое серебро и золото, оценивает их по чистоте и разменивает на венедские деньги. А в прошлом году нашим номинальным главой, великим князем Прибыславом, с подачи волхвов-советников был издан указ о фиксировании цен на продовольствие, железо, медь, соль и ещё некоторые товары, которые можно назвать стратегическими.

Всё это сильно ударило по купцам-спекулянтам (или честным предпринимателям, кому как нравится), но не настолько, чтобы они отказались от своего ремесла и торговли в венедских землях. А после этого, по слову Векомира, в общую казну нарождающегося государства перешла часть золотого запаса из храмовой сокровищницы в Коренице, и на эти деньги было закуплено много продовольствия и вооружение на несколько тысяч человек. И хотя это только начало и до идеала далеко, задел на будущее появился. В единстве – сила, и отныне у венедов есть нечто общее, что принадлежит всем четырём племенам. Это деньги, казна и запасы. Теперь бы ещё армию и флот общими сделать и создать государственный аппарат. Но пока это невозможно, князья с боярами и варяжскими вождями не допустят. Да и народ к подобным шагам ещё не готов.

Далее я перешёл к воинским формированиям, которые в грядущей войне выступят на стороне Венедии.

Во-первых, есть боевые ватаги вольных морских вожаков, примерно восемь-девять тысяч воинов, из которых только половина – этнические венеды, а все остальные бойцы пришлые: новгородцы, киевляне, пруссы, литовцы, шведы, норвеги, суомы и карелы. Народ в этих отрядах хваткий, злой и умелый, потому что слабаки и гнилые людишки в таком обществе не приживаются. Это сила, но её надо правильно использовать. Держать в одном кулаке, как бронированную пехоту, либо выпускать в море для налётов на вражеские берега. А поскольку с морскими походами пока придётся завязать, моряки станут тяжёлой пехотой, которая в решающем сражении, если таковое произойдёт, примет на себя основной удар противника.

Во-вторых, имеются постоянные дружины четырёх венедских князей, не менее пяти тысяч профессиональных вояк. У Никлота это конница, которая по выучке и снаряжению не уступит лучшим европейским рыцарям. У Прибыслава – отряды смешанные, есть тяжёлая кавалерия, пехота и сотня отборных лесовиков, своего рода спецназ. У Рагдая в дружине всего двести всадников, а остальные воины собраны в элитный пехотный батальон (моё обозначение), четыре длинные сотни копьеносцев по сто двадцать человек в каждой. Что же касается Мстислава, то у него сплошь варяги, самые лучшие и сильные представители племени ранов.

В-третьих, в крупных венедских городах, таких как Волегощ, Щецин, Радогощ, Гданьск, Ральсвик, Зверин, Колобрег и Волин, имеются отряды стражников, как правило, из бывших дружинников или вернувшихся в родные края пожилых морских бродяг, а это почти две тысячи воинов. Большую их часть в решающий момент тоже можно кинуть в бой, и я уверен, что если до этого дойдёт, они покажут себя хорошо.

В-четвёртых, в общий учёт идут воины разросшихся храмовых отрядов. Это не менее пятнадцати сотен человек, из которых лишь четверть может называть себя витязями. А остальные бойцы – это либо потерявшие всё люди, ищущие смерти, либо артиллеристы, либо созданные в прошлую военную кампанию группы метателей «греческого огня».

В-пятых, обязательно будет проведена мобилизация племенного ополчения, которое подсчитать можно лишь примерно. Бодричи, если напрягутся, выставят десять тысяч человек, лютичи столько же, поморяне – минимум пятнадцать и раны – семь-восемь. Подготовка у вчерашних крестьян и рыбаков, охотников и лесорубов, бортников и корабелов, солеваров и ремесленников, строителей и моряков с торговых судов конечно же слабая. Наши князья это прекрасно понимают, точно так же как и то, что ценные кадры, тех же кузнецов и корабелов, необходимо беречь. Однако, если прижмёт, вся эта толпа выйдет в поле и встанет насмерть или будет сидеть по лесам, наблюдать за уничтожением своих городов и вести партизанскую войну.

В-шестых, нельзя забывать о новгородских ушкуйниках, которые вместе с варягами и свеями так славно погуляли в Гетланде, что там уцелела лишь треть населения. А недавно они получили подкрепление с родины и сейчас почти в полном составе зачищают от католиков окрестности озера Веттерн. Однако по весне ушкуйники должны выйти к морю, погрузиться на свои расшивы и прибыть в Волегощ, и будет их не меньше полутора тысяч. Естественно, если не случится чего-то непредвиденного и вольные люди не сорвутся куда-нибудь в другое место. Ведь с них, кстати, станется. Соберутся в круг, пошумят, погуторят за жизнь и ринутся Европу грабить или вернутся домой, добычу по кабакам спустят и в Волжскую Булгарию за хабаром пойдут. Впрочем, вольные атаманы заверили князя Мстислава, что своё слово сдержат, а значит, они не подведут.

В-седьмых, рядом с нами встанут язычники с восточных берегов Венедского моря. Пруссы, литовцы, ятвяги, латгаллы, куроны и прочие лесовики. Сколько их будет, только боги знают. Однако двадцать тысяч воинов ставший в родной Помезании великим вождём Пиктайт из Трусо обещал привести. Войско у него многоязыкое и разное по качеству, есть ветераны, которые с нами датчан в Большом Бельте крошили, а есть настоящие дикари, которые железный нож за чудо считают и имеют общий словарный запас в полсотни слов. Руководить ими трудно, но Пиктайт как-то справляется, видать, привык. Так что до поля боя он орду доведёт. Помимо этого, пруссы собираются привести к нам свою превосходную конницу и витязей Перкуно. Пойдут они от города Трусо через земли поморян к Щецину и появятся под его стенами примерно в конце весны.

В-восьмых, венедам обещана помощь от Хунди Фремсинета. Сил у шведского короля-язычника после жестокой и опустошительной войны с гетами и свеями-католиками не очень много. Но десять – пятнадцать кораблей и восемь – десять сотен воинов он соберёт. Народ у него жёсткий и ненавидящий христиан лютой ненавистью. Поэтому драться скандинавы станут, словно настоящие берсерки, в этом я уверен, слишком много крови в последние годы пролилось в Швеции и очень уж большой счёт у поклонников одноглазого водителя дружин Одина к носителям креста.

Вроде бы всё. Хотя нет, стоп! А я? А как же я? Всех посчитал, а о своей скромной персоне забыл. Нехорошо. Получается, что отделяюсь от общества? Ха-ха! Выходит, что так. Однако это неправда, а значит, плюсуем моё войско. Семьсот пятьдесят дружинников без варогов уже есть, а к началу военной кампании, если найм в Новгороде пройдёт, как запланировали Векомир и князь Василько, да весенний набор будет, под моей рукой соберётся около полутора тысяч воинов. Три сотни из проверенных семейных старожилов, чьи родственники живут в Рароге и окрестностях, придётся оставить на острове, а остальных после тренировок и боевого слаживания – в бой.

Теперь-то всё? И опять нет. Другие вольные вожаки тоже поднаём будут проводить. В Норвегии, в том же Новгороде, среди пруссов, карелов и литвы. Кроме того, вместе со второй экспедицией в Винланд, которую повёл за океан недовольный своим назначением Будимир Виславит, верховный жрец послал вербовщиков в Исландию. Хоть кого-то, но они наймут. А ко всему этому финский шаман Онни Коскенен на крови клялся, что наберёт охочих до драки молодых парней, которые будут служить храму Святовида. Поэтому по общему итогу выйдет, что мы сможем выставить против крестоносцев более семидесяти тысяч человек. Это серьёзная сила, но более половины бойцов от этого числа являются ополченцами, и часть войск придётся оставить на охране тылов и в экипажах военных кораблей. Так что реально воевать будет тысяч пятьдесят, а то и меньше.

А сколько же выставят католики? Можно посчитать. Насколько я помнил историю моего мира, в Крестовый поход против славян выступило около ста тысяч воинов. Германцы, покорённые ими лужичане и древане, ляхи под предводительством короля Болеслава, даны, моравы и европейский безземельный сброд. Одновременно с этим начался Второй Крестовый поход в Святую землю, основными участниками которого являлись король Конрад Третий и король Людовик Седьмой. За германским королём пошло пятьдесят тысяч, а за французским – семьдесят. И это не считая сицилийцев короля Роджера, итальянские отряды, наёмников, тамплиеров и дружины английских рыцарей, которым надоела гражданская война на своём острове.

Сейчас расклады иные. Наверняка Крестовый поход в Святую землю пойдёт как вспомогательный, а основным противником католицизма объявят нас. Об этом говорил Яровит, который навещал меня после битвы под Пырыцей, и слова небожителя подтверждаются докладами наших разведчиков в Европе. Однако датчан венеды из игры выбили, так что если они и выступят, то ограничатся демонстрационными действиями в районе Каттегата и Скагеракка. Ляхам тоже досталось, и у них до сих пор длится внутрисемейная распря между Пястами, поэтому много сил против нас они не кинут. Возможно, тысяч двадцать соберут, и на этом все. Опять-таки германцы понесли серьёзные потери, и тех же северных саксов с гольштейнцами будет меньше, чем могло бы быть.

А в остальном всё по-прежнему. Армия Конрада Третьего вместе с войсками имперских феодалов: Генриха Льва, Альбрехта Медведя, Конрада Церингенского, Конрада Мейсенского, Хартвига фон Штаде, Фридриха Одноглазого и многих других. Плюс к ним – французы чрезвычайно набожного Людовика Седьмого, которого в необходимости Крестового похода против язычников убеждает лично Бернар Клервоский. Славянские католики из Моравии, которых поведёт король Владислав Второй, а так же отряды многочисленных епископов и архиепископов. Остатки шведских христиан под руководством молодого короля Юхана Сверкерссона, который вовремя сбежал от гнева Хунди Фремсинета, рыцари католических орденов, наёмники и английские добровольцы. Возможно, появятся итальянцы, но это вряд ли. И если произвести примерный подсчёт, получается сто семьдесят тысяч крестоносцев. Гигантская цифра, которую я, как человек из будущего, могу себе представить, а вот нашим князьям это сделать трудно. Хотя Атилла-батюшка, коего венеды до сих пор добрым словом поминают, и не такие армии по Европе водил, при всём при том, что в его время транспортная инфраструктура была хуже, лесов больше, а городов гораздо меньше.

Впрочем, крестоносцам в любом случае придётся трудно, поскольку такую огромную ораву воинов при таком же количестве лошадей, как боевых, так и тягловых, и с десятками тысяч обозников прокормить трудно. Да и не ладят католики между собой. Герцог Альбрехт Медведь ненавидит юного Генриха Льва и своего соперника за корону короля Конрада. Германский правитель, в свою очередь, находится в постоянном конфликте с половиной имперских аристократов и презирает своего французского коллегу Людовика, который охраняет слабую на передок супругу Элеонору (Алиенору) Аквитанскую. Архиепископы с епископами, сплошь высокородные аристократы, грызутся между собой за власть над прихожанами и поддерживают своих родственников-феодалов. Внутри всего этого кагала десятки партий и сотни мелких союзов. Кто, где и чей, не всегда понятно. И одно можно сказать сразу: согласия и единства среди крестоносцев не было, нет и не будет, ибо достичь его невозможно.

Нам внутренние склоки католиков на руку. Поэтому, исходя из вышеизложенного, совершенно ясно, что крестоносцы начнут наступление несколькими колоннами и с разных сторон. Они будут опираться на прилегающие к венедским границам крупные города, такие как Гамбург, Бремен, Верден, Бардовик, Хоболин, Магдебург, Бранденбург и Берлин, а мы встретим противника на его территории, отыграем сколько-то времени, а затем отступим обратно в Венедию, продолжим сражаться в лесах и станем вести войну на истощение. После чего наступит осень, за ней придёт зима, и крестоносцы, кто переживёт весну и лето, подохнут с голода или откатятся обратно в Европу. Таковы предварительные планы на эту войну, а как будет на самом деле, я смогу увидеть лично.

«Эх-ма! – мысленно вздохнул я. – Злое время наступает, и ничего уже не изменить и не поправить. Лично я сделал всё, что мог, и теперь у венедов есть шанс выстоять. Кстати, надо бы записать свои размышления, наверняка пригодится».

Я встал с рума и прошёл к мачте, под которой бросил свою походную сумку. Открыл клапан и стал искать дневник. Нашёл, а затем нащупал медную фляжку с чернилами, коробочку с мелким песочком и футляр с перьями. Всё имеется, можно писать. Вот только я упустил из вида, что нахожусь не на берегу. Качка чувствуется, поэтому, даже если захочу, сделать запись не получится, либо кляксу на лист посажу, либо бумагу пером порву.

«Ладно, – решил я, – позже свои записки дополню».

Дневник и письменные принадлежности вернулись на место, а в руку попал, словно сам по себе, кусочек материи. Я вынул его на свет и увидел потёртый платок, на котором был вышит атакующий змею сокол. Сразу вспомнилась девчонка Дарья, которую в этих самых местах я спас от насильника, и бой в деревеньке Водька. И я подумал, что интересно было бы увидеть эту самую Дашу. Небось, выросла, егоза.

«Что, на молоденьких девушек потянуло? – ехидно осведомился мой внутренний голос. – Жены уже не хватает?»

Усмешка пробежала по губам. При чём здесь жена? Она отдельно, а походные приключения находятся в совершенно иной плоскости, и не надо их смешивать. Караван идёт медленно, а Водька недалеко, так почему бы и не зайти в гости к тем, кого моя дружина некогда выручила? Препятствий нет, а значит, вперёд. Отдохнём у рыбаков, ушицы свежей поедим и выпьем немного. А дальше как получится.

– Ранко! – окликнул я спящего невдалеке от кормила командира «Карателя».

– Чего, Вадим? – Самород откинул прикрывающий его от ветра полог и приподнял голову.

– Где Водька находится, помнишь?

– Деревня рыбаков?

– Она самая.

– Помню.

– Поворачиваем к ней. «Святослав» и «Перкуно» продолжают движение с караваном, а мы идём в гости.

Ранко Самород понятливо усмехнулся и поднялся. Сигнальщик достал красные флажки и подошёл к борту, чтобы его увидели с наших драккаров, а кормщик стал поворачивать корабль в сторону западного берега.

Глава 3

Новгород. Осень 6654 от С. М. З. Х.

Ночь. До рассвета ещё не меньше двух часов. По крыше лучшего новгородского постоялого двора, который приютил меня и экипаж «Карателя», барабанят крупные дождевые капли, а мне не спится. Вроде бы сутки глаз не смыкал, а вот не идёт сон и всё тут. Поэтому сижу за столом, смотрю на обнажённую девушку Дашу, которая мирно сопит на нашей общей кровати, впитываю идущее от неё душевное тепло и размышляю о своём. Думок в голове тысячи. Они роятся и сталкиваются одна с другой, пересекаются и сплетаются в клубки, которые приходится распутывать. А что делать? У меня не три головы, а всего одна, и в сутках только двадцать четыре часа, не больше и не меньше.

Вчера поздно вечером наш морской караван прибыл в Новгород, и с утра начнётся рабочая суета. Появятся командиры наёмников, с коими мне придётся пообщаться, а помимо этого существует масса других проблем, которые требуют моего самого пристального внимания.

Взять хотя бы Дашу. Более трёх лет назад тринадцатилетняя соплюшка подарила мне платочек и с тех пор, словно Ассоль из романа Грина, ждала, что появится капитан дальнего плавания, который заберёт её из нищей рыбацкой деревушки с незатейливым названием Водька в светлое будущее. Девчонка мечтала, сама себя накручивала, росла и превратилась в настоящую красавицу. Стройная фигурка, красивая грудь, роскошные русые волосы и голубые глазки. Естественно, у неё появились ухажёры-женихи, но она отвечала всем отказом и, несмотря на злые насмешки, ждала только меня. И вот наконец я появился. После чего, как-то совершенно естественно, мы провели с ней ночь, а утром я осознал, что не могу бросить эту девчушку на произвол судьбы. Точнее, могу, ведь по нынешним временам это стандартная практика: варяг пришёл, весело провёл время, получил, что хотел, отдарился и исчез, ибо судьбина у него такая, по морям бродить, а подруга осталась на берегу, может, родила ребёнка и через пару-тройку лет благополучно вышла замуж. Вот только я хорошо чувствую душевный настрой других людей, и когда пришло время покинуть Водьку, посмотрел в глаза отдавшей мне своё девичество рыбачки, которая втайне уже собрала свои нехитрые пожитки, и забрал её с собой.

В общем, я поступил как романтик, и, вполне возможно, когда-нибудь эта история станет сказкой или легендой. Даша превратится в прекрасную принцессу, а я в благородного принца, который преодолел множество преград и пришёл за своей возлюбленной. А пока мы в реальности, в которой далеко не всё бывает красиво и гладко. Ещё одну жену в семью ввести несложно, и Нерейд, я уверен, воспримет это естественно. Вот только время нынче беспокойное, и быть рядом со мной может быть опасно. Впрочем, опасность есть всегда, даже в жизни простого рядовича, и для себя я всё решил. Мне уже давно намёки делали, что славному вождю необходимо иметь несколько жён. Однако как-то не до того было, работы много, походы и разъезды. Ну а сейчас судьба сама свела меня с той, которая стала для меня дорога настолько, словно я любил её всю жизнь. Так что быть юной красавице Дарье второй супругой зеландского вождя Вадима Сокола. Благо мы друг другу небезразличны, а коли так, всё у нас сладится.

Отвернувшись от девушки, которая во сне мило улыбалась, я посмотрел на пламя горящей свечи, и мысли перескочили дальше, на дела Новгорода и Киевской Руси. Здесь всё по-прежнему бурлило и клокотало, было наполнено событиями, и многие из них вызывали мой интерес.

Есть нечто обыденное. Например, в позапрошлом году в Новгороде восстановили мост через Волхов. Новгородский князь Святополк Мстиславич собирает войско против суздальского князя Гюрги (Юрия Долгорукого). Посадник Судило Иванкович ушёл со своего поста, и его временно сменил Нежата Твердятич. Городские дружины и карелы задавили сопротивление племён хеме, которые выплатили городу виру за погибших ладожан и выдали республиканцам своих наиболее воинственных вождей и бойцов. Владыко Нифонт вызвал из Киева умелых живописцев, и они занимаются росписью Софийского собора. А помимо того за последние три года он построил сразу пять церквей: Успения Богородицы на Торге, Святых Бориса и Глеба в Детинце, Святых Демьяна и Козьмы в Наревском конце и две в Славенском конце, что-то связанное с Ильёй, Петром и Павлом. В общем, владыко не дремлет и старается как можно плотнее охватить город святилищами своего бога. Это вполне предсказуемо.

Однако это всё пустое. Главное, на мой взгляд, в других событиях, которых два.

Первое касается власти мирской. Ольговичи всё слабеют и слабеют. Великий князь Всеволод вот-вот помрёт, если уже в ящик не сыграл, а его брат Игорь, мой давний недруг, который с момента своего освобождения из плена четыре раза посылал по мою душу убийц, отправится вслед за ним. Киевляне не любят Ольговичей, которые нечисты на руку и рассорились со многими своими союзниками. Так что следующим великим князем станет переяславский князь Изяслав Мстиславич. У него много родственников и за него чёрные клобуки, которые по приказу Мстиславича порвут любого, кто выступит против него. Следствием усиления Мстиславичей в Киевской Руси станет новый виток междоусобицы, и, при желании, через родную сестру князя Изяслава и мою хорошую знакомую, датско-норвежскую королеву Мальмфриду Мстиславну, можно внедриться в местное общество и повести свою игру. Однако мне сейчас не до того, и собственной агентуры до сих пор нет, а вот если мы отобьём крестоносцев, вполне реально откроить годик-другой и прогуляться по Руси. Повоевать, поинтриговать, пограбить наиболее преданных партии Христа князей, бояр и епископов, а затем отбить себе кусочек земельки, где можно поставить крепкий форпост и посадить там своего человека.

Конечно, возникает резонный вопрос, а как на это отреагирует христианская церковь? Слабо отреагирует, потому что есть второе событие, которое привлекает моё внимание, и оно плотно соприкасается с первым.

На Руси многие недовольны тем, что все митрополиты назначаются из Константинополя. Как правило, они люди чужие, по крови и по духу. Поэтому местных реалий зачастую просто не понимают. Взять хоть нынешнего Михаила, митрополита Киевского и всея Руси. Его мнение мало кого интересует, и доходило до того, что самого главного церковника на Руси сажали под замок и морили голодом, дабы был сговорчивей. В итоге авторитета у него нет и многие епископы, кто не грек, а русич, чуть ли не в открытую посылают его куда подальше. Мол, да пошёл ты через пошёл, чурка греческая, мы сами прекрасно знаем, что у нас и как и чему нам прихожан учить. Михаил пытается их как-то урезонить, постоянно конфликтует с князьями, которые грызутся между собой, и пишет кляузы константинопольскому патриарху. Но глава ортодоксальных христиан далеко и тоже не в курсе событий на Руси, ибо других забот хватает. Тут сельджуки наступают, при дворе императора вечная борьба за власть, и католики усиливаются, так что ему просто не до киевских разборок.

Короче, вскоре Михаил покинет свой пост и удалится в один из глухих монастырей. Одновременно с этим произойдёт смена власти в Киеве, и новый великий князь, Изяслав Мстиславич, сам выберет митрополита. Не чужака, а своего человека из местных кадров. Им станет Климент Смолятич, вполне адекватный человек, который (о, Боже!) посмел по-своему трактовать Библию, Евангелие и прочие христианские святые книги, и при этом частенько ссылался на труды Платона, Аристотеля, Сократа и других древних философов. С этого начнётся раскол церкви, в котором славяне противопоставили себя иноземцам. Вот только жаль, что продержится Климент не очень долго. Как Изяслав Мстиславич умрёт, так его с митрополитов и скинут, а епископов, которые стояли за создание РПЦ, разгонят по дальним скитам.

Это исходные данные, обмозговав которые, я задал себе вопрос: а что будет, если поддержать Климента и Изяслава? Где-то деньгами им помочь, где-то убийц к нашим врагам подослать, например, к тому же новгородскому епископу Нифонту, который поддерживает греков, а где-то правильный совет дать. Киевскую Русь обратно в язычество не вернёшь, по крайней мере, не сейчас. Но сделать церковь не греческой, а русской и отдельной от Константинополя вполне реально. Но опять-таки, это планы с прицелом на будущее, и они будут претворяться в жизнь лишь в том случае, если через пару лет я всё ещё буду дышать воздухом и радоваться каждому новому дню, а не лететь вместе с прахом погребального костра в Ирий. Так что если выживу, то постараюсь влезть на Русь и попробую создать задел на равенство всех религий в её пределах. Это работа на десятилетия. Однако у меня в запасе века, и если организовать в Киеве и других крупных русских городах крепкие шпионские сети, основу которых составят вароги и мои дружинники, конечная цель может быть достигнута…

Я достал из сумки дневник и письменные принадлежности и приступил к работе – оформлению своих мыслей в планы. По грядущей военной кампании, по шпионажу, по церковному расколу, по княжеским фамилиям и кланам, которые дерутся за титул великого князя. Дело спорилось, и я настолько увлёкся, что совершенно не заметил, как наступило утро. Ладони и рубаха были в чернилах, в дневнике прибавилось исписанных листов, а спину слегка ломило. Однако, несмотря на ломоту и бессонную ночь, я собой доволен.

Потянувшись всем телом, встал и сделал лёгкую разминку. Затем подошёл к мутному окну и поприветствовал восходящее солнце. В это время проснулась Дарья, которая улыбнулась мне так лучезарно, словно солнышко взошло не над миром, а прямо в этой комнате, и я подумал, что до завтрака ещё есть время и его можно провести в постели. Однако любовную игру пришлось отложить.

В запертую изнутри на засов дверь постучал один из дружинников, который сообщил, что прибыли степные атаманы и князь Иван Ростиславич. Вожаки наёмников появились немного раньше, чем я ожидал. Видать, возле закрытых городских ворот ждали, когда они откроются, и сразу же направились ко мне. Ладно, поговорю с ними сейчас, это не проблема.

Поцеловав Дарью в сладкие губы, я огладил её по упругой груди, оделся и прицепил на пояс клинок. После чего спустился со второго этажа в трапезную и огляделся. Моя дружина уже лопала сдобренную топлёным маслом кашу, а гости, которых было четверо, сидели в центре и вместе с Василько Святославичем потягивали горячий взвар.

Первые впечатления были хорошими, и слова полоцкого князя подтвердились. Атаманы степняков как на подбор, словно родные братья. Крепкие мужчины сорока – сорока пяти лет, на голове тёмно-русые чубы, у двоих в ушах золотые серьги, на теле плотные кожаные кожухи и заправленные в сапоги свободные степные шаровары, а на поясе сабли с потёртыми рукоятками. Примерно такими я их себе и представлял, степных рыцарей, ставших предками казаков. Вот только не ожидал, что чёрный клобук окажется похож на приплюснутую казацкую папаху-пластунку из чёрного каракуля, но это мелочь.

Ивану Берладнику на вид лет тридцать пять, волосы светлые, взгляд уверенный и слегка нахальный с прищуром, одет в добротный суконный кафтан, а из оружия имел прямой превосходный меч в богатых ножнах и пару кинжалов. Ни дать ни взять кондотьер, как он есть, хотя изначально я думал, что на первую нашу встречу он накинет красное княжеское корзно, дабы цену себе набить. Однако нет, Берладник обошёлся без понтов. Значит, укатали сивку крутые горки, и для меня это хорошо.

«Ну что, начинаем разговор? – спросил я сам себя. – Да, тянуть не надо. Решил – делай».

Подойдя к столу, я присел рядом с Василько Святославичем, поприветствовал наёмников, которые расположились напротив, и дождался их ответа. Потом получил от румяной служанки кружку с клюквенным взваром и спросил гостей:

– Кто я, знаете?

За всех ответил Берладник:

– Да. Князь Рарожский Вадим.

«Надо же, – подумал я, – кто же это меня до князя повысил? Надо будет узнать, хотя и так понятно, руянские приказчики, которые в Новгороде сидят, постарались. Для авторитета, своего и моего».

– Зачем венеды служилых людей набирают, понимаете?

– С германцами биться станем.

– Не только. Католики затевают Крестовый поход против славян, и в нём кого только не будет. Вся Европа против нас.

– Нам всё равно, – хмыкнул один из степняков, кажется, Твердята Болдырь, если я правильно запомнил сделанные князем Василько описания.

– Это хорошо, – кивнул я и спросил: – С нашими условиями ознакомлены?

Снова за всех четверых высказался Иван Ростиславич:

– Да. Руянские приказчики нам всё подробно описали, и купец Сокол из Ладоги о тебе кое-что поведал. Служба на три года. Нанимает нас храм Святовида, но подчиняемся мы тебе. Приказы выполняются беспрекословно. Оплата, как у всех, кто тебе в Старшей дружине служит: гривна серебра ежемесячно простому воину, полторы – десятнику, три – полусотнику, пять – сотнику, главному командиру по договорённости. В случае гибели воина или тяжкого увечья, ему причитается трёхмесячная оплата. Оружие, доспехи, жильё, лошади и припасы с тебя. Добыча на отряд не делится, а полностью передается нанимателю.

– Всё верно. Вас это устраивает?

– Конечно, а иначе бы нас здесь не было.

– Вопросы есть?

– Само собой.

Наёмники переглянулись, и Болдырь кивнул Берладнику:

– Ты первый, княже, а мы обождём.

Иван Ростиславич окинул взглядом помещение, наверняка отметил, что экипаж «Карателя» ведёт себя тихо, десятки по очереди завтракают, и все воины одеты однообразно. После чего слегка дёрнул шеей, хмыкнул и поинтересовался:

– Кто будет главным командиром в наёмном войске?

– Никто, ведь вы не единая армия.

– А кому мы будем подчиняться помимо тебя?

– Моим ближним людям, кому я доверяю.

– И много таких над нами поставишь?

– Двух-трёх человек, не больше.

– Добро. Ну а где нам воевать придётся?

– Об этом узнаете, когда на место прибудем.

– Не доверяешь?

– Остерегаюсь.

– Ладно. Воинов наших проверять станешь или нам на слово поверишь, что бойцы справные?

– Проверю. Вы где остановились?

– Деревенька Прость за городом.

– Знаю, где это, так что завтра ждите в гости.

– А что смотреть станешь?

– Всё, но в основном стрельбу из лука и пеший бой строем.

– Так-так. А когда отправляемся в путь?

– Через пять дней. Караван ждать не станем, сами пойдём. Меня в Перыни ещё воины ждут, так что их тоже проверю. Затем погрузитесь на расшивы ладожских купцов, и двинем отсюда. Сначала на Руян, а затем на Зеландию, где ваши воины пройдут дополнительное обучение.

– Так не договаривались. Зачем дружине снова учиться? Мы всё умеем.

– Посмотрим, а если не хочешь соглашаться на службу, то так и скажи.

Берладник, которому наверняка было неприятно, что ему кто-то будет отдавать приказы, нахмурился. Однако себя сдержал, немного помолчал и продолжил спрашивать:

– Когда роту давать будем?

– После проверки воинских умений твоих дружинников и степных воинов.

– А задаток за обещанные два месяца службы когда получим?

– Завтра к вечеру.

– Вопросов больше не имею.

– А у меня к тебе есть парочка.

Иван Ростиславич прищурился:

– Спрашивай, Вадим из Рарога.

– Почему ты, князь, решил за серебро воевать?

– Скажу, как есть. Допекло меня, вот и согласился послужить.

– А с Ольговичами почему на Галич не пошёл?

– А они разве туда собирались? – удивился Берладник. – Я в Киеве недавно был, так они мне ничего об этом не говорили.

«Вот так-то, – промелькнула в голове мысль. – Очередное изменение истории на лицо. В моей реальности Ольговичи пошли на Галич, и Берладник был с ними, а сейчас о нечто подобном и разговора нет. Русь, вслед за Руяном и Европой, тоже поворачивает в новое историческое русло, и я к этому имею самое непосредственное отношение. Игоря Ольговича на деньги развёл, и финансовая слабость аукнулась всему клану. Впрочем, об этом никому, кроме меня и Векомира, знать не стоит, поэтому уводим разговор подальше от скользкой темы».

– Не обращай внимания, Иван Ростиславич, это только слух, – сказал я Берладнику и задал новый вопрос: – Где свою семью оставил?

– В Смоленске.

– Хорошо. Позже ещё поговорим.

– Обязательно.

Я посмотрел на атаманов и кивнул Болдырю:

– О чём вы спросить хотите?

– Нам лошадей точно дадут?

– Точно.

– А что за лошадки?

– С конезаводов князя Никлота, прусские кони и руянские.

– То кони добрые. А что в ваших землях насчёт баб?

– Свободных нет, хотя рядом с Рарогом имеется пара трактиров, где гулящих жёнок немало.

– А на войне что?

– На войне как на войне. На своих землях никаких бесчинств, а во владениях врага погуляете от души, разумеется, если сумеете.

– Деньги на родину нам как отсылать?

– В моём владении есть фактория ладожских купцов, и через них можно отправить серебро на Русь. Обмана пока не было, все доставлялось вовремя и в целости.

– Добро. А что с припасами? Чем кормить будешь?

– Не переживайте, атаманы-молодцы, и мяско будет, и овощи, и крупы.

– А питьё хмельное?

– Только по праздникам.

– Языческим?

– Разумеется. А вы разве христиане?

– У нас народ разный. Поэтому мы на всякий случай всех богов чтим.

– Ещё вопросы имеются?

– Только по службе. Но об этом лучше завтра поговорим, когда воинов посмотришь.

– Идёт.

Ещё некоторое время мы говорили на общие темы, а потом Берладник и атаманы засобирались в путь. Им предстояло подготовить воинов, чтобы лицом в грязь не ударить, и я вожаков не задерживал.

Наёмники покинули постоялый двор, а я, глядя им вслед, подумал, что очень немногие из них вернутся обратно на родину. Потом на ум пришла старая казачья песня, которую я слышал в прошлой жизни всего один раз. И вроде бы я не казак, но песня хорошая, душевная, тягучая и поётся без музыкального сопровождения, а потому запомнилась и сама на язык легла:

Чёрный ворон, друг ты мой залётный,

Где летал так далеко?

Ты принёс, принёс мне, чёрный ворон,

Руку белую с кольцом.

Вышла, вышла да я на крылечко,

Пошатнулася слегка.

По колечку друга я узнала,

Чья у ворона рука.

Это-то рука, рука мово милого,

Знать, убит он на войне.

Он убитый, лежит не зарытый

В чужедальней стороне.

Он пришёл, пришёл сюда с лопатой

Милостливый человек,

И зарыл, зарыл в одну могилу

Двести сорок человек.

И поставил крест он дубовый,

И на нём он написал:

«Здесь лежат, лежат с Дона герои,

Слава донским казакам!»

Песня сложилась в голове, и я решил, что её надо записать. Пригодится. А вспомнилась она мне потому, что передо мной сейчас сидели не просто степняки-половцы, а наши степняки. Предки казаков и потомки воинов Святослава, которые берегли южные рубежи своей родины, а теперь вынуждены сидеть в Переяславле, с кочевыми ордами лукоморцев вдоль Чёрного моря бродить или наёмничать…

– О чём призадумался, Вадим? – прерывая мои размышления, спросил Василько Святославич.

– Да так, ни о чём, – поморщился я. – Вспомнилось кое-что, вот и гуляют в голове думки.

– А как тебе вожаки? – Князь кивнул на выход.

– Воины. Одним словом я сказал всё, что хотел, и старик понял меня правильно и больше ни о чём не спрашивал.

Вместе с Василько Святославичем мы позавтракали, и я прикинул свой дальнейший распорядок дня. Радим Менко в моей помощи не нуждается, он торгует и общается с новгородским посадником. Две трети дружины в городе, законная увольнительная. Старый Сокол из Ладоги появится только ближе к вечеру, и мы с ним поговорим насчёт новой партии переселенцев и киевских воинов. Значит, на несколько часов я предоставлен сам себе и могу посвятить это время отдыху или прогулке по городу. Что делать, думал недолго и решил отправиться на Торг, который является сердцем вольного города, но не один, а вместе с Дашей. Раз она моя женщина, значит, выглядеть должна соответствующе.

Снова я поднялся наверх и увидел Дарью, прекрасную девушку в потёртом полотняном платьице, самом лучшем своём наряде. Она сидела за столом, за которым я провёл ночь. И как только я вошёл, вскочила и бросилась ко мне. Я поймал её и со смехом крутанул по комнате, после чего поставил подругу на пол и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

– Собирайся. Вместе со мной на Торг пойдёшь.

– А зачем?

– Тёплые вещи тебе купим, на море сейчас холодно.

– Так ты…

Она осеклась, а я кивнул:

– Да, забираю тебя. Навсегда. Поедешь со мной в Рарог?

Вообще-то подобные вопросы варягами не задаются. Но я воспитан немного иначе, поэтому всё же спросил согласия девушки.

– Конечно, поеду.

Дарья доверчиво прильнула к моей груди, и от девушки исходила такая волна нежности, что я в ней едва не утонул. Искренность чувств – вот что больше всего ценится в славянских женщинах. Поэтому они самые лучшие в мире и, разумеется, самые красивые. Правда, мне в своё время повезло, и я встретил Нерейд. Но с ней отношения несколько иные, чем у нас с Дашей. Так что сравнивать двух красавиц просто бессмысленно, ибо они обе для меня идеальны и лучше их никого нет. По крайней мере, в настоящее время.

Девушка собралась быстро. Накинула на себя куцую шубейку и вместе со мной вышла на улицу. Рядом сразу же появился Ястреб и ещё несколько варягов. И мы пошли на Торг, который находился совсем рядом. Дарья что-то щебетала, но я девушку не слушал. Мне хватало того, что я слышал её душу, в которой было светло и радостно, и от этого мне постоянно хотелось улыбаться.

По ходу я наблюдал за жизнью города и машинально из всего увиденного делал выводы. Прошли мимо Готенгарда (торгового двора для северян), а там только шведы, которых совсем немного. Миновали пару переулков, и на каждом усиленный патруль из городских ротников в полном боевом снаряжении. Значит, городские власти нас опасаются, и правильно делают. Лет сто назад викинги в Новгород пришли, вроде на торги. Быстро разбежались по городу и с помощью предателей захватили его. Вот с тех пор новгородцы и не расслабляются. В Детинце сейчас наверняка пара сотен готовых кинуться в бой воинов, а по городу стражу усилили. Всё верно, так и должно быть. И если Рарог когда-нибудь разовьётся и превратится в серьёзный город, у меня всё будет точно так же.

Не спеша мы дошли до многолюдного торга, и Дарья повела меня к ближайшему прилавку, где продавали одежду для рядовичей. Однако я покачал головой, усмехнулся и двинулся дальше, туда, где находились богатые лавки. Зашли в одну, ничего не глянулось. В другую, и снова ничего. А вот в третьей нас встретили как дорогих гостей, и я велел местному приказчику и его помощницам, молодым смешливым девахам, одеть Дашу, как боярыню. Девушка смутилась, а приказчик расплылся довольной улыбкой. Я, оставив вместе со своей спутницей пару воинов, решил пройтись.

Торг был богатый, но я нигде не задерживался. Походил, присмотрелся к товарам, а затем оказался в углу, где продавали рабов. В основном здесь люди сами себя продавали в обельные холопы, которые в обществе славян являются низшей кастой, хоть в Киеве, хоть в Новгороде, хоть на Руяне. Но в этот раз выставлялись не свои соплеменники, этих как раз не было ни одного. Видать, год урожайный, а может, просто осень, и пока ещё есть чего на зуб положить. Зато здесь имелись воины из племени хеме (емь), которых свои же сородичи выдали новгородцам по условиям мирного договора.

Ну, стоят мужики, да и ладно. Думал мимо пройти, однако совершенно неожиданно из толпы военнопленных меня окликнули:

– Демон, постой!

Разумеется, никакой я не демон. Однако крик был предназначен именно мне – это я уловил сразу. Поэтому остановился и обернулся к хеме. Глаза скользнули по лицам сильно избитых грязных людей, и знакомых я не нашёл. Да и откуда у меня знакомые среди этих северных лесовиков? Нет таких. Но я ошибался.

Из толпы выбрался пожилой, сильно исхудавший брюнет. На голове колтун тёмных волос, в которых видна запёкшаяся кровь, глаза дикие и голодные, тело прикрыто драной рубахой, руки и ноги повязаны кожаными кандалами, такими, что не разорвёшь. Кто он такой, я сначала не понял. Лицо вроде знакомое, но где видел, вспомнил не сразу.

«Это же вождь хеме, который руководил налётом на Водьку! – осенило меня. – Верно говорят, что мир тесен. Нате вам, Вадим Андреевич, очередной привет из прошлого».

Вожак хеме молча смотрел на меня, а я на него. Наконец он опустил глаза, а подскочивший к нему стражник древком копья отпихнул бывшего боевого вождя обратно в толпу и прокричал:

– Назад, чудь белоглазая!

– Тихо, – остановил я новгородца. – Беды нет. Всё хорошо.

Стражник хмыкнул и отошёл, действительно, всё спокойно, и пока никто никого не убивает. А хеме вновь сделал шаг ко мне и залопотал по-своему:

– Я знаю, что ты демон, и понимаю, что моя удача ушла вместе с тобой.

– И чего ты хочешь? – спросил я пленника на его родном языке.

– Дай мне возможность служить тебе. Только так я смогу вновь обелить своё имя перед сородичами, которые объявили меня и других вождей виновниками неудачной войны с новгородцами.

– А зачем ты мне?

– Вам, венедам, нужны воины, мне это известно. А я воин и хочу погибнуть как мужчина, а не как раб.

– Откуда ты знаешь, что венедам потребны бойцы?

– Незадолго до того, как нас, – он кивнул за спину, – отдали в рабство, по племенам прошлись ваши волхвы и ученики шамана Коскенена, которые звали мужчин на большую войну. Однако за ними никто не пошёл, слишком большие потери у хеме, а сейчас мне и другим воинам терять нечего. Всё равно конец. Загонят куда-нибудь в болото руду добывать, и зиму нам не пережить. Выкупи нас, а мы тебя не подведём и не предадим. За нами много зла и крови, но за всё содеянное мы уже ответили жизнью близких. Поверь мне, демон, и дай нам возможность умереть, как людям.

– Как тебя зовут?

– Калеви Лайне.

Я задумался. Лично мне хеме ничего плохого не сделали, а воины нужны. Векомир правильно сказал, что надо брать всех, кто под руку подвернётся. А тут сразу полсотни человек, которые быстро восстановятся и смогут взять в руки оружие. И пусть это небольшая сила, но если каждый из них убьёт хотя бы одного католика-крестоносца, это минус полсотни мечей у врага. Значит, думать нечего. Надо взять воинов племени емь под свою руку, понаблюдать за ними и только после этого определяться с их судьбой. Покажут себя с хорошей стороны, получат в руки клинки, а нет, тогда на меловой карьер под Рарогом отправятся. Да, так и сделаю.

– Бус, – обратился я к одному из варягов своего сопровождения и кивнул на военнопленных, – выкупи всех, кто в состоянии самостоятельно передвигаться, и отведи на наш постоялый двор. Определишь их в амбар и прикажешь накормить. Кандалы пока не снимать. Вечером вернусь и тогда решу, что с ними делать.

– Понял.

Бус Оселок, широкоплечий кареглазый крепыш из варягов, вместе с двумя воинами остался, а я направился в лавку, где находилась Дарья. Одежду купили, теперь очередь за украшениями, среди которых я больше всего выделяю те, которые сделаны местными умельцами с использованием речного жемчуга. Красота к красоте, как говорится, и если имеется возможность порадовать дорогую сердцу девушку, я её не упущу.

Глава 4

Шпейер. 1147 от Р. Х.

Король Священной Римской империи Конрад Третий, крупный русоволосый мужчина с густой проседью в бороде и усах, заложив руки за спину, стоял у высокого стрельчатого окна на втором этаже своей резиденции в городе Шпейере. Рядом с ним находился его единоутробный брат герцог Фридрих Швабский по прозвищу Одноглазый. Подобно своему младшему брату-королю, коему он некогда по доброй воле уступил трон, герцог наблюдал за проходящей мимо здания процессией из сотен простолюдинов с деревянными крестами в руках, во главе которых шёл худой монах в белом цистерцианском балахоне, хмурился и порой поглаживал чёрную повязку на левой глазнице. Два представителя рода Гогенштауфенов и самые влиятельные люди в империи молчали. Они привыкли взвешивать и обдумывать каждое своё слово, поэтому не торопились. Однако вскоре процессия из нищих религиозных фанатиков, которых вёл к городскому собору проповедник Бернар Клервоский, прошла мимо. Покрытая редким снегом зимняя улица, которую продували холодные ветры с Рейна, опустела, и братья расположились у жаркого камина. Немедленно появились слуги, которые принесли королю и герцогу горячее вино со специями. Сделав пару мелких глотков, Конрад усмехнулся. Фридрих это заметил, кинул на брата косой взгляд и спросил:

– Что-то не так?

– Да, – кивнул Конрад. – Наши шпионы во Франции докладывали, что Бернар Клервоский чудотворец, пророк и через него с людьми говорит сам Господь Бог. Ему очень быстро удалось убедить нашего соседа Людовика Седьмого выступить в Крестовый поход, и где бы он ни появлялся, каждый, кто его услышит, невзирая на происхождение и род своих занятий, бросает всё, что имеет, и готовится отправиться на берега Венедского моря. И вроде бы люди, которые поставляли эти сведения, вполне надёжные. Но, судя по всему, даже они могут ошибаться. Вот уже неделю Бернар находится в Шпейере. За это время я несколько раз давал ему аудиенцию, и день ото дня этот франк падает в моих глазах всё больше. На нашем языке он разговаривает с жутким акцентом, а речи его хоть и яростны, но в них нет ничего сверхъестественного. Обычный священник, набожный, начитанный и фанатичный. Как такому человеку могли предлагать папское кресло, не понимаю!

– Ты прав, брат, – согласился герцог. – А с Людовиком всё ясно. Он человек храбрый, но когда дело касается его неверной жены или веры, король Франции превращается в барана, которого легко можно отвести на бойню. Бернар этим воспользовался и смог направить его в нужную церкви сторону. Мы же с тобой не такие простаки, и лично мне проповедник тоже показался самым обычным человеком. Нет в нём искры божьей, а значит прислушиваться к его словам не стоит.

– Дело не только в речах. При более благоприятных обстоятельствах я был бы не прочь сходить в поход на сарацин или язычников. Этим заработал бы себе славу и душу от грехов очистил. Просто время не то, и у меня накопилось немало претензий к матери нашей церкви.

– Ты всё ещё надеешься на получение императорской короны?

– Конечно. Я должен взять то, что принадлежит мне по праву, ибо железная корона лангобардов совсем не то же самое, что императорский венец. Поэтому я не желаю больше слышать ни о каком Крестовом походе. Армия собрана, и весной мы двинемся в Италию, которая станет моей, а заодно и до папы римского Евгения Третьего доберусь.

– А если папа не захочет объявить тебя императором или сбежит под защиту своих верных сторонников сицилийцев?

– Тогда в Риме появится антипапа, который сделает всё, что я пожелаю. Ты со мной, брат?

Король посмотрел на герцога. Взгляды двух Гогенштауфенов встретились, и Фридрих сказал:

– Да, мой король. Я с тобой. Однако проблема не исчезнет. Через наши земли на север двинется Крестовый поход, и мы просто обязаны отправить часть своих сил вместе с ним.

– Отправим. – Конрад сделал очередной глоток вина и добавил: – Пошлем тех, кто против нас или проживает рядом с язычниками.

– А кто возглавит эти войска?

– Выбор очевиден. Юный Генрих Лев и наш старый противник Альбрехт Медведь.

Фридрих поправил повязку на пустой глазнице – это было знаком его глубокой озабоченности – и скривился. А король спросил:

– Ты считаешь, что я не прав?

– Есть опасность, что Альбрехт Медведь усилится за счёт новых завоеваний. Так что, как бы нам самих себя не перехитрить.

– Это вряд ли. Помнишь, я вызывал к своему двору рыцарей, которые были в походе вместе с Фридрихом Саксонским и Адольфом Шауэнбургским?

– Помню.

– Так вот, брат, я много с ними общался, а потом вёл переписку с архиепископами Бремена, Гамбурга и Магдебурга. После чего сделал кое-какие выводы.

– Интересно, какие?

– За последние пять лет венеды очень сильно изменились, и сейчас они готовы к тому, что против них выступит большая часть Европы. Язычники объединились вокруг Руяна, увеличили численность своих войск, обезопасили тылы, отловили наших шпионов, построили немало крепостей, выбрали великого князя и стали использовать для войны наёмников. Всё это говорит об одном: они не намерены сдаваться. Поэтому всякий, кто отправится на север, в первую очередь должен думать не о том, как бы заполучить для себя новые земли и пополнить казну, а о сохранности собственной шкуры.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь силу венедов, – не согласился с королём Фридрих. – Да, некогда северные язычники были сильны, но сейчас всё иначе. Венеды долгое время отступали, а нашим священнослужителям и пограничным владетелям удавалось стравливать их между собой…

– Они смогли задавить датчан и разорить Верхнюю Саксонию, – оборвал Одноглазого младший брат. – И они разгромили войска трёх далеко не самых слабых имперских графов.

– Это последний успех язычников, частная победа, которая ничего им не даст, ибо против Крестового похода им не выстоять.

– Посмотрим.

Фридрих решил не спорить с братом, а покосился в сторону окна и поинтересовался у Конрада:

– Кстати, а где сейчас рыцари, с которыми ты разговаривал?

– Тоже желаешь с ними пообщаться?

– Да.

– Почти всех я отправил обратно на север, а при мне остались только двое. Суровый вояка из Миндена рыцарь Рупрехт фон Штеффен и совсем ещё юнец Седрик фон Зальх. Если заинтересуешься, я пришлю их к тебе.

Братья помолчали, допили вино, и герцог спросил Конрада:

– Наверное, пора отправляться в собор?

– Пожалуй. – Король встал. – Сегодня первый день нового года. Надо веселиться и радоваться, а мы с тобой сидим и думаем о каких-то там северных язычниках.

Конрад и Фридрих отправились в свои покои, где переоделись в праздничные одежды, и вскоре в сопровождении большой свиты и наследников, королевского сына Генриха и герцогского Фридриха, покинули резиденцию и направились к собору. Сотни рыцарей были рядом с королём и его братом. Сияло начищенное оружие и доспехи. Знамёна с гербами и гордыми девизами самых древних и прославленных родов Священной Римской империи развевались на ветру. Фыркали покрытые шитыми попонами благородные породистые лошади, каждая из которых стоила как хорошая деревенька с трудолюбивыми сервами. Король был впереди, и горожане Шпейера, стоя возле своих домов, приветствовали его и надеялись на скорую праздничную раздачу подарков. Лёгкий мороз взбадривал людей и лошадей, а полуденное зимнее солнце висело над головой Конрада Третьего, и он улыбался.

Однако, лишь только королевская свита приблизилась к собору, монументальному строению из красного песчаника с четырьмя башнями по углам, которое было построено на месте древнего кельтского святилища, посвящённого богине с варварским именем Нантосвелта, как на его лицо снова легла тень. Помимо дворян, которые по зову короля съехались на большой сход в Шпейер, вокруг собора теснились толпы голодранцев. Между ними сновали появившиеся в городе вместе с Бернаром Клервоским цистерцианцы, а невдалеке тесной группой стояло несколько десятков рыцарей-тамплиеров. Присутствие чужаков не нравилось королю, но пока он их терпел. Вот только терпение его было на исходе. Поэтому сегодня, сразу после торжественной литургии, Конрад намеревался ещё раз поговорить с настоятелем Клерво и в мягкой форме намекнуть Бернару, что ему пора отправляться обратно во Францию. В голове он уже давно сложил этот разговор и знал, что ему скажет цистерцианец, и король был уверен, что всё произойдёт именно так, как он решил. Бернар покинет Германию, а он продолжит готовить поход в Италию и уже осенью этого года станет императором.

Снова напустив на себя весёлый и беззаботный вид, король спрыгнул с лошади и направился в собор. Слева был брат, а справа – его гордость и надежда, юный сын Генрих. Именно ему король намеревался со временем передать всё, что он завоевал и приобрёл за свою непростую жизнь, а семейство брата Фридриха, вслед за которым шагал его наследник, поддержит Генриха и даст ему клятву на верность. Впрочем, всё это случится очень не скоро, а пока, продолжая улыбаться, король вошёл в величественный собор, прошёл к амвону, где расположились местные священнослужители, певчие и Бернар из Клерво, и остановился.

Помещение быстро заполнилось рыцарями, баронами, графами, бургомистрами, богатыми купцами и герцогами. После чего началась литургия. Юные певчие на латыни затянули славящую Христа песню, которая разнеслась под потолком обширного молельного зала. И эти голоса заставили всех присутствующих замолчать и подумать о спасении своей души, о жизни и смерти. Однако продолжалось это недолго. По команде Бернара Клервоского, которому германские священнослужители подчинялись, словно он сам папа римский, певчие смолкли. Король, видя это, исподлобья взглянул на наглого проповедника, который выступил вперёд, и подумал, что, судя по всему, цистерцианец опять начнёт проповедь о Крестовом походе и ему совсем не хочется выслушивать речь этого косноязычного франка, который не удосужился выучить немецкий.

Король оказался прав, Бернар собирался произнести проповедь. Однако он никак не ожидал того, что будет происходить в соборе далее. Проповедник замер, уверенным взглядом окинул море из человеческих голов и на чистом немецком языке, словно он коренной житель Священной Римской империи откуда-нибудь из Швабии или Франконии, прокричал:

– Братья во Христе! Слушайте меня! Все, кто верит в Господа Бога нашего Иисуса Христа! К вам взываю я!

Сотни людей замерли. В соборе наступила небывалая тишина, а Конрад Третий сосредоточил всё своё внимание только на Бернаре и в удивлении приподнял левую бровь. Проповедник отметил, что привлёк внимание имперских аристократов, и продолжил:

– Братия, я, скромный служитель церкви, зову вас на совершение подвига. На севере размножились богомерзкие язычники, которые отрицают существование нашего Бога. Они погрязли во грехе и скверне. Они вершат богомерзкие обряды, глумятся над христианскими святынями, уводят в рабство мирных людей и плюют на веру нашего Спасителя. Своими деяниями язычники приближают Судный день и вводят во тьму идолопоклонства слабых духом католиков. Потоки крови лучших сынов Швеции, Дании и Германии, которые встали против зла и сатанинской веры, были пролиты на землю. Однако все они умерли не напрасно, а во имя Царства Небесного, во имя Господа нашего, во имя Христа и Девы Марии, во имя благодати. Каждый из них сейчас в раю, смотрит с небес на нас с вами и взывает о справедливой мести врагам нашей веры, проклятым язычникам, которые поклоняются деревянным многоликим идолам, на губах коих кровь христианских младенцев, принесённых им в жертву. Нельзя терпеть эти сатанинские обряды и невозможно попасть в рай тем, кто не готов с оружием в руках выступить против врагов истинной веры. И это говорю вам не я, а сами ангелы небесные доносят через меня вам своё слово.

В это время воздух в соборе сгустился, стал каким-то вязким и неприятным, настолько, что кожа католиков покрылась холодными пупырышками. Проникающий в помещение через окна солнечный свет померк, будто за окном не ясный полдень, а глубокие вечерние сумерки. По углам молельного зала заметались тени, а глаза проповедника засияли огнём. Все, кто находился в церкви, увидели это, а кто-то даже смог разглядеть бесплотную фигуру за спиной Бернара Клервоского. Души людей затрепетали, а их сердца замерли. Ужас и великое благоговение воцарились среди них, а король, который смотрел прямо в полыхающие неземным огнём глаза цистерцианца, был готов упасть перед ним на колени и попросить прощение за всё: за неправедные поступки, за убийства и казни врагов, за неверие и упрямство. Однако пока он ещё держался на ногах и продолжал слушать речь проповедника, устами которого, без всякого сомнения, говорили посланники Бога:

– Язычники не щадят церквей. Они не признают прав католиков на Любек и Ольденбург, не чтят седин, насилуют наших чистых женщин-католичек, и у них нет чести. Эти сатанинские отродья копят силы и готовятся нанести по нам новые удары. Но не позволит Господь совершиться злу и не восторжествует оно на развалинах этого храма, который находится в глубине германских земель, ибо есть у матери-церкви защитники. Это вы, мои братья, и я говорю вам, встанем все, как один! Отложим в сторону свои мирские заботы и дела, возьмемся за оружие и посвятим себя ратному труду. К битве за веру призывает вас Бог. Так обретите мужество, возьмите щит веры и шлем спасения, и укреплённые примером Господа нашего, положившего за нас, грешных, собственную жизнь, не щадите свою. Нашивайте на одежды кресты и вооружайтесь, вставайте под знамёна Крестового похода и ни о чём не печальтесь! Ведь если Господь претерпел смерть для человека, будет ли человек медлить с принятием смерти за Господа? Нет, мы непоколебимы в нашей вере и докажем это делом! Вступайте в могучее и непобедимое Христово Войско, и вы обретете место в раю, где каждого истинного христианина ждут нетленные богатства и спасение души. Готовьтесь к битвам и помните, что Господь обещает каждому вставшему на путь Рыцаря Христова полное прощение всех его грехов, в коих он раскается устами и сердцем, а также увеличение надежды на вечное спасение в качестве воздаяния. Не опасайтесь злословия неверующих и сомневающихся. Не страшитесь препятствий на своём пути. Отряхните всякую суету души своей и ступайте в бой, который принесёт нам неминуемую победу, ибо не может быть иначе, если воин Господа сражается за веру и сами ангелы небесные парят над крестоносным воинством.

Голос Бернара становился всё сильнее, а имперские вельможи и рыцари впадали в религиозный экстаз. Сам король едва не упал, и только помощь брата, поддержавшего Конрада Третьего, не давала ему потерять лицо. Проповедник в это время сделал шаг вперёд, подобно птице, взмахнул широкими рукавами своего белого балахона и провозгласил:

– Чую! Сам Иисус Христос входит в моё тело!

Бух-х!!! – Католики дружно опустились на колени, и только Конрад с близкими людьми и родственниками да священнослужители всё ещё продолжали стоять.

Цистерцианец вновь шагнул по направлению к Конраду и обхватил его за плечи. Фридрих Одноглазый и сын короля мгновенно отступили в сторону и тоже преклонили перед Бернаром колени. А настоятель Клерво, глаза которого продолжали гореть огнём, обратился к государю Священной Римской империи:

– Человек! Я дал тебе всё, что мог дать: могущество, власть, всю полноту духовных и физических сил. И какое же употребление ты сделал из всех этих даров для службы мне? Скоро язычники распространятся по всему миру, говоря, где их Бог, и тьма опустится на государство твоё. Этого ты хочешь?!

Из глаз короля хлынули слёзы. Он всё же рухнул на пол, прижался губами к пропылённому скапулярию цистерцианца и воскликнул:

– Довольно! Я буду служить тому, кто искупил меня! Душа моя и тело принадлежат только Господу, и я буду рад отдать их ему! Прости меня за неверие и сомнения, Господи! Наставь на путь истинный и укажи дорогу к спасению! Клянусь, вся моя жизнь отныне будет посвящена только тебе! Клянусь!

– Слушай моего верного слугу Бернара, – прогрохотал над сводами собора голос Бога. – Он поведёт тебя и укажет путь! Прощай и помни, я наблюдаю за тобой! От взора моего не укрыться, и если ты нарушишь свою клятву, то будет проклято твоё семя! Ступай со своими воинами на север, уничтожь нечестивых язычников, сожги их нечестивые капища и освободи берега Венедского моря от следов Сатаны, ибо это твой крест и твой Иерусалим!

– Да, мой Господь! – выдавил из себя король. – Я сделаю всё так, как ты мне приказал!

Произнеся это, Конрад почувствовал, что теряет силы, и стал заваливаться на бок. Глаза Бернара Клервоского померкли и утратили блеск огня. Проповедник, которого покинул дух Господа, снова стал человеком и удержал короля от падения. Это была странная картина. Измождённый темноволосый аскет в белом балахоне и чёрном фартуке. Перед ним коленопреклонённый воин в украшенном золотыми гербами и подбитом новгородскими соболями плаще, а вокруг – сотни людей, которые были ошарашены и готовы прямо сейчас вскочить на коней и отправиться на войну с венедами, о коих многие из них до сегодняшнего часа ничего не слышали. Впрочем, вскоре имперские дворяне и купцы начали вставать с колен. Конрада Третьего, который попробовал подняться, вновь подхватили родственники, а Бернар Клервоский отступил назад.

Спустя несколько минут в молитвенном зале вновь воцарился свет солнца. Король обернулся к своим подданным, отдышался, собрался с духом и, как можно громче, произнёс:

– Все вы слышали речь Господа нашего и мою клятву! Я подтверждаю свои слова и приказываю в начале второго весеннего месяца всем рыцарям и дворянам империи собраться в городе Хильдесхейм! Мы объявляем проклятым язычникам Священную войну и двинемся на них Крестовым походом! Таково моё решение, коему каждый человек, кто находится здесь, живой свидетель!

– А-а-а-а!!! – прокатился по собору рёв сотен здоровых глоток.

– В поход!!!

– Хвала Господу!!!

– Слава королю!!!

– Да здравствует Святой Бернар!!!

– Крещение или смерть!!!

– Убьём врагов нашего Господа!!!

Конрад, выслушав крики имперских аристократов, молча направился к выходу. Родственники и свитские последовали за ним, и вскоре он возвращался обратно в свою городскую резиденцию. Народ уже знал о том, что произошло в соборе, и ликовал, а король встряхивал головой, словно от удара палицы, и никак не мог прийти в себя. Он вспоминал горящие нечеловеческим огнём глаза проповедника, который неожиданно стал разговаривать на немецком, хотя ещё вчера не мог правильно связать два коротких предложения. А ещё Конрад пытался разобраться в том, действительно ли с ним разговаривал сам Иисус или это был ловкий трюк проповедника. Но от мысли, что его обманули, он отмахивался, слишком реальным было всё происходящее – и душевный трепет, и взгляд Бернара, и рвущиеся из его души слова клятвы, которую Конрад собирался исполнить, хотя ещё пару часов назад Крестовый поход его не интересовал.

Прерывая размышления короля, рядом пристроился Фридрих Одноглазый. Конрад посмотрел на него и тяжко вздохнул:

– Вот так, братец, против воли Господа, оказывается, не попрёшь.

– Да, – согласился герцог и спросил: – Что будем делать?

– Завтра соберём военный совет и начнём переброску войск от южных границ к северным. Склады с продовольствием и оружием должны быть организованы в Хильдесхейме. Одно временно с этим объявим о сборе ополчения и начнём вербовать наёмников, а также пошлём своих людей к франкам, с которыми необходимо обговорить совместные действия. Воевать придётся всерьёз, поэтому в Крестовый поход отправимся вдвоём.

– А кто останется вместо тебя?

Король обернулся, поймал взгляд сына и кивнул ему:

– В ближайшие дни будет оглашён мой указ, согласно которому ты станешь моим соправителем.

– Слушаюсь, отец. – Генрих нахмурился. – Но, честно говоря, мне бы тоже хотелось пойти с тобой в поход.

– Ещё успеешь. – Конрад вновь посмотрел вперёд, ударил по бокам своего крупного фламандского жеребца и помчался в сторону резиденции.

С того момента, как он покинул собор, король считал, что он уже на войне, и не собирался тратить драгоценное время на пустые беседы.

Глава 5

Зеландия. Зима 6655 от С. М. З. Х.

Сегодняшнее утро началось с того, что во главе воинов моей дружины я бежал по хорошо утоптанной дороге. Под тяжёлыми армейскими ботинками поскрипывал снег, а в распаренное лицо бил холодный морской ветер. За плечами висел рюкзак с грузом в двадцать пять килограмм, а позади пыхтели дружинники. Утренний забег подходил к концу, и люди торопились поскорее попасть в тепло. Шаг и бег, постоянная смена темпа. Сегодня бежали десять километров, а по зиме это расстояние более чем приличное. Поначалу воинам было тяжело привыкнуть, что чуть свет их выгоняли на физзарядку. Однако со временем это вошло в привычку, отлынивать от пробежки в дружине Рарога стало считаться слабостью, и ветераны сами взбадривали новичков. Что же касается меня, то подобная разминка даже в радость. Бежишь и ни о чём не думаешь. В голове нет ни одной посторонней мысли, и на душе спокойно, а когда останавливаешься, тут-то заботы и наваливаются, да так, что не продохнёшь.

Передовая сотня вбежала в распахнутые настежь ворота Рарога. С башен за нами пристально наблюдали дозорные, мало ли, вдруг кто чужой к общему строю прилип. Это, конечно, вряд ли, поскольку все окрестности под нашим полным контролем, но порядок есть порядок. Служба должна нестись справно, а за невнимательность можно ответить не только кошельком, но и жизнью. Каждый воин это понимает, благо охранники города-крепости из старожилов не первый год службу тянут. Все они давно обзавелись семьями или перетянули сюда близких. Поэтому для них Рарог не только твердыня на окраине Венедии, но и дом, в котором живут жёны и дети.

За первой сотней в город влетела вторая. Далее третья, четвёртая и пятая. Конники из степняков и отряд Берладника в это время занимались выездкой своих лошадей и появятся немного позже, когда варяги, пруссы и киевляне закончат зарядку и отправятся на завтрак. Всё как обычно, и, напомнив сотникам, что через час состоится ежедневный военный совет, я сбросил рюкзак и покинул колонну. Воины направились на специально оборудованную спортплощадку рядом с казармами, где обосновались неженатые дружинники, а я, всё так же бегом, рванул к своей хижине, просторному трёхэтажному терему в центре города рядом с храмом Яровита.

Меня уже ждали. Банька натоплена, а жёны, которые на удивление быстро смогли найти общий язык и неплохо поладили, наверняка накрывали на стол. До завтрака ещё пятнадцать – двадцать минут, и я вошёл в предбанник. Здесь скинул промокшие ботинки и сырую одежду, остался в чём мать родила и нырнул в жарко натопленную парилку.

Для начала опрокинул на себя тазик с тёплой водой, которая смыла с меня пот, и сразу же пришло облегчение. Я сел на широкую дубовую лавку, вытянул перед собой подрагивающие ноги и стал вдыхать аромат висящих по углам берёзовых веников. Благодать! Жив и здоров, сил немерено, дом – полная чаша, есть дружина и корабли, казна и своё хозяйство. Рядом две прекрасные женщины и дети. Можно жить – не тужить. Но зима на исходе, и скоро начнётся война. По сообщениям из Европы, которые поступают из разных источников, германцы и французы уже собирают в кулак силы и вскоре тронутся в путь, и я, вместе с наиболее подготовленными к партизанской войне венедскими вожаками, двинусь им навстречу.

Снова вернулись беспокойные мысли, и захотелось вскочить на ноги. Для чего? А для того, чтобы ещё раз проверить людей и заставить их пошевеливаться. Однако я себя сдержал. Не надо лишней суеты. Воины тренируются, хозяйство работает в интересах дружины, а жрецы Святовида исправно пересылают деньги на оплату наёмников. Приказы отданы, и жители Рарога, что военные, что гражданские, о надвигающихся крестоносцах знали не хуже меня. Поэтому подстегивать никого не надо. Это факт, дёргаться не стоит, и я стал спокойно мыться, приводить себя в порядок и вспоминать о том, что было сделано за осень и зиму…

Из Новгорода я вернулся с молодой женой и новыми воинами: четырьмя сотнями степняков, дружиной Берладника, киевлянами и полусотней лучших бойцов племени хеме. К этому времени в Рароге уже построили дополнительные казармы с конюшнями и заготовили корм для лошадей, сено и овёс. Вновь прибывшие воины были устроены, а вскоре большими торговыми кораблями из Дубина и Волегоща вместе с сёдлами и уздечками нам доставили лошадей. Надо отметить, очень хороших, ибо не зря в Европе и по всему Венедскому морю ценятся славянские и прусские кони, умные, выносливые и сильные четвероногие друзья, потомки степных скакунов, которые принесли наших предков с Урала и Волги в западные и северные земли.

Практически сразу же начались совместные тренировки кавалерии и пехоты, и здесь я не придумывал ничего нового. Есть наработанная тактика по рейдам венедов во времена Мстислава Первого, память о продвижении по Европе войск Атиллы и пример партизан Великой Отечественной войны – Доватора и Ковпака. Эти методики были наложены на немалый опыт Берладника и степных атаманов, которые знали толк в военном деле, и всё определилось само собой. Конница ведёт разведку и совершает дерзкие налёты, а пехота двигается следом, зачищает окрестности, отлавливает спрятавшихся в чащобах беглецов и штурмует замки. А поскольку обычный дневной конный переход по пересечённой местности составляет тридцать – тридцать пять километров, пехота вполне за ней успевает. Вот степь – это разговор иной, но нам предстоит действовать в покрытой лесными массивами Верхней Саксонии, так что проблем в разнице скоростей возникать не должно. Пешие сотни, которые в бою наверняка захватят телеги, обеспечивают коннице прикрытие и отдых, а всадники налетают на врагов и создают у противника ощущение, что славяне повсюду. При этом за добычу мы цепляться не станем. Основная цель в ином – разгромить вражеские обозы, уничтожить живую силу крестоносцев, в первую очередь профессиональных вояк и рыцарей, пожечь деревни, которые могут стать для католиков опорными точками, вытоптать поля и добыть ценных пленников.

В общем, боевое слаживание пошло своим чередом. В поход должны были выдвинуться одиннадцать сотен воинов: полтысячи конников и шесть сотен пехоты. Командиры справлялись без меня, и я отправился на Руян, где проходил большой совет князей, на котором были оглашены планы по ведению грядущей военной кампании. Сход прошёл деловито. Вожди племён, понимая, что вместе они – сила, заранее определились в своих действиях и разбили зоны ответственности. Рагдай Померанский должен держать границу с поляками и в случае выступления ляхов собирался налететь на приграничные города Санток и Любуш. Прибыслав оборонял земли лютичей и продолжал оставаться великим князем, который будет координировать действия всех венедов. Мстислав Виславит посылал в Ла-Манш несколько вольных ватаг, а сам вместе с варягами, шведами, пруссами и прочими восточными наёмниками отправлялся в Зверин. Никлоту же предстояло командовать диверсантами, которые встретят крестоносцев на их территории, и готовить своё княжество к войне, ведь как ни посмотри, но основной удар католиков обрушится именно на бодричей.

Такие вот планы, и, если коротко, мне предстояло находиться в оперативном подчинении Никлота. Я против этого ничего не имел и, получив от него указания, когда мне необходимо высадиться на берег в районе разрушенного Ольденбурга, отбыл обратно в Рарог. Ну, а чего? Партия сказала надо – комсомол ответил есть. Приказ дан, цели намечены. Так что я прогуляюсь по германским землям от моря до Гамбурга, а когда прижмут, начну отход. Почтовые голуби имеются, а значит, в угол меня не зажмут, могу от морского берега уйти или к бодричам оттянусь. Опять же рядом соседи, Громобой и Вартислав, дружины коих состоят из бодричей, которые могут и конным строем и пешим биться, так что не пропадём.

Вновь я в Рароге. Начинался месяц студень (январь), и я на время, предоставив своим командирам самостоятельно руководить дружиной, погрузился в дела хозяйственные. В первую очередь меня конечно же интересовало производство огненных смесей и успехи алхимиков, которых контролировали волхвы, и ученики Ромуальда Бургосского меня порадовали. Производство «греческого огня» достигло сорока литров в месяц, а это примерно восемьдесят огненных гранат. Можно было бы и больше делать, но ингредиентов для производства маловато, так что приходится ужиматься. Впрочем, к этому времени у меня уже появился чёрный порох, который алхимик из Бургоса и его ученики называли дым-порошок, и под моим руководством были проведены испытания первых ручных бомб, которые начинялись гвоздями. Результаты достаточно скромные – шум, дым и разлетающиеся в радиусе пяти – семи метров куски металла. Но это лучше, чем ничего, и это начало, так что не зря я вытаскивал молодых алхимиков из Брюгге, глядишь, через пять-шесть лет первую примитивную пушку отольём, а пока есть бомбы, и они нам пригодятся.

Кроме того, алхимики показали моим мастерам и волхвам, как производить кислоты – азотную, соляную и серную. Европейским алхимикам они известны уже более ста лет, и это опять же задел на будущее, хотя кое-что я собирался применить уже этим летом. Например, концентрированную серную кислоту, она же купоросное масло. Эта дрянь очень неплохо разъедает металлы и оставляет на коже человека поганые уродливые раны. Вот я и подумал, что крестоносцы очень удивятся, если увидят кислоту в действии. Наверняка закричат о колдовстве, а нам это на руку. Да и соляная кислота, при правильном применении, может себя хорошо показать. Ведь, если я не ошибаюсь, при реакции с диоксидом марганца и перманганатом калия она образует токсичный хлор в виде газа. Вот вам и химическая война, не сейчас, само собой, потому что опять-таки всё упирается в ресурсы и количество кислот, а лет через пять, когда появятся специалисты этого узкого профиля и свинцовые производственные камеры.

Впрочем, на научно-техническом прогрессе я не зацикливаюсь. Войны, по крайней мере, сейчас выигрывают люди, а не пушки, пулемёты, танки и ракеты, которых пока нет. Сила духа, воинское мастерство, правильная тактика, слаженность действий бойцов одного отряда, дерзость и талант полководца. Вот что приносит победу, а достижения химии и инженерной мысли – это, как я уже неоднократно говорил, процесс вспомогательный. Неуверенному в себе человеку в драке против уличных грабителей даже автомат не поможет, ствол отберут, чтобы не размахивал им. И совсем другое дело – уверенный в себе, хорошо подготовленный боец, который подручными средствами всех на куски распластает и после этого без угрызений совести продолжит жить дальше. Да, возможно, ему придётся сидеть в сумрачном здании с решётками на окнах, но он останется жить, а его противник будет гнить в могиле, и этот частный пример может быть применён почти ко всему, что нас окружает. Как некогда сказал князь Олег Вещий, «кто слаб душой и воли не имеет, тому судьба влачить ярмо раба». Он был прав: главное – осознание своей внутренней силы и чёткое понимание того, ради чего человек живёт и к чему стремится. У нас, вождей Венедии, такое понимание есть – мы хотим уничтожить врага, сберечь родную землю и сохранить людей, которые идут за нами. Ради этого мы станем драться не на жизнь, а на смерть и к этому будем стремиться.

После алхимиков, которые освоились со статусом подневольных специалистов, вынужденных передавать свои секреты венедам, я посетил учебку варогов. Здесь провёл смотр полусотни юных датчан, которые должны участвовать в войне против католиков, и убедился, что они готовы зубами рвать крестоносцев. За минувшие годы вароги превратились в ярых почитателей Яровита, и для них был только один авторитет – хозяин Рарога вождь Вадим Сокол, слово которого равнозначно воле небес. Вот так я стал почти пророком. Скажу варогу: «Умри», – и он умрёт, ибо в его голову крепко вбито, что неисполнение приказа – трусость, которая отсекает воина от лучшей доли на небесах. Честно говоря, сам не ожидал, что так получится, но кое-что у меня вышло. Первая партия неплохо подготовленных молодых фанатиков с нетерпением ждала отправки на войну, и если вароги покажут себя хорошо, нужно будет набирать новых.

После варогов я посетил лесопилку, которая совместными трудами Карла Ван-Мейера, киевских умельцев и кузнецов была поставлена в лесах и начала выдавать первые пиленые доски. Затем проехался по деревням и поговорил со старостами, которые хвалились урожаями и приплодом скотины. Кстати, для сидящих на земле людей это несвойственно, ибо хозяин земли обычно рассматривается как человек, который может всё отобрать. Но я к ним по совести, и они ко мне со всей душой.

Далее я проверил спиртзавод, куда назначил постоянного начальника – хваткого и прижимистого суздальца-эмигранта Симеона Уголька. Потом навестил рыбаков и мельников, корабелов и кузнецов, ткачей и производителей бумаги, а также гончаров и пошивочных дел мастеров, которые шили для войска униформу и рюкзаки. Побывал в торговой фактории ладожских Соколов и трактирах, озаботился заготовкой продовольственных припасов на весну и лето. И так пролетел месяц.

Снова я оставил хозяйство, которым стал руководить перетащивший в Рарог родственников главный интендант Гаврила Довмонтов, за коим присматривал Ставр Блажко, и опять присоединился к военному сегменту моей структуры. Ранний подъём, зарядка, завтрак, развод на занятия и обсуждение текучки. Потом обед, короткий отдых в кругу близких, тренировки с лучшими воинами, обход казарм, разговоры с дружинниками, ужин и ночь в спальне одной из любимых женщин. В общем, размеренная жизнь успешного феодала, которая подходит к своему логическому концу. Со дня на день начнётся оттепель. Из Арконы или Зверина прилетит голубь с весточкой – и вперёд! Всем грузиться на корабли! Курс на Ольденбург! Идём на войну!

Прерывая мои размышления, в предбаннике скрипнула половица. Я прислушался к эмоциям человека – это Дарья, которая принесла чистый комплект одежды. Значит, пора вылезать из парилки и отправляться на завтрак. Так и есть, дверь в баню открылась, и я увидел перед собой Дашу. Она, усмехнувшись, смерила обнажённого мужа игривым взглядом и сказала:

– Стол накрыт.

– А может, ну его, этот стол. – Я тоже улыбнулся. – Заходи, спинку мне потрёшь.

– Нет уж. – Дарья качнула русыми косами. – Знаю я тебя. Сначала спинку потри, а потом из бани только к обеду выйдем, и я виноватой буду, соблазнила вечно занятого воина своими прелестями.

– Да, – продолжая улыбаться, согласился я. – Так тоже может быть. Ладно, ступай. Я сейчас.

Жена ушла, а я покинул баню, надел мундир, обулся, прицепил на пояс меч и отправился в терем, прошёл в трапезную и сел во главе широкого продолговатого стола, который был заставлен едой и напитками. Каша и мясо, белый хлеб и мочёные яблоки, соленья и жареная рыба, свежее молоко, закваски и взвары. Что поделать, когда я дома и нахожусь в состоянии относительного покоя, то люблю поесть, и мои женщины, которые расположились слева и справа, об этом знают. Поэтому балуют меня, пока есть возможность, а я не отказываюсь, лопаю всё, что дают, а потом лишний жирок в поле сгоняю.

Завтрак прошёл как обычно. Мы ели, разговаривали о хозяйстве и детях. Однако в душе моих любимых было лёгкое беспокойство. Своим женским чутьём они понимали, что скоро нашей идиллии придёт конец и я должен буду их покинуть. И хотя они старались не показывать свою озабоченность, я её всё равно ощущал и потому старался быть весёлым и беззаботным, аки молодой ягнёнок на первой весенней травке. Это их успокаивало и вселяло в Нерейд и Дарью уверенность в том, что всё будет хорошо. Муженёк отправится на войну и погуляет с мечом, а затем вернётся к ним и детям.

Я насытился и остался на месте. Служанки убрали со стола, а жёны отправились в детскую. После чего один за другим стали появляться командиры моих воинских контингентов и садились на места, которые считали своими. Ближе всех расположились Ранко Самород, Корней Жарко, Поято Ратмирович, Гаврила Довмонтов и Славута Мох со своим приёмным сыном Торарином, который вымахал в статного юношу и стал неплохим бойцом. Далее Орей Рядко, Илья Горобец и Гнат Твердятов. А в самом конце сели степные атаманы, Иван Берладник и вожак лесовиков Калеви Лайне.

Мой взгляд ещё раз пробежался по лицам суровых мужчин, и я начал совет:

– Значит, так, господа сотники. До нашего выступления времени осталось не много, самый большой срок – две седмицы. Куда мы выдвигаемся, вам известно. Что будем делать, тоже. Чему людей учить, понятно. Но есть у меня, как обычно, несколько замечаний, так что слушайте. Первое, степная конница. Чёрные клобуки до сих пор никак не усвоят, что не надо после обстрела противника и удачного налёта хватать мелкую добычу. Вчера отработали захват вражеского обоза, и всё прошло хорошо. Но зачем же хапать с телег, что плохо лежит? Понятно, что я сам приказал действовать так, как привыкли. Однако помимо этого было сказано, что барахло нас не интересует. Ладно, захватили бы какого-нибудь знатного аристократа. Возможно, попалось бы серебро, драгоценности или золото, тоже неплохо. А вот одежду и простое оружие брать не надо. Для нас очень важна скорость, мы идём навстречу крестоносцам не ради добычи, тем более что воины её не получат. Это надо усвоить и крепко-накрепко вдолбить в голову каждого бойца.

Степные атаманы, к которым я обращался, одновременно качнули головой.

– Всё ясно, – ответил Данко Белогуз.

– Понятно, – вторил ему Юрко Сероштан.

– Привычка даёт о себе знать, – усмехнулся Твердята Болдырь. – Это мои люди на обозе пошалили. Больше не повторится.

– Вот и хорошо, – произнёс я, посмотрел на Берладника и продолжил: – Иван Ростиславич, к тебе тоже претензия имеется.

– Какая? – Князь слегка привстал.

– Зачем твои дружинники на последних учениях до конца за свою позицию цеплялись?

– А как же иначе? – удивился Берладник. – Если бы мы отступили, то «вражеская» конница ударила бы по пешим.

– Да. Но пешие не могли уйти, потому что ты стоял насмерть. Это не дело. За спиной пехоты был лес, и она могла легко в него оттянуться, но не сделала этого, поскольку сама в свою очередь прикрывала тебя. Ты синий флаг видел?

– Видел.

– И что он значит?

– Отступление.

– Вот именно. Поэтому будь добр в следующий раз не бросать своих, – на этом слове я сделал упор, – воинов на убой. Нам не надо держаться за германскую землю. Раз за разом повторяю одно и то же: ударили – и отскочили, налетели – и растворились в лесах. За вами сунутся, а там арбалетчики и лесовики Лайне.

Князь поморщился:

– Усвоил.

Я повернулся к Славуте, который вот уже полтора года был полноправным начальником варогов:

– Теперь по датскому молодняку. Я решил, кто возглавит варогов.

– Кто?

Мох уже понял, что я скажу. Не зря же на совет приглашён его приёмный сын, которым он очень дорожил.

– Варогов поведёт в бой Торарин.

Юноша, встряхнув рыжими кудрями, привстал и поклонился:

– Благодарю, вождь. Я не подведу.

А старик недовольно проскрипел:

– Ему же всего семнадцатый год пошёл…

– Ничего, – оборвал я Славуту, – Святослав Игоревич в его годы уже тысячные дружины в походы водил, а Торарин с варогами два года бок о бок трётся и знает всех как облупленных. Да и они твоего воспитанника за своего держат. А чтобы парни не забывались, приставим к ним опытных десятников.

– Как скажешь, – кивнул Славута, а я спросил:

– Ко мне какие-нибудь вопросы есть?

– У меня имеются, – откликнулся атаман Болдырь. – Нам запас подков и ухналей для похода нужен. Подковать лошадей мы и сами сможем, дело не хитрое, а кузнецы лишнего не дают. Опять же кожа нужна для ремонта сёдел и уздечек, да стремена с подпругами.

– Гаврила, – посмотрел я на Довмонтова, – обеспечь.

– Сделаем, – кивнул главный интендант Рарога.

Следующий вопрос задал Ранко Самород:

– Что по огненным смесям? Мне отдельный десяток в сотне делать, который с ними возиться станет, или всех воинов обучать?

– Сегодня я с твоей сотней буду, так что это отдельно обсудим.

Самород понял меня правильно. Чёрные клобуки и дружина Берладника хоть и свои, но наёмники, а значит, при них некоторые вопросы обсуждать не стоит. Ладно, вароги, наёмники до сих пор не понимают, кто это такие, а «греческий огонь» – военная тайна, хотя крестоносцы, как сообщает агентура волхвов, будут иметь запас огненных смесей и потянут его в Венедию в одном из королевских обозов Людовика Седьмого.

Больше вопросов не было, и совет был распущен. Командиры отправились к своим отрядам и сотням, а я присоединился к Самороду, и вместе с ним пошел на берег моря, где его варягам предстояло штурмовать одну из каменных башен. Время уходило, словно вода сквозь пальцы, и нам следовало торопиться. Каждая тренировка – это чья-то спасённая жизнь и мёртвые крестоносцы. Поэтому у воинов впереди ещё один трудный день. Они будут бегать, прыгать, драться и штурмовать стены. А я стану за этим наблюдать и делать из всего увиденного выводы, которые завтра выльются в новые замечания и приказы.

Глава 6

Верхняя Саксония. Весна 1147 от Р. Х.

Поздним весенним вечером в переполненную таверну «Дядюшка Мартелл» на окраине Гамбурга вошёл нарядный рыцарь в новом щегольском плаще с красным крестом на спине и золотой цепью поверх бархатного тёмно-коричневого камзола. Это был Седрик фон Зальх, который последние несколько месяцев провёл при дворе короля Конрада Третьего и вновь вернулся на службу бременского архиепископа Адальберта. Он оглядел просторное полутёмное помещение таверны, буквально забитое воинами Крестового похода против славян, и направился к угловому столику, за которым разглядел своего друга Людвига фон Уттенхайма, в распоряжение которого должен был поступить.

Молодой воин Господа, заслоняя свет, навис над покрытым объедками и грязной посудой широким дубовым столом. Людвиг, который явно был нетрезв, находился в компании нескольких суровых наёмников. В левой руке он держал большую деревянную кружку с пивом, а правой прижимал к себе дородную деваху в латаном сером платье с большим вырезом на груди. Седрик, зная своего товарища не один год, не ожидал, что Уттенхайм может вести себя подобным образом: пить с простолюдинами и опускаться до общения с женщиной из отбросов общества. Нет, Зальх не был ханжой, поскольку уже успел повидать жизнь с самых разных сторон, хотя и не утратил некоторых романтических взглядов на жизнь, привитых ему в детстве. Просто молодой рыцарь запомнил старшего товарища опрятным и набожным воином-католиком, коему доверял сам архиепископ Бремена, и верил, что существуют идеальные рыцари, на которых стоит равняться. Уттенхайм был одним из таких людей, поэтому Седрик был несколько обескуражен.

Людвиг заметил, что над ним повисла тень, и воспринял это как угрозу. Он оттолкнул от себя пьяную смеющуюся шлюху, которая свалилась под стол, и схватился за меч. Его собутыльники, воины конного архиепископского отряда, тоже взялись за оружие и начали вставать. Однако когда Людвиг поднял взгляд, то сразу же узнал Зальха, выпустил рукоять клинка и расплылся широкой пьяной улыбкой, воскликнув:

– Седрик! Наконец-то ты снова с нами! Парни, это мой друг! Всё хорошо! Гуляем дальше!

Наёмники опять опустились на лавку. Гулящая девка, что-то бормоча, проползла под столом, с трудом поднялась, обиженно фыркнув, оправила свой неказистый наряд и скрылась среди посетителей заведения. Зальх проводил грязную распутную бабу, главным достоинством которой была выдающаяся грудь, осуждающим взглядом, поморщился и, сев рядом с Уттенхаймом, поприветствовал его:

– Здравствуй, Людвиг. Я только что из Бремена. Меня прислали к тебе в отряд.

– Я этому рад, Седрик. – Мутным взором рыцарь оглядел стол, взял пустую кружку, из глиняного кувшина налил в неё мутного пива, поставил перед Зальхом: – Давай выпьем.

– Давай, – согласился Седрик.

Рыцари в пару больших глотков заглотили дрянное пиво, и Уттенхайм сказал:

– Рассказывай, Седрик, что видел, где побывал и каково быть при дворе нашего доброго и доблестного короля Конрада Гогенштауфена.

– При дворе хорошо, – улыбнулся юноша. – Много благородных рыцарей, красивых утончённых дам в роскошных нарядах и звонкоголосых менестрелей. Постоянно проводятся турниры, и приходят самые свежие новости со всей Европы. В общем, живи и радуйся, если есть титул, владения и деньги. Или глотай слюни, коли в кошельке пусто.

– Наверное, нашёл там себе даму сердца?

Седрик слегка смутился, вспомнив прекрасную юную девушку, которую несколько раз встречал при дворе, и кивнул:

– Да.

– И что, провел с ней ночку-другую?

– Нет. Я беден, а она богата и из очень знатного рода. Поэтому я втайне считаю её своей дамой сердца, а девушка о моих чувствах даже не догадывается.

– Почему?

– Мы не пара. Поэтому мне остаётся пока лишь мечтать о ней и надеяться, что военная кампания против венедов принесёт мне достаток, и тогда я смогу сказать девушке о своих чувствах.

– Ну и кто же эта прелестница, пленившая твоё сердце?

Зальх покосился на воинов, которые продолжали пить и разговаривать о чём-то своём, наклонился к уху Людвига и прошептал:

– Гертруда, дочь Конрада, маркграфа Мейсенского.

– Нелёгкая добыча, – покачал головой Уттенхайм. – То есть ты зря провёл время при дворе короля?

– Не то чтобы зря. Я неоднократно встречался с королём и герцогом Фридрихом Швабским, которые расспрашивали меня о неудачном походе Фридриха Саксонского…

– А-а-а! – Людвиг опустил на стол кружку и поморщился: – Всё это чушь, мой юный друг. Полнейшая чушь. Даму себе не завёл, богатства не нажил и влиятельного покровителя, насколько я понял, у тебя не появилось, иначе ты не вернулся бы к архиепископу. Верно всё говорю?

Юноша помедлил и кивнул:

– Всё так.

– Значит, твоя прогулка не принесла тебе ничего, кроме растрат и разбитого сердца. Я прав?

– Наверное…

– И ты, – Людвиг обвёл вокруг себя рукой, указывая на толпящихся в таверне воинов, – подобно всем этим бродягам надеешься взять у венедов немного их добра и покрыть себя великой славой?

– Конечно. А ещё хочу поквитаться с язычниками за наше прошлое поражение.

– Ну-ну, – усмехнулся Уттенхайм, – дерзай.

Воины архиепископа некоторое время молчали. Хозяин трактира лично принёс рыцарям ещё один кувшин пива и блюдо с жареными бараньими рёбрышками. Но есть Зальху не хотелось, и он продолжил разговор:

– Людвиг, а чем мы должны заниматься?

– Тем же, чем и всегда, мой юный друг, станем выполнять приказы архиепископа.

– Это понятно. Но мне интересно, что именно предстоит делать и когда будет первое дело?

– Дела хочешь? Оно будет. Завтра мы отправимся в Данию.

– Зачем?

– Не знаю. Все приказы исходят от Улекса, а он молчит. Сказал только, чтобы утром отряд был у северных ворот и готов к походу в Данию. Думаю, придётся сопроводить к викингам священнослужителей, которые вчера приехали в Гамбург. Мне это не нравится, но приказ есть приказ. Поэтому сегодня я и пью, вдруг это в последний раз?

– А что в этом задании опасного? Дания недалеко, и до вала Данневирке, если поторопимся, доскачем за пару дней. Потом вернёмся, присоединимся к войскам Крестового похода и пойдём на венедов.

– Не всё так просто, Седрик. Что ты видел, когда въезжал в город?

– Видел, что Гамбург переполнен. Воины в городе, за стенами и во всех близлежащих деревнях. Строятся склады с продовольствием и формируются обозы, как осадные, так и продовольственные.

– Ха! Ты видишь то же самое, что и большинство молодых рыцарей, хотя уже не новичок. А я в первую очередь заметил, что у нас нет никакой организации. Официально нами должен руководить Генрих Лев, но этого восемнадцатилетнего сопляка до сих пор нигде не видно, то ли у короля совета просит, то ли у себя в родовом замке отсиживается. Вот вокруг и неразбериха. Каждый день в город приходят новые отряды. В окрестностях уже больше сорока тысяч воинов, а единого руководства как не было, так и нет. А венеды, мой друг, тем временем сами перешли в наступление. Так что как бы моему отряду не попасть под удар противника. Вот что меня смущает. Завтра в дорогу, а что впереди, неизвестно. С севера от берега Венедского моря приходят только слухи о сожжённых деревнях и замках, а все отряды, которые туда отправляются, исчезают.

– А куда смотрят власти Гамбурга?

– Им не до того. Архиепископ постоянно проповедует, а его отряды охраняют священников и принадлежащие церкви земли. Городская стража и бургомистр пытаются обеспечить безопасность местных жителей, которые уже боятся выходить на улицу и мечтают о том, чтобы крестоносцы поскорее покинули их славный город. А нашим доблестным имперским дворянам вообще ни до чего нет дела. За стенами Гамбурга они раскинули шатры, ведут себя, словно разбойники с большой дороги, да и между собой дерутся. В общем, если в ближайшее время не появится тот, кто возглавит все силы, которые скопились в Гамбурге и вокруг него, плохо нам придётся. Впрочем, может быть, в других местах, где собираются крестоносцы, дела обстоят лучше и бардак творится только у нас.

– Наверное, так и есть, – сказал Седрик. – Когда я покидал королевский двор, то слышал, что Конрад собирает свои войска в Хильдесхейме и там царит порядок. Альбрехт Медведь назначил местом своей ставки Магдебург, а Конрад Церингенский будет наступать от Бардовика.

– А насчёт франков что слышно?

– Они уже вышли и начнут своё наступление на венедов через земли лужичан и Бранденбург.

– Да-а-а… – протянул Уттенхайм. – Силища собирается против язычников огромная. Но нам с тобой это пока ничего не даёт. Завтра в путь-дорогу, и я уверен, что мы обязательно встретимся с вражескими летучими отрядами.

– Ничего, – ухмыльнулся Седрик, – если язычников будет много, оторвёмся, а мелкую группу порубим на куски.

Уттенхайм нахмурился. Опытный рыцарь успел отвыкнуть от своего молодого друга, который, на его взгляд, был чересчур честен и горяч. Но он решил больше ничего не объяснять Седрику, а спровадить его из таверны, чтобы он не мешал ему отдыхать.

– Кстати, а где твои вещи и лошадь? – спросил юношу командир.

– Оставил на заднем дворе, – ответил Зальх.

– Её же украдут.

– Там мой оруженосец.

– Вот как, у тебя появился оруженосец? – удивился Уттенхайм.

– Да, шваб Танкред Фельбен, чрезвычайно серьёзный шестнадцатилетний юноша. Прилип ко мне при дворе короля. Вот я его с собой и взял.

– Понятно. Только ты зря паренька одного оставил, и тебе лучше отправиться в расположение отряда. Там сейчас за старшего десятник Мильх, ты его должен помнить. Так что ступай, Седрик, отдохни с дороги и смени свою парадную одежду на походную.

– А ты останешься здесь?

– Ага! Посижу ещё немного.

– Тогда до завтра?

– Да, Седрик. Утром встретимся.

Зальх покинул таверну и вместе с оруженосцем отправился в отряд Уттенхайма, расположившийся на одном из постоялых дворов неподалеку. Старый десятник Мильх, опытный воин и очень набожный человек, встретил Седрика с радостью, ибо уважал его за серьёзность взглядов и ровный подход к жизни. Он определил рыцаря и оруженосца на постой, и ночь для Седрика прошла спокойно.

Утром Зальха разбудил сам командир, который был совершенно трезв и готов к походу, хотя тёмные круги под глазами рыцаря свидетельствовали, что в таверне он просидел долго. Седрик и Танкред позавтракали, собрали свои вещи, упаковали их в походные сумки, и вскоре отряд Уттенхайма, а это полсотни профессиональных головорезов преимущественно из Фландрии и Франконии, выступил в путь.

Возле северных ворот Гамбурга воинов уже ожидали священнослужители, Максимилиан Улекс и пять монахов-цистерцианцев в сопровождении десятка рыцарей-тамплиеров. Доверенное лицо архиепископа Адальберта познакомило Уттенхайма и Зальха с командиром рыцарей храма Соломона благородным Карлом Женье, благословило их, и отряд выехал на дорогу.

Путешествие началось славно. День был тёплым, грунтовый тракт после весенних дождей уже просох, вокруг Гамбурга было спокойно, и сытые лошади легко несли своих седоков на север. В размеренном движении прошло несколько часов. Город давно скрылся из вида, а время перевалило за полдень. Отряд сделал привал в придорожной деревушке, когда в неё влетело несколько всадников, если судить по гербам на одинаковых тёмных плащах, дружинники саксонского герцога Генриха Льва. Лошади воинов тяжело дышали и были покрыты пеной, а седоки постоянно оглядывались назад и держали наготове оружие – пики и мечи. Уттенхайм окликнул их, и дружинники приблизились. Рядом с Людвигом встал Седрик, и почти сразу появился Женье. Командир архиепископского отряда положил руку на свой клинок и, снизу вверх глядя на воинов герцога, строгим тоном спросил:

– Кто старший?

Дружинники, сплошь деревенские мужики от тридцати до сорока лет, замялись, переглянулись, и один из них ответил:

– Ваша милость, а нету старшего, убили его.

– Кто?

– Язычники.

– Эй ты, разговорчивый! Иди-ка сюда, потолкуем.

Воин герцога спешился и, продолжая озираться, приблизился к рыцарям. Поклонившись Уттенхайму, представился:

– Меня зовут Бомм, ваша милость.

– Из какого вы отряда? – спросил Людвиг.

– Лёгкая кавалерия барона Сигурда Плитерсдорфа, его конюхи, которых он послал на войну.

– Кто вами командовал?

– Рыцарь Хайнрих Мероде.

– Расскажи, что с вами случилось.

– Второго дня выступили из Гамбурга. Было велено проехаться по дорогам до развалин Ольденбурга и вернуться назад. Только далеко мы не уехали. В нескольких милях от этой деревушки на нас налетели язычники, страшные, в чёрных круглых шапках, на рослых конях и с луками. Рыцаря нашего, Царствие ему Небесное, – Бомм перекрестился, – сразу стрелой в глаз свалили, и тогда десятники велели отступать. Ну, мы и помчались обратно к Гамбургу. Язычники за нами, и мы от них только перед самой околицей оторвались.

– То есть вы никого из врагов так и не убили?

– Не-а, – мотнул косматой головой кавалерист. – Мы с пиками и мечами, а язычники с луками, будто слепни вокруг вьются. Куда нам супротив них…

– А сколько в вашем отряде было людей?

– Четыре десятка и ещё два человека.

– А язычников против вас сколько вышло?

– Ой, много, ваша милость, не сосчитать.

– Кто-нибудь из вас местные дороги знает?

– Нет. Мы все из-под Мюнстера. У нас проводники были, но никто не уцелел.

– Понятно. Сейчас отдохните, а потом продолжайте путь в Гамбург. Там обо всём доложите своим старшим командирам.

– Это уж как водится, ваша милость. Мы порядок знаем, да и войска графа неподалёку.

Бомм снова суетливо поклонился и отошёл от рыцарей, а Уттенхайм кинул косой взгляд на стоящих в стороне невозмутимых цистерцианцев, затем посмотрел на Женье и Зальха:

– Что скажете, господа?

Первым ответил тамплиер, сухопарый мужчина с несколько болезненным желтоватым лицом и в белом форменном плаще своего ордена:

– Скорее всего, венедов было немного, не более двух десятков, и они нам не противники. Даже если их целая сотня, то я и мои люди не отвернут. У нас есть приказ сопроводить святых отцов в Данию, где они… – Тамплиер осёкся. – Впрочем, это не важно. Мы продолжаем путь.

– Я тоже считаю, что венедов бояться не стоит, – поддержал франка Зальх. – Нас больше шестидесяти, а рядом не только патруль, который мы встретили, но и другие наши отряды. Наверняка венеды сами опасаются, как бы им в ловушку не попасть, а иначе они гнали бы беглецов до самой деревни. Правда, осторожность не повредит, поэтому предлагаю всем воинам надеть броню, оружие держать под рукой и немного изменить маршрут. Давайте сделаем небольшой крюк и обойдём место, где лёгкая кавалерия встретилась с язычниками.

Уттенхайм кивнул:

– Принимается.

– Я не против, – согласился с предложением Седрика французский рыцарь.

По команде Уттенхайма воины стали облачаться в броню. Зальх исключением не был и достал своё снаряжение. Он натянул отличную кольчугу с длинными рукавами и капюшоном с мягкой подбивкой, перетянул пояс широким ремнём, на котором находился его превосходный франкский меч, стоивший рыцарю двухмесячного жалованья, надел на голову войлочную шапочку, а глухой стальной шлем с прорезями для глаз и рта повесил на специальное крепление седла рядом с треугольным щитом.

Людвиг фон Уттенхайм отдал новую команду, и отряд, в центре которого находились монахи, оставив деревушку и кавалеристов барона Плитерсдорфа, покинул тракт. Воины двинулись кружным путём, забирая влево, поближе к берегу Северного моря. Они ехали узкими лесными тропами подальше от человеческих поселений, вокруг которых наверняка крутились дозорные группы венедов, и воинам архиепископа везло. День прошёл без приключений, хотя вдалеке над лесом виднелись тёмные клубы дыма, словно это горели германские поселения. Граница Дании приблизилась, и уже к вечеру следующего дня германцы должны были увидеть валы Даневирке, некогда построенные викингами для защиты от саксов.

На ночь были выставлены усиленные караулы, но путешественников никто не беспокоил. Рано утром они немного расслабились, снова выехали на окружённый лесами тракт, и это было ошибкой. Судя по всему, венеды держали дорогу под присмотром на всем её протяжении, и через час после того, как германцы выбрались из лесных чащоб, они обнаружили первого язычника.

– Вижу врага! – прокричал передовой воин и, привстав на стременах, указал рукой вперёд.

Зальх вытянул голову и разглядел на дороге одинокого славянского воина на вороном жеребце. Он был молод, не старше двадцати лет, может, ровесник Зальха, и держался уверенно, подбоченясь, бесцеремонно разглядывая германских кавалеристов и тамплиеров. Одет был в лёгкую кожаную одежду, на голове – лихо заломленная набок круглая чёрная шапка, а из вооружения имел короткий степной лук, который вместе с тулом для стрел висел за спиной, и кривую саблю на боку. С левой стороны седла, где у Седрика находился щит, у язычника приторочена смотанная в кольцо верёвка.

«Странный венед, – подумал Зальх, – никогда таких не видел. Может, прусс или дикарь с востока? Да, скорее всего так и есть».

– Взять его! – услышал Седрик окрик Уттенхайма, и передовой десяток германцев понёсся на одинокого славянина.

Тот остался совершенно спокоен. Он ловко развернул коня, гикнул и, пересекая поляну, понёсся в ближайший лес.

«Уйдёт!» – промелькнула в голове Седрика мысль, и он оказался прав. Славянин, более быстрый и юркий, легко оторвался от погони и скрылся в зелёной листве. Германцы за ним не последовали и вскоре вернулись на тракт.

– Продолжаем движение! – отдал новый приказ Людвиг фон Уттенхайм. – Всем смотреть по сторонам! Впереди немало лесов и дикари могут устроить нам засаду! Прикрывать святых отцов! От строя не отрываться! Всем держаться кучно!

Снова кони германцев и тамплиеров рысью устремились на север. Многие надеялись, что венед случайно возник на пути отряда и они смогут благополучно добраться до места назначения. Но нет, вскоре, преграждая путь, перед католиками снова возник всё тот же всадник. Только на этот раз не один, а с товарищами, которых было пятеро. По команде два десятка конных воинов архиепископа Адальберта опять помчались на врагов, и тут славяне преподнесли германцам неприятный сюрприз. Они достали готовые к бою луки и пустили в наступающих католиков стрелы. Первый же залп достал двух воинов и одну лошадь. Следом второй залп – и ещё три воина на полном скаку вылетели из сёдел. А затем, когда казалось, что католики вот-вот нанижут наглых лучников на свои копья, те рассыпались в стороны и продолжили стрельбу. Стрелы, летучая смерть с гусиным оперением, одна за другой летели в крестоносцев. И прежде, чем язычники, которые не понесли потерь, вновь скрылись в лесах, отряд Уттенхайма лишился ещё троих воинов, и это не считая четверых раненых.

– Дьявол! – подъезжая к Седрику, прорычал командир. – Короткая стычка, а у меня потерян десяток! Хитрые твари эти язычники!

– Точно, – надевая на голову шлем, подтвердил Зальх. – Что будем делать, командир?

– Уйти нам не дадут. Скорее всего, эти стрелки – только застрельщики, которые нас задерживали, и прямого боя противник не примет. Значит, необходимо где-то закрепиться. Рядом, в миле от нас, за лесом есть замок, я там в прошлом году гостил, когда отвозил письмо архиепископа одному из датских священнослужителей. Попробуем за стенами отсидеться, а то нас всех перестреляют.

– А как же наши убитые и лошади?

– К чёрту! Возни много, а враг рядом! Вперёд, Зальх, иначе пропадём!

Седрик пришпорил своего жеребчика из конюшни архиепископа и помчался вслед за Уттенхаймом. Отряд последовал за командирами, и одновременно с началом их скачки над лесом разнёсся клич язычников:

– Гойда!!!

Если судить по голосам, вражеских всадников было несколько десятков, и Зальх понял, что Людвиг был прав, когда говорил, что оставаться на месте нельзя. Седрик прижался к гриве своего коня и сосредоточился только на скачке. Крупное тело жеребца вздрагивало, летя по дороге. Рядом с рыцарем находился его оруженосец, который постоянно оглядывался назад, и Зальх, ловя его испуганный взгляд, даже не оборачиваясь, понимал, что их догоняют. Острые шпоры на его сапогах впивались в бока животного, и конь ускорял бег. Надолго сил жеребца не хватит, но милю он должен промчаться, и Седрик молил Бога, чтобы четвероногий друг не споткнулся и не упал.

Видимо, небесные ангелы продолжали присматривать за молодым рыцарем, которому уже было не привыкать к тому, что он бегает от язычников, и конь под Зальхом хороший. Поэтому вскоре, выскочив из леса, он увидел отличный каменный замок. На донжоне висел рыцарский стяг с неразборчивым гербом, а ворота укрепления были закрыты. Это значило, что замок всё ещё за католиками, и в душе рыцаря появилась надежда на спасение.

– Быстрее! – дёргая за поводья, прокричал он.

Над его головой пролетела стрела. Она вонзилась в спину одного из передовых всадников, и наёмник, раскинув руки, упал. Следом за первой полетели новые стрелы. Их было много, и Зальх боялся оглядываться. Однако он всё же пересилил себя, бросил быстрый взгляд назад и увидел, что германцев преследует полная сотня врагов.

«Не соврал Бомм, – машинально отметил Седрик. – Врагов действительно много».

Конь Зальха, приближая своего хозяина к спасительным стенам, продолжал мчаться. До ворот, которые по-прежнему были закрыты, оставалось всего ничего, один рывок, и тут враги сменили тактику. Обстрел прекратился, а воины, которые скакали справа и слева от Зальха, вдруг стали вылетать из седла. Рыцарь снова обернулся и обнаружил нечто странное. Славяне в чёрных шапках, которые были совсем рядом, на скаку раскручивали над головой верёвки и метали их вслед германцам. Некоторые из них не долетали до католиков и падали наземь, другие разворачивались в воздухе, и петля, имеющаяся на конце каждой, захватывала тело германца. Затем вражеский конник резко останавливался, разворачивался и скакал в обратную сторону, а воин архиепископа вылетал из седла и волочился по земле вслед за противником.

Впрочем, это было мимолётное впечатление. Седрик гнал дальше своего жеребца, который уже устал и едва не валился с ног, и тут Зальх обнаружил, что коварное и нечестное оружие дикарей свалило его оруженосца, за которого рыцарь нёс определённую ответственность.

Стена замка, на которой появились защитники с луками, была уже рядом, и Зальх решил рискнуть. Он резко повернул своего коня вправо, одновременно выхватил меч и, проносясь над Танкредом, перегнулся с седла и разрубил натянутую волосяную верёвку, которая утаскивала того в плен. Тут же язычники пустили в него стрелы, три штуки, и все они попали в рыцаря. Но его защита была хороша. Два метательных снаряда клюнули Седрика в шлем и отскочили, а одна ударила в грудь, но под углом и только слегка порвала кольчугу. Затем в воздух взвились сразу две петли, которых рыцарь не видел. Однако в этот момент он вновь повернул коня, и петли его не схватили. И тут защитники замка стали стрелять во вражеских всадников и ранили двоих. Славяне, видя это, с диким посвистом, подхватили своих товарищей и унеслись обратно к лесу, а Зальх спешился и, с трудом переставляя подрагивающие ноги, подошёл к оруженосцу. Он помог оглушённому Танкреду встать и повёл его к открывающимся воротам, которые распахнулись лишь после того, как хозяин укрепления узнал Уттенхайма.

Спустя несколько минут рыцари оказались в безопасности. Ворота замка отсекли людей от мира, и пришла пора подсчитать потери. Всего отряд Уттенхайма потерял двадцать семь человек: восемь во время первой стычки с язычниками и девятнадцать во время бегства. У тамплиеров, которые имели гораздо лучших лошадей, чем наёмники, в убитых числился только один человек и священник, в лошадь коего на излёте попала стрела, и он при падении сломал себе шею, хотя была вероятность, что цистерцианец попал в плен.

Замок, приютивший католиков, назывался Дунборг, его хозяином являлся богатый барон Хитц. В его дружине – три десятка воинов и сорок крестьян, которые при первом же намёке на появление язычников вместе с семьями укрылись за стенами. Германцы были готовы к обороне, тем более что в замке имелись луки и даже запрещённые церковью арбалеты. Но язычники, находившиеся в лесу, не торопились штурмовать замок, ждали темноты.

В первых сумерках Зальх и Уттенхайм поднялись на стену и услышали, что в лесу стучат топоры. Наверняка враги сколачивали штурмовые лестницы, и Людвиг медленно покачал головой:

– Да, Седрик, для нас с тобой Крестовый поход начинается неудачно. Один день – и половины отряда как не бывало. А сегодня ночью, как мне кажется, нам придёт конец.

Зальх, успевший помыться, поесть, выпить немного вина и помолиться в замковой часовне, в этот раз со своим командиром не согласился:

– Нет, язычникам нас не взять, Людвиг. Им не помогут нечестные уловки, потому что мы в замке, и я уверен, святая Дева Мария не оставит нас.

– Эх, – вздохнул Уттенхайм, – хорошо бы.

Вскоре на землю опустилась кромешная тьма. Укрывшиеся в замке люди дружно молили Бога спасти их от богомерзких дьяволопоклонников, и гарнизон Дунборга был готов отразить нападение врага. Однако наступил рассвет, а язычники так и не появились. Посланные в лес разведчики обнаружили, что венеды, которых явно было не менее тысячи человек, и половина из них конники, бросив на месте стоянки несколько десятков осадных лестниц, ушли в сторону Гамбурга. Католиками это было расценено как Божий промысел, и, стараясь не вспоминать о погибших и многочисленных раненых, которых оставили в Дунборге, архиепископский отряд, наёмники, тамплиеры и священники снова направились в сторону Дании. Война только начиналась, они выжили, и все основные битвы долгой и кровавой эпопеи под названием Крестовый поход были у них впереди.

Глава 7

Верхняя Саксония. Весна 6655 от С. М. З. Х.

Чёрные клобуки из сотни Юрко Сероштана закидали отступающих германцев стрелами, а когда католики оказались под прикрытием замковых стрелков, вместе со своими ранеными, которых было двое, стали оттягиваться к лесу. В общем-то степняки поступили правильно, лоб в лоб против немецкого отряда, который шёл на север, не полезли, а, придержав противника дозорной группой, дождались подхода всей сотни Сероштана, следом за которой двигались наши основные силы. Вот только вражеский командир мужиком оказался головастым и опытным. Видать, сообразил, что его специально задерживают, бросил лошадей с телами павших воинов и рванул к ближайшему укрепрайону, которым оказался замок Дунборг. Но ничего, никуда он от меня не денется. Будет ночь, и замок всё равно падёт.

– Ранко! – Я обернулся назад и среди деревьев отыскал вожака варягов.

– Чего, Вадим? – откликнулся командир «Карателя».

– Готовь людей к ночному штурму.

– Как обычно?

– Да. Один отряд с факелами и лестницами не спеша подходит к замку с одной стороны, а твои умельцы, кто лучше всех по каменным стенам ползает, под прикрытием сотни арбалетчиков вместе со мной тихо подойдут с другой.

– Понял.

Самород стал отдавать приказы, и люди принялись сооружать штурмовые лестницы, благо сейчас у нас есть небольшой обоз, в котором имеется всё необходимое – гвозди, верёвки, молотки и прочая походная мелочь.

Отметив, что кругом царит порядок, нет никакой лишней суеты, я сел под деревом в ожидании пленников, которых наверняка приволокут чёрные клобуки, повёл затёкшими плечами и улыбнулся. Вот уже две недели вместе с отрядами воеводы Громобоя, Идара Векомировича, княжича Вартислава и ещё несколькими мелкими группами до полусотни бойцов в каждой моя армия бродит по Верхней Саксонии и долбит католиков, где только возможно. Деревенька? Сжечь. Замок? Взять и тоже сжечь. Церковь? Разрушить. Дозорная группа? Уничтожить. Патруль? Перебить. Священник? В петлю его, поганца. Саксы? Под нож. Всё это делается как-то привычно и даже залихватски. Потерь у нас практически нет. За собой оставляем только дымящиеся развалины, убитых людей с крестиками на шее, вытоптанные поля и трупы вражеских воинов. Наши отряды прочёсывают окрестные земли и отлавливают каждого крестьянина, который может помогать будущим крестоносцам. Мы не щадим ни стариков, ни женщин, только детей младше десяти лет отправляем к берегу Венедского моря, откуда корабли моей эскадры перевозят будущих варогов и работниц в учебный зеландский центр.

Иногда, в краткие минуты покоя, такие, как сейчас, моя личность из двадцать первого века спорит со своим оппонентом из века двенадцатого. Я задаю себе вопросы и сам на них отвечаю, находя оправдание своим поступкам. Жестоко ли мы поступаем? Да, несомненно. А имеем ли моральное право уничтожать мирные поселения и людей, которые виновны лишь в том, что через их деревни пойдут католики? Тоже да. А почему? Да потому, что мои воины, особенно венеды, помнят о Старгарде, Любице, Браниборе, Девине, Липске, Яроброде, Рерике, Барлине и многих других наших городах. Некогда там тоже обитали мирные люди, которые не хотели войны, жили по законам Прави и славили своих богов. Но пришли враги, которые перебили всех, кто не принял новую веру и не желал становиться рабом, остальных загнали под ярмо, а славянские города либо разрушили, либо переименовали на свой лад и заселили выходцами из внутренних районов Священной Римской империи и Фландрии. Так было, и сейчас мы не хотим, чтобы Зверин стал Шверином, Волегощ превратился в Вольгаст, а на развалинах венедских поселений пировали вороны. И потому делаем своё дело – поджигаем дома и уничтожаем любые продовольственные запасы, до каких только добираемся. Ведь если есть выбор между жизнью соплеменника и жизнью чужака, человек всегда выберет своего. Таков закон природы и таковы заповеди богов, а кто против них, тот обычная крыса, которая предаёт братьев по крови, и место таким выродкам в Пекле.

– Вождь, – ко мне подошёл Юрко Сероштан, – пленников доставили.

– Сколько их?

– Трое. Два воина и один священник.

– Как твои раненые?

– Один тяжёлый, наверное, умрёт, а другой ничего, скоро оклемается.

– Горячие у тебя воины, Юрко. Одёргивай их, пусть не зарываются.

– Да, вождь, – кивнул Сероштан, у которого это были первые потери, и закусил кончик уса.

Ко мне подвели пленников. Начать я решил с духовного лица, и вскоре передо мной сидел цистерцианец, среднего роста пожилой мордастый мужичок в порванном белом балахоне, но без чёрного пояса и скапулярия. Монах был спокоен, не нервничал, значит, сильный человек и был готов принять смерть за веру. С такими людьми бывает сложно, но рано или поздно разговаривать начинают все, главное, правильное воздействие. А поскольку дознаватели из варягов у меня опытные, да и чёрные клобуки умельцы, каких поискать, вскоре монах заговорил.

Болтал он бойко и, выслушав его, я узнал, что пять священников из аббатства Клерво и десяток тамплиеров были посланы своим начальством в Данию, а конкретно в город Рибе к Шарлю Понтиньи, который тщетно пытался заставить датских ярлов выступить в поход против венедов. Викинги не желали повторно наступать на одни и те же грабли и влезать в новую кровавую мясорубку и решили отсидеться в стороне от войны и встать на сторону победителя. Вот если крестоносцы нас поломают, тогда они атакуют Зеландию и перекроют нам выход в океан, а в противном случае потрясут оружием, снова осядут в своих замках и, возможно, под видом венедов начнут атаковать англов или франков. Церковь это конечно же понимает, и католических иерархов подобный расклад не устраивает. Поэтому они стремятся как можно скорее стронуть викингов с места, для этого в Данию и направлялись благословлённые самим Бернаром Клервоским отличные проповедники и опытные тамплиеры. Но на их пути возникло моё войско, и быть цистерцианцам убитыми.

Оставив рядовых пленников, которые были кавалеристами из конного отряда бременского архиепископа Адальберта, варягам, я решил пройтись по лагерю. Воины сколачивали и вязали лестницы, мастерили факелы и точили оружие. Через несколько часов должен начаться штурм Дунборга, и в успехе сомнений не было. Это уже шестой замок на нашем пути, и всё отработано. Люди верили мне, а я доверял им. Тренировки и удачное начало нашего диверсионного рейда наложили на всех свой отпечаток, и боевой дух высок как никогда.

Остановившись, я подсел к случайному костру, от которого пахло свежей мясной похлёбкой. Хотел перекусить, а затем вздремнуть несколько часиков, но не судьба.

– Вадим, – к костру подбежал Самород.

Варяг выглядел странно, в глазах беспокойство, а в душе какое-то непонятное смятение. Я сразу же подобрался, приготовился к неприятностям.

– В чём дело?

– От Громобоя гонец прибыл, говорит, что Вартислав в беду попал.

– Где гонец?

– Он ранен. Его сейчас перевязывают.

– Веди.

Мы прошли на другой конец нашего лесного лагеря, где около тракта стояли повозки, их было полтора десятка, и здесь обнаружили молодого варяга из дружины моего зеландского соседа Громобоя. Воин был тяжело ранен. Его левый бок сильно располосован, гонец тяжело дышал, один из волхвов Яровита осторожно промывал его рану резко пахнущей настойкой.

Я присел перед парнем на корточки и щёлкнул перед его глазами пальцами. Варяг сфокусировал свой взгляд на мне и прохрипел:

– Сокол, я от Гудима Громобоя…

– Это понятно. Что он велел передать?

– Вартислав попал в окружение…

– Как?

– Вчера он взял замок на правом берегу реки Траве, который переправу стережёт, уйти не успел, его обложили…

– Германцев много?

– Точно неизвестно… Но не меньше трёх тысяч… Командует католиками имперский граф Сигурд Плитерсдорф…

– А как Громобой о беде Вартислава узнал?

– За отрядом Вартислава шли наши разведчики… Они обо всём и доложили…

– Что предлагает Громобой?

– Сообща разбить католиков… Собраться утром под замком и атаковать крестоносцев с тыла…

– А ты как ранение получил?

– Мчался к вам и на меня пардус бросился… Я от зверя отбился, но и он меня попятнал… Конь сбежал, но хорошо, что я уже рядом с вами был… Дозорные подобрали…

Гонец замолчал, а волхв махнул мне рукой – уходи. Я ещё раз посмотрел на раненого воина, который пострадал от дикого хищника, и, направляясь в центр лагеря, задумался:

«Так-так, наш пострел, который везде поспел, лихой Вартислав Никлотинг, решил проявить инициативу, захватил вражеский замок, надо сказать, очень хороший, и перекрыл дорогу Гамбург – Любек. Однако его подловили, и теперь княжича надо выручать. У Вартислава четыреста пятьдесят конных дружинников, у Громобоя – триста пятьдесят, с Векомировичем, который неподалеку, триста, и у меня одиннадцать сотен. Итого против трёх тысяч германцев графа Плитерсдорфа, о котором известно, что он активный вояка и знатный боец, двадцать две сотни славян. При этом, конечно, можно отскочить от общего дела в сторону, мол, занят штурмом Дунборга и захватом цистерцианцев. Но товарищи, с коими я немало прошёл, этого не поймут. Опять же Громобой в любом случае постарается выручить своего воспитанника, за которого до сих пор нёс ответственность. Так что, как на сложившуюся ситуацию ни посмотри, надо бросать все свои дела и отправляться на соединение с бодричами. Мы как раз между рекой Брамау и загибающейся к северу Траве, расстояние до захваченного Вартиславом замка километров двадцать по прямой, и тракт рядом, значит, к утру будем там. А цистерцианцами и тамплиерами пусть волхвы Святовида занимаются, у них для этого дружина витязей имеется, которая без дела скучает. Пошлю им голубя, и нехай работают».

За размышлениями я дошёл до своего временного КП. Командиры сотен и групп уже были здесь, видать, узнали о гонце. Оглядев своих соратников, я прояснил им обстановку:

– Вартислав в окружении, и мы пойдём к нему на выручку. Выдвигаемся прямо сейчас, идём к замку на реке Траве. Впереди – дозорные из свежей сотни Твердяты Болдыря и вместе с ними лесовики Лайне. Наверняка германцы, которые обложили бодричей, ожидают, что мы своих не бросим, и за окрестностями будут присматривать.

Сотники нахмурились, ибо лезть в большой бой ни у кого желания не было. Однако против никто не выступил, и вскоре, оставив в ближайшем овраге трупы пленных, войско вышло на широкий грунтовый тракт и двинулось на восток. Ругать или как-то хаять Вартислава я не собирался. Очень может быть, что германский граф заранее всё обдумал и подготовил ловушку, не зря же его конные патрули вокруг Гамбурга шныряют. И если бы бодричи в замок на Траве не влезли, через пару дней его взял бы я. И тогда уже мне пришлось бы вырываться из окружения, хотя я, скорее всего, в западню не попал бы, слишком хорошая у Вадима Сокола команда подобралась. Степняки обеспечивают разведку, дружинники Берладника легко раскидают любой вражеский строй, а воины племени хеме буквально сливаются с лесом, и даже я со своими способностями не всегда могу их почуять. Морская пехота из варягов, пруссов и киевлян превосходно берёт укрепления, а вароги – отличные налётчики и мародёры, которых мёдом не корми, но дай что-нибудь поджечь. В общем, один сегмент дополняет другой, и под моим началом – мощная боевая машина, которая сама по себе способна перемолоть войско имперского графа.

Немаловажный фактор нашего успеха и неорганизованность вражеской армии. Тот же Сигурд Плитерсдорф наверняка действует сам по себе. Кто был под его началом, тех на битву и поднял, а в Гамбурге о его замыслах, скорее всего, ничего не знают. И дело здесь не в том, что граф непомерно крут, а в нежелании делиться славой и добычей с другими имперскими феодалами. Это весьма повышает наши шансы на успешную деблокаду дружины Вартислава. Поэтому перед грядущим сражением я был спокоен и старался не суетиться. Мои воины это ощущали и тоже не нервничали. Здоровый мандраж перед боем, естественно, был у всех. Но недобрых предчувствий или тем паче чувства обречённости не наблюдалось. Каждый верил в мою счастливую звезду и в то, что вождь не кинет их на убой. Войско шло за очередной победой, и это было хорошо.

Ночь пролетела незаметно. Марш был не особо трудным, пару раз мы делали часовые привалы, так что силы сохранились. Примерно в пять часов утра передовые десятки нашли лагерь Громобоя, к которому уже присоединился Идар, и я отправился на военный совет. Старый воевода и сын верховного волхва Векомира сидели в тихом лесном овраге примерно в трёх километрах от места будущего сражения, и я, поприветствовав давних приятелей, сел между ними. Сразу заговорили о деле, и выяснилось следующее. Днём германцы два раза пытались захватить замок, но Вартислав отбился. Вражеская разведка засекла подход Громобоя, но она ничего не знает об Идаре и мне. Значит, на большой бой Плитерсдорф расчёта не делает, а раз так, это может быть нам на руку.

– Так что будем делать, Громобой? – спросил я бодрича.

– Ну а чего… – Похожий на бурого медведя старый вояка вскинул чёрную, словно смоль, бороду и ухмыльнулся: – Замок на берегу реки, перед ним поле с католиками. Рано утром мои дружинники пройдутся вдоль вражеского строя, попробуют пробиться к замку и начнут отход, а граф наверняка не утерпит. Он попытается прижать мой отряд к лесу и уничтожить. Меня прикроют варяги Идара, которые сдержат крестоносцев, а ты в это время ударишь прямо по тракту. Конница у тебя отличная, закидает католиков стрелами и сгонит их в кучу, а потом подойдёт пехота, и арбалетчики начнут расстрел врага. Я помню, как славно твои стрелки показали себя при захвате Леддечепинга, да и в море они одним залпом до четверти вражеских корабельных команд выметали. Вот и здесь так же поступим. Прижмём германцев к стенам и расчехвостим, да так, чтобы ни один германский баламошка не ушёл. Так я думаю. И если прав, для нас всё сложится хорошо, и победа будет наша. Лишь бы только Вартислав раньше времени за ворота не выскочил.

– Не выскочит, на это ему ума точно хватит, – заверил я и повернулся к Векомировичу: – Идар, ты как, поддерживаешь Гудима?

– Нормальный расклад. Прикрытие конных дружинников обеспечу.

– Может, арбалетчиков тебе в помощь выделить или огненных метателей?

– Нет, не стоит. Арбалеты и свои имеются, и зелье огненное найдётся. Ты, Вадим, лучше своих знаменитых лесовиков, что из Новгорода привёз, вдоль окрестных троп посади, чтобы католики не разбежались.

«Надо же, – подумал я, – отряд хеме уже знаменит. Вот что значит правильная реклама. Впрочем, хеме в ней не нуждаются, показать себя в деле успели».

– Хорошо, тропы прикрою, и план Громобоя принимаю. Когда начинаем?

– Чуть свет, – назначил воевода.

– Добро.

Мы расстались, и я вернулся к своему войску. Собрал командиров, поставил перед ними задачу, расписал план боя, и началось движение. Отряд Калеви Лайне растворился в чащобе. По тракту вперёд выдвинулись степняки, а следом – тяжёлая кавалерия Берладника, не рыцари, но тоже бронированный кулак. Следом подтянулись экипажи кораблей, а в самом конце, подальше от германцев, как резерв и охрана обоза, встали вароги, полсотня молодых парней в коротких одинаковых кольчугах по росту, с круглыми щитами, сулицами и недлинными пехотными клинками. Воспитанников Славуты Мха я в бой кидать не собирался. Но если прижмёт, был готов ими жертвовать – кинуть славянских янычар на дорогу, которую они перекроют телегами, и под их прикрытием увести основные силы обратно в леса. Арифметика войны, чтоб её! Сбереги профессионалов для будущих боев, а неопытное мясо подставь. Впрочем, это на самый крайний случай, вероятность которого в сегодняшнем сражении очень невелика.

Стало светать. Солнце показалось над лесом и медленно поползло по голубому небосводу. По укоренившейся с обучения в храме Святовида привычке я поприветствовал светило и пожелал добра всем людям одной со мной крови и только после этого облачился в броню, посулил Змиулану свежую вражескую кровь и, спрятавшись на лесной опушке, сосредоточился на бое.

До замка, мощной твердыни с высокими стенами, которая была выстроена германцами ещё в те времена, когда Любек был Любицей, а Ольденбург назывался Старгард, около двух километров. За укреплением несла свои воды к Венедскому морю река Траве, а перед ним находилось покрытое шатрами и палатками поле. Там уже были готовы к сражению германские полки имперского графа Сигурда Плитерсдорфа, которые перекрывали две дороги, одну на Гамбург, где сейчас находился Громобой, а другую на Данию, где втайне стояла моя армия. Войско у крестоносцев разношёрстное, в основном ополченцы и наёмная пехота, но и кавалерия имелась. А что касается численности, то разведка бодричей не ошиблась, католиков было не менее трёх тысяч.

«Сильное войско у графа, – машинально отметил я. – Но мы и не таких обламывали, так что, гражданин Плитерсдорф, подставляй рога, сейчас тебе будет больно».

И в этот момент началось. На окраину поля выскочила дружина Громобоя. Запели боевые рога, и над головой передового всадника взвился стяг воеводы, который я не мог разглядеть, но мог представить: чёрный медведь с мечом в лапе на красном полотнище – вот такой знак у моего зеландского соседа со стороны Большого Бельта. Под ним он ходит два последних года, и этот стяг хорошо запомнили датчане и прибрежные европейцы, которых вместе со мной грабил Гудим Громобой, а теперь пришла очередь крестоносцев.

– А-а-а! – пронеслось над полем, и дружина бодричей, бронированная кавалерия в кольчугах и с длинными копьями, встретилась с устремившимися ей навстречу всадниками германцев, среди которых было несколько десятков рыцарей.

Рубка началась серьёзная, грохот столкновения разлетался далеко, но длилась эта схватка недолго. Бодричи, успевшие набрать разгон, рассекли вражескую конницу пополам, и если бы бой шёл один на один, они уничтожили бы всадников графа Плитерсдорфа без всяких затей. Но германских конников поддерживала пехота, в том числе и стрелки. Поэтому венеды в любом случае должны были отступить.

Имперский феодал, который командовал осадившими Вартислава крестоносцами, это тоже понимал и увидел, что Громобой один. Тот ударил, обнаружил, что католиков больше, и отходит. Поддержки у бодричей нет, по крайней мере, немцы её не видели, и граф поступил так, как предсказывал воевода. Плитерсдорф кинул на повернувшихся к католикам спиной дружинников все свои силы, и фланговые отряды, подобно клещам, по сигналу звонкоголосых медных труб от самого высокого шатра во вражеском лагере сомкнулись вокруг славянской конницы и стали прижимать её к лесу.

Дружина Громобоя, которая была вымуштрована не хуже моих воинов, дёрнулась обратно на дорогу к Гамбургу, сцепилась с преградившей путь пехотой и отскочила. Затем повернула на датский тракт, но тут германцы собрали свою рассеянную конницу и попытались вновь схватиться с бодричами. Вот только дружина бой не приняла и помчалась к лесу. Все её метания очень сильно напоминали паническое бегство, и вновь в лагере католиков пропели трубы. Они выводили нечто бодрое и победное, и германские отряды, оставив на моём направлении лишь сотню ополченцев, рванулись добивать дружинников Громобоя.

Я наблюдал за всем этим с каменным выражением лица и чувствовал, что напряжение в рядах моего спрятавшегося в чащобе воинства нарастает. Люди ждали приказа, и когда крестоносцы, смешав ряды, подкатили к лесу между двумя трактами, где их встретили арбалетчики и пехотинцы Векомировича, которые прикрыли бодричей, я взмахнул рукой и выкрикнул:

– Всадники, по коням! Пехота идёт следом! Сотники, берегите воинов! Развернуть знамя!

Мне подвели коня, и теперь за разворачивающимся боем я наблюдал с седла. Лёгкая конница чёрных клобуков с лихим посвистом вынеслась на поле. Вместе с ней была дружина князя Ивана Ростиславича, которая сходу опрокинула и посекла германских ополченцев, после чего степняки закружили вокруг германского войска, осыпая католиков стрелами. Нестройной толпой крестоносцы стали откатываться в свой лагерь, где у графского шатра собирались вражеские резервы. Отряд Берладника окончил избиение вчерашних крестьян и начал собираться в ударный кулак, а бодричи и варяги Идара, сдерживавшие первый натиск католиков, перешли в контратаку. Одновременно с этим открылись ворота замка и появились дружинники Вартислава. Пришло и наше время. Я кинул взгляд на знамя с головой хищной птицы в языках пламени, вынул из ножен Змиулана и, взмахнув им над головой, прокричал:

– Бей вражин!!! Гойда!!!

Меня поддержал гул голосов, и выдвинувшиеся вперёд арбалетчики в дополнение к стрелам степняков послали в толпу католиков сотни болтов. Метательные снаряды буквально выкосили первые ряды, и расстроенная масса крестоносцев повалила в свой лагерь. Кони дружинников стронулись с места, и я был среди них. Откормленные отборным овсом мощные животные быстро набрали разбег и легко, ударной волной понесли своих седоков в отряды графа Плитенсдорфа. Стоны и крики, лязганье металла и боевые кличи, храп лошадей и чьи-то неразборчивые команды – много раз я слышал всё это, но каждый бой звучит по-своему, как-то особенно, неповторимо. Впрочем, это не важно. Звучит и ладно, лишь бы для нас всё хорошо складывалось, а остальное чепуха, фон, и не более того.

Привстав на стременах, я разрубил голову одному из вражеских вояк. Взмах – и ещё один лишается руки. Меч, который я чувствую, словно он является частью меня, счастлив. Зачарованный клинок рубит врагов без всякой жалости, вражеская пехота бежит, а дружина среди всех этих людей подобна волкам, которые оказались в стаде овец. Идёт резня крестоносцев, и боевые кони пробивают себе путь. Минуты кажутся секундами, всё происходит очень быстро. Нашёл цель, подправил путь коня и срубил ещё одну головушку. Однако вскоре мы упираемся в препятствие: нас встречает германская конница, которую уже потрепали бодричи, и приходится попотеть.

Отклонившись вправо, я пропускаю мимо себя вражеское копьё и вижу перед собой рыцаря в полном доспехе и в вычурном шлеме с искусной узорчатой гравировкой на металле. Это он хотел меня достать, но у него ничего не вышло, и крестоносец за это ответит. Рыцарь стал вытаскивать меч, но я был гораздо быстрее, перегнулся вперёд, навис над головой коня и вонзил свой клинок ему в шею. Из перерезанных вен хлынула кровь, а я направил жеребца дальше. Мимо меня во врагов летят новые стрелы и болты. Свистят мечи русских дружинников Берладника, кто-то из них выкрикивает полоцкий клич «Рубон!», другой поминает родной Звенигород, а третий Галич. Слышно хеканье и хруст костей, а позади нас во врага уже врубились варяги и пруссы.

Неожиданно я выскочил из месива. Конь вынес меня и нескольких дружинников Берладника на чистое место, и я смог оглядеться. Дела идут даже лучше, чем мог предполагать Громобой. Католики в панике и драпают. В лагере уже хозяйничает Вартислав, который сбил заслон от замка, и основное войско имперского графа в полном окружении. Деваться крестоносцам некуда – все дороги перекрыты, и у меня остаётся только одно дело. Я хочу живьём взять Сигурда Плитерсдорфа и узнать у него, как же он так ловко подловил моего соседушку Вартислава. Что это, специальная подстава, дабы нас на крючок поймать, или всё вышло случайно?

Вокруг меня быстро собирается около полусотни конных воинов и, указав мечом на вражеские шатры, я выкрикнул:

– Кто раньше меня захватит германского военачальника, тому награда! Двадцать гривен! Пошли!

Кони развернулись, и мы понеслись на вражеские шатры. Почти в это же самое время с противоположного направления к нему устремились всадники Никлота, и я стал поторапливать воинов:

– Давай, братушки! Живее! Добыча вот-вот уйдёт!

Дружина меня услышала, погнала коней быстрее, и в лагерь католиков отряд влетел галопом. На пути оказалось несколько германских пехотинцев, которые моментально распрощались с жизнью, и вот мы перед шатром. Командный пункт графа Сигурда прикрывает около сотни воинов, по виду – отборные наёмники, но кони ударяют в строй, и те не выдерживают. Кто-то из дружинников рядом со мной, получив в грудь стрелу, выпал из седла. Другой воин налетел на копья, и его конь, поднявшись на дыбы, сбросил седока, третьего бойца сбили тяжёлым метательным топором. Потери. Всё это я отмечаю краем глаза и двигаюсь дальше. Змиулан взлетает к небесам, блеск стали, и клинок обрушивается на врага – один мёртв. Снова взлёт и удар стальной полоски – и новая смерть. Капли крови летят на моё лицо, но я не обращаю на это внимания, точно так же как и на ход сражения. Опытные сотники справятся с разгромом крестоносцев без меня, а передо мной цель, к которой я иду.

Наконец конь проломился через строй наёмников, и я оказался перед просторным полотняным шатром, рядом с которым красовалось знамя с затейливым гербом. Я соскочил наземь. Рядом вражеский воин в добротном кожаном доспехе, явно не граф, потому что выглядит слишком бедно и молодо, а Сигурду, как я слышал, около сорока лет. Поэтому щадить его я не собираюсь. Выпад противника, и я ухожу в сторону. Он слегка подаётся вперёд, а я делаю шаг на католика, и следует чёткий удар от правого плеча сверху вниз, прямо в открытую загорелую шею. Клинок перерубил позвонки, и крестоносец упал. Быстрый взгляд влево-вправо. Чисто. Чужаков нет, рядом только свои воины, и с другой стороны шатра слышится знакомый голос Вартислава:

– Вражеского полководца живьём брать!

«Э-э-э! Нет уж, дружище! – с лёгким злорадством подумал я. – Ты опоздал, добыча моя. Но в одном ты прав. Живьём брать демонов!»

В шатре было три человека, я их чувствовал. Двое стояли рядом с выходом, а один находился в центре. Как войти, я не думал, клинком рассёк боковину шатра и, когда один из германцев шагнул в сторону предполагаемой угрозы, через вход скользнул внутрь. Слева молодой парнишка в превосходной кольчуге и с коротким мечом в руке, возможно, оруженосец графа, и я, пользуясь его растерянностью, хватаю юношу за край доспеха и одним рывком выбрасываю наружу, где он попадает в руки дружинников. Боец справа, широкоплечий здоровяк, который повёлся на мою обманку, разворачивается и вскидывает над головой полутораручный меч. Широкий клинок едва не задевает верх шатра, и замах у противника, конечно, богатырский, сказать нечего. Однако против меня этот воин не играет, чай не тамплиер какой-нибудь, с именем Господа на устах и повёрнутой башней. Поэтому сложностей с ним не возникает. Я приседаю и снизу вверх вонзаю Змиулана под его кирасу. Германец хрипит и силится что-то сказать, но мне уже не до него. На меня наступает сам граф, крупный мужчина в полном доспехе, который украшен посеребрённым гербом, в закрытом шлеме и с обоюдоострым топором в руках.

– Я убью тебя, проклятый язычник! – сотрясает шатёр яростный рёв имперского феодала, который только что лишился своего войска и близок к пленению.

Позади меня появляются воины Берладника, которые готовы вступить в дело, но я кричу:

– Назад! Я сам!

Сигурд Плитерсдорф пытается достать меня. Его топор летит в мою голову, но я уже в стороне. Граф разворачивается, и на этом схватка заканчивается. Всем телом я ударяю его в бок, и германец заваливается на спину. Тяжёлые доспехи сами тянут его вниз. Он пытается сохранить равновесие, но я толкаю феодала ещё раз.

Бум-м! Рыцарь упал, и от половиков, которыми было устлано дно шатра, поднялась туча пыли. Я кивнул на пытающегося подняться графа дружинникам:

– Взять его! Связать и не спускать с него глаз!

Воины Берладника накинулись на Сигурда и придавили его к полу, словно кабанчика на убой. Я взглянул на их возню и вышел из шатра. С клинка ещё падали быстро сворачивающиеся капли крови. Битва уже практически закончена, и рядом появился Вартислав Никлотинг. Подобно мне, он участвовал в бою, но явно был расстроен. Как же, как же, понимаю его. Он хотел взять обложившего его дружину полководца, но опоздал. Эх-ма! Молодость. Ему бы радоваться, что помощь вовремя подоспела, и наставнику своему, дядьке Гудиму, в ножки кланяться, а он о чепухе думает. Ну ничего, разберёмся по-соседски. Захочет германца на ремни распустить, не проблема. Пусть заплатит и забирает, можно даже с пятидесятипроцентной скидкой и в долг. Свои ведь люди, а значит, сочтёмся.

Глава 8

Гамбург. Весна 6655 от С. М. З. Х.

– Эй, кто такие?! – Голос одного из дозорных германских вояк разнёсся в первых вечерних сумерках над трактом Гамбург – Любек, и впереди, за съёмными заборами с острыми кольями, забряцало оружие.

Я наклонился к графу Сигурду Плитерсдорфу, который находился рядом, и прошептал:

– Отвечай, граф, и помни о своём сыне.

Имперский феодал нахмурился, и я ощутил лютую ненависть ко мне, которая стремилась вырваться из глубины его души. Однако он не возразил, ибо жизнь единственного отпрыска и наследника для него настолько дорога, что ради неё Плитерсдорф даже готов пойти на предательство.

Шагом граф послал вперёд коня и уверенным командным голосом прокричал:

– Это граф Сигурд Плитерсдорф! Ослепли, что ли?! Знамёна не узнаёте?! Освобождайте дорогу! Живее! Я хочу попасть в город до закрытия ворот!

Городские стражники Гамбурга, охранявшие дорогу, разглядели графское знамя, которое держал князь Иван Ростиславич Берладник, плечи коего украшал плащ с крестом, узнали знаменитого имперского феодала, покинувшего Гамбург пару дней назад, и рогатки были убраны на обочину. Граф продолжил свой путь в сторону города, а я махнул рукой дружинникам, которые были одеты как германцы. Несколько сотен конных воинов двинулись вслед за Сигурдом. Всё шло как по маслу, и я улыбнулся. Удача пока на нашей стороне, и, значит, вновь я оказался прав…

План новой операции родился спонтанно.

После битвы под замком на реке Траве высший командный состав нашего войска, которое встало на месте гибели армии графа Плитерсдорфа, расположился в шатре вражеского военачальника. Тут же прошёл допрос пленников: самого графа Сигурда, подтвердившего, что поймать Вартислава в ловушку получилось случайно, его сына Рудольфа, которого я принял за оруженосца, и сотников. Германцы разговаривали охотно, и это легко объяснимо – никто не хотел, чтобы в его задний проход засунули раскалённый прут. Поэтому информации о положении дел в стане крестоносцев, которые собирались в Гамбурге, мы получили немало. А когда речь на совете зашла о наших дальнейших планах, то я оглядел своих товарищей, Вартислава Никлотинга, Гудима Громобоя и Идара Векомировича, провёл предварительный анализ наших возможностей и предложил:

– Что скажете, други мои, а не напасть ли нам на Гамбург?

В шатре резко наступила тишина, соратники прекратили разговоры и призадумались, а спустя пару минут Векомирович спросил:

– Вадим, ты это серьёзно?

– Да, – ответил я, кивнул в сторону выхода, где за пологом находились пленники, и развил свою мысль: – Граф и его сотники, как один, подтвердили, что в Гамбурге неразбериха, и мы можем этим воспользоваться. Переоденемся в тряпки католиков, Плитерсдорф обеспечит нам доступ в город, и мы проникнем в расположение крестоносцев, сжигаем продовольственные запасы, которые накапливаются германцами в пригороде, разгоняем скотину, освобождаем рабов из славян, если таковые будут, и подпаливам северные окраины Гамбурга. Силы у нас есть, огненных смесей хватает, и воины хорошо подготовлены. Поэтому нанесём один серьёзный удар и отступим.

– С нами много раненых, – сказал Громобой.

– Завтра утром, вместе с ценной добычей, отправим всех к морю. Повозки есть, так что выделим на сопровождение обоза полсотни конных дружинников, и будем свободны для быстрого перемещения.

– А граф не подведёт? – поинтересовался Вартислав.

– Это вряд ли. Его единственный сын в плену, поэтому Сигурд нас не сдаст. Да если он и закричит, что вот они, венеды, хватайте язычников, мы легко вырвёмся.

– А как быть с погоней, если германцы кинутся за нами следом?

– Заранее организуем на тракте пару засек, и если не сможем быстро оторваться, заслон из лесовиков и варягов прикроет нас и даст всадникам возможность уйти в дебри и перегруппироваться.

– Выходит, участие в бою примет только конница?

– Нет. Всё иначе. Пехота будет заниматься пригородом и после поджогов, не ввязываясь в затяжные бои, сможет легко уйти в дебри, а всадникам предстоит атаковать Гамбург, захватить ворота и устроить большой там-тара-рам за стенами. Поэтому конникам оторваться будет немного сложнее, и главное внимание крестоносцев сосредоточится на них.

– Вадим, а почему мы должны ограничиться только северной окраиной города? – завёлся княжич. – Давай сразу центр возьмём, архиепископа прищучим, а бургомистра и всех знатных германцев на клинки насадим. Если не хочешь на такое дело идти, то я сам могу всё сделать.

– Ты так в себе уверен, Вартислав? – По моим губам пробежала усмешка.

– Да.

– Ничего не выйдет, друже, и я могу объяснить почему.

– Объясни.

– Ладно. Как наших воинов ни маскируй, германцы всё равно раскусят, кто они такие, особенно днём, и здесь нам даже граф не поможет. У нас всё иное, облик и манеры, а ещё почти никто не знает вражеского языка. Верно?

– Так и есть.

– Во-о-от! – Я назидательно вскинул вверх указательный палец. – А теперь сам представь. По городу идёт крупный отряд, и зеваки наверняка начнут расспрашивать воинов, где были и что делали, да знакомых вызывать. Ответа нет, или он кого-то не устроит, вот тебе и тревога. По этой причине атаковать противника надо ближе к вечеру, но в центр Гамбурга проникнуть всё равно не удастся, ибо в сумерках городская стража и наёмники архиепископа ставят на улицах заставы, которые не пропускают больше пяти-шести человек за раз.

– Но мы можем через них прорубиться, – не сдавался бодрич.

– Конечно. Пробьёмся, а вырваться уже не сможем, потому что пути отхода перекроют. Так что выбирай, Вартислав, либо сбережём людей, либо убьём пару тысяч врагов и сами погибнем. Не знаю, для кого как, а для меня каждый воин в дружине дорог, словно кровный родич. Да и собственной жизнью я дорожу, поскольку дома меня ждут жёны с детьми и прорва дел, которые без моего пригляда остановятся.

Вартислав помолчал и кивнул:

– Ты, Вадим, как всегда, прав. Поэтому я за твоё предложение.

– Присоединяюсь, – поддержал меня Громобой.

– А я как все, – добавил Векомирович. – Воевать, так воевать. Налёт, конечно, дерзкий, но с тобой, Вадим, синяя птица удачи, и ты ещё никогда не ошибался.

– Так уж и не ошибался? – ухмыльнулся я.

– Только если в мелочах. – Идар тоже усмехнулся и развёл руками. – Однако в главном ты всегда был прав, и по этой причине мы тебе верим.

– Отлично, – кивнул я. – Раз все мы в деле, давайте карты смотреть и думать, кто где встанет и чем во время предстоящей битвы будет заниматься.

Мы проговорили половину ночи, и было решено следующее. Городом и его северными окраинами займусь я, и вместе со мной будут степняки, дружинники Берладника, десяток варягов с огненными смесями и двести воинов Вартислава. Сам княжич и его наставник временно возглавят общую пехоту и вместе с конницей Громобоя атакуют лагерь крестоносцев и продовольственные склады. Векомирович с сотней арбалетчиков обеспечит наше прикрытие, а лесовики из племени хеме, которые отловили всех беглецов из войска Плитерсдорфа, подстрахуют нас с тыла, откуда могут появиться неучтённые нами отряды феодалов Верхней Саксонии. Что же касается нашего ключа во вражеский лагерь и в Гамбург, графа Сигурда, то ему деваться было некуда, и он наши условия принял. Ему оставляют жизнь и во время боя отпускают на свободу. После чего он присылает за своего наследника Рудольфа серьёзный выкуп и получает его живым и здоровым. Ну а как он будет разбираться со своим сюзереном герцогом Генрихом Львом, это его личное дело, которое меня не касается. Сможет оправдаться и обелить своё имя, его счастье, а нет, так хотя бы сына сохранит.

Ранним утром следующего дня замок на Траве был подожжён, и наше войско тронулось с места. Часть обоза и раненые, которых было больше пятнадцати десятков, под охраной конной полусотни переправились на левый берег реки и направились на северо-восток к развалинам Любека. А основные силы пошли на юго-запад к реке Лабе, которую германцы называют Эльба, и расположенному на ней Гамбургу. Прошли на удивление спокойно и тихо: патрулей не было и дальних дозоров беспечные крестоносцы не высылали. Непонятно, может, они надеялись на свою силу, но, скорее всего, католики делали расчёт на графа Сигурда, который по собственной инициативе выдвинулся вперёд. Впрочем, это не важно. Главное, что до Гамбурга мы добрались к вечеру, как и намечали, и с этого момента началась боевая фаза операции, лихой и очень наглой…

Итак, городские стражники оттащили с дороги рогатки и встали на обочине. Кавалерия помчалась вперёд, к воротам, до которых всего полтора километра, а следом пошла наша пехота, которая без шума перебила охранников и свернула в поле, где находился огромный вражеский обоз. Лично я до времени в драку лезть не собирался. Поэтому, как только дружинники и степняки влетели в ворота города, спрыгнул на брусчатку, дождался, пока воины прикончат не ожидавших нападения стражников и вместе с пленником, несколькими воинами и сигнальщиком взобрался на привратную башню.

В опустившейся на Гамбург ночной темноте конница скопилась на площадке рядом с воротами, которые воины тут же закрыли, чтобы крестоносцы не ударили нам в тыл. Я окинул взглядом большой торговый город, который был переполнен вражескими воинами. Затем перегнулся через стену, отметил, что мои ратники готовы к бою, взмахнул рукой и выкрикнул:

– Вперёд! Не щадить никого! Жгите всё! Сотники, главную улицу пока не трогать, а то назад не отойдём! В серьёзный бой не ввязываться! Берегите силы, нам ещё через вражеский лагерь прорываться! Пошли!

Меня услышали. У ворот осталось два десятка воинов, остальные же славянские всадники, убивая всякого, кто попадался на их пути, разлетелись по окраинам Гамбурга. В жилые дома, трактиры и хозяйственные постройки полетели огненные смеси и факелы. Город начал загораться, операция по-прежнему шла по плану, и я оглянулся. За стенами тоже было весело. Там горели обозные телеги. Метались между огнями предназначенные на убой коровы и овцы. Было слышно бряцание оружия и ржание коней. И на фоне разгорающихся пожаров через лагерь крестоносцев двигались плотные тёмные треугольники конных дружинников и варяжской пехоты.

«Ёлки-моталки! – мысленно воскликнул я. – Издалека эти треугольники, словно танки, нечто мрачное, приземистое, отблёскивающее металлом и плюющееся огнём. Шикарное зрелище! Жаль, видеокамеру ещё не придумали или, на худой конец, фотоаппарат».

– Язычник, – неожиданно обратился ко мне имперский граф, – тебе доставляет удовольствие видеть, как умирают католики?

– Нет, – я решил ему ответить, и качнул головой, – не католики, а враги. Мне всё равно, кто вы по вере и по национальности. Можно жить в мире, растить детей, налаживать хозяйство и радоваться каждому прожитому дню. Ведь места, ресурсов, воды и чистого воздуха на земле ещё много. Но нет, вы хотите навязать нам свою веру и завладеть венедскими землями, и за это расплачиваетесь. Нам, конечно, тоже достанется, слишком вас много, и потери среди венедов будут огромными. Однако мы готовы к вашему приходу, и потому добро пожаловать в ад, Сигурд Плитерсдорф. Всё это, – указал я рукой на горящий город, – только начало, а когда вся ваша орда придёт в венедские леса, вот там-то вы и познаете, что такое ярость славян.

Плитерсдорф помедлил и задал другой вопрос:

– Ты действительно отпустишь меня?

– Да, я ведь обещал, а моё слово очень дорого стоит.

– И когда я смогу уйти?

– Можешь покинуть меня прямо сейчас, тебя никто не держит. За сына пришлёшь четыреста кёльнских марок серебром. Сроку тебе – два месяца. Как и через кого можно передать выкуп, помнишь?

– Помню. Через датского купца Маргада Бьярниссона, который живёт в городе Рибе и имеет свою контору в Бремене.

– Вот и ступай, граф Сигурд. Иди и моли своего Бога, чтобы мы снова не встретились, потому что в следующий раз ты умрёшь.

Граф нерешительно сделал шаг по направлению к лестнице, которая вела вниз. Однако замер на месте, снова посмотрел на меня и с ненавистью в голосе сказал:

– Я влиятельный человек, язычник, и смогу обелить своё имя, а потом посвящу жизнь только одному – мести. Я знаю твоё имя, и поверь, лучше бы ты убил меня прямо здесь.

– А я не боюсь мстителей, граф Сигурд. У меня немало врагов, и какой-то там имперский граф на общем фоне среди них смотрится очень бледно. Так что встань в очередь.

Граф Сигурд окатил меня гневным взглядом, который в отблесках разгорающихся пожаров полыхнул красными огнями, до хруста сжал кулаки и широким шагом направился к лестнице. Вслед за ним пошёл один из варягов, который обеспечит его проход сквозь наших воинов, а я прислонился к парапету башни и стал наблюдать за ходом боя.

По улицам города с дикими выкриками носились сотни всадников. Летели в выбегающих из домов вражеских воинов стрелы степняков и сулицы бодричей, горели дома, а тяжёлая конница рубила и топтала полупьяных католических воинов. Однако вскоре германцы начали оказывать сопротивление. Судя по всему, отряды городского ополчения, отлично экипированная и подготовленная пехота, местная стража и наёмные отряды архиепископа были начеку и готовы выдвинуться в любой конец города на усмирение разбушевавшихся крестоносцев. Поэтому, как только начались поджоги, эти боеготовые подразделения сразу же направились навстречу опасности. Действовали они превосходно, чётко и слаженно. По улицам мимо горящих домов в сторону северных ворот началось наступление ощетинившейся пиками стены из щитов, против которой биться смысла не было, и тогда я отдал приказ отступать. Полчаса погуляли, разор учинили, людей перебили не меньше тысячи, а сами потерь почти не понесли, значит, задача выполнена, отходим.

Перекрывая шум боя и треск горящего дерева, над задымленным городом разнёсся протяжный звук сигнального рога. Метатели огнесмесей кинули в наступающих германцев несколько своих зарядов, и противник замялся. Хорошо вышколенная конница стала отступать к воротам, а я опять оглянулся. Варяги уже покинули вражеский лагерь. Обозы католиков горели, и под стенами царил хаос. Можно было отходить, но только с боем, ибо под воротами скопилось несколько сотен католиков, как конных, так и пеших, которые хотели найти укрытие за стенами. Это были паникёры, которых раскидать очень легко. Однако за их спинами на дороге строился крупный вражеский отряд из рыцарей и лёгких кавалеристов. Видимо, кто-то понял, что мы уже в Гамбурге, и решил нас подловить. Ну-ну, пусть попробует.

Я и мои сопровождающие покинули башню и сели на лошадей. Конная масса славянских всадников давила мне в спину, но я не торопился и сначала окликнул командиров:

– Сотники! Все люди на месте?! Никого не оставили?! Доложить о потерях!

– Мои все! – откликнулся Иван Берладник.

– Моих трое полегло! – отозвался Твердята Болдырь.

– У меня пятерых нет! Убиты! – вторил ему Юрко Сероштан.

– Отставших нет! Потерь не имеем! – добавил атаман Данко Белогуз.

Далее тишина, и я окликнул командира бодричей:

– Сотник Булыга! Что по убитым?!

– Нет его! – из строя бодричей ответил незнакомый голос. – Из окна в сотника стрелу пустили, в голову. Подобрать не смогли.

– Кто за него?!

– Полусотник Звенько! О потерях сказать точно не могу. Полтора десятка наших точно нет! Может, убиты, а может, на улицах заплутали!

– Ждать никого больше не можем. Приготовиться к бою! Идём на прорыв! Метатели огня, вы в конце, подпалите окраинные дома, башню и ворота!

– Готовы! – услышал я одного из варягов «Карателя».

Достав из ножен клинок, я повернулся к воротам и крикнул спешенным дружинникам Берладника:

– Открывайте!

Со скрипом большие створки распахнулись, и снаружи на них надавила толпа паникёров. Медлить было нельзя и, взбодрив своего жеребца окриком и ударом повода, я первым помчался на врага.

Удар! Конь отбрасывает в сторону тело германца, который раньше всех хотел попасть за стены, а затем ещё одного. По брусчатке разнёсся цокот множества подков, и наша конная лавина, на острие которой шла тяжёлая кавалерия, обрушилась на нестройную толпу католиков. Кричали люди, которых калечили лошади, звенела сталь, и мой меч опускался на головы ошалевших от страха крестоносцев. Позади варяги поджигали крайние, прилегающие к воротам дома и башню, но я этого не видел, и слух будто выключился. В полнейшей тишине я рубил и сёк врагов, выполнял кровавую работу и чувствовал эмоции идущих за мной воинов.

В какой-то миг противники неожиданно закончились. Наша конница оказалась в лагере крестоносцев, где всё было объято огнём, и тут слух вновь вернулся. Ржали разгорячённые и опьянённые запахом крови кони, которые рвались продолжить свою бешеную скачку, а воины были готовы биться дальше. Я привстал на стременах и отметил, что все всадники вроде здесь. Конечно, ночью и в хаосе боя за всеми не уследишь. Однако дожидаться и выискивать отставших одиночек нельзя, ибо промедление подобно смерти, поэтому продолжаем движение.

– Гойда!!! – отпуская повод, клинком я указал на скопившуюся перед нами вражескую конницу. – Кру-ши-и-и!!!

Спустя полминуты мы врубились в крестоносцев неизвестного отряда с разными гербами и знаками отличия. Кто наш противник, непонятно, но это и не важно, наверняка, сборный отряд, так что упорной схватки от них ждать не стоило. Вот если бы у германцев было в запасе ещё немного времени, тогда расклад иной, но мы им его не даём и потому буквально проламываем вражеский строй.

Взмах клинка – и голова противника в незастёгнутом шлеме слетает с плеч и катится под ноги лошадей. Рывок коня вперёд – и мелкая лошадка лёгкого кавалериста с дротиком в правой руке отлетает в сторону. Подъём на стременах. Чёткий косой удар слева направо – и Змиулан рассекает переносицу ещё одного крестоносца, не рыцаря, но вполне справного вояки в добротной кольчуге. Кто-то в глубине строя католических всадников, которых не меньше, чем нас, пытается руководить боем и что-то выкрикивает, но его никто не слушает. Крестоносцы уходят из-под удара, и над головой свистят стрелы чёрных клобуков. Их не видно на фоне тёмных небес, но посвист оперённой смерти слышен постоянно. Шир-р! Шир-р! Метательные снаряды вплетаются в шум битвы и попадают в людей. Дзинь-нь! Наконечник ударяется в металл, в кирасу или щит. Чпок-к! Железо впивается в податливую, мягкую человеческую плоть.

«Молодцы, чёрные клобуки! – машинально делаю я себе в голове зарубку. – Надо с ними задружить. Ой как надо, ибо их в Переяславском княжестве не менее десяти тысяч всадников, полный степной тумен с разделением на десятки и сотни. Правда, чтобы с ними серьёзные контакты установить, для начала необходимо наладить мосты дружбы с их куратором Изяславом Мстиславичем, слово которого для орды равнозначно закону. Впрочем, всё это потом».

С оттяжкой Змиулан прошёлся по спине ещё одного врага и врубился в позвоночник. Рывком я выдернул клинок на себя. Затем поднял коня на дыбы и обрушил меч на нового противника, непонятно как оказавшегося среди всадников пехотинца. Булат прошёлся по округлой каске, срезал католику ухо и вонзился в ключицу. Хруст костей – и человек падает. Где-то дальше слышен злой окрик немецкого командира:

– Держать строй! Выравняться! Заткните дыру! Они сейчас прорвутся!

«Поздно! – мысленно восклицаю я, продолжая бой. – Поздно! Нас уже не остановить и не задержать!»

Новый рывок к свободе и выходу из вражеского лагеря. Мощная грудь злого венедского жеребца из конюшен Никлота пробивает проход, и я его расширяю. Удар влево и вправо. Убил кого-то или нет, не знаю, но пару противников попятнал точно. Рядом появляются дружинники, с одной стороны бодричи, с другой – русичи. Рубка стихает, и отряд снова стягивается в кулак. Рядом небольшой взгорок, и, отдав приказ продолжать движение, я выехал на него.

Вид с высоты открывался великолепный. В Гамбурге разгорался пожар, который словно выплескивался за стены, а под городом горел вражеский лагерь, и в отсветах пламени виден заваленный трупами тракт. Германская конница была рассеяна, но вновь собиралась для рывка вслед за нами. Видать, имелись у крестоносцев грамотные командиры, которые не хотели нас отпустить, да и резерва у противника много. Это понятно, и потому нам бы только пять километров пройти, а там германцев притормозят.

Повернув коня на дорогу, я пристроился к общей колонне. Степняки и дружинники двигались вперемешку. Лошади были утомлены, и мы их не гнали. Немного времени в запасе есть, и потому психовать не стоит. Оторвёмся, отдохнём в лесах, а потом продолжим пакостить тем, кто желает гибели нашего государства и уничтожения славянской веры. Но это будет позже, а пока отступаем.

Глава 9

Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Наступило лето и армия католиков под общим командованием молодого герцога Генриха Льва, который вместе с личной дружиной, тамплиерами и многочисленными отрядами наёмников всё же прибыл в Гамбург, выступила в поход. Мы постоянно наблюдали за всеми передвижениями крестоносцев, и когда я впервые увидел вражеское войско в начале его пути, честное слово, моё сердце дрогнуло. Да и как остаться равнодушным, когда мимо тебя движется армада в сорок пять тысяч воинов? Поэтому, наблюдая за крестоносцами, стиснув зубы, я вёл подсчёт вражеских сил и старался быть спокоен.

Впереди армии Генриха, рядом с которым всегда находились опытные военачальники короля и воеводы его покойного батюшки Генриха Гордого, прочёсывая леса, шли сформированные из саксов, лужичан и древан отряды егерей. За ними двигалась лёгкая Вестфальская кавалерия и элитные рыцарские отряды под командой недобитков: Хартвига фон Штаде, Адольфа Шауэнбургского и Оттона Амменслебенского. Далее следовали войска самого Генриха Льва, которые подобно королевским воинам были разбиты на батальоны по пятьсот человек. За ними пылил огромный обоз с продовольствием и осадными орудиями, который охранялся дисциплинированным и отлично подготовленным городским ополчением из Гамбурга и Бремена. А замыкали всю эту орду разношёрстные отряды, в которых кого только не было: ополченцы и городские стражники из Миндена, Линдена, Вильдесхаузена, Оснабрюка и Мюнстера, наёмники из Фландрии и Фрисландии, в основном из Гронингена, Нордена, Утрехта, Брюгге, Гента, Лилля и Арраса, английские рыцари-добровольцы, коих возглавил некогда ограбленный мной второй граф Херефорд сэр Роджер Фиц-Миль, около двухсот тамплиеров и сильная группа цистерцианских монахов, отряды многих германских священнослужителей и сами святые отцы, среди которых особо выделялись хитрый бременский архиепископ Адальберт и аббат Вибальд Корвейский. Это всё основные силы. А помимо них было очень много бывших разбойников, кстати, тоже неплохих лесовиков, искателей приключений, которые имели желание обогатиться за чужой счёт, и путешествующих вместе с солдатами армейских шлюх и маркитантов.

Вся эта толпа народа двигалась на север, к развалинам Любека, откуда она собиралась повернуть на восток и таким образом составить левый фланг огромного Крестового похода. Сияли на солнце превосходные стальные доспехи, и развевались на ветру штандарты рыцарей, баронов, графов, пфальцграфов и герцога Льва. Конский состав вражеской кавалерии, особенно рыцарской, был великолепен. Тяжёлая конница на мощных жеребцах одним своим видом, даже без брони, которая находилась в походных вьюках, могла внушить страх, а вооружённая метательными копьями и саблями лёгкая конница в доспехах из дублёной кожи двигалась стремительно, и казалось, что она находится повсюду. Маршировали плотные ряды пехотинцев, в руках которых покачивались длинные пики, а за спинами этих бойцов были приторочены продолговатые пехотные щиты. Большое количество стрелков, часть из которых имела на вооружении длинные английские луки и арбалеты, были равномерно распределены по всему войску и постоянно готовы к бою.

Несмотря на существенные потери и безлюдные земли, по которым крестоносцам предстояло пройти, двигались они бодро. Судя по всему, вражеские военачальники учли свои прошлые ошибки, и застать врагов врасплох на выходе из Гамбурга было нереально. Это понимали все венедские командиры, и нам оставалось только наблюдать за католиками, считать их по головам, выхватывать отдельных пленников и ждать удобного момента.

Мы ждали день, другой, третий, но у нас ничего не выходило. Затем нам пришлось покинуть правый берег реки Траве и перебраться на левый. Имелась надежда, что нам удастся подловить католиков на переправе, но не тут-то было. Вражеские егеря с собаками, боевое применение которых я видел впервые, форсировали реку выше по течению, закрепились там, дождались лёгкую кавалерию и стрелков, а затем попробовали обойти нас. В итоге мы их заметили и, чтобы не оказаться между молотом и наковальней, вновь откатились назад, почти до самого Любека. После чего я решил обсудить наши дальнейшие действия со своими компаньонами, командирами других партизанских соединений, и вызвал их на совет. Идар Векомирович находился вблизи развалин Зегеберга, а Громобой и Вартислав стояли на восточном берегу озера Гросер-Пленер-Зе. Соратники на мой зов откликнулись, и наши отряды стали стягиваться в единый кулак. А пока я их ждал, появился гонец с Руяна.

В Любекскую бухту вошла небольшая лодья. Она скользнула в реку Траве, и в полдень рядом с моим лесным лагерем, словно зная, где он находится, высадился знакомый мне по тренировкам в храме молодой витязь из дружины Святовида, которого звали Горан Деркач. Витязя, невысокого блондинистого воина в кожаной броне, про коего мне было известно, что он частенько выполняет обязанности гонца, проводили ко мне. Мы поприветствовали друг друга, сели под раскидистым дубком, и я его спросил:

– От кого прибыл, Горан, от Векомира?

– Нет. В этот раз меня послал Прибыслав.

– Вот как? – удивился я. – Витязи теперь подчиняются великому князю?

– Только на время войны, – улыбнулся Деркач. – Ведь общее дело делаем. Бывалые воины обучают ополченцев и сами к боям готовятся, а кто помоложе, вроде меня, на посылках.

– Ты именно меня искал?

– Нет. Приказ иной: найти тех, кто бродит по Верхней Саксонии, и предупредить вас об угрозе. Твой отряд больше всех, и ты ближе остальных, вот к тебе первому и подошёл.

– А как меня обнаружил? Ведовские таланты применил?

– Всё проще. – Витязь вновь добродушно улыбнулся. – Вчера твой драккар видел и с варягами парой слов перекинулся, вот они и подсказали, где тебя искать.

– Действительно, всё просто. Так о чём великий князь хочет нас предупредить?

– Приморская дорога от Любека на Дубин перекрыта врагами.

Я этому не удивился, ибо уже заметил, что наш противник стал гораздо умнее, чем пару месяцев назад, видать, есть у католиков какой-то общий мозговой центр, который всем руководит. Поэтому воспринял я это известие как должное и задал витязю новый вопрос:

– Как это случилось?

– Две седмицы назад бодричи напали на Ратценбург, бывший Ратибор, и взяли его штурмом. Город разграбили и сожгли, а затем появились войска Конрада Мейсенского, который собирал свою армию в Бардовике, и нашим пришлось отступить. Бодричи потрепали маркграфа и отошли в леса, а он, не будь дураком, не вступая в затяжные бои, рванул к морю.

– И много у него сил?

– Около десяти тысяч.

– А если его разбить?

– Конрад Мейсенский закрепился в удобном для обороны месте, огородился частоколами и рвами и ждёт подхода армии Генриха Льва. Никлот хотел его при помощи катапульт и стреломётов одолеть, но мейсенцы, словно заранее знали, где им встать, чтобы их сходу не расчехвостили, и князь решил не торопиться.

– Это правильно, – кивнул я и прикинул диспозицию.

Итак, мы в районе Любека. На нас идёт войско Генриха Льва, который находится от моего лагеря примерно в десяти – двенадцати километрах. Позади – море и зеландский флот, который может нас быстро эвакуировать. Справа наши отряды обходят сильные группы вражеских егерей и лёгких кавалеристов, а слева сидит Конрад Мейсенский. Вот и выходит, что нас теснят к острову Фемарн и вынуждают покинуть пределы Священной Римской империи. Конечно, противника можно обойти, но у крестоносцев есть опытные проводники из местных саксов и лесовики, которые передвижение крупного отряда быстро обнаружат, и тогда на нас начнётся облавная охота. Ну и как нам поступить? Вариантов немного. Либо эвакуироваться на Зеландию, либо прорываться и выходить на оперативный простор, либо лесами двигаться на соединение с бодричами. Правда, ещё можно погрузиться на корабли и через датские проливы, обогнув Ютландию, войти в устье Эльбы и вновь высадиться на вражеский берег, но это потеря времени и совсем не отменяет возможности нашего нового окружения и бегства. Врагам-то что, они могут отвлечь от Крестового похода пять-шесть тысяч воинов, благо резервы из Европы продолжают подходить, а для наших князей полторы тысячи клинков, которые играют с католиками в прятки, – это потерянные бойцы. Что делать?

– Сокол, – отвлёк меня от размышлений Горан.

– Чего? – поднял я на витязя глаза.

– Великий князь хочет знать, как ты поступишь.

– А он ничего не советует?

– Пока нет. Основные бои начнутся только через три-четыре седмицы, и силы у князей есть. Поэтому они пока без ваших отрядов обходятся. Вот прижмёт их крепко, тогда и позовут.

– Как я поступлю, пока и сам не знаю, слишком много в голове мыслей и планов. Вот-вот Векомирович, Никлотинг и Громобой появятся, с ними и решим. У тебя время в запасе есть или ты торопишься?

– Если все вожди будут здесь до вечера, само собой, подожду.

– Вот и ладно. А пока ты у меня в гостях, расскажи, что в мире творится, а то мы сидим здесь в лесах и ничего не знаем.

Горан посмурнел, несколько мгновений помедлил и заговорил:

– Враги начали наступление со всех сторон. Ляхи собрали сильное войско, которым руководят два брата Пяста, уже битый нами князь-кесарь Владислав и князь-принцепс Болеслав, и начали движение на Старогард и Гданьск. Германский король Конрад с огромным войском движется по бывшим владениям племени древан и вскоре подойдёт к Лабе, переправится на её правый берег, а потом окажется в землях линян и полабов. Между ним и армией Генриха Льва стоял Конрад Мейсенский, который сейчас перекрыл Приморский тракт, и в Бардовике вместо него пфальцграф Герман фон Шталек. Правее короля Конрада в Хоболине находится его брат герцог Фридрих Одноглазый, который со дня на день обрушится на племя речан. От Бранденбурга идёт давний недруг семьи Гогенштауфенов герцог Альбрехт Медведь, а вслед за германцами наступают франки короля Людовика.

– Сила… – протянул я.

– Да, – подтвердил витязь, – врагов много.

– А сколько точно, посчитали?

– Сосчитали. – Горан протянул обе ладони и, загибая пальцы, стал производить нехитрый подсчёт: – С Генрихом Львом и королевскими военачальниками, которые при нём, сорок пять тысяч воинов. С Конрадом Мейсенским – десять. С Германом Шталеком – ещё десять. С королём Конрадом – пятьдесят. С его братом Фридрихом Швабским – двенадцать. С герцогом Альбрехтом – двадцать три. Ляхов почти двадцать пять тысяч и франков больше пятидесяти. В общем, двести двадцать пять тысяч воинов. Как мы их всех будем убивать, непонятно.

– Да уж, крестоносцев даже больше, чем мы ожидали. Но ничего, справимся. Всех перебьём или голодом заморим. Наши князья ведь готовятся.

– Это само собой. Но всё равно врагов слишком много, и это ведь не все. Если понадобится, европейцы кинут на нас новые силы.

Я промолчал, ибо говорить здесь не о чем. Всё обговорено давным-давно, и теперь дело только за воинами, шпионами и разведчиками. Кстати, о наших рыцарях плаща и кинжала.

– Горан, – обратился я к витязю, – а что насчёт датчан?

– Ты хочешь знать, получил ли Векомир твоё послание?

– Судя по тому, что ты о нём знаешь, верховный жрец мою грамотку получил. Поэтому мне другое интересно, как он поступил после того, как её прочёл?

– Послал к датским ярлам полусотню витязей под командой Доброги.

«Сотник Доброга человек более чем серьёзный, значит, вопрос с цистерцианцами и тамплиерами решит», – подумал я, но мысль не развил, поскольку в этот момент мне доложили, что прибыли опередившие своих воинов командиры других партизанских соединений.

Я велел пригласить соратников, и вскоре к нам присоединились Вартислав, Громобой и Векомирович. Снова начались расспросы Горана и его рассказы, а затем мы перешли к обсуждению наших дальнейших планов.

– Как поступим, други? – поинтересовался я у вождей.

Первым высказался Вартислав, который в последнее время стал гораздо осторожнее:

– Необходимо дать германцам бой и морем уходить в Зеландию. Там пополним дружины и людей подкормим, а потом снова в драку. Генрих Лев пойдёт на соединение с Конрадом Мейсенским, а мы вновь высадимся в Любеке или Ольденбурге и ему в тыл ударим. А если не получится, прорвёмся к Гамбургу и опять его подпалим.

Здравое зерно в рассуждениях Никлотинга было. Люди устали бродить по чащобам, да и кони заметно отощали. Своё дело мы уже сделали, по Шлезвиг-Гольштейну и Верхней Саксонии огнём и мечом прошлись. Поэтому можем позволить себе отдых дней на десять для восполнения потерь, тем более что в Рарог недавно прибыла очередная партия наёмников из Новгорода. Впрочем, торопиться я не стал и обратился к Гудиму Громобою:

– А ты что скажешь, воевода?

– Думаю, рано нам отдыхать, браты. Надо отходить в земли бодричей. Всё время двигаться перед войском Генриха Льва, строить ловушки и не давать ему роздыху. Германцы идут справно, и к ним не подступишься. Однако походные порядки их войска уже растягиваются, и я считаю, что вскоре нам представится возможность дорваться до германских командиров и обоза, а без еды и скотины они в наших лесах долго не протянут. Так что я против отступления, пусть даже временного. Надо ждать, пока крестоносцы совершат ошибку.

Со своей стороны, как этнический бодрич и опытный военачальник, Громобой тоже был прав. Католики в самом деле за время марша от Гамбурга немного расстроили свои походные колонны. Поэтому между конницей и пехотой появились зазоры, в которые опытные воины-лесовики, такие как хеме, могли проникнуть. Опять же, если мы перед германцами маячим, скорость их передвижения заметно снижается, а каждый выигранный у католиков день – это помощь всем венедам.

– А ты что скажешь, Идар? – обратился я к варягу.

Владетель острова Борнхольм огладил тёмно-русые усы, и по его губам пробежала ухмылка.

– Сначала ты выскажись, Вадим, а моё слово последним будет.

Варяг что-то задумал, это я почувствовал. В его голосе было лёгкое самодовольство, словно он знал что-то такое, что не было известно нам, или же имел какое-то преимущество. Что ж, раз он желает услышать моё мнение, выскажусь.

– Я поддерживаю Вартислава. Повернём на запад. Вблизи Зегеберга дадим бой вражеским егерям и лёгкой кавалерии, а затем вернёмся на Зеландию. Если у тебя, Идар, есть план получше, предлагай.

Векомирович опять прошёлся ладонью по усам и кивнул:

– Есть задумка, и, на мой взгляд, она удачная.

– Говори, мы ждём.

– Вчера к моему отряду вышли вражеские егери, надо сказать, умелые вояки. Они повязали моих дозорных, а затем проникли в лагерь…

– Как это?! – воскликнул Вартислав.

– Тихо. – Идар вскинул раскрытую ладонь. – Не торопись, дай договорить.

Княжич согласно мотнул головой, а Векомирович продолжил:

– Это были егери крестоносцев из племени лужичан. В группе всего десять человек, и они пришли с миром. Все хотят перейти на нашу сторону и готовы провести нас в германский лагерь. Я им поверил и отпустил. Вечером они вновь появятся, выйдут невдалеке отсюда, где их ожидают мои люди, и лужичане будут знать условные сигналы для вражеских сторожей и расположение всех секретов.

– То есть ты предлагаешь устроить налёт на крестоносцев? – уточнил я.

– Да. Где католики остановятся на ночлег, мы догадываемся. Пешим ходом подойдём к ним по лесу, на том участке, где егерей знают. Затем вырежем боевое охранение и атакуем врага. Что успеем сделать, сделаем. После чего отойдём к берегу моря и сможем отправиться на остров.

– А если лужичане лгут?

– Ты меня знаешь, Вадим, я не простак, и меня на мякине не проведёшь. Однако, если желаешь, проверь лужичан сам, – пожал плечами Векомирович. – Ты же сможешь?

– Смогу и обязательно проверю.

Идар был удовлетворён и обратился к бодричам:

– Вы меня поддержите?

Вартислав и Громобой переглянулись и согласились с ним.

Вот только воевода упёрся и заявил, что он в любом случае не оставит армию крестоносцев в покое и будет её сопровождать. Это его решение, и так даже лучше, что он вызвался быть добровольцем. Всё равно нельзя католиков без присмотра бросать. А что касается меня, то я тоже был не против настоящего боя, ибо после налёта на Гамбург крупных схваток не происходило, а разорение замков и деревень да поиск спрятавшихся в чащобах саксов – это, конечно, результат, но незначительный.

Вскоре подошли отряды бодричей и варяги Идара, а витязь Святовида, который получил ответ для великого князя и письмо для Векомира, нас покинул, и началась подготовка к ночному сражению. Всадники оставили своих лошадей в лесу, готовясь к пешему бою. Лесовики и наиболее опытные бойцы должны были взять на себя патрули и дозоры. А дальше арбалетчики и лучники закидают врагов стрелами, варяги и дружинники пройдут по вражескому лагерю бронированной массой, а огнемётчики будут поджигать всё, что только горит.

Наступил вечер. Наши разведчики доложили, что германцы остановились на ночлег в четырёх километрах от нас, а затем появились лужичане, десять крепких мужиков в крашенной под орех тёмно-коричневой кожаной броне с короткими мечами и кинжалами. По лесу егери, которых сопровождали варяги Идара, двигались красиво, тихо и осторожно, я видел, как они выскочили на опушку. А когда перебежчики оказались в нашем многолюдном лагере, в котором собралось почти полторы тысячи воинов, то несколько растерялись. Впрочем, их сразу же провели ко мне, и я прислушался к их внутренним ощущениям.

В душе лужичан царила тоска, безысходность, горечь и надежда. Эти суровые люди чувствовали себя в чём-то очень сильно виноватыми, а самое главное, нас они воспринимали как своих, а германцев числили чужаками. Вот это было понятно сразу. Однако поговорить с перебежчиками всё же стоило, и, оглядев сбившихся в кучку лесовиков, я обратился к ним:

– Меня зовут Вадим Сокол. Кто у вас вожак?

Вперёд вышел крепкий широкоплечий брюнет, косматый, растрёпанный, и смело посмотрел мне в глаза:

– Я старший, а зовут меня Тишата сын Хорта.

– Почему вы решили сдать католиков? – Я кивнул в сторону вражеского лагеря, который находился возле реки и был скрыт от нас густым лесом.

– Они наши враги, – ответил Тишата.

– Но они вам доверяют. Значит, за вами есть какие-то заслуги?

– Да, – не стал скрывать лужичанин. – На нас кровь сородичей, которых мы убивали по приказу германцев, и потому нам верят. Но нет больше мочи носить внутри себя эту грязь, и потому мы сами пришли к вам.

– Смерти ищете?

– Искупления и оправдания перед духами мёртвых соплеменников. Можете поверить нам, и мы проведём вас к лагерю крестоносцев через посты, и даже поможем убить охранников, а нет, тогда секите нас на кусочки, словно изменников и тварей.

Я задумался. Тишата Хортович говорил правду. Но вот ведь в чём закавыка: правда бывает разная, и очень может так случиться, что католики держат ситуацию под контролем, знают о том, что мы проверим лужичан, и поэтому разыгрывают егерей в тёмную. Тогда расклад иной, и на вражеской стоянке нас может ожидать грамотно спланированная засада. Примеры подобных операций в моей голове имелись. Можно и будущее вспомнить, и славное венедское прошлое. Например, год 795-й, когда Вислав Второй попал в засаду и был убит саксами, или 844-й, когда франки заманили в ловушку князя Гостомысла и казнили его. Впрочем, это вряд ли. Не такие уж католики хитрецы, как показала практика. Хотя осторожность не повредит. Подходы к стоянке крестоносцев необходимо проверить дополнительно, и если нас ожидает засада, придётся срочно уходить обратно в лес.

– Каково твоё слово, вождь? – спросил меня Тишата.

– Вы не врёте, я вам верю, а коли так, то быть битве. Ступайте и готовьтесь к выдвижению, сейчас к вам присоединятся мои воины. Вместе с ними впереди нашего войска пойдёте.

Лужичанин замялся, и я поторопил его:

– Говори, что хотел. Награду желаешь получить?

– Нет, – покачал егерь головой. – В обозе наших рабов много, из древан и лужичан. За них попросить хочу. Выручи людей, вождь. Они подневольные.

– Никого не тронем, кто против нас с оружием в руках не выйдет. Так было раньше, под Гамбургом, когда мы больше двухсот славян в леса увели, и так поступим сейчас. Будь спокоен, воин.

Тишата поклонился и отошёл, а ко мне подскочил командир варогов Торарин. Молодой рыжий воин встряхнул густыми волосами, которые отросли ему до плеч, и обратился с просьбой:

– Вадим Андреевич, дозволь варогам в битву вступить.

– Что, совсем невтерпёж?

– Да. Настоящий бой нужен, а то нас до серьёзных схваток до сих пор не допускают.

– Хорошо. Со мной пойдёте, как ближняя дружина. Посмотрю, каковы вароги в ближнем бою да в общем строю.

Обрадованный Торарин умчался к своим подчиненным, а я ещё раз обсудил ночное сражение с соратниками и сотниками. Затем облачился в броню и прошёлся по лагерю, в котором больные и легкораненые воины собирали наши вещи. Потом принял доклад лесовика Лайне, доложившего, что крестоносцы ведут себя как обычно, и уже ночью, ближе к полуночи, отдал команду на выдвижение.

Впереди нашего войска по тихому ночному лесу двигались лужичане, воины из племени хеме и полтора десятка варягов. За ними шёл я с варогами. Далее – пехота и стрелки, и замыкали колонну метатели огненных смесей, которые во время боя под прикрытием лёгкой пехоты будут идти вслед за панцирниками.

Прошли примерно три с половиной километра и остановились. Дождались сигналов от лужичан и хеме, а потом двинулись дальше. Ловушки не было, а значит, будет обычный ночной налёт, потерь не избежать, но война есть война.

Вскоре я переступил через труп одного из немецких дозорных. Лужичане взяли боевое охранение в ножи, и, оглядевшись, я обнаружил ещё несколько убитых караульных и двух зарезанных здоровенных псов-волкодавов, которых разводят жители Фрисландии. Начало было хорошим, и я расценил это как добрый знак. А когда спустя несколько минут мы вышли на опушку леса к полю, которое шло вдоль левого берега Травы, и увидел безмятежный лагерь германцев, то даже усмехнулся, мол, зря себя накручивал.

– Пехота, вперёд! – выдохнул я.

Варяги и дружинники стали строиться под прикрытием лесной тени. Всего через сотню метров начиналась линия костров, а враги нас до сих пор не почуяли. Вместе с варогами я встал в общий строй и позади себя услышал командующего стрелками и огнемётчиками Векомировича:

– Стрелки, приготовиться! Метателям достать бутылки! Пехота, прикрывайте!

Пошло движение. Рядом Громобой и Вартислав, которые стоят на флангах пехотного строя. Всё готово, можно начинать.

– Пошли! – подал я команду.

Громыхнув металлом, бронированная масса воинов, которые выстроились клином и ощетинились копьями, начала движение на врага. Следом устремились стрелки, лёгкая пехота и огнемётчики. И не успели мы пройти пятьдесят метров, как крестоносцы подняли тревогу. Возле костров засуетились человеческие фигурки и заржали лошади. Немного дальше подняли лай собаки, а где-то в центре затрубили сигнальные трубы.

– Стрелки! Бей!!! – снова разнёсся в темноте голос Идара.

Арбалетчики и спешенные степняки дали дружный навесной залп. Десятки германцев попадали перед нами наземь, и бронированный монстр, который был сформирован из десяти сотен разозлённых славянских воинов, вломился в лагерь крестоносцев.

Глава 10

Верхняя Саксония. Лето 1147 от Р. Х.

Тёплая летняя ночь. Лагерь крестоносцев погрузился в сон. С реки долетал приятный освежающий ветерок, фыркали лошади, потрескивали в костре крупные сучья хвороста, и Седрику фон Зальху хотелось спать. Однако лишь только он закрывал глаза, как начинал вспоминать озеро Звериное в стране бодричей, свой первый поход и ночное нападение проклятых язычников, которые проникли в расположение войск пфальцграфа Фридриха Саксонского и, прежде чем их обнаружили, убили многих спящих католиков. Это были неприятные воспоминания, и сонное состояние рыцаря моментально сменялось беспокойством. Он откинул в сторону конскую попону, которой укрывался, сел подле костра и принялся точить свой меч.

Вжик-вжик! – продолговатый точильный камень скользил по металлу, и это действие вносило в душу Седрика спокойствие и умиротворение. Вновь он попытался заснуть, и опять у него ничего не вышло. Раз за разом в памяти всплывали лица убитых венедами друзей и знакомых – Иоганна фон Байзена, Густава фон Юнга, Отто Ребиндера, Гуго Ландсберга, Эдуарда Лиделау и многих других. Воображение молодого рыцаря рисовало ему боевых товарищей, словно они до сих пор живы, смеются, хмурятся, улыбаются и зовут его к себе, туда, где всегда светло и радостно. При этом Зальху казалось, что этим души воинов Господа, которые, вне всякого сомнения, сейчас находятся в раю и вместе с праведниками слушают пение ангелов, предупреждают его о близкой опасности. Седрик пристально вглядывался в находящийся невдалеке тёмный лес. Однако разглядеть что-либо не получалось. Вокруг отсветы тысячей костров, многие из которых уже почти погасли, но не давали ему увидеть то, что находилось за пределами лагеря.

И опять, уже в шестой или седьмой раз, Седрик не смог заснуть и вновь подсел к костру. Он достал меч и точило, приготовился подправить щербинки на лезвии, но тут проснулся его командир Людвиг фон Уттенхайм. Многое повидавший на своём веку рыцарь кинул взгляд на своего молодого товарища, зевнул и сел напротив Зальха:

– Что тебя гнетёт, Седрик?

– Не знаю, – покачал Зальх головой и раскрытой ладонью прикоснулся к груди в районе сердца. – Всё время как-то неспокойно и кажется, что враги рядом.

– Ты сам себя накручиваешь, мой друг. Охрана у нас превосходная, и язычникам к нам не подобраться. Егери, собаки, боевые дозоры и охранение в лагере. Всякие передвижения между отрядами запрещены, в войске царит железный порядок. Так что пусть венеды сидят в лесах, а мы должны выспаться, ибо утром вновь начнётся марш.

– Да-да, – покивал Седрик, – но спокойствия почему-то нет.

– И давно у тебя такая бессонница?

– Вчера ещё спал хорошо, а сегодня не могу.

– Ладно, тогда и я с тобою немного посижу. – Уттенхайм снова зевнул, подбросил в огонь сучковатую палку. – Как тебе наше пополнение?

Вернувшийся из Дании отряд фон Уттенхайма почти сразу же развернули в сотню лёгкой кавалерии, и Седрик стал заместителем командира. Поэтому теперь отвечал не только за себя, но и за наёмников, оказавшихся под его рукой, и вопрос Людвига мог быть расценен либо как дружеский, либо как служебный. Но поскольку рядом никого не было, Зальх ответил Уттенхайму как другу:

– Наёмники – воины хорошие, рубаки сильные и службу знают, но как люди – полное дерьмо.

– Почему ты так решил? – усмехнулся командир сотни.

– В трудный момент они могут нас предать, сбегут с поля боя и оглядываться не станут. Поэтому я им не доверяю.

– А-а-а… – протянул Уттенхайм, – вот ты о чём. Так и я им тоже не доверяю, Седрик. На то они и наёмники.

– Но мы идём в Крестовый поход, и звание крестоносца обязывает истинного католика ко многому.

– Да ладно тебе, Седрик, – поморщился сотник. – На мой взгляд, всё гораздо проще. Здесь, в нашем лагере, несколько десятков тысяч человек, и у каждого свои причины принять участие в Крестовом походе. Одни, как ты, идут мстить и добывать славу. Другие желают заработать деньжат. Третьи ищут новых земель и покорных сервов. Четвёртые мечтают получить отпущение грехов. Ну и так далее. Поэтому поменьше слушай священников и больше думай о том, как выжить, ибо это будет нелегко.

– Я так и делаю, но всё равно не понимаю, как можно носить плащ с крестом и одновременно быть безбожником?

– Всё чепуха. Главное, что у нас общая цель – уничтожение венедов как силы и захват их территорий, а остальное пока не столь уж и важно…

Неожиданно левее конного отряда Уттенхайма, в самом центре лагеря, пропела тревожную песнь звонкоголосая сигнальная труба. Рыцари одновременно вскочили, и Седрик выдохнул:

– Язычники!

– Да, – согласился сотник. – Предчувствия тебя не обманули. Поднимаем воинов!

– К бою! – во всю мощь прокричал Зальх.

Наёмники, кто не проснулся от рёва трубы, поднимались, повинуясь команде, и готовились к сражению. Рядом с конной сотней, окружая роскошный шатёр архиепископа Адальберта, стояли другие отряды бременского священнослужителя, где тоже началась суета. Воины под рукой главного церковного деятеля Священной Римской империи на севере были опытные. Поэтому всё делалось быстро и чётко. Спустя несколько минут крестоносцы облачились в доспехи и стали седлать лошадей, и пока оруженосец Зальха шваб Танкред Фельбен готовил для своего хозяина коня, Седрик взобрался на ближайшую телегу и с неё попробовал разглядеть, что творится ближе к центру лагеря, где происходили явно основные события этой ночи. Однако ничего толком не смог увидеть: между расположением архиепископских войск и центром было примерно четверть мили со множеством других отрядов, и всё это пространство покрывало зарево пожаров.

Зальх спрыгнул наземь, машинально подтянул перетягивающий кольчугу ремень, и Уттенхайм спросил его:

– Что там?

– Не знаю. – Седрик перехватил из рук оруженосца повод коня. – Ничего не видно, а на слух определить не получается, гомон, лошади ржут, люди кричат. В общем, неразбериха.

– Ну и ладно. На нас пока не нападают, и то хорошо. Будем ждать приказов архиепископа.

Конники Уттенхайма замерли на месте. Наёмники разобрались по десяткам, а рыцари встали перед ними. Воины Господа ждали распоряжений своего нанимателя, который решил лично сопровождать крестоносцев в богоугодном походе, и вскоре они поступили. К Людвигу и Седрику подскочил запыхавшийся Максимилиан Улекс и выдохнул:

– Господа, архиепископ желает, чтобы вы незамедлительно двинулись навстречу опасности и на месте разобрались, что происходит. Сразу же пришлите сюда гонца, и если герцогу понадобится ваша помощь, без колебаний вступайте в бой.

– А почему посылают нас? – поинтересовался Уттенхайм, и в его голосе было недовольство.

– Вы лучшие, – ответил священнослужитель, – и таково распоряжение архиепископа, которое должно быть выполнено. Или вы, рыцарь Уттенхайм, не согласны с ним и готовы оспорить этот приказ?

– Нет-нет, всё понятно. – Сотник обернулся к наёмникам и отдал команду: – По коням, псы войны! Надерём язычникам задницы! Шевелитесь!

Всадники ответили своему командиру нестройным гулом, и сотня двинулась к месту сражения. Кони расталкивали толпы пехотинцев, которые не знали, что делать, командиры других отрядов окликали Зальха и Уттенхайма – они хотели понять, что происходит, и получить хотя бы какие-то указания. Но что могли сказать им два рыцаря? И они либо отмалчивались, либо говорили, что и сами не знают, что происходит в огромном лагере.

Вскоре кавалеристы приблизились к центру, и на их пути оказался гонец герцога, который оповещал крестоносцев, что всем без исключения необходимо спешить на выручку обоза. Венеды, по своей привычке, уничтожали продовольственные запасы, и допустить это было нельзя. Командиры крестоносцев, услышав волю полководца, стали отдавать приказы и направлять своих воинов в бой. И бойцы, кто бегом, а кто шагом, в строю или вразброд, подобно водному потоку, покатились туда, где находился враг. Это движение нельзя контролировать, слишком многолюдным и разноязыким было войско католиков, и оно увлекло Зальха за собой. Совершенно незаметно рыцарь оторвался от кавалеристов Уттенхайма и спустя пару минут оказался под обстрелом.

Сотни стрел и коротких арбалетных болтов, которые летели неизвестно откуда, обрушились на католиков. Рядом с головой рыцаря что-то просвистело, конь Седрика жалобно заржал, а затем подкинул вверх круп. Рядом с Зальхом, который едва не вывалился из седла, падали раненые и убитые люди, всё вокруг было наполнено стонами. Рыцарь спешился, снял с седла треугольный щит и в отсветах бушевавших впереди пожаров разглядел, что его жеребец ранен двумя стрелами, которые на излете вонзились в его тело и застряли между рёбер. Почувствовав себя без седока, конь резко рванул повод, и рыцарь выпустил его. Животное, брыкаясь и разбрасывая крестоносцев, помчалось в сторону реки, а Седрик огляделся, не обнаружил воинов своей сотни и, без долгих раздумий, присоединился к ближайшему пехотному отряду, копьеносцам из Арраса.

Зальха ни о чём не спрашивали, и он тоже молчал. Воины просто шли на звук сражения и к горящим повозкам с припасами да прикрывались от сыпавшихся сверху стрел. Крестоносцы были полны решимости наказать наглого врага, и через несколько мгновений Зальх и пехотинцы его увидели.

На месте стоянки огромного обоза, которое находилось между рекой и лесом, вблизи ставки герцога Генриха Льва, шла битва, какой Седрик ещё никогда не видел. Закованные в броню вражеские пехотинцы размеренно и несокрушимо шагали вдоль повозок, сбивая на своём пути все заслоны. Вслед за ними двигались лучники и арбалетчики, которых прикрывали меченосцы, и католики не могли им ничего сделать. Бронированная масса варягов, по сути знаменитый хирд викингов, которого так боялись многие европейские военачальники, безжалостно бил и крушил отряды католиков, которые волнами накатывались на славян, но те, подобно скале, выдерживали очередной натиск и отбрасывали крестоносцев прочь. После чего наступали на них, давили на нестройные ряды германцев и наёмников щитами и убивали их десятками и сотнями. Следующие за ними стрелки не жалели метательных снарядов и осыпали воинов герцога Генриха железной смертью. И ладно бы так. Седрик ещё заметил, что время от времени из вражеского строя выбегают воины с какими-то непонятными камнями или бутылками в руках. На миг они замирали и кидали свою ношу в повозки, которые сразу вспыхивали ярким пламенем, и даже вода, которую лили на огонь наиболее смелые обозники, не могла потушить этот пожар, а, наоборот, словно давала ему новую пищу.

Однако долго наблюдать за происходящим Зальху не пришлось. Копейщики из Арраса, которыми руководил опытный командир, выстроили на пути варяжской пехоты четыре ровные линии и ощетинились длинными пиками. Мгновенно к наёмникам из Фрисландии примкнули все, кто был готов сражаться. По флангам скопилось множество крестоносцев, и среди них, справа от строя аррасцев, вместе с остатками городского ополчения из Бремена, находился Седрик. Щит висел на его левой руке, а меч был обнажён и готов выпить вражескую кровь. Рыцарь полон решимости поквитаться с язычниками за своих павших друзей, за разгром армии Фридриха Саксонского и за постыдное бегство из земель бодричей. Сомнения оставили его. На душе воина Господа было спокойно, и его глаза вглядывались в приближающихся врагов.

Венеды заметили препятствие, но шага не сбавили. Они подступали всё ближе и ближе, а когда до врагов оставалось десяток шагов, то выхлестнули из своего строя несколько железных клиньев-зубцов, которые прорубились через длинные копья аррасцев и, подобно острым клинкам, которые впиваются в человеческое тело, вонзились в их строй. Вместе с правым флангом Седрик кинулся на помощь копьеносцам и с криком попытался врубиться в толпу врагов. Но не тут-то было. Меч Зальха, поднырнувший под окованное металлом вражеское копьё, скользнул по чужому щиту, а затем его, словно рыцарь в броне – лёгкая пушинка, отбросили прочь. К счастью для Седрика, он не упал. Со спины его поддержали, и опять Зальх бросился на врагов, которые уже рассекли фрисландскую пехоту на несколько частей и теперь рубили наёмников своими мечами да кололи копьями.

Зальх опять повторил попытку достать врагов, но его очередной рывок опять не принёс ему успеха. В славянском строю не было прорех и щелей. Язычники были подобны стене, и куда бы Седрик ни направлялся, он видел одно и то же: остроконечные шлемы венедов, щиты, длинные копья, острые мечи и закованные в броню тела. Каждый удар Зальха отбивался, и только чудом рыцарь не получил рану и не был убит. Наверное, сам Господь охранял его или кто-то из небесных ангелов, но тогда Седрик об этом не думал. Он продолжал искать лазейку, размахивал своим клинком и отбивал удары. Его вновь и вновь отбрасывали, однако рыцарь проявил настырность. И когда варяги перемололи арраских пикинёров, а потом принялись за их собратьев из Гента, вместе с остатками правого крыла, к которому присоединялись всё новые бойцы, он всё же достиг своей цели.

С парой воинов из Бремена Седрик поднял тело одного из своих убитых товарищей, рыцаря в тяжёлом доспехе, который лежал под их ногами, и кинул его на вражеский строй. Мертвец пролетел всего три-четыре шага и упал на венедов, которые приняли его на копья и опустили своё грозное оружие к земле. Это был шанс, и Зальх им воспользовался. Он рванулся на язычников, наступил на тело мёртвого собрата-рыцаря, уцепился за копейное древко и, используя его как опору, подтянул себя к врагам. Увидев перед собой глаза венедского дружинника, вонзил в его лицо острие меча. Клинок вошёл противнику в переносицу, и венед выпал из хирда, а Зальх всем телом влез в образовавшуюся щель, и его меч ударил в голову ещё одного врага, который вскрикнул и отскочил. Зазор в строю язычников расширился, и в него влетело сразу два германца. Обоих почти сразу убили, но на их место встали новые воины, которые смогли удержаться и стали занозой в теле живого бронированного зверя.

– Давайте! – прохрипел Зальх своим нечаянным товарищам. – Во имя Христа и Девы Марии, не отступайте! Убивайте их!

В этот момент в плечо Седрика ударили чем-то тяжёлым, и он свалился под ноги сражающихся людей. По нему топтались свои и чужие, но он не чувствовал боли и всё время пытался встать. Далеко не с первой попытки это у него получилось. Он огляделся и увидел, что вражеский хирд всё же отбил нападение католиков, вновь заровнял свой строй и движется дальше. При этом венеды развернулись к лесу и стали прорываться из лагеря крестоносцев, и от понимания того, что язычники вот-вот скроются, Зальх закричал:

– А-а-а-а!!! – и от обиды готов был даже заплакать.

На миг его крик перекрыл шум боя. Но позади Седрик услышал знакомый голос Уттенхайма:

– Зальх!

Рыцарь обернулся и увидел, что за его спиной находится вся конная сотня из войска архиепископа Адальберта, а за ней скапливаются для удара по венедам готовые к бою рыцари из дружины Хартвига фон Штаде и герцога Генриха. Всадников было много, и они могли проломить стену из вражеских пехотинцев. Зальх понял это сразу и мгновенно взбодрился, подскочил к Людвигу и радостно выдохнул:

– Ты вовремя, дружище!

Уттенхайм усмехнулся:

– Вовремя, а то бы ты в одиночку всех язычников перебил. Кстати, тебя приметил наш полководец, который видел твоё геройство, так что жди поощрения или награды.

– Не за награду на смерть шёл, – бросил Зальх, в душе которого горел огонь мщения.

– Ну-ну, как скажешь. А где твой щит, шлем и меч и где ты потерял коня?

Седрик посмотрел на свои пустые руки, которые по локоть были испачканы кровью. Оружия, щита и шлема не было, и он растерянно пожал плечами:

– В бою всё растерял.

– Не беда, – сотник кивнул себе за спину, – у нас тоже потери, вражеские стрелки постарались, так что лошадь тебе найдём.

Взгляд Зальха пробежался по устланной телами мёртвых и раненых людей земле, которые во время битвы были предоставлены сами себе, и рядом с трупом убитого венеда обнаружил свой франкский меч. Щита и шлема нигде не увидел, искать же их времени не было, и, подобрав оружие, Зальх сел на освободившуюся после смерти наёмника приземистую лошадку и приготовился продолжить битву.

– В сторону! – разнёсся над кавалеристами чей-то молодой, но очень властный и уверенный голос.

Лёгкая кавалерия подалась влево, и на её месте стали выстраиваться в боевой порядок рыцари. Прикрытые толстыми кожаными попонами огромные тяжеловозы из Брабанта, Швабии и Франконии фыркали, а блистательные имперские дворяне в тяжёлой броне, которая сверкала в пламени пожаров, становились стремя к стремени, держа над головой длинные мощные копья. Элита германского воинства собралась в ударный кулак и приготовилась к недолгой скачке, а затем бою с противником, который, разумеется, не выдержит натиска крестоносцев.

На миг рыцари, которых было около четырёхсот человек, все, кто успел собраться, замерли. Герцог Генрих Лев, чьё лицо было скрыто глухим шлемом, кинул взгляд на Седрика и кивнул ему. Затем копьё, которое находилось в его правой руке, слегка качнулось, и он громко произнес:

– С нами Бог!

Это было сигналом, и рыцари вонзили в бока своих боевых коней шпоры. Тяжеловозы стали набирать разбег, земля задрожала под их копытами, и стальная лавина понеслась на хирд венедов. Следом за тяжёлой кавалерией последовала лёгкая, и восторг, упоительный и радостный, накрыл Зальха с головой. Теперь-то он был твёрдо убеждён, что враги не успеют спрятаться в лесных дебрях, и меч в его руке был готов рубить головы язычников.

Однако венеды, как оказалось, были готовы встретить рыцарей, быстро перестроившись. Все копьеносцы оказались сосредоточены против конницы. За ними стояли арбалетчики, а мечники занялись пехотой католиков. Впрочем, германцев это не смущало. Они продолжали наступать. Кони наращивали скорость, но тут вражеские стрелки с расстояния в пятьдесят шагов дали дружный залп. Арбалетные болты наносили раны и калечили коней. Острые жала пробивали дорогие доспехи и шлемы, и многие рыцари упали замертво. В ногу герцога Генриха тоже попала короткая стрела, но он продолжал гнать своего жеребца, и тут перед ним и другими рыцарями возникли копья. Умные кони не желали идти на смерть, но и не могли остановиться. Животные продолжали бежать, и в это мгновение перед самым строем венедов некоторые рыцари стали гореть. О доспехи имперских аристократов разбивались глиняные бутылки с тлеющими фитильками у горлышка, и тот, в кого попадал такой снаряд, воспламенялся. При этом огненная смесь разбрызгивалась на его соседей и коней. Дорогостоящие благородные животные стали становиться на дыбы и сбрасывали своих седоков. Объятые племенем рыцари кричали от ужаса и боли. Запах палёной кожи и шерсти повис в воздухе. Он забивал дыхание германцев, и в огненном хаосе атака рыцарей захлебнулась.

Только несколько аристократов смогли вломиться в строй славян, но храбрых одиночек вздели на копья или выдернули из седла. Другие рыцари стали поворачивать в сторону, а третьи остановили разбег коней и решили выждать дальнейших распоряжений. Лёгкую кавалерию разметали тяжеловозы, которые уносились подальше от огня, и ко всему этому наёмники архиепископа потеряли своего командира. Очередным арбалетным болтом, вылетевшим из вражеского хирда, был задет Людвиг фон Уттенхайм, который покачнулся, прорычал проклятие, скатился на землю и замер без движения. Одновременно с этим Зальх опять едва не выпал из седла, но удержался и на удивление быстро сориентировался. Ликование вновь сменилось унынием и яростью на нечестивых венедов, и он принял командование сотней. Взяв с собой несколько воинов, юноша направил лошадь туда, где в последний раз видел герцога, и вскоре оказался на месте.

Противник, на которого продолжала давить многочисленная пехота, огрызаясь, откатывался к лесу, а Седрик искал герцога. Нет, он не хотел выслужиться и получить награду, не это было в тот момент для него главным. Просто он понимал, что без команды неосмотрительно рванувшегося в битву полководца уцелевшие рыцари останутся на месте, а без них, по его мнению, одолеть славян не представлялось возможным.

Герцог нашёлся быстро, а обнаружил его Седрик по крику. Генрих Лев лежал под тушей своего жеребца, коему арбалетный болт попал в морду, а рядом с ним смрадно чадил труп одного из рыцарей. Стекающее с трупа жидкое пламя подступило к доспехам герцога, который из-за их тяжести не мог даже пошевелиться, и огонь стал нагревать металл. От боли властитель Саксонии заорал так, будто его пытают. Впрочем, возможно, причиной его крика были не только ожоги и страх, но и то, что при падении Генрих сломал ногу.

Зальх с другими воинами помогли герцогу освободиться, сняли с него шлем, и Седрик увидел перед собой бледного юношу с совершенно ошалевшими дикими глазами. Генрих Лев продолжал кричать. Он мало что соображал, и тогда Зальх встряхнул его и прокричал в лицо полководца:

– Ваша светлость, соберитесь! Вы нужны своему войску!

Как ни странно, но этот окрик привёл герцога в чувство, и он замолчал. Генрих пару раз хлопнул ресницами, узнал Зальха и, скривившись от сильнейшей боли, прошептал:

– Что нужно сделать?

– Прикажите рыцарям продолжать наступление на венедов.

– Хорошо. Посадите меня на коня.

Генриха Льва осторожно посадили на лошадь Танкреда Фельбена, и оруженосец взял её под уздцы. Герцог показался перед своими рыцарями и отдал необходимую команду. Неполная сотня тяжёлых кавалеристов, которые остались на месте, с собравшейся лёгкой конницей вновь помчалась на врага. И Зальх, передав герцога на попечение оруженосца и десятка всадников, был с ними. Вновь лошади несли своих седоков на язычников, которые были уже подле самого леса. До чащобы оставался один бросок, но он был самым трудным. Подошедшие к месту сражения резервные отряды крестоносцев навалились на венедов со всех сторон, а помимо того появились английские стрелки с луками в человеческий рост. Длинные стрелы островитян выбивали славян без всякой жалости, и даже отличная броня и щиты им не помогали, а пехота католиков давила на ночных налётчиков и не отступала. Кто-то из германских командиров разглядел наступающих рыцарей и вовремя оттянул свою пехоту в сторону, и кавалерия, на этот раз почти беспрепятственно, врубилась в хирд венедов.

– Ха-а! – Меч Зальха на его выдохе врубился в голову языческого лучника, колчан которого был пуст.

После этого рыцарь стал выискивать новую жертву, но снова в бой вступили вражеские метатели огня. В рыцарей полетело несколько глиняных бутылок, и вновь некоторые католики загорелись. При этом пострадали и венеды, на которых попали огненные капли, но основной своей цели противник достиг: германская кавалерия опять запнулась, и одним рывком, бросая на поле боя своих мертвецов, славяне добежали до лесной опушки, и их строй, который казался несокрушимым монолитом, распался и растёкся под деревьями. Английские лучники провожали противника стрелами, и немало язычников погибло или было ранено. А Зальх в это время криками и угрозами взбодрил замешкавшихся всадников и опять повёл их в атаку. Он надеялся зарубить ещё хотя бы нескольких врагов, но из-за ближайшего дерева вынырнула тень, косматый дикарь, тело коего было облачено в костюм из веток, и кинул в рыцаря дубину.

Удар в грудь! Полёт, который показался Седрику очень долгим, а затем темнота.

«Неужели пришла смерть?» – подумал Зальх, и его сознание померкло…

Очнулся рыцарь в полдень. Страшно болела голова, а веки никак не желали открываться. Он застонал, и тут же в его пересохшие губы упёрлась деревянная плошка с водой, которая пахла травами. Седрик открыл рот и напился, после чего ему стало гораздо легче. Рыцарь ещё раз попробовал открыть глаза, и это у него наконец получилось. Он смог оглядеться и обнаружил, что лежит в просторной полутёмной палатке на довольно мягком топчане. Справа и слева от него на таких же топчанах находилось ещё несколько воинов, явно не простолюдины, а над ним склонился Танкред Фельбен.

– Где я? – прохрипел рыцарь.

– В палатке лекаря Гонзо Леонского, личного целителя герцога Генриха.

– Долго я провалялся без памяти?

– Остаток ночи и половину дня.

– Что венеды?

– Оторвались. Они ушли в лес и их не догнали. За ними бросились в погоню, но наших воинов в дебрях ждала засада.

– Потери в войске большие?

– Очень. Герцог в гневе, и я лично слышал, что он говорил, будто мы потеряли две тысячи только убитыми, а помимо того богомерзкие исчадия ада венеды уничтожили половину обоза, а сами оставили на поле боя меньше двухсот мертвецов.

– Хр-р-р! – прорычал Зальх, и его руки сжались в кулаки.

От этого движения в глазах вновь потемнело, и Танкред придержал его за плечи:

– Лежите. Лекарь сказал, что вам нужен покой и сон.

Седрик постарался успокоиться и спросил:

– Что со мной?

– Вы сильно ударились головой, и у вас треснуло два ребра. Завтра, наверное, уже сможете встать, а через пять-шесть дней вновь будете командовать отрядом. Так говорит мастер Гонзо.

– А что с Уттенхаймом? Он мёртв?

– Нет. У сотника арбалетным болтом разбита коленная чашечка, и он, подобно вам, сильно приложился головой о землю. Поэтому его вместе с другими тяжелоранеными отправят в Гамбург.

– Ясно.

Голова рыцаря словно налилась свинцом, видимо, сказывалось действие питья, и вновь он стал проваливаться в забытьё. Оруженосец ещё что-то говорил о награде от герцога Генриха и славе среди воинов. Однако Седрик его уже не слушал. Он засыпал и понимал, что ему необходимо восстановить силы, ибо военная кампания, которая войдёт во все европейские анналы как Первая Северная война, только начинается. Ну а раз так, то для него, рыцаря Седрика фон Зальха, всё ещё впереди.

Глава 11

Зеландия. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Последние дни пребывания нашего войска на вражеской земле были очень тяжёлыми. Разозлённые крестоносцы из армии Генриха Льва не желали нас отпускать. Они жаждали отмщения, и германские военачальники кинули вслед за нами все свободные силы. Лёгкая кавалерия и егери, пехота и сбродные ватаги из бывших разбойников, отряды священнослужителей и английские добровольцы, а помимо них тамплиеры. Не менее девяти тысяч вражеских вояк пытались нас окружить и уничтожить. Однако хрен им! Местность мы знали не хуже проводников из здешних жителей, которые вовремя сбежали от венедов и варягов в Гамбург и Бремен, а теперь вели крестоносцев. Поэтому наше войско раз за разом ускользало от католиков, уничтожало их заслоны и на исходе четвёртого дня вышло к проливу Фемарнзунд.

Дальше отступать было некуда, море, а за проливом – остров Фемарн, и если бы мы не имели флота, то нас в конце концов прижали бы к берегу и просто закидали бы трупами. Но корабли были, и они нас ждали, а потому мы спокойно, без суеты погрузили на суда лошадей, затем раненых и пехоту, встретили наступающих рыцарей пороховыми бомбами и последними огненными гранатами, которые внесли в ряды противника панику, и отправились по домам. Вартислав пошёл к себе, Идар направился в Дубин, где собирались основные силы венедов, ну а я, естественно, двинулся в Рарог.

Позади оставался вражеский берег, на котором стояли толпы потрясающих оружием католиков. Слева маячил безлюдный остров Фемарн, который мы огибали с востока, а впереди находился дом. Корабли шли ходко, а я сидел под мачтой, и настроение у меня было хуже некуда. Всё тело покрыто многочисленными ссадинами и ушибами. Нервное напряжение не давало спокойно смотреть на мирное море, и мне хотелось рвать, метать и кричать. Затем накатила апатия, и подумалось, что хорошо бы плюнуть на всё, забиться куда-нибудь в горы или глухие леса, где люди не слышали о войне и проблемах большого мира, и безмятежно отдохнуть.

Впрочем, вскоре хандра прошла, я успокоился и стал прокручивать в голове события последних дней. Вспомнил ночную битву с крестоносцами, наше отступление к морю, бег по лесам и стычки в дебрях, которые некогда принадлежали славянскому племени вагров, а теперь считаются графством Гольштейнским. Одно событие сменялось другим, и в целом рейдом по Шлезвиг-Гольштейну и Верхней Саксонии я был доволен, поскольку нам сопутствовал успех. Всеми нашими отрядами было сожжено более сотни вражеских деревень и около тридцати замков, разбито войско графа Сигурда Плитерсдорфа, перебита тысяча вражеских солдат из мелких патрулей и посыльных групп, подожжён Гамбург, уничтожены обозы с продовольствием, которое католики собирали по всей Европе, и совершён удачный налёт на армию герцога Генриха Льва. Поэтому крестоносцам придётся задержаться, похоронить своих погибших, снова собраться в армию и отвлечь часть сил на патрулирование прибрежной зоны. К тому же они будут ждать новых нападений, ведь Громобой, который отделился от нашего войска сразу после налёта на германцев, по-прежнему крутится неподалеку. Так что, как ни посмотри, мы своё дело сделали.

Однако неприятный осадок всё же имелся. Слишком тяжёлыми противниками оказались католики, и очень уж велики, на мой взгляд, наши потери. Дружина Громобоя лишилась трети бойцов. Вартислав возвращался в свой город только с половиной отряда. Идар недосчитался четверти варягов. А что касается моего войска, дружины Рарога, то цифры потерь я знал все до одной. Чёрные клобуки – минус пятьдесят три убитых и сорок пять тяжелораненых. Сотня Ивана Ростиславича Берладника – девятнадцать и двадцать два соответственно. Пехота из киевлян, варягов и пруссов – сто девять и девяносто три. От лесовиков Калеви Лайне, которые храбро прикрывали наше отступление, – семнадцать и пять. Да вароги, которые очень хорошо показали себя в большой битве, недосчитались пятнадцати человек – все убиты, ни одного тяжелораненого, потому что юные воины, получив серьёзное ранение, не отступали, а выбивались из общего строя и, не желая быть обузой своим товарищам, сами бросались на крестоносцев. Они шли на смерть с улыбкой и взывая к Яровиту, которого считали своим богом. Эти юноши погибали, как герои, и я более чем уверен, что они попадут в славянский рай – прекрасный Ирий, ибо каждый из них умирал за наш народ.

Вот такие дела. Потери у меня серьёзные. Почти четыреста человек можно вычеркнуть из боевых списков, и хотя из Новгорода прибыла полная сотня воинов, дружина уменьшилась до тысячи трёхсот бойцов. Из этого числа три сотни воинов по-прежнему необходимо держать в Рароге, потому что нам всегда надо опасаться датчан, да и без них врагов хватает. Тут тебе и англы с франками, которые могут решиться на большой морской поход в Венедское море, и лихие одиночки из норгов, коим начхать на веру, но небезразлично чужое богатство, и германцы. А раз так, то в следующий рейд людей со мной пойдёт меньше.

Кстати, о дальнейших планах. Громобой, к которому примкнули уцелевшие в боях перебежчики-лужичане, от нас откололся, и Идар ушёл. Поэтому против германцев сможет действовать только моя дружина и ватаги вольных зеландских вожаков, которые воевали сами по себе. Что у вольных на уме, мне неизвестно. Официально они подчиняются Мстиславу, а на деле, пока не объявят сбор всех варяжских дружин в Дубине или на Руяне, зеландские владетели делают, что хотят. А что они хотят, совершенно понятно: пограбить католиков и не ввязаться в серьёзную битву. Так что рассчитывать можно лишь на себя и Вартислава, с коим мы решили встретиться через седмицу, обменяться новостями и подумать над нашими дальнейшими действиями.

Хотя кое-что уже прорисовывается, поскольку бодрич склоняется к тому, что необходимо вновь высадиться на германский берег где-нибудь невдалеке от озера Зелентер-Зе, обойти католиков стороной и перекрыть тракт Гамбург – Любек, по которому к крестоносцам потекут новые обозы и подкрепления. Мне его план понравился, а значит, если нас не призовут на большую войну, новому рейду по Верхней Саксонии быть…

Моя эскадра без приключений прибыла в Рарог. Корабли и транспортные суда пришвартовались к причалам, и я построил личный состав под крепостными стенами. Объявил воинам благодарность и толкнул речь о том, что товарищи погибли не зря, а католики ещё ответят за все свои тёмные дела и нападение на Венедию. Короче, сказал то, что был должен, а затем велел Гавриле Довмонтову выдать дружине жалованье. Далее на ходу принял короткие доклады остававшихся на хозяйстве управленцев, понял из них, что всё в порядке, посетил храм Яровита, которому принёс благодарственную жертву в виде чёрного ягнёнка, и только после этого отправился домой, где меня ждала семья.

Вечер прошёл тепло и очень душевно. В кругу близких и дорогих мне людей я оттаял, привёл себя в порядок и сбрил партизанскую бороду. Полюбовался на себя в зеркало и невольно усмехнулся, ибо шея, щёки, нос и лоб были тёмными от загара, а лишенный растительности подбородок сиял белизной. А потом была ночь любви с Нерейд, спокойный сон здорового человека, совесть которого чиста, и поздний подъём…

– Вадим… – вырвал меня из сонного царства голос Нерейд.

Она прошептала моё имя с каким-то неповторимым протяжным акцентом, который мне очень нравился, и я проснулся.

Жена, одетая, стояла рядом. В окно её спальни проникали потоки солнечного света. Я пару раз моргнул, сел и подумал, что сейчас, наверное, десятый час утра. Очень хотелось ещё немного поспать или тупо поваляться на мягкой кровати, может, даже до обеда, а то и до самого ужина. Но я отвечал не только за себя и знал, что за время моего отсутствия в Рароге накопилось много дел, которые требуют непосредственного вмешательства хозяина. Поэтому Вадим Сокол не мог поступать так, как ему заблагорассудится, и, улыбнувшись любимой женщине, которая подарила мне двух детей, я сказал:

– Всё, я проснулся. Накрывай на стол, сейчас спущусь.

Умывшись, я накинул простую полотняную рубаху, надел свободные мягкие штаны и натянул носки. Потом обулся в тяжёлые армейские ботинки, перетянул пояс ремнём, прицепил к нему ножны и спустился.

В трапезной, кроме меня и Нерейд, больше никого не было. Дарья, скорее всего, находилась с детьми, командиры боевых отрядов вместе с воинами отдыхали после похода, кто с жёнами дома, а кто с гулящими девками в пригородных трактирах. Ну а домочадцы занимались своими повседневными делами, и поздний завтрак, или ранний обед, был только для двоих. Почти романтика. Вот только разговоры у нас с супругой были деловыми. Ведь она женщина умная и практичная. Поэтому понимает, что всё моё имущество – это наследие тех, кого она родила. А ради деток, как известно, любая нормальная мать готова на всё. По этой причине от Нерейд тайн не было, и она прекрасно знала, сколько в казне серебра и золота, почём нынче товары и что можно ожидать от Гаврилы Довмонтова и управленцев рангов помельче. Впрочем, хозяйственные дела мы задели только самым краешком, поскольку нынче жену занимало совсем другое.

– Вадим, – Нерейд посмотрела мне в глаза и слегка нахмурилась, – у меня есть вопрос, на который нужен честный ответ.

– Спрашивай.

– Скажи, здесь, в Зеландии, мы в безопасности?

– Да, – ответил я без колебаний. – На острове нас не достанут. Война идёт на материке, а здесь будет тихо. Но если вдруг что-то и случится, то дружина сможет удержать город.

– Это сейчас, а что будет через год или два?

– Думаешь, крестоносцы уничтожат материковых венедов?

– Люди говорят, что католиков слишком много. Они повсюду, и за ними вся Европа, а венедов мало.

– И кто эти люди, которые так думают?

– Приказчики из фактории ладожан и шведские купцы, которые к нам недавно на торг приезжали.

– Они правы в том, что силы у крестоносцев много, но они недооценивают венедов. Несколько лет назад нас могли растоптать, а сейчас сделать это очень непросто.

– Но так может случиться?

Я помедлил и кивнул:

– Да.

– Значит, после того, как материк окажется под католиками, они начнут наступление на Руян и Зеландию?

«Надо же, – подумал я, – Нерейд уже начинает разбираться в политике и стратегии. Хотя, что в этом удивительного? Половина населения в городе – дружинники или члены их семей, и всё моё хозяйство так или иначе работает в интересах дружины, а значит, волей-неволей любой житель Рарога соприкасается с военными вопросами».

– Это так, – прожевав намазанный коровьим маслом хлеб, согласился я с женщиной. – Если материковых венедов перебьют, рано или поздно католики возьмутся за острова. Пока они это сделать не могут, разве только выслать против нас эскадры франков и англов, да датчан натравят. Но наш флот больше, и мы потопим любого врага. Правда, со временем крестоносцы могут построить в Венедском море свой флот, и тогда нам придётся туго. Но ты не переживай, в таком случае мы уплывём отсюда далеко-далеко, в земли, о которых в Европе никто пока не знает.

– В те самые дальние страны, откуда Будимир Виславит привёз жёлтое зерно?

– Да.

Лицо жены вновь просветлело, морщинка на лбу исчезла, и Нерейд улыбнулась. Она встала, подложила мне в тарелку пару кусков копчёного мяса и сказала:

– Знаешь, когда я послушала торговцев, то сама стала думать над тем, где мы могли бы спрятаться.

– И как, что-то надумала?

– Кое-что… – хитренько усмехнулась Нерейд.

Я отодвинул тарелку, левой рукой обхватил жену за талию, притянул к себе, усадил на колени и потребовал:

– А ну-ка, рассказывай, что там у тебя в голове творится!

– Ну, я пообщалась с мореходами и купцами. Потом взяла карты, которые в твоём кабинете на столе лежат, и мы вместе с Дашей сошлись на том, что лучше всего плыть в Студёное море, куда наш торговый караван в прошлом году ходил. Там на реке Кемь обитают мирные лесовики, которые поклоняются своим родовым богам. Христианских священников в тех краях нет и власти серьёзной тоже, а значит, мы могли бы там осесть, построить крепость и жить.

– Места на севере, конечно, привольные, милая, – отпуская жену, сказал я. – Но если венедов разобьют, то нам даже на берегах Студёного моря не спрятаться, достанут. Так что если и бежать, то за океан, но я уверен, что мы удержимся.

– Как скажешь, муж мой. Твоё слово закон, и мы, твоя семья, будем вместе с тобой, хоть здесь, хоть за океаном.

Слышать это было приятно. Однако касаться темы возможного бегства в Винланд не хотелось. Я намеревался до последнего драться с врагами и саму мысль об эмиграции старался гнать от себя прочь. Настрой должен быть таким, что отступать некуда, а иначе – один раз из боя вышел, другой, а потом это превратится в привычку, и всё, конец мне как вождю и воину. Поэтому о заокеанских землях, где Будимир Виславит сейчас ставит крепкий форт, а сопровождающие его экспедицию жрецы наводят мосты дружбы с индейцами-скрэллингами, я вскоре позабыл, повернув разговор на другую тему. Обговорили с Нерейд вопрос организации большого госпиталя и воспитания талантливых знахарей, которых она могла бы контролировать. Затем обсудили цены на продовольствие, которое опять подорожало, и на шведское железо для наших кузниц. А после этого, когда мой желудок уже не мог вмещать в себя всяческие вкусности, с трудом поднявшись из-за стола, направился на обход хозяйства.

Я вышел на крыльцо, и здесь меня уже ожидал главный интендант Рарога старый вояка Гаврила Довмонтов. По привычке я прислушался к его внутренним ощущениям и ничего подозрительного не почувствовал. Киевлянин, как обычно, был спокоен и рад тому, что появился тот, кто решит за него некоторые вопросы и укажет, как ему поступать дальше. Это было хорошо, и после того, как мы поздоровались, я спросил Довмонтова:

– Чего ты меня под дверями караулишь? Что-то случилось?

– Нет. – Гаврила покосился в сторону храма Яровита и качнул головой: – Просто утром на малом шнеккере гость прибыл, и я не знаю, как к нему относиться.

– Кто таков?

– Волхв Яровита из Кореницы, зовут Войдан Лебедян.

– Где Лебедян сейчас?

– Беседует в храме с варогами, которые в походе были.

– Обо мне спрашивал?

– Да. Я сказал, что ты отдыхаешь.

– Ясно. К нему относись как к своему. Но присматривай, мало ли что.

– Понял.

Довмонтов замолчал, а я задумался. Половина дня уже практически позади, но летний день длинный, так что успеть можно многое. И чем же мне сегодня заняться? Дел много, так что начну с самого главного. Сначала взгляну на наёмников, которых ладожские Соколы привезли, и посмотрю, что они за люди. Затем навещу Рудольфа Плитерсдорфа, который вместе с десятком других пленников, тех что попроще, томится в темнице. Потом пообщаюсь с Лебедяном, который наверняка не просто так у меня появился. А ближе к вечеру переговорю с Ореем Рядко и алхимиками. Для следующего похода нужны гранаты и пороховые бомбы, так что пусть доложат об их запасах. Таков план на сегодняшний день.

– Гаврила, – посмотрел я на Довмонтова, – наёмники из Новгорода где?

– В казармах, – ответил он.

– А почему не в поле?

– Дык, Вадим Андреевич, я подумал, что ты им смотр устроишь. Был не прав?

– Прав, Гаврила. Пошли в казарму.

Вместе с несколькими охранниками и Немым мы покинули подворье. Прошли по узкой городской улочке и, спустя несколько минут, оказались перед казармой новичков, продолговатым деревянным бараком, который имел небольшой плац и был окружён невысоким частоколом. Довмонтов вызвал временного командира наёмников, беглого суздальского боярина Николу Кривича, полноватого, но весьма подвижного брюнета с крепкими руками и суровым выражением лица. Я познакомился с сотником, поговорил с ним и велел строить людей. Как в моей дружине проходят построения, Никола и его воины уже знали, а потому не мешкали. Вскоре передо мной предстало сто пять человек в полном боевом вооружении, и увиденным я был доволен. Вояки в отряде оказались справные, хотя и из разных концов Руси. Кто из Киева, кто из Владимира, Суздаля и Рязани, иные из Турова и Чернигова, а другие из Полоцка и Смоленска. Все они прибыли в Рарог с одной целью – заработать. Однако я был уверен, что если кто-то из них уцелеет в боях с католиками, тот осядет на острове.

Смотр шёл своим чередом. Я опрашивал дружинников и сканировал их чувства. И тут произошло то, чего я не ожидал, но к чему всегда был готов.

– Бей! – разнёсся над плацем крик одного из наёмников, кряжистого сорокалетнего мужика, который стоял в паре метров от меня.

Он, быстро выхватив из ножен меч, вскинул его над головой и кинулся на меня. Одновременно с ним ещё два бойца, молодые русоволосые парни, выскочили из строя, и у каждого в руке было обнажённое оружие. Они действовали чётко и быстро, но я был настороже, и изображать из себя мальчика для битья не хотел.

«Убийцы!» – мелькнула в голове мысль, и не успел мой разум решить, что же делать дальше, как тело само отреагировало на опасность.

Правая рука согнулась в локте, и я упал на твёрдый грунт. Меч первого противника вспорол воздух и вонзился в землю. Я перекатился, рывком поднялся на ноги, а передо мной уже второй убийца. Он хотел достать меня выпадом, но я скользнул ему навстречу, левой рукой перехватил сжимающую меч кисть противника, а правой ударил его в челюсть. Удар был хорошим. Кость треснула, и мой новый удар опрокинул его наземь. Убийца начал оседать, а моё чувство самосохранения взвыло: «Сзади! Берегись!»

Прыжком я ушёл в сторону, обернулся и увидел третьего противника. Он свой удар смазал, и в прыжке я обеими ногами вдарил ему в грудь. Воин отлетел назад и упал на спину. Я обернулся на первого врага, того самого, который отдал команду меня убить, и обнаружил, что его опасаться не стоит. Довмонтов и Кривич уже вдвоём насадили его на клинки, и тот истекает кровью под их ногами.

Снова я выжил, опасность миновала, и можно было радоваться. Но это чувство придёт позже, а в тот момент я был зол, потому что на меня посмели напасть в моём логове, и этим подлые твари нарушили моё душевное равновесие! За это они должны ответить, и, упав на грудь ближайшего противника, который пытался встать, я стал его избивать. Кулаки опускались на лицо убийцы и ломали его кости. Кровь убийцы летела на мою рубаху, а я себя не контролировал и кричал:

– Кто вас послал, суки?! Кто эта тварь?! Ольгович?! Отвечать, падла! Отвечать! Отвечать!

Однако убийца молчал. Точнее, он пытался что-то выдохнуть, но у него ничего не вышло. Расплющенный в лепёшку рот и сломанный нос выталкивали из себя кровавые пузыри, и вскоре он, сильно дрыгнув ногами, затих. Забрызганный кровью и слюнями, страшный в своём праведном гневе, я встал и направился к последнему врагу. Молодой парень, которого держали телохранители и Немой, видя мою ярость, попытался вырваться, но тут между мной и пленником встал Гаврила:

– Вадим Андреевич, не надо. Не при людях.

– С дороги! – прорычал я.

Интендант отшатнулся, как он позже сказал, мой взгляд отбросил его в сторону, а я приблизился к молодому парню и, постаравшись унять рвущийся из души поток бешенства, спросил его:

– Кто вас послал?! Отвечать!

– Иг… Иг… Игорь Ольгович… Великий князь… – заикаясь, ответил перепуганный воин, который всего несколько мгновений назад шёл на сознательную гибель, а теперь был испуган.

– Когда вы покинули Киев?!

– Зи… Зимой… Сразу после смерти Всеволода Ольговича…

– А ты знаешь, что ваш наниматель уже мёртв?

– Нет.

– Так знай, что вы рисковали своей жизнью зря. Игорь Ольгович, который отрёкся от титула великого князя и добровольно решил стать иноком, мёртв. Несколько дней назад киевляне силой вытянули его из монастыря, долгое время избивали, а затем привязали к его ногам измазанную дерьмом верёвку и, словно шелудивого пса, выволокли на городскую площадь, где и бросили. Знаешь, зачем?

– Не-е-ет.

– Чтобы всякий, кто пожелает, мог плюнуть в него.

– Я ничего не знаю…

Воин опал в руках дружинников. Его жалкий вид почему-то окончательно утихомирил меня, и последний вопрос я задал уже спокойно:

– Почему вы напали днём, а не ночью, и не тайком, как все нормальные убийцы?

– Такова была воля князя, у которого наши семьи в обельных холопах за долги. Он сказал, что ты ведун и почуешь беду. Поэтому надо напасть на тебя раньше, чем ты кому-то из нас в глаза посмотришь. Деваться было некуда, вот мы на дело и пошли.

Я отвернулся от несостоявшегося убийцы и обратился к одному из своих охранников, молодому парню, который негласно считался заместителем немого вагра:

– Войтех, ступай ко мне домой и принеси мне чистую одежду – рубаху и штаны. Будут спрашивать зачем, скажи, что я в тёмный чулан полез и всё порвал. О драке ни слова.

– Сделаю, Вадим Андреевич.

Воин убежал выполнять просьбу, а я кинул взгляд на Довмонтова:

– Жёнам моим о подсылах знать не стоит. Позаботься об этом.

– Как скажешь, – кивнул Гаврила.

И я обратился к Кричичу:

– Уцелевшего убийцу в пыточный подвал, где это, тебе покажут. Трупы отнести в порт и отдать рыбакам, пусть их в море выбросят. Потом построишь людей вновь, продолжим разговор.

Сотник промолчал, и в этот момент позади себя я услышал голос волхва Войдана Лебедяна, который занимал в иерархии культа Яровита второе место и считался будущим верховным жрецом:

– Что, Вадим, развлекаешься?

Обернувшись, я увидел перед собой облачённого в белую длиннополую рубаху низкорослого темноволосого варяга со сломанным носом и уважительно поклонился ему, представил, как выгляжу со стороны, и ответил волхву:

– Не до развлечений мне, Войдан. Еле от убивцев отбился. Последний привет от моего давнего недруга князя Игоря Ольговича.

– А-а-а, – жрец негромко рассмеялся, – а я думал, что ты в берсеркера превращаешься или в ульфхеднара, крови жаждешь, оттого и зверствуешь.

Я скинул грязную рубаху и бросил её под частокол. Затем протянул Войдану руку:

– Здрав будь, жрец.

Лебедян ответил рукопожатием:

– И тебе здоровья, воин.

Мы отошли к крыльцу казармы и сели на лавку у стены.

Посторонних рядом не было, только волхв и я. Можно поговорить.

– С чем прибыл, Войдан?

Волхв ходить вокруг да около не стал, сам бывший воин, как и большинство служителей Яровита, и потому сразу заговорил о делах:

– Крестоносцы наступают, и верховный жрец нашего культа Огнеяр думает, что молодых служителей Яровита, глуздырей и юнаков, придётся отправить в безопасное место.

– Ко мне?

– Возможно. – Лебедян поморщился. – Сейчас я по всем нашим поселениям путешествую и место присматриваю. Но, скорее всего, отправим учеников в Кореницу, там в ближайшие пару лет всё спокойно будет.

– А варогов зачем вызывал?

– Интересно было посмотреть, что у тебя получилось.

– И как, посмотрел?

– Да, пообщался с юношами и понял, что вароги нужны не только тебе, но и нам, служителям светлых богов. Однако об этом поговорим позже, когда я всех твоих воспитанников увижу, и датчан, и молодых саксов, которых ты в этом году в Рарог переправил.

– Посмотри, – кивнул я. – Прямо сейчас поезжай, а вечером вернёшься, и мы всё обсудим. У меня от тебя секретов нет.

– Это уж как водится. – Войдан встал. – Одному ведь небожителю служим и к одной цели идём.

– Да-да, – согласился я.

Жрец смерил меня пристальным взглядом, чему-то усмехнулся, слегка дёрнул шеей и ушёл. А я дождался Войтеха, умылся, переоделся в чистую одежду, и мой трудовой день продолжился. Смотр наёмников и далее по плану – посещение темницы и беседа с алхимиками. Время, как всегда, дорого, и я торопился.

Глава 12

Померания. Старогард. Лето 1147 от Р. Х.

Десятки больших катапульт метали снаряды в сторону осаждённого польскими крестоносцами города. Старые, но всё ещё прочные валы древнего венедского поселения пока выносили удары, но долго они не продержатся. Слишком сильным и массированным был обстрел. Ещё несколько часов – и двойной деревянный частокол, между которым была насыпана и утрамбована земля, не выдержит и обвалится, а затем начнётся штурм. Это было понятно и осаждающим, и осаждённым. Но если католики были уверены, что город падёт, то укрывшиеся в городе язычники, которые имели связь с засевшими в лесах вокруг Старогарда воинами из племени словинцев, напротив, твёрдо знали, что они выстоят, помощь уже близка.

Впрочем, далеко не все завоеватели верили в успех, и наблюдающий за осадой с невысокого холма князь-кесарь Владислав Пяст был одним из них. Этот усатый мужчина с густой сединой в волосах, одетый в тёмно-синий плащ с фамильным гербом, мало чем напоминал того великолепного рыцаря, который пять лет назад осаждал другой город поморян, Пырыцу, а затем был разбит соединённым войском венедов и взят в плен. Последние годы были для него очень тяжёлыми, ибо князя-кесаря преследовали неудачи. В борьбе с родственниками он потерял большую часть своих владений, казна его была пуста, и от него отвернулись многие союзники. Поэтому Владислав не хотел отправляться в Крестовый поход против славян. Однако его убедили, и он, собрав десять тысяч воинов, присоединил их к пятнадцатитысячной армии младшего брата Болеслава и восьмитысячному войску моравских князей.

Крестоносцы собирались в городе Гнезно, где к ним пристали боевые дружины влиятельного воеводы Петра Власта и церковные отряды под общим командованием архиепископа Якуба из Жнина. После чего ляхи и моравы, которые по настоянию церковников выбрали своим полководцем князя-принцепса Болеслава, форсировали пограничную реку Нотец и, следуя вдоль левого берега Вислы, начали наступление на Староград, который прикрывал крупный венедский порт Гданьск. Владислав одобрял любое решение брата, которого ненавидел лютой ненавистью, и старался не вмешиваться в военные дела. Князь-кесарь устал, он хотел покоя и мечтал вернуться домой. Однако старший Пяст не мог повернуть назад и покорно следовал туда, куда его тянула судьба. Он вёл своих людей по вражеской земле, но для воинов князь был скорее символом, чем настоящим командиром, поскольку войском руководили тысячники. Владислав мог на них положиться, и всё своё время посвящал размышлениям. Князь вспоминал плен и разговоры с языческими волхвами, которые объясняли ему своё видение мира и политические расклады. И как только на армию католиков начались нападения поморянских лесовиков, он словно очнулся от сна, решил действовать и вызвал к себе верного дворянина Добчека.

Главный шпион князя, неприметный, немного похожий на крысу, прибыл немедленно, и Владислав, ещё раз хорошенько обдумав то, что собирался сделать, поручил ему отправиться в лес и вызвать на тайные переговоры кого-нибудь из венедских командиров. Старший сын польского короля Болеслава Кривоуста и киевской княжны Сбыславы Святополковны понимал, что венеды в состоянии разгромить войско католиков, ибо силы у них для этого есть. И не хотел лишаться своих последних воинов, благодаря которым он всё ещё владеет какими-то землями, а не превратился в нищего беглеца. А раз так, то ему требовалось покинуть армию крестоносцев, сохранить своё войско и вернуться с ним на родину.

Добчек, который тоже побывал в плену у язычников, своего князя понял правильно и отправился в лесные дебри, которые надёжно скрывали поморян. Он отсутствовал несколько дней, и Владислав уже стал думать, что верный слуга убит. Но нет. Когда крестоносцы подошли к Старогарду, осадили его, собрали катапульты и начали обстрел оборонительных валов, Добчек появился и доложил, что договорился с поморянами о тайных переговорах.

Для Владислава это известие было подобно целебному бальзаму на больное место, и князь-кесарь не медлил. Под покровом темноты он тайком покинул лагерь католиков и без всякой боязни вошёл в негостеприимные для чужаков леса, где под сенью вековых дубов его ждал воин языческого бога Триглава витязь Сивер из Щецина. Польский князь был знаком с этим храмовником, он пересекался с ним во время боёв под Пырыцей и знал, что если витязь дал слово не причинять ему вреда, то сдержит его. Поэтому Владислав не боялся за свою жизнь и, когда встретился с языческим военачальником, был с ним предельно откровенен. Он рассказал Сиверу, что эта война ему не нужна и неинтересна, упомянул о ссоре с младшими братьями, во главе которых стоит наглый Болеслав, посетовал на то, что из всего отцовского наследства за ним осталась только Силезия и владения в Малой Польше. А когда храмовник спросил, чего Владислав хочет, князь-кесарь предложил ему сделку. Венеды выпустят его войско со своих территорий и уничтожат всех военачальников польско-моравской армии, а он поклянётся, что во время решающего сражения бросит своего брата на растерзание поморянам и их союзникам.

Слова Владислава шли от самого сердца, и Сивер ему поверил. Договорённость была достигнута, и католик с язычником обговорили план предстоящей битвы. После чего князь-кесарь, воспрянув духом, вернулся в лагерь под Староградом.

Прошла ночь, и наступил новый день, который должен был изменить судьбу князя-кесаря Владислава Пяста. Утром вновь загудели ремнями и заскрипели деревом катапульты, а войска ляхов и моравов выстроились в боевые порядки. После полудня католики планировали пойти на приступ, но Владислав был уверен, что его не будет, ибо язычники уже близко и вскоре выйдут из леса. Поэтому стрельба катапульт князя не интересовала. Его войско уже собрало свои пожитки и втихую подготовило обоз для похода. Тысячники, все как один преданные князю-кесарю люди, подозревали, что творится нечто странное, но истину среди ляхов знали лишь двое, Владислав и Добчек.

Неожиданно катапульты перестали обстреливать город. Последний камень ударил в стену, расщепил прочное дубовое бревно и пробил брешь, сквозь которую стала высыпаться земля. Соседние деревянные подпорки расшатались, и если бы в это же место попало ещё несколько камней, то в стене появился бы большой пролом. Однако прозвучала команда «Стоп!», и стрельба прекратилась.

«Началось!» – возликовал Владислав и, недобро прищурившись, посмотрел туда, где находился шатёр Болеслава.

– Змигод! – окликнул князь-кесарь одного из своих тысячников, считавшегося последние пару лет его самым удачливым военачальником.

– Да, ваша светлость! – подскочил к нему облачённый в доспехи статный воин, командовавший кавалерией.

– Объяви всем, что венеды рядом и вскоре нам предстоит с ними сразиться. Войскам строиться. Обоз в тыл. Лагерной обслуге собрать палатки и вооружиться.

– Слушаюсь, ваша светлость!

Зденек Змигод вскочил на коня, а к Владиславу подбежал гонец от брата и выпалил:

– Ваша светлость, мой господин просит вас немедленно прибыть к нему на военный совет.

Владислав кивнул и в сопровождении телохранителей отправился на встречу. Вскоре он оказался в шатре родственника и огляделся. Все главные крестоносцы были здесь: сам Болеслав, молодой брюнет с роскошными вьющимися волосами; грузный, похожий на медведя воевода Пётр Власт; худощавый, болезненный архиепископ Пётр из Жнина; ну и конечно же король Моравии Владислав Второй; а рядом с ним князь Отто Святополк. Все присутствующие были в броне, и только священнослужитель да князь-кесарь обошлись без них. Младший Пяст это, разумеется, отметил и, подумав, что старший ослабел, победно вздёрнул подбородок. Владислав в свою очередь тоже усмехнулся. Он знал то, о чём Болеслав даже не подозревал, и уже считал себя победителем. Поэтому Владислав мог позволить себе ухмылку.

Князь-кесарь сел в кресло подле большого раскладного стола, и Болеслав заговорил:

– Раз все в сборе, слушайте. Венеды вышли на тракт Старогард – Гданьск. Они всего в четырёх милях от нас и быстро приближаются. Необходимо готовиться к сражению, но, прежде чем мы начнём, мне хотелось бы, чтобы вы выслушали нашего разведчика. – Князь-принцепс посмотрел на одного из своих оруженосцев и отдал ему команду: – Ян, приведи десятника.

Оруженосец выскочил и снова вошёл с приземистым пожилым блондином в окровавленной рубахе и с повязкой на голове. Он поклонился полководцам и замер на месте. Болеслав обратился к нему:

– Расскажи о том, что ты узнал.

Разведчик снова поклонился и затараторил:

– Я десятник из дозорной сотни господина Гржижана. Ночью мы находились в поиске и сцапали вражеского воина, распотрошили его и узнали, что венеды готовятся идти на выручку городу.

– Это понятно, – поморщился князь-принцепс. – Говори о численности язычников.

– Так вот, – продолжил разведчик, – пленник поведал нам о вражеских силах, и выходит, что их очень много. Поморян идёт больше тринадцати тысяч. Городских стражников из Волегоща, Щецина и Гданьска – почти тысяча. Дружина князя Рагдая. Храмовники богомерзких богов Триглава, Перуна, Яровита, Ярилы и Велеса, а с ними бабы – воины Макоши. А ещё тысяча викингов с далёкого острова на западе, больше пяти тысяч конных пруссов и самогитов-литовцев, а также дружина Перкуно из города Трусо.

– Кто командует всеми?

– Князь Рагдай.

Разведчик замолчал. Взмахом руки Болеслав отпустил его, оглядел сидящих за столом людей и сказал:

– Вот такие дела. Язычники бросают против нас двадцать одну тысячу воинов и больше тысячи сидят в городе. Мы можем противопоставить им тридцать девять тысяч, и выходит, что венеды и дикари, которые пришли к ним на помощь, сами идут на свою погибель. Это хорошо. Это добрый знак. Это значит, что Господь с нами, и он затуманил разум богомерзких дьяволопоклонников. Так разобьём же их! Мы встанем в поле под стенами Старогарда, примем врагов на копья, втянем их в бой и уничтожим! Смерть язычникам!

Лицо Болеслава, который мог войти в историю как великий полководец, сияло радостью, чистой и незамутнённой. Он верил в свою счастливую звезду, и Владиславу стало его жаль, ведь он сам когда-то был таким же. Однако слабость князя-кесаря, который знал, что в тылу католического войска уже находятся прошедшие вверх по течению Вислы варяги и лесовики, была очень недолгой. Владислав вспомнил о том, как после поражения под Пырыцей, когда он был слаб, младшие братья и их мать Саломея фон Берг издевались над ним и его детьми, как поклявшиеся ему в верности польские дворяне покидали его и уходили под руку князей-принцепсов. А ещё перед взором Владислава пронеслись картины разорённых и сожжённых стоявших на его землях деревень и городков посланными против него младшими Пястами уграми и наёмниками. Как же тяжко ему было все эти годы! И если бы не поддержка германского короля Конрада Третьего да немногие преданные воеводы, то ему и его детям пришлось бы умереть либо бежать. Всё это заставило князя-кесаря собраться, вновь возненавидеть Болеслава и пожелать ему скорейшего поражения.

Моравские князья поддержали порыв князя-принцепса одобрительными выкриками. Пётр Власт, который одно время считал себя покровителем Болеслава, вскинул сжатую в кулак правую руку и потряс ею. Архиепископ благословил молодого полководца. А затем все люди в шатре одновременно посмотрели на Владислава.

Князь-кесарь понимал, что они ждут его слова, и он ещё раз взглядом пробежался по лицам участников военного совета. Правители Моравии, холёные солидные мужчины и воины, некогда обещавшие ему вооружённую поддержку, но обманувшие его. Пётр Власт, душеприказчик Болеслава Кривоуста, который не дал ему в своё время стать королём Польши. Архиепископ Пётр, когда-то клявшийся помогать ему во всех делах, если он нападёт на поморян и поможет семейству Грифинов вновь стать князьями этого венедского племени, но опять-таки обманувший его на том основании, что Владислав потерпел поражение. Ну и брат, самый главный враг и конкурент в борьбе за корону. Все они ожидали, что Владислав возразит Болеславу. Однако прожитые годы научили князя-кесаря быть осторожным, и он решил всех обмануть. Поэтому встал, подошёл к брату и, напустив на лицо самое благостное выражение, какое только мог, опустился перед ним на левое колено. Болеслав этим был удивлён, а Владислав обеими руками обхватил правую ладонь князя-принцепса и заговорил:

– Брат мой, прости меня. Я виноват перед тобой, ибо когда-то вся моя ненависть была направлена против тебя. Это было неправильно, и хотя я старше тебя и у нас разные матери, знай, что после того, как мы вместе прошли по пыльным дорогам войны, моя душа очистилась. Я понял, что зря тратил годы своей жизни на распрю с тобой и другими моими родственниками. Поверь, я искренне раскаиваюсь в этом и при свидетелях говорю, что, как только мы вернёмся в Польшу, моё семейство признает тебя своим королём. Так будет правильно, ибо ты сильнее меня, моложе, чище душой и крепче в христианской вере.

Владислав, внутренняя суть которого ликовала, замолчал, и по его щеке поползла слеза. Ошарашенный Болеслав, который не ожидал ничего подобного, помог старшему родичу подняться и промямлил:

– Благодарю, брат… Благодарю…

Князь-кесарь отпустил руку Болеслава и, поклонившись ему, словно своему сюзерену, сказал:

– Приказывай, мой король. Где мне встать?

Болеслав изначально планировал поставить десять тысяч воинов Владислава в центре, куда наверняка придётся основной удар язычников, но сейчас помедлил и переменил своё решение:

– Ты встанешь на левый фланг, брат. Стереги дорогу, по которой мы пришли, и прикрывай нас. В центре – моё войско. Моравские дружины будут на правом фланге, а отряды воеводы Петра и архиепископа составят наш резерв и обеспечат охрану тыла. С Богом!

Расклад на битву устраивал всех, планы и схемы обсуждались уже не раз, а потому военный совет закончился.

Старший Пяст прибыл к войску, отдал необходимые распоряжения, и вскоре все отряды католиков выдвинулись в поле между своим лагерем и Старогардом. С помощью волов катапульты оттянули в тыл. На их позициях встали отряды Болеслава, а на флангах выстроились войска Владислава и моравских владетелей. Крестоносцы приготовились к битве, и перед боевыми порядками появились многочисленные священники, которые хором стали произносить молитву:

– Святой архангел Михаил, вождь небесных легионов, защити нас в битве против зла и преследований дьявола! Будь нашей защитой! И да сразит его Господь, об этом мы просим и умоляем. А ты, предводитель небесных легионов, низвергни сатану и прочих духов зла, бродящих по свету и развращающих души! Да низвергни их силою Божией в адов огонь! Аминь.

Последнее слово молитвы, которую поддержали многие воины, пронеслось над полем битвы и растворилось в воздухе. Над землёй парили ласточки, видать, к вечеру будет дождь. В пока ещё чистых синих небесах ласково светило солнышко. От недалекой мелкой речушки, притока Вислы, долетал прохладный ветерок. И если бы не появившиеся на другом конце поля венеды, которые подошли на выручку осаждённому городу, да не изготовившиеся к драке католики, был бы самый обычный летний день.

Язычники быстро приближались, они решили вступить в бой сходу. Впереди несколькими колоннами двигалась поморянская пехота, воины в броне, с длинными копьями и щитами почти в человеческий рост. На флангах, обгоняя их, появились кавалеристы пруссов на отличных лошадях и в кожаных доспехах, обшитых костяными и металлическими бляхами. Венеды и их диковатые союзники накатывались, словно поток в половодье, и военачальники католиков ожидали, что вскоре они остановятся. Однако не тут-то было. Поморяне упрямо шли на врагов, и вскоре ляшские лучники смогли осыпать их стрелами.

Залп! И рой метательных снарядов, будто большая стая птиц, взмыл в небеса и сверху обрушился на языческую пехоту. Вот только потерь венеды почти не понесли, ведь не зря щитоносцев Померании считали одними из лучших в Европе. По команде сотников идущие в центре построения воины подняли над головой свои щиты и приняли на них вражеские стрелы. А затем передовой отряд язычников схлестнулся с бойцами из племени куявов, которые находились на острие атаки.

Щиты ударили в щиты. Длинные копья поморян пронзали тела куявов, а те били их в ответ. Мечи сталкивались с топорами, а дубины с шестопёрами. Всё смешалось, и следом за языческой пехотой в строй врагов врубились пруссы. Крики людей, ржание лошадей, грохот сталкивающегося металла. Боевые кличи «Перкуно!» и «Святовид!» разрезали польское «С нами Бог!». На помощь первой поморянской колонне подошла другая, а за ней третья. Отряды ощетинившихся сталью и прикрытых щитами венедов один за другим вонзались в строй католиков, и те замялись, ибо ярость и напор язычников были необычайно сильны.

Князь-кесарь, который так и не удосужился надеть доспехи, сидел на боевом коне и наблюдал за ходом сражения со стороны. Он ожидал, что Болеслав растеряется и кинет в бой резервные отряды Петра Власта и наёмников церкви. И Владислав не ошибся. Молодой князь-принцепс, который видел, что центр вот-вот может быть прорван, вызвал на подмогу тыловые отряды. И когда они уплотнили центр, позади них из лесного массива, легко сбивая слабые заслоны, появился бронированный хирд варягов.

Пропел боевой рог мореходов, которому ответили рога поморян и пруссов. В этот же миг на правый фланг крестоносцев навалилась тысяча исландских викингов-наёмников и городская стража венедских городов. Они сковали моравские дружины боем, и запаниковавший Болеслав прислал к Владиславу гонца. Младший брат просил старшего родича прикрыть частью своих сил тыл и принять на себя удар приближающихся варягов. Однако Владислав, который разговаривал с гонцом один на один, отпустив его, вызвал к себе тысячников и отдал им совершенно иную команду:

– Отступаем.

– Как же так?! – вскинулся храбрый Зденек Змигод. – Мы должны идти на помощь основным силам и держать фланг!

– Таков приказ Болеслава, который является нашим полководцем по воле церкви.

Князь-кесарь был совершенно спокоен. Кроме Змигода, который больше не смел возражать своему князю, никто приказ не оспорил, ибо каждый тысячник был не только предан своему поильцу-кормильцу, но и неплохо соображал. Опытные военачальники видели, что сражение складывается не в пользу католиков. А раз так, то смысла в продолжении боя нет. Необходимо спасать свою жизнь, и если князь отдаёт приказ отступать, значит, знает, что делать. Правда, многие сомневались, что главный полководец велел сделать именно это. Но кто смеет сомневаться в словах сюзерена? Так что надо уходить.

Вскоре левый фланг католической армии рывком разорвал своё соединение с центром, оттянулся к дороге на Польшу и начал отступление на юг. Конница пруссов, несколько сотен воинов, налетела на арьергард отступающих ляхов, и произошёл серьёзный бой, во время которого погибло немало католиков, среди которых оказался Зденек Змигод. Однако пруссы были отбиты, и после этого войско Владислава Пяста никто не трогал. Его отряды спокойно дошли до границы, повернули на Гнезно, вошли в него, и воины князя-кесаря «взяли под охрану» Саломею фон Берг и других её сыновей – Генриха, Казимира и Мешко.

С этого момента в Польше снова появился король, которого долгое время не хотели признавать многие соседние правители и церковь. Однако за Владиславом была сила – прошедшая через многочисленные сражения армия из ветеранов, которые продолжали воевать с язычниками и надёжно охраняли границу Польского королевства. Кроме того, в руках новоявленного короля находились его основные соперники и казна младших Пястов. Поэтому сначала его признали богатые польские феодалы, которым он раздавал земли погибших в боях с язычниками воевод. Затем родственник по жене король Конрад Третий и великий князь Киевский Изяслав Мстиславич, а после и остальные.

Что же касается крестоносцев, которых предали и бросили, то их участь была незавидна. По неприкрытому левому флангу католической армии ударили воины храмовых дружин, а с тыла подошли варяги и бойцы из венедского племени словинцев. Крестоносцев зажали в тиски и окружили. Деваться им было некуда, и они либо сдавались в плен, либо дрались и погибали.

Болеслава, который смотрел вслед уходящим войскам Владислава и не понимал, что происходит, свалили с лошади и забили дубинами лесовики. Моравские владетели попытались сдаться. Однако, на их беду, попали под удар пруссов, которые только что потеряли в схватке своего сотника. Поэтому короля вместе с князем Отто пришпилили к земле дротиками. Старый Пётр Власт, верный слуга церкви и большой друг цистерцианцев, был убит лично витязем Сивером, который помнил свой уговор с Владиславом и не собирался оставлять в живых никого из тех, кто бы мог обвинить временного союзника венедов в нечестности и измене. А архиепископа Петра и других священнослужителей, которые сопровождали крестоносцев в походе, после битвы собрали в кучу, подвергли пыткам и посадили на острые колья.

Глава 13

Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Лесовики Калеви Лайне, все, кто выжил после первого рейда по Верхней Саксонии и Шлезвиг-Гольштейну, тихо двигались по дремучей ночной чащобе. Воины племени хеме были прирождёнными лесовиками, что есть, того не отнять. И глядя на то, как тёмные тени воинов тихо скользят между деревьями, я вспоминал день, когда выкупил их из рабства, и хвалил себя за этот поступок. Не прогадал, потратил серебро, и теперь у меня есть следопыты, которые уже не раз показали себя в деле и сегодня вновь демонстрируют свои умения, ведут ударную группу дружинников к месту стоянки вражеского отряда и делают это спокойно, чётко, без суеты. Не трещат под ногами сучья и ветки. Саксонские егери, которые охраняли подходы к стоянке германцев, уже мертвы, и крестоносцы не подозревают, что мы рядом.

Метрах в десяти от меня резко вскрикнула ночная птица. Это сигнал передового хеме, что опушка рядом. Следующие за мной варяги, пруссы, русичи и три десятка варогов сбавили ход и стали расходиться влево и вправо, а я двинулся прямо, туда, где кричала птаха. Наступал на землю осторожно, сначала ощупывал носком пространство перед собой и только потом опускал ботинок. Шаг. Другой. Третий. Ещё один и ещё. Из темноты вынырнул Лайне, бородатое лицо которого осветил призрачный лунный свет, и, прижавшись к моему уху, прошептал:

– Вождь, всё спокойно. В лагере католиков тишина и собак нет. Перед нами у дороги два поста по пять человек и с другой стороны лагеря ещё два. Если брать караульных на нож, то это долго, потому что стража не спит и начеку. Что прикажешь?

Фигура Калеви отстранилась, после чего уже я наклонился к нему и зашептал:

– Часть наших воинов отстала, пошли своих людей, чтобы помогли им тихо подойти. Как только все будут на месте, с командирами ко мне.

– Понял.

Вожак хеме бесшумно нырнул в кусты и пропал, словно его здесь и не было, а я сделал ещё несколько шагов и оказался на окраине леса. Присел на землю и всмотрелся в поле подле тракта Гамбург – Любек. На поляне метрах в тридцати от меня, слева и справа, горели два костра, возле которых расположились вражеские караульные, за ними – три десятка повозок и около двухсот привязанных к кольям лошадей. Половина – гужевые рабочие-тяжеловозы, остальные – рыцарские жеребцы. Рядом с повозками догорало полтора десятка костров, и в свете потухающих багровых угольев я разглядел спящих людей, элитных бойцов из гвардии короля Конрада Третьего. Германцы действительно были спокойны и нападения не ждали. Нам это на руку. Мне оставалось только дождаться сосредоточения дружинников и отдать команду на атаку. А пока мои воины выбирались из леса, я прикрыл глаза, прислушался к мирным эмоциям врагов и улыбнулся. Поправил ножны с мечом, поудобней устроился у дерева, подумал, что второй рейд начинается неплохо, и пролистнул в голове события последних трёх недель…

Десять дней отдыха в Рароге пролетели незаметно. Всё это время я занимался хозяйством, общался с Войданом Лебедяном и натаскивал прибывшую из Новгорода сотню воинов, которые должны были хотя бы немного соответствовать ветеранам. Помимо этого конечно же постоянно отсылал почтовых голубей в Дубин и Аркону. Туда отправлял полученную от пленников информацию и делился с князьями своими планами на новый рейд по вражеской территории, а в ответ получал одобрение и свежие новости с фронтов, где уже вовсю кипели жаркие битвы Северной войны.

Рагдай Померанский в сражении под Старогардом разбил ляхов и моравов. Пленных наши войска и союзники почти не брали, и под стенами этого города остались лежать двадцать три тысячи крестоносцев и четыре тысячи наших воинов. Часть поляков увёл в отступление князь-кесарь Владислав Пяст. Судя по всему не просто так, по рассеянности венедов, а по какой-то тайной договорённости. После чего князь поморян оставил на границе несколько крупных отрядов из племенного ополчения словинцев и пырычан и через Щецин двинул свою армию на столицу лютичей Радогощ.

Одновременно с этим партизанские соединения линян, полабов и речан вели бои с наступающими войсками Конрада Третьего, Германа фон Шталека, Фридриха Одноглазого и Альбрехта Медведя. Потери у крестоносцев были немалые, но и наши войска теряли бойцов, ибо католики, которые знали о судьбе пфальцграфа Фридриха Саксонского, подготовились неплохо и для борьбы с партизанами сформировали специальные егерские отряды. Бои вспыхивали в лесах и на трактах, на берегах рек и озёр, в посёлках и городках, которые не могли удержать бодричи и лютичи.

Война набирала обороты, пожирала человеческие жизни и смещалась к побережью, а главные силы славян всё ещё собирались в Дубине, Зверине и Радогоще и до сих пор не вступили в дело. Никлот, Мстислав и Прибыслав только тормозили католиков, уничтожали вражеские продовольственные запасы и устилали дорогу перед ними ловушками. Наверняка для князей было тяжело наблюдать за тем, как орды зачуханых и грязных завоевателей с крестами на плащах прут к Венедскому морю. Однако они понимали, что наши войска смогут дать только пару крупных сражений, а затем всё, приплыли. За германцами подойдут франки и новые отряды европейских бродяг, и материковым венедам придёт конец. Поэтому они скрипели зубами и выжидали, ибо каждый день – это потери врага от болезней и ловушек, от нападения партизан и антисанитарии, от ранений и вследствие внутренних разборок.

В общем, события развивались, как и предполагалось. Армия Генриха Льва тем временем соединилась с войском маркграфа Конрада Мейсенского, который закрепился на морском побережье, и приморская группировка противника готовилась к рывку на Дубин. Остальные колонны крестоносцев наступали по своим направлениям, а бодричи и лютичи эвакуировали мирных жителей, которые отправлялись в Волин, Волегощ и Колобрег, лихорадочно крепили оборону, делали запасы и готовились к основным сражениям войны и осадам больших городов.

Наблюдая за этим со стороны, мы с Вартиславом Никлотингом, который пополнил свою дружину, навестили нашего соседа с северной стороны, варяга Верена Байковича, и уговорили его пойти с нами. В итоге моих воинов собралось одиннадцать сотен, с Вартиславом было триста всадников, и Верен привёл двести пятьдесят бойцов. При умелом использовании эта сила могла многое сделать. И на одиннадцатый день после моего прибытия в Рарог, простившись с близкими, я вновь ступил на палубу «Карателя» и отплыл к материку.

Шли ходко, и только раз замялись, поскольку со стороны Дании в сторону Руяна через Большой Бельт двигался одинокий шнеккер. Мы подумали, что это кто-то из обнаглевших датских ярлов решил к нам за добычей сбегать, и «Каратель» с «Яровитом» двинулись на перехват. Однако перед нами оказались не враги. На борту шнеккера находились витязи Святовида и сотник Доброга, который ходил в гости к датскому королю Кнуду Магнуссону и его родственнику Свену Эстридсену. Мне, конечно, было интересно, чего добился Доброга, и я пригласил его в гости. Сотник, с которым я был в приятельских отношениях и который знал о моих доверительных отношениях с Векомиром, приказал пришвартовать свой шнеккер к моему кораблю. Мы с ним немного посидели, поговорили, обменялись новостями, и я узнал, что викингов в ближайшее время можно не опасаться. Доброга действовал быстро и навёл на датских правителей такой ужас, что они ещё долго ни о какой поддержке Крестового похода задумываться не будут.

А дело было так.

Полусотня витязей, которые узнали, что в Данию спешат цистерцианцы и тамплиеры, высадилась в землях Свена Эстридсена. Храмовники осмотрелись, вышли на связь с нашей агентурой и приступили к делу. Доброга навестил ярла Свена и Мальмфриду Мстиславну, затем переговорил с Кнудом Магнуссоном, который сделал своей столицей город Виборг, и выдвинул викингам ультиматум: либо они уничтожают посланцев Бернара Клервоского и Шарля Понтиньи, либо в самом скором времени на их земли навалятся варяги, которые не могут допустить того, чтобы датчане ударили по венедским морским коммуникациям. Викинги сомневались долго, но когда этого требует дело, Доброга умеет быть жёстким и даже жестоким. В конце концов датчане ответили согласием запятнать себя кровью священнослужителей и послали за жизнью собратьев-католиков наёмных норвежцев, которых пригласила в королевство Мальмфрида Мстиславна. И всё бы ничего, вот только норги поставленную перед ними задачу выполнить не смогли, слишком крутыми ребятами оказались рыцари храма Соломона, и тогда пришлось вмешаться храмовникам Святовида, которые сделали эту работу. Правда, Шарль Понтиньи всё же сбежал. Прикрываясь тамплиерами и рядовыми проповедниками, он покинул Датское королевство, и побежал жаловаться своему патрону Бернару из Клерво. Но так даже лучше. Цистерцианский аббат узнает о ненадёжности викингов, и датским верховодам придётся остерегаться не только нас, но и церковников, которые шуток не понимают и имеют долгую память. Однако мы рядом и можем напасть на них прямо сейчас, а Бернар далеко, и его реакция последует позже. Поэтому нас викинги боятся больше, по крайней мере пока, а что будет дальше, посмотрим…

Доброга и храмовники продолжили движение в сторону Руяна, а я догнал нашу эскадру и к утру следующего дня высадился на германский берег невдалеке от озера Зелентер-Зе. Что нам делать, мы знали, а потому сразу же направились в сторону подпитывающего германцев тракта между Гамбургом и разрушенным Любеком. По пути уничтожили несколько патрульных конных групп, а потом, словно диких зверей, загнали и перебили отряд саксонских егерей, которые наблюдали за обезлюдевшими землями Верхней Саксонии. Сделали всё правильно, но когда подошли к тракту и расположились в лесах недалеко от замка, под стенами которого было разбито войско Сигурда Плитерсдорфа, оказалось, что нас уже ожидают. Видать, не всех егерей мы вычислили. Кто-то нас приметил, сообщил о вернувшихся венедах в Гамбург, и там отреагировали быстро. Местные власти и находящийся в городе граф Оттон Амменслебенский выслали нам навстречу трёхтысячный сводный отряд из разноязыкого европейского сброда, который был готов умереть за свои идеи точно так же, как венеды за свою родину. И мы оказались перед выбором: отступить или принять бой.

Сталкиваться с германскими оборвышами, разбойниками и фанатичными безземельными рыцарями под общим командованием барона Юлиуса фон Фаерста желания не было, ибо это потери, которые нам сейчас не нужны. Однако и уходить не хотелось, поскольку мимо нас по тракту шли тяжелогружёные повозки с необходимыми для католиков припасами. В телегах и фургонах находился купленный германскими феодалами и католической церковью овёс из Каринтии, солонина из Баварии, зерно из Аквитании, вино из Бургундии, сыр и мука из Фландрии, масло из Прованса и многое другое. Всё это должно было взвиться к небесам в виде пепла или отправиться в прохладные воды реки Траве. Поэтому я принял следующее решение: основные силы нашего войска, командование которым примет Вартислав, отойдут на северо-запад к реке Брамау и сымитируют рывок к Эльбе и Гамбургу, а я с четырьмя сотнями дружинников останусь в прилегающих к тракту лесах и ударю по вражеским транспортным колоннам.

Зеландские соседи мой план поддержали, и Вартислав начал отступление. Юлиус фон Фаерст, к которому подошло подкрепление в виде лёгких конников из Вормса и Меца, оставил на переправе через Траве пару сотен пехотинцев и кинулся вслед за венедами. С того дня прошло ещё три, и всё это время мой отряд тихо сидел в дебрях и ждал, пока германцы немного расслабятся. Я думал, что католики уменьшат количество охраны в больших обозах. Но нет. Несмотря на то, что Вартислав и Верен приковали к себе основные силы противника, караваны по-прежнему двигались в сопровождении серьёзных воинских отрядов. По лесам бегали саксонские егери, и каждый вражеский обоз на ночь останавливался в удобном для обороны месте, а на опасном направлении выставлял заслон из повозок и сторожей с собаками. Всё это стало меня немного нервировать, и я уже почти решился расколотить один из таких караванов ударом в лоб. Но тут появилась более заманчивая цель.

По дороге двигался отряд королевских рыцарей, восемьдесят отборных головорезов с сотней пехоты и двумя десятками егерей. Они сопровождали тридцать превосходных фургонов и пару десятков лиц, которые выглядели как гражданские. И хотя я не знал, что везут в повозках, но было ясно, что гвардейцы Конрада Третьего не поедут в армию герцога Генриха просто так. Да и сопровождаемые ими граждане, которые были одеты словно вполне обеспеченные горожане, меня заинтересовали. Поэтому выбор цели был очевиден. Бьем рыцарей и хватаем языков и только после этого переходим к продовольственным обозам, которые идут вслед за германскими аристократами…

Позади хрустнула ветка, и, даже не оборачиваясь, я знал, что это Калеви Лайне, Радко Самород, Поято Ратмирович, Гнат Твердятов и Торарин Мох. Командиры моего войска молча остановились рядом, и я отдал им приказы на предстоящий бой:

– Радко, Поято и Гнат атакуете стоянку противника. Варяги обходят германцев слева, киевляне справа, а пруссы бьют по центру. Окружаем их и давим. Так, чтобы ни одна падлюка не ушла и караван на дороге не предупредила. Лайне и Торарин, ваши люди выдвигаются дозорами вдоль тракта. Хеме идут по направлению к реке, а вароги двигаются к Гамбургу. Следите за дорогой. Сейчас рыцарей перебьем, трупы до утра приберём, встанем у дороги и будем ждать обоз. Всё ясно?

Командиры ответили еле слышным выдохом. Они всё понимали, ибо люди опытные, даже Торарин, который за минувшую весну и это лето забрал несколько вражеских жизней.

Пришла пора действовать, и спустя несколько минут за моей спиной скопилась сотня воинов из экипажа «Перкуно». Я прислушался к ночной тишине, уловил, что отряды Твердятова и Саморода готовы к выдвижению, и, не вынимая из ножен клинок, вышел из леса на поле.

Под ногами оказалась высокая трава, на которую уже начала опускаться роса, и я молча двинулся в сторону вражеских костров. В душе царила уверенность, что бой будет выигран малой кровью, и я чувствовал, что ветераны моей дружины готовы к очередной схватке с противником, который будет повержен.

Метров десять прошёл спокойно, когда охранники стоянки наконец подняли тревогу. В темноте разнеслись их гортанные выкрики, и они побежали в сторону повозок. Дружинники напряглись, и я отдал команду:

– Вперёд!

Закованная в броню сотня бросилась вслед за караульщиками, а я продолжил идти, словно находясь на прогулке. Да оно, по сути, так и было, ибо сегодня я в одной брезентовой куртке и свободных штанах, а из оружия – только меч.

Воины из экипажа «Перкуно» обогнули меня, миновали сторожевые костры, влетели на стоянку и вступили в драку. С другого конца лагеря тоже закричали вражеские пехотинцы, а затем пришли звуки боя. Звон стали и хрипы умирающих людей, фырканье лошадей, которые чуяли кровь и пытались вырвать из земли колья с верёвками, щелчки арбалетов и боевые кличи людей. Сегодня всё это не горячило мою кровь, я делал работу, был собран и не собирался кого-то убивать. Однако подраться всё же пришлось, поскольку рыцари, полусонные, без брони и без своих грозных лошадей, показали, на что способны.

Когда бой уже подходил к концу, по окрику кого-то из своих командиров гвардейцы короля Конрада стянулись к одной повозке, встали вокруг неё и отбили первый натиск воинов Поято Ратмировича. Мои дружинники нахрапом лезть не стали, а окружили очаг сопротивления и по команде сотника выдвинули вперёд арбалетчиков, которые начали отстрел рыцарей. Крестоносцы, которых оставалось не более сорока человек, примерно двадцать пять гвардейцев и пехота, после первого же залпа потеряли четверть своих товарищей и рванулись на прорыв.

– С нами Бог и Дева Мария! – услышал я громкий голос вражеского лидера и в свете костров, в которые подкинули сушняка, разглядел крепкого статного воина в сапогах, узких штанах и с мечом в правой руке. Больше у германца не было ничего, но это его не смущало. По пояс обнажённый мускулистый боец выскочил из строя своих товарищей, его клинок указал на лес, и католики бросились на дружинников.

Пруссы приняли рыцарей и немногочисленных пехотинцев на щиты. После чего мечи мореходов стали вонзаться в не прикрытые бронёй тела врагов и кромсать их на куски. Но три человека, два из которых получили ранения, каким-то чудом проломились через строй мореходов и побежали к спасительной для них лесной чаще. Вот только на их пути оказались киевляне Твердятова, и они замерли. Смерть для них была повсюду, позади и впереди – куда ни кинь, всюду клин. И тогда вожак рыцарей, который повёл их в последний бой, посмотрел на своих раненых друзей, вновь повернулся к пруссам, вскинул меч и, потрясая им над головой, закричал:

– Язычники, я, рыцарь короля Эринфрид фон Хаммер, вызываю на поединок любого из вас! Дайте честную схватку, сволочи! Не трусьте!

Призыв германца вряд ли кто понял, ибо для пруссов и киевлян это дикая тарабарщина человека, который вот-вот будет убит, и его тело обглодают лесные звери. Но я речь рыцаря разобрал, и в них мне послышалась такая боль настоящего воина, не желающего погибать от стрелы, что в моей душе его вызов нашёл отклик. Он хотел смерти в бою и надежду на последнюю победу, и я решил, что должен дать ему этот шанс, пусть призрачный, ибо он слабее, но уж какой есть.

Рукоять Змиулана, словно поддерживая моё решение, ткнулась в ладонь, и я прошёл через строй воинов. Арбалетчики уже были готовы выстрелить в храброго германца, но я поднял руку и произнёс:

– Этого убью сам!

Стрелки отступили, после чего вокруг рыцаря и подранков быстро образовался круг из пруссов. Варяги и русичи в это самое время сгоняли в кучу пленных и обыскивали фургоны, а бойцы Поято стали зрителями поединка. Ну а сам Эринфрид фон Хаммер понял, что ему дают возможность сразиться в одиночном бою, расплылся улыбкой и двинулся на меня.

Рыцарь был опытным поединщиком, шёл легко и красиво, вроде бы шажки маленькие, но стремительные. Расстояние между нами небольшое, метров шесть-семь, и вскоре мы скрестили мечи. Гвардеец на секунду замер и попробовал поймать мой взгляд, но вокруг полутьма, в которой мелкие детали не разглядеть, и его клинок метнулся в мою голову. Я удар отбил, и он отступил. После этого рыцарь попытался вновь атаковать, и опять неудачно. Снова произошёл размен ударами, и противник стал ускоряться. Отлично поставленные и хорошо отработанные удары посыпались на меня градом, Хаммер показал своё мастерство. Удар! Отбив! Выпад! Финт! Стальные клинки мелькали вокруг двух людей, и завороженные блеском мечей воины что-то выкрикивали. Но вскоре гвардеец стал выдыхаться. Он не мог выдержать яростного темпа и уже понимал, что его смерть близка. Играть с ним в честный поединок стало неинтересно, и мои дружинники в очередной раз убедились, что их вождь крут и силён, а раз так, то пришла пора заканчивать этот бой.

Меч Хаммера поднялся в чётком и красивом вертикальном замахе, и я метнулся на него. Всего один шаг на противника. Нырок под его руку, и Змиулан вонзается под рёбра крестоносца. Булат проходит между рёбрами человека, и остриё поражает сердце германца. Кисть на себя, рывок и отход в сторону. Тело гвардейца, ещё несколько секунд назад сильное и ловкое, заваливается на бок, и на траву падает выпавший из ослабевшей руки меч. Дружина приветствует меня радостными криками, а я кивнул в сторону вставших спина к спине подранков и, направляясь к повозкам, бросил:

– Убить!

По моему приказу раздаётся двойной звук: «Дза-нг! Дзанг!» Арбалеты бьют в упор, и тела ещё двух католиков падают наземь. Впрочем, это фиксируется самым краешком глаза, и вскоре я забываю о поединке и расстрелянных крестоносцах, ибо пришла пора узнать, что же находится в фургонах и кем являются сопровождаемые рыцарями люди.

Возле обтянутых парусиной повозок находился Ранко Самород, с ним десяток варягов. Они стоят полукругом, перед ними пленники, как я уже сказал, типичные зажиточные горожане в камзолах на голое тело или без них. От этих людей исходил страх, липкий и неприятный. Почти каждый был готов на всё, лишь бы его не пытали, дали ему возможность жить и дышать воздухом. Слово «честь» для них пустой звук, и поймать таких граждан – мечта любого полевого разведчика, информация есть, и допрос идёт легко.

– Что в фургонах? – спросил я Ранко.

– Бочонки со свиным жиром.

Для чего современные вояки используют животные жиры, особенно свиные, я знал. Конечно, для поджога вражеских крепостей и для осадных мин, которые дают настолько сильный жар, что его даже каменные стены не всегда выдерживают, лопаются и разваливаются. Поэтому, уже представляя, кто передо мной, я выдернул из толпы пленников мордастого полноватого мужичка лет сорока пяти, с которого потоками стекал пот, отвёл в сторону и стал задавать вопросы.

– Как тебя зовут?

– Эрвин Бергер, – быстро ответил германец.

– Откуда ты?

– Из Ахена.

– Эти, – кивнул я в сторону остальных пленников, – тоже оттуда?

– Только половина, а остальные из Трира и Страсбурга.

– Куда двигался ваш обоз?

Бергер втянул голову в плечи и выдохнул:

– Нас направили в армию герцога Генриха Льва.

– Для чего?

– Мы фортификаторы и знаем, как правильно брать крепости.

– Этим вы должны были заниматься в войске крестоносцев?

– Да. Готовится осада Дубина, и король Конрад послал нас на помощь герцогу.

– Это всё?

– Нет. – Фортификатор замялся.

Я без злобы пнул его сапогом по коленной чашечке и поторопил:

– Живее отвечай.

Католик скривился от боли и торопливо зашептал:

– Помимо осадных работ нам предписано осмотреть и разметить места, в которых необходимо построить новые замки и пробить дороги. И ещё я знаю, что нашему начальнику выдали карты венедских земель с предварительными набросками и пометками по будущему строительству.

– Кто у вас старший?

– Мэтр Карл Штрах.

– Он в толпе?

– Да.

– Карты у него?

– Да.

– Ваша группа одна такая?

– Нет. Ещё две отправились в войско короля.

– Иди. Позже ещё поговорим. – Пинком я отправил пленника к остальным.

И подозвал Саморода и рассказал ему, кто попал к нам в руки. Варяг меня выслушал и покачал головой:

– Вон оно как. Значит, крестоносцы считают, что могут не одолеть нас за один раз и думают о строительстве укреплений. Хитро придумали. Опору для себя на наших землях готовят. Гады!

– Именно, что гады, Ранко. Но они не придумали ничего нового. Так же поступали римляне, когда на кельтов и галлов давили, и так же наступали саксы двести лет назад, когда на землях вагров основали Марку Биллунгов. Сначала натиск. Затем строительство крепостей, замков и складов. Потом сбор сил, зачистка территорий и новый рывок. Стратегия «Дранг нах Остен», как она есть.

– Это понятно. – Варяг согласно мотнул головой и посмотрел на пленников: – С этими-то что делать будем?

– Найдёшь карты, которые у них есть, а пленников вместе с полусотней варягов и лесовиками отправим в Аркону, где с ними жрецы потолкуют и к делу приставят. Это ведь не шваль подзаборная, а люди с понятием о своём ремесле.

– Да, Вадим, наверное, ты прав. А с грузом как поступим?

– Просто. Возьмём караван, который пойдёт утром, и вместе с ним всё сожжём. Жир на вражеские телеги и – гори-гори ясно.

– Понятно.

Ранко вновь отправился к пленникам, а я огляделся. Трупы германцев уже уносили в лес. Наши лошадники осматривали рыцарских коней и мощных тягловых животных, часть из которых мы заберём с собой. Другая группа воинов собирала в кучу оружие, доспехи, украшения имперских аристократов и кошельки мертвецов, хоть что-то с собой, но заберём.

В моих указаниях никто не нуждался, и взгляд скользнул по тёмному небосводу. Скоро утро и новый бой. Врагов будет сотни три, а то и больше, а в обозе, который мы собираемся разгромить, около восьмидесяти повозок. Драка будет серьёзная, не чета неожиданному ночному налёту, но крестоносцы не ожидают, что мы находимся на тракте, да ещё и днём, так что дело сделаем. Правда, потом придётся срочно идти на соединение с Вартиславом и выдумывать новую каверзу для врагов. Однако это ничего, по дебрям бродить и от погони уходить нам не привыкать.

Глава 14

Верхняя Саксония. Лето 1147 от Р. Х.

После ночной битвы с венедскими налётчиками, во время которой Седрик фон Зальх показал себя с самой лучшей стороны, жизнь молодого рыцаря изменилась. Генрих Лев запомнил его и приблизил к своей особе. Седрик покинул отряд архиепископа Адальберта, который отпустил воина с миром, и в земли проклятых бодричей Зальх вошёл уже как человек герцога. Воинов под его рукой не было, но зато он постоянно находился рядом с Генрихом и выполнял его поручения. Лицо рыцаря стало узнаваемым. Каждый человек в войске крестоносцев знал, кто он такой, и Седрика это устраивало, ибо, когда армия Льва соединилась с отрядами маркграфа Конрада Мейсенского, рыцарь был представлен отцу девушки, которую он считал тайной дамой своего сердца. Тогда влиятельный имперский аристократ удостоил его беседы и сказал, что у Седрика большое будущее, и эти слова придали Зальху уверенности в себе. После чего у него мелькнула мысль, что мечты свести более близкое знакомство с Гертрудой Мейсенской из эфемерных становятся реальностью.

Впрочем, дела сердечные занимали Зальха постольку поскольку. Шла война, и католики двигались на восток к языческой крепости Дубин. Каждый день случались схватки и подлые нападения венедов, которые прятались в лесах и болотах. Из дремучих чащоб летели стрелы и дротики, на тропах было превеликое множество хитроумных ловушек, а тёмными ночами с моря высаживались ватаги варягов, которые блокировали продвижение транспортных колонн. Приморский тракт был перекопан рвами, которые требовалось засыпать. Кое-где коварные язычники заранее изменили русло мелких речушек и ручьев, и воды размыли древнюю дорогу. Вражеские лесовики вырезали боковые и тыловые дозоры, а перед авангардом постоянно крутилась злая и весьма умелая конница бодричей под знаменем, на котором был изображён бурый медведь.

Армия крестоносцев растянулась на десяток миль, вместе с герцогом Генрихом находилось всего пятнадцать тысяч воинов. Многие крестоносцы, несмотря на летнюю пору, болели, а тысячи раненых отправлялись обратно в империю. Обозы с продовольствием отстали, и часть из них была разграблена, кстати, не только венедами, но и самими католиками. На охрану тыловиков и караванов с припасами приходилось выделять сильные отряды из самых надёжных воинов. Граф Оттон Амменслебенский, который сидел в Гамбурге, регулярно присылал из империи гонцов с известиями и жаловался на то, что никак не может разгромить отряд некоего Вадима Сокола, который вновь высадился в Верхней Саксонии и постоянно совершает набеги на тракт Гамбург – Любек. Между рыцарями происходили конфликты и поединки. Усталые люди были обозлены, а священники спорили между собой, и порой доходило до рукопашных схваток, в которых проповедники с тяжёлыми деревянными крестами в руках бросались друг на друга и орудовали символом веры, будто оружием.

В общем, быстрого броска на восток не получалось. Крестоносцы проходили в день не более четырёх-пяти миль и теряли своих боевых товарищей. В армии всё больше воцарялась неразбериха, и Конрад Мейсенский советовал герцогу Генриху остановиться, собрать силы, подтянуть обозы, поставить вдоль тракта временные деревянные форты и только после этого двигаться дальше. Хромоногий Лев, который перемещался только на носилках, слушал маркграфа и кивал. А затем он вновь отдавал приказ усилить натиск на язычников, и воины Крестового похода снова вступали в скоротечные схватки с врагами, проливали свою кровь и отвоёвывали очередную милю заболоченной земли. Все эти судорожные рывки напоминали Седрику последние дни его пребывания в войске пфальцграфа Фридриха Саксонского, и он не раз порывался поделиться с герцогом своими соображениями по поводу ведения войны. Но мнение Зальха, впрочем, как и любое другое, не интересовало Генриха Льва. Поэтому, опасаясь немилости, рыцарь молчал, и когда передовые отряды герцога всё же вышли к Дубину, он этому сильно удивился. Основного войска венедов не было, хотя не так давно оно стояло под стенами приморской твердыни бодричей, и католики пробились к своей первой цели.

Под Дубином настроение герцога заметно улучшилось. Он стал чаще улыбаться, и сломанная нога уже не так сильно беспокоила его. Армия католиков стягивалась к крепости бодричей и начала приготовления к осаде. Егерские отряды и группы свободных охотников, которых становилось всё больше, зачистили окрестности, и венеды стали нападать гораздо реже. В удобных для высадки с моря местах были оборудованы наблюдательные посты и срублены сторожевые вышки. Речушки и ручьи возвращались в прежние русла, а тракт заравнивали и устилали гатями. Снабжение немного улучшилось, по крайней мере, для герцога и его воинов, а затем, по настоянию Адальберта Бременского и нескольких цистерцианцев, которые вели переписку с Бернаром Клервоским, проповедники прекратили грызню. От других колонн святого воинства тем временем приходили вести, что продвижение в глубь вражеских земель идёт относительно неплохо, хотя и не так хорошо, как планировалось. К воинам вновь вернулось бодрое настроение, и война опять стала превращаться в войну, а не в беготню за дикими варварами, которые находятся на своей земле и имеют свои стреломёты, катапульты и огненные зелья.

Каждый день Зальха был наполнен делами, и в сопровождении своего верного оруженосца Танкреда Седрик перемещался от одного отряда к другому. Герцог посвятил себя предстоящему штурму Дубина целиком и полностью и того же требовал от своих людей. Вот и приходилось Зальху проводить в седле по десять – двенадцать часов в сутки. Одних надо поторопить, других, наоборот, придержать, третьим пригрозить, а четвёртых урезонить. Встреча, другая, третья, и глядь, наступил вечер, и так продолжалось до тех пор, пока после одного из утренних разводов герцог оставил его в своём шатре. Зальх ничего не ожидал и не знал, что скажет ему Генрих Лев, а тот в свою очередь не спешил, приказал поднять полог шатра, который находился на возвышенности, и поднести его кресло поближе к выходу. Дюжие слуги выполнили приказ и отошли в сторону. Седрик и Генрих остались вдвоём, и герцог, кивнув в сторону языческой твердыни, спросил:

– Что скажешь, храбрый рыцарь, мы возьмём Дубин?

Седрик посмотрел на мощные валы крепости, за которыми находилась ещё одна стена и каменные башни с десятками стреломётов, баллист и катапульт на них. Он отметил, что стяги князя бодричей Никлота гордо реют на свежем морском ветру, и представил вид с другой стороны, где находился окружённый мощными донжонами и высокими стенами порт, через который язычники получают подкрепления и припасы. Взять такую крепость было очень и очень сложно. Однако Зальх ответил без капли сомнения в голосе:

– Да, мой герцог, мы возьмём вражескую цитадель.

– И почему ты так думаешь?

– Языческим князьям не до нас, поскольку сейчас на них наступает король, и вскоре к нам прибудут мастера по ведению осад, а потом подтянутся катапульты. Мы обложим Дубин со всех сторон и, как бы хорошо он ни был укреплён, конец будет один. Наши осадные орудия разрушат стены, а пехота добьёт тех, кто останется на развалинах.

Генрих Лев слегка опустил подбородок и вздохнул:

– Нет у нас мастеров, поскольку противник их ещё в Верхней Саксонии перехватил. Да и с катапультами не всё так просто, ибо многие потеряны во время вражеских налётов.

– Ничего, мой герцог. Это значит, что мы простоим под Дубином на месяц больше, чем ожидали, вот и всё. Но в любом случае, до середины осени крепость падёт. Таково моё мнение.

– Эх, мне бы твою уверенность, Зальх. Впрочем, я оставил тебя не ради совета. У меня есть важное поручение, которое ты должен будешь выполнить.

– Я готов! – изображая служаку, рявкнул Седрик.

– Не тянись. – Генрих поморщился и кивнул на раскладной стул подле стенки шатра. – Сядь рядом, поговорим.

Рыцарь расположился подле герцога, а Генрих вновь окинул взглядом Дубин и заговорил:

– В следующем году я должен жениться на Клеменции Церенгенской. Всё уже решено, но необходимо соблюдать правила приличия, и я должен не реже одного раза в месяц отправлять своей будущей супруге письмо. Она сейчас находится при королевском дворе во Франкфурте, и моё послание к ней отвезёшь ты. Почему, понимаешь?

– Нет.

– Объясняю. Ты участвовал в битве на тракте и спас мою жизнь. Естественно, тебя станут расспрашивать о том, что ты видел, и у меня есть просьба, обрисуй всё так, чтобы я выглядел мужественным воином. Поведай, как я лично сразил нескольких варваров, а лучше – вражеского вождя. А потом появились богомерзкие колдуны, которые плевались огнём, и я едва не погиб, но Господь этого не допустил, ты меня выручил. В общем, всё должно выглядеть так, чтобы Клеменция могла мной гордиться.

– Мне всё ясно, ваша светлость, – кивнул Седрик, и герцог продолжил:

– Это только начало, Зальх. Помимо этого в Гамбурге ты посетишь Оттона Амменслебенского и скажешь графу, что я очень недоволен его нерасторопностью. После этого отправишься во Франкфурт и навестишь двор королевы, а затем увидишься с папским легатом Гвидо, которому передашь моё личное послание для Бернара из Клерво. Ну а далее возьмёшь письмо Клеменции и вернёшься. Справишься с этим?

– Да, – ответил Седрик.

– Вопросы есть?

– Имеются. Когда мне отправляться в путь?

– Завтра, как только приведёшь себя в порядок. Деньги на дорогу и хороших лошадей получишь. Как вести себя при дворе, тебя учить не надо.

– Сколько людей со мной будет?

– Три десятка конников, которые проводят тебя до Гамбурга. Также вместе с тобой отправятся гонцы маркграфа Конрада Мейсенского и других имперских дворян и люди архиепископа Адальберта. Значит, сотня воинов наберётся.

– Я всё понял, ваша светлость.

– В таком случае ступай и будь готов к путешествию.

Зальх покинул шатёр герцога, поручил Танкреду отвести лошадей к их общей палатке и перетрусить все вещи, а сам решил прогуляться по лагерю. Оруженосец, который ещё не знал о предстоящем возвращении в империю, отправился выполнять приказ рыцаря, а Седрик пошёл через огромный палаточный город и улыбался. Он смотрел на то, как несколько слуг проветривают одежду герцога и вылавливают из неё вшей и блох, а обозники из славян и провинившиеся воины тянут к берегу моря бадьи с дерьмом. Некоторое время рыцарь постоял рядом с походной кузницей, где перековывали лошадей и чинили оружие. Затем миновал полевой бордель из нескольких фургонов, откуда, несмотря на ранний час, доносились чьи-то пьяные всхлипы и сладострастные стоны. Потом обошёл временную кухню для бойцов одного из наёмных отрядов, где из остатков крупы, старого сала и дикорастущих приправ толстый повар с огромным фингалом под левым глазом пытался приготовить что-то съедобное. И на эту прогулку, которую он совершенно не запомнил, Седрик потратил целый час. Молодой крестоносец брёл, словно пьяный, потому что перед его взором сам по себе возникал чистый и прекрасный образ Гертруды Мейсенской, которую он наверняка увидит при дворе королевы. Ну и, кто знает, возможно, сможет признаться девушке в своих чувствах, поскольку теперь он не нищий рыцарь на службе бременского архиепископа, а спаситель герцога Генриха Льва и его личный посланец…

Наконец Седрик смог сосредоточиться на предстоящем деле и отправился готовиться к путешествию. День пролетел в заботах, а на следующее утро рыцарь сел на превосходного жеребчика из конюшни герцога, получил сумку с письмами, деньги на расходы и одну из печаток герцога с его гербом и вместе с другими гонцами, которых охраняли самые лучшие лёгкие кавалеристы в армии крестоносцев, отправился в путь.

Дорога, казалось, сама стелилась под копыта лошадей, и отряд мчался по плохому тракту, словно по гладкой равнине. Мимо Седрика и других вестников в сторону Дубина медленно двигались обозы и подкрепления. Идущие на подвиг во славу Господа католики пытались расспросить скачущих на запад воинов о новостях, но они не останавливались. Вдоль дорог стояли укреплённые сторожевые посты, где находились егери и охотники на славян. Иногда навстречу гонцам спешили посланники, которые мчались к герцогу Генриху. А кое-где на обочинах в землю были вбиты колья, на которых висели головы захваченных в плен венедов, не только мужчин, но и женщин. Лица и пейзажи – всё это пролетало мимо Зальха, и вскоре крестоносцы оказались рядом с поросшими травой развалинами Любека. Отсюда они повернули на Гамбург, но дорогу им преградил отряд из пятидесяти конных наёмников, бывших на службе епископа Генриха Ольмюцкого.

Их командир, по всему видать, небогатый рыцарь и, судя по гербу на броне, из Баварии, выехал на середину тракта, и Зальх, как старший, вместе с парой воинов подался ему навстречу.

– Почему нам перекрыли проезд?! – привстав на стременах, спросил наёмника Зальх.

– Предупредить хочу, – ответил баварец и лениво кивнул в сторону реки Траве. – Саксонские егери видели там нескольких венедов, которые прятались в лесу.

– Ну и что?!

– А то, что вам следовало бы остеречься, заночевать вместе с моими людьми и дождаться подхода патрульного отряда, с которым вы и доберётесь до Гамбурга. До наступления темноты три часа, и язычники могут напасть.

– Мы гонцы, и с нами сотня конников. – Седрик подбоченился в седле.

– Дело ваше, – поворачивая свою лошадь к обочине, усмехнулся баварец. – Но как бы беды не было. Венедов вроде немного. Но сдаётся мне, что саксы видели только разведку.

Зальх задумался, ибо резон в словах баварца был. Однако он и другие гонцы спешили поскорее добраться в Гамбург, и, посовещавшись с наиболее авторитетными людьми в своём отряде, Седрик приказал надеть доспехи и продолжить движение. За три-четыре часа он надеялся преодолеть ещё несколько миль, и всадники порысили на юг. Наёмники епископа Ольмюцкого, бывалые псы войны, которые уже второй месяц несли службу на тракте и знали повадки дерзких язычников из войска Вадима Сокола, вскоре забыли о торопливых воинах Генриха Льва. А вот Зальх о них вскоре вспомнил, потому что ближе к вечеру его отряд атаковали.

Из придорожного кустарника вылетел рой стрел, и воины рядом с Зальхом стали падать. Рыцарь схватился за меч и прокричал:

– Засада! К бою!

Следом за первым залпом венеды дали второй, а затем на рыцарей выскочили закованные в броню бородачи. Седрик огляделся, увидел, что дорога перекрыта, и вступил в бой. Он попытался достать ближайшего к нему противника, но тот ловко отскочил в сторону, и его меч прошёлся по ноге рыцаря. От острой и резкой боли Зальх вскрикнул и ударил своего жеребца по бокам. Рывком сильный конь метнулся вперёд и сбил с ног двух язычников. После чего Седрик бросил взгляд назад и увидел, что венедов очень много и они атакуют крестоносцев со всех сторон. Ловушка была расставлена грамотно, шансов на победу не было и посланец герцога, машинально проведя левой рукой по сумке с письмами Генриха Льва, ослабил хватку на поводьях.

Конь, словно стрела, метнулся в сторону реки Траве, до которой оставалось не более трёх миль. Но на время удача оставила Седрика. Неожиданно жеребец споткнулся и сбавил ход, а затем в рыцаря попал тяжёлый арбалетный болт, который самым краем чирканул по его левой руке и выбил Зальха из седла. Словно тяжёлый мешок рыцарь упал наземь. Однако, к счастью для Седрика, скорость жеребца была невелика, да и рухнул он на кучу мусора рядом с дорогой. А когда встал, то обнаружил, что на него бегут венеды. Раздумывать времени не было, и он приготовился к схватке. Пересохшие губы Зальха что-то шептали, возможно, молитву, а правая рука стиснула рукоять меча.

Ближайший к рыцарю противник, крепкий пожилой воин, приближался к нему широкими шагами. Глаза венеда смотрели прямо в глаза германца, и на краткий миг Седрику стало не по себе, слишком уверенным казался противник. Но для него это была не первая схватка, и он надеялся, что вот-вот подоспеет помощь. Поэтому Зальх бросился навстречу врагу, и клинки двух воинов схлестнулись. Звон металла ударил по ушам рыцаря, и его левая нога метнулась в живот противника. Однако он забыл о ране на правой ноге, которая подвела его и подломилась, после чего Седрик опять рухнул спиной на пыльный тракт. Правда, почти сразу он попытался подняться, но на его лицо опустилась подошва вражеского сапога, и Зальх поплыл. Мир в его глазах утратил чёткость и подёрнулся дымкой, и он уже не чувствовал, как у него отнимали меч, сумку с посланиями герцога и вязали ему руки.

Очнулся Седрик в тот момент, когда все его воины были уничтожены или захвачены в плен венедами. И первое, что он ощутил, – это забившуюся в нос траву, а также боль в затёкших конечностях. Рыцарь чихнул, обнаружил, что лежит лицом вниз и, приподнявшись, попробовал высвободиться. Однако связали его хорошо, и попытка отозвалась болью в руке и голове. Рыпаться было бессмысленно, и Зальх, перекатившись на бок, замер без движения.

Вскоре боль в теле и шум в контуженой голове немного стихли, а затем чьи-то сильные руки подняли его и прислонили к стволу большого дерева. После чего рыцарь увидел перед собой освещённый кострами лагерь язычников и крепкого русоволосого бородача в странном наряде – пятнистом костюме под цвет листвы. Этот венед, на боку которого висел прямой клинок, держал в руках его сумку и, встряхнув её, на немецком языке с родным для Зальха саксонским акцентом спросил его:

– Куда ты это вёз?

Седрик хотел плюнуть в лицо врага и гордо промолчать. Но в горле пересохло, а по его раненой руке ударили палкой. Вновь нестерпимая боль пронзила тело крестоносца, и он выкрикнул:

– В Гамбург и Франкфурт!

– Тихо, тихо. – Венед повесил сумку на плечо и небрежно похлопал Седрика по щеке. – Спокойно, ты ведь рыцарь, а не дамочка, так что терпи.

– Угум! – простонал Зальх.

– Вот и замечательно, – улыбнулся язычник и задал ему другой вопрос: – Как тебя зовут?

– Седрик… Седрик фон Зальх…

– Молодец. А кому ты должен был передать послания герцога?

– Его невесте Клеменции Церенгенской и папскому легату Гвидо Флорентийскому.

– Так-так.

Венед посмотрел за спину рыцаря и добавил что-то по-славянски, после чего развернулся и скрылся среди других вражеских воинов. Человек за спиной Седрика ослабил узлы на ногах и руках рыцаря. Зальху сразу же стало легче, но сбежать шансов всё равно не было, так как его привязали к дереву, и вскоре он стал свидетелем необыкновенного зрелища.

Варвары очистили просторную площадку между четырёх костров, и несколько десятков человек образовали круг. Затем они стали ритмично хлопать в ладоши и что-то напевать. В центр площадки выходил кто-то из толпы и танцевал, и так продолжалось очень долго, может, час или два, Зальх это не запомнил, и когда усталый израненный крестоносец, который считал, что его предадут смерти, стал проваливаться в забытьё, над лагерем язычников раздались отчаянные крики его оруженосца Танкреда:

– Не-е-ет!!! По-мо-ги-те!!!

Зальх дёрнулся, поднял голову и увидел, как на освещённую площадку вытолкнули Танкреда. Юноша был испуган, и рыцарь подумал, что сейчас оруженосца станут пытать. Но нет, под ноги шваба упал отличный рыцарский меч, а затем из толпы выскочили вооружённые короткими клинками язычники, все, как на подбор, светловолосые и не старше шестнадцати лет. Далее над толпой врагов пронёсся то ли боевой клич, то ли чьё-то варварское имя, и звучало оно как «Варог!».

Танкред опасливо взял оружие, и началась игра. Юные язычники ловко нападали на оруженосца, и кололи его клинками, а он пытался отбиться и не успевал, потому что противники у него, несмотря на возраст, оказались серьёзные. Раз за разом меч оруженосца опускался на врагов, но они постоянно ускользали. И всё бы ничего, но вскоре игра язычникам надоела. Один из вражеских сопляков остановился, посмотрел на Танкреда, произнёс нечто презрительное и под хохот старших воинов покинул круг. За ним последовал второй, и напротив оруженосца остался только один боец. Танкред заметно приободрился и попытался достать язычника, но тот на полшага отступил в сторону, меч шваба просвистел рядом с его головой, а вражеский клинок вонзился ему в шею.

От вида того, как умирает оруженосец и воспитанник, Седрик застонал. Однако сделать ничего не мог и продолжал с ужасом наблюдать, как венеды убивают пленных, которых одного за другим выталкивали на площадку. При этом, конечно, он понимал, что язычники дают католикам мизерный шанс продлить свою жизнь, которого он, если бы так сложилась ситуация, им не дал бы. Но всё равно чувствовал несправедливость судьбы по отношению к его сотоварищам по Крестовому походу, и рыцарь ненавидел врагов всеми фибрами своей души.

Где-то заполночь пленники, которых было семь человек, закончились, и Седрик решил, что пришёл его черед. Однако он ошибся. Его не тронули, и даже дали напиться. А когда наступил рассвет, рыцаря отпустили.

Зальха развязали, вывели на дорогу и бросили рядом уже знакомую сумку с посланиями герцога. Он захлопал глазами – это было более чем странно, и когда венеды скрылись, рыцарь открыл клапан и убедился, что все письма на месте. Правда, печати на футлярах были сломаны, но самое главное для Седрика послание, письмо Генриха Льва к Клеменции, лежало внутри рядом с тяжёлым кошельком и печаткой герцога.

«Что делать? – оглядывая тракт примерно в миле от места схватки его отряда с венедами, спросил себя Седрик и тут же ответил: – Надо идти к реке и просить помощи у наших воинов».

Прихрамывая на раненую ногу, со стонами и всхлипами крестоносец, который вновь оказался бит язычниками, медленно двинулся в сторону Траве. Но шёл он недолго. Вскоре впереди запылила дорога и показались германские кавалеристы, которые сначала едва не накололи его на пики, а затем отправили единственного уцелевшего гонца из армии Генриха Льва в Гамбург. Кони, которых меняли при каждом удобном случае, домчали Седрика фон Зальха до города очень быстро, и только оказавшись за высокими прокопчёнными стенами, он окончательно поверил, что спасся, и сделал то, чего не делал уже лет десять: он заплакал, и крупные слезы, которые катились по его щекам, смывали не только дорожную грязь, но и то, что было спрятано у него глубоко внутри, боль, обиду и горечь поражения.

Глава 15

Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

– Ты собираешься оставить этого католика в живых? – такой вопрос задал мне Ранко Самород, который вместе с другими командирами нашего партизанского соединения сидел у моего костра.

Я посмотрел туда, где за танцующими воинами стоял привязанный к дереву везучий рыцарь Седрик фон Зальх, о котором его подчинённые, особенно оруженосец, рассказали немало интересного, и ответил варягу:

– Да.

– И зачем?

– Он везёт письма, и одно из них должен получить Бернар Клервоский. Кто это, знаешь?

– Слышал о нём что-то, – поморщился варяг. – Вроде бы франк и проповедник, один из тех, кто на нас крестоносцев натравил.

«Сразу видно, что Ранко не политик, а воин до мозга костей, – отметил я. – Что ему Бернар? Мышь церковная, кастрат и подлая морда. А для меня он слуга Тёмных тварей, которые сидят в глубинах космоса и тянут к себе души и силы людей. Млять! Это всё равно, как если бы мы, люди, были чьей-то кормовой базой. Хотя почему «если бы»? По сути, так оно и есть: оступился, дал слабину, отрёкся от предков, принял добровольно власть чужого бога – и считай, что ты превратился в скотину, с которой хозяин берёт шерсть и молоко, а когда ему нужно, то и мясо. И если в тот момент, когда я переместился из века двадцать первого в век двенадцатый, мне это было неинтересно, сейчас всё иначе. Я убедился, что волхвы мне не лгали, и нашёл подтверждения их словам. Так может, рассказать Самороду и другим соратникам о Тёмных и их прислужниках? Нет, пожалуй, как-нибудь потом, при более удобном случае, а пока займусь тем, что задумал».

– Так я не понял, – вновь заговорил варяг, – при чём здесь письмо к этому самому Бернару?

– При том, Ранко, что я хочу на послании герцога своё написать и Бернару отправить. Пусть знает, что нас не сломать. Ну и, кроме того, это должно его разозлить, а по злобе он может совершить ошибку и поддаться чувствам.

– А получится?

– Это как написать, – ухмыльнулся я, – и какие слова подобрать. Вот ежели излагать свою мысль вежливо: ой ты господин хороший, ты не прав – это одно. А коли покрыть его непотребными словами и грязью, да правильные слова подобрать – совершенно другое.

– Это понятно.

Самород замолчал, а спустя пару минут вместе с другими сотниками покинул мой костёр и присоединился к воинам, которые наблюдали за схваткой трёх варогов против молодого пленника. Смотреть там, честно говоря, было не на что, ибо оруженосец фон Зальха оказался слабоват, впрочем, как и остальные захваченные на тракте германцы. Ну, это и понятно. Каждый воин в моей дружине – сильный боец, и в нас нет никакой жалости к врагам, понятие о чести есть, а жалость исчезла. Поэтому мы подобны волкам, мечемся по лесам Верхней Саксонии и ежедневно вступаем в ожесточённые бои и схватки. Налёт – и отход. Соединение с отрядами Вартислава Никлотинга, которые не дают крестоносцам житья и постоянно беспокоят их, затем манёвр, и вновь мы на тракте, где опять берём с католиков кровавую дань. От всего этого люди устали и озверели, а в безвозвратных потерях только в моей дружине почти двести воинов. Однако мы не уходим, ибо на вражеской земле от нас наибольшая польза, и единственное наше развлечение – это схватки в кругу, где можно прирезать противника не просто так, в сутолоке и неразберихе боя, а глядя ему прямо в глаза.

Впрочем, мне пока было не до того. Из своей походной сумки я достал футляр с письменными принадлежностями, положил на колени ровный кусок отполированной доски, которая когда-то была сиденьем для возницы одного из разгромленных обозов, и развернул письмо герцога Генриха Льва к Бернару из Клерво. В этом послании не было ничего тайного или особо важного, всего лишь просьба крупного имперского феодала помолиться за него, помянуть родню, особенно покойного батюшку Генриха Гордого, да благодарность за то, что цистерцианский аббат прислал в его армию пару своих представителей, которые смогли навести порядок среди священнослужителей. В общем, документ неинтересный, и его можно было просто кинуть в огонь. Но что-то переклинило в моей голове. Мне вспомнилось письмо запорожцев турецкому султану, послание пинских партизан Гитлеру и ответ защитников Ханко барону Маннергейму. Вот я и подумал, что сейчас ничем не отличаюсь от воинов тех эпох, от казаков, партизан и бойцов Красной армии. Подобно им я бьюсь за свой народ и устал от бесконечных сражений, а тут какое-никакое, но развлечение.

Письмо Генриха Льва легло на дерево исписанной стороной вниз, а чистой вверх. Послание герцога, кстати, было написано на бумаге, которую производят в Рароге, ибо она пахла кленовым сиропом, на основе которого делали клей. Откуда она у герцога, не секрет и не загадка. В прошлом году Маргад Бьярнисон купил хорошую партию этого товара и, наверняка втридорога, перепродал германцам. Но это так, отметка в памяти. И, почесав бороду, я приступил к написанию документа, который имел реальный шанс стать историческим.

Гусиное перо окунулось в чернильницу, на миг зависло в воздухе, и я начал:

«Аббату монастыря в Клерво, редкостной мрази и ничтожному подстрекателю баранов-крестоносцев Бернару от хозяина Рарога витязя Вадима Сокола.

Что же ты, поганец, творишь? Зачем посылаешь к нам ублюдков с крестами на плащах, а сам в безопасности сидишь, да отчего Тёмных тварей, коих ты принимаешь за богов, слушаешь? Неужели у тебя, франкского дворянина, совсем чести не осталось? Наверное, это так. А всё оттого, что ты – жалкий извращенец, который отказался от продолжения своего рода в угоду бесовским делам и вместо женщин на мужчин и молоденьких мальчиков засматриваешься. Это понимает всякий венед и любой человек, который ещё не забыл о том, что он потомок богов, а не раб чужеземного пророка. Так оно и есть. Поэтому, скорее всего, я зря пишу тебе это послание. Но уж коли выпала оказия, то читай эти строки и знай, что придёт час расплаты, и мы достанем тебя, где бы ты, трусливая мразь, ни спрятался, и не защитят тебя твои демоны, рыцари-тамплиеры и прочие выблядки, которые идут на север и находят здесь свою погибель.

Ты усвоил это? Думаю, что да, а коли так, следи за моими мыслями дальше, жених Христа, сочинитель глупых сонетов, которые ты называешь псалмами, и разжигатель войны. Мы не ищем чужой земли, ибо своей хватает, и нам неинтересен ваш мир и ваша вера. Вы можете делать у себя, что пожелаете, хоть в очко долбитесь, хоть песни пойте, хоть друг друга кнутами стегайте, греховную плоть умерщвляя, хоть голодом друг друга морите. Но нет, вот уже сотни лет, вы наступаете на нас и пытаетесь превратить непокорные народы в рабов, а мы бьёмся с вами и отступаем. Однако дальше отступать некуда, позади нас море, и наши вожди взялись за ум, объединились и повели за собой славянские народы и племена, которые близки нам по культуре и жизненному укладу. По этой причине всех уродов с крестами на шеях и плащах, кого ты, упырь кровавый, пригонишь в Венедию, ждёт лютая смерть, после которой они лягут в землю, превратятся в прах и удобрят наши поля. Вот только жалеем мы, что сам ты в тылу отсиживаешься, и вновь я приглашаю тебя в гости. Приезжай и тамплиеров своих вместе с цистерцианцами прихвати, да ручного шакала Бернардо Паганелли не забудь, а у нас для вас, так уж и быть, острые колы найдутся.

Впрочем, вряд ли такая сука, как ты, на это решится, ибо всем известно, что Бернар из Клерво только гавкать мастак да глупых людей фокусами смущать, а лично по грязи поля боя пройтись да жизнью рискнуть ему слабо. Ну, это и понятно. Ведь языком воздух сотрясать и рисковать шкурой – совершенно разные вещи. И коли первое ты умеешь делать очень хорошо, то насчёт второго можно сказать сразу: от страха Бернар из Клерво обделал дерьмом исподнее бельё. Да настолько сильно, что оно по его подряснику во время молитвы Тёмным силам на пол льётся и всем прихожанам видно.

Заканчиваю, ибо бумаги свободной нет, да и времени тоже, поскольку я тороплюсь перебить твоих прихожан-католиков, которые идут на наши земли с огнём и мечом, чем больше, тем лучше, дабы друзьям моим и товарищам работы было меньше. А о приглашении моём не забудь, я жду тебя, и коли будешь в венедских краях, то спроси любого о Вадиме Соколе, меня здесь всякий знает, что католик, что славянин, и мы встретимся. После чего мой клинок пощекочет твоё подбрюшье, а острый кол, как я уже сказал, для твоей персоны уже выстроган и готов вонзиться в нежную задницу.

За сим прощаюсь. Писано в лесах Верхней Саксонии, где убито множество ослов-крестоносцев, подле костра владетелем зеландского Рарога витязем славного Яровита боевым вождём Вадимом Соколом».

Своей работой я был доволен: и посмеялся, и настроение поднял, и врага, которого на земле католиков, среди множества храмов и соборов не достать, позлю. Глядишь, действительно, совершит ошибку, и сам на помощь крестоносцам заявится. И вот тут-то мы его и прихлопнем. Хотя бы одного служителя Тёмных тварей, но достанем. Впрочем, это мечты, а реальность требовала не хулиганских посланий, а конкретных действий, которые выражаются в новых нападениях на противника. Поэтому я спрятал письмо в сумку, удостоверился, что гонец герцога Генриха жив и почти здоров, потом проверил посты, прикинул, где с утра пораньше мы вновь засядем на тракте, и завалился спать.

Остаток ночи прошёл тихо и быстро, только глаза закрыл – и уже утро. Настроение просто замечательное, люди выспались и были готовы к новым свершениям, и после завтрака мы вновь выдвинулись к дороге между Гамбургом и Любеком. Гонца к тому времени отпустили на волю, и он потопал на Гамбург. А мои дружинники рассредоточились и приготовились встретить стрелами и мечами очередной вражеский обоз или хотя бы конную патрульную группу. В общем, день как день. Однако он преподнёс нам неприятный сюрприз.

Примерно в десятом часу утра на пустом тракте со стороны Любека показались два наших всадника, чёрные клобуки из отряда Болдыря, за которыми мчалось три десятка конных германцев. Естественно, своих мы прикрыли, а католиков обстреляли из арбалетов и заставили отступить. После чего ко мне подскочил один из степняков, покрытый грязным потом молодой воин, и доложил:

– Вождь, нас Вартислав прислал. Германцы смогли обойти наши отряды и теперь облавой гонят к тракту. Княжич думает, что это ловушка и здесь нас будут ждать.

– Германцев много? – спросил я чёрного клобука.

– Пехоты тысячи две и конников около тысячи.

– Кто ими командует, Фаерст?

– Нет. Пленники говорят, что войско возглавляет сам Оттон Амменслебенский с близкой роднёй.

– А Фаерст куда делся?

– Неизвестно.

– Ладно. Далеко наши отряды от тракта?

– Нет. После полудня будут здесь.

– Ага! Вартислав что-то предлагает?

– Да, твоим воинам перекрыть дорогу засеками и держать тех, кто нас на тракте встретит. Потом соединяться и уходить к морю.

«К морю – это хорошо, – подумал я. – Вот только рядом с нами крупных германских отрядов нет, а гонят Вартислава целенаправленно. Значит, княжич прав, есть ловушка. Но мы её не видим, и что из этого следует? Да просто всё. Ловушка ожидает нас не на тракте, как думает лихой бодрич, а на берегу моря, где наверняка находится наш давний противник Юлиус фон Фаерст, у которого пара тысяч воинов. И задумка у католиков хорошая: не дать нам подойти к береговой черте, зажать в тиски и растоптать. Всё логично. Но мы в гору не пойдём, лучше гору обойдём, а то и вообще двинемся от горы подальше. Куда? Да в любую сторону. Но самый перспективный вариант – пересечь тракт, форсировать Траве ниже по течению, перейти на правый берег и двигаться на Ратценбург. Почему туда? Наверное, по той простой причине, что пленные говорили, будто сейчас туда подходят воины короля франков Людовика, левое крыло его войска, которое подпирает германцев. А эти крестоносцы пока не пуганные и к встрече с нами не готовы. Опять же загонщики такого хода от нас не ожидают. Так что, если товарищи меня поддержат, соединившись, мы двинемся не на север, а на юго-восток. Однако не сразу. Для начала придётся придержать Оттона Амменслебенского, который идёт вслед за Вартиславом по ближайшей грунтовке, и дать небольшую передышку другим нашим отрядам».

Решение принято. Последовали приказы, и спустя час мои сотни сместились на пару километров севернее, выбрали лесную поляну, через которую петлял изрядно заросший травой путь, и стали готовить для католиков засаду. О тракте уже не вспоминали, вдоль него сели разведчики, и ещё несколько человек я направил осматривать тропы на Ратценбург, бывший Ратибор, чтобы нас там не подловили.

Через три часа на узкой дороге, которая шла от Зегеберга к тракту, появились наши воины. Впереди – дозор из усталых степняков на взмыленных лошадях, отряд Берладника и пехота. За ними – дружинники Вартислава и варяги Верена Байковича вместе с десятком крепких повозок. В самом конце снова конные лучники, которые сдерживали германцев, а следом и сами католики.

В авангарде вражеского войска двигались саксонские лесовики и бывшие разбойники, коих было около трёхсот человек. Германцы шли осторожно, не торопясь. Видать, уже не раз в ловушки попадали. Но у нас было время подготовиться, и они моих воинов всё равно не разглядели.

С лесной опушки в крестоносцев полетели стрелы, и не менее трёх десятков загонщиков остались лежать на дороге и рядом с ней. После чего католики драпанули назад, а спустя малый срок на противоположной окраине леса появилась вражеская кавалерия, и не абы какая, а рыцари при поддержке лёгкой конницы. Граф Оттон решил навязать нам правильный бой, да только кому из нас он нужен? Поэтому, когда германская кавалерия рванулась через поляну в атаку, католиков вновь встретили метательными снарядами, а тех, кто вломился под деревья и в кустарник, вздели на копья и мощные рогатины, а потом стали бить по ногам топорами и мечами.

Первая атака была отбита, надо сказать, что с потерями для нас, поскольку крестоносцы дрались хорошо. Теперь следовало ждать флангового обхода по лесу, и германцы поступили именно так, как я и ожидал: одновременно слева и справа на нас пошли вражеские егери и копьеносцы с лучниками, и опять у них ничего не вышло. Дружинники в лесах ориентировались лучше, а рядовая пехота католиков не хотела умирать, чай не рыцари, которые о славе мечтают. Таким бойцам привычней грабить, баб насильничать и бухать, а сражаются пусть другие. Поэтому и этот натиск мы отбили.

К тому моменту солнце уже перевалило за полдень. Наши друзья смогли отдохнуть рядом с трактом, который по-прежнему был пуст, видать, на переправе через Траве и на развалинах Любека было кому предупредить обозников об опасности. Ну а я за это время успел обсудить сложившуюся ситуацию с Вартиславом и Вереном, и было решено, что в Верхней Саксонии нам делать больше нечего. Точнее, воевать-то надо. Но слишком серьёзно за нас взялись, а потери нести не хочется. Да и нельзя, ибо крестоносцев много, а у нас каждый боец на счету. В итоге было решено уходить, и мы заспорили. Бодрич с варягом сомневались, что надо идти на Ратценбург, но я их убедил, и они со мной согласились.

Тракт начали пересекать ближе к вечеру, и всё бы ничего, вышли бы к реке, в ночь её форсировали в удобном для этого месте, и можно было оставить этот день позади. Вот только германцы, которые заметили наше отступление, вцепились нам в загривок, словно клещи, сумели выйти на тракт по лесу и собрались в кучу. После чего рыцари и лёгкие кавалеристы, которых собралось человек триста пятьдесят, вновь рванулись на нас, и пришлось принять бой. Уже не на лесной поляне, а на широкой и ровной дороге.

Всадники набрали разгон и вылетели на нас из-за поворота примерно в трёхстах метрах. О них разведка доложила в самый последний момент, когда мы переходили на правую сторону тракта. Ещё бы минута-другая – и враги могли нас смять, рассечь колонну пополам, а там подтянулась бы пехота, и нам пришёл бы каюк. Однако, к нашей общей удаче, мои дружинники с «Карателя», «Перкуно» и «Святослава» были под рукой, а на тракте как раз появились повозки с наиболее ценным барахлом и припасами. По этой причине мои действия были очевидны.

– Телеги на дорогу! – выхватывая из ножен клинок, прокричал я. – Возницы уходят! Лошадей в лес! Отряды Саморода, Ратмировича и Твердятова к бою! Арбалетчики, внимание! Залп по команде, а не когда кому вздумается! Приготовить копья! За добычу и харчи не цепляемся, сдержали врага – и отход!

Сотники отдали команды своим экипажам, и когда до германской кавалерии оставалось метров сорок, арбалетчики дали залп. Тяжёлые болты пробивали доспехи католиков, калечили и убивали людей да ранили их лошадей, и на дороге образовалась свалка, в которой кони не ржали, а кричали от боли так, что сердце вздрагивало. Отчего? Да просто животные, в отличие от людей, ни в чём не виноваты, и уж если кого и жалеть, то только их, подневольных трудяг войны.

– Господь взирает на нас с небес! – раздался среди врагов громкий клич, и замявшиеся всадники продолжили бой.

Живая волна из закованных в броню и прикрытых кожей тел налетела на препятствие из неровно поставленных повозок, и закипела жаркая схватка. Летнее солнце нагрело воздух, и в кольчуге было душно, словно находишься в отменно натопленной бане. По лицам людей градом катился пот. Мечи и копья вгрызались в тела врагов и моих воинов. Кони вставали на дыбы и не хотели лезть на препятствие. Клубы пыли поднялись над трактом и не давали дышать, но люди всё равно выкрикивали боевые кличи, угрозы и проклятия. Обе стороны бились, не жалея ни себя, ни противника. Ожесточение нарастало, никто не хотел отступать, и часть рыцарей по обочине смогла обогнуть повозки и нацелилась ударить во фланг ватаги Твердятова. Допустить этого было нельзя, и вместе с двумя резервными десятками я бросился им навстречу.

Шир-х! – надо мной просвистел вражеский клинок и, подняв голову, сквозь прорези в полумаске шлема я разглядел перед собой крупного воина на мощном вороном жеребце, в добротном доспехе и тёмно-синей накидке, которая была украшена несколькими крестами.

– Умри, язычник! – просипел из-под глухого шлема противник и вновь занёс свой клинок.

Ждать, пока мне раскроят череп, я не стал, а прыгнул на врага. Словно чувствуя мой прыжок, конь имперского аристократа повернулся боком, и Змиулан вонзился в бедро рыцаря. Тяжесть моего тела сосредоточилась на клинке, и верный булатный клинок располосовал кольчужные чулки и кровеносные артерии на ноге противника. Он вскрикнул и завалился на спину, а его конь прыжком отскочил в сторону и задел меня задними копытами.

Удар! Прикрытая кольчугой грудная клетка выдержала. Однако дыхание перехватило, и сердце будто остановилось.

– Хе-х! Хе-х! – попытался я вобрать в себя пыльный воздух. Однако во рту был только привкус крови, а язык стал словно деревянный. – Хе-х! Хе-х! – новая попытка, и в глазах всё поплыло.

Мир стал раздваиваться, и я упал на колени. Острием Змиулан воткнулся в сухой твёрдый грунт, и я опёрся на рукоятку. Но попробовал подняться. Вот только силы оставили меня, и в этот момент услышал шипение, которое напомнило мне змеиное:

– Ж-живи. Вставай-сс. Не всё ещё сделано-сс…

От этого неприятного голоса мне почему-то сразу стало немного легче, и грудь смогла вобрать в себя небольшую порцию воздуха. Затем был рывок, и я всё-таки встал. Мутным взором оглядел поле боя и увидел, что конница германцев отступает, а наши воины уже перешли тракт и по звериным тропам уходят в лес.

«Выстояли», – подумал я и попытался отдать команду на отступление. Однако горло выдавило только неразборчивый хрип, и я схватил за плечо ближайшего воина. Дружинник, который оказался десятником из экипажа Поято, посмотрел на меня, а моя левая ладонь прикоснулась к горлу и указала на спасительную чащобу. Воин взглядом зацепился за кольчугу, которая была порвана копытами рыцарского коня, кивнул, мол, понял, и на время стал моим голосом.

– Отступаем! Уходим! – разнеслись над трактом окрики десятника, и, подпалив брошенные телеги, сотни двинулись вслед за нашей конницей и варягами Верена Байковича.

Солнце опускалось к линии горизонта и било своими лучами нам в спину. Впереди была беспокойная и тяжёлая ночь, и я, пытаясь понять, кто же со мной разговаривал, когда у меня перехватило дыхание, с трудом переставляя ноги, начал свой марш на Ратценбург.

Глава 16

Береговые Морины. Лето 1147 от Р. Х.

Расстояние от Хильдесхейма, где собиралась армия германского короля Конрада Третьего, до столицы бодричей Зверина немногим более ста миль, причём семьдесят миль пролегали по территории Священной Римской империи. И это расстояние грозный король-крестоносец, который являлся опытным военачальником, планировал пройти за три седмицы. Однако с самого начала Крестового похода всё пошло не так, как он рассчитывал, и планы пришлось подстраивать под текущую ситуацию.

Венеды сами перешли в атаку и стали выжигать все замки и поселения, которые находились на землях подчинённого германцам племени древан. Оставить противника в тылу было нельзя, и на то, чтобы отогнать юркие, неуловимые отряды князя бодричей Никлота обратно за Эльбу, которая являлась границей между империей и языческими землями, у воинов Конрада ушло пятнадцать дней. Затем ещё столько же было потрачено на реорганизацию войска и создание егерских отрядов. Потом целую неделю велась переправа войск через Эльбу и зачистка прилегающих территорий. А после начался марш к озеру Звериному и вражеской столице, и на это у короля ушло ещё два месяца. Отчего так много? Да оттого, что каждый день отряды бодричей давали ему бой и наносили подлые удары по тылам германского войска. Оттого, что прежде чем достигнуть цели, крестоносцам пришлось форсировать реку Регниц и десятки ручьёв, через которые были разрушены все переправы. Оттого, что подступы к Звериному озеру караулили две весьма неплохие крепости, и штурм каждой из них доблестным крестоносцам обошёлся в тысячи жизней. Оттого, что католикам самим пришлось строить оборонительные сооружения вдоль всего пути от империи до сердца бодричей. Оттого, что было слишком много потерь. И оттого, что приходилось прорубаться через леса и устилать болота гатями.

В общем, причин, которые замедляли армию короля, хватало. Однако германцы всё же прорубились через враждебные леса, взяли славянские крепости, построили форты, обеспечили безопасность тылов и вышли к Звериному озеру, по которому скользили многочисленные лодьи венедов.

До вражеской столицы было всего каких-то пять-шесть миль вдоль западного берега и оставалось последнее препятствие, которое они должны были преодолеть – деревянный городок Береговые Морины. Некогда это было обычное рыбацкое поселение, где проживало не более четырёхсот человек, ни стен, ни рвов, ни валов, только дорога на Зверин, несколько ручьев поблизости, поросшее лесом болото и озеро. Однако венеды ждали германцев. Князья славян понимали, что Конрад выберет наиболее короткий путь, а не станет вновь ломиться через дремучие чащобы, где его ждут ловушки и партизаны бодричей, к коим не так давно присоединились витязи-храмовники Перуна, Радегаста и Яровита. Поэтому они превратили Береговые Морины в мощное грозное полевое укрепление, хотя и без стен. Были расширены и углублены ручьи, вследствие чего дорогу перекрыли наполненные проточной водой рвы, за которыми находились валы и позиции стреломётов, баллист и катапульт. Естественно, сходу такой укрепрайон, в котором находилось немало венедских воинов, взять было невозможно. Но и отступить государь Священной Римской империи не мог. И тогда он собрал военный совет, на котором присутствовали его самые лучшие военачальники и наиболее влиятельные священнослужители.

Крестоносцы совещались целый день, но результат был нулевой. В итоге они так и не смогли договориться, поскольку мнений было слишком много. Одни военачальники утверждали, что необходимо начать фланговый обход и обогнуть озеро. Другие настаивали на правильной и долговременной осаде Береговых Морин. Третьи предлагали совершить дерзкую ночную вылазку, во время которой самые лучшие королевские рыцари и европейские добровольцы должны зацепиться за вражеские укрепления, после чего основные силы католиков разовьют успех. А главный советник Конрада Третьего по церковным делам цистерцианский аббат Вибальд Корвейский, хитрый и лукавый человек, заявил, что необходимо выждать, подтянуть побольше сил, построить лодки, на которых католики смогут воевать на озере, и только затем вновь переходить в наступление.

Короче, сколько людей, столько и планов. К вечеру король устал и прогнал советников. А когда он остался один, то ещё раз подумал о ходе войны, которая развивалась совсем не так, как бы ему хотелось. Затем вызвал к себе разведчиков, которые уверили его, что в Береговых Моринах не более трёх тысяч венедов, да на озере ещё тысяча. Потом Конрад поужинал и вздремнул, а поутру, на свежую голову, огласил своё решение.

Король, под началом которого находилось тридцать три тысячи воинов, плюс ещё шесть тысяч оставались позади, охраняя дорогу на империю, приказал готовиться к штурму Береговых Морин, сколачивать щиты, которые лягут на рвы и волчьи ямы, вязать фашины и делать лестницы. Войско, которое немного отдохнуло, встретило слова Конрада пусть и без радости, но и без ворчанья. Католики верили, что чем раньше они возьмут Морины, тем быстрее подойдут к Зверину, разрушив который они надеялись выиграть всю войну. Конечно, это было наивно. Ведь бодричи никогда не цеплялись за крупные города, предпочитая жить в лесах и на озёрах с реками в небольших родовых поселениях. Однако простые крестоносцы о своём противнике, несмотря на многочисленные схватки с венедами, знали очень и очень мало, поэтому сравнивали их с собой и приходили к выводу, что победа близка.

Впрочем, речь не об этом. Днём Конрад вновь собрал военный совет и изложил военачальникам свой план. Задумка короля была не оригинальна и проста. Он знал, что продовольствия в армии мало и в ней слишком много лишних ртов, нищих бродяг и разбойников, а также разорившихся крестьян и горожан, которые присоединились к Крестовому походу после проповедей Бернара Клервоского, Вибальда Корвейского, Адальберта Бременского, Генриха Ольмюцкого и многих других. Такие воины были для Конрада обузой, и он их никогда не жалел. По этой причине всегда кидал на особо опасное направление и то же самое собирался сделать сейчас. Ополченцы должны были первыми пойти на штурм вражеских укреплений, за ними последуют кнехты и наёмники, и только затем, если это потребуется, в бой вступят рыцари. К тому моменту венеды должны выдохнуться и истратить свои боевые запасы. Да и передовые колонны крестоносцев могли ворваться в поселение и завязать с бодричами ближний бой, так что шансы на успех имелись, и они были высокими.

Незатейливый план короля был одобрен военачальниками, и ещё один день прошёл в приготовлениях к штурму. И пролетела мирная ночь, так как не произошло ни одного вражеского нападения. А с утра началась битва, которая позже получила название «Сражение за Береговые Морины».

Одна за другой в болотистые поля перед вражеским укрепрайоном выдвинулись четыре штурмовые колонны из слабо вооружённых и практически необученных ополченцев. В каждом отряде было от трёх до четырёх тысяч воинов, и прежде чем крестоносцы отправились на смерть, перед ними выступили проповедники с большими деревянными крестами в руках. Священнослужители католической церкви, как правило, фанатичные монахи низового уровня, рассказали бойцам о Царствии Небесном и райских кущах и смогли воодушевить штурмовиков на подвиг. А когда они закончили, пропели свою бодрую мелодию звонкоголосые трубы. И под песнопения и молитвы четырнадцать тысяч католиков пошли на штурм Береговых Морин.

В синеве небес над ними медленно проплывали белые облака, и многие крестоносцы, пристально вглядываясь в них, видели парящих ангелов. С озера дул свежий прохладный ветерок, разгонявший духоту последнего летнего месяца. По левую руку от католиков качали своими густыми зелёными кронами древние дубы славянских лесов. Солнечные блики скакали по редким доспехам, выделявшимся в строю крестоносцев, а затем перепрыгивали на шлемы и копейные наконечники. Позади штурмовых колонн били в барабаны королевские сигнальщики, и воины Господа смело шли вперёд. Они двигались навстречу врагу и знали, что каждый, кто погибнет в этом бою, обретёт вечную жизнь, очистится от всех грехов, будет прощён Богом и окажется на небесах вместе с ангелами и праведниками.

Повелитель Священной Римской империи наблюдал за идущими в атаку колоннами, и в его сердце появилась надежда, что ему не придётся кидать в бой профессиональную пехоту и рыцарские отряды. Ведь слишком хорошо наступали религиозные фанатики и вчерашние нищие. Однако чем ближе эта дикая армада подходила к Береговым Моринам, тем плотнее она сбивала свои ряды, потому что слева находилась трясина, а справа – водная гладь Звериного озера. Крестоносцы входили в теснину, которая по ширине была не больше одной пятой мили, а на оборонительных валах славянского поселения появились защитники.

Живая волна приближалась к вражеским рвам, и вскоре у католиков появились первые потери. Поля перед первым рвом и остатки дороги были усеяны ловушками, и множество воинов попадали в них и погибали. Земля уходила из-под их ног, и они летели вниз. Острые колья и пики пронзали тела людей, которые корчились на них и обливались кровью, исходя криками. Однако хуже всего были ранения, так как подгоняемая командирами из опытных наёмников толпа не останавливалась. Слишком силён был порыв крестоносцев, и они продолжали движение по трупам своих соратников, которым не повезло, и подранкам. Волчьи ямы закидывались вязанками с хворостом и прикрывались щитами, и на стоны покалеченных людей, которые умоляли о помощи, никто не обращал внимания. Остановка была равнозначна смерти, ибо задние ряды давили на передние и буквально толкали авангард навстречу противнику. Поэтому бойцы переступали через своих друзей и знакомых, продолжали движение и становились всё ближе к вражескому укрепрайону.

Венеды видели всё это, точно так же как и король, который считал, что поступает правильно, разменивая тысячи людских жизней на победу. И когда крестоносцы вплотную подступили к наполненным прохладной водой рвам, славяне вступили в бой. Командовал обороной Береговых Морин лично князь Никлот, рядом с которым находился вождь поморян и победитель ляхов Рагдай, и они понимали, чего добивается Конрад Третий. Поэтому венеды не медлили, и князья отдали приказ начать стрельбу.

Десятки катапульт и сотня стреломётов дали свой первый залп по орде германцев. Сотни дротиков в рост человека, крупные округлые камни и вымоченные в воде тяжёлые пятипудовые чурки полетели в завоевателей. После чего тысячи убитых и раненых людей повалились наземь, ибо такого удара от венедов никто из наступающих не ожидал. Даже если бы вчерашние крестьяне, городские оборвыши и разбойники с большой дороги знали, что язычники собрали в одном месте полторы сотни метательных машин, они всё равно не смогли бы защититься от падающих сверху снарядов. Ведь этому их никто не обучал, и у обездоленных не было никаких средств защиты – ни больших надёжных щитов, ни передвижных навесов, ни крепких осадных башен. Поэтому длинные дротики пробивали по два-три человека за раз. Булыжники валились на головы людей, расшибали их череп всмятку, словно яйца, а затем катились по влажному грунту и давили других католиков. Тяжёлые деревянные чурбаки прошибали в людской толпе целые тропы. А тут ещё, в дополнение ко всему, в германцев полетели стрелы и арбалетные болты, и передовая колонна крестоносцев как боевая сила перестала существовать.

Однако потери наступление не остановили. Опьянённая кровью и истеричными возгласами проповедников толпа продолжала идти по телам, которые бойцы второго отряда крестоносцев стали швырять в ров вместе с фашинами и деревянными настилами. Связки хвороста и мертвецы гатили ров и поначалу всплывали на воде, но следом полетели мешки с землёй, и груза становилось всё больше. Поэтому тела и хворост стали тонуть, и вскоре воины Конрада Третьего смогли перебраться через преграду. Но вторую колонну ждала та же участь, что и первую. Снова язычники дали дружный залп, и вой тысяч людей взлетел к небесам настолько громко, что даже король услышал его и содрогнулся. Он перекрестился и посмотрел на стоящего неподалеку Вибальда Корвейского.

– Всё это во славу Господа, – заметив взгляд короля, спокойно бросил аббат. – Так нужно для торжества истинной веры.

«Да, так нужно», – мысленно согласился с Вибальдом король, который вспомнил собор в Шпейере и свою клятву, продолжив наблюдать за ходом сражения.

Третья колонна из никчёмных людишек, жизни которых не представляли для Конрада никакой ценности, потому что им на смену из Европы очень скоро должна прибыть новая партия точно таких же нищебродов, продолжила атаку на славянский укрепрайон. По трупам передовых воинов живая волна смогла пересечь ров, и появились осадные лестницы, которые взметнулись вверх, а затем стали опускаться на валы. И тут опять венеды дали залп из стреломётов и катапульт, и снова в крестоносцев полетели стрелы, к которым добавились дротики, камни и кипящая смола. После этого третья колонна подалась назад, ибо слишком велики оказались её потери. Однако позади неё была четвёртая, которая рвалась в бой. А помимо того король бросил в мясорубку отряды наёмников и всё же профессиональных пехотинцев, которые имели доспехи и специальным указом папы римского разрешённые для боя против язычников арбалеты. Эта превосходная пехота подпёрла тылы оборвышей и дала ей новый посыл для наступления. И орда обожжённых, грязных, израненных и обессилевших людей, лишённых возможности отступить, снова пошла на штурм.

Яростные крики и неразборчивые вопли продолжали взлетать к небесам. Славяне били захватчиков, уничтожая их толпами. Потоки смолы, копья, стрелы и арбалетные болты обрушивались на них. Катапульты и стреломёты били уже вразнобой. Схватка достигла небывалого накала, и остатки четвёртой колонны из германских оборванцев, идя сквозь смерть и грудью пробивая дорогу профессиональным псам войны, всё же смогли взобраться на валы Береговых Морин.

Язычники, которые тоже несли потери, стояли твёрдо и в конце концов всё же уничтожили собранный со всей империи сброд. Но за воинством нищих последовали фламандские и фрисландские наёмники, швабские мечники, копьеносцы из Тюрингии, секироносцы из Нордгау и Баварии, метатели дротиков из Вестфалии и Ангрии, арбалетчики из Лорейна и франконская тяжёлая пехота. Это были превосходные воины, которые знали, что они обязаны уничтожить вражеские метательные машины, разгромить славян и захватить важный населённый пункт. Но венеды были готовы к тому, что враги могут прорваться в поселение, и за первым валом выстроили второй, где к отступившим воинам князя Никлота присоединились отряды поморян.

Германцы ничего подобного не ожидали. Однако отступать было нельзя, ибо тогда выходило, что все огромные потери были понесены зря, и руководившие наступлением пехоты военачальники всё время докладывали Конраду, что Береговые Морины вот-вот падут, но для этого требуются подкрепления. И король конечно же бросал в бой всё новые и новые отряды, которые продолжали штурм, упрямо лезли на второй вал и погибали.

Так навязанная крестоносцам битва, подобно мясорубке, кромсала и дробила всё подряд: кости и мясо, жилы и внутренности, руки и ноги, головы и хребты. Час проходил за часом, и солнце стало клониться к закату, а бойня в Береговых Моринах всё продолжала перемалывать людей и отправлять человеческие души в иные миры. Резервные пехотные отряды под рукой короля практически закончились, а его лагерь наполнился множеством раненых. Однако Конрад продолжал верить, что победа не за горами и нужен ещё один решительный натиск. И, обратив внимание на то, что вражеские метательные орудия уже почти не стреляют, решил бросить на чашу весов своих рыцарей, которые должны были пойти в бой в пешем порядке.

Надо сказать, что рыцари у короля, как и лёгкая трёхтысячная кавалерия резерва, были отменные: шесть тысяч превосходных воинов, не считая обслуги и оруженосцев, которые были разбиты на отряды по пятьсот человек в каждом. В прошлом году он собирал этих воинов для похода в Италию и Рим. Однако воля Господа толкнула их повелителя на север, они последовали за ним и теперь надеялись, что им дадут возможность проявить геройство и показать своё мастерство. Рыцари горели жаждой битвы, и в течение дня несколько раз посылали к Конраду своих командиров, прося послать их в сражение. Они ждали этого и наконец дождались. Король дал отмашку, и четыре отряда, две тысячи рыцарей, пришли в движение.

Укорачивались ремни на щитах и надевались доспехи. Голову каждого рыцаря стал плотно облегать войлочный подшлемник, а поверх него водружался шлем. Верные мечи, секиры, шестопёры, кинжалы и палицы были готовы кромсать и вспарывать тела врагов, и когда отряды выстроились, вновь запели трубы. Протяжный звук прокатился над полем битвы, и отряды элитных бойцов Священной Римской империи пошли вперёд. Они двигались ровными колоннами, плечом к плечу, щит к щиту. И король, который решил посмотреть на ход сражения вблизи, вместе с близкими людьми и телохранителями на коне последовал за ними.

Рыцари шли по дороге, и под их шагами вздрагивала земля. Стройные стальные колонны казались несокрушимыми монолитами и должны были внушить врагам трепет. Однако вскоре эта чёткость была нарушена. Перед рыцарями оказались горы трупов, над которыми уже кружили несметные полчища ворон и стервятников. Ровной дороги дальше не было, и отряды аристократов поползли к валам вразброд, десятками и сотнями. Конь короля заартачился. Мощный брабантский жеребец, который не раз участвовал в турнирах, раздувал ноздри, которые улавливали запах крови, и пятился назад. Лошади свитских и охранников Конрада тоже остановились, и король приказал спешиться.

Подобно своим верным рыцарям Конрад Гогенштауфен ступал по телам мёртвых людей и слышал вокруг себя стоны умирающих. Вокруг него витала смесь из сотен неприятных запахов, и опытный воин понимал, чем наполнен воздух – дерьмом и кровью, сырым мясом и трупным ядом. Вдыхать всё это король не любил. Но он с юности участвовал в боях и потому упрямо шёл вперёд. Незаметно пересёк ров, который был прикрыт трупами, добрался до первого оборонительного вала и по шаткой хлипкой лестнице взобрался наверх.

Повелитель германцев оказался на возвышении. Его взгляд пробежался по Береговым Моринам, и он схватился за голову. Между первым и вторым валом, за которым венеды прятали свои катапульты и стреломёты, было три копейных броска, и на этом пространстве полегла добрая четверть его армии. Тысячи мёртвых тел устилали намокшую от крови землю, и несмотря на то, что его воины всё же смогли зацепиться за следующую позицию противника, король понимал, что размен потерь был один к десяти, и это в лучшем случае, не в его пользу.

Впрочем, Конрад был сильным человеком и ожидал чего-то подобного, поэтому сохранил твёрдость духа и приказал своим рыцарям взобраться на второй оборонительный вал венедов и помочь остаткам пехоты добить упрямых славян. Элитные воины короля отправились выполнять приказ. Однако, когда они достигли вершины следующего вала, им навстречу хлынули пехотинцы, которые не так давно доложили, что славян осталась всего горстка.

– Спасайтесь! – вскарабкиваясь на вал, прокричал кто-то из пехотных командиров и уцепился за лестницу. – Это ловушка!

– Какая ловушка?! – удерживая бегущего воина, спросил его один из рыцарей.

– А ты сам посмотри! – воскликнул пехотинец и кивнул в сторону Зверина.

Рыцарь вытянул шею и в первых вечерних сумерках увидел, что от столицы бодричей в сторону Береговых Морин идёт несколько свежих полков. За лесом из копий и шлемами он не видел горизонта, славян было не менее десяти тысяч. Воин посмотрел на своего повелителя, который находился на противоположном валу и отметил, что взгляд Конрада обращён на озеро. Он проследил за тем, куда смотрит король, и волосы на его голове зашевелились. Вся водная гладь Звериного озера была покрыта парусами, славянскими, на которых красовались рисунки солнца, чудных зверей и древние руны. Это были варяги, которые терпеливо ожидали, пока германцы истекут кровью и потеряют большую часть своей армии, а затем по сигналу князей направили свои корабли к берегу.

К счастью, вопроса, что делать, у короля не возникало. Он отдал своим рыцарям и остаткам пехоты приказ держать оборону в Береговых Моринах, а сам направился обратно в свой лагерь. Но не успел он дойти и до оставленных коней, как воздух позади наполнился криками умирающих в муках людей.

Король и его свита остановились, обернулись и увидели, что Береговые Морины горят. Длинные языки багрового пламени поднимались к темнеющим небесам, застилая их чёрным дымом. Конрад не понял, почему горит укрепрайон. Он не смог предугадать, что венеды вовремя оттянут в тыл свои катапульты и стреломёты, а когда в бой вступят рыцари, не станут отбивать валы, а закидают их бочонками с «греческим огнем», который буквально зальёт весь бывший рыбацкий посёлок жадным жидким пламенем. Повелитель германцев увидел, как огонь пожирает всё, до чего дотягивается: трупы, броню, живых людей и их оружие… И в этот момент он психанул, его несгибаемая воля дала трещину. Король бегом бросился к своему жеребцу, взгромоздился в седло и помчался в лагерь, а когда влетел в него, приказал своей армии отступать.

Многие военачальники были против этого приказа, поскольку считали, что есть возможность отбиться. Но король настоял на своём, и войско крестоносцев, прикрыв себя заслонами из рыцарей, лёгкой кавалерии и вспомогательной пехоты, стало стягиваться к обозам и готовиться к отступлению. Однако венеды, которых прошляпила разведка, уже были повсюду. Лесовики из племени линян и полабы, с коими находилось около пятисот венедских храмовников, перекрыли дорогу на юг. Ободриты, варны и ополчение лютичей атаковали германцев с востока. Варяги, шведы, пруссы, ушкуйники и наёмные ирландцы высаживались с кораблей на берег и сходу строили стену из щитов, которая стала отжимать германцев от озера. Конные и пехотные дружины славянских князей по болоту, где были проложены скрытые гати, обошли догорающее поселение и напали на лагерь крестоносцев с запада. Вокруг католиков образовалось кольцо, и они были вынуждены продолжить неудачное для себя сражение, которое должно было закончиться их поражением.

На краткий миг в самом начале ночи, когда язычники ослабили натиск, а затем отошли, всё замерло. Германские отряды выстроились вокруг королевского шатра, и конные рыцари были готовы ударить туда, куда им укажет государь. Славяне же и пришедшие им на помощь воины других народностей и племён тоже ждали команды наступать. Хрупкая тишина опустилась на поле боя, и король, облачившись в доспехи, подумал, что, возможно, венедские князья захотят с ним договориться и он сможет выторговать для себя более-менее приемлемые условия перемирия. Таким образом он потянет время, и из империи подойдут новые войска, и крестоносцы всё равно разгромят язычников. Однако Конрад ошибался. Князья не хотели мира, а даже наоборот, желали уничтожения врага, и вскоре над озером, болотом, лесом, устланными трупами полями и догорающими Береговыми Моринами прокатился рёв грозных боевых рогов.

Ду-у-у! Ду-у-у! Ду-у-у! Протяжный глас всколыхнул венедов, и на лагерь крестоносцев обрушились десятки тысяч воинов, которые знали, что им делать.

Бодричи и лютичи, поморяне и раны, русичи и пруссы, финны и ирландцы, шведы и норвеги – все они, позабыв о былых распрях и обидах, шли в бой, и над полем битвы повис несмолкаемый гул. Трещали щиты, громогласные боевые кличи сотрясали воздух, лопались подожжённые нападавшими шатры и телеги, звенел металл, и ржали лошади. Темнота исторгла из себя обозлённую на крестоносцев массу людей, и бешеный натиск славян и их союзников был настолько силён, что германцы не выдержали. Слабые духом воины резервных отрядов и обозники пытались сдаться и погибали. Священнослужители молили о спасении своего Бога, но он их не слышал. Шлюх и маркитантов вырезали прямо в фургонах. Брошенных на произвол судьбы раненых католиков добивали. Лёгкая кавалерия была рассеяна ударом дружины бодричей, а наёмники сбились в плотные квадраты и отбивались сами по себе. Армия разваливалась на глазах своего главнокомандующего, и тогда он принял очередное решение, которое в тот момент показалось ему единственно верным. Конрад Гогенштауфен собрал всю тяжёлую кавалерию и наиболее близких к себе людей и пошёл на прорыв.

Вздрогнула земля, и тысячи рыцарей, краса и гордость Священной Римской империи, двинулись на врагов. Сначала кони шли шагом, затем рысью, а после перешли в галоп. Рыцари издавали воинственные крики, и над их головой реяли знамёна короля. Тяжёлые копья опустились, нацелились на оказавшихся перед ними поморянских пехотинцев и вонзились в их строй. Копейные наконечники пробивали тела людей вместе со щитами и рассыпались в щепки. Лошади вставали на дыбы и пятились. Кое-кто из рыцарей вылетал из седла, валясь под кованые копыта коней. Люди с обеих сторон погибали без счёта, и кровь лилась рекой. Но гвардия короля не зря считалась элитой, и рыцари Конрада смогли рассечь, проломить строй поморян. Они выехали на дорогу, которая, петляя через леса, могла вывести их в империю, и направили своих коней на юг.

Огромная масса конных германцев втянулась в лес, но и здесь крестоносцев уже ждали. На дорогах были засеки из брёвен, а с тыла рыцарские отряды поджимала конница Никлота и дружинники его соседа Прибыслава. Кажется, выхода из ловушки нет. Но снова гвардия показала себя в деле. Пока часть рыцарей повернула своих жеребцов назад и начала рубку с венедами, передовые отряды спешились и атаковали противостоящих им витязей и племенное ополчение лесовиков. Драка была жестокая, и ценою огромных потерь гвардейцы захватили засеку, раскидали её буквально голыми руками, и король смог продолжить своё бегство.

Конраду, который погонял уставшего коня, казалось, что эта ужасная ночь никогда не закончится. Из тёмного леса постоянно летели стрелы, копья и дротики, а с деревьев на всадников валились одиночные диковатые воины, которые, словно баранам, резали рыцарям горло. Через дорогу были натянуты невидимые в ночной тьме верёвки, и лошади ломали себе ноги. Несколько раз смерть была рядом с Конрадом, и король неоднократно спрашивал Господа, почему он оставил его.

Под утро жеребец короля пал и сдох на месте. Один из оруженосцев отдал государю своего неказистого, но резвого конька, и на рассвете Конрад Третий въехал в один из фортов, который построила его армия на пути к Зверину. Гарнизон в укреплении был сильный, и здесь повелитель Священной Римской империи смог перевести дух и подсчитать потери.

Из всей армии с королём вырвалось только триста сорок рыцарей, полсотни человек из свиты и десяток священнослужителей вместе с Вибальдом Корвейским. В течение дня в форт пришло ещё около сотни воинов из разных отрядов, и на этом всё, больше из венедских лесов не выбрался никто. И за одни сутки постаревший на десяток лет Конрад Третий поклялся, что вскоре он вернётся и отомстит проклятым язычникам. Он приказал коменданту форта удержать укрепление любой ценой и под усиленной охраной поспешил навстречу своему собрату королю Людовику Седьмому.

Глава 17

Нордмарк. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Рядом шелохнулись кусты, и я услышал шёпот одного из дозорных, который наблюдал за дорогой:

– Красиво идут, суки.

Ему никто не ответил, ибо он прав, франки шли в Крестовый поход красиво. Шитые золотом штандарты и богатая одежда вельмож. Отлично подготовленная пехота и превосходная кавалерия. Повозки аристократов с четвёрками и шестёрками лошадей одной масти. Породистые гончие псы, ловчие птицы и трубадуры. Огромные обозы с продовольствием и вином. Да заранее оборудованные стоянки для различных отрядов огромной армии.

Подданные короля Людовика Седьмого чувствовали себя на германской территории, словно на родине, и ничего не опасались, ибо до сих пор слабо представляли себе, какого рода война их ожидает. А партизаны этим пользовались, и только мы покинули пределы Верхней Саксонии, как начали отвешивать им оплеух. Под Ратценбургом вырезали крупный отряд рыцарей, которые входили в левое крыло французского Крестового похода, и уничтожили большой обоз. Потом расколотили несколько пехотных сотен и взяли пленных, которых отправили в Зверин. А затем вышли к Лабе, форсировали её в землях древан, и здесь нам пришлось несладко. Обозлённые германцы из разбитой армии короля Конрада Третьего начали на нас самую настоящую охоту, и потери в наших отрядах были более чем значительные. Крестоносцам, конечно, тоже досталось. Но в целом этот свой шаг я посчитал неудачным и опрометчивым.

Однако мы всё же вырвались из ловушки. После чего Вартислав и Верен Байкович, отвлекая противника, вместе с ранеными повернули в земли бодричей и пошли на соединение с Никлотом. Я же со своим отрядом продолжил рейдирование и тихой сапой, на мягких лапах, двинулся вверх по течению Лабы. Осторожно обогнул Хоболин и вскоре оказался в Северной Марке (Нордмарке), где шло сосредоточение основных вражеских сил. От моего войска в строю оставалось шестьсот пятьдесят человек, люди валились с ног от усталости, овшивели и хотели покоя, и лошади отощали. Короче, всем требовался отдых, и я его дал. Трое суток воины отсыпались в лесах, а лошади доедали остатки трофейного овса. Всё это время вместе с полусотней воинов, в основном хеме и варогов, я наблюдал за дорогой из Магдебурга (Девина) на Бранденбург (Бранибор) и планировал новые дерзкие налёты на непуганых франков, после которых собирался отступить на север в земли лютичей.

Заканчивается тёплая летняя пора, завтра первый день осени. Часть сил французского короля уже вступила в бой на венедской территории. Но сам он вместе со свитой, двадцатью тысячами своих воинов и пятью тысячами германцев пока ещё в Нордмарке. Там он собирает отставшие отряды и ведёт переговоры с германским государем Конрадом Третьим, который лихорадочно набирает новую армию. Куда франки и германцы ударят, неизвестно, но мне это пока и неинтересно. Меня занимает цель, по которой мы нанесём следующий удар, и я перебираю варианты.

Во-первых, можно налететь на Бранденбург и повторить трюк, который неплохо вышел в Гамбурге. Во-вторых, неподалеку огромные вражеские обозы, и можно заняться их уничтожением. В-третьих, есть реальная возможность расколотить французских рыцарей, отряды которых так и шныряют по дороге. В-четвёртых, я могу повоевать на удачу, выйти на тракт Магдебург – Бранденбург и двинуться в сторону бывшего славянского города Девин, за сутки разбить и спалить всё, что попадётся на пути, и снова спрятаться в лесах, благо все опытные германские егери уже в походе и не помешают мне.

Таковы основные варианты, и я склонялся к тому, чтобы заняться обозами. Впрочем, скоро должны вернуться разведчики, которых я послал за языком, и всё могло перемениться.

Словно вторя моим мыслям, опять рядом ворохнулись кусты, и я почувствовал присутствие Калеви Лайне. Повернув голову, действительно увидел перед собой обросшего, словно лесной зверь, растрёпанного ухмыляющегося бородача. Всё понятно – добыча есть. Значит, надо заняться допросом пленника.

Я встал и сторожко оглядел тракт, по которому шли отряды франков, пехота и стрелки, вновь посмотрел на Лайне. Он сказал:

– Вождь, пленника взяли тихо. Рыцарь. Знатный. Ехал по дороге с тремя воинами, и мы его подловили.

– Хорошо. Показывай.

Хеме нырнул в кусты, я последовал за ним. Мы отдалились от тракта на пару сотен метров и остановились на уютной поляне, где отдыхали варяги Саморода и пруссы Ратмировича. Немного в стороне, в неглубокой ложбинке, лежал мой походный рюкзак, и здесь же находился пленник, худощавый русоволосый юноша не старше восемнадцати лет. Его одежда – превосходный камзол, шёлковая рубаха и плотные тёмно-синие лосины – говорила о знатном происхождении, а лежащие рядом вещи – стальной меч, позолоченный пояс и украшенная затейливым гербом распотрошённая сумка – свидетельствовали о рыцарском звании.

– Кто такой? – присаживаясь рядом с германцем, спросил я на его родном языке.

Пленник стиснул зубы, но несколько ударов ноги по рёбрам быстро уговорили его отвечать, и он просипел:

– Рыцарь Вернер фон Плецкау.

– Конрад фон Плецкау, бывший хозяин Нордмарка, тебе кто?

– Дядя… Троюродный…

– Откуда и куда ты направлялся?

Рыцарь снова решил поиграть в молчанку, и опять его пришлось бить, после чего он ответил на вопрос:

– Я должен встретить королеву франков Алиенору Аквитанскую и духовника короля Людовика аббата Сугерия.

От услышанного у меня перехватило дыхание. Вот моя цель! Вот добыча, немыслимая и очень серьёзная! И сама идёт в мои руки! Я тут сижу в лесу, вшей из бороды выковыриваю, клещей давлю и думаю, что мне делать дальше, а о королеве Франции даже мысли не было. Почему?! Да потому, что она женщина, а у нас не принято с ними воевать, разве только в постели. Но здесь случай особый, ибо есть шанс встретиться с серьёзной личностью, и в голове всплыла вся известная мне информация на самую богатую женщину Европы, герцогиню Гасконскую и Аквитанскую, а так же графиню Пуатье, королеву Алиенору.

Сейчас этой дамочке немногим более двадцати лет, и она считается первой красавицей Франции. В моей истории она вместе со своим слабохарактерным супругом, который понимал, что жена богаче его и её владения территориально больше королевских, отправилась в Крестовый поход. Людовик Седьмой очень ревновал свою умную и любвеобильную супругу ко всем, кто к ней приближался, и не напрасно. Алиенора любила погулять на стороне и в Святой земле умудрилась закрутить роман с князем Раймундом Антиохийским. Но, переступив через себя, король замял это дело. Однако через несколько лет вернувшаяся во Францию королевская чета всё равно распалась. А спустя всего два месяца Алиенора, у которой уже было двое детей, выскочила замуж за графа Генриха Анжуйского, будущего английского короля. Этому островному правителю королева родила восемь детей, и среди них был (внимание, па-па-па-м-м!) будущий славный король-крестоносец Ричард Львиное Сердце. Потом Алиенора вместе со старшими сыновьями воевала против своего мужа Генриха, была взята им в плен и больше пятнадцати лет просидела в темнице, получив свободу именно от своего сына Ричарда Львиное Сердце, а вернувшись во французские владения, остаток жизни провела в одном из цистерцианских аббатств. Была похоронена рядом со своим английским супругом, против которого воевала и который держал её в тюрьме. Вот такая интересная личность.

Да и вторая, упомянутая рыцарем Вернером, не слабее. Аббат Сен-Дени Сугерий, один из главных советников прошлого французского короля Людовика Шестого и нынешнего Людовика Седьмого. Он добрый знакомый Бернара из Клерво. Но, в отличие от цистерцианца, не хотел, чтобы его государь отправлялся в Крестовый поход. Вот только Бернар его убедил, и теперь аббат вместе с крестоносцами движется на север, хотя в известной мне исторической реальности оставался дома. Странно это? Нет, ибо Европа не Святая земля, и здесь всё относительно рядом. Потому старый интриган и политик, которого потомки часто сравнивали с кардиналом Ришелье, и поехал за славой. А заодно присматривает за королевой, которая его побаивается. По крайней мере, мне так кажется.

Впрочем, следовало продолжать допрос и только после него принимать окончательное решение.

– Почему именно тебя отправили навстречу королеве? – спросил я пленника.

– Я коренной житель Северной Марки, и если государыня франков захочет что-то узнать о наших краях, то мне приказано ей всё рассказать. Таково поручение герцога Альбрехта Медведя, который является нашим маркграфом.

– А далеко обоз королевы?

– Не знаю, но, наверное, рядом.

– А почему она не с королём?

– Говорят, Алиенора рассорилась с Людовиком и потому задержалась в Магдебурге.

– А Сугерий с ней по какой причине?

– Мне неизвестно.

– Сколько воинов с королевой?

– Не меньше пятисот рыцарей, её вассалы из Гаскони, Аквитании и Пуатье. Пехоты немало, триста или четыреста воинов. Обслуги разной много: псари и конюшие, повара и модистки, служанки, возницы и прачки. Свита из знатных придворных дам. Проводники, которых для неё выделил Альбрехт Медведь и священнослужители. Думаю, народа больше тысячи.

– О нас в Бранденбурге что-нибудь знают?

– Нет. Рыцари короля Конрада хвалились, что положили в землях древан тысячи венедских рейдеров, и с тех пор всё тихо.

– Ещё что-нибудь интересное рассказать можешь?

– Не-а. – Вернер фон Плецкау покачал головой. – Я к серьёзным делам не допущен.

– Ясно.

Я кивнул Лайне, который находился за спиной пленника, мол, германец уже не нужен, и хеме утвердительно прикрыл глаза, вытащил из сапога кинжал и, левой рукой зажав рот пленника, провёл клинком по его шее. Рыцарь захрипел и, забившись в руках хеме, затих. Я же велел собирать командиров моего войска и стягивать разбросанные по лесу отряды. И пока это происходило, отправил Калеви Лайне искать караван королевы. Отдых закончен, пришла пора браться за дело.

Мой приказ был выполнен быстро. Все отряды стянулись к дороге, и рядом со мной появились соратники. Я оглядел суровые лица командиров, которые понимали, что просто так их дёргать не стали бы, и заговорил:

– Значит, так, други мои. Сейчас по тракту пойдёт очень богатый обоз, в нём будут интересные нам люди – королева Франции и главный советник короля Людовика. Обоих необходимо взять живыми и невредимыми любой ценой, и после этого мы начинаем отступление в Венедию. Советник короля – щуплый пожилой мужик, наверняка плешивый монах с выбритой башкой, а королева, как говорят, красивая молодая женщина с длинными волосами цвета красной меди. Обоз прикрывают лучшие рыцари Франции, так что драка будет знатная. Но нам в битве увязать нельзя, налетим на врагов, схватим нужных людей, прихватим нескольких пленников и бежать. Дороги на север разведаны, должны оторваться. Вопросы есть?

– С советником понятно, он много знает, – отозвался Гнат Твердятов, – а королева нам зачем? Неужели ты себе третью жену приглядел? – хохотнул сотник.

Остальные командиры тоже заулыбались. Шутка перед тяжёлым боем – это хорошо, а потому я тоже усмехнулся и помотал головой:

– Нет. Мне пока хватит. Дело в том, что за королеву можно взять огромный выкуп, ибо она очень богата. Но важней всего то, что треть рыцарей в армии франков – её личные вассалы. И если она отдаст им приказ повернуть обратно, многие послушают свою королеву.

– Рыцари послушают женщину? – удивился Ранко Самород.

– Не просто женщину, а свою герцогиню и графиню.

– Ох, сомневаюсь я в этом, – покачал головой варяг.

– А ты не сомневайся, друже, – хлопнул я его по плечу. – Если хотя бы три-четыре тысячи вражеских вояк отступит, нам уже легче будет. Опять же, потерять жену – позор для короля Людовика, и это в любом случае скажется на его репутации и решениях.

– Раз ты так говоришь, скорее всего, так и есть.

Варяг замолчал, и ко мне обратился Ратмирович:

– Как станем биться?

– Сядем вдоль обочины, пропустим передовых франков и перережем егерей, если они по лесу идти будут, дождёмся центра, где должны находиться интересующие нас лица, и атакуем. Удар. Валим всех, кто против нас, и уходим. На острие атаки дружина Ивана Ростилавича и варяги, – кивок в сторону Берладника и Саморода. – Хеме и вароги в чащобах. Пруссы на левом фланге, остальная дружина на правом. Чёрные клобуки бьют врагов стрелами и прикрывают наш отход. А пока всем отдыхать и ждать появления наших разведчиков. И не забудьте сказать воинам, чтобы не вздумали кого не надо зарубить или пристрелить, а то, если в драке королеву пришибём, худо будет, франки драться станут, как остервенелые. Они и так-то считают, что идут дикарей в истинную веру обращать, но хотя бы ненависти к нам не испытывают, и то хорошо.

Сотники ответили, что задачу поняли, и разошлись. А я собрал пропахшие дымом костров и кровью личные вещи, погладил рукоять Змиулана, как мне казалось, иногда разговаривающего со мной, словно живой змей, натянул на себя броню, проверил гнедого жеребчика, который сегодня понесёт меня в бой, кстати, это третий мой конь за этот поход, прошёлся по лагерю и пообщался с воинами. Так пролетел час.

Наконец вновь появился Лайне и доложил, что богатый обоз с королевскими штандартами неподалеку, его охраняет несколько сотен рыцарей и около пятисот пехотинцев. Франки нападения не ждали, поэтому лишь полсотни рыцарей королевы были в доспехах. Однако драка всё равно предстояла нешуточная, и после ещё одного короткого инструктажа я приказал войску выдвигаться к тракту.

Позиции заняли быстро. Между нами и дорогой – около ста метров чистого поля. Затем тракт, широкая грунтовая полоса, а дальше снова поле и лес, в котором сидят вароги Торарина Мха и несколько хеме, которые поведут воинов по тропам к удобной переправе через верховья Лабы. Всё готово, и теперь бы не оплошать, ибо ошибка может нам стоить очень дорого: и себя раскроем, и ценных пленников не получим.

В ожидании пролетело ещё полчаса. На дороге показались лёгкие кавалеристы на справных лошадках и в добротных кожаных доспехах. Они оглядели заросли и лес, но ничего подозрительного не обнаружили и помчались дальше. Вслед за ними появились рыцари в доспехах, полтора десятка вояк на превосходных тяжеловозах. За ними пропылили конные оруженосцы, а далее прошла вереница из тяжелогружёных фургонов, которые охранялись пехотой. Потом снова никого. Пыль на тракте осела, а затем опять началось движение. Лёгкая кавалерия, рыцари и пехота, которая шла уже не только по дороге, но и вдоль опушки. И только после этого появился роскошный светло-синий паланкин, который несли десять здоровенных мужиков в одинаковых костюмах. Рядом с этим транспортным средством, в котором, без сомнений, находилась королева франков, крутилась кучка гомосеков – никак иначе два десятка щупленьких рахитиков в полупрозрачных чулках и смешных круглых шапчонках с перьями я обозначить не мог. Видать, это знаменитые аквитанские трубадуры и придворные лизоблюды. Далее шла колонна блистательных французских дворян в богатых нарядах, которые были усыпаны золотым и серебряным шитьём. А следом двигалось несколько открытых телег с монахами и псари королевы с поджарыми гончими на поводках.

«Да уж, – подумал я, разглядывая обоз, – на войну как на праздник или на охоту. Собачки, породистые лошадки, песенки и стишки, погодка балует и светит яркое полуденное солнышко. Захотела хозяйка пикник организовать – пожалуйста. А коли есть желание с дамами пообщаться, наверняка они где-то рядышком, в конце колонны за королевой следуют. Ну ничего, морды католические, сейчас будет вам развлечение. Думаете, жизнь сказка? Ха-ха! Хрен вы угадали».

Я поднялся с травы, которая налипла на кольчугу, и взмахнул правой рукой. Позади захрустели ветки, и один из воинов перебросил мне поводья жеребчика. Нога в стремени, рывок – и я в седле. Пехота франков, которая двигалась вдоль дороги, подозрительные звуки конечно же услышала и насторожилась. Затем кто-то заметил всадников и, поднимая тревогу, закричал что-то неразборчивое. Поздно, черти, поздно! Раньше надо было нас высматривать, а не тогда, когда одичавшие и оголодавшие воины Вадима Сокола готовы на вас напасть.

– Гой-да! – разнёсся над лесом и дорогой мой клич. – Вперёд! Бей тварей!

Мои ботинки в железных стременах ударили по бокам коня, и он, нервно всхрапнув, проломился через кусты и оказался в поле. Из леса во вражеских рыцарей полетели стрелы чёрных клобуков и арбалетные болты, а дружинники Берладника и варяги с гиканьем помчались в атаку. Мой жеребец грудью сбил наземь одного из вражеских пехотинцев, и тот отлетел в сторону. Конь понёсся словно стрела, перепрыгнул кочку, ещё одну и оказался рядом с паланкином.

Хрясь! Змиулан снёс череп одного из французских сладкоголосых педиков, который попытался прикрыться мандолиной, но она его не защитила, ибо против булата музыкальный инструмент не играет.

Повод влево – и передо мной оказался вскидывающий пику спешенный воин. Мой клинок отбил древко, и конь сшиб ещё одного врага. Поражённые стрелами франки в это время выпадали из седла, а их кони, многие из которых получили раны, злились, кусали соседних жеребцов и создавали толкотню. Однако рыцари, несмотря на это, кидались навстречу русичам и вступали в бой. Врагов пока было меньше, чем нас, потому что они растянулись по тракту, но дрались французские воины, надо отдать им должное, очень храбро. Вот только мы были в броне, и нас поддерживали стрелки, а значит, мы сильнее, пусть на пять – десять минут, но преимущество за нами.

– Ха-а! – На выдохе я опустил клинок на очередного противника, и острая сталь, которая рассекала шёлковый платок, врубилась в позвоночник франка.

Я огляделся. Дружина Берладника оттеснила рыцарей вправо, к повозкам священнослужителей, а варяги встали слева. Мои отряды выдвинулись в поле или уже вели бой на дороге, и всё шло, словно так и должно быть. Ни одного сбоя и никаких неожиданностей. Отлично! Следовательно, можно заняться паланкином и королевой.

Носильщики были мертвы или разбежались. Брошенный паланкин стоял прямо на дороге, и сталь моего клинка вспорола полог. Ткань затрещала и разошлась. И я увидел королеву Франции, статную рыжеволосую женщину в красивом парчовом платье. Она смотрела на меня, а я на неё. В её глазах и душе царил страх, но паники не было, и я спросил её:

– Ты Алиенора Аквитанская?

– Да, – ответила она, стараясь выглядеть спокойной.

– Очень хорошо.

Я обтёр клинок Змиулана о полог и спрятал его в ножны. Затем подмигнул королеве, усмехнулся, свесился с седла и ухватил женщину за платье. Сильный рывок на себя, и она оказалась передо мной.

– Ну что, красавица, поехали кататься? – злорадно спросил я.

– Что вы делаете?! – закричала королева. – Помогите! Рыцари, ко мне!

– Ну да, – перекидывая Алиенору через седло, усмехнулся я. – Только им сейчас и делов, что без брони к тебе на помощь спешить.

Повод влево – и конь вновь оказался на открытом участке дороги. Рядом Немой и ещё несколько воинов, остальные рубятся и держат франков. Команду на отступление подавать было рано, я ждал, пока захватят Сугерия. И вскоре действительно появился один из русичей, держа на поводу трофейного рыцарского тяжеловоза, на котором лежал привязанный человек.

– Вождь, взяли главного католика.

– Ты Сугерий? – левой рукой прижимая пытающуюся освободиться королеву, а правой приподнимая голову пожилого монаха в потёртой серой рясе, спросил я пленника.

– Да-а-а… – прохрипел он. – Отпустите, я простой аббат.

– Знаем мы таких аббатов, – отстраняясь от пленника, сказал я и отдал команду: – Уходим! Все в лес! Живее!

Жеребчик понёс меня и Алиенору в дебри Северной Марки, которая уже двести лет считалась германской территорией, со всех сторон меня прикрывала охрана. Вскоре мы оказались на опушке. Здесь королеву и аббата Сен-Дени привязали к сёдлам запасных лошадей и заткнули рот кляпом. Помимо них были захвачены две служанки и пара рядовых служителей католической церкви, так что парламентёры имелись.

Мои воины вышли из боя и сосредоточились в чаще. Гнавшихся за арьергардом вражеских воинов осыпали стрелами, и они остановились. Удача всё ещё была с нами, и мы начали отступление. По узким лесным тропинкам отряды уходили к Лабе, настроение у меня было превосходное, и я всё время улыбался. Начиналось наше возвращение домой, и конечно же я надеялся на лучшее. Однако подспудно всё равно ожидал беды и неприятностей. Ну, это и понятно. Впереди трудный путь, и надо о многом переговорить с непростыми пленниками, которых кинется спасать всё войско крестоносцев. Так что побегать и подраться придётся неслабо. Впрочем, за такую знатную добычу можно и повоевать.

Глава 18

Клерво. Осень 1147 от Р. Х.

– Господи, Царь Небесный, Дух истины и душа души моей, поклоняюсь Тебе и молю: наставь меня и укрепи, будь моим руководителем и учителем и научи тому, что мне следует делать. Поведай мне, Господи, все повеления Твои, а я обещаю исполнять их и с любовью приму всё, что мне будет послано Тобой. Одного только прошу у Тебя: научи меня всегда творить волю Твою. Аминь.

Рыцарь Седрик фон Зальх, бледный и истощённый, встал на ноги и поднял глаза на резное деревянное распятие, с которого на него смотрел Иисус. Принявший смерть за всех людей, Сын Господа глядел на крестоносца с укоризной, и тот невольно поёжился. Седрик втянул голову в плечи, ему стало стыдно. Он вновь захотел произнести молитву. Однако вместо этого тяжко вздохнул и подошёл к узкому оконцу, которое выходило во двор аббатства Клерво. Облокотившись о стену, он тоскливым взглядом окинул тёмное небо, которое было готово обрушить на землю холодный осенний дождь, и в голове рыцаря, может, уже в тысячный раз всплыли события минувшего лета. И на его глаза навернулись нечаянные слёзы раскаяния. Хотя, по большому счёту, вина молодого воина была невелика.

Герцог Генрих Лев отправил рыцаря во Франкфурт с письмом к своей невесте Клеменции Церенгенской и с посланием для Бернара Клервоского, которое он был обязан передать папскому легату Гвидо Флорентийскому. Дело пустяковое, и вместе с другими гонцами Зальх пустился в путь. Однако уже на имперской земле отряд германцев был полностью уничтожен венедскими налётчиками. Крестоносцы погибли, но Седрику вражеский командир почему-то оставил жизнь и даже вернул письма герцога.

Оказавшись на свободе, Зальх быстро добрался до Гамбурга, и когда его спросили, как он выжил, рыцарь солгал. Седрик подумал, что ему никто не поверит, и сказал, что смог сбежать от проклятых варваров, а потом, раненный, превозмогая боль, прокрался во вражеский лагерь и выкрал у беспечных язычников сумку с посланиями Генриха Льва. Как ни странно, но лихому воину, за которым закрепилась слава отчаянного рубаки и спасителя герцога, поверили, и с этого момента ложь вылетала из уст крестоносца легко и свободно. Он говорил неправду и вскоре сам стал в неё верить. Седрик уже смутно помнил разговор с вожаком венедов Вадимом Соколом, а его рассказ о скитаниях по ночному лесу и героической вылазке в лагерь врага обрастал всё новыми подробностями. Одна деталь дополнялась другой, в его истории появились убитые вражеские воины, сначала один, затем два, а потом сразу пять. И когда он добрался до Франкфурта, сначала всё было хорошо.

Мужественный крестоносец предстал перед дочерью короля Бертой, рядом с которой находились Клеменция Церенгенская и Гертруда Мейсенская, и передал невесте герцога его послание. После этого он долго рассказывал о деяниях доблестного Генриха Льва и своих похождениях, и буквально купался во внимании лучших девушек Священной Римской империи. Далее Седрика пригласил к себе соправитель Конрада Третьего, его старший сын Генрих Беренгар, который мечтал о славе и подвигах, и опять Зальх излагал свои истории и был в центре внимания. Так пролетел первый день его пребывания во Франкфурте, а потом наступил крах.

На утро следующего дня рыцарь направился в резиденцию папского легата. Здесь он отдал Гвидо Флорентийскому, невысокому полноватому священнослужителю в белом цистерцианском балахоне, футляр с письмом герцога, который он не вскрывал с момента своего возвращения в Гамбург. А когда Седрик уже собрался уйти, охранявшие представителя папы тамплиеры схватили его и бросили в темницу.

Напрасно Зальх взывал к легату и храмовникам и требовал встречи с Генрихом Беренгаром. Неизвестно почему, тамплиеры относились к нему, словно к изменнику, и, постоянно избивая, спрашивали, за сколько монет он продал язычникам веру и тайны своего герцога. Это было очень унизительно, но мучили гонца не сильно и не долго. Через пару дней в закрытой повозке под охраной тамплиеров крестоносца отправили к Бернару Клервоскому, которому предназначалось послание Генриха Льва.

Путешествие было относительно недолгим, и в аббатстве Клерво имперский дворянин предстал перед великим подвижником, который ещё при жизни стал считаться святым. Зальха ввели в сумрачную келью, где обитал Бернар, и когда взгляд карих пронзительных глаз аббата встретился с глазами Седрика, рыцарь упал на колени и стал говорить. Крестоносец рассказал обо всех своих прегрешениях и открыл аббату самые сокровенные тайны. Он поведал цистерцианцу о жизни в нищем замке отца и первом походе против венедов. О том, как завидовал богатым имперским дворянам и тайно вожделел Гертруду Мейсенскую. Поделился с ним подспудными страхами, а в конце исповеди изложил истинную историю освобождения из языческого плена.

Бернар слушал Седрика молча и время от времени кивал, а когда рыцарь замолчал, сказал, что он, конечно, виновен, ибо ложь есть грех. Да и помимо этого за ним накопилось немало неблаговидных поступков, вроде бегства из армии Фридриха Саксонского. Однако Зальх не враг церкви и не предатель, как думали тамплиеры. Поэтому, как и все воины Святого воинства, имеет шанс на искупление, и пока аббат Клерво оставляет его при себе.

Зальху выделили небольшую келью в монастыре, и вскоре от Шарля Понтиньи, доверенного лица Бернара Клервоского, он узнал, почему его задержали во Франкфурте. Оказалось, подлый венед Вадим Сокол посмел испоганить письмо Генриха Льва непристойными словесами и вызвал великого цистерцианца на бой. А рыцарь, который читал с огромным трудом и не всегда мог отличить одну букву от другой, об этом конечно же не знал и даже не мог подумать, что язычник способен обращаться с чернилами и пером. Потом, оказавшись на тракте, Зальх увидел, что футляр вскрыт, но письмо на месте, и продолжил своё путешествие. А папский легат Гвидо сразу понял, что накарябано на обратной стороне письма, и решил, что гонец в сговоре с врагом.

Впрочем, обман есть обман. В любом случае Зальх чувствовал себя виноватым и, не понимая, что ожидает его дальше, оставался в Клерво и много молился. Кроме того, Седрик ежедневно тренировался с охранявшими аббатство тамплиерами, которые с недавних пор поселились на его территории, и общался с Понтиньи, коему молодой рыцарь чем-то приглянулся.

Так пролетел месяц, а за ним другой, наступила осень, на редкость холодная и дождливая. Рыцарю было тоскливо, и Седрик просил Шарля Понтиньи передать аббату, что он хочет вернуться в армию Генриха Льва, которая раз за разом неудачно штурмовала вражескую крепость Дубин. Однако Бернару, который много путешествовал, было не до Зальха, а может, он считал, что рыцарь ещё не отмолил свой невеликий грех. Поэтому при каждой новой встрече Понтиньи пожимал плечами и говорил Седрику, что его время ещё не пришло.

Наконец сегодня Бернар Клервоский вернулся в родное аббатство. Разбрызгивая колёсами лужи, возок проповедника в сопровождении конных рыцарей въехал во двор. Сердце Зальха при виде выходящего под дождь Бернара затрепетало, и не зря. На обеде Понтиньи намекнул ему, что вскоре он сможет покинуть Клерво, и велел рыцарю никуда не отлучаться из кельи, ибо аббат наверняка пожелает с ним встретиться. С этого момента прошло несколько часов. Наступил вечер, и Седрик занервничал. Он успел несколько раз помолиться и не раз подходил к двери, чтобы прислушаться к наполнявшим сумрачное аббатство звукам. Однако приближение посланца он всё же прозевал.

И-и-и! – скрипнув несмазанными петлями, открылась дверь кельи, и Зальх обернулся.

На пороге стоял пожилой монах, который кивнул ему и сказал:

– Он зовёт тебя, рыцарь фон Зальх. – Слово «он» было выделено.

Седрик последовал за цистерцианцем. Германец ожидал, что его проводят в келью Бернара, но ошибся. Монах привёл Зальха в трапезную, наполненную людьми. Седрик по одежде узнал папу римского Евгения Третьего, в миру Бернардо Паганелли, конечно же Шарля Понтиньи, ученика Стефана Хардинга достопочтенного Роджера Мериме, как-то обмолвившегося с ним парой слов, и папского легата Гвидо Флорентийского. Остальных членов совета, а в том, что это закрытый церковный совет, Зальх не сомневался, рыцарь не знал. Но наверняка все они являлись весьма почтенными и уважаемыми людьми, среди которых были не только священнослужители, но и воины двух орденов – тамплиеров и госпитальеров.

Судя по всему, заседали собравшиеся в аббатстве важные персоны уже давно, и Седрик подумал, что ему здесь не место. Однако монах, который всё ещё был рядом, наклонился к его уху и прошептал:

– Сядь у стены, жди и не вздумай уходить.

Кивнув, рыцарь сел на узкую неудобную лавку и невольно прислушался к разговору за трапезным столом.

– Уважаемые братья, – вставая, заговорил один из тамплиеров, полноватый брюнет с густой сединой в волосах и в белом плаще с красным крестом, который прикрывал его плечи, – хватит спорить. Я призываю всех вас на время забыть о ереси катаров и захватившего Рим отступника Арнольда Брешианского. Уверяю вас, эта проблема разрешится сама собой, ибо для обуздания ересиархов силы у нас найдутся. На мой взгляд, и я думаю, что достопочтенный Бернар меня поддержит, – храмовник кивнул в сторону аббата Клерво, – главная наша задача – достойно завершить Крестовый поход против венедов. Слишком много средств и людских ресурсов мы кинули на это дело, но отдача минимальна. А между прочим, близится зима, которая может порушить всё, чего мы достигли, и это отбросит нас на шаг назад.

– Брат Пьер, – отозвался с места Евгений Третий, – а вам-то что беспокоиться о венедах? Вы магистр Прованса и Северной Испании, так зачем влезаете в это дело? Разве у вас своих забот не хватает?

– Хватает, ваше святейшество, – ответил тамплиер. – Однако я не сам по себе, а являюсь частью ордена. Поэтому, когда наш достопочтенный магистр требует от меня воинов для отправки в Арагон, где ведётся борьба с африканскими Альмохадами, или в Святую землю, которая держится лишь за счёт того, что сарацины грызутся между собой, я не могу выделить бойцов, ибо все они участвуют в Северной войне.

– В Крестовом походе против венедов, – поправил храмовника кто-то из-за стола.

– Да-да, конечно, – согласился Пьер де ла Ровер, о котором Зальху рассказывал Шарль Понтиньи. – Однако в Европе этот поход уже называют Северной войной, потому что мало кто представляет себе, кто такие венеды и почему с ними необходимо воевать. Ладно, германцы, земли язычников у них под боком, и они знают, ради чего дерутся. А во Франции, после того как стало известно, что варварами похищена королева Алиенора, которая призывает своих вассалов к миру, эта бойня вызывает всё большее раздражение и недовольство королевской властью. Поэтому я и говорю, что данная проблема является приоритетной, и прежде чем браться за другие дела, необходимо сначала её довести до логического завершения.

Папа римский посмотрел на своего наставника Бернара Клервоского, и тот поддержал тамплиера:

– Я тоже так думаю.

– В таком случае, – Евгений Третий оглядел собравшихся, коих было почти два десятка, – кто сможет рассказать нам о том, что же на самом деле творится на севере?

Аббат Клерво кивнул одному из храмовников, молодому русоволосому богатырю с широкими плечами и простодушным лицом, а тот дождался, пока сядет Пьер де ла Ровер, и, поднявшись, заговорил:

– Если кто-то меня не знает, я Жан Сен-Мари-де-Кур. Последние полгода я провёл на севере и вернулся оттуда только вчера. Поэтому могу поведать о текущей обстановке. Жаль, конечно, что у меня под рукой нет карты…

– Ближе к делу, рыцарь, – поторопил тамплиера папа римский.

– Как скажете, ваше преосвященство, – поклонился храмовник и продолжил: – Возле самого моря находится армия Генриха Льва, который пытается взять Дубин, и вскоре герцог его возьмёт, ибо он хорошо подготовился, и у него всё ещё свыше двадцати пяти тысяч воинов. На правом фланге армии Льва стоят восемь тысяч бойцов пфальцграфа Германа фон Шталека, которые находятся в лесах и вместо того, чтобы наступать, сидят в обороне и строят деревянные замки. Далее – войско короля Конрада Третьего, вместе с которым немалая часть моих земляков франков. Вместе с ним – двадцать семь тысяч воинов, грозная сила, которая вновь завязла на подходах к столице бодричей Зверину и с огромным трудом пробивается вперёд. Справа от германского государя – его брат герцог Фридрих Швабский. Он растерял в дремучих венедских лесах почти всё своё войско и вместе с тремя тысячами бойцов отступил в Берлин, где против него воюет отстаивающий свои интересы мелкий поместный князёк Якса из Копаницы. Ещё правее – армия Людовика Седьмого, и он, как вы все уже знаете, не уберёг свою женщину и настоятеля Сен-Дени отца Сугерия. Поэтому в настоящий момент сей государь находится в подвешенном состоянии. С королём Франции почти тридцать тысяч воинов, и рядом – семитысячное войско герцога Альбрехта Медведя. Однако Людовик, который дошёл до Радогоща, ведёт переговоры с венедами о выкупе Алиеноры Аквитанской, и в его отрядах, которые уже понесли существенные потери, полный разброд. Часть рыцарей, которые ознакомились с посланием Алиеноры, дали обязательство: если язычники вернут им королеву, пусть даже за огромный выкуп, они покинут Венедию. А Людовик не может с ними справиться, ибо влияние государя франков на благородное сословие очень незначительно. Так что если завтра государь отдаст приказ о штурме Радогоща, за ним последуют только подневольные сервы, некоторая часть добровольцев и пара тысяч настоящих воинов. Вот такие проблемы в войсках Крестового похода, и ко всему этому необходимо прибавить иные беды. Это отвратительное снабжение, усталость людей, осенняя непогода, огромные потери и болезни, разгром Конрада Третьего, невмешательство датчан и вооружённый нейтралитет польского короля Владислава Второго. Всё одно к одному, и выходит, что воины есть, а воевать некому, полководцы знают, что им делать и куда наступать, но никто не желает их слушать, ибо рядовые бойцы разочаровались в них и стали бояться своего врага.

– Мы благодарим вас за краткий и точный доклад, рыцарь Жан Сен-Мари-де-Кур, – и папа римский насупился: – Я слышал, что короли просят выслать им новые подкрепления и оказать помощь продовольственными запасами. Это так?

– Да, ваше святейшество.

– И ещё мне известно, что они просят прислать к ним того, кто побуждал их начать этот Крестовый поход.

– Точно так. – Тамплиер кинул опасливый взгляд на Бернара Клервоского, которому уже несколько раз предлагали присоединиться к крестоносцам, но каждый раз он отказывался от этой чести.

– И почему государи этого желают?

– Короли Франции и Германии считают, что появление достопочтенного Бернара из Клерво необходимо на полях сражений, поскольку это поднимет боевой дух воинов, вызовет новый прилив добровольцев и заставит оставшихся на родине аристократов раскошелиться и поделиться с крестоносцами своими запасами.

– Вот как… – Евгений Третий посмотрел на Бернара, и они встретились взглядами. Папа римский первым отвернулся, а аббат Клерво лениво махнул рукой и сказал тамплиеру: – Можешь сесть, рыцарь.

Храмовник опустился на стул, а все присутствующие, в том числе и Зальх, посмотрели на Бернара. Германский рыцарь, который уже неплохо понимал внутренние расклады ордена цистерцианцев и знал о влиянии аббата Клерво на папу римского, ожидал, что Бернар вновь откажется от участия в военных действиях. Однако он всех удивил.

– Я приму участие в Крестовом походе против венедов, который неразумные люди называют Северной войной, – в полной тишине произнёс аббат. – Отправлюсь в земли венедов в ближайшие дни, медлить не стану. А по пути буду останавливаться в крупных городах для проповедей.

Совет зашумел, но вскоре гул голосов смолк, и Евгений Третий спросил Бернара Клервоского:

– Аббат, вы уверены в том, что хотите сделать?

– Более чем, – уверенно ответил Бернар. – Раньше я думал, что властители земные справятся сами. Но, видать, Бог послал им слишком серьёзное испытание, которое королям не по плечу. Поэтому мне придётся личным примером показать, как надо воевать с язычниками.

– Что ж, да пребудете вы под защитой Господа и Девы Марии. – Папа римский встал, и совет последовал его примеру. После чего Евгений Третий сказал: – Завтра соберёмся ещё раз и более подробно обсудим, что нам предстоит свершить.

Священнослужители и рыцари-храмовники покинули трапезную, и в ней остались только три человека – Евгений Третий, Бернар Клервоский и Седрик фон Зальх. Германский рыцарь хотел выйти, но ему велели остаться. Поэтому он продолжал сидеть подле стены, ожидая, когда к нему обратится аббат Клерво, и вслушивался в беседу двух Бернаров.

– Извини меня, учитель, но я ещё раз спрошу: правильно ли ты поступаешь, отправляясь в опасный поход? – обратился папа римский к аббату.

– Такова воля Богородицы, – ответил Бернар из Клерво, и глаза его заблестели.

– Она являлась к тебе? – Итальянец наклонился над столом и всмотрелся в лицо наставника.

– Да.

– И что она сказала?

– Богородица поведала мне, своему ничтожному слуге, что только моё личное участие может склонить чашу весов в борьбе с язычниками на сторону сил добра и света.

– А она не обмолвилась, что ты можешь погибнуть?

– Это я и сам понимаю, мой ученик. Однако – что такое краткий миг жизни по сравнению с вечным блаженством в райских кущах? Поэтому, раз такова воля моей божественной покровительницы и Бога, я отправлюсь на войну. Кроме того, меня сильно зацепило письмо того варвара, который угрожал мне. Да и короли-крестоносцы правы, когда говорят, что моё личное присутствие в войсках необходимо. В конце концов, это через меня с ними говорил Господь, повелевший разгромить наших исконных врагов. А раз так, то сомневаться не стоит. Моё слово сказано, и отступиться от него нельзя.

– Эх, – вздохнул наместник Бога на земле, – если ты, мой возлюбленный учитель, всё решил, я окажу тебе всемерное содействие и выделю для участия в Крестовом походе свои личные отряды, которые готовил для возвращения в Рим.

Аббат молча кивнул, его лицо приняло задумчивое выражение, и папа римский, видя это, встал и вышел за дверь. В освещённом несколькими свечами полутёмном помещении на пару минут воцарилась тишина, которую Седрик не смел нарушить. Он ждал, когда аббат обратит на него внимание, и вскоре Бернар поманил его к себе. Чувствуя неловкость и еле заметную дрожь в коленках, Зальх приблизился к Бернару, и настоятель Клерво спросил его:

– Ты помнишь лицо того варвара, который допрашивал тебя в лесу и написал мне мерзкое письмецо?

– Да, – ответил рыцарь.

– Очень хорошо. Ты отправишься на север вместе со мной и поможешь изловить этого богомерзкого язычника, хулителя истинной веры и моего личного врага.

– Я готов. Лицо рыцаря озарилось счастливой улыбкой, наконец-то он снова отправится на войну! И Бернар приказал Седрику:

– Наклонись ко мне.

Голова германца склонилась. Аббат приложил к его лбу свою прохладную ладонь и полушёпотом произнёс несколько слов на латыни. Неожиданно перед глазами Седрика всё расплылось, и лицо Бернара показалось ему чудовищной демонической маской, мордой странного животного с глазами змеи и клыками во рту. Это было страшно, и Зальх едва не закричал, но сдержался и вскоре вновь пришёл в норму. Зрение снова стало чётким, перед ним сидел прежний настоятель Клерво, а в душе рыцаря поселилась необычная лёгкость и уверенность в своих силах. Казалось, прикажи ему сейчас Бернар по кирпичику разобрать всё аббатство, и он выполнит работу в одну ночь. Это было странно, необычно и очень-очень приятно – чувствовать свою значимость. Седрик хотел спросить аббата, что с ним происходит, но настоятель опередил его:

– Отныне ты паладин Господа, рыцарь Седрик фон Зальх, а значит, с этого момента вся твоя жизнь посвящена только одному – служению.

Седрик не знал, что ответить, а Бернар кивнул ему на дверь:

– Ступай и будь готов к великим свершениям.

Этого приказа невозможно было ослушаться, и ноги Зальха сами собой развернули тело, после чего рыцарь двинулся на выход. Но в дверях воин на краткий миг остановился и оглянулся. Бернар Клервоский продолжал сидеть за столом, его взгляд был направлен в стену, а губы что-то шептали, словно он вёл с кем-то беседу. Неизвестно почему, но от этого рыцарю вновь стало не по себе. В районе солнечного сплетения у него образовался невидимый тревожный комок, и он поспешил прочь, ибо разум подсказал, что некоторые вещи ему видеть не стоит.

Глава 19

Волегощ. Осень 6655 С. М. З. Х.

Заложив руки за спину, я стоял на причале, и ожидал, пока старый потрёпанный штормами «Кресс» приблизится к берегу. Ветер дул навстречу шнеккеру, но тот упрямо двигался к берегу, и я уже мог разглядеть коменданта Рарога сотника Гаврилу Довмонтова, которого вызвал к себе. В связи с военным временем и наличием ценных пленников, которых мой отряд добыл в последнем рейде по тылам противника, я не мог покинуть материк и отправиться в Зеландию. Однако, пользуясь краткой передышкой, старался хотя бы издали следить за делами островного хозяйства, которое даже без моего непосредственного участия понемногу расширялось и уже стало приносить своему хозяину небольшой, но стабильный доход.

– Эх-ма! – будто чувствуя мои мысли, вздохнул стоящий рядом Ранко Самород. – Сейчас бы домой, к жене под тёплый бочок да к деткам…

– Это да, – согласился я с варягом, плотнее закутался в тёплый плащ и вспомнил последний военный совет у великого князя Прибыслава, который покинул свою столицу Радогощ и перебрался на побережье.

Было это вчера. На совете обсуждалось положение дел на материковых землях Венедии. Вновь оказавшись при штабе, я обдумал полученную в ходе совещания информацию и пришёл к выводу, что положение венедов крайне тяжёлое, хотя и не смертельное. За последние полгода крестоносцы понесли колоссальные потери и стали выдыхаться. Но их всё ещё сто тысяч, и они продолжают наступление. Германцы вот-вот опять подступят к Зверину, франки окружили Радогощ, а Генрих Лев и Конрад Мейсенский взяли Дубин. Ну, как взяли? Разрушили его до основания, положив под стенами десятки тысяч бойцов, остатки же нашего гарнизона были эвакуированы по морю в Росток, который наверняка станет следующей целью приморской группировки крестоносцев. Так что для германцев эта победа Пиррова.

Далее нам следовало бы дать герцогу Льву бой и разгромить его потрёпанную армию, больно для этого момент выдался удачный. Вот только и нам в минувшее лето пришлось несладко. Каждая победа была оплачена немалой кровью, и войска венедов раскиданы по землям лютичей, бодричей и поморян. Часть сил сдерживала германцев и готовилась к осаде Зверина. Ещё одна сильная армия сидела в осаждённом Радогоще. Небольшие отряды охраняли крепости и крупные города или сдерживали Альбрехта Медведя и Германа фон Шталека. Кроме того, нам приходилось охранять границу с ляхами и держать в море два десятка самых лучших боевых кораблей. Тысяча сюда, тысяча туда. Треть пруссов вернулась на родину. Шведы были вынуждены отправиться в Гетланд, где высадился Юхан Сверкерссон. Да ушкуйники на Новгород посматривают и добычу на свои расшивы и лодьи грузят. Так что, если подсчитать все венедские силы, то выйдет, что у нас осталось всего тридцать пять – тридцать семь тысяч мечей. С одной стороны, это сила. А с другой, мы не можем собрать крупную армию, чтобы она разгромила хотя бы одну вражескую армию. Поэтому остаётся надеяться на приближающуюся зиму и скорое отступление крестоносцев. Впрочем, это случится лишь в том случае, если католики не подкинут нам какую-нибудь подлую каверзу или не получат новые подкрепления, а это возможно.

Таковы дела всей Венедии. Я же, передав аббата Сугерия в ведение руянских витязей из ОБК, вместе с Алиенорой Аквитанской и шестью сотнями воинов уже полтора месяца сижу в Волегоще. Веду переговоры с королём Людовиком и через пленных вражеских вояк пересылаю в лагерь противника подмётные письма. Короче, веду психологическую войну, которая даёт некоторые положительные результаты, отдыхаю и жду выкуп за королеву Алиенору.

Кстати, гордая королева, с которой мы часто беседуем на различные темы, сама назначила за себя выкуп. И составил он ни много ни мало – триста тысяч серебряных денье, то есть четыреста двадцать килограмм драгметалла или две тысячи новгородских гривен. Франки обещают деньги собрать быстро, но я всё ещё пребываю в сомнениях, брать их или нет, ибо это палка о двух концах. Серебро мне необходимо, и подобная единовременная растрата серьёзно опустошит королевскую казну. Значит, Людовик не сможет вести войну с прежним размахом. Однако пока Алиенора у нас, она – фактор раздора в войске крестоносцев, и это хорошо. Но опять же, если не отдавать королеву, то король может этим воспользоваться и с помощью церковников прижать вассалов аквитанско-гасконской герцогини и всё равно заставит их вступить в бой с венедами. После чего, кто знает, додумается наложить лапу на её личные владения, усилится и вообще передумает платить за жизнь и здоровье неверной супруги.

В общем, ситуация такая, что как бы мне не прогадать, и я советовался об этом с умными людьми – верховным жрецом Яровита старым Лучевратом и великим князем Прибыславом. Только они совета мне не дали, и оба сказали примерно одинаковые слова, мол, поступай, как знаешь, мы тебе верим, а добыча твоя, поэтому судьбу королевы решай сам, ибо на ход войны она влияет лишь косвенно. Следовательно, как бы дело ни обернулось, свою задачу Алиенора выполнила, франки замялись, и венеды выиграли пару месяцев.

«Кресс» прижался к деревянному причалу, и первым на него ступил Гаврила Довмонтов. Я пожал сотнику руку, и мы обменялись приветствиями. Самород остался принимать прибывший с острова груз и нескольких наёмных воинов, а мы с комендантом Рарога отправились в город, который находился невдалеке от моря. За портом нас ожидал крытый возок, и как только мы разместились внутри, я сразу перешёл к делам.

– Ну, что сейчас в Рароге творится? – спросил я киевлянина.

В это время кони стронулись с места, и сопровождаемый конными дружинниками возок покатил по грязной дороге. Довмонтов, слегка стукнувшись головой о стенку, потёр затылок и ответил:

– В Рароге всё хорошо, Вадим Андреевич.

– А подробней?

– Семья ваша в порядке. Жёны велели кланяться и сказали, что ждут вас. А Дарья, прослышав, что дружина захватила знатную красивую пленницу, хотела вместе со мной в Волегощ отправиться. Пришлось её с борта «Кресса» насильно на берег высаживать. Детки не болеют и тоже папку ждут. Наши товары отправляем в Новгород или через посредников продаём датскому купцу Маргаду Бьярниссону. Серебро за молодого Плитерсдорфа получено, и он уехал к отцу. Водки стали выпускать больше, потому что урожай зерновых в этом году очень хорош. Рыбаки освоились и треску ловят. Скотина приплод дала добрый. Все излишки продовольствия, как ты и велел, продаём только своим и по низким ценам. Воины службу несут справно, а вароги рвутся в бой. Но куда им, ведь сопляки совсем. Так что не беспокойся, Рарог живёт тихо и размеренно.

– Это ты об успехах рассказал. Но ведь есть и обратная сторона?

– Да, – Довмонтов мотнул седой головой, – имеется. Я обо всём тебе писал, но могу и лично повторить. Воинов на Руси нанять не получилось, ибо там тоже война разгорается. Великий князь Киевский Изяслав Мстиславич с соседями заратился, да с епископами не ладит, потому что в Киеве хочет своего митрополита посадить. По этой причине всех свободных воинов князья под свою руку забрали, и ладожские Соколы только полтора десятка наёмников уговорили в Зеландию отправиться. Помимо того, железа у нас мало, ибо у шведов опять замятня. Да новгородцы понемногу цены на свои товары завышают, а на наши, наоборот, занижают, и приходится их постоянно одёргивать.

– С чего бы это?

– Они думают, что мы проигрываем войну с крестоносцами, и, в случае серьёзных неприятностей, готовы быстро собрать свои вещички и на родину подальше от беды уйти.

Отметив, что Довмонтов не отделяет себя от венедов, я задал другой вопрос:

– А датчане что?

– Викинги пока затихли, но есть приметы того, что король Магнус стягивает силы для войны. Наверняка он чует, что дело близится к развязке, либо мы католиков похороним, либо они нас в море скинут. Вот и готовится к броску, собака. Всё как ты, Вадим Андреевич, и предсказывал.

– Если даны нападут, Рарог удержишь?

Комендант помедлил и кивнул:

– Не сомневайся, удержу.

– А сил хватит?

– Да. Триста дружинников и горожане тысячу викингов легко удержат. А пока они под стенами стоять будут, крестьяне и вароги их из леса тревожить станут.

– Письма мне кто-нибудь передавал?

– Нерейд тебе весточку отписала, и сынишка чернилами ладошку на листе бумаги обвёл. Орей Рядко и Славута Мох отчёты передали. Да ладожский купец Вадим письмо в фактории оставил.

– А сам что, отчёт по финансам и припасам готов?

– Конечно, – Гаврила ухмыльнулся, – хоть сейчас за каждую монетку отчитаюсь.

– Вечером поговорим, а заодно получишь указания, что делать дальше. Обратно отправишься завтра чуть свет.

– Как скажешь…

Неожиданно возок резко остановился, и я, не понимая, в чём причина, открыл дверцу и вышел. Ботинок опустился в лужу, но влага внутрь не проникла. Я обнаружил, что мы находимся перед городскими воротами и мимо нас в сторону моря движется большая колонна беженцев. Женщины и дети. Старики и опять женщины. За ними около сотни подростков, в основном девчонки. Далее покалеченные в боях воины на телегах, повозки с пожитками и припасами да несколько конных стражников. В колонне тысяча людей, может, больше. От вида этих обездоленных, лишённых крова беглецов, которых наверняка отправят в более безопасное место, в душе поднялась волна злости на крестоносцев, которые продолжают своё наступление. И мне захотелось хоть чем-то помочь соплеменникам. Однако всех не обогреешь, я это понимал, и об этих людях есть, кому позаботиться. Поэтому всё, что мог Вадим Сокол, – это ждать шагов французского короля, а затем продолжать боевые действия и убивать врагов своего народа.

Колонна, которую в порту уже ожидали грузовые суда, прошла, и мы вновь продолжили движение. Вскоре въехали в переполненный Волегощ, и здесь вновь остановка. Оказалось, меня срочно вызывает к себе великий князь. Пришлось ломать свои планы на день.

Довмонтова повезли в сторону святилища Яровита, где в казармах храмовой дружины были расквартированы мои отряды и где неподалеку в боярском тереме под надёжной охраной обитала королева Алиенора, а я, пересев на коня, помчался в детинец.

Ворота внутреннего городского укрепления открылись, и настороженные княжеские дружинники проводили меня в просторную горницу к старому вождю, который сидел в резном кресле и выглядел весьма солидно. Рядом с ним находились воеводы в богатых нарядах и при отличном оружии. На плечах Прибыслава – красный плащ, длинные седые волосы расчёсаны и стянуты золотым венцом, а ладони покоятся на рукояти булатного меча, который лежит у него на коленях. С чем был связан такой официоз, я не знал. Остановившись перед князем, поклонился ему и поприветствовал:

– Здрав будь, князь Прибыслав. Звал меня?

– Да, Вадим, – проскрипел номинальный правитель Венедии и улыбнулся. – Приехал представитель короля франков. Желает видеть тебя и королеву. Вроде деньги на выкуп собраны, и ему поручено договориться об обмене. Ты готов отдать пленницу?

– Готов, – коротко кивнул я.

– Что ж, тогда становись рядом, будем гостя встречать.

Потеснив кого-то из бояр, я расположился по правую руку от Прибыслава и представил, как выгляжу. В принципе неплохо. Чистый мундир, гладко выбритый подбородок, аккуратная короткая стрижка, а на боку верный клинок. Не стыдно с иностранным послом по хорошему поводу встретиться. Тем более что король прислал не абы кого, а близкого человека, который по умолчанию не простолюдин.

Появился гость, стройный молодой брюнет с тонким и узким стальным клинком на поясе. По виду франк ничем особо не выделялся, воин и воин, хоть и не в латах, а в камзоле. Манеры воинские, двигается как опытный боец, а его взгляд цепляется не за драгоценности, а за оружие. В общем, приятный молодой человек, который одним своим внешним видом внушает уважение, так что с выбором переговорщика король не ошибся.

Сделав несколько шагов, франк поклонился великому князю, посмотрел на меня, видать, узнал по описанию, и на относительно неплохом венедском языке произнёс:

– Я рыцарь милостивого и отважного короля Людовика Седьмого барон Роберт де Ге. Прибыл, дабы сообщить, что выкуп за нашу благородную королеву собран.

Надо отметить, что рыцарь был вежлив, и это внушало надежду, что вопрос будет решён без проволочек.

По знаку Прибыслава, я шагнул к нему и представился:

– Я витязь Вадим Сокол. Королева является моей личной пленницей. Поэтому все переговоры будут вестись со мной. Великий князь Прибыслав, – я бросил взгляд на вождя лютичей, – выступит гарантом того, что всё пройдёт по чести и без обмана.

Роберт де Ге был краток:

– Вы требовали триста тысяч денье. Однако мы не смогли собрать столько монет. Поэтому часть суммы будет в английских пенни и кёльнских марках. Тебя это устраивает, витязь?

– Да. Где и когда произойдёт обмен?

– Под стенами вашего города Дымино, который находится между Волегощем и Ретрой.

Рыцарь назвал столицу лютичей вторым её именем, Ретра, и это говорило о многом. Впрочем, само то, что он говорил на нашем языке, уже было странным. И к этому следовало добавить, что я совсем не слышал его душу. Однако размышлять над этим было недосуг, и я спросил:

– Когда встречаемся?

– Через седмицу. Со мной будет сотня рыцарей и столько же должно быть с тобой.

– Согласен. – Я посмотрел на великого князя.

Он же объявил:

– Да будет так. Слова сказаны, и они услышаны. Теперь, витязь Сокол, проводи рыцаря к его госпоже.

– Будет исполнено, великий князь. – В это время по эмоциям Прибыслава мне стало понятно, что он желает, чтобы я задержался, поэтому я кивнул рыцарю на двери: – Ступай, благородный де Ге, я тебя догоню.

Посланец отвесил Прибыславу поклон и удалился, а я приблизился к княжескому креслу и услышал от вождя:

– Будь осторожен. Недавно мне донесли, что вражеские разведчики крутились рядом с Дымино. Мои воины попробовали их схватить, но те оторвались, хваткие и сильные бойцы, возможно, храмовники одного из вражеских орденов.

– Понял.

– И ещё, Вадим. Как получишь серебро и вернёшь франкам королеву, отправь деньги домой, а сам со своей дружиной оставайся в Дымино и тревожь врага, как ты это умеешь.

– Налёты, поджоги и резня?

– Именно. В городе сидит воевода Огарыш, он тебе поможет, чем сможет. Надо отвлечь крестоносцев от Радогоща. Вот ты и расстарайся, ибо больше послать некого.

– Я тебя понял, великий князь.

– Вот и ладно.

Покинув княжескую резиденцию, я вновь оказался во дворе детинца. Рыцарь был здесь и готов к короткому путешествию. Рядом с ним находились мои дружинники и воины Прибыслава, которые охраняли крестоносца, и мы, промчавшись по улицам Волегоща, прибыли в терем, где «томилась в неволе прекрасная принцесса». Ха! Тоже мне принцесса. Любящая секс красивая взрослая женщина, которая пару раз пыталась соблазнить меня и предприняла не менее дюжины попыток переспать с охранниками. Настоящая высокородная европейская дворянка, которая не привыкла мыться, а лишь иногда обтирала себя мокрыми тряпками и постоянно поливалась приторными духами на основе розовых эссенций. Верная дочь католической церкви и щедрый спонсор, который строит за свой счёт десятки церквей. Хитрая правительница, с которой интересно обсуждать политику. Ну и одновременно с этим совершенно беспутная мать, которая бросила на родине двухлетнюю дочь и помчалась в Крестовый поход. Вот такая мадам, и если говорить по существу, то на романтическую принцессу Алиенора Аквитанская не тянула, хотя уже сейчас ей посвящены тысячи баллад и стихов, многие из которых переживут века.

Разговор рыцаря и королевы происходил при мне во избежание сговора, так сказать. Роберт де Ге удостоверился, что с его госпожой всё в порядке, и я поспешил его выпроводить. Уже у крыльца, когда рыцарь сел в седло, он спросил меня:

– Итак, витязь, мы договорились?

– Да. Однако знаешь что, франк, у меня появилось небольшое дополнительное условие.

– Какое? – напрягся де Ге.

– В обозе королевы были ловчие соколы, и я хочу получить этих птиц как маленький довесок к выкупу. Кстати, королева готова сделать такой подарок, в благодарность за гостеприимство и доброе к ней отношение.

– А ты наглец, Вадим Сокол, – неожиданно улыбнулся рыцарь. – Будут тебе птицы, однако не думай, что похищение королевы сойдёт тебе с рук.

– Ах, угрозы-угрозы, – усмехнулся я в ответ, – сколько раз я их слышал, не сосчитать!

– Я знаю, витязь, но поверь, что это не угроза, а предупреждение. Мне известно, что королева у тебя не первый пленник, за которого ты требуешь выкуп. Поэтому я заранее был уверен, что ты поступишь с ней по чести.

– Вот как?

– Я слышал историю о князе Игоре Ольговиче Черниговском и о твоей сделке с графом Сигурдом Плитерсдорфом.

– Слушай, рыцарь, попридержал бы ты язык, а то ведь можно и не покинуть этот двор. Королю-то что, он нового гонца-переговорщика пришлёт. А ты умрёшь, но перед этим расскажешь, откуда нашу речь знаешь и кто тебе о Игоре Ольговиче поведал.

– Не ищи подвоха, хозяин Рарога, – продолжая улыбаться, сказал рыцарь. – Лично я тебе не враг. А что касается знания речи, то всё просто. С юности способность к языкам имею, на лету их схватываю. С пленниками из ваших общался и с графом Сигурдом Плитерсдорфом, который твоей крови жаждет, недавно встречался. Поэтому когда король впервые услышал твоё имя, то я уже знал, с кем придётся иметь дело, и смог убедить его в необходимости скорейшего выкупа супруги.

– Говоришь ты складно, франк. – Я ещё раз безрезультатно попробовал прощупать эмоции королевского посланца. – Но сейчас всё это не важно. Главное, что мои условия приняты, так что через седмицу встретимся под стенами Дымино.

– Всё, как договорились. – И рыцарь, свесившись с седла, тихо прошептал: – С нашей стороны всё будет честно. Но есть те, кто желает смерти королевы, да так, чтобы это кровавое дело на вас свалить. Так что остерегайся и береги Алиенору, как зеницу ока.

– За предупреждение благодарю. Бывай, рыцарь.

– До встречи, витязь.

Роберт де Ге выехал со двора, дружинники Прибыслава последовали за ним, а я проводил франка взглядом и подумал, что, скорее всего, встретился с начальником королевской разведки или как минимум с его замом. Вроде бы боевой рыцарь, и голова соображает, а его внутреннюю суть я так и не смог пробить. Значит, он человек старых кровей, и с таким было бы интересно пообщаться. К сожалению, пока мы враги, и короткая история с пленением королевы подходит к своему закономерному концу. А дальше снова война, и кто знает, возможно, нам с рыцарем де Ге придётся скрестить наши клинки.

– Вадим! – в воротах показался Самород, который вернулся из порта. – Груз и воинов принял.

– Хорошо.

Варяг приблизился и кивнул в сторону улицы:

– Это что за католик, которого лютичи оберегают?

– Посланец короля Людовика, приезжал договариваться о выкупе королевы.

– И как успехи?

– Дело сделано. Поэтому вечером собери всех наших воинов и прикажи готовить обоз. Завтра ближе к полудню выступим на Дымино. А я пока потолкую с королевой и постараюсь ещё раз объяснить ей, что воевать с нами не стоит, ибо без ушей остаться можно. Хотя вряд ли она меня услышит, слишком сильно у неё в голове всё перепутано, и зачастую она думает не тем местом, каким нужно. Однако попытаться стоит. Глядишь, Алиенора донесёт мою мысль до короля, и Людовик задумается о последствиях Крестового похода, который не нужен ни ему, ни его стране.

Глава 20

Дымино. Осень 6655 от С. М. З. Х.

– Вижу всадников! – разнёсся над полем голос одного из передовых чёрных клобуков, и я посмотрел на Алиенору Аквитанскую, которая сидела в открытой повозке.

Рыжеволосая королева в тёплом шерстяном платье, которое было куплено для неё ещё в Волегоще, зябко поёжилась и плотнее закуталась в подарок великого князя Прибыслава, соболиную шубку. А заметив мой взгляд, невольно втянула голову в плечи.

– Ну что, красавица, близится миг твоего освобождения из плена диких язычников? – В моём голосе была усмешка, я обращался к королеве, словно мы ровня.

Алиенора это конечно же понимала, ибо соображала очень даже неплохо. Естественно, подобное обращение бесило её, и я это чувствовал. Кроме того, моя ведовская суть улавливала, что Алиеноре это нравится. Ведь я мужчина, а она женщина, и мы прожили бок о бок более двух месяцев. Бывало, ссорились, после чего пленница злилась и грозила меня покарать. А случалось, что мы вели мирные беседы на самые общие темы, вспоминали наших детей и жалели, что судьба-злодейка раскидала франков и венедов по разные стороны баррикад. Всё это не могло не сказаться на отношении пленницы ко мне. Ну и кроме того, во время прогулок по Волегощу королева смогла воочию увидеть, как живут лютичи, и как славяне дорожат своими женщинами. Да, мы редко говорим им комплименты, есть такое. Но ведь слова – это только звуки. Главное, что у нас внутри, в душе и что мы чувствуем по отношению к тем, кто нам дорог и близок. В нас нет европейского двуличия, по крайней мере пока, и подспудно королева Франции это понимала. И она сравнивала свою жизнь и нашу, и как-то раз обмолвилась, что венедский образ жизни нравится ей гораздо больше, ибо наши люди более открытые и от них исходит доброта.

Возможно, это просто Стокгольмский синдром заложника, о котором в двадцать первом веке написано немало умных статей. Но мне казалось, что это нечто большее, и приходила на ум мысль, что если бы я встретил эту шикарную женщину с двумя толстыми косами цвета меди, которые были перекинуты на грудь, пять или шесть лет назад, между нами могло бы возникнуть что-то серьёзное. А сейчас и время не то, и мы другие. Я – воин славянского бога и защитник своего народа, а она – супруга короля-крестоносца и в ней слишком много двуличия и лицемерия. Поэтому всё, что я смог, – добиться её симпатии ко мне и венедам. Можно спросить, а зачем это? Да затем, что впереди ещё не одна битва, а врагов гораздо больше, чем нас, и кто одержит победу, до сих пор не ясно. Да и на политику данный фактор может наложить свой отпечаток, а значит, улыбайся, Вадим Сокол, шути, гни свою линию и не думай совсем уж плохо о красавице Алиеноре, жизнь которой, несмотря на знатное происхождение, была весьма тяжёлой и имеет немало тёмных пятен.

– Ты многое себе позволяешь, варвар, – подняв голову, сказала королева.

– Вот такой я нехороший и невоспитанный человек. Дикий и необузданный.

Алиенора помолчала и произнесла:

– Жаль, что у меня не получилось тебя соблазнить, и я завидую твоим жёнам. – Королева посмотрела на меня, а я на неё. Наши глаза встретились, и она не отвернулась.

Подобного признания я добивался от королевы давно, ибо многое может забыться, а такие слова навсегда останутся в подсознании, поскольку они идут от сердца, а значит, сколько живёт человек, столько он их и помнит.

И я ответил:

– Сейчас мне тоже жаль.

– Так может быть, пока не поздно, повернём обратно к городу? – Королева кивнула за спину, где в километре от моего отряда, который ожидал франков, виднелись высокие оборонительные валы города Дымино.

– Нет, – помотал я головой, – назад уже ничего не отыграть.

Женщина фыркнула, опустила глаза долу и стала перебирать янтарные чётки с золотым крестиком, а я посмотрел на приближающийся отряд франков, во главе которого скакал рыцарь Роберт де Ге.

Крестоносцы были в полных доспехах и готовы к бою. Над ними развевался королевский штандарт, а вслед за воинами Людовика Седьмого быстро катились две повозки, на которых находились бочонки с серебром. На всякий случай я подстраховался, и помимо конных дружинников, которые были со мной, в лисьих норах на поле сидела ещё сотня из варягов и пруссов. А в лесу, откуда вышли франки, находились лесовики Калеви Лайне и вароги Торарина. Так что если рыцари задумали недоброе, то я отобьюсь и смогу отступить в город, где помимо моих воинов триста бойцов воеводы Огарыша и двести ополченцев. Однако пока всё шло как по маслу. Крестоносцев было ровно сто человек, а хеме полчаса назад дали знак дымами, что в лесу всё спокойно. Впрочем, я не расслаблялся, постоянно прислушивался к своим чувствам, которые говорили, что непосредственная опасность мне не грозит, и наблюдал за приближающимися европейцами.

Тяжёлые кони рыцарей сбавили ход и остановились в полусотне метров от нас. Затем от крестоносцев отделился Роберт де Ге, и я направился навстречу. Мы остановились посередине между отрядами и оглядели друг друга. После чего посланец короля приподнял закрытую латной перчаткой правую ладонь и сказал:

– Приветствую тебя, Вадим Сокол.

– И я тебя, Роберт де Ге, – услышал он мой ответ. – Ты привёз серебро и птиц?

– Да.

– Тогда не станем тянуть время. Выпускай вперёд повозки, мы посмотрим на выкуп, и вы получите королеву.

– Хорошо.

Де Ге взмахнул рукой, и его рыцари расступились. Гужевые лошади вынесли к нам свой груз, и пара моих воинов стала проверять бочонки. В одних были французские денье, весом в одну целую и четыре десятых грамма, полновесный стандарт, а не истончённые и более легковесные обрезки. В других находились почти идентичные им по весу английские пенни. В самом конце пошли бочонки, где лежали кёльнские марки, а помимо этого имелись клетки с несколькими ловчими соколами. Франки нас не обманули, а если так, то и я собирался быть честным.

По моей команде дружинники вывели из нашего строя повозку с Алиенорой, и Роберт де Ге спросил королеву:

– Ваше величество, с вами все в порядке?

– Да, рыцарь, – произнесла королева и посмотрела на меня: – Думаю, мы ещё встретимся, Вадим Сокол.

– Буду этому несказанно рад, ваше величество, – кивнул я, и по моим губам пробежала усмешка. – Мой дом – ваш дом, особенно если вы оплатите постой серебром.

Алиенора Аквитанская улыбнулась и кивнула посланцу своего супруга:

– Я желаю поскорее вернуться в лагерь наших соотечественников.

– Мы поторопимся, моя королева, – ответил де Ге.

Обмен прошёл нормально. Мы с рыцарем молча раскланялись и развернули наших коней. Королева перешла к крестоносцам, а я получил серебро. Всё по чести и вроде бы пришла пора разбегаться в разные стороны. Однако эта история имела продолжение.

– Вадим, в лесу дым, – сказал мне Иван Ростиславич Берладник, лишь только мой жеребец приблизился к строю дружины.

Я оглянулся и увидел прерывистый сигнальный дым. Один клубок поднялся к серым осенним небесам. Следом второй, а за ним третий. Затем короткая пауза, и выплеснулся один большой дымный шар с темноватым смоляным оттенком. Хеме, которые находились в стороне от лесной дороги, давали знак, что в чащобе три сотни врагов, и если судить по оттенку дыма, они являлись воинами ордена. Калеви Лайне своё дело знал хорошо и не ошибался, а неожиданно объявившийся в лесу противник, даже если бы увидел за деревьями сигнал, всё равно не смог бы поймать наших опытных разведчиков.

– Эге-ге-й! – окликнул я Роберта де Ге. – Рыцарь!

– Чего тебе, венед?! – обернулся посланец короля.

Я указал на лес и дымы.

– Видать, ты всё-таки не поверил мне и взял с собой дополнительное сопровождение!

Де Ге посмотрел на сумрачную чащобу и покачал головой:

– Нас только сотня!

– А мои люди дают знак, что в лесу ещё триста воинов, и они храмовники вашего Бога!

Рыцарь перекинулся несколькими словами с королевой, которая нахмурила своё хорошенькое личико, и вновь направился ко мне. Опять мы встретились между нашими воинами, которые были готовы к тому, что вот-вот начнётся рубка, и франк сказал:

– Витязь, мы сами по себе. Нас ровно столько, сколько было договорено, а в чаще люди, которые желают, чтобы королева погибла.

– Храмовники?

– Да, тамплиеры, примкнувшие к ним бродяги и несколько фанатичных проповедников.

– И зачем им это?

– Есть сведения, что цистерцианцам нужна мученица, которая погибла от рук язычников.

– А тамплиеров не остановит, что королева под вашей защитой?

– Нет. Они готовы убить всех, ибо это будет делаться ради торжества великой цели.

– Это задумка Бернара Клервоского?

– Не думаю. Скорее всего, такой незатейливый план придумал кто-то из священнослужителей рангом пониже.

– Вас должен кто-то встретить?

– Конечно. За лесом, в пяти милях отсюда, нас ожидает барон Адольф Сен-Жан-де-Карьер, с ним четыреста воинов, и если мы до него доберёмся, нас не тронут.

Исподлобья Роберт де Ге посмотрел на меня, и, уже понимая, чего он хочет, я спросил франка:

– Что ты предлагаешь?

– Помоги нам пройти через лес.

– Ха! Чтобы я оказывал содействие врагам? Такого ещё не было.

– Всё когда-нибудь случается впервые, и, помогая нам, ты помогаешь себе и своему народу. Ты ведь понимаешь, что будет, если станет известно, что проклятые язычники получили выкуп, а затем догнали королеву и подло убили её?

– Понимаю. Воины, которым не нравится эта дурацкая война, станут драться, не жалея себя, и если сейчас иногда случается так, что франки не трогают попавших к ним в плен мирных жителей и пленников, то этого больше не будет. Война начнёт новый виток, и это плохо.

– Правильно ситуацию видишь. – Рыцарь кинул взгляд на королеву, которая наблюдала за нами, и спросил: – Так ты поможешь нам?

Я прикинул расклад и пришёл к выводу, что помочь франкам придётся. Большую группу наших воинов они к себе не подпустят, да и нет времени ждать подмогу из Дымино. Лес обойти очень трудно, рядом болота, так что на этот манёвр можно потратить сутки. Вызывать сюда барона Адольфа Сен-Жана-де-Карьера (какой смешная фамилия) тоже не вариант, засевшие в лесу храмовники перехватят гонца. Так что, как ни крути, придётся сегодня подраться. Впрочем, я только за. В любом случае мне надо начинать новый рейд по тылам противника, а потому какая разница, где врага бить, здесь, под Дымино, или дальше к югу, поближе к Радогощу? Значит, готовься, Змиулан, скоро твоя чародейская сталь вновь станет вскрывать тела вражеских храмовников и тех, кто с ними заодно.

– Я помогу вам, рыцарь де Ге, – сказал я посланцу короля. – Однако предупреди своих воинов, что рядом со мной не одна сотня воинов, а две.

Барон дал знак своим рыцарям, что всё в порядке, и прокричал:

– Через чащу венеды пойдут вместе с нами! Спокойно! Их немного больше, чем ожидалось! – После этого франк обернулся ко мне и вопросительно кивнул: – Ну и где твоя вторая сотня, в лесу?

– Нет. – Я повысил голос: – Поято! Самород! Поднимайте своих воинов!

На глазах изумлённых франков пожухлый травяной покров слева и справа от моего отряда зашевелился, и из-под земли на свежий воздух выползли пруссы и варяги, самые опытные воины моей дружины. Рыцари было вновь схватились за оружие, но де Ге их успокоил и, дёрнув шеей, сказал:

– Так я и думал, что ты прикроешь себя пехотой. Однако сейчас не об этом. Мы входим в лес первыми, а вы за нами следом. Если нападения не будет, на противоположной опушке расстанемся. А если нас начнут убивать, то помоги, это тебе зачтётся.

– Только ты своих рыцарей обозначь, чтобы мои их в сутолоке боя не перебили.

– Как?

– Прикажи разорвать белую материю на полоски, и повязать их на левую руку. Так мы твоих бойцов от вражеских отличим. Ну а нас и так видно.

– Сделаю.

Движение началось через пятнадцать минут. Рыцари двинулись по дороге в сторону леса, и мои воины, к этому моменту получившие инструкции, спешились и последовали за ними. Серебро было отослано в город, и я также вызвал остальную дружину, так что, если Роберт де Ге решил нас подставить, из чащобы он не выберется. Однако вряд ли барон меня обманывал, очень уж ценный груз – королева Алиенора, чтобы им рисковать. Вот поэтому я ему и поверил.

Дым над лесом исчез. Видимо, воинов хеме и варогов вспугнули. Мы вошли в чащу, и вперёд выдвинулась дозорная группа. Облетевшая листва, словно разноцветный ковёр, лежала под нашими ногами. Настороженные взгляды обшаривали кусты и скользили по голым веткам. Врагов почувствовать не удавалось, слишком много рядом людей. Однако они были неподалеку и наверняка наблюдали за идущими впереди рыцарями. На миг я представил, как они удивятся, если нападут, а мы ударим им в тыл. И тут кусты неподалеку зашевелились. Наши арбалетчики приготовились осыпать противника болтами, но это оказался один из хеме, троюродный племянник Калеви Лайне, приземистый крепыш с непривычным для меня именем Тапио.

Хеме выскользнул из кустов, пристроился рядом и, держа руку на коротком мече, быстро зашептал:

– В лесу враги. Триста воинов, и многие из них в белых плащах с красными крестами, а ещё егери, десятка три, все очень опытные и с арбалетами. Они напали на нас и ранили двоих наших. Мы отошли дальше в лес, и егери за нами не погнались, а потом дядя послал меня к тебе.

– Ясно. Где враги устраивают засаду?

– Дальше распадок. – Хеме указал на дорогу. – Идти недолго, скоро на месте будем. Место удобное, так что, наверное, засада будет там.

– Поспеши обратно к Калеви и скажи, что как только бой начнётся, пусть подтягивается.

Тапио огляделся и снова исчез в придорожных кустах. Вроде бы только что был здесь, а через секунду его и след простыл.

– Сотники, – продолжая шагать, обратился я к Поято и Ранко, – воины готовы?

– Да, – коротко ответил прусс.

– Тамплиеров резать нам всегда в радость, – добавил Самород. – Только непривычно рыцарей выручать, но воины понимают, что так нужно.

Молча качнув головой, я продолжал движение. Распадок, о котором говорил Тапио, приближался, и когда до него оставалось метров двести пятьдесят, впереди пропел сигнальный рог, который звал нас на помощь. Пришла пора показать себя и свои умения, и я отдал приказы:

– Пруссы влево! Варяги вправо! Русичи за мной! К бою! Вперёд! Бегом!

Щит был готов принять удары вражеского оружия, и Змиулан что-то шипел и жаждал крови. Ноги понесли меня по дороге, и спустя пару минут во главе дружинников Берладника и степняков я влетел в бой.

На дороге свалка. С обочин на рыцарей короля навалились такие же католики, как и они, и гвардейцы сразу же понесли серьёзные потери. Обе стороны выкрикивали одинаковые кличи, и звенело оружие, а раненые кони ржали и пытались выскочить из кровавой мясорубки, в которую их завели люди. В общем, неразбериха, и если бы не мы, да не белые полоски на дружественных франках, пришлось бы воинам рыцаря де Ге туго, а так ещё и ничего.

Из-за моей спины в противника полетели метательные снаряды, и почти каждый бил в цель, ибо сутолока давала нам преимущество, а затем пришёл черед мечей.

– С нами Бог! – выкрикнул молодой вражеский рыцарь, бросаясь на меня.

– А мы пока сами по себе! – в длинном выпаде вонзая ему в шею клинок, ответил я.

Последнее слово прозвучало в тот момент, когда противник уже разбрызгивал фонтанирующую из перерезанных артерий кровь. И отбросив его ударом левого плеча в грудь, я сцепился со следующим врагом, массивным тамплиером в отличной броне и полутораручным мечом в руках.

– А-а-а!!! – С рёвом храмовник попытался обрушить на мою бедовую головушку своё оружие.

Сверху вниз с еле слышным посвистом сталь опускалась на меня, но я скользнул навстречу врагу. Щит ударил по руке франка и отклонил клинок, а Змиулан проник под кольчужную юбку противника и вонзился ему в пах. Моментально победный рёв тамплиера превратился в жалобный писк, и он замер. Его грозный меч завис в воздухе, глаза рыцаря остекленели, а рот издавал жалобное завывание.

«Что, падла, – подумал я, – не нравится?! А людей резать во имя своих идеалов нравилось?! Наверное, да. Но сейчас промашка у тебя вышла, и здесь ты найдёшь свою смерть».

Я потянул клинок на себя, и он выскользнул из тела крестоносца.

Чпок! – раздался сосущий звук, и тамплиер стал падать.

Отступив в сторону, я уже не думал об умирающем в муках противнике и снова ринулся в драку. Щит принял на себя удар вражеской палицы, и я отмахнулся от налетевшего рядового воина в кожаных доспехах. Затем рывком отбросил его в сторону, и подошва моего ботинка опустилась на растерянное округлое лицо простого деревенского парня, которому сеять да пахать бы, а он попёрся Венедию завоевывать. С хрустом его переносица сломалась, и по моему щиту пришёлся второй мощный удар. Дубовая основа выдержала, но треснула. Ещё один сильный удар – и я могу остаться без защиты. Но в этот момент над моими плечами пролетело несколько болтов. Арбалетчики перезарядились, и передо мной снова чисто. Противников рядом не было, и я увидел, что французские гвардейцы окружили повозку с королевой, а полсотни тамплиеров и добровольцев наседают на них со всех сторон.

– Яровит! – выкрикнул я имя своего небесного покровителя и поспешил на помощь воинам короля Людовика.

Раз! – подсёк ногу простому копьеносцу. Два! – щитом оттолкнул закованное в броню тяжёлое тело вражеского рыцаря, а идущий рядом Ранко Самород топором вскрыл ему череп. Три! – Моё хорошо тренированное тело ударило следующего противника, и я сбил его наземь. Четыре! – Змиулан повернулся остриём вниз и опустился в прорезь вражеского шлема. Пять! – Меч поднялся, и классический вертикальный удар от головы вниз сразил ещё одного простолюдина. Шесть! – Передо мной снова тамплиер без щита, и он с лёгкостью отбивает мой меч в сторону. Змиулан подвывает от досады, и вражеский клинок летит мне в лицо.

Прыжком я ушёл в сторону, вновь развернулся к неприятелю и понял, что он двигался, так же как и я, очень быстро и слишком стремительно. Это был достойный противник, не простой воин Господа, а элита ордена тамплиеров. Таких людей среди наших врагов немного, но они есть, и вот с одним из них я столкнулся в бою. Что же, посмотрим, кто кого. Натренированный убивать зомби с крестом на спине меня сделает, или я его на родной земле уложу. Понеслось!

Клинки схлестнулись в одновременных диагональных ударах справа налево. Звон стали. Мечи вернулись на исходную позицию, и вражеский клинок устремился к моему животу. Шаг назад и рыцарь рванулся следом. Вокруг нас шла жестокая битва, в которой мы пока не могли сломить врагов, но тамплиеру и мне было не до общей схватки, ибо у нас своя.

Противник вновь наступает. Замах! Удар! Опять сталь сталкивается со сталью, и я контратакую. Прямой удар ногой в грудь врага – и я его достал. На долю секунды он пошатнулся, и Змиулан полетел ему в шею. Мимо! Вражина ушёл. И мой новый удар. Скорость увеличивалась, темп нарастал, и полоски клинков были практически невидны. Игра мечей, глаза в глаза, не отступать и не ошибаться, ибо ошибка – смерть. В голове пустота, а тело работает само по себе. Мгновения стали минутами. Всё, что происходило, было словно не со мной. И в таком состоянии я находился до тех пор, пока сквозь шум битвы не расслышал хорошо знакомый звук.

Дзанг! – острие Змиулана пробило броню вражеского бойца и вонзилось ему в сердце. Правой ладонью я навалился на рукоять, и клинок, разрезая кольчугу тамплиера, с хрустом проскочил через металл, поддоспешник и рёбра, а затем глубоко вошёл в тело противника. Крестоносец стал заваливаться на спину, а я вытащил меч из тела сильного врага и огляделся.

«Хороший-с воин-с был-с, – мой разум уловил речь Змиулана, – вкусный-с».

«Да, наверное», – мысленно согласился я с зачарованным клинком, в котором спала неизвестная мне сущность, и снова ринулся в драку. Однако моё вмешательство уже не требовалось. Ударившие по противнику с флангов пруссы и варяги, а затем появившиеся вароги и хеме, которые сбили заслон вражеских егерей, моментально склонили чашу весов на нашу сторону. Налётчики стали сдаваться, сразу же брались под стражу, и моё внимание привлёк один из тамплиеров, пожилой боец, которому отрубили кисть руки, и он, истекая кровью, лежал на листве и кричал:

– Как такое возможно?! Католики с дикими язычниками! Вы заодно, а значит гореть вам всем в аду! Но ничего, скоро прибудет Бернар из Клерво, и всем вам придётся раскаяться!

Вытирая окровавленный клинок о белый плащ тамплиера, я подошёл к раненому и спросил:

– С чего ты решил, что аббат Клерво лично появится в наших краях?

– Тьфу! – Храмовник плюнул в меня, и его слюна упала на мою кольчугу, а затем левой рукой он выхватил из сапога кинжал и попытался меня достать.

Дзинь! – тренькнула тетива арбалета, и в лоб тамплиера вонзилась короткая стрела. Я оглянулся и позади себя обнаружил одного из варогов, который пожал плечами, мол, не сдержался.

Впрочем, были и другие пленники, и парочка из них подтвердила, что Бернар в самом деле собирается присоединиться к Крестовому походу. Причин такого поступка они не знали, не их уровень, ибо все они оказались рядовыми исполнителями. Поэтому я удовлетворился полученной информацией, которую позже следовало обдумать, и подошёл к королеве.

– Я не забуду того, что ты сделал, варвар, – сказала Алиенора. – Ты меня похитил, но ты же меня и спас.

– Хорошо, если так, – кивнув, сказал я. – Прощай, королева.

– Прощай, – ответила она и отвернулась.

Спустя десять минут, когда горячка боя схлынула, франки вновь стали воспринимать нас как врагов. Напряжение нарастало, и Роберт де Ге от греха подальше как можно скорее повёл своих рыцарей и пленников, которые должны предстать перед королём, на соединение с отрядом барона Адольфа Сен-Жана-де-Карьера. Мои пехотинцы последовали за ними, мало ли, вдруг в лесу ещё что-то случится. А спешенные дружинники Берладника, степняки и подошедшие из Дымино воины, занялись сбором трофеев: вражеского оружия, кошельков, доспехов и спрятанных в лесу лошадей. Война продолжалась, и ресурсов не хватало. Всё, как всегда.

Глава 21

Зверин. Осень 1147 от Р. Х.

Не взирая на грязь, дождь и холод, плохие дороги, множество больных и раненых, отвратительное снабжение и постоянные нападения язычников, в конце осени крестоносцы под командованием германского короля Конрада Третьего вновь проломились к Береговым Моринам. Венедов здесь не оказалось, ибо они отступили к своей столице. Поэтому, оставив там несколько тысяч воинов, германцы и франки продолжили движение и вскоре оказались под стенами окружённого со всех сторон водой озёр, рек и рвов Зверина. Этот город с восточной стороны, со стороны озера Звериного, был сильно укреплён и, по данным разведки, имел гарнизон в четыре тысячи отменных воинов во главе с князем Никлотом, а также десятки катапульт и стреломётов. Значит, взять его будет весьма непросто. Однако король Конрад верил в милость Господа и надеялся, что вскоре к его двадцатитысячной армии подойдут подкрепления. Во-первых, прибудет войско пфальцграфа Германа Шталека, опытного полководца и давнего недруга венедов. А во-вторых, появится сам Бернар Клервоский, который собрал в Европе множество добровольцев и скорым маршем, устилая дороги Венедии трупами доходяг, двигался к нему на помощь.

Расчёт Конрада строился на том, что за семь-восемь дней его мастера соберут катапульты, осадные башни и тараны, а рядовые воины сколотят щиты-павизы и навяжут множество фашин, которыми загатят рвы и закидают вражеские ловушки. Затем подойдёт Бернар, а войско Шталека обогнёт город с северо-западной стороны и окружит примыкающие к Зверину многочисленные мелкие водоёмы своими патрулями. После чего можно будет начинать штурм.

Однако подкрепления прибыли раньше, и всё резко ускорилось. Сначала из сырых и холодных лесных дебрей вынырнули дружины пфальцграфа, а затем, во главе пятнадцати тысяч голодных и обозлённых на весь свет людей появился знаменитый цистерцианский аббат, рядом с которым постоянно находились избранные паладины и тамплиеры, и потребовал от германского государя немедленного штурма языческой твердыни. Глаза Бернара горели фанатичным огнём, и королю очень трудно было ему возражать. Но, собрав в кулак всю свою волю, он всё же смог убедить настоятеля Клерво, что необходимо хотя бы двое суток на подготовку.

Как ни странно, но цистерцианский аббат это принял и пообещал королю всемерное содействие. Он стал посещать отряды крестоносцев, произносить перед воинами зажигательные проповеди и его слова находили в душах людей отклик. Закоренелым грешникам проповедник обещал прощение и райские кущи, нищим – золото, больным – исцеление, обездоленным крестьянам – богатую землю венедов и освобождение от налогов, а феодалам – большие владения и послушных сервов. Казалось, не было в лагере человека, который не слышал бы увещевания Бернара, и боевой дух войска в течение всего нескольких часов взлетел на небывалую высоту. Ополченцы, наёмники, рыцари, бродяги и даже обозные шлюхи – все принялись за труд, мало спали и много работали. Нечто неестественное происходило с людьми, которые грезили богатствами венедов, и для штурма столицы бодричей всё было готово не через седмицу, а через два дня и три ночи.

Наступило время решительного сражения. Вновь зазвучали речи проповедников. Были отпущены все грехи, и всякий крестоносец, кто пожелал исповедоваться, получил такую возможность. Оружие было наточено. Мощные катапульты выдвинулись на позиции. Отряды выстроились в боевые порядки и король, получив благословение аббата Клерво, приказал начать обстрел вражеских стен.

В сторону Зверина полетели первые булыжники, и венеды ответили. И пока в воздухе свистели камни, толпы плохо вооружённых и совершенно необученных ополченцев понесли ко рвам славянского города вязанки хвороста и деревянные настилы. Массы людей сдвинулись с места, и движение этого муравейника напомнило королю неудачное для него сражение за Береговые Морины, а затем он невольно подумал, что венеды могут иметь скрытые в лесах резервы, которые в решающий момент ударят по его ослабленной армии. Однако вскоре Конрад Третий прогнал эту мысль. Язычники не имели серьёзных резервов, сейчас он был в этом уверен. Поэтому король быстро успокоился и продолжил руководить штурмом. А вот ставший паладином Господа рыцарь Седрик фон Зальх, напротив, не находил себе места и всё время ждал команду Бернара на выдвижение к стенам. Но такого приказа не было. Аббат словно забыл о воине, который за несколько недель очень переменился и стал обладать поистине огромной силой. Проповедник смотрел на идущих в наступление людей – франков, германцев, англов, итальянцев и многих других и еле слышно шептал молитвы.

Тем временем толпы нищебродов, которые несли огромные потери от стрельбы венедов, завалили рвы и подходы к стенам столицы бодричей. После чего пришёл черёд добровольцев и феодальных дружинников, которых поддерживали английские лучники и итальянские арбалетчики. Стройные колонны воинов, между которыми катились высокие осадные башни, стали приближаться к Зверину. Стальные прямоугольники казались несокрушимыми, и даже когда на них обрушились венедские копья, стрелы, камни и смола, крестоносцы не останавливались, продолжая наступление. Они шли на смерть, и грозные осадные башни всё ближе подкатывались к стенам города. Язычники пытались их поджечь, но сырая кожа, которой были обтянуты лицевые стороны этих махин, горела плохо, и даже «греческий огонь», который падал на них и скатывался на землю, с трудом поджигал боевые машины. В итоге из полутора десятков башен девять всё же подошли к городу. С них на стены опустились переходные мостики, и под прикрытием многочисленных стрелков фламандские наёмники хлынули в Зверин. За ними последовали и германские дружинники.

Король Конрад увидел это и понял, что успех надо развивать. По его губам пробежала довольная усмешка, и он отдал команду своим военачальникам:

– Два отряда рыцарей на штурм и ещё двум быть готовыми к выступлению! Подать сигнал Шталеку, чтобы следил за окрестностями и был настороже! Венеды наверняка попробуют пойти на прорыв!

Две группы спешенных королевских рыцарей по пятьсот воинов в каждой, двинулись к стенам, с которых фламандцы уже выдавили язычников. А Бернар Клервоский посмотрел на тамплиеров и тех, кого он называл паладинами Господа, и обратился к трём десяткам своих рыцарей:

– Воины, пришёл ваш час! Идите в сей град, в коем сидят дьяволопоклонники, и атакуйте храм демона Перуна! Ступайте и перебейте всех врагов, которые встанут на вашем пути! Я верю в вас, ибо над вами распростёрта длань Господа, и ангелы небесные парят в небесах и наблюдают за вашим подвигом! С Богом!

Храмовники и паладины, будто не чувствуя веса тяжёлых доспехов, оружия и щитов, а также грязи под ногами, подобно гончим псам, обгоняя королевских воинов, бегом бросились в битву. Бег крестоносцев был лёгким, они передвигались очень быстро. В их жилах бурлила кровь, а сердца бились в унисон с сердцем аббата Бернара, который наблюдал за ними и продолжал шептать молитвы.

Когда паладины Господа и рыцари храма Соломона оказались под городом, южные ворота Зверина уже были распахнуты настежь. Вместе с лучниками, остатками религиозных фанатиков и дружинниками они вошли внутрь и сразу же оказались в гуще сражения. Венеды, пользуясь узостью улочек, понастроили на них баррикад и дрались за каждый дом. Между боярскими теремами в три и четыре этажа кое-где были перекинуты мостики, и с крыш в европейцев били лучники и арбалетчики. В городе не было мирного населения. Однако, несмотря на это, язычники дрались с небывалым ожесточением и явно не собирались отступать. Бодричи князя Никлота буквально перемалывали войска католиков, которые шли на смерть и встречали оружие славян. И когда сталь вонзалась в них, они умирали с улыбкой радости на лице. Храбрость, упорство и воинское умение вступили в противоборство с фанатизмом и превосходящими силами европейцев. И в этой борьбе победа медленно, но верно склонялась на сторону крестоносцев.

Битва сама вынесла тамплиеров и паладинов на передний край, и они, не сговариваясь, выстроились клином и кинулись на захват первой баррикады. Прыжками воины, которых отбирал лично Бернар из Клерво, взобрались на верх неказистого укрепления из брёвен и мебели, и их мечи окрасились кровью. Нельзя было размахнуться в полную силу и повернуться, ибо слишком много людей сошлось на узком пространстве городской улочки. Нельзя было отступить, поскольку на рыцарей давила масса в пару тысяч людей, да и не хотели они этого. Нельзя было защититься от падающих сверху стрел и закрыться от них щитом. Но выкованные лучшими миланскими оружейниками доспехи и шлемы отбивали практически любую славянскую стрелу, и только мощные арбалетные болты иногда пробивали защиту и вонзались в тела избранных воинов.

Смерть была вокруг. Однако угроза гибели не остановила избранных воинов Господа. Они набросились на бодричей, словно бешеные, и сила каждого такого воина была равна силам трёх обычных рыцарей. С пеной у рта, выкрикивая «Nobiscum Deus!», эти необузданные бойцы быстро истребили самых яростных и храбрых защитников баррикады, отбросив и заставив отступить остальных. Затем была погоня, в которой немало славян было убито вблизи одного из боярских теремов, и резня в каком-то тёмном переулке, где люди сплетались в неразрывные клубки и бились, чем могли. Сутолока была невообразимая, и дошло до того, что стиснутый со всех сторон Седрик фон Зальх, который потерял свой шлем, не смог поднять меч, чтобы поразить вражеского дружинника. И тогда он зубами вцепился в лицо славянина и вырвал из его щеки большой кусок мяса. От неожиданности и боли венед подался назад, а паладин, сплюнув под ноги чужую плоть, вонзил клинок в грудь городского защитника и смог пробиться вперёд.

– С нами Бог! – вновь услышал Зальх голос одного из тамплиеров и вместе с другими рыцарями, увлекая за собой рядовых воинов, стал пробиваться к центру города.

Хрипы, стоны, рычание и боевые кличи, звон оружия и свист стрел над головой – всё это было вокруг германского рыцаря, и он наслаждался сражением. Убить! Порвать! Растерзать! Уничтожить! Задавить! Схватить, свалить и втоптать в грязь! Бить проклятых язычников, которые смеют не признавать его Бога, пока от них не останется ничего, даже памяти! Перемалывать в труху славянских недочеловеков и видеть их кровь на своём клинке! Вот чего хотел и к чему стремился Седрик фон Зальх и другие посланцы Бернара из Клерво, которые без счёта убивали венедов и упрямо шли к своей цели, храму Перуна. Они не останавливались и не считали потери. И к капищу дьяволопоклонников дошло всего девять рыцарей. Доспехи их были помяты и покрыты кровью. Однако сила и благословение настоятеля Клерво были с ними. Поэтому в пределы окружённого частоколом храма они вошли без страха и сомнений.

Рядовые крестоносцы к этому моменту отстали от них или отправились штурмовать находящийся неподалеку княжеский детинец, в котором наверняка хранились несметные сокровища. Венедов рядом тоже не оказалось. Подобно горячему ножу сквозь кусок масла воины Господа прошли через боевые порядки язычников и оказались у них в тылу. Сражение шло где-то рядом, но их оно не касалось. Паладины и рыцари Соломонова храма вели свою войну, которую не понимали обычные люди. И они были твёрдо убеждены, что если не будут уничтожены волхвы Перуна, город сможет продержаться гораздо дольше.

Впрочем, всё это подмечалось ими только краем сознания. В этот час они были опьянены пролитой кровью, двигаясь вперёд без оглядки и раздумий, и только одно удивляло их, почему в храме нет ни одного человека. Двор святилища был пуст, и они не видели злых волхвов, которых следовало убить. Это настораживало опытных бойцов, но когда они вплотную приблизились к святилищу славян, то оказалось, что кто-то их всё же встречает. Перед входом в высокое деревянное здание, оперевшись на крепкий дубовый посох, стоял высокий худощавый старец в белёной длиннополой рубахе, которая была перетянута широким воинским ремнем. Волхв, вне всякого сомнения. И глядя на этого спокойного седого старика с длинными волосами, который с интересом разглядывал незваных пришельцев, на долю мгновения Седрик засомневался, надо ли его резать. Однако голос кого-то из товарищей развеял колдовские чары, и жалость исчезла без следа:

– К бою, братья во Христе! Этот старик совсем не так безобиден, как может показаться! Убьём нечестивца, ибо наверняка это главный вражеский чародей! В атаку!

Крестоносцы полукругом окружили старика и медленно, по своим меркам, стали к нему приближаться. А когда до него оставалось всего пять-шесть локтей, попробовали навалиться на волхва всей толпой. Мечи поднялись, и, ускоряя свои движения, рыцари поспешили поразить противника. Но сталь не достала волхва. Не менее быстро, чем воины Господа, он отступил назад и оказался в широком дверном проёме, который был украшен резными рунами. Посланцы Бернара из Клерво кинулись за ним следом, и тут старец показал, на что способен. Его посох, подобно змее, метнулся в грудь передового рыцаря, и крестоносец, громыхая доспехами, скатился с лестниц.

Неудача товарища не остановила других воинов, они продолжили натиск. Второй боец кинулся на колдуна и тоже упал. За ним попытался добраться до старика третий, и тоже не смог устоять на ногах. Но затем сразу двое изловчились и подступили к жрецу с разных сторон, и венед, уходя от смертельных ударов, вновь отступил. Двигался старец, как и рыцари, гораздо быстрее обычного человека, и казалось, его облик – только маска, которая скрывает молодого и полного сил воина-витязя. Видимо, родной храм давал ему силы противостоять католикам. Но никто из крестоносцев об этом не задумывался, ведь противник был один, а значит, как бы силён он ни был, долго драться всё равно не сможет.

Воины последовали за волхвом и оказались в просторном полутёмном зале с голыми стенами, по углам которого находилось немало глиняных горшков, над которыми висели глиняные же масляные светильники. Никаких богатств в храме не было, и драпировки из дорогих тканей, которые ранее украшали помещение, отсутствовали. Чародей где-то спрятался, и католики не могли его разглядеть. Однако венед был здесь, его требовалось выманить, и воины Господа рванулись к деревянному истукану, который находился у противоположной стены. Идол в виде пожилого кряжистого воина в кольчуге и в остроконечном шлеме, с мечом на боку и с посеребрёнными усами был большой, выше трёх метров, и крестоносцы хотели вонзить в поганое божество свои клинки, но волхв не мог этого допустить и вновь оказался перед ними. Его посох завертелся в руках, отбросил прочь очередного рыцаря, и католики опять попытались его окружить. Будто стая шакалов, тамплиеры налетали на упрямого старца, но казалось, что палка волхва была повсюду, каждый раз встречая оружие крестоносцев. Только жрец был совсем один, рядом с ним не стояли витязи. А к паладинам и тамплиерам присоединились те, кого старик спихнул на входе, и потому он вновь был вынужден отступить.

Сильным грациозным прыжком, который так несвойственен людям пожилого возраста, старец отпрыгнул от врагов и оказался между продолговатым мраморным алтарём и ногами взирающего на его бой славянского бога. Он перекинул посох в левую руку, схватил с жертвенного камня слегка изогнутый меч, рассмеялся и прокричал:

– Перун! Я Мирослав, твой воин, иду к тебе!

Голос волхва прокатился под сводами помещения, отразился от стен гулким эхом, вспугнул голубей, которые сидели под самой крышей, и старец сам перешёл в атаку.

Прямо на алтаре клинок венеда вонзился в шею одного из паладинов, и тот, обливаясь кровью, повалился на мрамор, щедро поливая его своей живительной рудой. Старец переступил через труп крестоносца и взмахнул посохом, который сильно ударил по неприкрытому затылку Седрика фон Зальха. От этого в голове рыцаря всё помутилось, и он отшатнулся к стене, по которой сполз на пол и застыл без движения, на время превратившись в простого зрителя.

А верховный жрец Перуна храбрый Милослав, заранее отправив из храма всех его служителей, просто тянул время и продолжил свой последний бой, в коем он был один против самых лучших воинов армии крестоносцев. Старый воин, который всю свою жизнь посвятил служению сначала родному племени, а потом великому предку и покровителю воинов Перуну, знал, что погибнет, но не жалел об этом. Старец долго прожил и сразил немало врагов, он воспитал детей, внуков и видел правнуков, его ученики унесли все самые ценные храмовые реликвии в Волегощ, а он остался. Перед его мысленным взором уже проносились видения прекрасного Ирия, в который он попадёт, пройдя по хрустальному мосту. Мирослав видел любимую женщину, ждущую его на другом конце чудесной переправы, и сердце волхва стремилось к ней и другим сородичам, которых он давно схоронил. А поскольку огненное погребение для него уже было готово, жрец не медлил.

– Перун!!! – вновь выкрикнул старец и бросился на посланцев тёмных богов.

Мирослав был подобен урагану, который сметает со своего пути все преграды, и в последние мгновения жизни он выкладывался изо всех сил. Его клинок, трофей, добытый полсотни лет назад в далёких степях у реки Итиль, пронзил грудь очередного противника. Старец даже смог приподнять облачённого в доспехи воина и бросить его на других католиков. К сожалению, те успели отстраниться, но падающий мертвец расстроил их ряды, и посох, подобно палице, упал на шлем-ведёрко следующего рыцаря, заставив его отшатнуться от старца. Затем была яростная и красивая рубка с другим крестоносцем, которого волхв смог загонять. После чего тамплиер, опытный вояка, который прошёл немало сражений и был благословлён настоятелем Клерво, не выдержал заданного венедом темпа, и тот этим воспользовался. Острие кривого степного клинка вонзилось в смотровую щель европейского шлема, и ещё один избранный воин тёмных богов свалился замертво на пол молельного зала. В этот момент Мирослав почувствовал позади себя движение и обернулся. Посох старца, прикрывая волхва, поднялся на уровень груди, но было поздно. За спиной Мирослава стоял залитый кровью и оскалившийся, словно бешеный волк, Седрик фон Зальх, меч которого вонзился в живот старца, а затем, наматывая кишки на сталь, провернулся в нём.

Смерть. Морена пришла, и верховный жрец Перуна Мирослав из Зверина без крика стал заваливаться на бок. Последнее, что он сделал, перед тем как отправиться в славянский рай, где нет чужаков и врагов, метнул свой клинок в сторону ближайшего угла. Стальной меч со свистом пролетел по воздуху и попал в лампаду. Хрупкая глина треснула, и горящее масло ручейком потекло прямо на горшки, которые стояли на полу. В этих ёмкостях находился топлёный свиной жир и смола с кусками пакли, да и часть стен была пропитана горючей смесью из запасов князя Никлота. Поэтому огонь стал распространяться по храму с немыслимой скоростью, и оставшиеся живыми рыцари, бросив всё, кинулись на выход. Однако каково же было их удивление, когда перед самым их носом дверь храма захлопнулась, а за ней они услышали молодой ломкий голос славянского мальчишки:

– Горите твари! Это вам за прадедушку!

Старец, тело которого освободилось от души, этого уже не слышал. Но, покидая мир Яви, он видел своего любимого правнука Вихорко, который, размазывая по залитому слезами лицу сажу, покидал двор святилища и вместе с другими бодричами бежал в сторону северной стены, примыкающей к небольшому озерцу, которое имело протоку в Звериное. Мирослав улыбался, ибо всё получилось так, как он планировал, а вот его убийцам предстояло помучиться.

Главное помещение храма Перуна быстро наполнялось дымом, который мутил разум и забивал лёгкие. Огонь охватывал всё новые пространства, нужно было спасаться, и воины Господа попытались разрубить или выломать дверь. Но у них ничего не вышло, очень уж толстой была дубовая створка. Тогда крестоносцы попробовали найти другой путь, но все коридоры, которые вели в молельный зал из других помещений храма, тоже были закрыты. Они стали взывать к милости Бога и просить о заступничестве Деву Марию, но вряд ли их кто-то слышал. А когда крестоносцы один за другим, задыхаясь, стали падать на пол, Седрик фон Зальх решился на отчаянный шаг. Кинжалом он рассёк кожаные застёжки доспехов и скинул с себя броню. Затем подбежал к статуе Перуна, лицо которого в отблесках пламени смеялось и корчило католикам смешные рожицы, и, размашисто перекрестившись, подпрыгнул. Ухватившись за деревянную руку бога-демона, Седрик подтянулся. Сразу же новый прыжок с руки статуи и вновь подтягивание. Рывок. Ещё один. И он оказался на голове идола. Жар подступал все ближе. Лицо Зальха стало стягиваться и трескаться. Кожа молодого воина не выдерживала натиска огня. И тогда он прыгнул на балку под самым потолком.

На мгновение Седрику показалось, что у него ничего не выйдет. Однако он всё же смог зацепиться за деревянный брус, а когда оказался на нём, на карачках пополз к ближайшей стене. Здесь жар был особенно сильным, и Зальх закричал от боли. Глаза его наполнились слезами, и он стал терять рассудок, так что ещё миг – и рыцарь свалился бы на пол. Но за его спиной раздался голос последовавшего за ним тамплиера, рыцаря Раймундо де Фера, который подбодрил германца:

– Быстрее, Зальх! Двигайся, а не то я сброшу тебя!

Из последних сил рыцарь рванулся наверх, упёрся в подгоревшую горячую гранку, которая покрывала крышу, и сильным ударом выбил сразу две доски. В покрытии храма оказался проём, и жаркой тягой Седрика, словно пушинку, вытянуло наверх и выбросило наружу. Куда он летел, Зальх не понимал и ничего не видел. Он верил, что высшие силы спасут его, и не ошибся. Обжигающе горячий воздушный поток сбросил Седрика на землю, и вскоре рядом с ним приземлилось ещё одно тело.

– Раймундо, это ты? – приходя в себя и потирая веки грязными ладонями, спросил германец.

– Да-а-а… – простонал де Фер.

– Как ты?

– Плохо… Лицо обожжено, и глаза ничего не видят, а ещё нога… Ах-х-х! Кажется, я её сломал… Да и с рукой что-то… Зальх, помоги…

С трудом Седрик разлепил глаза, увидел перед собой Раймундо де Фера и невольно вздрогнул. Высокорослый красавец из Прованса, который вступил в орден тамплиеров по протекции своего родственника Пьера де ла Ровера, превратился в обожжённый изломанный обрубок. Левая рука рыцаря была вывернута под неестественным углом, а правая нога находилась под телом, на неё пришлась вся тяжесть упавшей с высоты в четыре десятка локтей туши. Но хуже было другое: одежда рыцаря тлела, а лицо превратилось в ужасную чёрную маску, сквозь которую пробивались струйки крови.

«Что же делать?» – спросил себя Зальх.

Ответ пришёл сразу. В голове германца возник образ Бернара из Клерво, и настоятель прошептал:

«Спасайся сам. Город горит, а Раймундо не спасти. Быстрее, рыцарь, я жду тебя».

«Как же так?!» – мысленно воскликнул Седрик. Но его короткая связь с аббатом прервалась, и германец встал.

– Зальх, помоги… – вновь простонал де Фер.

– Сейчас, потерпи немного, – ответил тамплиеру паладин. – Я приведу помощь. Жди!

Бегом Зальх бросился подальше от горящего храма и выскочил на улицу. Святилище находилось на холме, и, оглядевшись, он понял, что Бернар был прав. Горит не только капище дьяволопоклонников, а весь Зверин. Бодричи дождались, пока за стены втянется побольше крестоносцев, и подпалили свою столицу со всех концов. В теремах бояр, в домах рядовичей, в мастерских и княжеском детинце были заранее заготовлены горючие смеси, жиры, масла и смолы. И когда поступил приказ Никлота, воины стали отступать и кидать факелы в каждую постройку. Причём с таким расчётом, чтобы отсечь наступающих врагов от южных ворот.

Следовало спасаться, Седрик это понимал, и, посмотрев на Раймундо, который лежал на земле, одними губами он тихо прошептал:

– Прости, тамплиер. Прости и прощай.

Де Фер, будто услышал германца, и над храмовым двором разнёсся его рёв:

– За-а-а-аль-хх!!!

Германец вжал голову в плечи, ощупал пояс, на котором не было никакого оружия, кроме кинжала, выхватил его и побежал туда, где, как он рассчитывал, можно будет найти спасение. Зальх направился к северной стене, куда отступали бодричи, и успел вовремя. Многочисленные лодки с венедами уже отвалили от стен и направились к другому берегу озерца. На стенах никого, кроме Зальха, не было. Позади полыхал наполненный крестоносцами город, а перед ним была верёвочная лестница, спускающаяся к воде.

«Делать нечего, надо спускаться», – чувствуя спиной подступающий огонь, подумал Седрик и схватился за спасительную лестницу.

Вскоре рыцарь оказался в холодной осенней воде и поплыл к другому берегу. Сколько он грёб, сказать не мог. Долго. Очень долго. Его мышцы несколько раз схватывала судорога, а обожжённые куски кожи ныли и болели. Однако он не сдавался и уже в кромешной тьме выбрался на промёрзший берег, который охраняли итальянские воины из отряда Вибальда Корвейского.

Поначалу Зальха приняли за демона. Да и кто бы мог упрекнуть христолюбивых воинов в ошибке, ибо на сушу выбрался не блистательный и превосходно экипированный паладин из свиты Бернара Клервоского, а израненное, грязное и обожжённое подобие человека, который размахивал руками и нёс какую-то ахинею, поминал дьявола, Господа, Деву Марию, требовал спасти Раймундо и проводить его к аббату Клерво?

К счастью для рыцаря, его не накололи на пики и не расстреляли из арбалетов, да и то только потому, что рядом находился один из цистерцианцев, которого направил к воде Бернар Клервоский. Так что для Зальха, которого в армии Генриха Льва не зря называли Везунчиком, штурм города окончился относительно неплохо. Вскоре он предстал перед тем, кто послал его и других рыцарей в бой. И аббат, одетый в свой повседневный темно-серый балахон, перепоясанный верёвкой, подошёл к нему и тепло обнял за плечи. Сила настоятеля, огромная и всеобъемлющая, моментально затопила душу Седрика, и он почувствовал себя гораздо легче и сказал аббату:

– Мы выполнили ваш приказ, святой отец, и убили главного вражеского колдуна…

– Молчи, – отстраняясь от паладина, произнёс Бернар. – Я всё знаю.

– Но раз так, то почему вы не увидели ловушку?

– Здесь всё для нас чужое, Зальх, и пройдут десятилетия, а то и столетия, прежде чем венедская земля примет нас. Поэтому у меня не получается держать ситуацию под полным контролем. Я понимал, что бодричи готовят ловушку, но не знал, в чём она, и потому бросил в бой вас.

Седрик понурился и выдохнул:

– Сколько жертв за один паршивый город между озёрами и реками!.. Сколько жертв!..

– Это были не напрасные жертвы, – нахмурился проповедник.

– Я понимаю это, – кивнул Зальх. – Но с кем мы продолжим наступление и где армия сможет найти укрытие от дождей, морозов и снега?

– А вот это уже не твоя забота, паладин. Ты выполнил своё предназначение и будь доволен. Сил хватит. Потеряна треть армии Конрада, погибли почти все, кто пришёл со мной из Европы, но на подходе новые подкрепления. Кроме того, есть войска Шталека, Генриха Льва, Конрада Мейсенского, Альбрехта Медведя, франки короля Людовика и отряды Фридриха Швабского. Мы не остановимся и продолжим свой натиск на язычников, а значит, впереди новые сражения, к которым ты, паладин Господа Седрик фон Зальх, должен быть готов. Ты услышал меня?

– Да, – кивнул Седрик.

– Тогда можешь отдохнуть, подлечить раны и привести себя в порядок. Уже завтра мы двинемся в сторону моря и пройдём вдоль всего побережья, снося города и капища поганых языческих божков. Ступай.

– Слушаюсь.

Германец снова кивнул и покинул шатёр аббата Клерво. Оказавшись на свежем воздухе, он услышал наполнявшие лагерь крестоносцев весёлые песни и смех. Уцелевшие во время штурма разноязыкие воины Крестового похода и шлюхи, не обращая внимания на многочисленных раненых и мертвецов, отмечали победу. Почему победу? Да потому, что за поражения не выкатывается вино из обоза короля и не раздаётся жалованье за месяц вперёд. Прислушиваясь к шуму войскового лагеря, Седрик, перед глазами которого до сих пор стоял образ Раймундо де Фера, зовущего его на помощь, подумал, что, наверное, Бернар прав. Вскоре подойдут подкрепления, и впереди новые схватки с врагами, а значит, не стоит забивать свою голову мыслями, которые ему не по чину. Главное, он жив, продолжает служить Господу и в самом скором времени сможет вновь убивать своих заклятых врагов. А всё остальное, включая неизбежные потери и ошибки вышестоящего командования, лишь досадные мелочи на пути к великой цели и торжеству истинной веры.

Глава 22

Радогощ. Зима 6655 от С. М. З. Х.

Морозное утро. Над головой светит солнце. На просторной лесной поляне разбит лагерь моей дружины, которая постоянно уменьшается в числе. Фыркают кони. Слышно, как разговаривают воины и под их ногами хрустит снег. Настроение хорошее, по крайней мере пока. Я сижу подле костра, на котором закипает котелок с водой, и посматриваю на расположившегося напротив крепкого сильного воина в простом тулупе поверх добротного суконного кафтана. Это потомок славного вождя Гневомира князь Рагдай Поморянский, который с двумя сотнями своих самых лучших дружинников прибыл в мой лагерь минувшей ночью, и я понимаю, что в лесах под Радогощем он появился не просто так. Осаждённый франками и германцами город может в самом скором времени пасть, и пришло время снять эту проблему. Вариантов решения несколько. Но прежде чем высказывать своё мнение, я хочу выслушать Рагдая, который не просто князь, а витязь одного из славянских богов. Такой же, как я, с тем только отличием, что мой небесный покровитель Яровит, а его – Триглав.

Минута проходит за минутой. Мы с Рагдаем молчим и смотрим на огонь. Это своего рода медитация, которая помогает привести мысли в порядок и прислушаться к человеку напротив. Наконец князь поморян заговорил:

– Вадим, сколько воинов у тебя осталось?

– Пять сотен и ещё семнадцать.

– Огненные смеси и бомбы, которые в Рароге делают, ещё есть?

– На один серьёзный бой хватит.

Князь помедлил и мотнул головой:

– Короля франков Людовика подталкивает в спину папский легат Гвидо Флорентийский, и вскоре он пошлёт своих воинов на седьмой штурм Радогоща, который лютичи не отобьют.

– Это точно, – согласился я.

– Поэтому завтра в ночь защитники города пойдут на прорыв, и нам с тобой нужно ударить им навстречу. А потом мы прикроем отступление лютичей, ибо слишком много у них раненых и ослабевших.

– Надо, значит, сделаем. Но нам помощь понадобится. Придётся воеводу Огарыша звать и всех мелких вождей, которые в ближайших лесах закрепились.

– Позовём. У тебя задумки есть, как на крестоносцев налететь?

– Имеются. Только сначала надо знать, через какие ворота лютичи пойдут на прорыв, кто у них командир и сколько воинов сможет принять участие в битве.

– Защитниками города сейчас командует Вукомир, сын князя Прибыслава. Воинов в строю – пятнадцать сотен и ещё столько же раненых в обозе. Ударный кулак будет в тысячу мечей, не больше. А на прорыв они пойдут через восточные ворота, которые примыкают к реке Пене. Далее лютичи спустятся на лёд и большим санным караваном двинутся на север до самого Дымино.

– Тогда всё просто. С восточной стороны у крестоносцев сил немного, пять тысяч германцев и лужичане с древанами и моричанами. Так что вечером подкрадёмся к вражеской стоянке, снимем караульных, дождёмся сигнала из города и атакуем противника с реки. Затем пробьём проход, пропустим лютичей и отойдём. Сигнал будет?

– Да. Город загорится.

– Жаль Радогощ, но не оставлять же его крестоносцам.

– Ага! – Рагдай нахмурился и тяжко вздохнул.

– Ладно. Это дело сделаем и прорвёмся, а дальше-то что? – поинтересовался я.

– Все вместе, не оставляя за собой никаких серьёзных заслонов, двинемся к Волегощу. Армия Конрада Третьего, вместе с которым Бернар из Клерво, приближается к этому городу. Допустить падения Волегоща нельзя, там много мирных людей, которых не успели вывезти, и это важный портовый город. Следовательно, нам необходимо дать крестоносцам главный бой, который решит исход всей войны. Поэтому было решено стягивать к морю все наши силы, какие только воз можно.

– Выходит, большая битва всё же произойдёт?

– Да.

– А если ещё немного подождать?

– Не получается, Вадим. Католики будто безумные прут вперёд и все крепости на своём пути щёлкают, словно орехи. Дубин разрушен. Зверин пал. За ним Луга. Потом ещё два серьёзных острога с северной стороны Звериного озера, а недавно ими был взят Росток. При этом потери у католиков огромные, но враги не останавливаются. Бернар из Клерво своими речами замутил вражеским военачальникам разум, а простые воины, словно бараны, идут на смерть и ничего не страшатся, ни мороза, ни подступающего голода, ни нападения из лесов, ни смерти товарищей. Это одержимые.

– Так, может, послать за головой Бернара витязей?

– Уже послали, но они не могут к нему подступиться. Два раза витязи в лагерь проникали, и каждый раз были вынуждены отступить, потому что враги смогли их обнаружить. Цистерцианцы чуют опасность, а Бернара охраняют лучше, чем короля.

– Понятно. Ну а так, что в наших краях происходит?

– Всё плохо. Крестоносцы строят на захваченных землях форты и укрепления, и держат там сильные гарнизоны, которые охраняют дороги и ведут постоянную разведку окрестностей. Земли бодричей уже полностью под ними и половина владений лютичей тоже. Беженцы, которые нашли приют в моём княжестве и на Руяне, начинают голодать, а продовольствия мало. Большинство наёмников вернулось домой, слишком большие у нас потери. Хунди Фремсинет никак не может одолеть Юхана Сверкерссона. Наши потери огромны, а воинов осталось мало.

– И поэтому было решено всё поставить на одно сражение?

– Да. Если выстоим под Волегощем, где сейчас строятся полевые укрепления, появится надежда, что все остальные наши противники на время отступят, и мы получим передышку. Ну а коли потерпим поражение, можно будет сказать, что мы уже проиграли. Останется только отступать, бить врага исподтишка, обливаться кровью и ждать следующего лета, которое станет для Венедии последним.

– Но есть же и хорошие моменты, – подбодрил я Рагдая.

– Какие? – горько усмехнулся князь.

– Во-первых, датчане так и не напали. Во-вторых, пять тысяч воинов из армии франков, сопровождая королеву Алиенору, вернулись на родину. В-третьих, мы дожили до наступления зимы, хотя крестоносцы грозились уже к концу осени уничтожить нас всех до единого и захватить Померанию. В-четвёртых, Европа сильно обескровлена, и германцы подумывают, что надо отступить, ибо на них могут навалиться угры, которые всё больше склоняются к византийскому патриарху. В-пятых, поляки грызутся между собой и не пытаются нарушить границу. В-шестых, нам удалось сохранить почти всех мирных людей, стариков, женщин и детей, которые через несколько лет, если мы выстоим, станут воинами. Вот такие хорошие моменты, так что нечего раскисать.

– Я не раскисаю, Вадим, ибо витязь всегда идёт до конца. Но всё же нам нелегко, и я устал.

– А никто и не говорил, что мы перебьём врагов без потерь. Так не бывает, княже, и ты это знаешь не хуже меня.

Рагдай поднял голову и хмыкнул:

– Ну, у тебя-то ещё и ничего. Воинов сохранил, и твои люди готовы драться дальше.

– Нет, ты не прав, – покачал я головой. – Прислушайся к ним получше, и убедишься, что их бодрость напускная. Да и с потерями не всё так хорошо, как могло бы быть. За весну, лето и осень я потерял тысячу сто воинов. Кто в Верхней Саксонии полёг, кто на берегах Лабы, кто во время прорыва через леса лютичей, а иные уже здесь, в чащобах между Дымино и Радогощем. Опять же наёмники с Руси себя беречь стараются. Они-то думали, что здесь война будет лёгкая, а как осознали, в какой кипящий котёл попали, так и задумались, а зачем им серебро, если на родину один из десятка вернётся. Пока я ещё держу их в узде, но терпелка у людей не железная, того и гляди, сорвутся да оставят меня с варягами и пруссами против всей вражьей силы. А когда наниматель помрёт, они никому уже не обязаны. Понятно, что храм Святовида вновь их под свою руку возьмёт. Однако недавно я узнал, что дружинники Берладника и степняки среди пленных лужичан выискивали проводников, которые могли бы их до границы с ляхами вывести. Вот так вот, княже.

– Да-а-а… – протянул Рагдай и поднялся. – Ладно, сколь ни сиди, а дело делать надо. Пошлю гонцов к Огарышу и местным вождям.

Я ничего не ответил. Остался сидеть на месте, закинул в кипящую воду сухие травы и снял котелок с огня. Разноцветные листья с добавкой мёда и сушёных ягод стали медленно опускаться на дно, и я, ожидая пока взвар можно будет пить, задумался. Мысли текли плавно и спокойно, а размышлял я, естественно, о нашем будущем. Неосознанно левая ладонь опустилась на рукоять клинка, и в своей голове я услышал змеиное пришепётывание:

«Вадим-с, ты должен-с встретиться в бою с тем-с тёмным-с, которого называешь Бернаром Клервоским».

Зачарованный клинок, который с самого появления Вадима Сокола в двенадцатом веке был у него, редко общался со мной. За минувшие полгода подобное случалось всего несколько раз, и каждый раз Змиулан был краток, изрекал пару-тройку слов и замолкал. Поэтому мне было интересно с ним перекинуться хотя бы несколькими фразами, и я мысленно спросил его:

«А зачем мне это?»

«Князья-с правильно-с думают-сс, что если убить-с Бернара и разгромить-с войско германцев-с, то крестоносцы отступят-с».

«Ну а тебе-то с этого что?»

«Свобода. Я получу-сс свободу-с, смогу-с покинуть тесную темницу-с в виде клинка-с и вернуться в своё дупло. Так-сс».

«А кто ты вообще такой?»

«Змиулан. По-вашему, демон-с. Меня сын, Вук Огнезмий, победил-с и вашим предкам-с передал-с, а они-то уже меня в сталь-с и заточили. Сначала сил не было-с, все в мире-с Творения-с оставил-с, но с тобой быстро восстановился, вот и разговариваю-с».

«И ты думаешь, что, убив одного тёмного слугу, пусть даже очень сильного, получишь прощение?»

Тишина. Ответа не было. Видимо, демон в клинке не хотел больше разговаривать, болезненный для него вопрос, или, может, устал. Ну ладно, дело его. Главное, что одна тайна немного приоткрылась, и этого мне пока достаточно. Теперь до битвы дожить бы, к Бернару, вокруг которого сотни превосходных вояк, пробиться и вонзить ему в грудь клинок. А что дальше будет, посмотрим. Пока впереди очередное дело: налёт на вражеский лагерь и прикрытие лютичей. Это главное…

В тот день больше ничего важного не произошло. Я выпил взвар, а затем собрал сотников, перед которыми поставил боевую задачу. Затем, оставив у костра чёрных клобуков и Берладника, доступно объяснил им, что сбежать, если у кого-то появится такое намерение, не получится. Они конечно же в один голос заверили меня, что ни о чём таком не думали, и наш договор будут выполнять до конца, а князь Иван Ростиславич даже возмутился и изобразил обиду. Однако мои слова они услышали, и я этим удовлетворился.

День пролетел в суете, и к вечеру подготовка к предстоящему прорыву лютичей была окончена. Разведка определила подходы к Радогощу, а я прикинул удобные места, где на реке Пене можно относительно легко остановить вражескую погоню. Потом, уже ночью, прибыл воевода Огарыш, с которым пришло двести пятьдесят воинов, а ближе к полуночи подтянулось несколько небольших самостоятельных партизанских отрядов из местных жителей. Тогда же прошёл военный совет, далее был отдых, а с утра, не торопясь, мы начали выдвижение к столице лютичей.

Двигались не очень долго, ибо вражеские дозоры не дремали и постоянно вели наблюдение за подходами к осаждённому городу. Поэтому пришлось остановиться в лесу, и вперёд выдвинулся сводный отряд разведчиков из лучших местных партизан, моих лесовиков, дружинников Рагдая и нескольких воинов Огарыша. Остальные могли отдохнуть. И в первых сумерках мы спустились на лёд реки Пены. В голове колонны шли лыжники лютичей, за ними следовала конница, а в самом конце топала пехота. Часам к десяти ночи мы остановились в паре километров от города, и, поднявшись на берег, можно было разглядеть многочисленные костры вражеского лагеря.

Время тянулось медленно, а после полуночи, словно на заказ, с тёмных небес повалил снег. Воины сразу же заулыбались, наши шансы на успех заметно повысились. А потом появились разведчики, которые доложили, что дальние посты крестоносцев обезврежены. И с этого момента операция вошла в активную фазу. Часть воинов осталась на реке строить баррикады из заранее прихваченных из леса стволов, а конница тронулась с места.

Тихо позвякивала сбруя и поскрипывала кожа сёдел. Подковы лошадей и подбитые железом подошвы сапог втаптывали в лёд свежий снежок, и когда мы оказались невдалеке от окраины вражеского лагеря, стоящий на девяти холмах Радогощ загорелся. Сначала заполыхало одно здание, затем другое, а за ним третье. Холмы, один за другим, покрывались огненными пятнами, которые быстро расползались к стенам, и Рагдай отдал команду:

– Вперёд! Бей врагов!

Конница пошла в атаку. Пехотинцы находились на флангах и оказывали ей стрелковую поддержку. Разделявшие нас и германцев сотни метров были преодолены одним рывком, и началась рубка. Вновь ржали разгорячённые кони и звенели клинки. Горели вражеские шатры и повозки. Падали, окрашивая белый снег кровью, люди. Ничего нового, работа по заранее продуманному плану – налёт и соединение с защитниками города. Хотя кое-чем эта ночь всё же запомнилась.

Когда санный обоз княжича Вукомира, с которым я встречался несколько лет назад в Волегоще, а затем пересекался на Руяне, прорвался через стоянку германцев и помогающих им славян, на выручку к воинам Альбрехта Медведя подоспели франки. Сильный отряд рыцарей влетел в бой с левого фланга, и я услышал окрик Рагдая:

– Все ко мне!

Рядом оказалось человек сорок, в основном дружинники Ивана Берладника, и мы поспешили на зов поморянского князя.

Резкий поворот. Я впереди, следом воины. Ветер бьёт в бок, швыряя в меня снежные комья, наверное, вскоре начнётся метель, первая этой зимой. Конь выносит меня на небольшой участок чистого поля и разгоняется. Умное и смелое животное несётся над землёй, и меч в моей руке направлен на врагов, которые схватились с гвардейцами Рагдая.

– Бей! Убивай! – вплетается в боевые кличи поморян и франков мой голос, и я вступаю в схватку.

Подъём на стременах, и слева направо Змиулан сносит голову ближайшему врагу. Затем мой конь бьёт мощной грудью в круп рыцарского тяжеловоза. Всадник на крупном брабантском жеребце сильно покачнулся и выронил из руки копьё. Этим воспользовался пристроившийся рядом князь Иван, который раскроил голову крестоносца. Это всё я подмечаю краем сознания, а сам продолжаю крушить и бить тех, кто мог ударить по тылу обоза с ранеными и больными защитниками Радогоща.

Клинок свистит, рассекает ветер и снег, а затем падает на спину очередного противника. Повод слегка влево – и новый смертельный взмах меча. Змиулан рубит врагов без всякой пощады и поёт свою змеиную песню, а я только направляю его полёт и указываю, куда падать. Ха! Снова подъём на стременах, выдох – и клинок летит в очередного франка. Удар! И ещё один незваный гость нашей земли находит под стенами древнего славянского града свою гибель. Горячка боя захлестнула меня, и я сам себе казался живым воплощением смерти. Однако вскоре нашёлся рыцарь, с которым я зарубился на равных, и в голове мелькнула мысль, что случай вновь свёл меня с кем-то из тамплиеров, больно не простой противник попался. Но всё оказалось проще, или сложнее, это как посмотреть.

Дза-нг! Дза-нг! – обменялись мы с рыцарем ударами и разъехались. Потом стали вновь сближаться, и в этот момент произошло нечто неожиданное. Франк остановил своего разгорячённого жеребца и окликнул меня голосом барона Роберта де Ге:

– Витязь Вадим Сокол, ты ли это?

– Да, барон, – ответил я, – ты меня узнал.

Конь рыцаря приблизился ко мне вплотную, и барон кивнул на скрытую ночным мраком и метелью реку:

– Своих, значит, из города уводите?

– Да.

– А город сжигаете, чтобы нам по зиме негде было воинов обогреть?

– Конечно.

– Эх! – Рыцарь проскрипел латами. – Уходи, Вадим Сокол, и воинов уводи. Я помню, кто мой отряд в лесу под Дымино выручил. Поэтому мои рыцари вслед за вами не помчатся, да и германцев мы немного придержим.

– Что ж, я это запомню, барон де Ге.

Не поворачиваясь спиной к франку, я подал коня назад и удивился тому, что происходит. Вокруг идёт рубка, а два врага достаточно мирно встретились, перекинулись несколькими словами, и европеец не жаждет боя. Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного. Как я уже отмечал, интереса в захвате Венедии и уничтожении нашего народа у франков короля Людовика Седьмого нет. Да и претензий к нам с их стороны не имеется. Было такое, что в Ла-Манше мы анжуйцев и нормандцев били, но они подданные английской короны. Опять же германцев прикрывать им не интересно, ибо лет десять назад они славно били французов и грабили их земли. Поэтому, если бы не воля одурманенного речами Бернара Клервоского короля, то сейчас они сидели бы дома и не думали ни о каком Крестовом походе. Наверняка всегда находились бы те, кто мечтает о подвигах и кому на родине не живётся, но это один из десятка рыцарей, и они могли отправиться в Святую землю.

Впрочем, это мысли о мировой политике, а сейчас барон де Ге решил вернуть мне свой долг. Вот и ладно, лично я не против, потому что дорожу жизнью своих людей.

Роберт де Ге, который тоже попятился от меня, дал команду одному из оруженосцев, и вскоре над лагерем разнёсся звук сигнального рога. Франки, сразу видно, что воины превосходные и хорошо обученные, повинуясь сигналу, остановили атаку, а я повернулся к Рагдаю, который был неподалеку, и выкрикнул:

– Князь, уходим, а не то нас зажмут!

– Отходим! – услышал меня Рагдай, и наша конница, топча собиравшихся перекрыть нам дорогу к Пене германцев, вышла из боя.

Десятками дружинники поморян и мои воины спускались на реку и двигались вслед за обозом. Погони пока не было. Рядом пристроился вождь поморян и выдохнул:

– С кем это ты на поле боя разговаривал?

«Надо же, – подумал я, – а князь-то глазастый, и драться успевал, и за обстановкой присматривал. Молодец, витязь!»

– Знакомца встретил, который мне обязан, вот он своих франков и остановил.

Князь кивнул и, перегнувшись через седло, слегка хлопнул меня по плечу:

– Я рад, что свёл с тобой знакомство, Вадим, и теперь понимаю, почему тебя волхвы и наши лучшие вожди хвалят. Коль выживем, об этом подробней поговорим, а пока надо отступать.

– Это точно.

На краткий миг я остановил жеребца, обернулся и посмотрел назад. Огненные сполохи, которые объяли Радогощ, пробивались сквозь метель и ночную тьму, а на берегу виднелись многочисленные тени людей и лошадей. Наверняка германцы герцога Альбрехта Медведя собирались с силами, чтобы кинуть вслед за нами погоню. Пусть попробуют. Баррикады на реке уже выстроены. Там мы встретим их арбалетными болтами, а затем отскочим. Далее новый завал и очередной заслон, который им сходу не пробить. И так будет до тех пор, пока они от нас не отстанут. А потом должна состояться большая битва, шансы на выживание в которой очень и очень не велики. Однако смерть меня почему-то не страшит, и как бы там ни сложилось, я постараюсь пробиться к верному прислужнику тёмных аббату Бернару из Клерво и вонзить ему в грудь зачарованный клинок. Глядишь, это поможет. Крестовый поход окончится неудачей для наших врагов, мы получим пару-тройку относительно спокойных лет, а значит, сможем крепче встать на ноги и восполнить наши потери.

– Вадим, не отставай! – услышал я голос князя Рагдая.

Витязь Триглава был прав, задерживаться не стоило.

Я вновь развернул коня и направился вслед за нашими отрядами. Слева от меня шли лыжники лютичей, справа – варяги и пруссы. Впереди – поморяне, русичи, степняки и бойцы княжича Вукомира. Воины разных племён двигались в общем строю и были спокойны. Ни стонов, ни воплей, ни криков. Не люди, а кремень, и если мы выживем и сбережём наших детей, то европейцы ещё поплачут, и мы припомним им всё: наши сожжённые города и посёлки, разрушенные крепости и убитых товарищей. Но для этого надо выиграть войну, а иначе плохо всем нам будет, и воспоминания о нас сотрутся из памяти не помнящих родства потомков.

Глава 23

Каменец. Зима 1147 от Р. Х.

– Господи, сегодня праздник, Рождество Христово, а мы сидим в дремучей чащобе и караулим диких варваров! Как-то это несправедливо, ты не находишь, Седрик?

Рыцарь Седрик фон Зальх посмотрел на своего соседа, молодого темноволосого тамплиера Гильома де Фойе и с удовлетворением отметил, что тот отвернулся. Германец понимал, с чем это связано, разумеется, с его внешним видом. Всё лицо в красных ожоговых пятнах и шрамах, левая ноздря рваная. Вдобавок к этому, если Зальх улыбался, то было видно, что у него не хватает пары передних зубов. Да, сейчас верный сподвижник и помощник Бернара Клервоского, участвовавший по его приказу в штурмах Зверина, Луги, Просенца, Колочайки и Ростока, мало чем походил на того молодого, подающего большие надежды воина из армии герцога Генриха Льва. Теперь он считался верным цепным псом аббата Клерво и служил ему на совесть. Надо кого-то покарать или казнить пленного язычника? Он готов. Ополченцам необходим пример при штурме венедской крепости? Зальх тут как тут. Требуется пробить оборону вражеского строя? Германскому паладину это только в радость. Проповедник озабочен тем, что рядом находятся убийцы венедов, витязи дьяволопоклонников? Не проблема, Седрик отберёт самых лучших бойцов и егерей в армии крестоносцев и отправится с ними в лес, где будет выискивать подлых язычников.

Однако, несмотря на репутацию и покровительство Бернара, недавно у Зальха возникли некоторые сложности в общении с другими рыцарями. Седрик заметил, что тамплиеры и паладины, которые постоянно прибывали в объединенное войско наступающих вдоль моря католиков, стали его сторониться. Сначала он решил, что это связано с его внешностью, которую вдали от стен родного аббатства не мог восстановить даже такой могучий человек, как Бернар из Клерво. Но позже он понял, что дело не в этом. Многие рыцари имели страшные шрамы и травмы, однако общением их никто не обделял. Другое дело Зальх. Лишь только он подсаживался к какому-то костру или входил в общую палатку, как моментально все разговоры стихали, а суровые вояки, отводя от него взгляды, покидали это место, и германец оставался один. Это очень стало задевать Седрика. И когда вчера под стенами каменной венедской крепости Каменец, которая прикрывала пролив между материком и островом Руян, его вызвал к себе Бернар и поручил выдвинуться в лес на прочёсывание определённой территории, Зальх знал, что делать. Без колебаний рыцарь взял в свой сводный отряд тех, кто наиболее чётко обозначил к нему своё отношение, и среди них оказался словоохотливый тамплиер Гильом де Фойе, которого Седрик постоянно держал при себе.

Прошёл день, и близился к концу второй. Вражеские воины бродили где-то рядом. И после хождения по лесу отряд Зальха взял под надзор одну из неприметных троп и стал ожидать появления противника, который, по словам опытнейших егерей, должен был появиться в первых сумерках. Костров крестоносцы не зажигали и соблюдали тишину. С помощью лесовиков они сделали для себя укрытия, затем разбились на мелкие группы и полукругом окружили небольшую поляну. Гильом де Фойе находился рядом с Зальхом, и, глядя на него, германец поражался тому, какие они с ним разные. Франк, ровесник Седрика, относился ко всему легко, много разговаривал, часто улыбался и вспоминал о своих многочисленных любовных интрижках на родине. А Зальх стал настоящим человеком войны. Он не понимал шуток и не строил долгосрочных планов, забыл, когда в последний раз спокойно отдыхал, думал о деньгах и нарядах, и даже не мог вспомнить лицо той девушки, которую считал своей дамой сердца. Кровь, ожесточение, гибель товарищей, ярость и выпавшие на его долю тяжкие испытания. Всё это опустошило душу рыцаря, и Седрик это понимал. Однако, как ни странно, паладин Господа ни о чём не жалел, ведь у него было служение, которое заменило ему всё, что нужно обычному человеку. Плотские утехи, дружба, достаток, уважение, признание и восхождение наверх. Это всё осталось в прошлом, а в настоящем была только радость схватки, приказы Бернара Клервоского и льющаяся наземь кровь врагов.

Впрочем, интерес узнать, почему боевые товарищи так странно на него реагируют, у Зальха всё же имелся, и он ждал, когда Гильом заговорит. И дождался. После того, как несдержанный де Фойе задал Седрику вопрос, германец сказал:

– Лично меня всё устраивает. Я делаю, что приказано, и Господь наверняка простит нас за то, что мы не отмечаем рождение Спасителя.

– Ну да… – протянул Фойе, по-прежнему не оборачиваясь к Седрику. – Ты у нас особенный.

– Кстати, Гильом, насчёт особенного. Что со мной не так, почему рыцари избегают меня?

– А то ты не понимаешь. – Франк бросил на германца косой взгляд.

– Нет. Клянусь кровью Христовой, не понимаю. – Паладин качнул прикрытой подшлемником головой.

Гильом де Фойе шмыгнул носом и ответил:

– О тебе ходит много историй, Седрик фон Зальх. Воины часто вспоминают твои славные деяния и подвиги, походы и везучесть, так что ты уже легенда. Однако вот что странно: почти всегда, когда дело оборачивается большой кровью, выживаешь только ты, один. Это настораживает, и никто не желает сходиться с тобой близко.

– Вот оно что… – ухмыльнулся германец. – Значит, дело не во мне, а в том, что смерть витает рядом со мной?

– Да, так и есть.

– Странно слышать такое от тамплиера, воина, посвятившего себя Богу.

– Отнюдь. – Де Фойе улыбнулся. – Я храмовник, спору нет, и дал все положенные клятвы и обеты. Однако жить-то всё равно хочется.

– Ладно. Забудем об этом разговоре.

– Как скажешь, Зальх. Ты командир.

Рыцари замолчали. А Седрик задумался над словами тамплиера и пришёл к выводу, что де Фойе в чём-то прав. Почти все, кто находился рядом с Зальхом во время серьёзного боя, погибали. Разумеется, был Максимиллиан Улекс, который вместе с ним выбрался из Венедии после разгрома Фридриха Саксонского, и получивший тяжкое ранение, а затем вернувшийся в Гамбург рыцарь Людвиг Уттенхайм. Но все остальные давно мертвы, и только Седрику удавалось уцелеть там, где шансов на это практически не было, и именно поэтому его прозвали Везунчиком. Однако, что это за везение, при котором лицо превратилось в пятнистую маску, которая лишь отдалённо напоминала физиономию человека? Впрочем, Зальх старался над этим не размышлять, а когда у него всё же мелькнула такая мысль, Бернар из Клерво, словно угадав, чем он озабочен, обронил, что по возвращении в своё аббатство с Божьей милостью восстановит внешность Седрика. Так что везение всё же имело место быть, а объяснялось оно тем, что Зальх верно служил Богу, много молился и своими деяниями искупил все грехи перед Господом. А раз так, то он спокоен, ибо милость Бога не для всех, а лишь для избранных, таких как он, истинных паладинов святой матери-церкви…

Вскоре с неба повалил снежок, который ложился на прикрывающий двух рыцарей полог, и стало примораживать. Понемногу начало смеркаться, и франк, который испытывал потребность в общении, вновь захотел поговорить. Но тут рядом с укрытием Зальха и Фойе появился кряжистый русоволосый мужик, вожак отряда егерей лужичанин Данко. Он присел на корточки перед Седриком и на ломаном саксонском наречении сказал:

– Господин рыцарь, венеды рядом. Идут сюда.

– Витязи? – Германец привстал с попоны, на которой сидел.

– Нет. – Данко покачал головой. – Обычные воины. Кажется, бойцы из племени варнов.

– Это бодричи?

– Они самые.

– Больше никого не обнаружили?

– Никого. В лесу спокойно.

– Что же, не дождались витязей, так хоть обычных врагов схватим, может, при допросе расскажут что-то интересное. Много их?

– Ровно дюжина.

– Хорошо. Передай всем, что атакуем по моему приказу. Вы проследите, чтобы никто не сбежал. Ясно?

– Да, господин.

Егерь поклонился и покинул рыцарей, а Зальх подвинулся поближе к кустам, которые отделяли его от поляны, и привстал. Руки подтянули ремень на поясе, и проверили, насколько хорошо выходит из ножен клинок, а глаза стали всматриваться в открытое пространство. Некоторое время ничего не происходило, но вскоре на поляну вышли три воина в медвежьих накидках, с луками за спиной и копьями, которые они могли пустить в дело. Это были венеды, и они наверняка направлялись к лагерю крестоносцев, чтобы взять кровь захватчиков. Однако не судьба. Язычники пришли прямо в ловушку, и спасения не было, ибо очень уж хорошо была подготовлена засада. Правда, рыцари и егери ждали иную добычу, более весомую, но это уже не важно.

Венеды оглянулись, и замыкающий взмахнул рукой. Так он подавал сигнал основной группе, которая двигалась за передовой тройкой, и когда все славянские воины вышли на полянку и растянулись в цепь, Зальх решил, что пора действовать. Он резко выпрямился и, выхватив меч, проломился через кусты и нос к носу столкнулся с передовым венедом. Язычник воином оказался опытным и без долгих раздумий попытался насадить германца на копьё. Только Зальх был необычным бойцом. Паладин с лёгкостью отбил выпад противника и клинком плашмя ударил венеда по голове, после чего тот свалился без чувств. Затем рыцарь накинулся на следующего язычника и моментально насадил его на меч.

Тем временем рыцари и егери налетели на остальных славянских лесовиков и просто задавили их толпой. Потери были минимальными, всего три человека получили легкие ранения, а крестоносцы захватили сразу восемь пленников. Успех, конечно, по меркам Зальха, небольшой. Но с другой стороны, сходили в лес не зря, а потому он был собой доволен.

Пленников, которые действительно оказались воинами из племени варнов, связали и поволокли к ближайшей опушке, где католиков ожидали лошади. Из леса Седрик и его подчиненные выбрались уже в темноте, и, садясь на коня, германец окликнул Гильома де Фойе:

– Вот видишь, мы прогулялись по дебрям, и ничего страшного не случилось. Убитых среди наших воинов нет, а ты говоришь, что рядом со мной погибель бродит. Признай, что ты был не прав.

Де Фойе негромко рассмеялся и попробовал возразить Седрику:

– Это даже не бой был, а хорошо подготовленная разминка.

– И всё же, потерь нет.

– Нет, – согласился франк. – Возможно, ты прав, фон Зальх, и мы зря себя накручиваем.

– То-то же. – Седрик приподнялся на стременах, оглядел всадников и пехотинцев, которые укладывали на сани связанных венедов, и указал в сторону лагеря крестоносцев: – Поспешим, друзья, а то вместо ужина нам достанется одна горячая вода!

Со смехом и шутками избранные воины французского аббата помчались к своим палаткам, а сани с лужичанами и пленниками остались позади. Превосходные кони, которых кормили отборным зерном и самым лучшим сеном, какое только можно достать в армии крестоносцев, мчались легко. Морозный воздух обжигал щёки рыцарей, и вскоре они влетели в лагерь, где царила привычная суета. Кто-то с кем-то спорил, а где-то даже дрались. В шатрах и передвижных борделях взвизгивали женщины и пыхтели имеющие в кармане несколько монет счастливцы. Подле костров сидели рядовые бойцы, проповедники и ополченцы, которые варили похлёбку из конины и прелой крупы. На другом конце огромной стоянки, на которой сошлись войска короля Конрада Третьего, Германа Шталека, Конрада Мейсенского, Генриха Льва и Бернара Клервоского, был слышен перестук топоров и молотков, видимо, там собирали осадные орудия. Выделенные в ночной караул пехотинцы всматривались в темноту и в любой момент были готовы поднять тревогу, а в походном храме, потрёпанном ветрами и дождями шатре, шла вечерняя служба. В общем, несмотря на большой христианский праздник, был самый обычный вечер.

Проехав через окраины лагеря, фон Зальх и рыцари оказались в самом его центре, где находились походные жилища вождей Крестового похода, и спешились. Седрик приказал тамплиерам и паладинам не расходиться, вдруг будут новые приказы, а сам направился в шатёр Бернара Клервоского. Стражники, настороженные рыцари в полных доспехах и пара цистерцианских монахов, без помех пропустили его внутрь, и когда он вошел, то обнаружил, что у аббата гость. Помимо самого настоятеля Клерво в жилище священнослужителя находился король Конрад Третий Гогенштауфен. Государь стоял рядом с Бернаром и вёл с ним спор. Поэтому, дабы не мешать, Зальх замер возле входа и стал вслушиваться в разговор.

– Уважаемый аббат, – говорил король Священной Римской империи, – я понимаю ваше желание дожать язычников и сам стремлюсь к тому, чтобы поскорее добить этих богомерзких прислужников Сатаны. Однако мы обескровлены. В нашей армии осталось всего тридцать две тысячи воинов и подкреплений в ближайшее время не предвидится, ибо дороги замело, и Европа исчерпала свои резервы. Продовольствия осталось всего на четыре дня, и это в том случае, если выдавать бойцам половинную порцию. С фуражом дело обстоит немного лучше, но его тоже придётся беречь. По этим причинам мы должны остаться на месте, готовиться к штурму прикрывающей Руян крепости и заниматься реорганизацией войска. Нам нужна передышка…

– Нет! – Бернар вскинул руку. – Господи! Ну почему мне, слуге твоему, приходится раз за разом объяснять властителям земным простейшие истины?!

Конрад Третий, который с момента присоединения к Крестовому походу Бернара из Клерво не раз видел, как аббат совершает чудеса, втянул голову в плечи и обратился к нему:

– Так объясните мне ваш план ещё раз.

– Ладно. – Аббат опустил руки, вздохнул и тоном мудрого учителя, который даёт урок нерадивому ученику, озвучил свою позицию: – Моим разведчикам стало известно, что венеды собираются под Волегощем. Следовательно, каждый день, который мы подарим этим варварам, будет использован ими для укрепления обороны. Этого допустить нельзя, и необходимо оставить под стенами Каменца заслон, а потом спешно двигаться на врага. В этот раз венеды не отступят, поскольку в Волегоще сидят их сучки и щенки. И если так, то они постараются не подпустить нас к укреплениям города, который мы можем закидать огнём, а затем взять его штурмом. Это наш шанс с одного раза переломить хребет противнику, и если мы им не воспользуемся, второго такого Господь может нам не дать.

– Мне необходимо переговорить с вашими разведчиками, – пробурчал король.

– Ещё до полуночи я пришлю их к вам. – И Бернар вперил свой взгляд в Конрада, и король сказал:

– Завтра утром будет собран общий военный совет, и если он одобрит ваш план, мы двинемся к Волегощу.

– До сих пор я ни разу не ошибался, король. – Проповедник гордо вздернул подбородок. – И сейчас я тоже чувствую свою правоту. Венедов будет где-то пятнадцать – семнадцать тысяч, а нас в полтора раза больше, и вскоре начнёт своё наступление король Людовик, который уже подступил к Дымино. Осталось выиграть всего одну битву. Всего одну – и мы победили. Так неужели ты сейчас отступишь? – Бернар неожиданно положил руки на плечи Конрада и, глядя ему прямо в глаза, продолжил: – Не отступай, властитель земной, и ты будешь за это вознаграждён. Иди вперёд без страха и отринь все свои сомнения. Укрепи дух и сердце. Положись на Бога, и когда одержишь славную победу, получишь то, о чём давно мечтаешь. Корона императора станет твоей, и имя Конрада Гогенштауфена войдёт в историю как символ величия, мудрости, храбрости и несгибаемой воли. Решайся.

Конрад Третий открыл рот, словно хотел что-то сказать, но вместо этого отрицательно покачал головой и промолчал. Аббат, видя это, отпустил его плечи, повернулся к нему спиной и произнёс:

– Ты всё ещё сомневаешься, государь, и я понимаю почему. Слишком велик груз ответственности на твоих плечах, и тебе необходимо посоветоваться со своими военачальниками. Что же, выслушай моих разведчиков и ещё раз подумай, а решение примешь завтра.

Король по-прежнему молчал. Он кивнул, косо посмотрел на Зальха и вышел, а аббат прошёл в освещённый несколькими толстыми свечами угол, где на раскладном столике находилось распятие Христа, опустился на колени и долго молился. Седрик, не приближаясь к нему, сделал то же самое, а когда Бернар замолчал, вновь поднялся. Рыцарь ждал слов аббата, и Бернар спросил его:

– Ты нашёл прислужников Сатаны, которые задумали меня убить?

Зальх собрался, на мгновение напрягся и выдохнул:

– Нет. В том лесу, на который вы мне указали, не было вражеских витязей. Там оказались только обычные воины из племени варнов, которых мы смогли захватить.

– Я недоволен тобой, Седрик. Крайне недоволен. Враги были именно там, куда я тебя послал, а ты их не нашёл. Это плохо, потому что я вынужден всё время отвлекаться и ожидать подлого нападения.

– Но… – Паладин хотел сказать, что даже самые лучшие егери в армии не смогли найти убийц, но Бернар поднялся, махнул рукой и прервал его:

– Не надо оправданий. Ступай и прикажи удвоить караулы. Сегодня ночью враги вновь попытаются напасть. Они уже рядом. Я чувствую их.

– Всё исполню.

Седрик поклонился и хотел выйти. Но в это мгновение сразу несколько стрел пробило полог шатра. Одна из них продырявила балахон Бернара, а другая сбила свечу, которая не потухла и упала на чашку с благовониями. Ароматические масла вспыхнули, и Зальх прыгнул на огонь. Сырыми сапогами германец затоптал пламя, а затем бросился к аббату. Рыцарь сразу отметил, с какого направления стреляли и, обхватив настоятеля, прикрыл его своим телом.

Шир-х! Шир-х! Новые стрелы, прорезая ткань, проникли в жилище аббата Клерво, и одна из них на излете отскочила от брони Зальха. После чего, чувствуя свою вину перед настоятелем, германец прошептал:

– Прости меня, святой Бернар. Я виноват и сейчас же найду злоумышленников.

Второй залп был последним, и настоятель, резко высвободившись из захвата паладина, повернулся к нему и прорычал:

– Да, найди их, Зальх! Найди! А иначе тебе придётся за это ответить! Живее! Ищи этих убийц!

Рыцарь выскочил на свежий воздух и споткнулся. Он посмотрел себе под ноги и замер. На холодной промёрзшей земле лежало тело Гильома де Фойе, которому венедская стрела попала в висок. Невольно в голове Седрика вновь всплыл разговор с этим молодым и жизнерадостным тамплиером, и паладин подумал, что, наверное, смерть, действительно, ходит с ним рядом и те, с кем он хотя бы немного сближается, неизменно погибают.

Впрочем, Зальха подгонял приказ Бернара, и он, отбросив мысли о смерти, стал действовать. Паладин быстро организовал воинов Господа и поднял тревогу в лагере. Половину ночи не выспавшиеся крестоносцы искали проникших в лагерь славянских витязей. Однако никого найти не удалось, зато паладин смог разобраться, каким образом убийцы проникли в лагерь. Оказалось, венеды шли вслед за отрядом Зальха, и как только рыцари помчались в лагерь, они налетели на обоз и освободили пленных варнов. Затем, насколько смогли, приблизились к шатру Бернара из Клерво и обстреляли его из луков, а когда их обнаружили, растворились в темноте.

Вновь появляться перед разгневанным проповедником паладину не хотелось. Но к полудню следующего дня он всё же предстал перед ним, ожидая очередного разноса. Но настоятель Клерво был спокоен, и, когда Зальх вошёл в его пробитый стрелами холодный шатёр, Бернар, казалось, совсем не замечавший мороза, сказал ему:

– Не вини себя, рыцарь. Ты сделал всё, что в твоих силах, а я был не прав. Не стоило мне посылать тебя на поиски витязей. Твоё дело – прямой бой, когда ты видишь врага прямо перед собой и можешь поразить его своим клинком, а следопыт и людолов из тебя плохой.

Седрик кивнул:

– Наверное, вы, как всегда, правы.

Бернар смерил Зальха оценивающим взглядом и отдал ему следующий приказ:

– Собирай воинов. Мы выступаем на Волегощ.

– Значит, военный совет одобрил ваш план?

– Разумеется. Поэтому готовься к большой битве, в которой ты покажешь всё, что умеешь.

– Слушаюсь, святой Бернар.

– Не называй меня святым, Седрик, ибо я таковым не являюсь.

Зальх помолчал, а затем упрямо мотнул головой:

– Нет, для меня вы уже святой.

– Что же, если тебе так удобнее и легче, пусть будет так, а святой я или грешник, решит Господь. Пока же иди и готовь воинов к походу.

Глава 24

Волегощ. Зима 6656 от С. М. З. Х.

Самый быстрый пернатый птах в мире, сокол-сапсан, пролетал над заснеженными лесами, дорогами, речушками, небольшими озёрами и сожжёнными деревнями. Хищник мчался с востока на запад, и когда внизу появилось множество облачённых в доспехи людей и лошадей, он уловил пожелание хозяина, который отправил его в полёт. Человек хотел, чтобы он покружился на одном месте, и сапсан сделал это. Крылья сокола слегка изменили наклон, и он пошёл по кругу…

Поджав под себя ноги, словно заправский азиат, я сидел на плетёном коврике в центре небольшой комнаты. Мои глаза были закрыты, и я ощущал себя частью парящего хищника. Это был мой седьмой опыт по использованию птиц, которых я получил, как часть выкупа за Алиенору Аквитанскую, и первый самостоятельный. Однако я не волновался, ибо, как показала практика, в этом деле нет ничего чересчур сложного. Надо только талант иметь, хотя бы небольшой, чтобы можно было настроиться на пернатого, сообразительное животное (это, кстати, чрезвычайно важно), и хорошего учителя. А поскольку мой ведовской талант продолжал расти, а ловчие соколы были породистыми птицами, и в собирающемся под стенами Волегоща венедском войске пребывало много волхвов, то проблемы не возникло. Жрецы Яровита объяснили мне, что делать, я попробовал передать одному из сапсанов свою волю, и хищник меня услышал. После чего он выполнил приказ. А дальше – больше. Контролировать птиц с каждым разом становилось проще, и наконец я отправил самого сильного из соколов навстречу приближающимся крестоносцам.

Католики двигались быстро, в их рядах был порядок, ибо все слабаки и глупцы уже погибли в предыдущих сражениях и при штурме наших крепостей. А самые сильные и умелые бойцы по выучке мало чем уступали железным римским легионам и шли отряд за отрядом, сотня за сотней, полк за полком. Впереди и на флангах – егери, которые выискивали засады и ловушки. В авангарде – рыцари короля и наёмная пехота, то есть наиболее организованные воинские формирования крестоносцев. В центре – не очень большой обоз, несколько сотен тамплиеров и Бернар Клервоский да дружины имперских феодалов. А в арьергарде тащились все уцелевшие в течение этой долгой военной кампании фанатики и добровольцы из разных европейских стран.

За всем этим я наблюдал глазами сапсана, и хотя птице было трудно сосредоточиться, она слушалась меня. Так что рассмотреть врагов можно было относительно спокойно и без суеты.

Вот шитые золотом и серебром штандарты короля Конрада и он сам, суровый чернобородый рыцарь на мощном жеребце. Немного поодаль – Герман Шталек, Конрад Мейсенский, Генрих Лев и ещё несколько знатных имперских и французских феодалов, которые решили воевать под рукой германского государя, а не своего Людовика Седьмого. Над каждым аристократом развевается знамя с древним родовым гербом, и распознать их можно без всякого труда. Но все они меня не интересовали. Феодалы Священной Римской империи, так же как и франки, всего лишь воины и полководцы, которых можно победить в честном бою. Другое дело – Бернар Клервоский и его гвардейцы из особо набожных рыцарей и тамплиеров. От этих двуногих скотов неизвестно чего ожидать, и потому основное моё внимание было обращено на центр.

Я послал хищнику очередной приказ. Сапсан медленно снизился, его крылья поймали восходящие воздушные потоки. На какое-то время хищник замер на одной высоте, и я увидел того, кто послал против нас крестоносцев, худощавого мужчину-аскета в одежде цистерцианца, который шёл пешком. Лица не видно, оно скрыто капюшоном, и я подумал, что так и не разгляжу облик настоятеля Клерво. Но нет. Бернар, падла такая, словно почувствовал, что за ним наблюдают, поднял голову. Физиономия французского проповедника проявилась, как на ладони, и я его запомнил. Так что если нам придётся встретиться в месиве предстоящего сражения, то я не перепутаю аббата ни с кем. И только я так подумал, как обнаружил, что он пытается перехватить управление соколом. Как? Трудно объяснить, но выглядело это таким образом, словно от тела Бернара в небеса взметнулась невидимая обычным людям чёрная плеть. Однако я вовремя приподнял сапсана повыше, и плеть не достала птицу, а раздосадованный аббат Клерво что-то выкрикнул.

После этого один из рыцарей спрыгнул с коня с моментально заряженным арбалетом в руках. Наверняка это был кто-то из паладинов, о которых мне рассказывали витязи Святовида из сотни Доброги, неудачно охотившиеся на цистерцианского проповедника. И, запечатлев в памяти лицо рыцаря, я невольно вздрогнул, ибо на меня смотрел не человек, а какой-то зверь-мутант. На лице ожоги, страшного вида пятна и шрамы, во рту не хватало зубов, а взгляд колючий и злой. В общем, пренеприятный тип, который показался мне знакомым. Поэтому, присмотревшись к паладину внимательней, я понял, что не ошибся, действительно знаю его. Это был пленник, которого я отпустил в Верхней Саксонии, то ли Зальх, то ли Залем, то ли ещё как-то так.

Рыцарь выстрелил. Только попасть в птицу, которая висит почти в сотне метров над землёй из не очень хорошего арбалета практически невозможно. Арбалетный болт пролетел в нескольких метрах от сапсана, и я мысленно рассмеялся. Однако по команде Бернара и другие рыцари схватились за арбалеты, а помимо этого к цистерианскому аббату поспешили лучники, которые могли задеть сокола, и я решил, что полетал достаточно. Войско врагов разглядел, убедился, что наши разведчики правы относительно численности крестоносцев, и этого хватит.

Велев пернатому хищнику возвращаться в деревушку под Волегощем, где находился мой отряд, я проследил, как сапсан развернулся и полетел туда, где его ожидало вкусное мясное угощение, и разорвал нашу с ним связь.

Я встряхнулся, открыл глаза и встал. В приютившей меня избушке, наполовину врытой в землю, не было никого, ибо утро, все воины заняты своими делами. Гостей тоже нет, так что можно спокойно переосмыслить всё, что я только что увидел.

Я сел за грубо сколоченный стол подле затухающей железной жаровни, в которой тлели древесные уголья. Дыма от огня почти не было, хотя проветривать помещение следовало постоянно, но только днём, поскольку на ночь мы топили очаг. Прежние хозяева давно перебрались подальше от намечающихся в нескольких верстах от Волегоща боевых действий, и теперь здесь квартировали офицеры моей дружины и я собственной персоной.

Итак, что же происходит и что мы имеем в итоге?

Крестоносцы наступают, а мы ждём их на заранее подготовленных позициях. Врагов около двадцати восьми тысяч, а нас – семнадцать. Позади нашей армии набитый беженцами город и шесть тысяч ополченцев из лучших мастеров Венедии, последний резерв, который прикроет женщин и детей. Между нами и католиками – небольшая речушка, причём мы находимся на более высоком правом берегу. Если противник не сбавит скорость марша, то окажется перед нами, по моим прикидкам, примерно в три часа дня. Естественно, крестоносцы рассчитывают, что мы станем отсиживаться за укреплениями, земляными валами, которые покрыты обледеневшим панцирем, но противник нас недооценивает. Как только усталые после тяжелого марша враги начнут разбивать лагерь, мы сами пойдём в атаку. Это, конечно, наглость. Однако шансы на успех имеются, тем более что в тылу противника, как водится, имеются наши отряды, сколько точно, не знаю, но не менее пятнадцати сотен клинков.

Конечно, можно остаться на месте. Но есть одно но. Подходов к Волегощу много, и мы не можем перекрыть все, а значит, враги имеют возможность прорваться, народ-то в войске католиков опытный. Нам это не подходит, вот и хотят князья попробовать одолеть захватчиков в вечернем бою. Опять же, если отсиживаться, со стороны Дымино могут подтянуться армии французского короля Людовика и германского герцога Альбрехта Медведя, и тогда шансов на наш успех не останется совсем.

В общем, придётся драться, а дальше – как пойдёт. Завяжется битва для нас хорошо, тогда к передовым отрядам подтянутся резервы и разовьют успех. Ну а нет, в таком случае варяги и княжеские дружинники, которые пойдут на острие атаки, оттянутся назад под прикрытие метательных машин и стрелков. Что же касается моего отряда, то дружину разбивают на части, таково решение вождей, и я с этим согласился. Раз делаем общее дело, то партизанщина отменяется. Поэтому пехота войдёт во вторую волну поддержки ударного кулака, а конница будет использоваться для флангового манёвра.

Впрочем, окончательное решение будет принято в полдень, когда станет ясно, с какой скоростью двигаются крестоносцы и где они намерены расположить свой лагерь. Так что пара часов в запасе была, и я переключился на свои личные проблемы. Спрашивается, а какие у меня могут быть проблемы, если мои крестьяне и работники, семья и вароги находятся в Рароге? Да такие, что беспокоюсь я за них, ибо недавно получил от Нерейд очередную весточку и узнал, что не далее как седмицу назад в нашу бухту входили боевые датские корабли. Правда, викинги на берег не высаживались, но мне и так понятно, что даны проверяли нас на прочность и хотели посмотреть, как мы отреагируем. А что мы сейчас можем? Да почти ничего. Экипажи большинства патрульных кораблей под Волегощем, и викинги вот-вот решатся ударить нам в спину.

«Что делать? – подкидывая в жаровню немного уголька, спросил я себя. – А что тут сделаешь? Я не могу покинуть войско, и этим всё сказано. Вот и выходит, что мне остаётся надеяться на быстрый разгром вражеской приморской группировки и мир с Людовиком, да на то, что комендант Рарога сотник Гаврила Довмонтов не оплошает, сможет удержать город и сберечь людей».

Скрипнула входная дверь, и я почувствовал Ранко Саморода. Варяг, который в предстоящей битве возглавит пехотный сегмент моей дружины, спустился по лестнице, и я окликнул его:

– Что-то случилось, Ранко?

– Да. Твой сапсан вернулся.

– Это всё?

– Нет. Ещё князь Василько Святославич появился, да не один, а с двумя десятками стариков с Руяна. Говорит, что прибыл к нам в помощь.

– Интересно, – поднимаясь и выходя к Самороду, сказал я, – кто его к нам направил?

– Он говорит, что сам напросился.

– Старики конные или пешие?

– Все на лошадях, при оружии и в доспехах. Брони, конечно, не новые, но справные.

– Значит, со мной в бой пойдут. Где сейчас князь?

– Снаружи тебя ждёт.

– Понятно. – Я стал одеваться, а пока закутывался в тулупчик и искал шапку, продолжал расспрашивать Саморода: – Как наши воины, к бою готовы?

– Да. – Варяг усмехнулся: – Деваться-то им некуда, и они верят, что это сражение определит исход всей войны.

– Ага! Последний бой, он трудный самый. С кем в атаку пойдёшь, узнал?

– Узнал. С исландскими викингами, пруссами, которые домой не ушли, и поморянской пехотой. Бойцы все справные, строй держать будут хорошо, и с нами будут стреломёты на повозках, так что я не переживаю. Главное, чтобы наши варяги и дружинники вражеский строй проломили, а там и мы подоспеем. А с тобой кто помимо наших всадников будет?

– Пока неизвестно. Меня на левый фланг поставили, а там вроде дружины Яровита и Триглава, сборная солянка из разных племён и витязи Перкуно из Трусо.

Я отыскал меховую шапку, надел её и вместе с Самородом вышел наружу. Здесь меня ожидал бывший полоцкий князь Василько Святославич. Подобно мне старый Рюрикович был без брони, в ладном тулупе и тёплой шапке, но с мечом на боку. Увидев этого человека, который мог бы отсидеться в тылу, но сам пошёл на подмогу, да не один, а с пожилыми руянскими вояками, я улыбнулся ему и пожал руку:

– Рад тебя видеть, Василько Святославич. Очень рад.

Князь такого приёма наверняка не ожидал и немного смутился, но быстро собрался и кивнул себе за спину:

– Я тебе тоже рад, Вадим. Однако, может, посмотришь воинов, которых я привёл, а то поговаривают, что уже вечером сражение?

– Обязательно посмотрю. Идём.

Мы вышли на небольшую площадь, и я увидел выстроившихся в два ряда седобородых воинов. Вместе с князем я прошёл вдоль строя, поговорил со стариками и увиденным остался доволен, ибо бойцы хоть и не молодые, но умелые и жёсткие, такие не отступят, драться станут до конца. После чего велел добровольцам отдыхать, а мы с князем вышли на окружавший деревню вал.

Рядом с поселением, где я обитал, было ещё три, побольше, а между ними – палатки, шатры и времянки. Так получилось, что я к Волегощу прибыл одним из первых, поэтому моя дружина получила лучшие места, а остальным пришлось ютиться, где придётся. Оглядев заполненные венедскими и иноземными воинами поля, я спросил князя:

– Скажи, Василько Святославич, а с чего это ты решил против крестоносцев драться?

Старик пожал плечами:

– Была мысль вернуться на Русь. Но я проехался по Руяну, посмотрел на опустевшие города и посёлки, в которых почти не осталось мужчин, и поговорил с ранеными воинами, вернувшимися домой. Потом послушал жрецов и понял, что должен отблагодарить волхвов за то, что они мне несколько лет жизни подарили.

– Значит, дело в волхвах?

– Не только. Я сжился с вашим народом, а дома меня никто не ждёт.

– Ясно, – кивнул я и замолчал, а князь решил продолжить беседу:

– Я вот только одного никак не пойму, кто такие тёмные, с которыми мы воюем.

– А волхвы не объясняли?

– Рассказывали что-то, но я их не очень-то и понял. Может, ты расскажешь, по-простому, доходчиво?

– Рассказчик из меня никакой, но я попробую объяснить, благо немного времени имеется.

– Да, будь добр, Вадим, хотелось бы знать, ради какой такой великой цели я сегодня буду своей жизнью рисковать. Понятно, что умереть за братьев по крови, женщин и детей само по себе почётно и достойно мужчины, но я уже немолод и нужно понимание не только тактики, но и стратегии.

«Вишь ты, – подумал я, – какие слова князь Василько знает, „тактика” и „стратегия”. Хотя, что в этом удивительного? Ведь не зря этот Рюрикович у ромейского императора генеральствовал, отсюда и знания. Впрочем, на данный момент это не важно».

– Значит, так, Василько Святославич, – начал я, – мир многообразен, и помимо нас, людей, существует много других живых существ, большинство из которых гораздо сильнее нас. Почти все они обитают в иных мирах, и наши предки, пересекаясь с ними, поделили их на светлых и тёмных. Светлые – это те, кто принимает наши жертвы и воспринимает нас как своих потомков, ведь в каждом человеке есть капелька их крови, поскольку когда-то они были людьми. Они не желают нам зла, а стараются наставлять потомков на путь, который сами считают правильным. Это наши предки. Поэтому мы слушаем их как старших людей в семье и чтим данные ими заветы. А тёмные – это чужаки. Как они выглядят на самом деле, неизвестно, поскольку в истинном своём обличье эти существа не могут появляться в мире Яви, слишком хрупок он для них. Однако мы, славяне, знаем, что они враги, потому что им нужны наши души и наша кровь. За счёт них эти паразиты живут, ибо не могут прокормить себя сами и всё время голодны. Когда светлые боги в силе, тёмные голодают, а когда над миром Ночь Сварога, для них раздолье. Огромное количество душ после смерти отправляются к ним в рабство. Неисчислимые потоки крови пролиты в их честь. Страдания, терзания, сердечные муки и прочие проявления слабости людей – всё это уходит в иные миры и кормит ненасытных тварей, которые жрут в три горла и не могут насытиться. Вот кто такие тёмные.

– А крестоносцы здесь при чём? Они их слуги?

– Не все, поскольку слугами можно назвать лишь некоторых, а остальные – рабы. Люди, которые отрекаются от своих предков и родной веры, становятся беззащитны перед тёмными богами-демонами, которые начинают их использовать. Тем, кто посильнее и имеет природные таланты к ведовству и волхованию, демонстрируют чудеса и навязывают своё понимание мироустройства, после чего становятся поводырями стада баранов. Эти проповедники, которые помимо своих сил приобретают дарованную тёмными мощь, приближают к себе других людей, послабее, и получается пирамида. На вершине сидят наши главные противники, а дальше все по нисходящей. Есть главные руководители, вроде Бернара Клервоского, указывающие, куда идти стаду, у них есть помощники – рядовые священнослужители, сторожевые псы, рыцари-храмовники и паладины, а большинство имеющих души людей – это кормовая скотина.

– Жестокие слова ты говоришь, Вадим.

– Согласен, но это правда, в моём понимании. Так я вижу ситуацию без прикрас и словоблудия, которое уводит мысль в сторону. Для своих предков мы – потомки, а для чужих богов – корм.

– И что, даже короли с рыцарями – еда?

– Да. А что в этом такого? Например, бык. Это сильное животное, которое способно убить человека, вздеть его на рога, смять своей тушей и растоптать копытами. Однако для нас с тобой – это мясо и шкура, и когда мы захотим поесть, то забьём его, славно поужинаем и сделаем запас на будущее. В этом случае всё точно так же.

– Значит, христианство – зло в чистом виде?

– Нет. Об этом мы с тобой говорили ранее, князь, но я повторю. Христос – великий пророк, который не желал нам зла, ибо сам, скорее всего, даже понятия не имел, кто такие славяне или наши предки скифы. Он предстал перед своим народом и сказал: «Вот заветы сынам дома Израилева». Христос отдал свою жизнь сородичам, погибнув, не сопротивляясь, потому что его не поняли и предали братья по крови. Но нас с тобой, Василько Святославич, это не волнует. Это личное дело иудейского народа, которое меня, тебя и других славян не касается никаким боком. Другое дело, что учение великого пророка было видоизменено и нити управления религиозным движением, под названием христианство, перехватили тёмные. Правда, из правил всегда есть исключения, и сама вера зависит не только от тварей бездны, ибо в нашем мире они не всемогущи, но и от людей, которые пытаются сделать этот культ более человечным и тем самым отсекают часть паствы от чужих богов. Так что, князь, если бы не христианство, то тёмные нашли бы другую лазейку. Впрочем, они её и так уже находят. Часть мусульман под их контролем и во имя Аллаха готова пачками резать других людей, хотя пророк сказал, что у каждого своя вера. Среди иудеев свои секты, которые кровушку льют. На заокеанских землях, о которых в Европе пока ничего не известно, процветают кровавые жертвоприношения. В Индии и Азии плодятся человеконенавистнические культы. Люди гибнут во имя разных богов, но если присмотреться, тёмных видно всегда. Эти твари жаждут получить после смерти человека его силу и душу. А при жизни терзают его и пьют кровь потомка богов, который признал себя рабом.

Василько Святославич выслушал меня и кивнул:

– Благодарю, Вадим. Ты ответил на мой вопрос. Но он породил новые.

– Так спрашивай, возможно, я смогу ответить.

– Пока не буду. Вот если выживу, поговорим ещё, а нет, значит, не судьба. – Князь поморщился, словно хотел мне ещё что-то сказать, но не решался.

Мне стало интересно, в чём дело, и я подстегнул его:

– Василько Святославич, хочешь ещё о чём-то поговорить?

– Да, хочу. – Рюрикович мотнул головой. – Тебя по-прежнему интересует мой предок Всеслав Брячиславич?

– Конечно. А ты хочешь мне что-то о нём рассказать?

– Есть кое-что, что ты захочешь узнать.

– Слушаю, – внутренне напрягся я.

А князь усмехнулся и сообщил:

– Вниз по течению Двины, в семи верстах от Полоцка, есть посёлок, который называется Волчья Тропа. Это обычное сельцо, но рядом с ним лес, и в нём у Всеслава Брячиславича капище было, в котором он оставил все свои книги и секреты.

– Вот как? А что же ты раньше мне об этом не поведал и отчего сам секреты предка не взял? Или там уже ничего нет?

– Лес на месте, и капище есть. Но подступиться к нему нельзя. Всеслав, умирая, сказал, что лишь достойный завладеет его тайнами и наследием, и с тех пор ни один из потомков чародея не смог подойти к этому маленькому храму в лесах. Многие пробовали, но ни у кого не получилось. Кто-то испугался и отступил, а иные между трёх деревьев целый день плутали, словно морок на них напустили.

– И почему ты решил этим знанием со мной поделиться?

– Мне кажется, что ты достоин владеть секретами моего предка, ибо думаешь не только о себе, но и о народе.

– А как же твои сыновья?

– Никак. Володша, Брячислав и Всеслав, старшие дети, пытались подойти к наследию, да не смогли. А Изяслав и Всеволод, младшие, даже пробовать не стали, мол, это грех. Внуки такие же, они стараются поскорее забыть, кто они. Поэтому никому знания великого князя-оборотня не нужны. Разве только тебе.

Я кивнул:

– Благодарю, Василько Святославич.

Мне хотелось задать князю ещё несколько вопросов, но нас прервали. В деревушку влетел гонец от Прибыслава, который передал его приказ мне вместе с сотниками прибыть в ставку. С этого момента стало не до разговоров, подготовка к битве началась всерьёз, и все завертелось.

Мы, командиры моей дружины и я, посетили военный совет, на котором было окончательно решено первыми атаковать крестоносцев, и отряд рассыпался. Конница под моим началом сместилась на левый фланг, а пехота ушла поближе к центру. После чего в деревушке осталось только полтора десятка обозников и несколько легкораненых.

После полудня, как я и предполагал, на противоположном берегу речушки появилась армия католиков. Навстречу нам выдвинулись сильные боевые дозоры, а основное вражеское войско закрепилось на четырёх холмах, которые венедские разведчики и диверсанты излазили вдоль и поперёк, и крестоносцы стали разбивать лагерь. Наши отряды были готовы к сражению, и над правым берегом разнёсся рёв сигнального рога. Раскатистый звук прокатился над землёй, и четыре тысячи бронированных пехотинцев и три с половиной тысячи всадников, самые лучшие силы венедов, вышли из укрепрайонов, стали спускаться на реку и перебираться на левый берег. «Ну, всё! – мелькнула у меня мысль. – Понеслось! Ещё двадцать – тридцать минут – и до нас очередь дойдёт».

Глава 25

Волегощ. Зима 1148 от Р. Х.

– Венеды наступают! Воины, в строй! – разнеслись крики командиров по не успевшему закрепиться на удобных для обороны высотах войску крестоносцев.

И уставшие католики, которые не ожидали от язычников немедленного наступления, стали быстро выстраиваться перед ставкой короля Конрада и готовиться к сражению.

Славяне, которые пустили впереди своих основных сил тяжёлую варяжскую пехоту и лучшую кавалерию, быстро перешли покрытую льдом речушку, двинулись на захватчиков, и две армии столкнулись. Наёмные пехотинцы из Фландрии и Фрисландии приняли на себя первый натиск венедов и сдержали его с большим трудом. Итальянские арбалетчики и лучники из Англии, которые прикрывали баталии наёмников, сами оказались под ударом, потому что у славян тоже были стрелки, и, надо отметить, весьма умелые. Королевские рыцари приготовились ударить по варяжскому хирду с фланга, однако на них налетела бронированная конница бодричей и дружинники языческих князей. Неизбежный в любой серьёзной битве хаос воцарился в вечерней темноте на холмах перед славянской речушкой. Но крестоносцы знали, что отступать нельзя, ибо тот, кто покинет поле боя, будет обречён на адские муки. Для воинов, так же как и для многих военачальников, это не было пустым звуком. Тем более даже самый плюгавый обозник понимал, что войско католиков больше языческого. Поэтому битва шла с особенными ожесточением и яростью.

В то время пока передовые полки погибали и перемалывали венедов, вожди Крестового похода и Бернар Клервоский, рядом с которым находился рвущийся в драку Седрик фон Зальх, собрались на самом высоком холме, на вершине коего успели раскинуть шатёр короля Конрада Третьего. Полководцы должны были принять решение по ходу всего сражения, и, разглядывая с господствующей высоты освещённое немногочисленными факелами поле битвы, каждый предлагал свой план. Генрих Лев настаивал на обороне. Конрад Мейсенский рекомендовал оставить сильный заслон и немного отступить, дабы построить правильный строй. А Герман Шталек пробурчал, что требуется контратака. Что же касается короля, то ему с самого начала не нравилась поспешность наступления на Волегощ. Ведь у него за плечами уже был печальный опыт и сокрушительный разгром, поэтому он колебался в выборе решения. И кто знает, как бы сложилась эта битва, если бы рядом с ним не оказался Бернар из Клерво, который ничего не понимал в военном деле, но по всякому вопросу имел особое мнение и мог продавить практически любое своё предложение.

– Братья во Христе! О чём вы спорите?! – немного послушав германских феодалов, воскликнул цистерцианский аббат и правой рукой указал на сражающихся наёмников и королевских гвардейцев: – Разве не видно, что всемогущий Господь, чья сила и мудрость не имеют границ, затмил разум богопротивных язычников, и они сами идут на смерть?! Это последний рывок наших врагов, который продиктован отчаянием и бессилием, так не станем же медлить! Вперёд! На врага! Вложим все силы в один удар – и победа наша! В сражении не больше девяти тысяч бойцов, а остальные девятнадцать ждут вашего приказа! Король, услышь меня! Пошли христолюбивых воинов в атаку, и они сметут венедов, словно пыль! Ну же! Крестоносцы ожидают твоего приказа!

В словах проповедника была такая уверенность в своей правоте, что король в который уже раз не выдержал. Он снова окинул взглядом протекавшую у подножия холма битву, а затем взмахнул затянутой в кольчужную перчатку рукой и произнёс:

– Достопочтенный Бернар прав, воинов у противника меньше, и мы не отступим. Поэтому слушайте мой приказ! – Голос короля стал громче. – Обозы за холм! На их прикрытие выделить две тысячи французских воинов! По три тысячи пехотинцев на фланги! Всем остальным быть готовыми к наступлению и окружению зарвавшихся язычников! Мы опрокинем врага, погоним венедов к укреплениям и захватим их! С Богом, мои верные вассалы! Победа близка!

– Слава королю! – дружно выкрикнули имперские аристократы. – Слава Бернару из Клерво! С нами Господь Бог и Дева Мария!

Спустя несколько мгновений от ставки к отрядам крестоносцев разлетелись гонцы. Войско зашевелилось, и несколько тысяч воинов усилили оборону фламандцев и фрисландцев. Лучников на позициях стало больше, и порыв язычников несколько ослабел. Однако венеды времени зря тоже не теряли, подкрепили свою пехоту и кавалерию резервами, а на флангах армии крестоносцев появились новые славянские отряды. При этом с одной стороны католиков атаковала конница, с другой пехота, а на острие удара находились витязи храмовых дружин. Помимо этого за боевыми порядками венедов появились повозки с передвижными метательными машинами, которые с одного залпа смогли серьёзно опустошить ряды европейцев. Впрочем, потери крестоносцев не смущали, король направил в бой новые резервы, в основном феодальных рыцарей из дружин имперских и французских аристократов.

Седрик фон Зальх, услышав очередной приказ Конрада Третьего, посмотрел на Бернара, с каменным выражением лица следившим за ходом сражения, и проповедник это почувствовал. Не оборачиваясь, рукой он ухватил паладина за белый плащ с нашитым на спине красным (тамплиерским) крестом и притянул к себе. Он кивнул своему верному псу на правый фланг армии крестоносцев и спросил:

– Ты ещё не раздумал поквитаться с тем венедом, который написал мне наглое письмо?

– С Вадимом Соколом? – на всякий случай уточнил паладин.

– С ним самым.

– Нет, не передумал. А он здесь?

– Да, – по губам Бернара Клервоского пробежала кривая ухмылка, – я чую его. Он слуга местного божка с непотребным именем Яровит и возглавляет атаку вражеской кавалерии на нашем правом фланге.

– И что мне делать?

– Возьми сотню тамплиеров и присоединись к воинам Генриха Льва. Окажи помощь нашим рыцарям и останови прорыв венедских всадников, а затем срази этого мерзкого язычника и принеси мне его голову.

– Слушаюсь!

Тамплиеры подчинились приказу Зальха неохотно, ибо никто не хотел идти с ним в бой бок о бок. Однако по воле Бернара германец был назначен их командиром, и авторитет проповедника гасил всякое недовольство. Поэтому рыцари Соломонова храма встали рядом с тяжёлой кавалерией герцога Генриха Льва, который решил лично руководить контратакой, и сосредоточились на удобной для скачки возвышенности невдалеке от места предполагаемого прорыва венедской конницы. Они выстроились клином, и когда языческая кавалерия всё же проломилась через строй пехоты, элита армии крестоносцев услышала голос молодого герцога:

– Рыцари! Вперёд! Шагом!

Бронированная кавалерия стала спускаться с холма, и вскоре последовала вторая команда:

– Рысью!

Понукаемые седоками кони ускорились, а рыцари опустили копья. Промёрзшая земля задрожала от топота множества копыт, венеды, которые рубили растерявшуюся пехоту из швабских мечников и копьеносцев, приближались, хотя вели себя странно, поскольку не обращали на рыцарей никакого внимания. Видимость была плохая, врагов можно было разглядеть только по отсветам факелов, которые были у германских воинов первой линии. Холмы, на которых решили остановиться католики, были не обследованы, а венедов оказалось не меньше, чем рыцарей. Но это никого не смущало. Крестоносцы стали издавать бодрые боевые кличи, а впереди них рядом с герцогом Генрихом был Седрик, коему кровь ударила в голову, и он отдался азарту натиска. Прошедший через множество схваток и приключений паладин был без копья, лишь сжимал в правой руке меч. Через небольшой промежуток времени он должен встретиться со своим обидчиком, и Зальх считал, что распластает любого противника, который посмеет ему противостоять. Холодный ветер бил в лицо германца, и он, так же как тамплиеры и рыцари герцога, верил в свою несокрушимость и непобедимость. Однако в этот момент произошла неприятность.

Передние кони резко споткнулись и стали падать. На пути рыцарей оказалась прикрытая ветками широкая траншея, которую нельзя было разглядеть под снегом, и атака воинов Господа сорвалась. Дорогие кони ломали ноги и ржали от боли, а вбитые на дне ямы острые колья пробивали и вспарывали их животы. Рыцари сворачивали себе шеи, а на тех, кто уцелел, сверху валились кони и закованные в доспехи товарищи. Стоны и крики вплелись в плач жеребцов, но никто в этот звуковой концерт боли не вслушивался, ибо битва, словно штормовая волна, накатывалась на крестоносцев.

Язычники, которые наверняка знали, где была ловушка для рыцарской конницы, стали обходить канаву с двух сторон и брать свалку из рыцарей в клещи. А Седрику фон Зальху, которому опять повезло, он уцелел, стало понятно, что венеды их переиграли. Однако он не терзал себя, а решил сражаться дальше, поскольку далеко не все рыцари погибли, не все успели набрать разгон и сумели остановить своих верховых животных. Значит, шанс выполнить приказ Бернара Клервоского ещё есть. Схватив выпавшее из чьей-то руки тяжёлое длинное копьё, паладин опёрся на древко, с трудом встал, унял рвотные позывы и тряхнул головой, в которой стоял постоянный шум. А потом прокричал:

– Именем Господа! Все, кто может держать оружие и драться, ко мне! К бою!

Как ни странно, но Зальха услышали. Часть воинов, кто спешенный, а кто на коне, сбилась вокруг него, а тут ещё и отступающие швабы, которых гнали венедские кавалеристы, прибились к рыцарям. А затем начался бой, и Седрик увидел своего обидчика, языческого колдуна Вадима Сокола, который мчался прямо на него.

– Убью! – сквозь зубы процедил рыцарь и стиснул крепче свой меч. Глядя же на приближающуюся жертву, Зальх выкрикнул: – Смерть язычникам! Крещение или смерть!

Правый фланг армии крестоносцев мы смяли достаточно легко. Витязи храмовых дружин прорвали строй германской пехоты, и всадники оказались у подножия одного из четырёх холмов на левом берегу речки. В темноте я разглядел собирающийся на склоне крупный отряд рыцарей, голов в четыреста пятьдесят, которые имели все шансы нас смять, и хотел отдать приказ приготовиться к отражению вражеской атаки. Однако вуй-кмет дружины Яровита, старый воин Лучан Градко, который в этом сражении командовал конными отрядами нашего левого крыла, выкрикнул, что рыцари пока не опасны, поскольку у них на пути есть препона в виде немаленькой волчьей ямы. Не верить ему оснований не было, человек он опытный и изучил место предстоящего сражения очень хорошо, вплоть до того, что лично каждую кочку обошёл. Поэтому я продолжил сражение и на кавалерию внимания не обращал. Но вскоре европейские пехотинцы побежали, а когда мы за ними погнались, то я увидел, что рыцари, которые всё-таки влетели в ловушку, пытаются организовать оборону. Витязи в это время обходили противника с флангов и стремились поскорее взобраться на вершину холма, а со мной были только дружинники Ивана Берладника и степняки, и я направил своих воинов на врага.

Шмяк! – срубил я на ходу бегущего копьеносца.

Швир-х! – ещё один свалился наземь.

Замах клинка, и я приготовился достать следующего беглеца. Но тут из темноты вынырнула человеческая тень, а затем мой жеребец встал на дыбы, захрипел и повалился на бок. Не мешкая, я вынул ноги из стремян и оказался на земле. Тут же поскользнулся и прокатился несколько метров по снегу. Сознания не потерял, но на миг застыл на месте и постарался восстановить дыхание.

Над головой звёздное небо. Мимо меня скакали лошади и бежали люди. Слышны хрипы и стоны, звенела сталь, и где-то неподалеку ревела сигнальная труба. В правой руке – Змиулан, который чувствовал, что враги, среди которых самый главный, Бернар из Клерво, рядом. Вокруг кипит жестокая сеча, хомо сапиенсы режут друг друга почём зря, и каждый уверен, что именно за ним правда. В общем, битва идёт своим чередом, а мне вдруг захотелось закрыть глаза и просто полежать. Однако, как писал Блок, «покой нам только снится», значит, надо вставать.

Рывком я поднялся и увидел, что прямо на меня идёт, сжимая меч, слегка скособоченный человек. Это крестоносец, сомнений нет, и я бросился к нему навстречу. Противник у меня оказался опытный, быстрый и чрезвычайно сильный, и я едва не напоролся на его клинок. Но вовремя отклонил в сторону корпус, и смертельно опасная стальная полоска просвистела мимо.

– Ха! – на выдохе я попытался достать католика, однако вражеский меч успел отбить Змиулана.

– Убью-у-у!!! – прорычал крестоносец, и в этот миг его лицо озарил терпкий лунный свет.

– Зальх?! – вглядевшись в лицо рыцаря, воскликнул я.

– Он самый! – прохрипел германец, и его меч вновь устремился в мою грудь.

Я отшатнулся, и паладин повернул за мной. Наши клинки вновь встретились, и я едва сдержал напор непомерно крутого врага. Вновь звон стали, и опять я отступил. Ещё одна сшибка, и снова шаг назад.

«Блин! – выругался я. – Видать, Бернар накачал этого рыцаря силой по самые уши, вот он и прёт, будто танк. Это не дело, надо что-то предпринять или выложиться на все сто, а то он меня загоняет».

Очередной удар откинул меня от Зальха, и я опять упал. Рыцарь приближался ко мне с торжествующей улыбкой, но я всё же успел подняться и встретил его низким выпадом. Удар был хорошим, быстрым и чётким. Но паладин смог и его отбить. Честно говоря, лично я, находясь на месте Зальха, вряд ли успел бы защититься, а у него получилось, причём сделал он это как-то механически, будто и не человек вовсе, а биоробот. Для меня это было очень плохо, но я духом не падал и продолжал сражаться.

Меч крестоносца в горизонтальном замахе стал падать на мою голову, однако я смерти не ждал, а прыжком ушёл в сторону. Зальх последовал за мной, и когда наши мечи в очередной раз соприкоснулись, то я ударил его ногой в грудь. Ботинок впечатался в стальной нагрудник рыцаря, и когда он пошатнулся, Змиулан наугад метнулся в паладина и задел кисть его левой руки, которой он попытался закрыться. Германец, наверняка потеряв пару пальцев, вскрикнул и тряхнул рукой, а затем вновь попробовал меня атаковать. Однако я уже убедился, что Зальх всё-таки живой человек, а не машина для убийства, которая не чувствует боли, и это придало мне уверенности. Поэтому, когда он начал новый натиск, я уже был готов и после очередного размена ударами прыгнул на паладина.

Навалившись на него, я врезал ему рукояткой меча в челюсть. Что-то хрустнуло, и Зальх, обливаясь кровью, отбросил меня в сторону и свалился, а когда попытался встать, то Змиулан располосовал ему бедро. Паладин дёргался и раз за разом пытался достать меня, но безуспешно, а после того, как я убедился, что он уже не боец, то обошёл его с той стороны, откуда рыцарь не мог меня достать, и опустил на него клинок. Но германец вновь меня удивил. Он ощерился, словно дикий зверь, выкрикнул какое-то непереводимое ругательство и бросил мне в грудь свой меч. Я уклонился, а когда решил довести дело до конца, паладина передо мной не оказалось. Нет. Зальх не испарился и не применил какую-то магию, всё проще. Рыцарь скатился с холма и пропал в темноте.

Я едва не рванулся за ним вслед. Однако, кинув взгляд за спину, обнаружил, что на вершине холма идёт жестокая рубка, и забыл о поверженном паладине, который наверняка истечёт кровью и помрёт. Мысль уже перескочила на сражение, и я двинулся вверх по склону.

Двигаться было тяжело, слишком много вокруг валялось трупов, как людских, так и лошадиных. Постоянно слышались стоны раненых, и я шёл на ощупь: сначала нога проверяла пространство впереди, а только затем следовал шаг. Я старался идти как можно быстрее, но был вынужден сделать две остановки. Первую, когда услышал славянина, которого придавило трупом тяжёлого рыцаря. Своего товарища нельзя бросать, и я помог воину выбраться, а когда разглядел, кого освободил, то оказалось, что передо мной сотник Болдырь. И дальше мы топали на пару, благо чёрный клобук серьёзных ранений не получил. А второй раз заминка случилась из-за того, что в районе траншеи с кольями, где полегло множество крестоносцев, раздался приглушённый окрик на немецком языке:

– Эй! Кто там?! Помогите! Я герцог Генрих Лев! На помощь! Ко мне! Скорее!

Мимо такого господина пройти невозможно. Поэтому мы с Болдырем быстро раскидали нагромождение трупов, и перед нами предстал один из основных вражеских полководцев, молодой человек с породистым лицом.

– Кто вы?! – просипел герцог.

Болдырь его не понял, повернулся ко мне и спросил:

– Вождь, это важная птица?

– Венеды?! – воскликнул Генрих Лев и сильно дёрнулся, наверное, хотел удрать. Но его тело ниже пояса всё ещё находилось в плену завала из мертвецов, и у герцога ничего не вышло.

– Да, мы венеды, – ответил я Генриху на его родном языке.

Герцог помедлил и произнёс:

– Вытащите меня, и вы получите огромный выкуп… – Он снова помолчал, а затем добавил: – А если вы потерпите поражение, то я замолвлю за вас словечко, и вам сохранят жизнь… Помогите…

В голове мелькнула мысль о золотых и серебряных слитках, которые можно получить за важного пленника, всё-таки опыт в этой области у меня имелся немалый, и я знал, кто и сколько может стоить. Однако возиться с герцогом было некогда, а главное, я вспомнил рассказы воинов и беженцев из Дубина и Ростока. При штурме этих крепостей Генрих Лев проявил себя как наш непримиримый противник и безжалостный убийца, который лично казнил пленников, так что выпускать его не стоило.

– Да снимите же с меня трупы! – восприняв моё молчание как слабость, попробовал отдать приказ герцог.

– Ага! Сейчас! – усмехнулся я и воткнул остриё Змиулана одному из самых знатных имперских феодалов в горло.

Генрих Лев захлебнулся кровью, а Болдырь кивнул на холм, где наши товарищи и витязи языческих богов добивали тамплиеров и германских рыцарей:

– Идём туда?

– Да, – подтвердил я.

Вновь мы зашагали по трупам и через несколько минут взобрались на вершину. Здесь всё разрешилось без нас: германцы, тамплиеры и несколько десятков уцелевших пехотинцев бежали к королевской ставке. Взяв свободного коня, я опять оказался в седле, подъехал к Лучану Градко и огляделся. Вид с господствующей высоты, несмотря на глубокую ночь и не самое лучшее освещение, открывался неплохой, и вот что я увидел.

Король Конрад Третий и резервы крестоносцев, тысяч пять мечей, находились прямо перед нами на расстоянии около полукилометра. За нами пустой холм, на котором никого нет, ни европейцев, ни язычников. Правый фланг вражеского войска разбит, и рядом со мной – около трёхсот пятидесяти всадников, а ещё десять сотен у подножия добивают германскую пехоту. Центр крестоносцев продолжает держать основные силы венедов, а левый фланг вражеского войска смог отбросить наш правый. За штабом короля Священной Римской империи обозы и ещё пара-тройка тысяч воинов. Вот и выходит, что пока соблюдается равновесие, крестоносцы изматывают варягов и княжеских дружинников и вот-вот могут перейти в контрнаступление. Однако у нас ещё есть некоторые резервы, огнеметатели и лесные сотни лыжников из племенного союза лютичей. Но, как мне кажется, этого недостаточно. Следовательно, исходя из текущей обстановки, нам придётся ударить по ставке германского государя. Вот только момент нужно выбрать удобный, да отставших кавалеристов собрать.

– Что станем делать? – спросил я вуй-кмета дружины Яровита.

– Будем готовиться к новому бою, – ответил он и посмотрел туда, где полегли германские копейщики и мечники. – За нашими я уже послал, так что вскоре ударим. Как отряды лыжников на германские тылы налетят, так и наш черёд придёт.

Я, подбоченившись в седле, стал ждать. Время тянулось очень медленно, но мало-помалу отставшие всадники нашего левого крыла стянулись на холм, и произошло это очень вовремя. Конрад Третий кинул против варягов и княжеских дружин ещё не менее трёх тысяч бойцов, и те попятились. Однако отступали наши войска недолго, ибо в ряды крестоносцев полетели огненные гранаты, последние запасы волхвов, и это оказало свой эффект. Католики, как обычно, запаниковали, да и немудрено, поскольку вид горящих товарищей сильно бьёт по нервам и вселяет в людей страх. А помимо этого из темноты вынырнули лыжники княжича Вукомира и спешенные княжеские сотни Прибыслава. Так что колечко вокруг крестоносцев замкнулось, захватчики оказались в окружении. Правда, кольцо это было слабенькое, и разорвать его можно очень легко. Но сделать это мог лишь тот, кто понимал, что происходит. А для этого необходимо время, которое мы давать католикам не собирались.

– Ну… – Я кинул очередной взгляд на Градко.

– Атакуем! – выкрикнул вуй-кмет и взмахнул рукой.

Старого вояку услышали все. Воины были готовы к наступлению на королевский холм и, взбадривая себя криками «Яровит!», «Триглав!», «Перкуно!», «Руян!» и «Рарог!», языческая кавалерия понеслась на врага. Словно селевой поток, мы скатились в низину между холмами, а затем немного поднялись на следующий склон и врубились во вражеский пехотный строй. Кто был перед нами, я так и не понял, может, баварцы или выходцы из Восточной Марки, не важно. Но точно на нашем пути оказались враги, которые должны были умереть, дабы жил наш народ, и этого знания всем нам хватало с избытком.

– Бей! – прокричал я, оказавшись в толпе крестоносцев, поднял коня на дыбы и с маху опустил Змиулан.

Чья-то башка в шлеме попала под клинок, и, с удовлетворением отметив, что очередной бой начинается неплохо, я впал в боевую ярость, а мои глаза заволокла кровавая пелена. Что это значит? Что страха нет, а есть лишь желание убивать и втаптывать захватчиков в окровавленный снег. Каждый удар – в цель, движения стремительны, сил много, и есть только бой, который необходимо выиграть, пусть даже ценой собственной жизни.

Взмах меча – и чья-то смерть. Удар стременами по бокам ошалевшего коня, и он, сбивая очередного крестоносца, рвётся вперёд. Хлюпанье крови и крики людей. Звон металла и испуганное ржание лошадей. Хруст костей и запах вытекающего из вскрытых животов дерьма. Чьи-то лица, покрытые кровавой коркой. Танец клинков, посвист стрел и дротиков да огненные отблески редких факелов. Всё это вокруг меня, и я рвусь на вершину. Вперёд! За родину! За наш народ! За убитых и не родившихся детей! За обесчещенных женщин и девушек! За сожжённые города и веси! За будущее! За всё это мы идём на смерть и убиваем всякого гада, у кого на плаще или на одежде нашит крест! Вы, суки рваные, пришли сюда за поживой и ради того, чтобы навязать нам постылую веру, в которую не смогли обратить добровольно, и потому здесь крестоносцы найдут свою погибель!

– Убивай! Режь! Коли! Стреляй! – вновь кричу я и снова подгоняю жеребца.

Не время жалеть животину, ибо гибнут люди, да и вообще ни о чём нельзя жалеть. Есть только здесь и сейчас, а значит, рвите врагам глотки, братья по крови, и наша ярость переборет вражеский фанатизм!

Совершенно неожиданно противники передо мной закончились, и я осмотрелся. Рядом около четырёх десятков воинов, большинство – прусские витязи из Трусо. В двухстах метрах – королевская ставка, откуда Конрад Третий и Бернар Клервоский руководят сражением. Дальше справа на вершину прорываются рассеявшие врагов варяги и, если судить по кличам, витязи Святовида. Больше ничего не видно, и Змиулан указывает остриём на вражеский штаб, а моя пересохшая глотка выталкивает призыв к бою:

– Туда! Всех убить! Никого не щадить! Если сделаем всё правильно и переможем врагов, будет нам слава и благодарность великих предков, а нет, значит, сами себя винить станем! Гойда!

Снова конский топот. Усталые животные едва не валятся с ног, но выкладываются из последних сил и несут нас навстречу охранникам королевского холма, элитным рыцарям, тамплиерам и паладинам. Нас всего сорок человек, а их полторы сотни, все, кто остался подле повелителя Священной Римской империи и главного вдохновителя Крестового похода. Расклад – дрянь, могло быть и лучше, и можно было подождать подхода варягов или нашей кавалерии. Но ждать нельзя. Конрад Гогенштауфен отнюдь не дурак и имеет реальную возможность вновь собрать свои силы в одном месте и прикрыться щитами воинов. Так что мои мысли на поверхности: пока Бернар из Клерво и король будут спасать свои шкуры, они не смогут руководить остальными войсками, рассеянными вокруг.

Большую скорость нам набрать не удалось, и мы схлестнулись с рыцарями. Злые жеребцы грызли друг друга и кусали седоков. Мечи и копья пробивали латы и кольчуги, расщепляли щиты и вонзались в плоть. Крестоносцы дрались отчаянно и чрезвычайно умело, но остановить нас они всё же не смогли. По крайней мере, меня. И вскоре, оставив за спиной погибающих пруссов, я оказался перед шатром Конрада Третьего. Рядом с ним находился окружённый телохранителями и самыми знатными аристократами король, а немного поодаль, скрестив на груди руки, в одиночестве стоял тот, кого жаждал убить мой непростой клинок.

Все крестоносцы на миг замерли, я тоже остановился. Они смотрели на меня, словно я тронутый умом. Поскольку, что может одиночка против целого отряда гвардейцев, как светских, так и религиозных? Практически ничего. К тому же я, поймав взгляд Бернара, просто не мог пошевелиться, ибо в его глазах плескалась такая сила, что мне невольно захотелось спрыгнуть с коня, упасть перед ним на колени и покаяться. Реально, так всё и было. И если бы не Змиулан, наверное, Вадим Сокол поддался бы чарам прислужника тёмных богов и бросился бы в бой против своих братьев по крови. Но заточенный в сталь демон моё состояние почувствовал, и в голове раздалось змеиное шипение:

«Кинь меня-с во врага-с и можешш-шь бежать-сс. Давай-с! Не поддавайся ему!»

Голос Змиулана ослабил навеянный Бернаром морок, и, размахнувшись, я метнул клинок прямо в лицо проповедника, провозгласившего человеконенавистнический девиз «Крещение или смерть!».

«Получи, мразь!» – подумал я, проводив глазами летящий в цистерцианца меч, и усмехнулся. Однако радость моя была недолгой. Бернар выставил перед собой раскрытые ладони рук, и Змиулан упал в снег. А затем посреди битвы людей началась схватка двух демонов, одного злого, но работающего на светлых богов, а другого с виду добренького, но подчиняющегося тварям бездны.

Клинок скрылся под снежным покровом, и тут же из него показалась голова животного, по виду льва, если я ничего не спутал в полутьме, а потом появилось мощное змеиное тело, словно у анаконды. Вот таким оказался Змиулан, отец оборотня Вука Огнезмия, верного соратника славянских богов. Правда, туловище у этого демона было не очень большим, метра три с половиной, не больше.

Скажу честно, я обрадовался и уже решил, что сейчас Бернара схарчат со всеми потрохами и моментально наступит спокойствие и мир во всём мире. Но я ошибался, ибо цистерцианец, к моему огромному удивлению, тоже стал преображаться. На несколько мгновений его фигура подёрнулась дымкой, и перед Змиуланом стоял уже не человек, а высокая лохматая тварь с мордой кабана и лапами, которые были усеяны длинными острыми когтями.

«Ну, сейчас начнётся», – мелькнула у меня мысль, и в этот момент кто-то из очнувшихся вражеских рыцарей кинул в меня что-то тяжёлое, возможно, топор или дубину. Естественно, я вылетел из седла, и в голове всё помутилось. После чего пришла новая мыслишка: сейчас меня начнут бить, причём, скорее всего, ногами, это в лучшем случае. И я оказался прав.

Рыцари, которые словно не замечали, что рядом, всего в паре десятков шагов, идёт схватка двух необычных существ, налетели на меня толпой, и на моё прикрытое кольчугой и шлемом бренное тело посыпался град ударов. Ногами, руками и какими-то тупыми предметами меня молотили, где только можно, а я не мог подняться, только сжался в позе эмбриона и сквозь мельтешение закованных в доспехи рыцарских тел иногда выхватывал ход боя между демонами. Вот Бернар, или кто он там на самом деле, располосовал Змиулану морду, а тот в свою очередь ударил его хвостом по ногам и сбил наземь. Затем слуга тёмных вцепился змею в тело, а тот вонзил в него свои клыки. Два сверхсущества сцепились в мёртвой хватке, а потом снова обзор закрыли крестоносцы, и я прислушался к их возгласам.

– Расчленить его за то, что он попытался убить аббата Клерво! – закричал один.

– Сжечь язычника! – вторил ему другой.

– Некогда развлекаться! – воскликнул третий. – Насадить сволочь на клинок!

Глядя на мир лишь одним правым глазом, я увидел, что надо мной поднялся прямой рыцарский меч. Смерть вновь близка. Губы мне разбили всмятку, нос свернули набок, тело не слушалось, во рту было полно крови, которая стекала в глотку, а ноги будто отнялись. В голове пусто, а на душе почему-то очень спокойно. Пожил хорошо, память о себе оставил, потомки есть, и моё имя, если Венедия устоит, останется в веках и будет овеяно славой. В общем, можно и помирать, коль иных вариантов нет.

Однако за спинами рыцарей раздался уверенный голос:

– Король желает видеть пленника! Сюда его!

С ворчанием рыцари расступились, а пара здоровяков подхватила меня под руки и поволокла к государю Священной Римской империи. Но о чём со мной хотел поговорить Конрад Третий, я так и не узнал. Змиулан, которого я вновь смог разглядеть, когда меня приподняли, обвил туловище Бернара кольцами, и тот захрипел. Звуки он издавал громкие, но его никто не слышал. Воины занимали оборону вокруг холма, король наблюдал за битвой, а гонцы мчались к отрядам, которые следовало собрать в кучу. Для них ничего странного и сверхъестественного не происходило, а я всё видел. И когда Змиулан, подобно питону, стиснул голову своей жертвы и, рванув её на себя, сорвал башку вражеского демона с плеч, а затем выдохнул: «Свободен!», я понял, что сейчас произойдёт нечто весьма неприятное.

– Берегись! – выкрикнул я и заслонился от схватки демонов телом конвоира слева.

Рыцари на мгновение застыли, видать, не осознали, кто их остерёг. И в этот момент окрестности озарились ослепительно яркой вспышкой, словно взорвалась мощная световая бомба. Потом пришла взрывная волна, и меня вместе с германцами отшвырнуло с вершины холма куда-то вниз.

Полёт. Я летел и был лёгким, словно пушинка. Конвоиры отцепились и отстали, и мне казалось, что я птица. Бред, конечно. Но это и понятно. Ведь по голове меня лупили сильно и от души. А потом я приземлился, и мой разум выключился…

Эпилог

Рарог. Зима 6656 от С. М. З. Х.

Следуя во главе моей эскадры, единственный корабль с полностью укомплектованным и боеготовым экипажем, драккар «Каратель», вошёл в бухту Факсе. Через пару часов мы окажемся в Рароге, и я увижу своих родных. Будут слёзы и радость встречи. Для воинов накроют столы, а вдовы станут оплакивать погибших мужей. В храме моего небесного покровителя Яровита я вместе с соседями Громобоем и Вартиславом, которые идут следом, принесу благодарственную жертву. А затем выпью вместе с боевыми товарищами хмельного мёду за наше возвращение и за тех, кто погиб. Потом постепенно жизнь войдёт в мирное русло и некоторое время будет катиться по колее. День за днём, седмица за седмицей, месяц за месяцем.

Однако этого пока не произошло, и я лежу на корме боевого корабля. Мои глаза закрыты и я, прислушиваясь к крикам чаек и хлопанью паруса, пытаюсь привести в порядок свои беспокойные мысли.

Я чувствую себя больным и усталым. Мне очень зябко, хотя я закутан в два толстых плаща. Минувшее сражение, последняя серьёзная схватка Северной войны, как вслед за нашими врагами стали именовать Крестовый поход против венедов славянские князья, далась мне нелегко. Многочисленные ушибы и пара сломанных рёбер, контузия головы и несколько вывихов, отбитые внутренности и повреждённый левый глаз, который ничего не видит, а помимо этого сильная кровопотеря. Вот таков итог победоносной битвы лично для меня.

Впрочем, о событиях последних нескольких дней следует рассказать по порядку…

После гибели Бернара Клервоского на холме, где находилась ставка короля Конрада Третьего, произошел сильный взрыв. Он мог быть вызван резким выбросом энергии, которую принято называть магической, или ещё чем-то. Уцелели немногие, и крестоносцы, которые потеряли командный центр, растерялись. А наши полководцы, напротив, проявили себя с самой лучшей стороны. Кольцо вокруг захватчиков сжалось, и после многочасового сражения они были вырублены вчистую. Католики дрались ожесточённо, но каждый вражеский военачальник и архиепископ думал только о себе, и за это поплатилась вся армия. Венеды пленных не брали, даже знатных феодалов, и к полудню всё было кончено.

Моё героическое тело подобрали наступающие варяги и сразу же отправили к волхвам-целителям. Поэтому я не успел получить обморожение конечностей и не истёк кровью. А спустя двенадцать часов, ближе к вечеру следующего дня, я пришёл в себя и обнаружил рядом верховного волхва бога Яровита старика Огнеяра, который тоже участвовал в сражении и сразил нескольких крестоносцев. С ним мы обсудили то, что произошло в ставке германского короля, и он мои действия одобрил. После чего я был предоставлен самому себе и смог принять сотников моей дружины, которые доложили о потерях.

От войска города Рарога остались рожки да ножки. Степняков – всего семьдесят пять человек. Воинов Ивана Ростиславича Берладника – двадцать девять. Варогов – пятеро вместе с рыжим Торарином. Пруссов, киевлян и варягов из экипажей кораблей – сто тридцать человек, и плюс к ним семеро хеме вождя Калеви Лайне. Итого, общая численность дружины Вадима Сокола составила двести сорок шесть воинов, из которых половина имела ранения разной степени тяжести. Вот такой неутешительный расклад, а когда-то, всего лишь прошлой весной, я высаживался в Верхней Саксонии с войском в четырнадцать сотен отменных бойцов.

Однако война есть война, ничего не попишешь, её законы суровы, и за разгром противника мы заплатили немалую цену. Говоря «мы», я имею в виду не только себя, а всех венедов и наших союзников. Пал в битве князь Василько Святославич, коему вражеский меч раскроил голову. Был убит попавшим в грудь арбалетным болтом молодой и горячий Вукомир. Рядом с ним остался лежать на снегу бездыханный Прибыслав, старший сын князя Никлота, который в известной мне истории после ряда поражений перешёл на сторону германцев. Сам князь бодричей лишился левой ноги, а Мстиславу Виславиту ударом копья вынесли половину челюсти. И это только те люди, которых я знал лично, а так-то мы недосчитались половины армии.

Короче, потери огромные, но все эти жертвы были не напрасны, и имелась надежда на то, что вскоре наступит относительный мир. Волхвы отправили навстречу армии короля Людовика Седьмого его духовника и советника аббата Сугерия, который изначально был против Крестового похода. Ему в голову крепко-накрепко вколотили, что мы будем стоять до конца, и настоятель Сен-Дени это усвоил. После чего именем Господа поклялся, что заставит своего короля повернуть обратно во Францию, где немало внутренних проблем. Наши жрецы в нём не сомневались, отступление франков уже было не за горами, и потому зеландские ярлы были отпущены в свои владения, ибо даны наглели всё больше и уже в открытую готовились к войне. Так что, погрузившись на боевые корабли, которые ожидали нас в порту Волегоща, мои дружинники покинули материк и со спокойным сердцем двинулись на северо-запад.

Вроде бы всё. Франки, скорее всего, уйдут, и очень даже может быть, что, пользуясь опустошением германских земель, отхватят себе кусочек Верхнего или Нижнего Лоррейна, а потом разграбят несколько городов, ибо иначе никак, ведь благородный рыцарь не может вернуться на родину без добычи. Помимо этого через пару месяцев на германцев навалятся угры, которые имеют немало претензий к ним и к ляхам, а конкретно, к свежеиспечённому королю Владиславу Второму Пясту. И на этом большая война затухнет. А по весне, когда к нам подойдут новые наёмные соединения пруссов и новгородских ушкуйников, на крестоносцах можно будет поставить крест. Ха! Такой вот каламбур, на крестоносцах – крест, хотя нельзя забывать, что мы переколотили не всех захватчиков и силы у них имеются.

Но есть герцог Альбрехт Медведь, герцог Фридрих Одноглазый, соправитель Конрада Третьего его сын юный Генрих Шестой Беренгар и много всякой шушеры помельче вроде графа Сигурда Плитерсдорфа, графа Оттона Амменслебенского или пфальцграфа Хартвига фон Штаде. При желании и сильной руке они могли бы объединить свои разрозненные дружины, дать отпор братьям во Христе, которые станут грабить их крестьян и города, а затем добить нас. Однако такого желания у них нет, точно так же как и единого вождя, и логично предположить, что в самое ближайшее время Священная Римская империя заполыхает в огне очередной гражданской войны. Юный король Генрих вместе с дядей Фридрихом и всей семьёй Гогенштауфенов выступит против других претендентов на корону, которых ой как не мало. И пока всё это будет происходить, племена бодричей и лютичей при поддержке руянцев, поморян и союзников начнут возвращение своих исконных земель и выкорчёвывание вражеских фортов.

Вот такие дела будут вершиться на материке, если французский король, который ещё имеет под рукой неплохую армию, начнёт отступление. А он отступит, ибо помимо политики есть другая немаловажная проблема – неверная жена Алиенора Аквитанская, которая сейчас во Франции, и бедному Людовику Седьмому явно не до войны. Пока Бернар из Клерво был рядом, против его воли не попрёшь, а после того, как цистерцианца не стало, государю франков никто не указ, даже папский легат Гвидо Флорентийский. А если короля Франции всё же прижмут, то на крайний случай он может пообещать папе римскому кинуть остатки своих крестоносцев в Испанию, где бушуют африканские Альмохады, и Евгений Третий должен этим удовлетвориться, ибо такой поступок Людовика будет выглядеть вполне логично.

Таковы некоторые расклады на ближайшие годы для Европы. А чем же заняться мне? Вариантов много, ибо восстановиться я должен быстро, всё-таки ведун и витязь, который имеет реальный шанс прожить восемьсот с лишним годков. А сидеть на месте у меня привычки нет. Можно торговать и развивать производство, внедрять в войска пороховое оружие и изобретать пушки, танки, самолёты и отравляющие газы. Можно сходить в Винланд и застолбить там небольшой кусочек земли, размером с хорошее европейское королевство. Можно отправиться на восток и попробовать сговориться с сельджуками и сарацинами. Можно пройти по Великому шёлковому пути и побывать в далёких странах, например, в Китае и государствах Средней Азии, а попутно навести мосты дружбы с шаманами Урала. Можно замутить интригу в Европе и опутать её сетью тайных агентов, а затем взять все основные ресурсы западных королевств под свой контроль. В общем, свобода – делай, что хочешь. Однако больше всего меня интересует Киевская Русь, ибо очень уж мне хотелось добраться до схрона Всеволода Брячиславича, о котором рассказал покойный Василько Святославич. Помимо этого было желание вблизи посмотреть на Киев – мать городов русских, да разобраться с восточной веткой христианства. Глядишь, что-то выйдет, обрету новые знания, и Венедия сможет рассчитывать на помощь не только Новгорода, но и всей Руси. Впрочем, если удастся с князьями договориться, то мы потомкам Рюрика тоже поможем, кровь-то одна…

– Кхм! – прерывая мои размышления, рядом присел Ранко Самород.

– Ты что-то хотел? – спросил я варяга.

Командир «Карателя» кинул взгляд в сторону берега, левой стороны бухты Факсе, если смотреть от входа, и сам задал вопрос:

– Вадим, ты ничего не чувствуешь?

– Ты про опасность? – уточнил я.

– Да.

– Нет, способности пока не вернулись. Как приложило меня о землю в сражении, так до сих пор не оклемаюсь. Волхвы-целители сказали, что это пройдёт и всё будет как прежде. Но пока внутри меня пустота и усталость. А что-то не так?

Самород поморщился:

– На воде замечен свежий мусор, словно кто-то рыбу и фрукты ел, а отходы за борт выкинул. Всё свежее, как если бы кто-то перед нами в сторону Рарога прошёл.

– Ясно. Прикажи воинам вздеть брони и приготовить оружие, мало ли что.

– Понял.

Ранко стал отдавать команды, и одновременно с этим с носа драккара раздался встревоженный голос вперёдсмотрящего:

– Вижу Рарог! У причалов корабли! Датские! – Затем заминка, и он продолжил: – Над сторожевыми башнями Рарога дымы! Чёрные!

Я сам не заметил, как оказался на ногах, и куда только все болезненные ощущения подевались? Организм отреагировал на опасность мобилизацией всех сил, и, хватая рюкзак с бронёй, я окликнул Саморода:

– Ранко! Вызывай наши корабли! Пусть ближе подходят!

На палубе «Карателя» началась привычная суета. Бойцы, все вперемешку – пруссы, варяги и киевляне, гремели оружием, кольчугами, шлемами и щитами, и вскоре были готовы к возможному бою с викингами. Я тоже приготовился, схватив отличный трофейный меч, Змиулана-то нет.

Порт Рарога приблизился, и выяснилось, что датчане пришли на пяти драккарах и трёх шнеккерах, то есть гостей не менее восьми сотен против моей куцей дружины и ограниченного количества воинов палубной команды, которые были постоянно на кораблях. Около четырёхсот мечей против викингов, плюс на нашей стороне триста охранников Рарога, около двухсот ополченцев, возможно, сотня варогов и катапульты на каменных сторожевых башнях. Нормально, так что можно и подраться. Вот только биться я собирался в том случае, если не удастся договориться с викингами. Благо они пока ничего не разрушили и никого не убили. Да и торговые суда, два нефа, пара коггов и один кнорр, на месте. Почему, понятно. Если даны собрались с нами воевать, то постараются сохранить всё, что есть на острове, который они считают своим. А наши люди, жители Рарога, которые находились в порту, скорее всего, заметили датчан ещё на подходе и, похватав всё самое ценное, отошли за стены. Ну а катапульты на башнях не стреляли, пока не было команды от Гаврилы Довмонтова, который с высоты крепостных стен наверняка разглядел, что мы рядом.

Я всмотрелся вперёд, заметил, что датчане – под знаменем Свена Эстридсена, и вновь оказался на корме. «Святослав», «Перкуно», «Яровит», «Кресс» и «Соколёнок» подошли к «Карателю» вплотную, и я окликнул командиров:

– Всем слушать меня! К берегу пойдёт только «Каратель», остальным ждать недалеко от причалов и поставить вдоль борта всех, кто может держать оружие! Если будет с викингами разговор, обойдёмся без драки! А коли сцепимся, всем спешить к нам на помощь!

Поято Ратмирович, Корней Жарко, Гнат Твердятов, Илья Горобец и Иван Берладник ответили, что поняли меня. Что делать дальше, я объяснил только Самороду, и вскоре, опередив остальные корабли эскадры, флагманский драккар беспрепятственно пристал к берегу между двумя датскими шнеккерами. Все викинги были в броне и выстроились между портом и Рарогом, как для боя. Экипажи шнеккеров ожидали, что мы можем напасть на них, на нефах и коггах хозяйничали воины Эстридсена, на укреплениях города стояли готовые к бою дружинники и жители Рарога, а на сторожевых башнях курился чёрный дымок. В общем, всё было готово для кровопролития, но я вёл себя спокойно.

Как только борт драккара прижался к причалу, я спрыгнул на него и направился к строю викингов. Со мной только Немой и Самород, а остальные воины из команды «Карателя» стали строиться в боевой порядок перед кораблём. Мои шаги были уверенными и твёрдыми, броня сияла на солнышке, я выглядел, наверное, весьма внушительно. Правда, левый глаз был закрыт белой повязкой из холстины, но это ничего, так даже лучше.

Я остановился перед железной стеной викингов, которые не ожидали, что им может кто-то помешать. Куда ни взгляни, недобрые взгляды, ведь помнят даны, как мы их кромсали и топили, такое из памяти не выветривается. Но что мне до них? Пусть смотрят и думают, что хотят. В итоге сила за мной, а значит, именно я хозяин положения.

– Кто вами командует?! – на датском окликнул я викингов.

Стена из щитов раздвинулась, и передо мной предстал средних лет белокурый вояка в отличном рыцарском доспехе для пешего боя, с круглым щитом на левой руке и в шлеме-шишаке новгородской работы. По описанию, ярл Северного Ютланда, который некогда помогал нам тамплиеров и цистерцианцев прижать.

– Я вождь этого войска, – произнёс викинг, – Свен Эстридсен.

– А я хозяин Рарога, вождь Вадим Сокол, – представился я и, улыбнувшись, спросил датчанина: – Решил ко мне в гости зайти, сын Эрика, или на торг?

Один из самых главных датских ярлов понял, что сражение пока откладывается, и тоже улыбнулся:

– Да. Шёл со своими воинами в Скандию. И дай, думаю, навещу знаменитого зеландского варяга. Но твои люди меня не приветили, и ворота города закрыли, а между нами ведь мир.

– Согласен, мы пока не воюем, и если судьба не решит столкнуть нас лбами, то и дальше будем соседствовать без крови и взаимных претензий. Слишком грозные у тебя бойцы, вот мои горожане и подумали, что ты не с добром.

Ярл снял шлем, оставшись в одном подшлемнике. Я сделал тоже самое, и Эстридсен спросил, глядя на застывшие подле берега боевые корабли:

– А что это твои драккары к берегу не подходят? Неужели опасаешься меня?

– Нет. Всё проще. Твои корабли наши места у причалов заняли.

– Так мы можем и уйти, если нам здесь не рады.

– Да, пожалуй, уходи ярл, а то не привык я к незваным гостям. Опять же, вот-вот соседи мои появятся, воевода Громобой и Вартислав. Куда им свои боевые лодьи ставить?

Казалось, разговор шёл ни о чём. Пустой. Однако Свен был умным человеком, да и я в местных реалиях освоился, поэтому мы оба понимали, что значит сохранить лицо. Ярл видел мои корабли и воинов, а ещё он услышал, что зеландские владетели возвращаются домой. А это значит, что венеды смогли отбиться от крестоносцев или как-то замириться с ними. Следовательно, ему на острове ничего не светит.

– Что же, в таком случае увидимся в другой раз? – По губам Эстридсена пробежала кривая усмешка.

– Конечно, – кивнул я. – Приходи по весне на торг, буду тебе рад, а пока не до того.

Свен повернулся к своим хирдманам и махнул рукой в сторону моря:

– Всем на корабли! Уходим!

Строй данов распался, и викинги группами направились на свои суда. На какой-то миг мы с Эстридсеном остались без посторонних ушей, Самород и Немой не в счёт, и я решил поговорить с ярлом о будущем.

– Видать, давно твои хирдманы добычу не брали? – наблюдая за покидающими берег данами, многие из которых были вооружены старым оружием, поинтересовался я у Свена.

– А тебе-то что? – Глаза ярла, которому не удалось разорить Рарог, сузились.

– Ничего. Просто воины у тебя справные и без дела застоялись. Мне это видно. Вот я и подумал, что, возможно, по весне ты с варягами в море выскочишь.

– С вами вместе в поход?

– А чего? Было время, наши воины стояли бок о бок, вместе германцев били да Фландрию и Фрисландию от излишнего богатства избавляли.

– Против крестоносцев я не пойду, и мои хирдманы тоже.

– Так и не нужно. Крестовый поход разбит.

– Значит, вы всё-таки сумели остановить германцев и франков?

– Да.

Эстридсен посмотрел мне в глаза:

– Мальмфрида, мачеха моя, о тебе кое-что рассказывала и говорила, что ты не любишь трёп ни о чём. Я вижу, это так, но всё же спрошу ещё раз. Ты всерьёз приглашаешь меня пойти в поход вместе с венедами?

– Не сомневайся, ярл. Это не шутка.

– А куда пойдёте?

– Да куда душа пожелает. Можно в Ла-Манш или в Англию, а нет, так и поближе добыча есть, в Брюгге или Утрехте. Ну а если не хочешь выставлять себя на показ, то это можно решить.

– Как?

– Иди под нашими знамёнами и посылай в море только тех воинов, которые умеют язык за зубами держать.

– Надо подумать.

– Конечно. Никто не торопит.

Ярл смерил меня цепким взглядом и мотнул головой:

– Ещё увидимся.

– Да. Моё приглашение в силе.

Свен Эстридсен поджал губы и двинулся к самому большому драккару. Его воины уже были на борту кораблей и готовились отойти. Дождавшись, пока датчане покинут причалы, а потом начнут разворачиваться в сторону моря, я немного расслабился, выдохнул и хлопнул Саморода по плечу:

– Вот видишь, драться не пришлось.

– Вижу, – ответил варяг и спросил: – А что дальше?

– Корабли к причалам. Людям отдых. На берегу двойной караул. Проверить грузовые суда, вдруг даны чего оставили или, наоборот, украли, они могут. Вечером пир, а затем седмицу отдыхаем.

– Ну а потом что?

– Начнёшь готовить воинов к весеннему походу. От нас пойдёт только один драккар, твой. Командовать налётом предстоит тебе.

– А ты?

Я посмотрел на восток, где за Венедским морем, землями пруссов, ляхов и новгородцев, находился Киев, и сказал:

– А мне дорога в другую сторону ляжет.

Варяг промолчал. Датские корабли тем временем развернули паруса и, набирая скорость, стали уходить подальше от нас, наверняка викингам не хотелось встречаться с Вартиславом и Громобоем. Проводив незадачливых налётчиков взглядом, я оставил в порту Саморода, который будет руководить швартовкой, и вместе с верным телохранителем направился в сторону городских ворот, где меня уже ожидали близкие и дорогие люди, любимые женщины и дети. Всё! Пока отвоевался! Хватит!

Глоссарий

Баламошка – полоумный, деревенский дурачок.

Тумен, или тьма – десять тысяч всадников.

Content

Василий Сахаров
Северная война

Пролог Бремен. Лето 1146 от Р. Х.

Глава 1 Руян. Лето 6654 от С. М. З. Х.

Глава 2 Ладожское озеро. Осень 6654 от С. М. З. Х.

Глава 3 Новгород. Осень 6654 от С. М. З. Х.

Глава 4 Шпейер. 1147 от Р. Х.

Глава 5 Зеландия. Зима 6655 от С. М. З. Х.

Глава 6 Верхняя Саксония. Весна 1147 от Р. Х.

Глава 7 Верхняя Саксония. Весна 6655 от С. М. З. Х.

Глава 8 Гамбург. Весна 6655 от С. М. З. Х.

Глава 9 Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Глава 10 Верхняя Саксония. Лето 1147 от Р. Х.

Глава 11 Зеландия. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Глава 12 Померания. Старогард. Лето 1147 от Р. Х.

Глава 13 Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Глава 14 Верхняя Саксония. Лето 1147 от Р. Х.

Глава 15 Верхняя Саксония. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Глава 16 Береговые Морины. Лето 1147 от Р. Х.

Глава 17 Нордмарк. Лето 6655 от С. М. З. Х.

Глава 18 Клерво. Осень 1147 от Р. Х.

Глава 19 Волегощ. Осень 6655 С. М. З. Х.

Глава 20 Дымино. Осень 6655 от С. М. З. Х.

Глава 21 Зверин. Осень 1147 от Р. Х.

Глава 22 Радогощ. Зима 6655 от С. М. З. Х.

Глава 23 Каменец. Зима 1147 от Р. Х.

Глава 24 Волегощ. Зима 6656 от С. М. З. Х.

Глава 25 Волегощ. Зима 1148 от Р. Х.

Эпилог Рарог. Зима 6656 от С. М. З. Х.

Глоссарий