Януш Вишневский

Прости…

Janusz Leon Wiśniewski

I ODPUŚĆ NAM NASZE…

© Copyright by Janusz Leon Wiśniewski 2015

© Copyright by Od Deski Do Deski, Warszawa 2015

© Чайников Ю., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», издание на русском языке, 2016

* * *

Вот уже пятнадцать лет его преследует один и тот же сон…

Сначала тишина. Абсолютная, оглушающая. Ее внезапно разрывает пронзительный свист: вдали поднимается столб пыли, закручивается в вихре, серым туманом просачивается сквозь кусты и долетает до парковки. Огибает машины, свивается в кольца, поднимается, падает, делится на части, а потом снова собирается в клубок, раздувается, разрастается. И в тот самый момент, когда добирается до нее, мрачная туча останавливается и превращается в лениво вертящийся и клонящийся во все стороны конус изо льда и снега. Конус вертится все быстрее и быстрее, трещит, хрустит, грохочет, рвется в клочья, рассыпается, словно петарда, искрами и медленно угасает, опадая на нее белоснежным кружевом свадебного платья.

И тогда раздаются выстрелы. Три выстрела. Или четыре. Он инстинктивно зажмуривается, втягивает голову в плечи, зажимает уши, пригибается и в страхе падает на бетонные плиты парковки. Тут же вскакивает и бросается наутек и, лишь заметив, что к нему приближаются две женщины, останавливается. Женщина в черной юбке и расстегнутой черной кожаной куртке сначала идет медленно, вытянув вперед руки, потом прибавляет шаг и наконец переходит на бег, бежит что есть сил к нему навстречу, бежит и кричит:

– Вин, не делай этого! Вин, умоляю тебя! Вин!

А та, вторая, в своем только что сотканном из тумана платье, молитвенно сложив ладони, так наклоняется вперед, что того и гляди упадет. Мгновение спустя она расцепляет ладони, ее руки безвольно падают вдоль тела и болтаются как у повешенной. На гладком шелке платья, над правой грудью появляется складка. Поначалу маленькая, почти невидимая, но с каждой секундой становящаяся всё больше и больше, она краснеет, наливается, разбухает и вдруг прорывается, как надрезанный острым скальпелем нарыв. Брызжущая кровь льется широкими струями по платью. Он подбегает к женщине и хватает за руки, не давая ей упасть. А она смотрит ему в глаза и кротко улыбается. Беззвучно шевелит губами. Он медленно садится на выщербленную мостовую, кладет ее голову к себе на колени, пытаясь ладонями унять кровь, с бульканьем хлещущую из огромной рваной раны. В тот же миг его пронизывает острая боль. Он стискивает зубы, чтобы не закричать, поднимает голову: другая женщина, та, что в черной кожаной куртке, спотыкается о его выставленные ноги и падает, со всего маху ударяясь головой о бетонные плиты. Чуть позже она пытается встать и – то на четвереньках, то ползком – добраться до большой белой машины, около которой лежит мужчина. Он лежит бездвижно на левом боку, его ноги неестественно вывернуты, глаза открыты, в них удивление. В двух-трех шагах от него, чуть левее, еще один мужчина. Этот стоит. В вытянутой вперед руке держит какую-то продолговатую штуковину, обернутую в блёклый пластиковый пакет из супермаркета. Слышится шорох пакета, резкий лязг металла, за которым следуют несколько выстрелов. Голова лежащего перед машиной при каждом попадании в нее пули подскакивает, еще шире открываются его выражающие безграничное удивление глаза, а после – беспомощно упавшая на плечо голова взрывается, брызжа во все стороны струями красно-ржавой маслянистой взвеси из крови, ошметков мяса, прядей волос и осколков костей. Потоки этой жуткой жижи вырываются из обезглавленного тела мужчины и собираются в ручей, постепенно заливающий всю парковку. Кровянистая волна с хлюпаньем добирается до стоящей на коленях женщины в черной куртке, и та утыкается лицом в мостовую. Какое-то время слышится ее громкое прерывистое сопение, сменяющееся жалобным стоном и завершающееся хрипами. Потом наступает мертвая тишина, которую разрезает оглушительный вопль:

– Боже-е-е!!!

И только тогда он просыпается: весь в поту, содрогаясь в конвульсиях, словно эпилептик, отчаянно пытаясь заткнуть уши, он как безумный впивается зубами в подушку, одеяло, простыню или матрас…

Вот и сегодня опять тот же сон, опять те же видения – всё такие же яркие и подвижные, всё так же потрясающие воображение. С той лишь разницей, что после всех этих лет само пробуждение стало другим. Сейчас это происходит значительно быстрее, практически моментально. Он научился улавливать сознанием момент пересечения границы между сном и реальностью. А еще он научился быстро унимать конвульсии, затыкая себе рот подушкой, одеялом или рукой. Он пробуждается от этого сна весь в поту, с ощущением ужаса, как всегда внезапно, но – главное (с некоторых пор для него это стало самым главным) – почти бесшумно. Он не закрывает глаза, не бежит куда-то в темноту зажмурившись. Нет. Он сразу фиксирует свой взгляд на свете ночника, без которого вот уже много лет он не ложится спать. Он давно заметил, что на внезапный яркий свет он реагирует так же, как запертые в клетке и жестоко истязаемые научными экспериментами хомячок или мышка реагируют на поражение током от прикрепленного к их голове электрода: застывает в абсолютной неподвижности, не издавая ни звука.

Давным-давно, еще в вонючей от сырости камере следственного изолятора, он после такого пробуждения, когда проходили конвульсии и затихало его невнятное бормотанье, долго пребывал в каком-то дурмане. Одеревеневший, неподвижный, уставившийся в одну точку на стене, не реагирующий ни на голос, ни на крик, ни на тряску за плечи, ни даже на обливание холодной водой. Полная отключка. Поначалу он пугал разбуженных сокамерников своими припадками, сменявшимися продолжительным, абсолютно для них непонятным трупным небытием. Когда же наконец он приходил в себя и начинал соображать, где находится, что здесь делает, и в очередной раз выслушивал в подробностях рассказы о том, «как он клёво только что отрывался», он, как мальчик, который только что получил нагоняй, прятал взгляд, что-то бормотал в свое оправдание и долго извинялся.

Трудно приходится болезненно и неизлечимо терзаемому угрызениями совести, да еще такому умному – каковым его считали сокамерники – в обычной жизни, а уж в камере стократ труднее, особенно когда душевные муки не дают спать по ночам. В одну из таких ночей он стал невольным свидетелем разговора соседей по нарам, а вернее, монолога одного из них, самого пожилого заключенного в камере, с самым большим сроком, Антека-Остро-Стёклышко. А звали его так потому, что когда-то в припадке пьяной ярости он осколком оконного стекла перерезал горло мужу своей сестры, когда она, очередной раз отметеленная до потери чувств, с сотрясением мозга, с вышибленным глазом, отбитыми почками и порванной селезенкой, оказалась в больнице и через неделю, не приходя в сознание, умерла. Трудно было поверить, что пан Антоний – воплощение смирения, миролюбия и бесконечной доброты – мог кого-то стеклом да по горлу. Неторопливый, флегматичный, прежде чем что-нибудь сказать, он долго раздумывал. А если говорил, то медленно и очень тихо, чуть ли не шепотом. Тем не менее все слушали его внимательно, и никто не отваживался прервать. И еще одна особенность: в речи своей он никогда не переходил на феню (и это было странно, если учесть, как долго он находился за решеткой), хотя прекрасно ее знал. Писем он не получал, на свидания его не вызывали. Ну и в споры он никогда не влезал, а когда его задевали или иногда, чисто чтоб спровоцировать, специально оскорбляли, он не реагировал и, как правило, уходил в дальний угол камеры с газетой или книгой и читал. Совершенно нереально представить себе, что такой человек мог кому-то перерезать горло. Но все было именно так. Говорили, что Антек-Остро-Стёклышко так долго и сосредоточенно резал горло своего зятька, что стекло остановилось только на какой-то кости. Так он даже не заметил, как отрезал себе половину большого пальца и почти весь указательный. Видать, хотел удостовериться, что этот гад копыта откинул. Говорили, что, прежде чем начать отрезать голову, он то ли оглушил, то ли убил зятя кайлом, кастрировал его и только потом принялся резать горло. А еще ходили легенды, что, прежде чем уложить покойника в гроб, трупу пришили голову, чтобы попал на тот свет в более или менее целом виде. Когда легавые на следующий день прикатили к нему домой – потому что дело было ночью, – то увидели седого как лунь мужика. Протрезветь еще не успел, а вот поседел очень даже основательно. Так говорили. И это было чистой правдой, даже несмотря на то, что каждый раз этот случай каждый новый рассказчик излагал по-своему: вроде то же самое, только каждый раз – новый рассказ, новая история. Тем не менее факт остается фактом: у Антека-Остро-Стёклышко на месте большого и указательного пальцев были обрубочки и через всю правую ладонь проходил толстый шнур рваного шрама, а уж седым он был таким, что седее, кажется, и не бывает.

У Антека была одна-единственная сестра, опекуном которой он стал после смерти родителей. Когда она появилась на свет, он был уже, можно сказать, взрослым. Ему было тогда семнадцать лет, и он учился в техникуме на автомеханика. По окончании техникума его призвали в армию, в подразделение, дислоцированное в Колобжеге. У родителей был загородный садовый участок с домиком, где они часто оставались на ночь. Конец октября в тот год выдался особенно холодным, поэтому родители перед тем, как лечь спать, разожгли чугунную печку. А не знали того, что выведенная наружу труба забита листвой. Антек, как раз в то воскресенье получивший увольнительную, нашел их уже холодными. Угорели. А сестренке Мартинке тогда было только три годика. Его комиссовали как «единственного опекуна в семье», хоть и не очень хотели это делать и раз за разом отклоняли его ходатайства. «Капрал Антоний П. – лучший механик в бригаде, принимает активное участие в поддержании автопарка нашего подразделения в боевой готовности, что существенно влияет на повышение уровня обороноспособности нашей Родины и вносит вклад в обеспечение ее безопасности». Вот к какому мудреному патриотическому вранью прибегали в корреспонденции с командованием округа, к которому относилась часть в Колобжеге. Копии этих посланий ему вручали на перекличке. Он не знал, что регулярные и по первому вызову ремонты разбитого «полонеза» командира части имеют что-то общее с «безопасностью Родины». Вопрос решительно закрыло Управление социального страхования (УСС), которое быстро сообразило, что «затраты на выплату родительской пенсии и помещение малолетней сестры страхователя в учреждение социальной опеки значительно превышают затраты на пребывание страхователя в воинском подразделении». Патриотизм и «полонез» генерала проиграли в битве с одним-единственным письмом всемогущего УСС, и таким образом капрал Антоний П. совершенно неожиданно морозным декабрьским утром был отправлен генералом (тем, у которого «полонез») в запас. УСС понимало, что не отбоярится от долголетних выплат родительской пенсии, но каким-то таинственным образом узнало о прошениях капрала Антония П. и моментально подсчитало, что может прилично сэкономить на возможных будущих расходах, если «материальную опеку над ребенком примет на себя один из родственников или свойственников». Подсчитать всё это было не таким уж трудным делом, потому что капрал Антоний П. в своих рапортах в качестве единственной причины просьбы о выходе в запас приводил свое решение принять опекунство над своей малолетней сестрой. До сих пор неизвестно, каким образом работники УСС получили доступ к рапортам капрала Антония П., которые сами по себе формально считаются военной тайной. Не менее загадочным было и то, что рядовой служащий по части страхования смог повлиять на приказы, отдаваемые генералом польской армии.

* * *

Не только Антек-Остро-Стёклышко был быстро вычислен УСС. Как-никак он польский гражданин, и в случае польского гражданина это в какой-то мере понятно. С первых дней пребывания в Польше, когда это была еще Польская Народная Республика (Винсент научился писать это название без ошибок и произносить без акцента еще во Франции – для большей уверенности – перед визовым собеседованием в польском посольстве в Париже), Винсент убедился в том, что польское УСС – удивительно четко работающее учреждение. Во всяком случае во всем том, что касается слежки, ибо во многом другом оно было и по сей день остается катастрофически беспомощным. Но зато его сотрудники сидят в роскошных дворцах, окруженных большими охраняемыми парковками для шикарных представительских лимузинов. В этом отношении французский URSSAF – аналог польского УСС – может тихо отойти в сторонку. Когда он, скромный, а если уж совсем точно – бедный, стипендиат прибыл в 1987 году в рамках польско-французского обмена из Нанта в Краков, чтобы учиться в краковской Государственной Высшей театральной школе, он лично убедился в том, что УСС видит всё. В первое время он жил по гостиницам или ночевал у разных знакомых, по самым разным адресам. Но это только первые три недели, потому что потом он снял однокомнатную квартиру в панельном доме в одном из пролетарских районов Кракова, в Новой Гуте. В один прекрасный день в театр – а тогда как раз шли репетиции – заявились два здоровяка в черном. Их сопровождала пожилая стройная седовласая женщина. Качки в черном работали в УСС, а женщина оказалась привлеченной для этого случая переводчицей. Ребята держались уверенно, по-хозяйски, она же была очень смущена, чтобы не сказать, что испытывала чувство жгучего стыда. При активном участии всех задействованных в репетиции актеров и приведенной в театр переводчицы ему пришлось заполнить многостраничный формуляр. Почувствовал себя преступником, когда его публично, при всех обвинили в «систематическом уклонении от выплаты страховых взносов путем систематического невыполнения обязанности регистрироваться по месту проживания». Парни из УСС долго ему объясняли, что такое их организация, что это ни в коем случае не польский аналог КГБ и поэтому нечего бояться, что это очередная «польская паранойя». А стало быть, и нет нужды звонить во французское посольство с просьбой о правовой помощи.

– Это после всего-то неполных трех недель по приезде в Польшу?! Избегает?! Систематически?! Люди, придите в себя, мать вашу! У вас, видать, совсем крышу снесло. Да и вообще, кто вас впустил сюда?! – вдруг услышал он громкий голос, доносившийся из зала, с задних рядов.

На сцене воцарилась тишина. Он повернул голову и увидел стоявшую на ступеньках у последних кресел партера молодую женщину. В собранные в пучок темные волосы воткнуты солнцезащитные очки, в руке – черная кожаная куртка, через плечо – зеленая брезентовая сумка. Она быстро спустилась по ступенькам, уверенно подошла к обоим мужчинам в черном и, встав перед ними в бойцовскую стойку (ну, разве что руки в карманах вельветовых брюк), сказала:

– По какому такому праву все кому не лень шатаются по театру? Это позволено только пожарным, да и то по специальному разрешению директора театра. Или госбезопасности. Ну, эти могут вообще всё, даже без разрешения. Но если бы вы были ими, то, скорее всего, оказались бы в бюро «Солидарности» на третьем этаже, а не здесь. А может, весь этот ваш УСС только крыша? Может, вы, господа, по поводу страховки социализма на театральных подмостках, а? Нехорошо получается, господа, очень нехорошо, – продолжила она с хорошо поставленной иронией в голосе. – Не даете возможности трудовой интеллигенции нормально работать, чтобы было чем заплатить вам взносы на свои будущие мизерные пенсии и чтобы рабочий класс мог встретиться с настоящим искусством. Этим я хочу уважаемых господ раз и навсегда проинформировать, что спектакли для публики, не исключая сотрудников УСС и госбезопасности, мы играем по вечерам, о чем все культурные люди в Кракове знают еще с конца войны. К тому же, да будет вам известно, этот театр застрахован с незапамятных времен. Впрочем, без всякой пользы для себя, зря страховали: за кражу со взломом из реквизиторской – а это имело место еще тогда, когда я ходила сюда студенткой первого курса – то есть бог знает когда, – вы не заплатили до сих пор.

Оба мужчины, совершенно ошарашенные этой неожиданной тирадой и взрывами хохота, долетавшего со сцены, попритихли. Один из них спрятал листки заполненного формуляра в коричневую папку и, не говоря ни слова, направился к боковому выходу рядом со сценой. Второй что-то зло шепнул переводчице, с ненавистью взглянул на стоявшую перед ним девушку, развернулся и последовал за коллегой. В этот момент со сцены грянул гром аплодисментов.

Переводчицу никто не просил, но все это время она, повинуясь профессиональной привычке, нашептывала ему на ухо перевод монолога девушки. Он помнит, какое воодушевление он испытал, восхищаясь смелостью молодой женщины. Он повнимательнее всмотрелся в нее и понял, что где-то раньше ее видел. Может, на улице, может, в трамвае, может, в столовой, а может, где-нибудь в коридорах театральной школы, которая была не такой уж и большой.

То, что разыгралось перед его глазами, прекрасно вписывалось в тот образ поляков, какой он взлелеял в себе за все эти годы. Непокорные, своенравные, независимые, всегда в непримиримой оппозиции к системе, в которой им приходится жить и работать. Они ни перед кем не склоняли головы, никогда не лезли в подданство, не считая веков их порабощения, неволи, разделов или ликвидаций их государства. Когда с забастовок в Гданьске началась эта беспрецедентная польская «августовская революция», ему было двадцать лет. Внезапно французские СМИ – радио, телевидение, газеты – запестрели словом «Solidarité», а через несколько месяцев практически все сменили его на хрустяще-шипящее труднопроизносимое польское слово «Solidarność». Потому что это последнее значило гораздо больше, чем просто солидарность. Переведенное на французский слово «солидарность» переставало передавать сущность и значение невиданного до сей поры явления, которое стояло за ним. Перевод лишал слово силы, а явление – свойственной ему символики. Некоторые вещи остаются в памяти и вызывают соответствующие ассоциации лишь тогда, когда они правильно названы. Одни эмоции вызывает слово «поцелуй» и совершенно другие – «французский поцелуй». А тогда все вдруг в его родном Нанте нацепили на лацканы пиджаков и на кофточки значки «Солидарности», прикрепляли к своим авто наклейки с самыми разными текстами, часто не имеющими ничего общего с «Солидарностью», но написанные красной «солидарицей», как в обиходе называли шрифт, представляющий собой опирающиеся друг на друга и стоящие тесным рядком буквы, которые, кажется, неудержимо устремились вперед. Польша и «Солидарность» воспринимались во Франции как две сестры, а виды гданьской судоверфи и польских улиц в телевизионных репортажах и на фотографиях с первых полос газет лишь укрепляли всех в этом мнении.

Вот эти-то картинки и распаляли его воображение. То, что происходило в Польше, стало для него с некоторых пор чем-то вроде сценария, писанного на его глазах рукой Истории, сценария монументального действа, поставленного на сцене Жизни без репетиций. Со всеми атрибутами, необходимыми для хорошей драмы. С пафосом, резкостью слов, чуть ли не жертвенной религиозностью, противостоящей идеологии безбожности, с ненавистью, надеждами, страхом, дерзостью, тщеславием, со слезами и безумным смехом, с криком и молчанием, завистью, угрозами, манипуляциями, пропагандой, с бесчисленными толпами статистов и с несколькими актерами, выразительно исполнявшими главные роли вокруг одного харизматичного солиста – смышленого, ловкого визионера из народа, электрика по профессии, без образования. Иногда вспыльчивого, не контролирующего свою речь человека, иногда терпеливого неразговорчивого стратега. Но самое главное – тогда никто не знал, что будет в последнем акте этой драмы.

Он хотел быть поближе к сцене. Вбил себе в голову, что он обязательно должен принять участие в этом перформансе или хотя бы посидеть в зале, в первом ряду. То был период вакуума в его жизни. Проучился только год на факультете литературы. Скука, бросил. Сколько помнил себя, его всегда привлекал театр. Не только актерство. Уже в гимназии он играл в школьных спектаклях. А некоторые даже сам режиссировал. Вернулся к этой своей страсти. Хотел получить образование в этой области. Время от времени подрабатывал актером, не связанным никакими контрактами, временными рамками, отпусками. Начал свои поездки в Польшу. Осваивался с пространством, знакомился с людьми и всё больше видел в этой стране подходящее для себя место. Он самозабвенно окунулся в изучение польского языка. Установил спутниковую антенну и смотрел телепрограммы польских каналов. Привозил из Польши видеокассеты с польскими фильмами и театральными постановками. Искал встреч с поляками в Нанте. Он, атеист, стал ходить в польский костел, который тогда был единственным местом, вокруг которого организовывалась жизнь польской диаспоры. Иногда там, в костеле, он даже подумывал, не стоит ли уверовать в Бога. И пусть, считал он, религия – это давно изжившая себя доктрина, построенная на весьма сомнительных спекуляциях, но зато как хорошо она объединяет людей. А когда появилась возможность обмена стипендиатами с Краковом, у него не осталось ни малейших сомнений, что сама судьба протягивает ему руку помощи. Если бы его спросить сегодня, почему он выбрал именно Польшу, он без колебаний ответил бы: «Потому что там была „Солидарность”».

Благодаря удивительнейшему стечению обстоятельств слово «Солидарность» прозвучало также и в тот самый достопамятный день, когда в определенном смысле благодаря паре «следователей» из УСС он познакомился с женщиной, которая вскоре полностью изменила его жизнь. Которой он сначала по-мальчишески восхищался, в которую он потом безумно влюбился, на которой он потом женился, которая должна была родить ему детей и которую четыре года спустя он застрелил на парковке…

* * *

Уволенный в запас, капрал Антоний П. сразу нашел работу в мастерской недалеко от своего дома. Это было первым условием будущей работы – близость от дома, в котором он жил с сестрой. Честный, работящий, пунктуальный, неболтливый и вдобавок ко всему мастер золотые руки: и малолитражку, и представительский «мерседес» починит. А если надо, то и фуру, и совхозный трактор.

Умение держать язык за зубами имело в этом бизнесе фундаментальное значение, потому что хозяином – пусть и неофициальным (официальным владельцем была незрячая инвалидка на каталке, то есть человек, пользующийся всеми налоговыми льготами, девяностолетняя бабушка неофициального владельца) – частнокапиталистического автосервиса был сорокатрехлетний пенсионер (!) из милицейских, известный всем как «товарищ Бартломей», а более тесному кругу лиц – как «Бартек Всемогущий». Все знали, что этот бывший мент, к тому же с сильным «партийным уклоном», прирабатывает на пенсии в воеводском комитете ПОРП. В идеологическом отделе, то есть в самом важном, потому что за неправильную идеологическую позицию тогда наказывали гораздо строже, чем, например, за езду в нетрезвом виде или за взятки, «беспощадную войну» которым объявил (по крайней мере, по телевизору) сам товарищ первый секретарь.

Починка и профилактика всех служебных «полонезов», «фиатов» и братских румынских «дачий», чехословацких «шкод» и гэдээровских «вартбургов» из воеводского комитета партии происходили в небольшом автосервисе, том самом, который принадлежал слепой старушке, потому что якобы только там «предлагали» самые низкие цены, но только там оказывались в наличии запчасти, которые в те времена представляли благо не менее вожделенное, чем апельсины и бананы на Рождество.

Кроме руководящей и направляющей работы в автосервисе своей болезной бабули, Бартек Всемогущий, никогда не испытывавший ни малейшей нужды в наличности, руководил группой фарцовщиков, скупавших валюту перед входом в «Певексы»[1] и на приобретенные таким образом средства привозил тремя собственными погрузчиками бэушные тачки из «империалистической» ФРГ. При этом он проделывал очень хитрый, но вполне легальный трюк. За привозимые машины следовало платить высокую пошлину, которая исчислялась в зависимости от веса автомобиля. Тогда это было единственным методом, позволявшим начислить и взять пошлину, потому что если бы пошлину начисляли цивилизованным способом – в зависимости от цены приобретенной машины, указанной в договоре купли-продажи, – то при врожденных чертах польской ментальности, усугубленных приобретенной за годы жизни в Народной Польше изворотливостью, получилось бы так, что все поляки покупают в Западном Берлине или в ФРГ машины, цена которых не превышает тысячи марок. Независимо от того, навороченный это «мерседес»-дизель (дизель тогда был целью и мечтой, потому что бензин продавался на карточки, а дизтопливо свободно) или битый жалкий проржавевший двухдверный «ситроен», работающий на бензине. Бартек Всемогущий внимательно ознакомился с положениями таможенного права, проконсультировался за рюмкой чая со знакомым таможенником, и оба в ходе дружеской беседы обнаружили, что «автомобиль» определен в таможенных инструкциях как кузов и четыре колеса плюс запасное. Вот он за купленным автомобилем и посылал два транспортных средства: один эвакуатор и один минивэн. За рулем последнего чаще всего оказывался Антек-Остро-Стёклышко, который в течение нескольких часов в снятой заранее автомастерской, владельцем которой чаще всего был введенный в курс дела местный – в данном случае немецкого разлива – поляк, снимал с купленной машины двигатель, коробку передач и всё, что слишком много весило и тем самым повышало таможенную пошлину. Введенный в курс дела поляк получал свои пятьдесят марок и именно эту сумму вписывал в договор о «Закупке бывших в употреблении запчастей». В договоре стояла фамилия гражданина Польши, купившего эти запчасти, и, дабы не было никаких осложнений на границе в Сьвецке, покупателем кузова с четырьмя колесами (плюс одно запасное) был совсем другой человек. Изученные под водочку таможенные правила гласили, что таможенные сборы за «бывшие в употреблении запчасти» начисляются (в отличие от «бывшего в употреблении транспортного средства») от суммы, указанной в договоре об их покупке, то есть в нашем случае от пятидесяти дойчмарок.

И так всё это спокойно крутилось, к огромному удовольствию Бартека Всемогущего и еще большему удовольствию его многочисленных товарищей по партии. Их самих, их семьи и друзей он обеспечил недорогими дизель-«мерседесами» прямо из «реваншистской ФРГ – вражеского государства – члена агрессивного блока НАТО». Больше всех радовался товарищ Эдмунд, директор таможенного управления, который в застольных беседах так здорово помог Бартеку своими знаниями и опытом. На свой шестидесятый с помпой отмечаемый день рождения товарищ Эдмунд с нескрываемым душевным волнением принял от официально представлявшего свою щедрую незрячую бабулю Бартека Всемогущего необычный подарок в виде безукоризненно и элегантно отполированного черного «мерседеса» (само собой, дизеля), перетянутого красной ленточкой от багажника до фар. Товарищ директор произнес соответствующую блеску «мерседеса» блестящую благодарственную речь, а товарищ Бартломей делал вид, что тоже очень взволнован. Вот тогда-то мир и облетела весть, что Бартек на самом деле всемогущий.

Антек-Остро-Стёклышко тоже мог получить в подарок машину за свое молчание, верную службу и за быстрое снижение веса автомобилей до приемлемого уровня. Впрочем, получить он, в соответствии со своим рангом, мог хоть и дизель, но «всего лишь» «фольксваген». Антек с трудом отвертелся от этого подарка: живет рядом, можно сказать, за углом, никуда не ходит, никуда не ездит, а главное – даже дизтопливо для него было дороговато. Понятное дело, мечтал о «гольфе», но не хотел чувствовать всей этой вони польских махинаций каждый раз, когда садится в машину. Ее с избытком хватало на работе, в автосервисе.

Весной 1991 года на прогулке в тюремном дворе Антек совершенно неожиданно встретился с товарищем Бартломеем. Похудевшим, с испуганным взглядом, что называется, с поджатым хвостом. «Как вы здесь, пан директор?» – удивился и инстинктивно, как собака Павлова, поклонился годами заученным кивком. В ответ услышал пенящееся ненавистью шипение: «Этот гад Бальцерович[2] меня прикончил. Но мы с ним еще сочтемся. Пожалеет, сука, что вообще родился. Реформатор гребаный, капиталист». После этой встречи Антек весь вечер и полночи думал о превратностях жизни и пришел к выводу, что всё ж таки какая-то справедливость в этом мире есть. А остальное время до утра он думал о Мартинке.

Воспитал ее, взлелеял, довел до аттестата зрелости и, когда пришло время, собрал все свои сбережения и, как полагается, выдал девочку замуж. Единственной, самой главной для него всегда была его «маленькая Мартуся», хоть эта маленькая переросла его на голову. Антек, честно говоря, недолюбливал ее избранника – пьяницу и дармоеда, – но молчал (не ему же с ним жить, а ей), но когда тот прибил его сестренку, то брат показал высший класс мясницкого искусства. Зэки сочувствовали (надо ж так любить!), сокрушались (эх, чуток надо было постараться на психкомиссии, и верняк желтый билет вытянул бы, перекантовался бы в дурке!). Только вот Антек не захотел косить под психа и получил срок.

Для Винсента Антек-Остро-Стёклышко с первых дней в камере был «паном Антонием». Равно как и для коменданта тюрьмы и для всех без исключения; даже самые тупые надзиратели и те относились к этому заключенному с небывалым респектом. Винсент познакомился с Антонием, когда тот доматывал восьмой год срока. С самого начала, в первые недели, Антек относился к нему с настороженностью, а то и просто подозрительно, но уже месяц спустя – с доверием и даже, можно сказать, сердечно, что у Антека проявлялось, например, в том, что он мог предложить Винсенту газету с интересной статьей или чаю.

Они никогда не разговаривали об «этом деле», самом главном, переломном в его жизни, но Винсент был уверен, что пан Антоний и так всё «об этом» знает. Потому что на зоне все про всех знают всё. Там ни у кого нет права хранить в тайне или «забыть» о своих прегрешениях и преступлениях. И без разницы, молчишь ты или врёшь напропалую, строя из себя мелкого алиментщика, в то время как на самом деле ты по пьяной лавочке оборвал две жизни, сбив беременную на пешеходном переходе. Там действует другой закон – тайный и строгий закон из неписаного кодекса, у которого много есть общего с кодексом рыцарской чести, но в котором гораздо больше жестоких правил и принципов, известных части вольного мужского населения по дедовщине в армии. Основа этого кодекса – пусть неестественная, но тем не менее строго соблюдаемая иерархия и причудливый набор наказаний и поощрений. Один из законов этого кодекса – первый и основной – право знать о том, «что там было на самом деле». Когда человек проводит с тобой двадцать четыре часа в сутки в течение нескольких лет и делит с тобой эти несколько квадратных метров, один умывальник, один сортир, то стоит узнать, что, как, когда, но прежде всего – за что. Согласитесь, ведь есть разница, чем знаменит этот скромный на вид толстяк с нижних нар или этот сплошь покрытый татуировками и похожий на чахоточника агрессивный заморыш: всего лишь стырил у кого-то шмотки или участвовал в групповом изнасиловании, известный медвежатник или сидит тут потому, что ехал пьяным на велосипеде. Чаще всего это знание распространялось по тайным каналам и приходило к сидельцам еще до того, как клиент попадал в камеру. Утечки неизвестно как попадают в камеры еще до того, как новоприбывший впервые приклонит голову на новом месте, чтобы не смыкая глаз прождать бессонную ночь, до утренней побудки.

Не всегда это было хорошо. Эти утечки информации вовсе не были безобидными. Порой они приводили к трагедиям. Он помнит, как как-то раз ночную тишину прорвали звонки в коридорах. Лестницы затряслись от топота, громкие крики, беготня. На плацу зажглись прожектора. Вой тюремных сирен, в который органично вписалась сирена «Скорой помощи», въезжающей на территорию тюрьмы. Час спустя всё стихло. А утром они узнали, что днем ранее в одну из камер подселили серийного педофила. Ночью сокамерники сделали из него «щелкунчика»: положили его на пол и прыгали у него на груди. А потом спокойно сообщили дежурному, что педофил чуток неудачно упал с нар на пол – как-то так под металлический шкаф, который в свою очередь упал на него, придавил и поломал ему – как потом показала экспертиза – шесть ребер, в четырех местах пробивших ему легкие. Допрошенные по этому случаю самим комендантом, они тем не менее так и не смогли объяснить, почему «у осужденного, с которым произошел этот несчастный случай», член был обвязан бечевкой, да так сильно, что «врачи рассматривают вариант ампутации пениса». Тщательный обыск не подтвердил (что, впрочем, можно было ожидать) наличия следов веревки в камере. Неделю спустя на прогулке говорили, что сидящий в камере педофила Зютек Марцинкевич, погоняло Кондуктор, самый обычный вокзальный воришка, неразговорчивый и, как правило, спокойный, был идейным вдохновителем и организатором «падения шкафа». После всей эпопеи он «сожрал около двух метров веревки и до сих пор не высрал в целях конспирации». Нет объяснения также, почему вопреки законам физики шкаф упал как бы сам по себе. Ну упал и упал, с каким шкафом этого не случается. Может, какое-то внезапное землетрясение или краткосрочный тектонический сдвиг. А что, ведь недалеко от здания тюрьмы находятся шахты, на что обратили внимание так называемые следователи. Вот только почему в «процессе падения» шкаф пролетел аж до нар осужденного, ведь нары находились на расстоянии трех с половиной метров от шкафа? Даже у «следователей» не нашлось ответа на этот сложный вопрос. После трех лет судебных разбирательств и процессов в судах разных – в том числе и самых высоких – уровней дело закрыли «по причине отсутствия признаков преступления». У заключенного тем временем срослись все ребра, затянулись многочисленные дыры в легких, а вот член пришлось ампутировать. Вскоре после этого курьезного судебного решения по всем польским местам заключения – закрытым, открытым, полуоткрытым – лишь только ей известными путями молниеносно долетела «хорошая» новость: педофил уже отгреб по полной и его можно больше не обрабатывать.

Пан Антоний, похоже, много знал о деле Винсента. Но и Винсент, в свою очередь, не меньше знал о происхождении кликухи «Антек-Остро-Стёклышко». В ту ночь, когда он слушал долгий монолог Антония, он понял, что сказанное не просто похоже на правду, а что именно так оно и было на самом деле. Сначала он возмутился и даже разозлился (какая падла его слила), но минуту спустя почувствовал странное облегчение. Он не был настолько наивным, чтобы поверить, что сокамерники видят в нем карманника, в то же время тот факт, что так точно знают подробности, которые никоим образом не должны были выйти за стены прокуратуры, суда и кабинета начальника тюрьмы, вызывал в нем ощущение творящейся в отношении него несправедливости. С другой стороны, понимание того, что про него практически всё известно, снимало необходимость объяснять, как он тут оказался. Как говорится, нет худа без добра, а добро было в том, что камень с души свалился.

– Нашего француза какие-то кошмары изводят, – сказал в ту ночь Антек. – Да так, что того и гляди в больничку сыграет. Воспоминания терзают. И не только днем, но и ночами. И я так понимаю, еще какое-то время промучается парень. Так что пока оставим его в покое. А не так, как Максик: чуть что – сразу по морде. А ты, Бандитик, не садовник, чтобы водой поливать как грядку. Смотри, а то простудится и тогда вообще ночью спать не даст своим кашлем. А ты, Линза, нехрен на него орать как на глухого. Соображать должен – иностранец и польского крика не понимает. Подумает еще, что в польских тюрьмах одни бандюганы сидят. И бросай ты эту привычку, как шарманщик, «бонжур, бонжур, мля, бонжур»; не действует это у нас в стране, здесь человеку нужны слова покрепче. Ни к кому он не пристает, шуму от него мало, под себя не ходит, так что вони тоже нет, на пол не плюет, ничего не ломает. Короче, пусть тихо на нарах мотает свое, пусть головой трясет сколько влезет, пусть вытрясет из нее сколько надо, а потом отсидит спокойно за свой труп, тоже сколько надо. Тихо сидит, нам не мешает. Ну, что скажешь, народ? Он ведь всё равно тогда в отключке, как в другом мире. И пусть себе сидит там, потому что, видать, должен он туда, в этот свой другой мир, лазить, чтобы в этом, нашем, окончательно не свихнуться. По себе знаю. Потому от себя и говорю.

Вспыхнул огонек зажженной спички. Антек стих на мгновение, глубоко затянулся сигаретой, зашелся ненадолго хриплым кашлем, а когда пришел в себя, продолжил:

– Он ведь что, он у себя в мозгу мелет и мелет какое-то большое зерно, и я так думаю, что в его снах мельница слишком быстро у него в башке вертится и бьет его крыльями по черепушке изнутри, от уха до уха. И так ему эта мельница мозги на все стороны разбросает, что он в конце концов просыпается. А мельницу не остановишь, как машину тормозом. Мельница, она как карусель, сама должна остановиться. Вот сидит он тут как живой труп, а это значит, что у него мельница в это время останавливается – так я своим здравым умом понимаю. Но француз наш в конце концов зерно свое перемелет. С каждой его шизой оно будет всё меньше и меньше. Отвечаю. Увидите. В муку всё перемелет. А мука та у него из головы не испарится. По мозгам разойдется и будет временами доставать его, но от того зерна, что у него сейчас полчерепа занимает, он избавится. А покамест у него есть что молоть. Еще как есть. Хахаля своей бабы, да и ее – по случайности – расстрелял. На ее глазах. Ее-то он случайно задел, но всё равно смертельно вышло. Потому что она вроде как хахаля этого заслонить собою хотела и сама попала под одну пулю. Очень ему женщина эта важна была, только для себя хотел ее, и ревность ему весь ум отключила. А хуже ревности бывает только месть или фанатизм религиозный. Я во время уборки на кухне случайно подслушал, как надзиратели говорили, что он в мужика того – а тот то ли певцом, то ли композитором был – всадил два полных магазина. И что тому не только из башки, а даже из яиц сито сделал. В центре города, на парковке. Не знаю, правда – не правда с этими яйцами, руку на отсечение не дам, только всё очень с фактами сходится, и я француза в этом деле в полной мере понимаю. Моя баба – значит, моя, и здесь за свою да и за ее честь постоять приходится. А даже и с оружием в руках. Тем более что она была его венчанной. То, что венчанная и что на парковке их порешил, это я в газетах прочитал. Я тогда еще не знал, что его к нам в камеру впакуют. Вот и сообразите, что у такого сейчас в голове может делаться. Хочешь – не хочешь, а зерно это придется перемолоть. В муку. Хуже всего для него, что он такой умный и потому у него другая совесть, чем у обычного глупого бандита. Слишком большая совесть, потому что совесть у человека тем больше, чем больше он знает. Вот почему я настаиваю на том, что, как скрутят его судороги, нам надо без нервов переждать и оставить человека в покое. И ни в столовке, ни на прогулке, вообще нигде я бы про это не трепался, не то пойдет потом молва, что мы с психом водимся и что это может нам на мозги перекинуться. Может такое быть? Как думаете, народ? – спросил он шепотом.

Молчал, ждал ответа. Но ни Максик, ни Бандитик, ни Линза, ни даже не упомянутый Антеком Эвакуатор ничего по этому вопросу, да и ни по какому другому, не думали. Утомленные долгими полуночными душевными излияниями Антония, они заснули.

Антоний с этим своим «перемалыванием зерна» во многом был прав. Со временем и сны, и наступающее после них «пробуждение в состоянии трупа» случались всё реже. Иногда возвращались, но всё же бывали периоды, когда они месяцами не давали о себе знать. В тюрьме никто никогда никому, в том числе и строящему из себя Фрейда пафосному клоуну – официальному психологу, не рассказал об этих ночных видениях. Винсент относился к ним как к дополнительному, хоть не предусмотренному Уложением о наказаниях, но вполне справедливому и безусловно полагающемуся ему элементу кары, которому он отдавался с полным пониманием и покорностью. Он причинил людям огромное страдание, поэтому и сам он тоже должен пострадать. Если надо, то до конца жизни. В это он свято верил. Думы о том, что он натворил, не прекращались с погружением в сон. У него не было ни минуты отдохновения. Даже когда он засыпал.

Не было какого-то конкретного события или переживания, которые могли бы именно в эту, а не в какую-то другую ночь снова вызвать кошмарный сон и парализовать его на какое-то время после пробуждения. В местах заключения нет того, что на воле называют «событиями». Настоящее страдание от лишения свободы, по крайней мере для него, состояло как раз в том, что никаких событий не было. Их – по возможности все – целенаправленно предотвращали. А когда нет событий, то нет и переживаний. Кроме разве что тех сонных видений, которые были вызваны воспоминаниями. Если кто-то на воле думает, что его жизнь пуста, бессмысленна и безнадежна, потому что каждый день приходится делать одно и то же, начиная с чистки зубов в ванной каждое утро и кончая их же чисткой в той же самой ванной перед отходом ко сну, заполняя время «между» той же самой работой, повторением тех же самых манипуляций, хождением по той же самой дороге и встречей с теми же самыми людьми, так вот – если кто-то на самом деле думает так, то он сам себя обманывает, сам себя наказывает. По собственному желанию или по недоразумению, он не видит, что каждый новый день это новые картины, не слышит, что каждый новый день это новые звуки, не чувствует, что вдыхает новые запахи, он не обращает внимания на тот опыт, который испытывает, прикасаясь к стольким невиданным доселе предметам, и этой своей бесчувственностью наказывает себя самого, как если бы по собственному желанию взял и закрыл себя в воображаемой тюрьме без стен, решеток и охранников.

Иногда, как правило перед самым рассветом, сразу после пробуждения, чаще всего весной или летом, он вслушивался в птичий щебет, долетающий в камеру через приоткрытую форточку. Тогда он обещал себе, что когда он исполнит часть покаяния и выйдет отсюда – то ли по первой увольнительной на краткосрочное свидание[3], а то и навсегда, – он первым делом пойдет в лес и будет внимательно ко всему присматриваться по дороге, а уж потом, в лесу, перетрогает всё-всё. И деревья, и мох, и траву, песок, листья, дорожные указатели. И останется там до самого вечера, чтобы слушать, вдыхать и ощущать. И обязательно будет там один, чтобы сначала пережить всё то, о чем так тосковалось. Когда после нескольких лет отсидки ему выдали первую увольнительную, то он всё именно так и сделал.

День тогда выдался жаркий, безветренный. Тихий летний день. От ворот тюрьмы он специально шел медленно, радуясь каждому своему шагу, ошеломленный гомоном улиц пульсирующего повседневностью города, впитывая в себя все его голоса. Визг шин, плач ребенка, звуки колокола на звоннице костела, девичий смех, перестук каблучков по мостовой, хлопанье рекламных баннеров на ветру, мурлыканье кошки, музыка уличного оркестрика, цокот копыт по булыжнику от проезжающей мимо пролетки с туристами. Для вольных жителей вольного города всё это было настолько обычным, нормальным, повседневным, что ускользало от их взора и слуха. Но не от него. Временами он останавливался и внимательно вслушивался в звуки, чтобы ничто из этой полифонии не пролетело мимо его ушей, мимо его души. Он вдыхал в себя все эти обычные запахи, по которым так сильно тосковал в камере. Выхлопные газы проезжавших автомобилей, доносящийся из пекарни аромат свежей выпечки, щекочущий ноздри запах солений из рыночных рядов, жареная кукуруза, которой с лотка торговала женщина в пестром платье.

Трехчасовой поход завершился на участке семейных домиков, сразу за которыми начинался сосновый лес. Пройдя через поросший высокой травой луг, он добрался до песчаной тропки, по которой прошел метров двадцать и оказался под сенью деревьев. Он перетрогал стволы, траву, кусты. Всё как и намечал. В город вернулся уже поздним вечером, когда сгустились сумерки. Со стертыми в кровь пятками, уставший и странно одурманенный, чуть ли не завороженный всем виденным, хоть и было оно самым обыкновенным. В течение тех немногих часов на воле он пережил гораздо больше, чем в течение многих лет за решеткой.

Вот почему он никогда не связывал преследовавшие его ночные кошмары с пустотой переживаний в тюрьме. Единственная закономерность в появлении его ужасных сновидений – их четкий календарь: на протяжении всех этих лет сон возвращался как по заказу в определенные дни. Он всегда ему снился либо накануне, либо сразу после того октябрьского дня, когда он убил ее. Но не только тогда. То же самое происходило и в день ее рождения, в день очередной годовщины их свадьбы, в день их первой встречи, их первой совместной ночи или их первого и каждого последующего Рождества…

Несколько лет спустя. Рождество

Вот и сегодня, под Рождество, его разбудил тот же самый сон. С искусанным и мокрым от слюны уголком подушки во рту, он тихо сидел на краю постели и, не моргая, смотрел на ночную лампу. Несколько минут спустя конвульсии прекратились. Вскоре он задышал – медленно, ритмично и неглубоко. Важно было не наглотаться воздуха и не спровоцировать гипервентиляцию. Когда в легочных пузырьках слишком много кислорода, то в мозгу человека происходят удивительные вещи. Его «состояния отсутствия» после пробуждения в тюрьме были, скорее всего, результатом интенсивного поступления кислорода в кровь. Один раз он сразу после пробуждения потерял сознание и упал на пол, его прямо из камеры вынесли на носилках, и «Скорая помощь» отвезла его в больницу. Врач, который осмотрел его там, сразу сообразил, что его странные состояния вызваны избытком кислорода. Он ему тогда порекомендовал простой способ: приложить ко рту бумажный пакет и дышать через него. Выдыхаемый углекислый газ возвращался обратно в его легкие. Вот такой простой замкнутый цикл. С той поры он спал с бумажными пакетами, которые держал под матрасом на нарах. А Линза, этот «бонжур», приставлял к нему пакет каждый раз, как только он застывал в сидячей позе на нарах после пробуждения. Но вот уже несколько лет он научился обходиться без пакета: сам хранит свой CO_2 в легких и не слишком глубоко дышит. Впрочем, несколько пакетиков он взял на память из тюрьмы и держит их с другими артефактами того времени в запираемом на ключ ящике письменного стола.

Когда отпустили судороги в руках, он уже знал, что всё прошло. В комнате было тихо. Он никого не разбудил. Встал и на цыпочках подошел к кроватке Джуниора. Малыш сосал большой палец и спал, мерно посапывая. Винсент склонился над кроваткой и умиленно посмотрел на сына, прикрыл Джуниора одеялом, которое сползло на край кроватки, и подошел к стулу, на котором оставил свою одежду. Мимоходом взглянул на будильник на ночном столике Агнешки. Было начало седьмого. Агнес лежала ничком. На ногах у нее были доходящие до икр толстые шерстяные носки. Ее коротенькая ночнушка из черного муслина задралась вверх, оголив ягодицы и половину спины. Эти толстые лыжные носки показались ему забавным диссонансом с чуть ли не обнаженным телом и вызвали улыбку. Как только наступала зима, даже если в спальне было более чем тепло, Агнешка открывала свой «сезон ледяных ног», которые она, если они оказывались вместе в постели, с удовольствием и без предупреждения лезла к нему погреть. Он тогда вскрикивал с наигранным возмущением, а вскоре уже массировал ее маленькие ступни, разогревая их в своих руках, а бывало, что начинал согревать их своим дыханием и поцелуями. Потом они прижимались друг к другу. Иногда этим прижиманием всё и заканчивалось, иногда – нет. Потом долго разговаривали. Порой до самого утра.

Уже одетый и готовый к выходу, он тихо прошел через всю комнату и сел на краю постели Агнешки, вслушиваясь в ее равномерное дыхание. Она изменила его жизнь. Сначала внесла в нее смысл, потом придала ей новое значение, а потом родила ему Джуниора. Эта его Агнес…

* * *

Когда он получал короткие – обычно на два дня – увольнительные, им было жалко времени на сон. Агнешка приезжала на поезде в город, где находилась его тюрьма. За неделю резервировала для них место в каком-нибудь пансионате или доме туриста, но только там, где можно было снять комнату с кухней. Регистрировалась там днем или вечером за день до начала его увольнительной. Остаток дня она посвящала закупке продуктов, которыми так заполняла холодильник, что не оставалось свободного места ни на полках, ни в морозилке, меняла постель на свою, привезенную из дому, полотенца – на свои, ставила его зубную щетку в стакане на полочке под зеркалом в ванной, в шкафу развешивала его рубашки и раскладывала по полкам его свитера, брюки, нижнее белье. На кухонных полках ставила их тарелки, их кружки, их рюмки, их стаканы, их салатницы, их столовые приборы. На стол стелила их скатерть, которую гладила, если в этом месте был утюг. И все это она тащила сюда в чемодане. В том числе и вазу. Она покупала цветы, и если только это было возможным, то брала его любимые белые хризантемы. Привезенные из дома и выстеленные цветными льняными салфетками плетеные корзиночки она наполняла фруктами. Все должно было хотя бы отчасти напоминать дом. Пусть только одну ночь и два дня. Даже если этот их «дом» находился в каком-то совсем чужом доме – гостинице, съемной квартире или даже доме туриста. Утром, задолго до его выхода, она вставала у ворот тюрьмы, задирая голову, и всматриваясь в густые, как сито, проволочные сетки, приделанные к окнам камер. Если окно его камеры было видно с улицы, она, как правило, всегда видела развевающуюся на ветру тонкую ленточку. На таком расстоянии она не могла различить ее цвета, но знала, что это зеленая ленточка. Она просто не могла быть другой…

В сущности, их история и началась с обычной зеленой ленточки. Это сегодня она не просто ленточка, а символ. Завернутую в шелковый платочек, она давно носит ее – в смысле ее половину – в своей сумочке. Вторая половина – в его портмоне под фотографией ее и Джуниора. Долгое время – почти два года – этот обрывок зеленой ленточки, спрятанный в картонной коробке с его личными вещами, пролежал в затхлом подвале тюремного склада. Подвале той самой тюрьмы, в которой он сидел три последних года. В одно из очередных возвращений из увольнения для краткосрочного свидания он лишился ее: нашедший ленточку во время обыска (обычная процедура) излишне бдительный охранник решил, что она слишком длинная и что он мог воспользоваться ею «в целях нанесения такого ущерба своему здоровью, которое было бы несовместимо с жизнью». Действительно, тесемка была на девять с половиной сантиметров длиннее допущенного предписаниями какой-то там статьи тюремного кодекса. Кратко и дословно интерпретируя положения, охранник оценил и записал в «протокол обыска заключенного», что тот мог бы воспользоваться ленточкой для удушения кого-то путем затягивания ленточки на шее или для повешения себя на тюремной решетке. Правда, в протоколе он не описал это так красочно, но именно это он имел в виду. Вот почему его половина их зеленой ленточки почти два года пролежала в картонной коробке, под замком в тюремном подвале. В сущности, это была ее ленточка, но настал такой день, когда, прощаясь перед воротами тюрьмы после одной из очередных его увольнительных, она поделила ее на две части: свою стала носить в сумочке, а он свою попытался пронести в портмоне в камеру. Простая зеленая ленточка, какими обычно в магазине перевязывают подарки, дала начало их общей истории, в которой больше мелодраматического кича, чем серьезного романтического порыва, но когда они ее вспоминают, каждый раз испытывают необыкновенный душевный подъем…

Дело было в Кракове. Она ехала в битком набитом трамвае. В том же самом трамвае оказался он (во время своей третьей увольнительной): ехал на вокзал, а дальше собирался поездом добраться до Варшавы. На повороте вагон дернуло, и у нее из рук на грязный пол трамвая упали бумаги. Она кинулась собирать, он стал ей помогать. Так, присевшие на корточки и то и дело толкающие друг друга при каждом рывке трамвая, они собирали листочки. Она подняла голову, их глаза встретились, она улыбнулась ему, что-то сказала, не переставая глядеть ему в глаза, и коснулась его запястья. Потом она поспешно вытерла слезы со щек и что-то сказала ему. Из-за грохота колес и скрежета тормозов на повороте он не расслышал ее слов. Она вышла не обернувшись. Он проводил ее взглядом. Видел, как она села на скамейке под навесом остановки и закурила. Он и сегодня не знает, почему он тогда почувствовал укол хорошо ему знакомой, но уже давно, как ему казалось, покинувшей его ностальгии. Эта абсолютно чужая, только что случайно встреченная им женщина вмиг пробудила в нем что-то такое, что он с таким трудом и навсегда умертвил в себе. Может, всё из-за ее грусти? А может, из-за неожиданного прикосновения их рук? А может, потому, что ее руки напомнили ему руки его матери? Да, что-то такое было, потому что, когда он в уезжающем трамвае потерял ее из виду, его глаза стали искать ее фантом и, представляете, нашли. Он взглянул на то место, куда упали ее листки: в ложбинке ребристого настила лежала длинная зеленая ленточка, та самая, которой была перевязана стопка рассыпавшихся листков! Он наклонился, резким движением схватил за ногу стоявшего на ленточке мужчину, отпихнул его и поднял ленточку.

– Вы в своем уме?! – услышал он раздраженный возглас. – Что вы себе позволяете! Дожили, в транспорте уже нельзя без извращенцев проехать!

Отвечать на подобные замечания не было времени: он стал энергично протискиваться к выходу, на ближайшей остановке сошел и что было сил помчался по трамвайным путям назад… На лавке никого не было. Узкая мощеная улица вилась вдоль обклеенного плакатами высокого деревянного забора, начинавшегося в нескольких метрах от трамвайной остановки, и заканчивалась площадью с серым зданием. Широкая каменная лестница вела к вертушке стеклянных дверей, рядом с которыми на стене висела выпуклая красная табличка. Выхватил взглядом ключевое слово: «Университет». Вошел в просторный шумный холл, заполненный молодежью. Обошел его вдоль и поперек, внимательно всматриваясь в лица. И наконец увидел ее. Она сидела на одном из низких кресел, стоявших вдоль бетонной стены, увешанной портретами мужчин в черных тогах с горностаевыми воротниками и в чудных головных уборах. Подошел к ней, протянул зеленую ленточку и тихо сказал:

– Мы забыли поднять ее…

Она оторвала взгляд от своих бумаг, удивленно посмотрела на него и застыла на мгновение. Потом протянула руку и взяла ленточку. Молча стала разглядывать ее так, будто видела впервые, потом аккуратно счистила с нее засохшую грязь и перевязала стопку лежавших на ее коленях листков.

– Действительно, забыли, – ответила она, смотря ему прямо в глаза. – А вы, конечно, разглядели ее, подняли, свернули с намеченного пути и каким-то чудесным образом нашли меня здесь, в этой толпе, хотя я, в принципе, могла быть где-угодно, и принесли мне ее. Какую-то ленточку… Ну и зачем вы это сделали?

Действительно, зачем? Он и сам задавал себе этот вопрос, когда мчался вдоль трамвайной линии. Зачем он делает это? Что заставило? Может, он захотел еще раз увидеть ее грустную улыбку? Он не мог дать четкого ответа на этот вопрос, но – несмотря на иррациональность, а может, даже и комичность того, что он проделал, – ощутил сильное желание узнать это.

– Сам не знаю. Наверное, не хотел, чтобы всё просто так кончилось, – смутился он.

– А что, собственно, началось? – тихо спросила она и поднялась с кресла.

Не стала ждать его ответа, улыбнулась и, вручая ему свою объемистую сумку, сказала:

– Подождете меня здесь? Всего полчаса. Может, чуть больше. У меня консультация у научного руководителя. Оставляю свою сумку под вашу ответственность. Это вам как залог того, что вернусь и что вам больше не придется искать меня.

Она застегнула жакет своего пепельного костюма на все пуговицы, поправила юбку, откинула рукой прядь волос со лба и направилась к лифту. Сделав несколько шагов, она остановилась, вернулась, протянула руку и сказала:

– Меня зовут Агнешка…

Сначала он полчаса сидел с ее сумкой как с каким-то сокровищем, к которому его приставили сторожем, потом, когда давно уже прошли обещанные полчаса, с этой сумкой, но теперь уже висевшей через плечо, он прохаживался по холлу, внимательно рассматривая висевшие на стене портреты. В конце концов, ощутив растущую нервозность, которая – несмотря на столько лет, проведенных в камере, – всегда появлялась, когда ему приходилось тупо ждать и ничего не делать, зашел в туалет в самом конце одного из коридоров, лучами отходящих от холла. На подоконнике серого от табачного дыма и едко смердящего мочой помещения он заметил наверняка забытую кем-то здесь помятую и зачитанную книгу. На замусоленной обложке он прочел: «Человек и мир в поэзии древних греков и римлян». «Бывают же в жизни совпадения!» – подумал он и вспомнил, как во время его первого года обучения в Нанте один классический филолог из Парижа мучил их поэзией греков и римлян. Он постоял в туалете, подождал, не придет ли кто за книгой, а когда убедился, что греки и римляне здесь никого не интересуют, взял книгу и вернулся на кресло в холле.

– Вы совершенно мною не интересуетесь! Ну нисколечко… – вдруг услышал он. Она присела перед его креслом и улыбнулась. – Вы только подумайте! Я должна была вернуться через полчаса, вернулась через два, а он даже не пошевелился! Сидит на том же месте и читает как ни в чем не бывало. А вдруг со мною что случилось? А вдруг меня разбил паралич, инсульт или инфаркт? Или еще что похуже, например, снова потеряла ленточку, что тогда? Что бы вы тогда сделали? Ну ладно, а теперь серьезно. Этот мой научный руководитель такой говорун. Никак не могла удрать из его кабинета, а ведь очень – верьте мне – хотела. Даже соскучилась по вас. Пусть немножко, но соскучилась. Понимаете, этот мой профессор – человек старой закалки, наверное еще довоенной. Никогда бы мне не простил, если бы я намекнула ему на время… А вы мне простите, а? Простите? Очень, очень извиняюсь. Хочу загладить свою вину – приглашаю вас на кофе. Здесь за углом есть маленькая кафешка, может, не самая видная, но кофе там отличный. Проверено. Ну что, уговорила? Согласны? А так, вообще, чем вы занимались всё это время, кроме охраны моей сумки? Ах, да я вижу, что вы время даром не теряли, записались на учебу, уже готовитесь к первому экзамену! – взяла книгу с его колен. – Интересно, а на какой факультет? Ах, вот что у вас! Ну тогда понятно. Классическая филология, греческий, латынь. К тому же поэзия! Как же я сразу не поняла! Ведь ни на физика, ни на химика и даже на юриста вы не похожи. У вас взгляд гуманитария. Точно! – вынесла она вердикт, не дав ему открыть рот…

А ему и не надо было… Он вслушивался в журчание потока ее слов, и на душе становилось легче. Ему казалось, что ее глаза стали больше и ярче, прядки волос упали на лоб, щеки зарделись. Из-под расстегнутого жакета виднелась белая шелковая блузка. Она так близко присела к нему, что во время ее жестикуляции их колени соприкоснулись. Он ощутил запах ее парфюма, заметил блеск ее губ.

– И к тому же у вас красивые глаза. Честно…

Он ощутил внезапно накатившую волну нежности. Редко и только когда к нему в тюрьму приезжала мама и сестры, с ним происходило нечто похожее. Он наклонился пониже и сделал вид, что рассматривает текст. А глаза прикрыл. Когда волна схлынула, он, стараясь сохранить обычный тон и остаться в рамках легкого флирта, произнес наигранно веселым голосом:

– Основное время ушло, естественно, на охрану вашей сумочки. Но когда вы всё не возвращались и не возвращались, то я от нечего делать стал рассматривать портреты на стене. Вон те, за спиной. Я даже запомнил, как звали вашего ректора в восьмидесятом году, когда я впервые приехал в Польшу, – улыбнулся и встал с кресла.

– Я тоже знаю, потому что у меня та же фамилия. Точно та же. Буква в букву. Потому что этот ректор – дедушка моего бывшего мужа. Хорошим был ректором и хорошим человеком. Хоть и коммунист. Полная противоположность его внука, который, к сожалению, лишь для вида был образцовым либералом, а сам в глубине души держиморда почище Сталина…

Кафе действительно выглядело мрачновато. Но для него это сейчас не имело ни малейшего значения. Если бы она привела его в парк на скамейку и они пили бы из одного пластикового стакана кофеобразную бурду, что принесли с собой в термосе, ему всё равно было бы хорошо. Ему хотелось быть с ней рядом и слышать ее голос. Только это было важным. Что же касается мрачности – ему нравились такие «мрачные» места. Колченогие квадратные столики на металлических ножках из проржавевших трубок, обтянутые дерматином стулья. Свисающие с потолка остатки новогоднего серпантина, хотя была уже середина мая, пирамида подносов с грязной посудой у окна, голоса из мойки. Только запах был совсем другим: пахло не солянкой, а настоящим кофе…

Когда в начале восьмидесятых, подгоняемый своим «солидарностным воодушевлением», он приезжал в Польшу, а потом – в связи с учебой – надолго перебрался в Краков, он очень любил бывать в польских столовых, именно столовых. У него хватило бы средств и на хороший ресторан. Даже у него, бедного студента из французской провинции. Достаточно было продать с рук несколько франков перед валютным магазином, чтобы наесться и напиться в престижном ресторане «У Вежинка» за дубовым столом, покрытым белоснежной накрахмаленной скатертью. Но знакомиться с Польшей с перспективы ресторанного столика казалось ему абсурдным. Наверняка это была бы не настоящая Польша. Впрочем, пару раз он там был, но и одного раза ему хватило, чтобы заметить: большинство посетителей – это иностранцы, проститутки и госбезопасность. Второе посещение только подтвердило правильность первого впечатления. А вот в столовую он впервые попал в Гданьске, во время августовских забастовок. Под бигос и его любимые «ленивые» с корицей и сахаром или под фасоль по-бретонски он узнавал от польских студентов, что творится за воротами судоверфи, что сделает или чего не сделает Валенса, приедут ли русские танки наводить порядок, а если приедут, то когда. Он попал именно в эту, а не в другую столовую, потому что ему сказали, что именно сюда приходят рабочие с судоверфи. Прямо с забастовки. В рабочих робах, с касками на голове и с самой последней информацией на устах. Несмотря, казалось бы, на плотные кордоны милиции вокруг судоверфи, они какими-то только им ведомыми путями выходили с территории верфи и так же незаметно возвращались. И в том, что они говорили, была вся правда. Поэтому он бывал именно в этой, а не в какой-то другой столовой так часто, как только можно.

Оказался он там и в воскресенье около полудня, 13 декабря 1981 года. В начале декабря он прилетел в Варшаву. Объездил на поезде всю Польшу – Катовице, Краков, Познань, Торунь, Ольштын, Гданьск. И каждый вечер, если только удавалось купить билет, шел в театр. В воскресенье, 13 декабря, собирался на премьеру в Музыкальный театр в Гдыне. В субботу поздним вечером добрался до вокзала в Гданьске и оттуда – поездом до Гдыни. Свободных мест в гостиницах не оказалось, и тогда добрые люди послали его – наверняка с мешком денег богатенького иностранца с Запада – в дорогущий интуристовский «Гранд-отель» в Сопоте. Потому что, как они говорили, если есть места, то только там. До Сопота он добрался на такси за час до полуночи. Официально в отеле «все места были заняты, но, может быть, постараемся что-нибудь для вас сделать» – услышал он от молодого сотрудника ресепшен. Подал паспорт с торчащей из него банкнотой. Сотрудник взял паспорт, удалился на мгновение в боковой коридорчик и тут же появился с ключом от номера на пятом этаже. Он бросил рюкзак на кровать и быстро спустился в ресторан. В заполненном густым табачным туманом барном зале перед входом в ресторан царило оживление, чтобы не сказать сутолока. Стоящие группками или сидящие мужчины в расстегнутых пиджаках или в белых сорочках с засученными рукавами громко переговаривались, бурно жестикулировали. Он протиснулся к барной стойке и онемел. Он увидел Мазовецкого[4], который курил и разговаривал с каким-то усатым высоким плечистым мужчиной. Точно Мазовецкий, никаких сомнений! Только он в Польше выглядел так, будто носил в себе все страдания и боль всех поляков. В глубине бара, у входа в ресторан, в окружении группы мужчин с рюмками водки стоял улыбающийся Куронь[5]. Он узнал Куроня и Мазовецкого, их лица и голоса были известны ему по телепередачам. Они были для него героями той самой легенды, которая позвала его в Польшу. Представляете: спускается в бар, чтобы выпить чаю, и встречает их обоих! Он встал поближе к Куроню, изо всех сил стараясь понять, что тот говорит. Он помнит, что официант принес на пластмассовом подносе водку в больших хрустальных рюмках, что и ему тоже подал и что в этот самый момент в баре зажегся большой свет, послышался топот толпы и крик мужчины. Из крика можно было вычленить лишь: «военное положение», «генерал Ярузельский[6]», «интернирование», «просим не оказывать сопротивления». Всё произошло так неожиданно, что он ничего не понял. Воцарилась гробовая тишина, и сразу же рядом с Куронем появились четыре милиционера. Один из них стал махать ему перед носом каким-то белым листком и что-то нервно кричать. Куронь спокойно взял листок, прочел его, потом подошел к Мазовецкому и что-то шепнул на ухо. Мазовецкий тут же взял лежавший на высоком барном табурете пиджак, и они с Куронем, сопровождаемые эскортом милиционеров с дубинками, проследовали к выходу, ведущему к гостиничному холлу. Он никогда не забудет этой картины. Мазовецкий с высоко поднятой головой и этим своим взглядом, полным боли и сострадания, а рядом, плечом к плечу – Куронь, хоть и молчащий, но с таким блеском в глазах, будто хотел сказать: «Врешь, не возьмешь!»

Так же близко, на расстоянии вытянутой руки, он окажется с Куронем еще только раз в жизни, в мае восемьдесят девятого. Кафе называлось «Сюрприз» и находилось на площади Конституции в Варшаве, в доме номер шесть, на углу улицы Пенькной, в аркадах. Именно там, в центре города, расположился избирательный штаб варшавского комитета «Солидарности» перед первыми, частично свободными выборами в так называемый контрактный сейм пока еще Польской Народной Республики. До того как коммунисты отдали «Солидарности» это заведение, сюда приходили фарцовщики, билетные спекулянты, таксисты и проститутки из столичного района Центр. Часто туда наведывалась милиция, когда надо было вмешаться в кулачную разборку посетителей. Может, власти Варшавы специально выбрали заведение с такой пьянчужно-проститутско-бандитской славой, чтобы выделить его «Солидарности»?

Он чувствовал, что в жизни ПНР грядет что-то необычное, какой-то великий момент. Те выборы, о которых договорились за круглым столом и которые были свободными лишь на тридцать пять процентов, сулили большие изменения. Даже то, что ПОРП и ее приспешники получили гарантированных «всего лишь» шестьдесят пять процентов мест в сейме, уже было своеобразной победой оппозиции, сломавшей старый шаблон, согласно которому коммунисты имели всё, все сто процентов. Но самое интересное состояло в том, что борьба за оставшуюся часть мест в сейме и сто мест в сенате была открытой и демократичной. Если не считать телевидение, радио и те газеты, которые оставались в руках «красных», то можно было свободно говорить и писать – да хоть бы в листовках – всё что хочется. Он тогда испытал душевный подъем, а Пати даже еще больший. В этой битве за свободные места в парламенте Краков представлялся им слишком флегматичным, слишком каким-то правильным, слишком консервативным, без полета мысли. Так что в свободные от работы субботы и воскресенья они ездили в Варшаву, где с друзьями и знакомыми раздавали листовки перед костелами, участвовали в собраниях, организованных гражданскими комитетами, или просто слонялись по студенческим клубам, слушали, что народ говорит, и дышали пьянящим воздухом свободы.

Были они в Варшаве и в субботу, 27 мая. Кто-то сказал им, что в «Сюрпризе» на углу улицы Пенькной и площади Конституции будут сплошные сюрпризы, потому что туда приходит не только вся Варшава, но и весь мир. Однажды туда пришел Збигнев Бжезинский, был там и его любимый Ив Монтан. Да и вообще «Сюрприз» задавал избирательной кампании «правильный тон».

Когда они пришли в кафе, внутри уже всё кипело. На фоне избирательных плакатов перед микрофонами сидел… Стиви Уандер! Вот уж сюрприз так сюрприз. Они знали, что певец в Варшаве и что будет его концерт на Стадионе Десятилетия, но о встрече с ним здесь они даже мечтать не могли. Пати схватила его за руку и стала судорожно пожимать. В черных солнцезащитных очках, со значком «Солидарности» на лацкане пиджака, он сначала заявил о своей поддержке свободы, Валенсы[7] и «Солидарности», а потом запел. Рядом с ним в белой рубашке с коротким рукавом сидел улыбающийся Яцек Куронь и пел вместе со всем залом. И это был второй раз, когда он оказался близко с Куронем. Тут же вернулись воспоминания о морозной декабрьской ночи в сопотском «Гранд-отеле»…

После того как увели Куроня и Мазовецкого, в зал вбежали милиционеры. Тех, кто сопротивлялся, били дубинками, заламывали им руки, надевали наручники и выводили из зала. К нему подошел рослый мужчина (глубокий шрам на щеке, запах водочного перегара и чеснока) в коричневой куртке с меховым воротником и потребовал предъявить документы. Вел себя агрессивно: кричал, грозил арестом за отсутствие документов. Ни один из гостиничных лифтов не работал, пришлось по лестнице идти наверх, в номер. На каждом этаже при входе в коридор стояли милиционеры в касках и с дубинками. В номере незваный гость сначала долго изучал его французский паспорт, а потом еще дольше писал в своем черном блокноте. Вышел, можно сказать, тихо (если не считать грохота закрытой за собой двери), не проронив ни слова.

После получаса сидения в номере и безрезультатных попыток дозвониться до ресепшен пришлось спуститься вниз, по лестнице, лифты всё еще не работали. Барный зал был пуст. В холле около ресепшен крутилось несколько милиционеров. Взволнованный администратор объяснил ему, что в Польше в полночь было введено «военное положение» и что телефоны в гостинице, как и во всей Польше, не работают. Сказал ему также, что «красные собаки только что забрали в их гостинице всех самых главных из «Солидарности», вместе с Куронем, Мазовецким и Рулевским[8]». Кроме того, оказалось, что до шести часов утра никто не имеет права покидать гостиницу под страхом ареста. До сих пор не может забыть то парализующее, до той поры неизвестное ему чувство бессильного бешенства. Из окна гостиницы он видел парк и ближайшую улицу. Везде стояли милицейские фургоны с синими мигалками, а на газоне между деревьев, в саду перед гостиницей стояла БМП. Утром он включил телевизор и увидел на экране Ярузельского в генеральском мундире, делающего какие-то ужасные заявления и не скупящегося на угрозы. Те же самые угрозы доносились до него из специально поставленного на ресепшен радио, когда он покидал отель.

Ведомый каким-то иррациональным убеждением, что только там он поймет, что всё-таки произошло минувшей ночью в Польше, он взял в Сопоте такси и поехал в ту самую столовую недалеко от судоверфи. Он не знал точного адреса, но таксист по его рассказу о рабочих судоверфи в касках четко определил, какую столовку тот имел в виду. Несмотря на воскресенье и «военное положение», значение которого он пока не до конца понимал, столовая была открыта. Когда он вошел туда, кто-то быстро закрыл за ним дверь на ключ. За уставленными один к одному буквой «П» столиками сидели милиционеры. Там и сям на подносах среди грязных тарелок лежали белые милицейские жезлы и шлемы. Молодой офицер с несколькими звездочками на шапке, ничего не говоря, забрал его паспорт и приступил к допросу. Вел себя нагло, грубо и все время говорил на повышенных тонах. Он помнит, что специально отвечал только по-французски и постоянно, как шарманка, повторял одну лишь фразу: «Я вас не понимаю, я не обязан отвечать на ваши вопросы, прошу соединить меня с французским посольством в Варшаве». После получаса таких разговоров он узнал, что «в собственных интересах» должен как можно скорее покинуть ПНР, лучше всего в течение ближайших двадцати четырех часов. Ему вручили командировочное удостоверение, дающее право проезда поездом до Варшавы, и приказали немедленно покинуть столовую.

В Варшаву он прибыл поздним вечером. В десять вечера начинается комендантский час. Вял такси, поехал в аэропорт. У него на руках был авиабилет с фиксированной датой возвращения – 29 декабря. Он надеялся, что в аэропорте Окенче ему удастся сдвинуть дату вылета. Ему уже хотелось поскорее вернуться домой, во Францию. Такси доехало до стоявшего поперек улицы танка и уложенной в несколько рядов колючки. Рядом с танком солдаты грелись у переносной печки. На отшибе, перед колючкой стоял видавший виды автобус. В аэропорт можно было доехать только на нем и только тем, у кого на руках были авиабилеты. Ему повезло. Молодой солдатик не сообразил, где в билете стояла дата вылета, и пропустил его. Два часа пришлось мерзнуть в автобусе с другими иностранцами в ожидании, как им сказали, остальных пассажиров. В опустевшем аэропорте царила странная для этого места тишина. Повсюду были вооруженные солдаты и милиционеры. В бюро Air France он попросил дать ему позвонить домой, маме. Он понимал, что она волнуется. После многих телефонных разговоров ему удалось сменить резервацию билета. На следующий день ранним утром ему предстояло лететь с British Airways в Лондон, а оттуда – в Париж. В связи с возникшей ситуацией все западные авиакомпании с невиданной доселе солидарностью решили не отягощать пассажиров, желающих раньше срока покинуть Польшу, сборами, связанными со сменой даты вылета.

Дело шло к полуночи. С посадочным талоном и специальным документом его послали к дежурному офицеру. На военном газике его отвезли в маленький отель (кажется, назывался «Луна» или как-то так) рядом с аэропортом. Около четырех утра его разбудил страшный шум. В первое мгновение он подумал, что это выстрелы. Помнит, как вскочил с постели и подбежал к окну. Минуту спустя те же самые звуки раздались снова, только как будто с более далекого расстояния. Группа солдат шла по коридору и прикладами стучала в двери гостиничных номеров – так теперь будили пассажиров, отлетающих утренними самолетами. До сих пор он помнит страх, вызванный этой гостиничной услугой…

* * *

– Здесь лишь один только минус – очень уж суетное место, – вывел его из задумчивости ее голос. – Зато очень близко, это раз, и два – вы сами сейчас убедитесь, кофе здесь чудесный. Если вам здесь не очень, мы можем пойти еще куда-нибудь…

– Да что вы, совсем напротив, – прервал он ее, испугавшись. – Мне это место напомнило один бар, а вернее, одну столовую, и поэтому я немножко замечтался. Не думайте ничего плохого и простите, если что.

– Интересно, может, расскажете, что это за место? Конечно, если это не слишком личное.

Он рассказал ей о столовой в Гданьске, о том, как он неожиданно встретил введение военного положения вместе с Мазовецким и Куронем 13 декабря в «Гранд-отеле» в Сопоте, о том, с какими трудностями пришлось столкнуться, чтобы выехать тогда из Польши в понедельник утром, 14 декабря, а еще о своей депрессии и грусти, когда по возвращении в Нант он отслеживал по телевизору, газетам и по радио события в Польше. Добавил, что никак не мог смириться с тем, что там происходило и происходит. Рассказал ей, как с группой единомышленников из Нанта, не смирившихся с тем, что творилось в Польше, он регулярно ездил в Париж протестовать с флагами «Солидарности» перед польским посольством, слал петиции французским политикам, призывая их оказать давление на польский режим с тем, чтобы тот освободил интернированных; как организовывал сбор средств, которые потом тайно перевозились в Польшу и вручались семьям интернированных, и еще о том, как под конец марта восемьдесят второго года он отправился в Дюнкерк и на собранные студентами деньги купил там ксерокс, который капитан судна, отец одного из его приятелей, принял на борт и доставил в Цещин, где лишь ему одному известными путями передал аппарат людям из «Солидарности».

Она внимательно слушала его, не прерывая рассказа. А когда он закончил, тихо сказала:

– Вы для моей страны сделали гораздо больше, чем большинство из нас, поляков. Признаюсь, вы меня растрогали своим рассказом. Но так неудачно из вашего повествования получается, что я, к сожалению, была – во всяком случае, официально, хоть и совершенно неосознанно, поскольку была тогда ребенком, – на совершенно противоположной стороне баррикады. Мой отец был партаппаратчиком, хоть и не по убеждению, как мой бывший тесть. Возможно, вам это трудно понять, но у нас были люди, как, например, мой тесть, свято верившие в систему. В том, что мой отец просто конъюнктурщик, я убедилась в июне восемьдесят девятого года, когда Польша стала как бы наполовину свободной. И мой папаша, забыв всю свою коммунистическую биографию, вдруг воспылал совершенно непонятной для меня и моих сестер, а еще более – для моей бедной матери горячей любовью к Валенсе, хотя еще год назад собирался меня отлучить от семьи и вычеркнуть из завещания, когда я на первом курсе записалась в НСС. Вы хоть знаете, что такое НСС? Наверняка не знаете. Независимый Союз Студентов, такое студенческое движение, вроде того, что у вас было в Нанте, когда вы покупали ксерокс.

Достала из сумки сигареты и с улыбкой продолжила:

– Видите, как хорошо вышло, что я именно сюда привела вас в благодарность за охрану моей сумки. В противном случае я никогда бы и не узнала о столовой в Гданьске. У меня тоже слабость к заведениям такого рода. В Кракове, если вы пока не знаете, лучшее из них, еще со времен социализма, – бар «Под Филярками» на Старовисльной улице, практически в центре. Там дадут самый лучший и дешевый в городе грибной суп. Когда мне было лень готовить, я шла туда с судками и брала у них целые обеды. Мой бывший муж ни за что бы не вычислил, что это не я готовила. А у вас во Франции тоже есть такие бары-столовые?

– Есть, но не такие замечательные, как у нас в Польше.

– У нас в Польше?! Вы, значит, поляк? – удивилась она.

– Я знаю, что говорю с акцентом, но разве это что-нибудь значит? До конца жизни я буду говорить с акцентом. У всех иностранцев, впервые столкнувшихся с Польшей в зрелом возрасте, есть акцент. Слишком поздно я заговорил по-польски. Мозг можно обмануть, а голосовые связки с какого-то момента уже нет. Особенно те, что омывались французским вином, – хитро улыбнулся он. – Я живу в Польше вот уже – минуточку, посчитаю – вот уже шестнадцать лет. Что с того, что я родился во Франции, провел там свое детство и, скажем так, молодость, если я ощущаю себя поляком? Ведь именно здесь я пережил все самые светлые и самые мрачные моменты моей жизни.

– Какой еще акцент? По мне, так вы говорите просто гениально. Честное слово. Я не хотела вас обидеть. Вы в своей речи используете такие слова, которые рядовой поляк, и родившийся и учившийся тут, давно уже забыл. Ну а что касается легкого французского флера, так это только плюс вашей речи. Попробую угадать: вы ведь, наверное, работаете переводчиком в посольстве или журналистом, так? Во всяком случае, с польским языком вы имеете дело ежедневно, так?

– Факт, ежедневно. Впрочем, не сказал бы, что с речью людей особо образованных, хотя говорят они о делах очень важных.

Ее дальнейшие расспросы он ловко перенаправил на свою давнишнюю работу в театре; сказал, что режиссирует киноэтюды, снимаемые по его же собственным сценариям, что некоторые из них были награждены призами на фестивалях и что, когда у нее рассыпались листочки в трамвае, он ехал как раз на вокзал, откуда собирался поехать в Варшаву на встречу с продюсером, который сейчас наверняка оборвал все телефоны и места себе не находит. Но теперь это абсолютно неважно. Потому что, как она прекрасно заметила, он «свернул с намеченного пути». Ради нее. А что касается польского языка, то он постоянно совершенствует свои знания. Вот, например, совсем недавно он уже второй раз прочитал «Куклу» Болеслава Пруса. На сей раз практически без словаря. Книга его просто очаровала («„Кукла” – лучшая из всех польских книг» – так и сказал). Он думает, что если бы Прус родился во Франции, то был бы Прустом и его знали бы все. Это что касается польского, но и родной язык он тоже не забывает. Он рассказал, как, оставаясь в Польше, он окончил заочный лингвистический институт во Франции. Это было трудно, но оказалось очень полезным для дальнейшей жизни. За что он безмерно благодарен судьбе. Теперь у него есть не только прекрасно полиграфически исполненный французский диплом, но главное – право преподавать французский и английский в любой стране мира. Что он иногда и делает, хотя каждое такое преподавание с возвращением к настоящему французскому и выученному английскому отвлекает его от польского. А в последнее время на преподавание у него уходит по нескольку часов каждый день.

– Не повезло вашей жене: никогда вас нет дома… Впрочем, если вообще найдется женщина, которая согласится на такое…

Он порывисто потянулся к сигаретам, что лежали рядом с чашкой кофе. Закурил и тут же ощутил сильнейшее головокружение.

Последний раз он курил больше четырех лет назад, когда первого ноября рано утром в камере нашли повешенного Антония. Тогда у него тоже закружилась голова. Из газет и книг, которые он собирал, Антоний соорудил себе высокий – почти на метр – эшафот. Залез на него, привязал к решетке порезанную на лоскуты и смоченную в воде простыню и спихнул ногой книги, на которых стоял. А чтобы никого не разбудить криком или хрипом, залепил себе рот пластырем. Как в жизни никому не хотел мешать своим существованием, так и минуту ухода из нее досконально продумал: не хотел будить людей. И не разбудил. На своей шконке оставил записку. Собственноручно написанную и собственноручно подписанную. Чтобы не затевали следствия. Это было скорее завещание в нескольких фразах, чем прощальное письмо, которое, как правило, пишут самоубийцы. Все заработанные за время своей многолетней отсидки в общем-то немалые деньги, а также полученный от родителей в наследство участок он передает церкви, на кладбище которой была похоронена его убитая сестра. Просил позаботиться о ее могилке. А еще он писал, что «если можно сделать исключение – ведь он сам себя порешил, что по всем законам божеским является тяжким грехом, – то он просил бы святого отца заступиться за него перед Господом Богом, а потом, если Господь Бог позволит, похоронить его рядом с Мартинкой, а уж на Страшном суде он Господу все сам расскажет и все объяснит». Все в таких подробностях он знает потому, что письмо было адресовано лично ему, так что начальник тюрьмы сначала был вынужден просить его прочитать письмо в присутствии прокурора и своего заместителя.

– Я не хотела задеть вас. Простите, пожалуйста. Я иногда бываю так невоздержана на язык. Вы так побледнели. Вам что, плохо? – встревожилась она.

– Моя жена умерла. Много лет назад, – вдруг сказал он тихо без всякой, казалось, связи с заданным ею вопросом, помолчал и добавил: в октябре.

Он до сих пор не может понять, что заставило его так подло соврать. Он ведь не собирался разжалобить ее. Точно. Потому что тогда это открыло бы путь бесконечному коварству. Он ведь мог просто проигнорировать ее замечание. Никто его не тянул за язык, не заставлял ни врать, ни как на духу исповедоваться. Но когда в воздухе повисли слова «моя жена умерла», он так удивился, как будто эти слова произнес не он, а кто-то другой, сидящий рядом. Вопреки его воле, но его устами. Убить свою жену, а потом произнести вызывающие у любого человека сочувствие слова «моя жена умерла» и добавить для подтверждения истинности своих слов бессмысленное и не имеющее ни малейшего значения «в октябре»! До такого не додумался бы и сам Достоевский, если бы ему пришлось еще раз описывать приемы Родиона Раскольникова. Старуха-процентщица «умерла вчера вечером в своей квартире», сказал бы спокойно Раскольников Разумихину, хотя на самом деле вчера вечером он размозжил ей голову топором.

Он почувствовал ее ладонь на своей руке. Не отдернул руку, хотя знал, что она заметит его дрожь.

– Мне жаль, что своим идиотским замечанием о вашей жене я так глупо влезла в вашу жизнь. Я не могла предположить…

– Побледнел? Это вам показалось, – попытался отговориться он, не давая ей закончить фразу. Он любой ценой хотел сменить тему разговора. – Просто я не должен курить. Всегда, если я долго не курю, то на первой же затяжке ощущаю головокружение. С вами так бывает?

– Да. Разумеется. У меня начинает кружиться голова, когда я закуриваю сигарету покрепче сразу после сна, перед первым утренним кофе. А ночь без сигареты – это совсем не так долго, – улыбнулась она. – Потому что я очень поздно ложусь спать и рано встаю. Поэтому утром я курю не те сигареты, что вечером. Вечером могут быть даже красные крепкие «мальборо». Утром после одной такой я была бы как под наркотиком.

Тема его жены в тот день больше не всплывала в их разговоре. И она, и он старательно обходили все моменты, которые могли бы задеть что-то очень личное. В кафе они просидели до вечера. На третьем часу их сидения улыбающаяся официантка в условно белом переднике уже приносила очередные чашки кофе, не дожидаясь заказа. Он рассказывал ей о своей работе над сценариями, о трудностях перевода слов и предложений в ситуации, события, сцены и в конце концов – в образы. О своем бесконечном восхищении гением Чехова, который как никто другой в литературе так писал свои пьесы, что их переложение в «театральные истории» происходит как бы само собой. Он знает, о чем говорит, потому что в рамках эксперимента он адаптировал и поставил Чехова с теми, кто не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Чехов. Да что там Чехов: они не знали даже, что означает слово «пьеса», а Россия ассоциировалась у них исключительно с мафией. Она рассказывала ему, что она всего лишь «потребитель» того, что люди ставят или снимают, и что не хочет даже думать, что «за той магией», которая течет с экрана или со сцены, стоит «тяжелый труд». Без кино, театра она не смогла бы жить. Кино, театр и книги помогли ей пусть немного, но заполнить пустоту, когда она думала, что никто на свете так не одинок, как она. Это ничего, что она не знает, по каким таким тайным тропам совершается переход от обычного сухого текста к переживаниям, чувствам, которые она испытывает в кино или в театре, она уважает тех, кто может эту дорогу сначала наметить, а потом и пройти, и считает их «чернокнижниками». Когда он спросил ее об учебе, она рассказала о своей причуде «на старости лет», как она это назвала. По настоянию родителей она давно уже отучилась и получила диплом по экономике, которую искренне ненавидела, а теперь вот заочно воплощает в жизнь свою мечту еще со школы – заканчивает философский факультет. В ее так называемой профессиональной жизни эта философия ей ничуть не пригодится, потому что философствование при калькуляции проектов скорее мешает, чем помогает. Но в обычной жизни философия очень полезна, причем не только философия стоиков, хитро добавила она. Сейчас она заканчивает работу над магистерской – сегодня у нее была последняя встреча с научным руководителем перед защитой – о том, как самоубийство трактуется в разных течениях философии. После этого сообщения он настойчиво стал вытягивать из нее всё, что она знает на эту тему. Дело дошло до того, что она осеклась и с наигранной претензией в голосе заметила:

– Боже мой, что за день! Встретила сегодня двух мужчин, и каждый хочет говорить со мной только о самоубийствах. Сначала – мой профессор, а теперь вы. У меня есть несколько книг на эту тему, могу дать почитать. Хотите?

Когда она взглянула на часы, он забеспокоился. В других жизненных обстоятельствах он обязательно предложил бы ей встретиться вновь, а сейчас в этом направлении идти было бессмысленно. Для встречи нужна увольнительная на краткосрочное свидание, а когда он получит ее – неизвестно. В этом деле не было никаких правил. Даже если он подаст прошение на имя начальника тюрьмы, то уверенности, что получит согласие, у него не было. Пауза затянулась, и тогда она сказала то, что поначалу испугало его:

– Если хотите, могу подбросить вам эти книги… Прекрасный предлог встретиться снова…

Потом она написала свой номер телефона на салфетке и положила ее рядом с чашкой. Он пообещал позвонить. Сам не знает, что им двигало в тот момент, но на блокнотном листке он написал свою настоящую фамилию и реальный адрес. Адрес тюрьмы. Она смотрела на листок, а он на нее – напряженно и беспокойно. Все ведь было так давно, быльем поросло, а он до сих пор каждый раз, когда приходилось кому-нибудь представляться, называл не свою фамилию и не свое имя. Пусть и французское, но все равно не свое. Потому что его фамилия и имя были настолько в свое время растиражированы СМИ, что он каждый раз пугался человеческой памяти. А вот ей он не соврал, написал настоящее имя и настоящую фамилию. Она прочитала и ничего не сказала, не изменилась в лице, видимо, его фамилия не вызвала у нее никаких ассоциаций. И в отношении адреса она тоже не сообразила. Он даже пожалел, что так раскрылся, но понял, что соврать ей не смог бы. Из кафе они вышли, когда на улице было уже совсем темно. До трамвая они шли молча.

– Хорошо, что я тогда не подняла зеленую ленточку, – сказала она на прощание и поцеловала его в щеку.

Был одиннадцатый час ночи. Он мог вернуться из увольнения на день раньше – это его дело, – но не в столь поздний час, после отбоя. Так что пришлось как-то перекантоваться этой ночью. Пошел на вокзал, а оттуда – в старый город. В киоске купил газеты. В подвальчике кабаре «Под баранами» шел концерт. Незамеченный, он спустился вниз, сел на барный табурет и оставался там до самого закрытия. Ночью пошел по улицам Казимежа[9]. Когда стало светать и на линию вышел первый трамвай, он в качестве единственного пассажира подъехал к тому месту, где раньше была та самая парковка. Впервые за пятнадцать лет, если не считать того раза, когда его привезли на следственный эксперимент, он по собственной воле вернулся на это место. Сегодня он, как ему показалось, был к этому готов. Но все равно по пути от трамвайной остановки до места, которое всегда всплывало в его ночных кошмарах, он то и дело останавливался, возвращался, а потом снова продолжал свой путь. А когда вдали показались кроны деревьев, росших с одной стороны парковки, он побежал что есть сил, спотыкаясь о разбитые бетонные плиты тротуара. Он дошел до деревьев и остановился у высокой ограды из металлической сетки. Парковки больше не было! За ограждением стояли два экскаватора, а вдали виднелся слегка выступающий над поверхностью грунта бетонный фундамент с торчащей из него арматурой. Ограда доходила до той самой улицы, по которой в тот злополучный вечер он подъехал к стоянке. Он припал лицом к металлической сетке и пытался найти то место, с которого направился к машине барда. Он так и не смог вспомнить, когда впервые назвал барда «бардом». Во время первых творческих встреч обращался к нему по фамилии и на «пан». Никогда не произносил его имени, даже тогда, когда все уже перезнакомились и прошло приличное время и все обращались друг к другу по имени. Он так и не смог определить, где же было то место. Помнит лишь, что свою белую машину бард поставил рядом с раскидистым кленом, вокруг которого росли маленькие елочки. Как найдешь это место, если сейчас там больше нет деревьев? Он обошел весь участок вдоль изгороди, и больше всего его удивило то, что ничего особенно драматичного он так и не почувствовал. Не так он представлял себе свою встречу с этим местом. Время постаралось, стерло все следы. Выкорчевало кусты, вырубило деревья, обнесло оградой, залило бетоном. Лишь в своих сонных видениях, после которых его скручивали конвульсии, он задыхался и впадал в летаргический сон, деревья всё еще росли, автомобили стояли, на дороге лежали испачканные кровью листья, а вдали поднимался туман и вихрем летел на него. А деревья были тогда для него важны по одной простой причине… Когда он завершил расстрел барда (а как еще это назовешь, если человек выпускает второй магазин по лежащему трупу, уже сраженному наповал пулями из первого магазина?), то мгновение спустя совершенно хладнокровно, без малейших признаков аффекта хотел покончить с собой. Он был уверен, что за содеянное его в Польше поставят к стенке или отправят на виселицу. Сторонник моментального осуществления справедливости, он хотел привести собственный приговор в исполнение. Приложил дуло к виску, зажмурился, прикусил губы и быстро нажал спусковой крючок. Услышал лишь глухой металлический щелчок и понял, что в запале расстрелял весь комплект. Тогда он вернулся к своей машине и стал искать в багажнике буксирный трос. Хотел пойти с ним к ближайшему дереву, закрепить его на суку и наконец-то «покончить со всем». Но в этот момент из будки охранников стоянки выскочил мужчина с собакой и побежал к нему. И тогда он в панике сел в машину и уехал. Кружил по городу как безумный. А если и бежал от кого-то или от чего-то, то лишь от мысли о самоубийстве. Когда же схлынула одержимость, овладевшая им там, на парковке, с него постепенно сошло помрачение и куда-то подевалась решимость убить себя. Появилось пронизывающее и парализующее чувство вины, а вместе с ним и ощущение абсолютного, безграничного одиночества. Но какое-то странное: как будто его кто-то бросил, отверг. Ему очень хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пожалел его, обнял, приласкал. Он помнит, как остановил машину при въезде во двор какого-то обшарпанного дома, как сидел в машине и плакал. Через несколько минут услышал клаксон, стук по стеклу машины и ругань. Быстро отъехал. Остановился у первого же отделения полиции. Опустил окна и не спеша докуривал сигарету. Потом, убедившись, что и паспорт, и документы на машину при нем, взял полиэтиленовый пакет с обрезом и вошел внутрь здания…

– А многоуважаемый пан, если позволите полюбопытствовать, что тут так еще засветло суетится и рыскает вдоль ограды? – вдруг услышал он за спиной зычный голос. – Это вам не Вавель[10], тут нечего осматривать. Здесь уже нечего больше красть, гражданин. Экскаваторы – слишком тяжелые, а всё, что можно было унести, сборщики металлолома давно уже унесли. Опоздали, гражданин турист, – заметил бородатый здоровяк в оранжевой каске, синем свитере и черных галошах.

– Не нужно мне ваше железо. Я так просто пришел. Когда-то здесь была парковка. Лет пятнадцать назад точно была. Меня все это время не было здесь, вот я и приехал посмотреть.

– Всё верно. Мой тесть, покойник, подрабатывал на этой парковке, пенсионер. Всё верно. Только давно уж город продал участок. Сначала поставили вон те офисные здания, налево, а теперь вот гостиницу строят. Всё иностранное в наш Краков тащат: то ли швейцарская, то ли шведская гостиница будет, а офисы – под фрицами. Такие вот времена настали, что немцы наш Краков без единого выстрела взяли. А вам-то здесь что? Машину, что ли, оставили пятнадцать лет назад и ищете куда подевалась? – засмеялся дядька.

– Нет, просто воспоминания молодости. Всё, ухожу, ухожу, можете не бояться.

– А я и не боюсь. Вспоминайте себе сколько угодно. На вид-то вы нормальный, просто я здесь на службе, вот и спросил, – сказал бородач и ушел по своим делам.

У ворот тюрьмы он появился в восьмом часу утра. От охранника узнал, что «вся Варшава искала его вчера, и какие-то важные киношишки всё названивали начальнику». На что он пробурчал, что опоздал на поезд и что Варшава подождет до следующего раза. В камере удивились его досрочному возвращению. Махинация, отбывавший срок за сбыт наркотиков, сидел с ним вот уже два года и каждый раз искал, к чему бы прицепиться, теперь не замедлил напомнить ему, что возвращаются до срока с увольнительной по краткосрочному свиданию лишь те, кто хочет втереться в доверие к начальству, «только тебе, французик, хоть ты своим французским поцелуем все начальственные жопы перелижи, всё равно придется сидеть от звонка до звонка». Ноль реакции. Провокация не удалась – еще одна печаль для Махинации, который не только никогда не получал увольнительных, но из-за постоянного нарушения режима вечно торчал в карцере.

После той ночи Винсент заснул на нарах как убитый. Днем, часа в три, в камеру неожиданно явился охранник и приказал идти вниз, на свидание. Он никого не ждал. Его сестра была у него две недели назад, а мама должна была приехать только в июле. На его день рождения. Первым делом он подумал, что это наверняка какой-то посланец из Варшавы, присланный нетерпеливым и испуганным продюсером. Он тогда работал над фильмом, который собирались послать на фестиваль в Гдыни, сильно опаздывали, а продюсеру очень был нужен хоть какой-нибудь фестивальный приз. Ведь это был не кто-то там не пойми кто, а сам шеф наблюдательного совета одного из важнейших телеканалов в Польше, человек, от которого зависят огромные потоки денег в польской кинематографии. Это его продюсерские фирмы (много фирм, а не какая-то одна) стоят за большинством фильмов, на которые народ ходит в кинотеатры. И именно этот человек неизвестно откуда надыбал информацию о нем, а в рамках программы ресоциализации устроил к себе на работу и окружил заботой. Уже одно то, что сценарии написаны человеком, сидящим за убийство – причем такое демонстративное, что Шекспир отдыхает, и совершённое руками человека, для которого язык кровавого Дантона родной язык, было лучшей рекламой и гарантировало хорошие кассовые сборы. Ему думалось, что киношник решил получить от него согласие на фильм по его биографии, а главное – по событиям сентября – октября 1991 года.

А что, мог бы получиться хит. Инкассаторы не успевали бы отвозить выручку из кинотеатров. Польша была тогда хоть и, что называется, на переломе, но всё равно на расстоянии световых лет от Европы, а тут нате вам – двойное убийство в лучших традициях Дикого Запада. Повеяло неизведанной пока и такой манящей звездностью. А ко всему фон: прекрасный классический любовный треугольник. Как у Толстого. С той лишь разницей, что всё происходит в католической – что тоже не без значения – Польше. Муж убивает жену-изменницу, а ее любовника превращает в решето. Любовник – любимый народом бард, жена – молодая привлекательная актриса, а муж – французский режиссер и к тому же любящий Польшу интеллектуал. Ну и последние капли опиума на душу зрителя: любовник – вдовец, оплакивающий преждевременно из-за инсульта ушедшую из жизни жену. Остается еще многообещающая в плане развития сюжета тема: осиротевшая семнадцатилетняя дочка барда, опекунство над которой принимает приехавшая из Франции бабушка. Убийство происходит на парковке перед культовым польским театром в центре культового польского города – Кракова, известного даже – хотя бы по названию – американцам из тех, что поумнее. Муж после убийства жены и ее любовника исчезает на полчаса, чтобы потом появиться у шерифа и просить для себя высшую меру наказания. При этом муж понятия не имеет, что электрического стула в Польше нет, потому что страна довольно продвинутая в гуманитарном отношении, практически западноевропейская. Во всяком случае, в отношении смертной казни. Потом проходит не слишком длинный процесс за закрытыми дверями, за которыми принадлежащие к национальному пантеону популярные исполнители дают показания. Муж получает «всего» пятнадцать лет, а польский народ жаждет крови, возмущается: как это так – за два польских трупа француз получает «всего пятнадцать»?! Так мало?! Ну, хотя бы пожизненное, что ли, дали, если уж нельзя повесить. Мало кто в народе знает, что муж убил жену неумышленно, а ее любовника – в состоянии аффекта. А поскольку породистой звездности в молодой свободной Польше еще тогда не было, то и СМИ по причине недоступности данных – а этика или, скорее, отсутствие журналистского опыта не позволяли пока давать высосанную из пальца информацию – перестают писать по этому делу. Дело затихает и высыхает. Народ после первого шока быстро забывает, иногда всплывет у него что-то в голове, когда по радио или по телевизору пустят одну из песен убитого любовника. Сценарий, казалось бы, достиг своей трагической мертвой точки. То-то и оно, что «казалось бы», потому что муж в тюрьме становится своего рода звездой, и дальше уже можно смело продвигать сценарий в этом направлении. После двух лет отсидки «первый по поведению среди заключенных» начинает заочно, по переписке, учиться во французском вузе. Даже начальник тюрьмы согласился и выделил одиночную камеру, а французский консул горячо поддержал и перед кем надо замолвил слово. Прекрасный сюжет для кино. Мрачная камера в краковской тюрьме на улице Монтелупи, темная ночь, маленькая лампочка бросает свет на поверхность деревянного столика, на первом плане решетка, на заднем – слегка размытый силуэт нашего героя, склонившегося над тетрадями, из дальнего конца коридора доносится гулкое эхо шагов охраны. Потом новый – для контраста с сумраком помещения – кадр: залитое солнцем здание в Париже, лучше всего здание Сорбонны. Да, Париж – самое то! Потому что он именно в министерство направил письмо с просьбой принять его в высшее учебное заведение. Впрочем, если Париж – да, то Сорбонна – нет. Потому что та школа, с которой он переписывался и которая дала ему степень магистра, была провинциальной, находящейся далеко от столицы, в небольшом Гренобле. Однако еще до того, как всплывет тема образования, надо как-то вплести благодатную в кинематографическом плане тему страданий матери. Растрогает всех, а многих даже до слез. Мать главного героя, всё еще не отошедшая от краковского потрясения, теряет терпение уже после четырех лет. Она пишет президенту Польской Республики взволнованное послание с просьбой о помиловании ее сына. Аналогичное письмо она направляет супруге президента Франции Бернадетте Ширак. Как мать матери, рассчитывая на понимание ее материнской боли и на активное заступничество. После четырех лет отсидки, хотя в приговоре значилось пятнадцать! Письмо написано по-французски, зритель видит его на столе президента уже по-польски. Фоном идет взволнованный, полный экспрессии женский голос, читающий письмо по-французски, на языке, который непонятно по какой причине кажется полякам исключительно изысканным, на первом плане – исписанный белый лист бумаги на благородной дубовой столешнице. Холеные руки президента тянутся к листку. А фоном всё тот же женский голос, читающий по-французски польские слова. «Страдание», «умоляю», «вслушайтесь в мою боль». И сразу – крупным планом: Винсент в камере на улице Монтелупи. Он тоже держит белый листок и тоже польские слова. Написанные от руки: «несоразмерный с содеянным, немилосердный приговор», «в сущности, я полагаю, что то, что делает моя мать, неуместно», «я понимаю нетерпение моих родных, но я очень прошу, чтобы их просьба о моем помиловании была оставлена без удовлетворения». Как у Иова многострадального, непоколебимо убежденного в правильности своего наказания и обрекшего себя на связанные с ним страдания. Прекрасный акт искупления. А то, что герой не верит в Бога, не играет существенной роли, и ради коммерческого успеха фильма в религиозной Польше это незначительное обстоятельство вообще можно не упоминать. Потом отдельной темой можно провести его активное участие в ресоциализации отверженных обществом. Герой, получив от Франции степень магистра, теперь обучает иностранным языкам польских уголовников. В рамках широко понимаемой ресоциализации. Причем двум языкам. На выбор: английский или французский. А можно и оба сразу, было бы желание. Сплошь покрытые татуировками бандиты со шрамами на руках и лицах хором повторяют фразы в Past Perfect Tense и старательно всё записывают в свои тетради. Прекрасная, исполненная глубоким символизмом сцена, когда Максик, Бандитик, Линза, Эвакуатор, Махинация, а с ними и Антек-Остро-Стёклышко сидят тихо, с какой-то нездешней сосредоточенностью во взгляде, плечом к плечу с охраной, в не меньшей мере сосредоточенной, рядовым Вальдеком, подхорунжим Марианом и старшим сержантом Витольдом, которым тоже захотелось приобщиться (совершенно бесплатно!) к знаниям, которыми делится этот странный, образованный и ставший польской тюремной легендой француз, уже столько лет оттрубивший за двойное убийство. Кошмарный жалкий китч! Нет! Ни за что он не согласится, чтобы его жизнь свели к такой дешевке! Ни за какие сокровища, ни за какие деньги! Нет таких пыток, под которыми он согласился бы на это. «No fucking way», как сказали бы хором, с хорошо поставленным произношением, осужденный Бандитик вместе со стерегущим его охранником Витольдом, это который старший сержант.

Но оказалось, что Винсент сильно ошибается, потому что продюсер, хоть на самом деле очень его ценил, никакого фильма по мотивам его жизни снимать не планировал. Более того, никогда в разговорах не затрагивал его прошлого. Единственное, что интересовало продюсера, – это что-нибудь новенькое, оригинальное для него, его фирмы и его канала. А главное в этом новеньком было то, что наш герой придумывает всё это в другом мире, презираемом большинством, но остающимся для этого большинства довольно таинственным, в мире «за решеткой». Два года назад продюсер поддержал официальным письмом его прошение к Квасьневскому, президенту Польши, о помиловании, дважды ходатайствовал за него перед начальником тюрьмы, был с просьбами у министра юстиции, появлялся с прошениями по его делу в генеральной прокуратуре. Короче, Винсент всё это знал и испытывал по отношению к своему продюсеру огромную благодарность. Он думал, что во время свидания сумеет объясниться и оправдаться за своё вчерашнее отсутствие и всё как-нибудь устаканится. Впервые за многие годы с ним произошло нечто настолько важное, что он абсолютно всё забыл. Потерял счет времени. Ни о чем другом не помнил, чего до сих пор с ним не случалось. Он знает, что следовало позвонить, дать о себе знать, отменить встречу. Он обещает наверстать упущенное. Он успеет с проектом на фестиваль. Он убежден в этом…

В комнате для свиданий, соседствующей с кабинетом начальника, его ждала Агнешка. На маленьком деревянном столике, поставленном точно посередине небольшой комнаты без окон, лежали книги, рядом – стопка белых листов бумаги. Он окаменел на пороге. Шедший за ним охранник бесцеремонно толкнул его в спину, а сам направился к деревянному стулу, стоявшему в глубине комнаты, снял фуражку, расстегнул мундир, расположился удобно на скрипучем стуле и принялся грызть ногти. Постепенно, неуверенно, шаг за шагом арестант подошел к столику, за которым сидела она, положив подбородок на сцепленные в замок руки. Он помнит, что она смотрела ему в глаза и улыбалась.

– Здравствуйте, – сказала она спокойно. – Я принесла вам обещанные книги. Взяла лишь некоторые, думаю, самые интересные. В основном философского толка, но не слишком академические. Это чтобы не отпугнуть вас от чтения. Предлагаю начать вот с этой – там философии поменьше. Можно сказать, моя любимая книга, одного профессора из Гданьска. Там, пожалуй, больше психологии, истории искусства и литературы, чем философии. Написано увлекательно, хотя книга чисто научная, о самоубийстве в мире искусства. Там самоубийства – обычное дело. Наверное, это вам будет интересно, потому что в каком-то смысле близко.

Он не глядел на нее. Сидел как парализованный, не в состоянии пошевелиться. Тот факт, что она ни о чем не спрашивает и спокойным голосом, практически лишенным эмоций, рассказывает о вещах, не имеющих для него в данный момент никакого значения, казался ему абсурдным, совершенно непонятным, странным.

– А вы что же, так и будете сидеть тут с нами, как какая-то приживалка? – громко спросила она охранника.

Не переставая грызть ногти, охранник ехидно заметил:

– А документики наши ясновельможная пани профессор не читала? Только что подписали, а что подписали, сами не знаем? Так вот, там черным по белому написано, что посещение проходит под надзором. Вот я его и осуществляю. А если вам тайна нужна, так это к ксёндзу, на исповедь. Так что адресочек перепутали: костел через две улицы… – И захихикал, довольный своим остроумием.

Она пропустила мимо ушей язвительность охранника, не обращая на него впоследствии ни малейшего внимания, отложила книги, собрала в аккуратную стопку бумаги и, кладя их на столике перед собой, сказала:

– Я второй раз приношу эти книги сюда. Сначала я была здесь утром. Пришла, увидела и подумала, что это вы так пошутили с адресом или что есть, может, еще одна улица Монтелупи в Кракове. Но ведь такое невозможно, чтобы этих итальянцев увековечили аж двумя улицами. На улице Мотелупи есть здание тюрьмы, университетские корпуса и только один дом, в котором могли бы жить нормальные… в смысле, обычные люди, и всё, больше ничего нет. Я для очистки совести постучалась в ворота тюрьмы. Какой-то пожилой дядечка из охраны ничуть не удивился, когда взял листок с адресом, который вы мне вчера дали, надел очки, прочел и сказал, что всё верно: и адрес, и что ваша фамилия ему известна, потому что вы у них тут уже долго, и что если я хочу поговорить с вами, то должна обратиться к начальству с просьбой в письменном виде. Я тогда спросила его, что значит «тут уже долго», на что он, смеясь, ответил, что это значит «сидит уже долго, осужденный он». Подробностей никаких – за что, почему, сколько – он мне не сообщал, наверное, еще и потому, что мое лицо выражало полнейшее недоумение, абсолютное неверие в только что услышанное. Вы, наверное, очень смелый человек, если дали мне и правильный адрес, и имя свое. Я тогда решила обязательно узнать, что с вами произошло. С улицы Монтелупи я поехала в библиотеку Ягеллонского университета, в то огромное здание архива, что на пересечении улиц Мицкевича и Олеандры. В нем собраны буквально все местные газеты за все годы. Пани Зося, которая работает там испокон веку, прекрасно знает меня, потому что, когда я писала диплом, мне часто приходилось там бывать, часами листать старые газеты, искать информацию о самоубийцах и их мотивах. А ваша фамилия такая необычная, к тому же пожилой господин, что был тогда на воротах тюрьмы, сказал очень важную вещь: что вы там надолго. Я запомнила это «надолго», и оно меня очень испугало. Я написала печатными буквами вашу фамилию на библиотечном требовании и спросила пани Зосю, которая, ни секунды не сомневаясь, сказала, что знает, о ком речь. Она знала вашу историю, которая «много шуму в свое время наделала не только в Кракове, но и во всей Польше». Лично я впервые услышала о ней, наверное потому, что тогда была слишком молодой, газет не читала, всё больше в своей молодежной компании – «Металлику» послушать или Сартра пообсуждать. Пани Зосе потребовалось лишь несколько минут, а потом она вернулась с тремя огромными фолиантами в обложках из толстого серо-черного картона. Я там нашла всё, что «Краковская газета» написала по этому делу. Вместе со статьями о вашем приговоре, с отрывками из писем читателей, возмущенных «скандально мягким приговором». Некоторые из писем были насквозь пропитаны ненавистью и полны высосанных из пальца наветов. «Пятнадцать лет тюрьмы за два трупа – это плевок в лицо правосудия», – написала одна читательница, скрывшаяся за инициалами. А один «Постоянный читатель» (так он подписался) в пламенном, мечущем громы и молнии послании требовал для вас «немедленной смертной казни через расстрел», вероятно забыв о том, что в Польше с девяносто второго года нет смертной казни. Другие, «до глубины души возмущенные» мягким приговором, сетовали, что «этим зазнавшимся лягушатникам кажется, что в Польше можно ходить с оружием по улицам и убивать кого захочется и что при социализме ничего подобного не было». Были и такие, кто утверждал, что «еврейская семейка этого француза как пить дать подкупила продажную судью, вынесшую этот скандальный приговор», не потрудившись даже проверить, что приговор выносил мужчина, а не женщина. И это при том, что в вашей фамилии абсолютно ничего еврейского нет. Но это для поляков обычное дело: как чуть что не то, не по нраву, сразу клеят ярлык «еврейский». Так было и при социализме, так же и сейчас.

Вдруг она осеклась, постучала себя пальцем по голове и воскликнула:

– Господи, вот уж действительно дура! Рассказываю вам про Польшу, как какому-то японскому туристу, приехавшему в Польшу на уик-энд нащелкать снимков и уехать. Вы же здесь уже больше двадцати лет! Простите…

Быстро перебрала листочки, лежащие перед нею на столе, поглядывая краем глаза на сидящего в углу охранника.

– Пани Зося принесла подшивки газет, из которых я узнала, за что вас приговорили и почему «надолго». Я хотела сделать копии некоторых материалов, но в этом архиве, представьте себе, нет ксерокса. Абсурд! А кроме того, на каждом шагу таблички: «Вынос материалов из читального зала категорически запрещен». Видя моё отчаяние, пани Зося позвонила пану Патрику, который с бейджиком сотрудника совершенно официально вынес материалы с отмеченными мной страницами, снял копии, вернулся с подшивками и со стопками копий, а я незаметно сунула ему в карман двадцать злотых и пошла лобызаться с пани Зосей. Я непременно хотела еще раз прочитать это. Уже не в стенах библиотеки, а где-нибудь наедине, там, где можно затянуться сигаретой. Важные вещи я всегда читаю «под сигарету», а ваша история была для меня важной. Она перестала быть всего лишь интересной, увлекательной или какой-то из ряда вон выходящей. Просто она стала важной. Я купила в киоске пачку красных «мальборо» и с книгами и с кипой ксерокопий пошла в парк Йордана[11]. Это недалеко от библиотеки. Села там на свободную лавочку, подальше от шумной игровой площадки. Читала и курила. Курила и читала. Потом, слегка одуревшая от курева и своих мыслей о вашей истории, пошла прогуляться по парку. Я вспомнила, как вы мне вчера сказали: «Моя жена умерла». И вот сегодня я узнаю, как она умерла. Выходит, что не соврали. Более того, я абсолютно уверена, что вы мне вообще нисколечко ни в чем не соврали. В противном случае не написали бы вы мне свой адрес. А то, что ваша жена больше не жива с того октябрьского вечера, это правда. Я всё думала, как же глубоко и вместе с тем неоднозначно слово «правда». А еще я подумала, что я сама ответила бы через десять с лишним лет, если бы меня спросили о моем муже, которого я, допустим, нечаянно, неумышленно убила. Особенно если нет ни времени, ни желания вдаваться в подробности. Ответила бы точно так же, как и вы, или вообще промолчала. Или рассказала бы правду в расширенной версии. Всё в зависимости от того, насколько мне будет близок собеседник. Когда меня про мужа спрашивают совсем чужие, то я иногда тоже так отвечаю – умер. И это не ложь. Потому что для меня он умер. В смысле перестал существовать в моей жизни. Я как сейчас помню тот день, когда решила, что он для меня больше не существует. И знаете что? Такая позиция меня выручает. Потому что смерть необратима. Ты перестаешь ждать возвращения того, кто умер. Ты больше его не ждешь и объявляешь свой траур, подпускаешь к себе боль, отбрасываешь надежды, постепенно, но регулярно выплачиваешь взятый кредит. Скорбью платишь за свою любовь. Время скорби невозможно сократить, у всех оно разное, но одно верно: когда-нибудь и оно кончается. Так у всех. И здесь без разницы – ванну слез ты выплакала или не можешь выдавить из себя ни единой слезинки. Я своего мужа не убивала. Я его просто умертвила. Хотя желание убить его посещало меня много раз. И вовсе не за то, что он изменяет мне. В том, что ты лишаешься исключительности доступа к тайне тела человека, которому ты доверила тайну своего тела, лишь маленький и не имеющий существенного значения кусочек всей утраты. То, что какая-то выдра, имя которой он забывает уже час спустя после их расставания, по пьяни отымела в туалете моего мужа или он ее тоже по пьяни, в этом случае не имеет значения, это просто незаметная и невесомая пыль, которую не стоит даже стряхивать, потому что и времени жаль, и дыхалки. Самый важный и большой кусок утраты другого человека ты ощущаешь только тогда, когда кто-то разрывает под тобой фундамент. Входит без разрешения к тебе на стройку, закладывает тонну тротиловых шашек в подвале, поджигает фитиль и смывается. Ты с кем-то строишь ваше здание, которое должно было простоять до скончания веков. Для тебя, для него, для ваших детей. Между вами возникает что-то вроде священного союза двух архитекторов, которые любят друг друга. Всё у вас вроде нормально, а тут какой-то террорист или террористка взрывает то, что вы так старательно возводили. Ты думал, что строил неприступную крепость, но оказалось, что ты, как наивный ребенок, строил замок из песка на краю морского пляжа. Накатывает волна, и от замка ничего не остается. Но ты продолжаешь любить свою партнершу-архитектора больше жизни и доверяешь ей больше, чем себе, и тебе никогда не пришло бы в голову, что она вступила в заговор с террористом. Никогда! Ересь! Невозможно! Она?! Мой ангел?! Но однажды, случайно или неслучайно, потому что ей так захотелось, ты сталкиваешься с террористом под ручку с твоей любимой на территории вашей святыни, и тут начинаются твои муки. Всю вину ты перекладываешь, естественно, на террориста. Сманил ее, заморочил голову, околдовал, обесчестил. А тебя запятнал, унизил, уничтожил, опозорил. Как же всё это мне хорошо знакомо! Как же мне хотелось убить эту террористку, выпустить ей кишки, оставить подыхать в луже крови, продырявить, расчленить, оплевать и с высоко поднятой головой уйти с места свершения праведного суда. Для большинства таких архитекторов, которым изменили, в том числе и для меня, был и остается только фрейдовский фантазмат: убивать своих террористов в своих снах, в подпитии или под наркотическим опьянением, чаще всего колотясь головой о холодильник до первой капли крови на белой стенке. Меня выворачивало наизнанку от рвоты, я билась о край белой ванны. А вот вам удалось оторваться на целую галактику. Веря своей интуиции, могу предположить, что сначала вы должны были, как каждый нормальный в этой ситуации человек, долго стучать головой о что-то твердое, чтобы в определенный момент почувствовать, что вы больше не в состоянии переносить это. Вы могли сойти с ума, могли вскрыть себе вены, утопиться, вставить дуло пистолета себе в рот и нажать на спусковой крючок, забрызгав своим мозгом стену вашей спальни. Всё это вы могли. Но вы могли еще и ликвидировать террориста. И этот последний вариант был выбран вами. Поэтому-то вы и поехали на ту самую парковку в Кракове.

Она замолчала. Он увидел, как ее трясет. Она судорожно смяла листки бумаги, нервно кусая губы. Стала перекладывать книги, потом что-то искать в сумке, чтобы потом вновь приняться за перекладывание книг. Любой ценой она хотела скрыть неунимаемую дрожь тела. Не получилось – она расплакалась.

– Можно закурить? – спросила она охранника.

Охранник, до сих пор сидевший каменным гостем, вперив в нее взгляд и сцепив пальцы в замок, вдруг встал, быстро застегнул пуговицы кителя, подошел к столику и тихо сказал:

– Вообще-то здесь запрещено, но вам… так уж и быть, сделаю исключение. Подождите, пепельницу принесу…

И вышел из комнаты свиданий. Они сидели молча и смотрели друг на друга. Только сейчас он понял, что за все время не произнес ни единого слова. Протянул руку, прижал свою ладонь к ее горячей щеке. Она нежно провела подушечками пальцев по его кисти, и их ладони сплелись в крепком замке.

Вернулся охранник, принес пепельницу, она затушила сигарету и вышла.

И больше никогда не появлялась в комнате для свиданий в краковской тюрьме, что на улице Монтелупи. И ни в какой другой тюрьме тоже. Она не хотела, чтобы кто-то следил за ними и подслушивал. Как бы ни скучали они друг по другу, но теперь они стали встречаться только во время его увольнительных. Она приходила к воротам тюрьмы и всматривалась в окна камер: нет ли где привязанной к решетке ленточки. Иногда ей удавалось издалека заметить ленточку. Настолько издалека, что цвета не различишь, но она точно знала, что ленточка зеленая…

* * *

– Вин, что с тобой? Ты что, плачешь? – послышался ее шепот.

Она резко привстала на постели, прижалась к нему сзади и обняла.

– Почему ты в куртке? Вин, куда ты собрался? – спросила она испуганно.

Он нежно поцеловал ее руку и, не поворачивая головы, сказал:

– Всё нормально, успокойся. В лес поеду, за елкой. Сегодня сочельник. Забыла? Мы же говорили об этом вчера, за ужином.

– Ах, да, действительно… Нет, я не забыла. Просто еще не совсем проснулась. Понимаешь, мне, когда я просыпаюсь, нужно какое-то время, чтобы прийти в себя… А почему ты сидишь на постели в куртке? Перегреешься, вспотеешь, а на улице простынешь. Помнишь, какой вчера был мороз и ветер! А кроме того, я не люблю, когда ты в лес ходишь один…

– Я быстро. Я уже приглядел деревце неделю назад, когда мы гуляли с Джуниором… На горочке.

– Слушай, на кухне уже всё приготовлено для кофе: кофе засыпан, вода налита, тебе только кнопочку нажать. И, пожалуйста, расстегни куртку. А на обратном пути ты мог бы заглянуть в «Реал»? Пожалуйста, а то у Джуниора совсем кончилось детское питание, а через два дня всё будет закрыто. Ему больше всего нравятся морковка с бананом и курица с овощами. Если будет, то бери «Hipp». Набери разных. И проверь, хватит ли нам вина. Тоже на два дня, чтобы не получилось как в последний раз, когда ты ворчал, что дома пить нечего… А к сегодняшнему ужину лучше всего взять шабли поприличнее. Хотя что это я, француза учу вина выбирать…

– Все куплю, дорогая. Поспи еще…

Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. А она прижалась к нему и прошептала на ухо:

– Вин, послушай, а может, шут с ней, с этой елкой, может, попозже сходишь, а? Темно ведь совсем. Холодно. Заблудишься в этом лесу, – говорила она, расстегивая сначала пуговицы куртки, а потом и рубашки. – Елка никуда не убежит. До вечера еще далеко. Джуниор пока крепко спит и нам не помешает. Как ты думаешь, Вин? Останешься?

Он остался. А когда Агнешка заснула, он осторожно освободился из ее объятий, собрал с пола свою одежду и на цыпочках пошел в кухню. Из квартиры вышел, когда темноту за окном едва разбавил серый рассвет. В подвале отыскал топор и ножовку по металлу. Это на тот случай, если бы пришлось отрезать слишком длинные ветки. В коридоре у почтовых ящиков встретил «старушку Бжезицкую», как ее все называли, подметавшую подъезд. Семейство Бжезицких жило в этом доме с начала его заселения. С той поры, как муж Бжезицкой занемог – а это уже, почитай, год, – старушка Бжезицкая стала работать дворничихой. Известна своим любопытством и патологической склонностью к сплетням. Она знала всё обо всех, причем не только в своем доме, но и во всей округе, а если чего-то и не знала, то прекрасно восполняла недостаток информации буйной фантазией, которой охотно делилась с любым, кто захочет ее послушать, клянясь всем, чем только можно и нельзя, что «это самая что ни на есть святая правда, ну ей-богу!». Когда они с Агнес, которая тогда была беременна Джуниором, въезжали в квартиру на втором этаже, старушка Бжезицкая, оперев локти на подушку, лежащую в оконном проеме, смотрела на улицу и придирчиво изучала новоселов, совершенно не скрывая своей неприязни. «Старый с залысинами лопоухий доходяга, который и говорить-то по-польски толком не умеет, и какая-то залетная молодка на сносях, неизвестно в каких отношениях состоящие, потому что обручальных колец у них на руках не обнаружено». Так или почти так рассказывала она всем жильцам дома, которые из простого человеческого любопытства спрашивали, кто эти наши новые соседи. Тем, кто не спрашивал, она рассказывала даже охотнее, делая это в рамках укрепления социального контакта и из желания держать мир в убеждении, что именно она, и никто другой, имеет самый полный и самый эффективный контроль над жизнью дома. Бжезицкая была чем-то вроде Полишинеля из французского кукольного театра – болтливая, не умеющая хранить тайну, постоянно что-то бормочущая и как из мешка осыпающая публику новостями. Как и Полишинель, она была слегка сгорбленной и имела внушительных размеров нос. Старушка Бжезицкая, видимо, считала, что сплетня – «основное проявление человечности и фундамент человечества», как сильно авансом назвала это однажды Агнешка, рассказывая ему за ужином о судьбе бедняжки Бжезицкого, вынужденного терпеть свою жену изо дня в день. В каком-то умном психологическом журнале Агнес вычитала, что около восьмидесяти процентов межчеловеческих контактов состоит в обмене информацией – как правдивой, так и ложной. Сплетни, как утверждал автор той статьи, важны не меньше официальных сообщений, а порой они даже важнее. В случае старушки Бжезицкой этот тезис находил стопроцентное подтверждение. Впрочем, дворничиху это не вполне устраивало. Она обязательно должна была раздобыть хотя бы несколько фактов. Обеспокоенная и раздраженная отсутствием интереса со стороны «этих молчунов со второго», она вскоре сама вышла на тропу информационной «охоты». Легко узнала у почтальона, как их звать-величать, у старой кассирши со знакомствами в паспортном столе магистрата – откуда приехали, а из местной газеты, что «этот со второго этажа – голова, потому что уроки по двум иностранным языкам за деньги дает». Этот последний факт радикально изменил характер отношений между ним и семейством Бжезицких с первого этажа. Он помнит, как однажды вечером старушка Бжезицкая постучалась к ним. Пришла с девочкой, внучкой, которую Бжезицкие после отъезда ее родителей «за куском хлеба, пане Винсентий, за куском хлеба» в Австралию приютили у себя. Внучка сдавала на аттестат зрелости, собиралась поступать в институт в Варшаве и нуждалась в репетиторе по английскому. Он, естественно, согласился заниматься с девочкой, причем бесплатно. Три месяца работал он с ней, давая по три-четыре урока в неделю. Она сдала экзамен блестяще. Старушка Бжезицкая впала сначала в неописуемый восторг, а потом в состояние безудержной благодарности, пребывая в котором стала всем и вся рассказывать о нем, уж какой он «исключительно умный, честный, спокойный и отзывчивый человек, и к тому же настоящий француз, но с таким же добрым сердцем, как у нас, поляков». Этот спектакль публично транслируемой благодарности шел до обеденной поры одного из ноябрьских воскресений, когда по возвращении из костела старушка Бжезицкая, очень чем-то взволнованная и бледная, постучалась к ним в дверь и скорее потребовала, чем попросила его спуститься и поговорить с ней и с мужем, потому что «такое дело срочное и нервное, что не хочется говорить о нем при женщине на сносях». Бжезицкий о запланированном разговоре, как потом выяснилось, понятия не имел, потому что выразил огромное удивление, но и радость в связи с визитом соседа и тут же предложил ему «рюмочку наливочки перед обедом», а под наливочку долго благодарил его за тяжелый труд с их внучкой, тогда как старушка Бжезицкая нервно вертела в руках листок бумаги, с нетерпением ожидая, когда же супруг кончит свою пространную приветственную речь. Было видно, кто в доме Бжезицких хозяин. Когда же наконец за кухонным столом пусть на краткий момент, но все-таки воцарилась тишина, старушка Бжезицкая глубоко вздохнула и сказала, глядя ему прямо в глаза:

– Пане Винсентий, вчера я получила письмо от моего двоюродного брата из Кракова. Мой брат – человек честный и уважаемый. В университете работает. Так вот, когда я ему все подробно описала, как вы бесплатно нашей Каролинке от чистого сердца помогали и что вы француз и что когда-то в Кракове жили, так, может, он вас знает, он мне написал в письме, потому что я ему ваши имя-фамилию сообщила, что вы двух невинных людей из винтовки насмерть уложили, а потом в тюрьме за это долго сидели. Я тогда так разнервничалась, что полпузырька валерьянки пришлось выпить, всё равно ночью глаз не сомкнула. Если бы мне кто другой сказал, ни за что бы не поверила, Богородицей клянусь, сразу бы в морду тому дала, а потом бешеными псами затравила бы. Супругу ни словечка не сказала, до утра вся в муках ночь провела, а после завтрака позвонила брату. А он мне в трубку телефонную поклялся покойницей матерью, что всё это чистая, как хрусталь, правда.

И то ли для того, чтобы показать, каков он, этот чистый хрусталь, то ли еще почему, но выпила до дна хрустальный бокал с наливкой, фартуком отерла рот и решительным голосом судьи суда еще более высокого, чем высший, спросила:

– Ну и что же вы, пане Винсентий, можете сказать в свое оправдание по этому делу?

Первым его позывом было встать из-за стола и уйти. Ему казалось абсурдом что-то объяснять, а тем более оправдываться перед женщиной, которая в принципе не в состоянии понять случившегося. Они с Агнешкой уже давно решили не оправдываться перед людьми, задающими такие вопросы. И не обижаться на их реакции – и эмоциональные, и старательно скрываемые. Они прекрасно понимали, что такая информация для любого, кто не знает подробностей его истории и сводится лишь к двум трупам на парковке в центре города, может оказаться шокирующей и пугающей. Точно такой же она стала бы и для них, окажись они на месте этого «любого». Подумайте сами: рядом со мной, в том же самом районе, на той же самой улице, может, даже в том же самом доме, или, упаси Бог, на том же самом этаже живет себе поживает убийца! Страшно ведь! И что с того, что он за долгие годы отсидки как бы искупил свой грех? Что с того, что он получил право писать свою жизнь как бы с чистого листа? Что с того, что о святой благодати прощения слушает он каждое воскресенье с амвона? Что с того, что сам под этим амвоном вместе с другими громко повторяет «и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему»? Ведь это, пожалуй, единственная молитва, которую человек за долгие годы ее повторения произносит автоматически, без рефлексии. Что с того, что это интеллигентный, отзывчивый, скромный и невероятно спокойный человек? Что с того?! А ничего!!! Абсолютно ничего. Ведь это убийца!!! Мой сосед, мой коллега по работе, тот мужчина, за которым я стою в очереди в кассу в нашем супермаркете, пациент, который только что сидел в этом вот кресле стоматолога, в котором теперь сижу я, вон тот дядька, который катит детскую коляску по той же самой аллейке парка, что и я, – это убийца! Кровавый убийца! Хладнокровно застреливший двух человек!

Они с Агнешкой знали, что избежать таких ситуаций не получится. Со времени тех событий прошло больше пятнадцати лет, но человеческая память гораздо долговечнее. Особенно в отношении чего-то негативного. Хорошее забывается значительно легче, быстрее и очень часто навсегда. А ко всему прочему, из-за славы, популярности и всенародного почитания погибшего барда об этом преступлении писали газеты не только в Кракове, но и во всей Польше. Причем на первых полосах. Писали об этом и во Франции, потому что убийцей оказался гражданин их страны с действующим французским паспортом и местом жительства тоже во Франции. Ну, вроде как журналистская обязанность упомянуть об этом. Описание и оценки ярких событий октября девяносто первого были увековечены на бумаге, а, как показал случай с обладавшей отличной памятью пани библиотекаршей из университетского архива в Кракове, доступ к этой информации даже после стольких лет – дело плевое. Достаточно решиться и захотеть. Так что к подобной конфронтации с прошлым Винсент должен был быть готов. Они решили так: если получится, они постараются сообщить всю правду об убийстве, потом рассказать (опять-таки если получится, потому что это-то как раз и не факт, как они вскоре убедились) о наказании, искуплении и праве человека на надежду на новое начало. Кроме того, они согласовали с Агнешкой, что всю информацию о себе они пока просто попридержат. Именно что попридержат, а не засекретят. Не говорить об этом, не вспоминать, не возвращаться, иметь наготове какие-то округлые формулы на случай возможных вопросов о его далеком прошлом. Мол, приехал из Франции еще во времена «становления „Солидарности”», получил стипендию, учился у поляков и польскому языку, и польскому театру, а потом и сам несколько лет проработал в театрах, главным образом в Кракове, потом был длительный перерыв, во время которого закончил высшую лингвистическую школу во Франции и сосредоточился на преподавании языков – английского и французского. С кинематографией никогда не порывал. Ассистировал в режиссуре нескольких короткометражек, полного метра и документального фильма, некоторые из его работ даже были отмечены фестивальными премиями, а теперь, кроме исполнения главной роли в своей жизни – роли отца, – время от времени сотрудничает в создании киносценариев, иногда пишет тексты для малых драматических форм. Ничего такого, что можно увидеть на плакатах в столице, в Кракове, Вроцлаве или Познани. Ну, вот как-то так: всё в основном вокруг искусства и в основном из-за потребности самореализации, а не ради денег. Ничто в этой биографической объективке не расходится с правдой. Хотя правда в другом. Но они решили, чтобы не накликать ни себе на голову, ни в будущем Джуниору каких бед, воздержаться от изложения всей правды, потому что часто вся правда может человека уничтожить и при всем уважении к правде в «дихотомии правда-ложь» правда не всегда лучше. И для того, кто эту правду сказал, и для того, кто ее услышал. А уж случай старушки Бжезицкой – лучший пример того, когда правду лучше, что называется, попридержать, дабы не нарваться на всю мощь ее – естественно, правды, а не старушки Бжезицкой – разрушительной силы. Так когда-то сказала ему Агнешка.

Им хотелось незаметно продержаться какое-то время, по возможности подольше, и достичь такого момента, который они оба сочли бы за точку абсолютного нуля, с которой они смогли бы начать отсчитывать свое прошлое. Свое новое прошлое, о котором они смогут говорить открыто и которым они, возможно, когда-нибудь будут гордиться. Причем не только они, но и Джуниор. В момент переезда в этот тихий, скучающий от своей вялотекущей жизни, не интересный туристам городишко они собирались начать всё заново. Вдали от шумных магистралей, вдали от любопытных глаз – они специально выбрали это место, впрочем, с хорошим транспортным сообщением, не слишком далеко от большого города, если бы вдруг их одолела тоска по театрам, кинопремьерам и т. д. На новом месте, в мире новых, абсолютно незнакомых им людей, которым «мы должны, – как однажды с горькой иронией сказала ему Агнешка, – обеспечить душевное спокойствие, поменьше сообщая о себе».

Эти их идеалистические планы оказались нереальными. Мира, который они придумали, в Польше не существовало, а во Францию, где она со своим неудачным образованием, профессией и без знания языка надолго обрекла бы себя на интеллектуальное прозябание, Агнешка ни за какие деньги, на под какие его уверения эмигрировать не хотела. Даже в самом психоделическом сне Агнешка не допускала такого развития событий. Они решили отсидеться в маленьком городишке на самой, казалось бы, обочине светской жизни. Но и туда долетела весть о «краковском убийце». Сначала она стала достоянием тех, к кому они оказались ближе остальных, можно сказать, друзей. Друзья узнали, потому что таков был выбор пары. Трудно всё время жить на отшибе, даже в городишке на отшибе: они знали, что друзья их выслушают и всё поймут. Но весть дошла и до тех, кто дослушал до этой части, но потом больше не подавал признаков жизни. Это отсутствие признаков жизни принесло им в каком-то смысле облегчение, и они расценили его как свой успех. Конечно, на них болезненно отразился разрыв приятельских отношений, но сохранение в тайне истории Винсента было со стороны этих людей проявлением своего рода уважения к их личной жизни. Но были и такие, кто выражал искреннее понимание, а вскоре потом оказывалось, что искренности в их словах не было ни на грош.

Как-то раз вечером Агнес вернулась от парикмахерши какая-то совсем потухшая и грустная. После настойчивых просьб и долгих уговоров она в конце концов всё рассказала за ужином. К ее мастеру, работавшей в здании торгового центра, ходила одна клиентка, с мужем приходила. Оба образованные люди. Она работает в страховой компании, он преподает историю в гимназии. Парикмахерша – девушка простая, при которой лучше избегать сложных слов, болтушка с внешностью куклы Барби, всегда в слишком коротеньком халатике со слишком глубоким декольте – после долгого монолога ни о чем вдруг осеклась, перешла на шепот, наклонилась над ее головой и, глядя в упор в ее отражение в зеркале, выдала:

– А вы не боитесь, что ваш муж может снова… Ну, вы понимаете? Мы вчера разговаривали с пани Кристиной, и она мне сказала, что она боялась бы как не знаю кто, потому что с ревнивцами надо ухо держать востро. Потому что если раз сделал, то кто знает, может, ему и во второй раз захочется…

Агнешка ничего не ответила этой безмозглой идиотке. То есть абсолютно ничего, ни слова после не произнесла в ее присутствии. В сущности, эта примитивная девочка была ей безразлична, но ее задело то, что та самая «пани Кристина», которая еще неделю назад во время общего обеда так заискивала перед Винсентом, а потом на кухне исповедовалась Агнешке, как она «восхищается гармонией их отношений, теплом и уважением, царящими в их паре», оказалась такой двуличной. Вероятность того, что парикмахерша не станет делиться этой смачной историей с другими клиентками, была ничтожно малой. Но такой же малой до последнего времени была и вероятность, что эти женщины и их мир столкнутся с миром их дома на другом конце города.

Ситуация со старушкой Бжезицкой, однако, была совершенно иной. Знание о его прошлом попало к ней как говно, брошенное в работающий вентилятор: всех обляпало и ее тоже. Вот почему, когда старушка Бжезицкая выдала это свое хамское «что вы можете сказать в свое оправдание по этому делу», а с него схлынула первая волна возмущения, когда он хотел просто встать из-за стола и выйти, он решил попросить ее о чем-то практически невозможном: о том, чтобы сохранить всё в тайне. Он подумал, что в этом нет ничего унизительного, что терять ему нечего и что стоит рискнуть. Он сказал, что все это было очень давно и что он до сих пор очень жалеет, что всё так случилось, а иногда и очень страдает из-за этого, что свое отсидел, что они с Агнешкой начинают новую жизнь, что убежали сюда от прошлого, что хотят оградить Джуниора от того, в чем тот нисколько не повинен.

Во время этой пламенной речи пан Бжезицкий сорвался с места, с грохотом опрокинув табурет, отлетевший к буфету, подошел к жене и пророкотал:

– Ванда, ты что хорошему человеку глупостями своего Вальдека из Кракова голову морочишь? Какой он там у тебя «уважаемый»? Пьяница непросыхающий и дебошир, слишком хорошо известный полиции. И правду он сроду не говорил. Даже когда трезвый. Ну, разве что на исповеди. В университете, говоришь, работает? Факт, работает, только уточни – ночным сторожем какой-то склад сторожит, и то на четверть ставки. А теперь, Ванда, послушай меня внимательно. Если ты эти, с позволения сказать, сведения своего кузина Вальдека кому-нибудь хоть словом, хоть полсловом в городке передашь, вообще языком что-нибудь брякнешь, то мы с тобой так разберемся, что ты как «Отче наш» до конца жизни запомнишь. Слышала?! – крикнул он прямо ей в ухо, поставив громкую точку кулаком по столу.

Потом, обратившись к нему, спокойно добавил:

– Пане Винсентий, что было, то было. И не мне судить. И никому другому, кроме Бога одного. Я вам так скажу. Мой дед-покойник еще до войны, в Гданьске дело было, одного панича ножом убил, потому что этот панич к его жене законной постоянно приставал, домогался ее. А поскольку нашлись свидетели этого, то суд ему только семь лет тюрьмы дал, потому что за свою женщину это сделал, и то в очень сильном нервном волнении. Хотя человек он в принципе спокойный. Что-то, видать, у него в душе в одночасье оборвалось и в мозгу перемешалось. Потом мать-отца того панича просил о прощении. А когда наконец из тюрьмы весь до последней капли выжатый вышел, нашлись какие-то лахудры, которые к нему с этим делом лезли. До того дело дошло, что в Америку пассажирским пароходом от всего этого уплыл и никогда в Польшу к сыну своему, то есть к моему отцу, не вернулся. Вот так и не пришлось мне видеть дедушку моего. А посему я, Клеменс Бжезицкий, пане Винсентий, честью своей тут клянусь, что из дома этого ни единое слово о том, что было, не вылетит. Пока я жив и супруга моя жива! Можете в этом быть уверены.

Клеменс Бжезицкий слово сдержал. Какими аргументами, кроме страха перед мужем, руководствовалась и по сей день руководствуется старушка Бжезицкая, для него остается тайной. Во всяком случае, после инцидента на кухне она снова вернулась к расточению выражений благодарности «нашему умному французу со второго этажа».

– А уважаемому пану Винсентию что не спится? Где это видано, чтобы в такой ранний час молодую жену одну в холодной постели оставлять? Побойтесь Бога, пане Винсентий. А зачем вам топор? Карпа, наверное, в подвале глушили? Ах, что я говорю, вы ведь не совсем наш и карпа наверняка не любите. Ой, да вы и пилу тащите. Вот и ладненько, пане Винсентий, вот и чудненько. Своя елочка – это своя, свеженькая, ароматная, а не лысые метлы, которыми у «Реала» торгуют. Пусть ваш сынок к запаху нашей польской елочки с самого детства привыкает. Когда Клеменс мог еще ходить, я его в лес посылала. Ребенка с собой брал, и на Рудельку шли. Это у нас так одну горочку называют, небольшая, в лесу, за мостом. А Руделькой называют потому, что, когда осенью листья желтели, она, горка эта, вся рыжая была (как куча руды торчала). Вот там самые лучшие деревца росли, только давно всё это было, когда еще дочка под стол пешком ходила. Где она теперь в Австралии елочку такую найдет? Вот ведь как в жизни бывает: и зять у меня золото, точно сын родной для меня, и живут вроде не бедствуют, а всё равно бедные дети мои – в Австралии в этой ведь ни снега, ни елочки, ничего. Карпа – и того наверняка не сыщешь. А что, пане Винсентий, за Рождество без карпа. Вот и подумайте, каково им там. Хорошо хоть колядки наши помнят, попеть могут. А вы, пане Винсентий, как колядки поете – по-польски или по-французски? Нет, ну просто интересно. Я вот, например, одну, про тихую ночь, даже по-немецки могу. Бабушка-покойница Бригида из Штума была родом и только по-немецки нас, внучек, петь учила. Вот как с детства я запомнила, так до старости в голове и осталось. А как мы тогда гешенкам[12] радовались. Ночью спать не могли, всё боялись пропустить момент…

Облокотившись о стену, он терпеливо слушал истории старухи Бжезицкой, которая, встав посреди узкого коридора, полностью перекрывала своей корпулентной фигурой проход к двери.

– А вы знаете, пане Винсентий, – перешла на шепот и оглянулась, не подслушивает ли кто, – что третьего дня хромой Кароляк, который из углового дома, что у газетного киоска, целый трактор елок из нашего леса приволок. Киоскерша мне говорила, что с сыном своим бензопилами попилили. А потом с приходским священником всё так обделали, чтобы тот разрешил им у кладбища продавать, что вроде как освященные елочки-то. А за это освящение они по двадцать злотых накинули. Такой, скажу я вам, проходимец и эксплуататор. Только я у него ни за какую цену елочку покупать не стану, потому как перекрашенный коммуняка этот Кароляк. Помню, как под конец правления Герека[13] он первым в городе талон на «малюха»[14] получил, а во времена Ярузельского на Первое мая на трибуне стоял и ручкой демонстрантам махал. А сейчас с приходским священником он вась-вась. Всё в теперешней нашей Польше наизнанку вывернулось, всё вверх дном перевернулось. Священник у Кароляка на лесопилке доски для прихода покупает, так что наверняка за это он ему елки святой водой окропил для того, чтобы бизнес шел лучше. Мне самой освященного деревца не надо, достаточно, что я яйца на Пасху освящаю, – лукаво закончила она и схватилась за метлу, когда послышались шаги на лестнице.

Завел машину, поехал в лесок по Варшавской дороге. Он часто ездил туда гулять с Джуниором. И летом, и зимой, но красивее всего здесь было осенью. Трудный путь по замерзшим рытвинам и ухабам лесных дорог, но зато какая тишина, а летом – кусты ежевики с до земли прогнувшимися от ягод ветками. Елочка не должна быть слишком высокая, и хорошо, чтобы формой напоминала русскую матрешку: широкая и пышная внизу, чтоб сужалась кверху. Вот какие наставления получил он от Агнешки. Нашел такую елочку недалеко от ручья. При достаточно развитом воображении в ней можно было увидеть дородную бабу в русском сарафане. Чтобы добраться до основания ствола, ему пришлось выгрести руками весь снег вокруг деревца. С топором тут делать было нечего. Он встал на колени, оперся о едва выступавший над снегом свободный от веток ствол и принялся пилить. Ствол толстый, пилил долго, перчатка намокла, и рука в этой намокшей перчатке соскользнула на зубья пилы. На разодранной перчатке появилось и стало быстро расти красное пятно. Он скинул перчатку и стал сосать кровь из рваной раны на большом пальце. С ним такое уже было: точно так же ему однажды пришлось высасывать кровь из порезанного пальца…

* * *

В лесу, в нескольких километрах от Нанта, ножовка по металлу в его руках соскочила на тот же самый палец. И тоже из-за рассеянности и спешки. Несколькими часами ранее он купил в маленьком магазинчике в окрестностях Нанта ружьецо. Продавец, пожилой, вальяжный, всегда улыбающийся седовласый господин, давно уже работающий в этой отрасли, знал его с детства. Хорошо знал и его родителей. Винсент навертел старичку придуманную тут же, что называется, не отходя от кассы историю о том, что готовится к роли в фильме и что ему очень скоро надо будет уметь стрелять. Ружьецо должно быть не слишком большое, но безотказное, чтобы было в самый раз для начинающих, ну и, конечно, чтобы не слишком дорого. Пообещал принести разрешение на оружие сразу же, как только «эти толстозадые бюрократы из префектуры раскачаются и пришлют его ему, потому что психиатрическое обследование он прошел уже давно»[15]. У доверчивого продавца не было ни малейших подозрений. Из оружейного магазина он поехал в супермаркет, где приобрел брезентовую дорожную сумку и приличную ножовку по металлу с запасом полотен. Потом несколько километров за Нантом он ехал вдоль густого леса над Луарой, а потом свернул с асфальтовой дороги на заросший травой широкий лесной тракт. Видно было, что здесь давно никто не ездил. Через несколько километров лесная дорога обрывалась у развалин поросшего мхом могильника. Он вылез из машины и прошел километра два в глубь леса. Добрался до полянки, присел на ствол вывороченного с корнем дерева и из брезентовой сумки достал ружье. Он собирался взять его в Польшу, но слишком длинный ствол и довольно внушительный приклад не позволяли спрятать оружие в небольшом тайнике под запасным колесом в багажнике. Пришлось отпиливать лишнее. Пока отпиливал, поранил ножовкой палец. Заметил, лишь когда кровь брызнула ему на брюки и ботинки. Как сейчас помнит всё в подробностях: вид крови вызвал в нем взрыв безудержной, бешеной злости, граничащей с безумием. Он швырнул недопиленное ружье оземь и стал пинать его, схватил брезентовую сумку и принялся ею колошматить всё вокруг, потом в каком-то беспамятстве бил ногами по стволу дерева. При этом из него вырывались гортанные крики, в которых можно было различить его имя, ее имя, проклятия, потом вопли перешли в рыдания, а те – в мольбу о прощении. Он чувствовал, как в нем набухает, растет и начинает раздирать его изнутри ненависть, непреодолимое желание отомстить и тем самым уравновесить обиды. За пренебрежение, неуважение, осмеяние, за непростительное унижение и попрание его мужской чести, за переполнявшее его омерзение от тотальной загаженности грязью, в которой его вываляли две недели назад, за космических размеров ложь, которая в одно краткое мгновение уничтожила в нем веру в преданность того, кто был и остается для него исключительно важным, самым драгоценным и необходимым ему для жизни, в которой хоть какой-нибудь смысл да должен быть. Он в одночасье безвозвратно потерял этот смысл. Он потерял всё. В том числе и то, что казалось ему несокрушимым, – честь. Этот апокалипсис устроил ему мужчина, которому он доверял, которого уважал, ценил и которым восхищался, дружбу которого он хотел заслужить и которого хотел одарить своей дружбой. Сделал это изощренно, незаметно прокравшись в его жизнь, его брак и, наконец, в его дом. И пользуясь привилегией безмерного доверия, одурманил (хорошее слово, потому что только в «дури» и «дурмане» можно найти рациональное оправдание для Пати) его женщину, которая, будучи введенной бардом в состояние наркотической галлюцинации (ничто другое ему тогда не приходило на ум), потащилась за ним, как пьяная, полетела, как бабочка на огонь.

Чем больше крови вытекало из порезанного пальца, тем явственнее и прочнее формировалась в его голове успокаивающая ассоциация, что это кровь барда. Даже в овладевшей им неудержимой страсти крушить и убивать, когда он принялся изо всех сил пинать ствол, он смотрел на капающие капли крови и получал облегчение, представляя себе, что это кровь барда и что именно его, барда, он сейчас так остервенело изничтожает. Он пришел в себя, только когда ощутил сильную боль в стопе, которой при очередном ударе неудачно угодил в торчавший обломок сучка. Выдохшийся и обессиленный, он упал на колени и долго приходил в себя, слизывая кровь из раны на пальце. Потом обвязал ее сплетенным из нескольких гигиенических салфеток жгутом и с ружьем под мышкой вышел на середину поляны. Расстрелял весь магазин, пять зарядов, то есть целую упаковку из купленных трех. Он целился в ствол, на котором минуту назад сидел. Попал только раз.

Вернулся домой поздно ночью, избежав таким образом расспросов матери и сестры. На следующий день пораненный палец объяснил неловкостью при смене колеса в машине. Врал, кажется, не слишком талантливо, потому что мать вдруг забеспокоилась и стала расспрашивать его о жизни с Пати, о том, на самом ли деле он счастлив в Польше, о возвращении во Францию – постоянно на это нажимала, а также о том, не собирается ли Пати родить ей внучку, непременно внучку, потому что внука она не хочет. Его мать любила Пати, как любила она мать Пати. Июль девяносто первого он, Пати и ее мать провели во Франции. Спокойный месяц, когда их мир был нормальным.

Двумя днями позже он нежнее и чувственнее, чем обычно, попрощался с матерью, заехал в дом отца, где провел несколько часов. Поздно вечером отправился назад, в Польшу. Ружье ехало с ним, замотанное в кучу тряпок и спрятанное в багажнике под запасным колесом. Он без какого бы то ни было досмотра миновал три границы по пути из Нанта в Краков. Лишь после трех с половиной часов ожидания на пограничном переходе в Сьвецке между Германией и Польшей он открыл багажник по просьбе немецкого таможенника, скорее любопытствующего, чем блюдущего выполнение должностной инструкции, но контроль был краткой формальностью, а не тщательной проверкой. И хоть ехал он на польской машине с краковскими регистрационными номерами, его французский паспорт и факт, что он начинал разговор с таможенниками по-французски, после которого переходил, как правило, на английский, всегда гарантировал более снисходительный подход. С немецкой стороны границы теперь уже объединенной Германии работали те же самые люди, которые почти два года контролировали его, когда он въезжал из несуществующей больше ГДР в Польшу. Сменилась форма и знаки различия, а вот их заносчивость и традиционная подозрительность в отношении поляков как были, так и остались. У него даже сложилось впечатление, что всё это выросло и стало агрессивнее. Во всяком случае, на немецко-польской границе выгоднее быть французом. Это распространялось и на польскую семью такого француза. Быть неполяком на немецко-польской границе было почетно. Пати наблюдала это с грустью, раздражением и возмущением (часто прорывавшимся наружу при ее взрывном характере), когда они вместе путешествовали во Францию и обратно. Можно очень театрально разрушить Берлинскую стену, можно быстро убрать пограничные столбы между разделенными некогда частями Германии, можно переодеться в новую форму, но для того, чтобы убрать ментальные решетки в тюрьмах человеческих стереотипов, нужно гораздо больше тяжкого труда, а главное – гораздо больше времени.

Как правило, преодоление польско-немецкой границы непосредственно перед объединением Германии и сразу после этого события в 1990 и 1991 годах было настоящим адом. Табуны поляков, которые наконец перенесли принадлежащие им заграничные паспорта из несгораемых шкафов милицейских участков в обычные шкафы у себя дома, хотели как можно скорее наверстать то, что было дано в течение практически сорока пяти лет только немногочисленным избранным, и как сумасшедшие ездили в массовом порядке на так называемый загнивающий Запад. Кроме того, польские эмигранты времен социалистической Польши, осевшие во Франции, Бельгии, Великобритании, Голландии, но главным образом – в Германии, вдруг захотели вернуться на историческую родину. Нет, разумеется, речь шла не о переселении на ПМЖ, а так, съездить, посмотреть. Им нечего было больше бояться, что из этой Польши их не выпустят. Вот и пошли бесконечные потоки автомобилей в одну и другую сторону. А пограничный переход в Сьвецке всегда был узким местом, и работало там так же мало народу, как и при коммунистах до достопамятного июня восемьдесят девятого года. Печать в паспорте должны были поставить и поляк, и немец или наоборот – и немец, и поляк. Немец, как правило, дольше рассматривал паспорт и часто задавал разные вопросы. Поэтому «бутылочное горлышко» на границе в Сьвецке несколько раз в год, особенно на праздники, практически закупоривалось. Летать самолетами в Европу тогда мало кто в Польше мог себе позволить, особенно если в путь отправлялась семья из четырех человек; поездов дальнего следования, возящих за границу, тогда было кот наплакал, не говоря уже о том, что билеты стоили очень дорого; вот народ и приноровился ездить на Запад на машинах. Как сейчас помнит он свою поездку в Нант перед Рождеством в 1990 году. Он хотел побыть до праздника с мамой, отцом и сестрой, но сочельник обязательно провести с Пати в Польше и с ее специально приехавшей в Краков семьей. Не успел он на тот сочельник. Очередь машин до границы в Сьвецке была такой, что он простоял в ней двадцать три часа! Практически сутки сидения в машине и бдительной охраны своего места в очереди. Во время этого ожидания на автостраде перед Сьвецком произошло нечто такое, чего он никогда не забудет. Когда стало темнеть и на небе появились первые звезды, он услышал стук в окошко машины. Пожилая женщина с морщинистым лицом, в цветастом платке, просунула внутрь машины руку с облаткой. Он от неожиданности выскочил из машины, преломил с ней облатку и обменялся праздничными пожеланиями. Вдруг как по команде изо всех машин – и перед ним стоящих в очереди, и после него – стали выходить люди, друг с другом здороваться и делиться облатками, обниматься, а некоторые даже целоваться. Женщины, мужчины, дети, молодые и старые вдруг образовали какое-то спонтанное сообщество. Вся автострада вдруг превратилась в людской муравейник. Трогательное, незабываемое событие. Он помнит чувство торжественной приподнятости, волнения и единства со всеми, с миром. А еще он помнит, что в это краткое мгновение на бетонной автостраде он сильно и глубоко прочувствовал свою принадлежность ко всем им. К полякам. Ко всему этому польскому миру, полному парадоксов, странностей, раздоров, мегаломании, группировок, провинциальности, показной набожности, ловкачества, зависти, с одной стороны, и смелости, глубины чувства, свободолюбия, патриотизма и понятия чести, с другой. Сочельник в соцстране на автостраде! Вы где-нибудь такое видели? Тот, кто не впустил навсегда Польшу в свое сердце, не поймет до конца произошедшего здесь. Он же был убежден, что с полным правом может о себе сказать: я понял. Если ты не можешь быть со своими близкими дома, в Польше, то надо найти близких там, где ты в данный момент находишься. Потому что во всем этом сочельнике главное, в сущности, те несколько часов чувства мистической близости со всеми. С сестрой, братом, женой, матерью, отцом, как, впрочем, и с нелюбимой тещей или ненавистной соседкой напротив. Поляки – и он был в этом убежден – понимали это лучше, чем другие народы. Худшее, что может быть с поляком в сочельник, – это одиночество. Иногда ему казалось, что слишком кондовый для него польский католицизм имеет много общего с этим одиночеством. Благодаря своей вере католик никогда не бывает в рождественские праздники один, он всегда встречается со своим Богом. Покинутый всеми в этот вечер атеист чувствует себя как оставленный в космосе астронавт, у которого оторвался крепежный трос и кабель связи с космическим кораблем. Такое одиночество перехватывает дыхание, поражает, парализует. Сочельник вызывает в нем опасение, что, может, все-таки стоит поверить в Бога. Даже если Его нет.

Неожиданное оживление в очереди машин на автостраде, естественно, не ушло от внимания немцев. Буквально через несколько минут появились бело-зеленые полицейские фургончики, разгонявшие сгущавшуюся тьму фиолетовыми мигалками. Полицейские уставили машинами пустую полосу движения и попытались уговорить всех – для их же собственной безопасности – вернуться к своим машинам, но, окруженные людьми, тянущими к ним руки с облатками, быстро отказались от своей затеи. Тогда фургончики поехали в конец очереди и полностью перекрыли въезд на свободную полосу. После почти часа рождественского братания автострада опустела: люди возвращались к своим машинам. И хоть он пересек границу двадцать четвертого декабря, в Краков он прибыл только на следующий день около пяти часов утра. Он вспоминал этот случай, пока стоял на немецкой автостраде перед Сьвецком, когда вез нелегально приобретенное в Нанте ружье.

* * *

В Кракове ружье и патроны всё время находились в автомобильном тайнике. Он никогда не заносил их ни в квартиру, ни в подвал. Только вынул из тряпицы, переложил в желтый пластиковый пакет и колесил с этим хозяйством по городу. Мысль о приобретении оружия (сначала он думал купить пистолет – его легче прятать, но потом решил, что небольшое ружьецо гораздо эффективнее, и сменил планы) появилась значительно позже решения, что он должен убить барда. Именно так: должен его убить. Не «хочет», а «должен». Разница, причем принципиальная. Бард его унизил, осквернил, обесчестил, очернил, выставил на посмешище, убил в нем надежду на осмысленную жизнь, а ведь иногда смерть надежды гораздо хуже смерти физической. Поэтому именно «должен был». В противном случае ему пришлось бы убивать самого себя, а о самоубийстве до момента расправы на парковке в Кракове он не думал. Ослепленные жаждой мести, люди никогда не думают о своей смерти.

О своей смерти он, может, и не думал, а о самоубийстве как о явлении размышлял. И может, даже чаще, чем остальные. Но в этом нет ничего странного. Как правило, люди, связанные с духовностью, которая по определению вписана в потребление или созидание литературы, театра, фильма, музыки и тому подобного, интенсивнее ощущают проникающую в повседневность мировую скорбь, их чаще посещают сомнения в смысле жизни. Его такие мысли посетили очень рано. И странное дело, они редко появлялись по поводу того, что происходит в непосредственном его окружении. Потому что всё происходящее рядом казалось ему если не банальным, то наверняка чем-то несущественным, тривиальным. Развод родителей, например, его совершенно не взволновал, он отнесся к нему как к обычному событию в жизни двух людей, которые мало подходили друг другу. А вот просмотр экзистенциалистских фильмов Бергмана или антидекадентских, полных пессимизма пьес Брехта вводил его в глубоко депрессивное настроение безнадежности, когда, как говорила его сестра, «помочь могла только острая бритва по вене».

О намерении убить он сказал барду практически сразу, как только тот приблизился. Очень спокойно сказал. Прямо в глаза. Когда застал их у себя в квартире. Это самое «в квартире» возвращается к нему иногда как сюжет бездарно написанной сцены из еще более бездарной постановки самой отстойной пьесы, в которой ему была отведена главная роль, трагикомическая…

В сентябре он поехал из Кракова на ярмарку искусств в Англию. И вместо того, чтобы вернуться оттуда в Польшу, после нескольких дней пребывания в Лондоне отправился на другой конец Европы, в Италию. Директор его театра позвонил ему в Лондон и попросил привезти из Рима одного итальянского режиссера, который с сентября должен был начать работу над двумя важными проектами в Кракове. А обратился к нему потому, что лишь он мог добраться до Италии без тягомотного для любого другого из работников театра оформления итальянской визы. Сначала он отбрыкивался, предлагал взглянуть на карту – где Лондон, а где Рим, – но в конце концов сдался. На пароме из Дувра прибыл он в Кале, потом проехал с севера на юг практически всю Францию, чтобы еще через двенадцать часов оказаться еле живым у маленькой гостинички в римском предместье.

Через два дня ранним утром они уже держали путь в Польшу. Итальянский режиссер непременно хотел остановиться в Вене. Благодаря связям он стал счастливым обладателем двух билетов на представление в венской Штаатсопер. Один билет в знак благодарности решил подарить Винсенту. Билеты в Штаатсопер, одну из лучших, если не лучшую, мировых оперных сцен, особенно на «Риголетто» Верди, следовало резервировать как минимум за полгода до представления. Понятно, что он согласился сделать крюк и приехать в Вену! Если бы он только знал в Лондоне, что поездка через Милан – это всего лишь обязательная остановка по пути на «Риголетто» в Вене, не стал бы спорить со своим краковским директором, а поблагодарил бы его от всей души. Из гостиницы в Вене поздним вечером он позвонил Пати и сказал, что будет в Кракове на следующий день, в полдень.

После трудного пути через Чехию и езды по перегруженным дорогам в Польше удалось прибыть только к трем часам. Первым делом он поспешил к Пати (итальянец остался в машине), потом он должен был отвезти режиссера в театр, где уже ждал директор. Они тогда снимали небольшую квартирку в трехэтажном доме в районе Гжегужки. Хотя у них к тому времени уже была выкуплена – после долгих препирательств с банком они наконец получили кредит – собственная квартира на границе исторического центра города: запущенная, полуразрушенная, но всё-таки своя, к тому же практически в старой части города, близко от их театра. Последние месяцы они каждую свободную минуту ремонтировали ее, оснащали, благоустраивали. В квартире на Гжегужках Пати не оказалось. А поскольку он припозднился с приездом, то был уверен, что она ждет его не дождется в их новой квартире.

Дверь была заперта. Он несколько раз звонил, потом долго стучался. Сначала как обычно, рукой, потом, устав, стал лупить ногой, когда заметил, что в замочной скважине ключ. Изнутри. Такой уродский замок, что если ключ вставить изнутри, то его видно снаружи. То есть что же это получается, она там и не может открыть? Его охватила паника от мысли, что с женой что-то произошло. Осталось одно – как можно скорее попасть внутрь. Он разбежался и всей массой тела ударился в дверь. Страшный грохот, дверь распахивается, он оказывается внутри и видит: в большой комнате стоит бард, одет так, что в головы одних закрались бы сомнения (а чего это он?), а в головах других все сомнения рассеялись бы (ну кто бы мог подумать!). Откуда-то послышался голос Пати. Узкой лесенкой комната соединялась с небольшой антресолью. На время ремонта они устроили там свою спальню. Он буквально взлетел на антресоль. Она сидела на краю постели, их постели, обхватив колени руками. Одета. С ней было всё в порядке. Когда у нее случались сердечные приступы, она не могла даже секунды спокойно усидеть на месте. Она тогда и дышала-то совсем по-другому. Он подошел к ней и схватил ее за плечи.

– Какого черта! Что ему здесь надо?! – рявкнул он и стал ее трясти. – Какого хрена этот тип сюда приперся?! Да еще закрылись на ключ?!! Отвечай!!!

Она как в рот воды набрала. И ни малейшей попытки сопротивляться тряске. Она! Никогда не мирившаяся ни с какими проявлениями насилия. Она даже не взглянула на мужа. Она всегда делала так, когда надо было соврать, – не смотрела на него и молчала. Он прекрасно знал эту ее манеру. До его слуха донеслись громкие голоса. Встревоженные шумом выбиваемой двери, на лестничной площадке перед входом в квартиру собрались соседи и интересовались, нужна ли помощь. Он подошел к ним, сдерживая себя изо всех сил, старался говорить спокойным голосом. Мол, дверь заклинило, почему – неизвестно, жена хотела выйти – не смогла, и проще было высадить дверь, чем вызывать полицию и оформлять вскрытие квартиры. Всё в порядке, а еще очень хорошо, что у нас такие внимательные соседи. Повезло нам с ними, большое спасибо, слава богу, ну и т. д. и т. п. В конце концов соседи разошлись, но по выражению их лиц он понял, что они не вполне поверили в его версию случившегося. Бард молча завязывал шнурки, не обращая ни на кого внимания. Он подошел к барду и наотмашь врезал ему по морде. Потом еще раз – в солнечное сплетение. Бард не сопротивлялся, будто только этого и ждал. Такое поведение лишь взбесило Винсента: что это, если не молчаливое признание в вине?! После второго удара он крикнул казанове краковского разлива прямо в лицо:

– Придется прибить тебя. И я это сделаю…

Пати не пришла в комнату, когда он лупил барда. Она не могла не слышать и не понимать того, что там происходило. А уж слова, что он убьет барда, тем более должна была слышать. Покидая квартиру, бард сказал:

– Заботься о ней, у нее больное сердце. Вот тебе мой добрый совет.

– А как ты думал, сукин ты сын, почему я вышиб дверь? Чтобы на тебя здесь посмотреть, после того как ты отымел мою жену? – с ненавистью прошипел он.

Минуту спустя он был уже во дворе. Уставший от ожидания итальянец, успевший за это время привлечь внимание молодой высокой блондинки в коротенькой юбочке, прогуливался недалеко от машины, курил. Когда они приехали в театр, он отвел итальянца в кабинет директора, где представил гостя секретарше, а сам поспешно удалился, сославшись на «жуткую усталость после долгой дороги».

Ему показалось, что и секретарша, и добродушный вахтер пан Владек смотрели на него так, будто увидели что-то необычное. С плохо скрываемой, так и лезущей наружу насмешкой. Чувствовал себя, словно его облили вонючими нечистотами, рвотой, говном. На выходе из театра зашел в туалет. Долго мыл сначала руки, потом лицо, но и этого ему показалось мало: он подставил голову под струю холодной воды. Обрывками туалетной бумаги вытер волосы.

Ему не хотелось возвращаться домой, потому что ничего, кроме злости, агрессии и ненависти, он в себе не находил, а в таком состоянии разговаривать с Пати не решался. Он не хотел повышать на нее голос, кричать. Сегодня, когда он застукал ее с бардом, он впервые в жизни так примитивно вспылил. Сдержанность, самоконтроль, уважение друг к другу входили в тот кодекс чести, который они для себя разработали. Входила в него и ответственность за сказанное. В том числе и за сказанное во время ссоры. И даже не «в том числе», а «прежде всего». Это было трудно, но до сего дня им удавалось нести такую ответственность. Любящие ранимы. Это основа любви. Действительно, на самом деле, как можно мириться с тем, что твой любимый человек, такой близкий и такой для тебя важный, может оказаться таким вероломным, несогласным с тобой, иметь другое мнение, делать совсем не то, что ты от него или от нее ожидала или ожидал. В случае других людей такое может вызвать раздражение или разочарование, но в случае человека любимого – ранит. И тогда мы хотим причинить ей или ему боль, чтобы почувствовала или почувствовал именно то, что чувствуем мы. Чаще всего люди ранят друг друга словами. Он знал это по жизни своих родителей. Вскоре после того, как они перестали ругаться и оскорблять друг друга, они развелись. Легко скрыть ненависть, труднее – любовь, но самое трудное – скрывать безразличие. Под конец своего супружества они даже не старались делать это.

Ему захотелось побыть одному. Причем подальше от тех мест, которые хоть чем-нибудь могли напомнить ему Пати, барда и случившееся. Когда по приезде в Краков, еще задолго до встречи с Пати, он жил в снятой театром обшарпанной однушке в одном из панельных домов Новой Гуты, вечерами он часто захаживал в бар, забегаловку, притон – до сих пор не знает, как точнее назвать это заведение, расположенное рядом с больницей. Там торговали в основном водкой, хотя официально это считалось кафе, некогда составлявшим часть местного дома культуры. Культурой в районе никто в массовом порядке пользоваться не желал, тем более что выступавшие там время от времени шумные панк-ансамбли нарушали ночной покой пациентов и дежурного медперсонала больницы. От дома культуры осталось только кафе, которое со временем превратилось в очень популярную точку по продаже алкоголя в розлив семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. У этого, с позволения сказать, кафе были официальные часы работы и неофициальные, когда оно становилось типичной воровской малиной, притоном. Никто не знал, да никто и не спрашивал, почему водка там продается круглосуточно и откуда эта водка берется. Тогда, как и повсюду в стране, она продавалась на карточки! Пол-литра – традиционная национальная мера – в месяц на душу населения, достигшего возраста 18 лет. Известные своим разухабистым цинизмом поляки говорили, что легче всего можно было перенести февраль, а труднее – два длинных летних месяца. Без карточек можно было купить водку официально и легально в количестве «хоть залейся» только в валютных магазинах. Но только после часу дня! Варшавские власти ПНР из Центрального Комитета считали, что этим идиотским правилом они ограничивают пьянство в рабочее время и таким образом повышают количество и качество валового национального продукта, производимого находящимся в состоянии тяжелого похмелья рабочим классом. Особенно были они заинтересованы в успешной работе строительного сегмента экономики, потому что в очереди на квартиру в так называемом строительном кооперативе люди тогда стояли по пятнадцать лет. Дольше стояли в очереди только на телефоны. Его коллеге из театра место в очереди на телефон перешло по наследству от матушки, которая уже простояла в ней двадцать лет. Были и исключения, если ты, например, выдающийся студент, лучше всего – партийный, образцовый солдат, но чаще всего – если у тебя есть связи в правлении кооператива, но только такие связи, только такой человечек, у которого есть доступ к списку очередников.

Продажа водки после часу дня ничего, само собой, в строительстве не изменила. Те, у кого еще на руках оставались карточки, выстраивались перед магазином около полудня (потому что всем могло не хватить), а те, кто карточку на данный месяц уже отоварил, нетерпеливо ждал с двенадцати часов тех, кто с бутылкой вернется на рабочее место. Розлив в его Новогутском районе был в этом отношении лучше любого валютного магазина. Там можно было купить бутылку всегда, в любое время суток. До работы, после работы, во время работы. Правда, нелегально, но ему, иностранцу, наблюдающему всё это как бы со стороны, казалось, что полная «легализация» в то время ввергла бы страну в тотальную катастрофу. Примерно в том же направлении должны были работать и мозги варшавских аппаратчиков, потому что никогда он не слышал о милицейских наездах на «кафе рядом с больницей».

Кроме дешевого яблочного вина, называемого в народе бормотухой, там продавали водку в розлив, рюмками за какие-то минимальные даже по польским меркам деньги. Низкие цены и характерный интерьер, напоминающий сумрачные, вечно задымленные шалманы из фильмов Бареи[16], привлекали специфическую клиентуру. Он хоть и не был из их числа, тоже довольно часто приходил туда. Своим внешним видом и поведением он сильно отличался от местных, но быстро был принят ими. По округе разнеслась весть, что «к Мамочке ходит смешной французик, чтобы по-польски научиться, но парень свой, потому что за учебу водку ставит». «Мамочкой» называли пышнотелую женщину с красным лицом и руками лесоруба, директоршу этого заведения. Все ее боялись. И вовсе не из-за ее физической силы. Просто Мамочка давала водку в долг, но только тем, кто не провинился перед ней. Он быстро втерся к ней в доверие. В кредит никогда ничего не брал, сортиром – потому что слово «туалет» было бы для этого очка непозволительным эвфемизмом – пользовался редко, то есть не часто пользовался дефицитной туалетной бумагой, а, кроме того, на шумно тогда отмечавшийся в Народной Польше женский день 8 Марта принес ей букет белых тюльпанов, чем очень ее растрогал и навсегда поселился в ее добром сердце. Она тоже оказывала ему знаки внимания. У него всегда был столик под вентилятором у окна, подальше от вонючего сортира и там, где было поменьше дыма. К этому столику она старалась подставить стулья поновее и поцелее, накрывала столик практически не прожженной окурками, а то и вовсе новой клеенкой. Когда он приходил, а «его» столик был занят, она без зазрения совести прогоняла сидевших за ним, чистой тряпочкой протирала после них клеенку, включала вентилятор и приносила ему рюмку его любимой вишневки ее собственного изготовления. «С моего садика эти вишенки, пане Винсентий, ничем не прысканные, чистенькие, спирт тоже чистый, из магазина, а не какой-то там самогон», – каждый раз говорила она, ставя перед ним хрустальную рюмку, которую держала для особых гостей. Завсегдатаи знали ее слабость к этому клиенту и сплетничали, посмеиваясь: «Мамочка на старости лет, видать, по-французски заговорить захотела и у паренька теперь будет уроки брать. Если дело так и дальше пойдет, глядишь, она ему и мороженое принесет».

Машину он оставил возле больницы. Последний раз он был в этих местах лет шесть, может, семь назад. Точнее не вспомнит. Больница показалась ему еще серее и обшарпаннее, чем в стародавние времена, забор еще дырявее, а площадка парковки скорее напоминала танкодром. Недавно объявленный польский капитализм не протек даже маленькой струйкой на здравоохранение, зато в полный голос заявил о себе в соседствующем с больницей бывшем кафе при бывшем доме культуры. Это был уже не круглосуточный розлив времен Мамочки. Над входом в пестро раскрашенное здание на фоне красно-бело-зеленой вывески ярко-оранжевым неоном горела надпись: «Пицца и другие блюда итальянской кухни». Внутри тоже было пестро и неоново. И очень пусто. Он сел за «свой» столик у окна. Теперь это был деревянный столик, накрытый квадратной льняной салфеткой. Когда через пятнадцать минут к нему подошел официант, он осторожно поинтересовался о Мамочке. Официант знал лишь то, что «поговаривали о мафии и что, когда в Польше при Бальцеровиче всё сменилось, вроде как дань за крышу платить не захотела, и что ее наездами, угрозами, выбиванием окон в гроб вогнали, потому что жирная была и с больным сердцем». А еще он рассказал, какой здесь «страшный шалман» был и что «самый криминальный элемент сюда приходил, не то что теперь». Винсент слушал спокойно и только кивал головой, вспоминая вкус вишневки, которую подавали в «страшном шалмане», свои встречи с «худшим элементом» и улыбающееся лицо Мамочки, накрывающей для него столик новой клеенкой.

Он не соблазнился «лучшей пиццей в Кракове». Совершенно не хотелось есть. Заказал бутылку красного вина. Вернулись мысли о выбитой двери, о выразительном молчании Пати, об унижении и о том, что если бы он верил хоть в какого-нибудь Бога, то, может быть, и простил бы им эти прегрешения, потому что прощение вины – это обоснованный и оправданный догматом веры сознательный отказ от права неприкосновенности достоинства и чести. Во имя веры. Но он ни в какого Бога не верит. После всего того, что произошло и что постоянно происходит на этом свете, якобы созданном Богом, для Его репутации лучше было бы, если бы Он не существовал. Так он считал.

Вторая бутылка вина не принесла облегчения. Алкоголь действовал на него в основном усыпляюще. Всё в нем замедлялось, время ползло черепахой, образы и воспоминания становились менее отчетливыми, размывались, бледнели, пропадали детали. Эмоции теряли свою силу, звуки не долетали до мозга целиком, крошились по дороге, осязание становилось поверхностным, он переставал различать выпуклости от впадин, не чувствовал ни шершавости, ни тепла, ни холода. Такое состояние, хоть и не было благостным, но отключало его на какое-то время от состояния тревоги и привносило успокоение. Но на сей раз всё было не так. Более того, всё было совсем наоборот. Он ощутил раздражение, злость и ненависть. Неотступную, головокружительную, неотвратимую. Единственное, чего ему тогда хотелось, – это отомстить. Именно здесь, за столиком у окна в бывшем новогутском розливе, перепрофилированном в пиццерию, он решил, что поедет во Францию и купит оружие…

* * *

Из раздумья его вывел странный звук. Откуда-то сверху долетал громкий ритмичный стук. На мгновение этот барабанный бой стих, но тут же возобновился с удвоенной силой. Дятел! Последний раз он слышал стук дятла, когда был с классом на экскурсии в Провансе. Он не подозревал, что эта птица живет и в Польше. Он слушал дятла, сидя в сугробе с пальцем во рту. Кровь перестала течь. Елочка получилась замечательная. Ветвистая, густая, ароматная. Настоящая «матрешка», к тому же ярко-зеленая и с острым чубчиком на макушке. Всё как хотела Агнешка. Он обтесал топориком толстое основание, чтобы можно было вставить в крестовину, потом накинул на него петлю, как следует затянул и аккуратно, чтобы не повредить ветки, обвязал елочку по всей длине. В городке остановился перед пекарней на рыночной площади. Хотел купить булочки к завтраку. Знал, что Агнешка больше обрадуется булкам, чем елке.

Он обожал их совместные завтраки с Агнес, когда накормленный и приведенный в порядок Джуниор лазил довольный по кухне, давая им немножко отдохнуть, а они начинали день спокойно, без суеты, за столом, на котором лежали еще не успевшие остыть ароматные булочки. По субботам и воскресеньям, а также в те дни, когда Агнешка не шла на работу, он ехал (когда было можно, то на велосипеде) ранним утром за булочками, включал кофе-машину, делал погромче радио с их любимой Тройкой (во Франции, считал он, ни одна радиостанция даже в подметки не годится третьей программе польского радио), накрывал кухонный стол накрахмаленной скатертью, и они долго сидели и долго завтракали. О самом главном он узнавал от нее за этими завтраками. Когда она забирала его во время увольнительных из тюрьмы в устроенные под их дом гостиничные номера, то независимо от того, как долго они оставались в постели, завтрак обязательно был. Один раз они завтракали, когда за окнами было уже темно.

Как всегда, на небольшом пространстве пекарни со скрипучим деревянным полом, со стародавней, совершенно не подходящей к простому, чтобы не сказать простецкому, интерьеру хрустальной люстрой, свисающей с алебастрового плафона на потолке, с плетеными корзиночками, заполненными свежей выпечкой, теснился народ. Сегодня, в утро сочельника, перед двумя праздничными днями, очередь была особенно длинной. Пекарня на углу в нескольких сотнях метров от ратуши, семейное предприятие с давними традициями – существовала на этом месте еще до войны, и даже немцы не закрыли ее во время оккупации – была известна по всей округе. Только здесь он покупал булки и свой любимый хлеб грубого помола с изюмом. Он встал в конец очереди. Когда за ним появились новые покупатели, он вышел, предупредив, что сейчас вернется. Сбегал к машине и принес книгу. Он не выносил бесполезной траты времени в очередях.

Во Франции ему не приходилось стоять в очередях, но с тех пор, как оказался в Польше, а в восьмидесятые человек проводил в самых разных очередях половину жизни, он взял в привычку не выходить из дома без книги. Раз ему пришлось стоять в очереди за югославской стиральной машиной. Неделю! Попеременно с Пати. И днем и ночью. И при этом зимой, под конец января. Стояние в очереди представляло собой периодическое – в установленное время – появление перед магазином и подтверждение своего присутствия, когда «старший по очереди» выкрикивал твою фамилию, записанную в толстой тетради. После этого надо было постоять для приличия часа два-три и обязательно появиться при очередной поверке, которая могла произойти как днем, так и ночью. Негласный кодекс очереди разрешал только один раз пропустить перекличку. Второй пропуск переклички означал, что твоя фамилия будет вычеркнута навсегда. Обычно такое происходило под радостные возгласы тех, кто стоял в списке дальше и теперь автоматически передвигался вперед. А поскольку было неизвестно, сколько стиральных машин «выкинут», то весьма высокой оставалась вероятность того, что прождешь неделю, проотмечаешься и ничего не получишь. Самые большие шансы стать счастливым обладателем стиральной машины, холодильника, пылесоса и кухонного комбайна были у тех, кто оказывался в первой тридцатке. В случае же советских цветных телевизоров, занимавших полкомнаты и склонных к самовозгоранию, лучше быть в числе первых пятнадцати. Ну а уж если вам приспичило обзавестись типовой – для всех одинакового цвета и одинакового дизайна – мебельной стенкой (которая и не мебель, и не стенка), то здесь уж будьте добры попасть в первую пятерку. Ну, разве что это импорт из Швеции, известной фирмы IКЕА, за валюту. Тогда надо было попасть в тройку призеров. Кроме того, во избежание злоупотреблений список контролировала комиссия из трех человек. В свою очередь, во избежание злоупотреблений со стороны комиссии ее состав менялся каждые два дня. Если поляки чего-нибудь захотят, то сумеют сорганизоваться лучше немцев. Этой самой югославской стиральной машине, которая сломалась через месяц работы, а замену какой-то идиотской прокладки в насосе они ждали («сами понимаете, товарищ, это ведь импорт, валюта») пять месяцев, он очень благодарен. Потому что в очереди за ней он прочитал (по-польски, что для него тогда еще было сродни подвигу) два произведения Тырманда[17], которым безудержно восхищалась Пати. «Злого» – издание хоть и официальное, но настолько редкое, что в свободной продаже его не было, и самиздатовский «Дневник 1954» – практически полуслепая ксерокопия. Читать такое стоя в очереди было очень неудобно, особенно ночью, когда приходилось подсвечивать фонариком.

Когда он вернулся с книгой, очередь выросла. Робко, но наученный собственным горьким опытом, он громко сказал, что он «здесь стоял». Очередь отнеслась к этому с пониманием лишь тогда, когда пожилой мужчина тоже громко подтвердил: «Да, да, стоял». Всё успокоилось, он открыл книгу и, пока читал, понемногу продвигался вперед, к прилавку. В относительной тишине до его ушей долетел обрывок разговора двух стоявших перед ним женщин.

– Представляешь, пошел в ванну, заперся там и порешил себя. Ей-богу. А такой молодой. Только жить начинал. И надо же так, чтобы как раз перед праздником. Вот матери-то горе…

– То есть как это, пани Веся? Почему это он себя порешил? Как до этого дошло?

Он закрыл книгу и слушал.

– Ну я же вам сказала. Рафалек. Только в прошлом году аттестат зрелости получил. Первым учеником был в лицее. А знаю, потому что это сын соседки сверху. У них есть еще дочка, но она постарше будет. Вышла в прошлом году замуж и уехала в Торунь. Только Рафалек у них и остался. Невеста у него была. Три года женихались. А может, и больше. На ней у него свет белый клином сошелся. Всё время под ручку ходили, а летом то ли поцапались, то ли еще что. Короче, перестала она к нему приходить. Я ее знаю, с пятого этажа в панельном напротив. Соседка мне говорила, что на экскурсии в Варшаву с новым парнем познакомилась, который голову ей вскружил. Рафалек от всего этого похудел, осунулся. Сама видела, что какой-то не свой, не в своей тарелке. А два дня назад, в понедельник то есть, она на балкон в подвенечном платье вышла. Сама я этого не видела, но киоскерша всё в подробностях рассказала. Рафалек ее со своего балкона в этом платье увидел, в ванную пошел и там закрылся. А когда долго не выходил, отец дверь с петель снял, а он там весь в крови на кафеле лежал. Бритвой вены на сгибах чуть не до самых локтей прорезал. Весь пол кровью залит. Как мать Рождество переживет? Похороны только в новом году будут, потому что его в морг милиция отвезла на вскрытие. Ну и что он доказал, убив себя? Ну, скажите мне на милость. Еще немного, и люди вообще забудут, что жил. Мог ведь пойти и морду набить этой своей невесте, а потом новую себе нашел бы, разве я не права? Такого товара у нас завались. Вот что любовь с людьми делает…

– А уважаемый пан что так внимательно слушает, может, пан Рафалека знал? – спросила женщина, повернув голову в его сторону.

– Нет, я нет… Я просто… Заслушался… Я тут недавно живу, – смутился он, поспешно раскрыл книгу, сделал вид, что читает. Вернулись воспоминания…

* * *

Только раз он хотел наложить на себя руки. И тоже думал о ванной. Перерезание вен – самый быстрый способ, и боли не больше, чем во время забора крови на анализ. Несколько таблеток валиума, полный бокал теплого коньяка, горячая ванна и острая бритва. Это желание пришло к нему ровно через две недели после той прекрасной ночи, когда они после долгого спокойного разговора с Пати легли спать и когда ему подумалось, что, может, всё совсем не так, как он о том думает. Эта ночь случилась у них дней через десять после того, как он вышиб дверь в квартиру. Десять дней постоянных разговоров, душевных мук, неуверенности, обвинений, претензий, уговоров, издевок, смирения, цинизма, страха, крика, долгого невыносимого глухого молчания, истерик, вопросов без ответов, ответов без вопросов, внезапных прощений, новых обвинений, плача, смеха сквозь слезы, сжатых кулаков, бессилия, уходов с хлопаньем дверью и возвращений, упадка духа, эйфории, но прежде всего и главным образом – его усиленного поиска любых зацепок, позволяющих не расстаться с надеждой. Он чувствовал, что, опутанные любовью, изменой, ложью и муками поисков правды, которая у каждого из них была своя после всего случившегося, они теряют друг друга. Сегодня они могли поверить в свою взаимную любовь, а завтра уже обговаривать условия развода. Он мог молодецки хвалиться своей силой и смелостью, обвиняя ее в слабости и трусости, а несколько часов спустя – плакать на ее груди от бессилия и позволять утешать себя как беспомощного ребенка. Весь этот водоворот противоположных эмоций, унижающих друг друга жестов, нелогичного поведения, противоречивых сигналов, где каждый последующий сигнал опровергал информацию предыдущего, был скорее средневековым орудием истязаний, чем попыткой выбраться из темного и холодного колодца. А на следующий день или на следующую ночь – время суток тогда не имело значения – они становились самими собою, но уже не теми же самыми: их раны становились глубже, боль острее, а сами они – еще более нерешительными, слабыми и разбитыми. И вот после этого изнурительного марафона, на который они положили все свои силы, у них случилась та самая ночь.

Утром он попросил ее созвониться с бардом, хотел встретиться с ним и поговорить. Всего лишь поговорить. Бард вышел на связь только через неделю, объяснив задержку отсутствием в Кракове. Врал и не знал, что за каждым его шагом следят и знают, где он бывает в любое время суток. Винсент был готов на встречу только в доме барда, чего тот, в свою очередь, принять не мог: его дом почти всегда был полон народу. Мать барда, его дочь и очень много чужих. Да и к тому же коль скоро их история началась в его доме, то пусть уж там и закончится. Винсент согласился и на это, но бард не пришел на встречу ни через три дня, как обещал, ни потом. Пати постоянно оправдывала барда. Просила, заклинала, умоляла оставить барда в покое, чем и покончить со всем делом, как он ей обещал «в ту ночь». Действительно, обещал, но не получилось. После очередной ночи с Пати он вдруг возненавидел себя, ему всё обрыдло, и тогда ему пришло в голову взять бритву и запереться в ванной. Но не взял, не заперся. И вовсе не из-за трусости. На него с новой силой нахлынуло чувство оскорбленной чести. Убить себя до того, как убить эту сволочь? Никогда! Самоубийство до восстановления справедливости? Никогда! Это была бы трусливая капитуляция, подлое дезертирство, позорное отступление мужчины, не имеющего чести.

Ко всему прочему, каждый день приносил новые свидетельства наглой лжи. Свет знал о близости барда и Пати больше, чем он сам. И свет, как бы предупреждая его новые вопросы, стал сладострастно ему доносить. Из пазлов информации у него постепенно складывалась отвратительная картинка чудовищной измены. Отрывочные сведения, которым он когда-то не придал значения, вдруг наполнялись каким-то новым смыслом. Он, например, помнит, как в конце июня Пати по какому-то важному делу заторопилась в театр. Сказала, что поедет на трамвае, а на самом деле – он всё видел, потому что квартира барда находится в доме напротив, – села к нему в машину и вернулась сильно за полночь. Он ничего тогда не стал выяснять. Всякое бывает: шла на остановку трамвая, а тут как раз знакомый на машине, мог подбросить. Ну вот как-то так, наверняка думал он. Но когда «свет» стал доносить ему о другом ее вранье, он вдруг вспомнил этот случай. Действительно, к концу июня театр ведь уже давно закрыл и сезон и себя на семь замков, так что никакого срочного дела в театре у нее быть не могло.

Как это там женщина в очереди сказала? «Ну и что он доказал, убив себя? Еще немного, и люди вообще забудут, что жил. Мог ведь пойти и морду набить этой своей невесте, а потом новую себе нашел бы, разве я не права? Такого товара у нас завались». Вроде как-то так. В этом много простой правды тех, кто пожил на свете и что-то видел в жизни. Если не вся мудрость… И тогда ему вдруг вспомнилась одна очень давняя история…

* * *

Шел седьмой или восьмой год его отсидки. Дело было сразу после Пасхи. Его перевели из тюрьмы на улице Монтелупи в тюрьму под Варшавой. Однажды в соседнюю камеру подсадили Морячка. На самом деле его звали Кшиштоф, и был он чуть старше несчастного Рафалека из рассказа женщины в очереди. После окончания школы забрали в армию. Вернее, на флот, где хоть форма покрасивее, но служить на год дольше: три года вместо двух на суше. Он служил (у француза всегда вызывал недоумение этот эвфемизм, призванный обозначать мучения молодых мужчин, «забираемых в армию») в одном подразделении в Колобжеге. На присягу из далекой Еленей Гуры приехали родители, брат, бабушка с дедом и Мариола, которую он любил больше всех на свете. В то время, пока старший матрос Кшиштоф верно служил Отчизне и так же верно скучал по любимой больше всех на свете Мариоле, его родной (на год младше) брат увел его Мариолу, сделал то, что на языке заключенных называется «отыметь по полной». Причем так отымел, что Мариола решила больше не трястись в поездах по двенадцать часов по маршруту Еленя Гура – Колобжег. Просто охладела к Кшиштофу, зато воспылала страстью к его родному брату, у которого было то преимущество, что был рядом, а внешне так ничуть не хуже. Когда же Кшиштоф, что нес службу на военном корабле в порту Колобжега, узнал об этом, попросил начальство дать срочную увольнительную «по семейным обстоятельствам» и поехал автостопом в Еленю Гуру. Встретил там брата и Мариолу. Встреча произошла около полуночи, на дискотеке. Мариоле он, будто услышал советы пани из очереди, врезал несколько раз по морде, зато брата избил кастетом, да так, что навсегда лишил правого глаза, большинства зубов, выдрал ему часть правой щеки, а из того, что не было видно, – отбитые почки и разорванная селезенка. Хотя, как он написал в признании прокурору, «брата своего очень любил». Если бы речь была не о Мариоле, то история эта точь-в-точь – библейская притча о Каине и Авеле. Вот только мало кто в католической Польше сейчас это помнит, разве что атеисты.

Кшиштоф, по кликухе Морячок, получил «всего» четыре года за нанесение тяжких телесных брату, состоящее, в частности, в лишении его глаза и «большого фрагмента лица в районе правой скулы», после настоятельнейших ходатайств бедных родителей, которые одинаково любили обоих сыновей, а также жонглирования параграфами, продемонстрированного их влиятельным варшавским адвокатом, на оплату услуг которого скинулась вся семья, в том числе и та ее часть, что проживала в Германии. На прогулке заключенный по кличке Виннету – мало того, что выглядел как настоящий индеец, так он еще в приступе ярости снял скальп (ей-богу!) с головы вора, который украл у него только что самим им украденную машину (честное слово, обидно же!), – сидевший в одной камере с Морячком, рассказывал, что с этим новеньким у них проблемы. Сначала, две недели назад, сделал себе харакири и залил кровью всю хату, а недавно, в ночь с пятницы на субботу, когда привезли его из больнички, где-то так наклюкался какой-то дряни, что всё заблевал: до сих пор такой смрад стоит – не перепердишь.

Действительно, Морячок три раза пытался совершить самоубийство. (Это ему рассказал неразговорчивый седовласый капитан из охраны, который ходит на его уроки английского.) И все три раза, к счастью, неудачно.

– Парень молодой, моложе даже младшей из моих дочерей. Убить себя хочет, потому что считать совсем разучился: через четыре года ему будет всего двадцать пять. Трудно ему с двойной потерей – и любимая, и брат. Особенно когда брат уводит любимую. И особенно в тюрьме трудно. Психолог появляется здесь как месяц ясный, по праздникам, но толку от него мало: сидит как ксёндз на пасхальной исповеди, убитый многочасовым слушанием одного и того же. До сих пор неизвестно, как парень раздобыл денатурат, в котором растворил четыре упаковки аспирина, двенадцать пакетиков перца и пузырек чернил. Бритвы, которыми резал себе брюхо, купил, скорее всего, у одного из зэков. Понятное дело, бритвы на зоне запрещены, но не всегда охране удается перехватить запрещенку. Особенно такую маленькую вещь, как лезвие, ведь на металлодетекторы у польской службы исполнения наказаний денег нет, это вам не аэропорт. А кроме того, харакири – это скорее способ покалечить, а не убить себя. Его делают те заключенные, которые хотят попасть в больничку. И это странно, потому что днем в больничке гораздо хуже, чем у нас, в камере, да и отбой там раньше. Разве что ищут контакта с санитарками. Морячок потерял сознание то ли от боли, то ли от страха, когда делал себе харакири, а перерезать вены смелости не хватило. То есть получается, что по-настоящему убить себя не хотел. Если бы захотел, то не стал бы брюхо резать, а повесился бы. С этим в тюрьме без проблем. Надо только мозгами пораскинуть. Здесь не надо искать, у кого бы купить бритву или как бы ее самому в камеру пронести. Как только Морячок перекантуется с этой своей скорбью, то Бога на коленях будет благодарить за то, что бритва оказалась не слишком острой, что сделанное им пойло оказалось не слишком крутым, а главное – что руки не добрались до веревки.

Так после одного из уроков английского сказал Винсенту самый умный охранник из всех встреченных им за пятнадцать лет скитаний по польским тюрьмам. Когда он выходил на свободу, в смысле не по увольнительным на краткосрочные свидания, а окончательно, насовсем, то у ворот его ждали два человека: Агнешка и капитан из охраны. Представляете, разузнал, когда выходит, потрудился проехать пол-Польши, чтобы встать у ворот и дождаться. Их разговор был кратким, несколько фраз, да и то охранник всё время повторял, что не хочет мешать. Складывалось впечатление, что ему было важно их крепкое мужское рукопожатие в совершенно новой для них ситуации. Когда один больше уже не заключенный, а другой, хоть и оставался по профессии охранником, здесь и сейчас, перед воротами, не был охранником. Когда родился Джуниор, а Агнес собралась крестить его, он написал капитану, поинтересовался, найдет ли тот время, чтобы приехать к ним и быть с ними в этот особый день, очень просил. Капитан приехал. До сих пор дружат.

Неизвестно, возносит ли Морячок благодарственные молитвы Богу, но он знает, что и капитан из охраны, и пани Веся из очереди в булочной правы. Через пять месяцев после неудавшейся попытки отравиться пойлом из денатурата, аспирина и черного перца сначала по прогулочной площадке, а потом и по всему зданию тюрьмы разнеслась весть, что к Морячку регулярно приходит знойная нимфоманка. А то, что разносится по тюрьме, не может быть неправдой. Пусть она слегка подкрашена, слегка преувеличена, но всё-таки по сути правда. Ни разу за все его пятнадцать лет отсидки по-другому не было. И это ничего, что знойная нимфоманка, как потом рассказывали и прачки и кухарки, для которых «бедный худенький Кшисек» был любимцем, оказалась самой простой, нормальной, скромно одетой девушкой, к тому же очкариком. Правда, худенькой блондинкой с непропорционально большой грудью. Мечта любого мужчины, а уж что говорить о мужчине заключенном. Девочка-очкарик, как вскоре сообщила прогулка, не кто иной, как кузинка той самой Мариолы, из-за которой Морячок изувечил своего брата и три раза порывался наложить на себя руки. Никто не знает, как, где и когда свела их судьба, но через некоторое время девочка-очкарик перестала быть худой: когда Морячок получил первую увольнительную из тюрьмы – на свою собственную свадьбу, – она была уже на восьмом месяце!

Вопрос беременности был окутан тайной. Теоретически Морячок никак не мог быть к ней причастным. Увольнительных за ворота тюрьмы он не получал, а из-за «реальной опасности его жизни со стороны систематически предпринимаемых попыток самоубийства» он был лишен и так называемых безнадзорных свиданий, то есть таких, на которых не присутствует охранник. Опасались, что в ходе этих посещений ему передадут или какие предметы, или «химические вещества», с помощью которых он сможет убить себя или покалечить прямо в комнате для свиданий. Глупость, конечно, потому что всех приходивших на безнадзорное свидание с воли шмонали так, что хрен что пронесешь. Но главное было в том, что тюремное начальство очень неохотно соглашалось на безнадзорные свидания, хотя именно такие свидания предусмотрены одним из параграфов тюремного кодекса как «одна из форм ресоциализирующего поощрения заключенного, вставшего на путь исправления». Проходят такие свидания в специальных комнатах, которые зэки называют мокрыми камерами, в которых очень мало разговаривают – потому что времени мало, всего один час, – и сразу переходят к делу, то есть к сексу. Право на такое свидание имеют только заключенные, находящиеся в браке или в так называемом документированном гражданском браке, то есть сожительстве. Такое ограничение, чтобы в награду за хорошее поведение никто не смог пригласить себе девушку по вызову. Кроме того, жены или сожительницы должны были выразить официальное согласие на такую встречу – подписать соответствующие бумаги.

Видел он одну такую мокрую камеру. На что угодно может она сподвигнуть, только не на интим: пропитана вызывающим тошноту запахом пота, а лежанка, на которой и должно было «всё» происходить, видать, провела лет двадцать в тухлом сыром подвале, прежде чем кто-то сообразил выкинуть ее на помойку. И если для кого-то из заключенных мокрая камера казалась аркадией, то для большинства из посетивших ее это жуткое место отбивало желание не только к сексу, но и ко всему на свете.

Морячок с девочкой-очкариком не могли уединиться в мокрой камере, потому что она ему не жена, не сожительница, к тому же из-за его попыток самоубийства никто из тюремного начальства на такое свидание разрешения не дал бы. Кроме того, блюдущий свой статус самого информированного в тюрьме Виннету, который всё и всем рассказывал на прогулке, в столовке, везде, где только найдет слушателя, ни единым словом не высмеял факта, как это было в его натуре, что Морячок ходит на свидания с одной, которую ему на воле кто-то надул. А это означало только одно: сам Морячок и надул девицу в очках. Когда? Это можно приблизительно рассчитать по величине ее живота. Где? Как это где?! Здесь же, в тюрьме! Как? Виннету знал, но не сказал. Это всё сказки, которые рассказывают на воле, что для того, «чтобы отыметь бабу в тюрьме, надо ладить с охраной и иметь чем заплатить». Ко всему прочему, денег у Морячка было в обрез – только на курево и хватало, а в хороших, если можно так сказать, отношениях он был только с одним из охраны. С тем самым, в звании капитана, который на старости лет стал учить английский и у которого нашлись и время и желание поприветствовать нашего героя в его первый день на воле и быть с ним и Агнешкой в костеле на крестинах Джуниора. Только кто тогда в тюрьме мог это предвидеть? Но вот что касается Морячка, как-то так странно получалось, что все визиты девушки в очках выпадали на дежурства капитана, который сидел в углу на стуле и слушал. Да не просто слушал, а прислушивался к разговору. А потом размышлял о том, что спросил или что ответил Морячок или что спросила или как ответила девушка в очках. И, видимо, в одно из таких свиданий капитан сказал им, что должен выйти по какому-то срочному делу «примерно на часок», то ли собрание какое, то ли начальство вызывает. Вышел, закрыл дверь на ключ, через час с минутками вернулся. И делал это, скорее всего, не один раз, чтобы у них возникла уверенность, что действительно останутся одни и действительно на час. Но даже если всё именно так и было, то наверняка перед каждым возвращением, прежде чем повернуть ключ в замке, он стучал в дверь и какое-то мгновение ждал. Есть все основания предполагать, что все именно так и было. Во-первых, единственным из тюремного персонала, кого осужденный с погонялом Виннету уважал (по всей вероятности, в связи с какой-то личной тайной, которая их соединяла), был капитан. Если бы дело обстояло иначе, то информация о том, что происходит во время поднадзорных свиданий Морячка и девочки-очкарика, стала бы всеобщим достоянием. Во-вторых, а заодно и в-третьих, капитан обозначился в жизни этой пары дважды: был свидетелем на их венчании в костеле и вскоре, в другом уже костеле, держал их новорожденную дочку на крещении.

И если первая увольнительная – и сразу на собственную свадьбу – в душе Морячка наверняка вызвала бурю эмоций, то в его голове – ураган мысли. Как же так получается: католический костел осуждает тех, кто вступает в интимную близость до свадьбы, а потом не моргнув глазом предлагает им одно из важнейших святых таинств – таинство венчания, даже когда по закруглившемуся животику невесты видно, что церковное осуждение не сдержало ни ее, ни жениха от греха. «А в чем, собственно, проблема, дорогой? Совершенно не по делу цепляешься, – много лет спустя объясняла ему Агнешка, слегка подтрунивая над его катехизисной безграмотностью. – Перед свершением таинства венчания они как положено исповедовались и получили – знаю это по собственному опыту – полное прощение грехов». Это факт. Исповедь и наступающее после нее отпущение грехов, которое дается как бы авансом, как бы в кредит, потому что никто (кроме, естественно, Господа Бога) не проверяет, как выполняется покаяние, – феноменальное изобретение института Церкви. Ведь не Бог же изобрел исповедь. Даже если в Библии, которая всего лишь придуманная – что-то вроде греческой или римской неисторической мифологии – книга о Боге, в Евангелии, кажется, от Иоанна, написано: «Сказав это, дунул и говорит им: примите Духа Святого: Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Но ведь священник в исповедальне никакой не Дух Святой. Такой же грешник, как и все другие люди. А иногда даже еще более грешный. Но самое главное: зачем всеведущему и вездесущему Богу какой-то ненадежный посредник в лице священника? Нелогично получается. Ведь Бог присутствует при каждом грехе точно так же, как и в каждом добром деле. Бог есть везде и был всегда. А значит, ознакомление Его со своими грехами и провинностями не имеет никакого смысла. Поэтому исповедь – считает он – гениальная придумка Церкви как института. Она должна усилить в людях чувство вины и стыда. Для католической веры это принципиально. Рассказать вслух о своих прегрешениях – не то же самое, что просто думать о них в краткие мгновения, когда человека терзают угрызения совести. Непроговоренные вслух, они исчезают так же быстро, как и появились. А потом возвращаются и возвращаются и мучают как невыплаченный долг. Поэтому хочется рассказать о них, признаться в них. А признаться лучше всего тому, кто не сделает нам вреда. Об этом сейчас знает даже начинающий психотерапевт. А Церковь уже давно знала об этом. К тому же исповедь ничего не стоит, в смысле бесплатная услуга. Кроме того, а может, даже и прежде всего – контролирование поведения народа без расходов на организацию сети информаторов – идея гениальная. Люди сами, по собственной воле, придут и расскажут, встав на колени, что они там задумали против господствующей идеологии. Однажды ему случилось несколько часов подряд дискутировать этот вопрос с одним польским иезуитом; так получилось – их кресла в самолете, совершавшем рейс Варшава – Рим, оказались рядом. Молодой монах – и это было неожиданно – имел магистерскую степень по теологии, кандидатскую по физике и докторскую по философии. К тому же в совершенстве владел английским и французским. Он помнит парадоксальное и в то же время ироничное замечание своего попутчика:

– А вы знаете что… С исповедью примерно так же, как и с ахиллесовой пятой. Я практически уверен, что ее придумали ортопеды…

А еще он был убежден в том, что коммунисты и все подобного типа диктатуры должны завидовать Церкви, что у нее есть такой институт. Но в жизнь воплотить этот проект у себя не могли по техническим причинам и теперь не могут. Нет в их распоряжении ни рая, ни ада, ни даже чистилища. Обещания загробной жизни – то есть самого важного в этом фокусе – тем более нет. Что может пообещать, например, какой-нибудь гэбэшник, к которому приходит на исповедь, ну, скажем, Куронь и с искренним чувством вины признаётся, что тяжело согрешил против первой заповеди: «Да не будет у тебя никакой другой Партии, кроме меня». Мало что может. Максимум – пообещать допрос на Раковецкой[18]. Религия построена на терроре, на страхе того, что нас ждет после смерти, а поскольку это всего лишь вопрос веры, а не доступного проверке знания, клер может пригрозить всем чем угодно. В том числе и бесчисленными и нестерпимыми муками после грешной жизни. В этом отношении у гэбэшника нет таких возможностей: при том, что суть террора та же – страх ожидания наказания, – но наказание от гэбэшника должно настигнуть при жизни. Священникам несравнимо легче еще и в другом отношении: вся их система построена так, чтобы согрешивший «раскололся». Сначала грешу сколько захочу, потом прихожу, встаю на колени перед исповедальней, пытаюсь вспомнить все свои грехи (в смысле все то, что я сам сочту грехом, потому что, как правило, люди уже не помнят десяти заповедей Господних, не говоря уже о семи смертных грехах), а мужчина в черной одежде за деревянной ширмой, уполномоченный своим саном, выслушает всё это более или менее внимательно и от имени Бога всё мне простит, отпустит грехи. Перед отпущением грехов поговорит со мной, но чаще всего – не поговорит, а если уж поговорит, то главным образом станет поучать и назначит искупление, которое, как правило, состоит в произнесении энного количества раз молитвы «Богородица», потом встанет, иногда помолится более или менее пылко перед алтарем, а я выхожу из храма и как бы начинаю жизнь с чистого листа – могу грешить и дальше. До следующей исповеди. А поскольку, согласно статистике, большинство поляков ходит к исповеди два раза в год – перед Пасхой и перед Рождеством, – невозможно обычному нормальному человеку запомнить все содеянные им прегрешения. Уже по одной этой причине правдивое и полное признание человека, совершенно искреннего в своих намерениях говорить правду, признание всех своих прегрешений – карикатурная фикция.

Он, естественно, не знал всех грехов девушки-очкарика, кроме того, что она наверняка лелеяла сладострастные мысли и практиковала более или менее сладострастный досупружеский секс. Морячок же как пить дать горел вожделением и занимался онанизмом, отсутствие которых в его возрасте и положении (в тюрьме) можно считать отклонением от нормы, а то и вовсе извращением. Кроме того, а это тоже, по мнению католического Костела, является грехом, он занимался сексом до свадьбы по крайней мере раз – ведь не голубь же прилетел к девочке-очкарику и та забеременела. К тому же он основательно и бесповоротно изувечил своего брата, лишив его глаза. Но даже и это было бы ему прощено, если бы он получил отпущение грехов. Впрочем, сама идея, что живущий в воздержании монах может поучать людей, как им вести сексуальную жизнь, очень сомнительна.

Сам Винсент, правда, никогда на исповеди не был, но чисто гипотетически, если бы оказался в исповедальне и признался бы: «Очень я нагрешил, убил двоих – мужчину, которого считал своим другом, но который меня обесчестил, убил отца у дочки, сына у матери и убил без намерения убить, но все-таки убил свою венчанную в костеле жену, которую любил больше жизни», – он все равно получил бы отпущение грехов. Скорее всего, ксёндз был бы потрясен услышанным на исповеди, встревожен, быть может, даже в первый момент не поверил бы, но в конце концов – видимо, после долгого разговора, ведь не часто приходится исповедовать убийц, к тому же причастных к двойному убийству, – дал бы ему отпущение грехов. Потому что в этом и состоит его предписанная догматами католической веры обязанность. Да, кстати, безумно любопытно: какое покаяние наложил бы на него священник в конце исповеди за двукратное нарушение шестой заповеди? Но если бы – и это тоже гипотетически – ему пришлось бы прийти на исповедь и он с глубочайшим чувством вины и отчаяния сказал бы: «Моя перед алтарем и Богом венчанная жена несколько лет подряд мне изменяла, нарушая клятву супружеской верности, я чувствовал себя униженным, уничтоженным, попраны моя честь и достоинство, так что после долгих терзаний и мук, не имея выбора, я развелся с ней, чтобы постараться построить свою жизнь, которая у меня всего одна, с другой женщиной», то отпущения грехов не получил бы. Скорее всего, он услышал бы от уже порядком уставшего от вошедших в моду разводов заученную наизусть короткую, категоричную, полную назиданий проповедь о том, что он «поступил неосмотрительно, поспешно, восстал против веры, и что в глазах Господа и Костела они продолжают оставаться мужем и женой, в горе и в радости, и что он должен простить ее, бороться за нее не покладая рук, денно и нощно за нее молиться, дабы снизошла на нее снова благодать веры и вернулась раба Божия имярек в лоно Господне, и сошла с помощью Божией с пути неправедного, грешного, и вступила на путь праведный, а он никогда не должен терять надежды, и да поможет им Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. Аминь». Если бы (и это уже менее гипотетично, потому что это правдоподобно и реально – в отличие от сюрреалистической картины его коленопреклонения в какой-то исповедальне в каком-то костеле) он по собственной воле лишил бы себя жизни, не смирясь, например, с тем, чтобы месяцами и годами умирать в болях от рака, и если бы его сын, дочь, мать или – допустим – жена захотели похоронить его как католика со всем подобающим этому обряду театром, то не смогли бы сделать это. Опережая уже на земле приговор Суда Божия, Страшного Суда, Церковь не дала бы отпущения грехов ни тут, ни там, потому что самоубийц на небо не пускают, в чистилище тоже, потому что туда попадают души пусть и не до конца чистые, но тех, кто умирает в благодати. А как, черт бы ее побрал, может очиститься душа самоубийцы?! То есть если тот, кто убил двух человек, пойдет на исповедь и получит полагающееся ему отпущение грехов и если после завершения исповеди будет жить в согласии с десятью заповедями, то попадет в рай, а человек, который никого, кроме себя, не убил, который с первой до последней минуты жизни руководствовался десятью заповедями, как моряк компасом, попадет в ад… И когда эти мысли пришли к нему в голову ночью в тюрьме, он иронически улыбнулся: а что, у него теоретически очень даже неплохие шансы попасть на небо…

* * *

Из задумчивости его вывело нетерпеливое похлопывание по спине.

– Вы в булочную ходите книжки, что ли, читать или хлеб покупать? Здесь вам не библиотека. Продвигайтесь вперед. И очередь свою не теряйте, а то булки стынут… – услышал он нетерпеливый мужской голос.

Когда он протискивался с елкой в квартиру, то почувствовал запах борща. Улыбающийся Джуниор с лицом, вымазанным шоколадом, сидевший довольный собой на расстеленном посреди кухни толстом плюшевом пледе, бросил мимолетный взгляд на елку и спокойно продолжил выковыривать маленькой ручонкой нутеллу со дна банки. Агнешка не заметила его прихода: говорила по телефону и что-то размешивала ложкой в кастрюльке, стоявшей на плите.

– Ну и сколько добавлять уксуса? Ты ведь знаешь Винсента, он любит борщ с кислинкой. Лимон? Да ладно, при чем тут здоровье? Нет, лимон – это совершенно другая кислота. Мам, неужели ты думаешь, что я не знаю, что он любит, а что нет? Должен быть уксус. У меня есть польский, самый дешевый. Такой, в стеклянной бутылке. Еще со времен социализма. Жуткая кислятина, но Вин его обожает. Сколько бы ты добавила? Две ложки? Ну тогда я добавлю три.

Тут она повернулась и прокричала в трубку:

– Боже ж ты мой, мамочка! Вин вернулся, да с какой елкой! Слушай, перезвоню попозже. Да, настоящая! А какой ей еще быть? Ты думаешь, у нас в лесу искусственные елки растут?! Пока. Да, есть у нас гирлянда, я тебе сегодня уже говорила. Нет. Не проверяла. У меня есть запасные лампочки. И облатка тоже есть. Нет, не знаю, освященная или нет. В «Реале» не крестят и не освящают. Всё, пока. Какие вареники? Ну естественно. Не знаю, прыскали капусту или нет, на квашеной не видно. Обычная, из продовольственного. Нет, маковый пирог не пекла, купила. Никого не отравлю. Ну что ты несешь, чушь какая-то! Да. Белая скатерть. Вышитая, от бабушки. Нет, не дырявая. Вин не любит селедку. И в сметане тоже не любит. Двенадцать блюд?! Ну разве что поставлю на стол баночки с детским питанием Джуниора. Что ты? Да, обязательно. Сделаю ему что-нибудь французское… Нет, не то, что ты думаешь, я не столь вульгарна. Что ты говоришь? Да, запечем карпа. Нет, Джуниору не дам, и костями он не подавится. Всё, хватит выдумывать! Пока! Нет, на исповеди я не была. Ну не была, и всё. Если ты нагрешила, то сама сходи, а за мной нет никаких грехов. На рождественскую службу? Не знаю. Подожди секунду… Вин, мы идем на рождественскую службу?

– Естественно, идем. Как это – Рождество без рождественской службы? Пойдем в часовню при монастыре камальдулов.

– Ты слышала? Вин, оказывается, религиознее меня. Да, мама, будем на службе! У камальдулов. – Говорила она всё более нетерпеливым голосом, прижимая трубку к губам. – Джуниор? А куда ему еще? Джуниор пойдет с нами. Почему это к камальдулам его не пустят?! Ты что такое говоришь?! Джуниор – мальчик, напомню тебе, мама. У тебя внук, а не внучка. Пока что. Женщин и девочек монахи не впускают, это правда, но двенадцать раз в год делают исключение и впускают всех. Рождество как раз такой день. Я абсолютно уверена!!! Всё, пока. Я говорила тебе, мама, что позвоню потом. Сейчас времени нет. Мне еще вареники готовить. – Закончила разговор, положила трубку рядом с засыпанной мукой столешницей и подбежала к нему. – Ты ведь знаешь, как с мамой разговаривать. Всё ей надо знать. Она всегда такая была. – Встала на цыпочки и поцеловала его в щечку. – Как же тебя долго не было, Вин. Уж и не знала, что делать. А елочка – супер.

Схватила ее за макушку и поволокла в гостиную. На низком шестиугольном массивном табурете лежала привязанная к сиденью тяжелая чугунная крестовина. Из-за Джуниора, который сейчас проходил очень опасный этап трогания, хватания, таскания, толкания, роняния, раскурочивания, разбивания всего, что находилось сперва в зоне доступности его взгляда, потом – в зоне доступности его ручонок, решили, что в этом году поставят елку на чем-нибудь посолиднее, в меру для него недоступном. Крестовину – «настоящую, довоенную, а не из хлипкого пластика, как сейчас делают», – добытую из недр подвала, подарила им старуха Бжезицкая, а тяжелый, проеденный древоточцем дубовый табурет – настоящий инженерный шедевр – на четырех деревянных ножках, со свинцом, залитым в сиденье, они купили еще осенью буквально за гроши на ярмарке старья во время экскурсии в Казимеж на Висле. Табурет с елкой на нем – это была идея Агнешки – они отделят от остальной комнаты узкой занавеской типа пляжной. Приколят на нее несколько праздничных блесток. Джуниор встанет перед ними, может, какую и сомнет, может, оторвет, может, даже оближет, зато они смогут относительно спокойно отметить сочельник.

– Мы ведь уже сейчас можем выпить вина, можем? Перед завтраком? Ты ведь это лучше меня знаешь, мой католик-теоретик. Это ведь сегодня не грех, верно? – спросила она, прижимаясь к нему, когда он вернулся в кухню.

– Вино! Проклятье! Совсем забыл… – крикнул он, выбегая из кухни.

А что тут удивляться: в первую очередь – детское питание для Джуниора, это ведь гораздо важнее, чем вино. Так думал он, заводя машину. Подъехал к «Реалу». Борьба за место на парковке. Людей море. И все бегают, суетятся, беспокоятся, все возбуждены, под стрессом, некоторые склонны к агрессии. Чтобы только успеть, чтобы никто не выкупил этот кусочек ветчинки – хотя этой ветчинки везде просто завались – до него, чтобы сегодня вечером, и завтра утром, и послезавтра днем на столе было все так, как Бог велел, и чтобы родня не оговорила. Очередь за корзинкой, очередь к весам у бочки с квашеной капустой, очередь к весам у апельсинов. Но основное столпотворение пришлось на рыбный отдел. Возбужденная толпа давила сама себя около бочек с карпами. Продавцы в некогда белых, а теперь вымазанных кровью и чешуёй фартуках достают из бочек трепещущую в их руках рыбу. Спрашивают, годится ли та, годится ли эта. А когда ту или эту, но обязательно живую упаковывают в пластиковый пакет, то она трепыхается еще больше. А если рыбку надо забить, то всё для клиента, убьем. При вас. Восемь восемьдесят за кило живого карпа. Точно так, как написано на этикетке, а убиваем бесплатно, подарок от заведения, праздничный бонус – счастливого Рождества! – для польского клиента от немецкой сети «Реал». И тогда карпа кладут на деревянную столешницу рядом с бочкой, где он только что плавал, продавец берет в руки окровавленный нож, напоминающий меч, дети в очереди или зажмуриваются, или со страхом утыкаются в папу-маму-бабушку-дедушку, а отсеченная голова карпа плюхается в красно-бурую жижу в ванночке у прилавка. Если клиент желает, то голову можно выловить. И будет «прекрасная ушица из карпика». Кроме того, за голову ведь заплачено, потому что цена восемь восемьдесят это «за всего карпика с головой и глазками». А наваристая уха из головы карпа – «первое средство от похмелья». Тем временем обезглавленный карп продолжает агонизировать и подскакивает на окровавленной деревянной столешнице. Широко открытыми глазами дети смотрят на это биологическое чудо (без головы, а живее всех живых) в «Реале», а матери-отцы-дедушки-бабушки не знают, что и сказать. Бог народился, карп преставился. Наверняка против воли Божьей. Винсент поспешил покинуть это скорбное место.

Зато тихо и спокойно было у полок с детским питанием, которого столько, что ноги могут разболеться, пока всё обойдешь. Несколько мужчин со страхом первопроходца снимали с полок баночки, внимательно изучали этикетки, клали баночки назад, чтобы в другом месте, несколькими метрами далее, сделать в точности то же и еще сильнее озадачиться. Он вспомнил слова Агнешки: «Морковку с бананом и курицу с овощами лучше всего брать от „Hipp”». Нашел пустую коробку и стал укладывать в рядок разноцветные баночки. Морковка, курица. Курица, морковка. Оторвался от работы, осмотрелся по сторонам и увидел, как справа и слева от него еще недавно напуганные обилием и разнообразием детского питания мужчины делают то же самое – складывают баночки в коробки. Морковка, курица. Курица, морковка. Точь-в-точь как в его коробке. Улыбнулся, отошел.

В небольшом отделенном от остального магазина турникетом и высокими стенами зальчике с алкоголем толпились люди, задевая друг друга корзинками, полными бутылок. По каким-то неизвестным, впрочем, не только ему одному, причинам покупка алкоголя была отделена от покупки всего остального. Когда-то, еще во времена ПНР, были ограничения во времени, а сейчас, во времена капитализма, ограничения в пространстве. И тогда и теперь – во всяком случае, он так считал – совершенно бессмысленные ограничения. Точно так же, как и введение так называемых дней всенародной скорби, когда, в соответствии с каким-то там параграфом какого-то там закона, запрещена продажа алкоголя. Люди должны скорбеть на трезвую голову, что для Польши является скорее парадоксом. Поляк плачет, грустит, скорбит, равно как и радуется, празднует, отмечает успех или победу самым искренним образом, только когда подливает в эти чувства алкоголь. Да что там поляк, вон и у русских то же самое. Принуждение к трезвости законом не приносит результатов. Поляк останется в трезвости во время траура только по собственной воле. Никакой параграф никакого закона этой ситуации не изменит. Презрение к букве закона поляк впитал с молоком матери. Так было и при разделах Польши, так было и во времена социализма, так и сейчас, а те краткие двадцать лет свободы после Первой мировой войны, а также пятнадцать лет свободной Польской Республики в наше время ничего не изменили. На поляка может давить только желание изнутри, а не давление извне. Он в мельчайших подробностях помнит начало апреля 2005 года, когда за решетку проникла весть о смерти Кароля Войтылы. В тот день и два следующих дня в камерах на улице Монтелупи не пил никто. Ничего. Даже чифиря. И вовсе не потому, что кто-то сказал, что, дескать, «национальный траур» по всей стране. Ведь никому – ни всесильной партии времен ПНР, ни очередным министрам юстиции очередных «демократических правительств» – не удалось искоренить из тюрем ни алкоголя, ни прочих дурманящих разум средств. Но когда умер польский папа римский, то траур даже за решеткой принял иные формы. Никто ничего не запрещал, не приказывал, не объявлял ни на поверке, ни устами охранников, ни через радиоузел. Сами решили, что «надо быть трезвыми, потому что это, блин, наш папа, и всё, и конец базара». Вот так, на нецелые два дня в мире криминала воцарился закон и порядок. Ничего подобного в писаной истории Польши ранее зафиксировано не было. И это, пожалуй, самое большое чудо, сотворенное папой Войтылой. Пусть и не при его жизни, а сразу после ее земного завершения. С 21:37 второго дня апреля 2005 Лета Господня, когда официально папа умер (согласно официальному сообщению Ватикана), до 18:50 четвертого дня апреля 2005 Лета Господня (как в специальном сообщении в общенациональной польской газете радостно сообщил генеральный прокурор Польской Республики, являвшийся в то же самое время и министром юстиции) имело место чудо на Висле, а еще на Буге, на Варте и на Одере одновременно. Полиции не пришлось «ни разу, повторяю, ни разу вмешаться в общественную жизнь в этот отрезок времени». Воистину чудо. За единственным исключением: какой-то пьяный дурачок из Сьвеця на Висле не вытерпел срока национального траура и, желая «добавить», попытался вынести за пазухой бутылку водки из местного магазинчика, а поскольку ему нечем было заплатить, то официально «незаконно присвоил чужую собственность», попав таким образом в отчеты полиции, а далее – на стол прокурора, который особенно бдительно следил за состоянием преступности в эти дни всенародной скорби. Вот так истинное польское чудо закатилось банально и слишком быстро. А причиной тому – бутылка водки.

Длинноволосый молодой продавец с бейджиком «Консультант» на пропитанной потом майке на вопрос о шабли в первый момент сделал вид, что не расслышал. На пояснение, что это вино такое, он заметил, что вино в ассортименте – и белое и красное, но ни о каком шабли он и слыхом не слыхивал. Понятно. Шабли нет. Что ж, нет так нет. Встал в длиннющую очередь к одной из касс. Люди за ним и люди перед ним нервно посматривали на корзинки тех, кто впереди. И чем больше было в корзинке, тем враждебнее были взгляды. В его очередь попытался затесаться пожилой мужчина с единственной покупкой – упаковка облаток. Вежливо так спросил, не позволите ли, единственная покупка и деньги приготовлены под расчет. Не позволили. Зато при этом он такое узнал о себе! Что он, дескать, проходимец, не желающий понять, что все тут спешат, что облатки не покупают в последнюю минуту и что здесь очередь, а конец ее там, за третьим стеллажом. Пристыженный, мужчина наверняка очень сокрушался, что так «нахально» вел себя. Ничего не говоря, потупив взор, он отошел и встал в конец очереди, в двадцати метрах от кассы.

Когда подошла очередь, Вин положил свою коробку с детским питанием на кассе, протиснулся через толпу к «нахальному покупателю», взял его облатки и добавил к своим покупкам. А неудачник, вдруг ставший счастливчиком, пошел в направлении главного входа, ждать около стойки с цветами свалившееся на него счастье. А Вин услышал проклятия и брань стоявших в очереди. Всё думал, почему такое происходит. Откуда это отсутствие сочувствия, откуда эта агрессивность? Ведь скоро Рождество, когда должна крепнуть любовь к ближнему, когда должны открываться сердца всем, а не только нарождающемуся Богу, когда люди должны задуматься о совместном пути к общей цели, как о том твердят с амвона во время говенья. Представляете, всего через несколько часов Рождественский сочельник! Единственный такой на свете, польский. Семейный, полный близости, единства, гармонии, доброты, прощения обид. Через несколько часов злопыхатели из очереди сядут за праздничный стол и ощутят в себе какую-то невероятную перемену. Они отбросят зависть, забудут о спеси, откажутся от ненависти. Все вокруг – в течение нескольких часов – будут любить друг друга и уважать. Всем они будут желать добра, всех, на несколько часов, простят, во всех сумеют разглядеть и доброту и благородство. На несколько часов. Обманутые жены преломят облатку с изменниками-мужьями, разочарованные отцы обнимут блудных сыновей своих, исстрадавшиеся от зависти сестры обнимутся со своими сестрами, успехи которых стали причиной их страданий, унижаемые зятья прижмутся ко всеведущим тещам, погрязшим в своей ультраконсервативной радиомарыйно-средневековой идеологии, мужчины элегантно поцелуют ручки своих либеральных феминистичных дальних родственниц, выступающих за внекорпоральное оплодотворение и аборты, всепольские фонтанирующие шовинизмом кузены протянут руку своим пронемецким, профранцузским, пророссийским, проевропейским и главное – антипольским кузинам, которые посмели эмигрировать из этой всепольской страны счастья. Вот так с преломлением облатки они переломят себя и на несколько часов сядут в ненаигранном согласии, собранные вековечным ритуалом, за одним общим круглым столом примирения и всепрощения. Если бы он мог предложить кандидатов на Нобелевскую премию мира, то в своем предложении он написал бы поэму о том, что польский Рождественский сочельник заслуживает эту премию больше всех остальных. Нобелевская премия мира для польского Рождественского сочельника. Интересно, кто поехал бы в Осло получать ее, а еще интереснее, кто заявил бы о своих правах на чек практически в полтора миллиона долларов? Проходимцы из «мегапровального» – в данном случае «мега» это даже слишком «мини» сказано – святилища в Лихене около Конина[19] или чемпион по алчности «Радио Марыя»[20] из Торуня? А впрочем, этот жалкий миллион с хвостиком – оскорбительно низкая цена за тот мир, который приносит на землю польский Рождественский сочельник. Решительно – по его мнению – слишком мало за такое отдохновение для стольких миллионов людей. В польских домах за рождественским столом, безразлично, где он находится – в Шецине, Штутгарте или на Сейшелах, – в этот вечер царит ничем не омраченное прекращение огня на всех возможных фронтах: семейном, соседском, национальном, и когда надо, то и на международном. Польское рождественское чудо точь-в-точь как и то, что случилось над окопами в бельгийском Ипре в 1914 году, с той лишь разницей, что повторяется из года в год. Возвращение целой стаей в мистический Эдем, какой не нарисовал бы даже в самых своих идиллических картинках даже самый верный последователь учения свидетелей Иеговы. Покой в сердцах. Покой в умах. Покой в душе. На несколько кратких часов. Ну а после этих нескольких часов, когда состояние благостности по случаю рождения Иисуса пройдет, эту премию следовало бы у поляков забрать назад. Все возвращается к прежней норме. Роют новые или возвращаются в старые окопы, прячутся за старые или возводят новые баррикады, собирают боеприпасы и заряжают оружие. Облатка облаткой, любовь любовью, Иисус Иисусом, но правда есть правда, и она должна быть на моей стороне. Польско-польская война вспыхивает с новой силой. И продолжится до следующей встречи за рождественским столом через год. Эта феноменальная, длящаяся несколько часов метаморфоза всего народа в пацифистскую коммуну любящих друг друга людей всегда была для него загадкой, которая обольстила его много лет назад.

* * *

Его первый польский Рождественский сочельник был в историческом восьмидесятом году. Ему было тогда двадцать лет. Памятный декабрь после польского Августа с большой буквы «А» в совсем другой Польше… Общежитие Гданьского политехнического института. Переполненная людьми и дымом комната на пятом этаже. Чахлая елочка без украшений, обвязанная белыми и красными – в цвета национального флага – лентами, подвешенная – чтобы места, которого и так нет, не занимала – на крюк в потолке. На подоконнике – видавшая виды кастрюлька с борщом на эмалированной электроплитке. Больше десятка разнокалиберных тарелочек и мисочек, переходящих из рук поевших в руки пока еще не евших. То же с ложками. Обжирались облатками, ели борщ с черным хлебом, курили марихуану. Полное ощущение коммуны в коммунистической стране. Незабываемое. Разговаривали по-английски, а когда не хватало слов, переходили на язык жестов. И прекрасно понимали друг друга. Слова «Солидарность» и «свобода» в этой комнате звучали чаще других и склонялись во всех падежах. Мистическая смесь христианства, политого этосом Рождественского сочельника, с марксизмом – потому что для этих студентов главное было, и это парадоксально, так называемая социальная справедливость – в густых клубах дыма дешевых сигарет и марихуаны, которую неизвестно кто неизвестно где надыбал. Он помнит, что больший «улет» он испытал там после пачки сигарет «Кармен», чем после самокрутки, переходившей (как трубка мира) от одного к другому. Ко всему теплая водка из стаканов с добавлением пахнущего каким-то химическим дерьмом лимонада из смешных бутылок с резиновой пробкой на специальном механизме закрывания из жесткой проволоки. Рождественское собрание «молодых и сердитых», как называл их немногим старший университетский ассистент, вроде историк, которого привела сюда одна из студенток. Он говорил по-французски настолько хорошо, что даже после стакана водки мог объяснить ему некоторые важные моменты. Ассистент был на Гданьской судоверфи, когда подписывали августовское соглашение. И не просто присутствовал при этом. Он входил в состав одной из комиссий. Человек из так называемой интеллигенции, которая вошла в рабочую «Солидарность». Рассказывал, как интеллигенция предостерегала рабочих от радикализма, который, если бы вышел из-под контроля, мог бы привести к катастрофе. И тогда бы все говорили и писали о Гданьском лете, как сейчас говорят и пишут о Пражской весне. И показывали бы на черно-белых фотографиях и в кинохронике танки, оставляющие после себя на улице горы трупов. К счастью, Гданьское лето было организовано соответствующим поколением. Первым, получившим среднее образование – за что низкий поклон коммунистам, – разозленным, но мыслящим и адекватно воспринимающим происходящее. Готовым произнести слово «компромисс» и убежденным в том, что не следует организовывать очередное восстание, круглую дату и жертвы которого через много лет будут чтить во время патетических собраний. В память об очередном подавленном восстании. Потому что в поляках есть эта мазохистская черта – с какой-то любовью отмечать свои национальные поражения, а о победах забывать. Польша во время разделов и после них уже была Христом среди народов, и ничего хорошего, кроме, как правило, неискреннего сочувствия занятой своими делами Европы и пары романтических пьесок, не дало.

Сидевшие в той комнате молодые и сердитые, к счастью, согласились с вариантом компромисса. А то, что сегодня на рождественском улёте, который на несколько часов изменяет химию мозга в голове поляка, и к тому же накачавшиеся спиртным под завязку и наширявшиеся, как Джим Моррисон, клянут коммуняк и грозят им, вовсе не значит, что собираются выйти на улицу, чтобы попасть под дубинки милицейского спецназа. Это всего лишь мимолетная молодежная причуда, рожденная в черепах, наполненных парами водки. Так объяснял ему спокойным голосом ассистент Гданьского университета, тиская сидевшую у него на коленях студентку.

Он помнит, что утром проснулся в совершенно другой комнате, на другом этаже, на скрипучей кровати, рядом с голой девушкой, которой за рождественским столом он не видел. И не помнил, было что между ними или не было. Она поцеловала его в губы и накрыла одеялом, а сама прикрылась простынкой, которую стянула с соседней постели. Никогда раньше он не встречал женщины с такими аппетитными ягодицами и такой тонкой талией. Через несколько минут она вернулась с тарелкой горячего гуляша, куском хлеба и стаканом холодного, из морозилки, капустного рассола. Когда он закрывал глаза, у него кружилась голова. Когда он закрывал только один глаз, головокружение прекращалось. Непостижимый для него феномен «одного глаза» он помнит по сей день. Никогда больше с ним такого не было. Наверное, потому, что никогда потом он не был таким пьяным, как в ту рождественскую ночь в общежитии Гданьского политехнического института.

Терпеливо кормила его с ложечки, поила капустным рассолом, а потом дала ему одежду. Они долго ехали несколькими автобусами к какому-то костелу. Когда она исповедовалась, он слушал игру органа, прогуливаясь по притворам и всматриваясь в образы и резные рельефы на стенах. За несколько минут костел наполнился людьми. Монументальную мраморную плиту лавки перед алтарем в стиле рококо и органом прикрыли бело-красным полотнищем с надписью «Солидарность». Большинство присутствовавших имели на своей одежде значки с эмблемой «Солидарности». Он не молился с ними, но так же, как и они, ощущал душевный подъем. Потом состоялась служба. После службы они гуляли около костела. Она рассказывала ему об этом месте. Здесь венчались ее родители, здесь ее крестили, чем она гордится, потому что «кафедральный собор в Оливе в Польше знают все». Когда они сели на мокрой лавочке недалеко от собора, она стала учить его по-польски «Отче наш». Он повторял неуклюже, застегивая пуговицы ее плаща и прижимая к себе. «И прости нам грехи наши…» Сегодня он уж не помнит, как ее звали.

Второй польский Рождественский сочельник, в восемьдесят первом, он хотел провести тоже в Гданьске. Но случилось тринадцатое декабря, и его из Польши просто выдворили. По возвращении в Нант он в предпраздничные дни собирался с такими же, как и он, «одержимыми Польшей» в университете, перед церковью, на рождественских базарах, но главным образом перед входом в переполненные магазины и торговые центры, где они продавали облатки, объясняя всем желающим слушать и слышать, что такое Польша, что такое «Солидарность», что значит для поляков «поделиться облаткой».

Облатки для них пекла монашка из Польши, сестра Матильда. Тоже в каком-то смысле выдворенная из Польши и нашедшая приют в Нанте во французском лютеранском хосписе для детей. Сначала ее из монастыря выгнала настоятельница. Потом из Польши ее куда подальше направил епископ, в ведении которого находился монастырь. Не получив разрешения настоятельницы, сестра Матильда осмелилась написать письмо в епископат о том, что некий приходский ксёндз в ближайшем от монастыря городке сует руки в трусики девочек, которых он «готовит к первому причастию». Когда одни из девочек стали избегать уроков с ксёндзом, другие стали просыпаться по ночам с криком, у третьих вдруг появился энурез, обеспокоенные родители пришли к ней за советом. Кончилось всё тем, что сами девочки всё рассказали в присутствии родителей. То, что она услышала от маленькой Иоаси, было так ужасно, что она поспешила к тому самому ксёндзу в приход. Он отрицал всё, обругал ее и позвонил настоятельнице в монастыре, сообщив, что «сестра Матильда слишком часто бывает у него в приходе, что она одержима соблазнами, что может подтвердить его кухарка и двое служек, заботящихся о приходском саде». Два дня спустя после оскорбительного и унизительного сомнения настоятельницы – выраженного ею во время утренней молитвы в присутствии всех сестер – в «верность нашей заблудшей сестры Матильды святым обетам чистоты» она написала ночью длинное письмо в секретариат конференции епископата и поехала с ним для верности поездом в Варшаву. Письмо, описывающее в подробностях отвратительные поползновения ксёндза-педофила, естественно, приняли и даже официально зарегистрировали – присвоили номер и записали его в специальную книгу. Ответа на свое письмо она так и не получила. Месяц спустя в монастырь приехал кардинал со свитой. В маленький провинциальный практически всеми забытый монастырь на окраине страны пожаловал сам кардинал в огромном лимузине. Не какой-то там епископ, а кардинал! Официально всё было обставлено так, что он приехал сюда отслужить торжественную службу в знак благодарности за «усердную беззаветную во славу Господу и процветанию прихода службу сестер Христовых». А на самом деле причиной этой необычной поездки его высокопреосвященства был короткий разговор в пустой трапезной монастыря. В разговоре принимали участие настоятельница, кардинал, епископ, сестра Матильда и молодой тучный клерик, метящий в епископы. Не было среди них самого главного – того самого ксёндза того самого прихода, процветанию которого, собственно, и была посвящена месса. Сестра Матильда услышала из уст епископа в присутствии кардинала слова резкого осуждения «ее низких обвинений в адрес святого отца». Кроме того, ей сообщили, что, руководствуясь милосердием, его высокопреосвященство направляет ее на миссионерскую службу в Заир, где она сможет «доказать свою верность Господу, предаваясь покаянию». Неделю спустя к ней в монастырь привезли – курьером – паспорт с визами и авиабилет Варшава – Киншаса через Париж. В одну сторону. Бедной как церковная мышь, гражданке ПНР, сестре Матильде не пришлось ни подавать заявление на загранпаспорт, ни выстаивать в очередях за визами перед посольствами, ни тратить немалые деньги на дальнюю дорогу. Иначе как чудом такое не назовешь. Чудо, явившее миру необычайно тесную связь, «сотрудничество» бюро кардинала и паспортного бюро при отделении милиции провинциального городка на окраине Польши, с одной стороны, с посольствами Франции и Заира, с другой.

Сестра Матильда не знала, ни где находится этот Заир, не знала она ни слова по-французски и вообще не хотела покидать свой монастырь и «своих детей из прихода». Аббатисса же сделала всё, чтобы Матильда быстро поменяла мнение. Остракизм, лишение права покидать стены монастыря, изоляция во время совместных молитв и приемов пищи, грубые, унизительные замечания в присутствии других сестер. В свое время тетка Матильды вышла замуж за польского еврея, который после марта шестьдесят восьмого года был вынужден эмигрировать из Польши, но по пути в Израиль остановился в Париже и остался там навсегда. Много лет он работал у Гедройца[21] для парижской «Культуры». Именно он приехал встречать Матильду в парижский аэропорт имени Шарля де Голля, прервав ее путь в Киншасу. После месяца, проведенного в тетушкиной семье, Матильда нашла в Нанте свое новое место и новое призвание. Поселилась в лютеранском монастыре, под началом которого был онкологический хоспис для детей. Искала любые контакты с Польшей и поляками. Когда до нее дошли вести, что одержимые «Солидарностью» французские студенты раздают польские облатки французам, сумела убедить пекарню в своем монастыре выпекать облатки. Винсент встретился с ней в каникулы восемьдесят девятого. Она уже говорила по-французски не хуже него. За все это время ей только раз удалось съездить в Польшу. Год назад. И то с французским паспортом. Монастырь ходатайствовал за нее и помог получить французское гражданство. С польским паспортом она бы не отважилась. В принципе, она могла бы всё сделать быстрее, если бы получила политическое убежище во Франции, но это не входило в ее планы. Она не считала, что ее преследует коммунистический режим, потому что четко понимала: ее гонители – аббатисса, приходской ксёндз и его высокопреосвященство кардинал. И хоть церковная система очень похожа на коммунистическую, но для просьбы о политическом убежище подспорье слабое. Поехала, подгоняемая ностальгией, посмотреть на свой польский монастырь. В приходе проповеди читал, исповедовал и своими скользкими пальчиками в уста прихожан просвирки совал тот же самый ксёндз. Ничего не изменилось…

Очередное Рождество перед отъездом на стажировку в Краков он проводил в Нанте. Нет во французском сочельнике такого душевного подъема, как в польском. А в его родном доме этого подъема не было и вовсе. Перед разводом родителей это был лишь совместный обед. Чуть более изысканный, чем все прочие обеды, главным образом тем, что на столе появлялись деликатесы, которых не было в обычные дни: фуа-гра, индейка в каштанах и, естественно, запиваемые шампанским устрицы и улитки, которые обожал его отец. Как и во всех французских домах, обед завершал традиционный праздничный bûche de Noël, десерт, напоминающий польский рулет с кремом или мороженым. Никто ни с кем не делился облаткой, не обнимался, не пел хором колядки. Он не помнит такого, чтобы его родители говорили с ним о рождении Иисуса, о яслях в Вифлееме или вообще о чем-либо, что говорило бы о религиозном генезисе этого дня. В домах многих его друзей Рождество вообще не праздновали. Все у них начиналось только на следующий день с распаковки подарков и совместного обеда. После развода родителей как-то так стало, что устриц и индейку в каштанах он ел с новой семьей отца двадцать четвертого декабря, а фуа-гра и bûche de Noël на следующий день у себя дома с мамой.

После приезда в Польшу настоящую магию польского семейного сочельника он ощутил, только когда сблизился с Пати и она вошла в его жизнь. Первый раз в Новом Сонче, в доме ее родителей, а потом в их общей квартире в Кракове. Он позволил увлечь себя всем тем неведомым доселе эмоциям этих нескольких необычайных часов, которые в Польше проходят совсем по-другому, чем во Франции. Он выучил наизусть все главные польские колядки. Когда их пели хором за столом, он был единственным, кто знал все куплеты, чем вызывал нескрываемое восхищение и снискал всеобщее уважение. Большинство поляков – у него до сих пор такое мнение – смогут спеть самое большее начало колядки, а потом только сидят и мурлычат мотив. А уж что говорить о рождественской мессе – этом в чистом виде хоровом мурлыканье.

Один из Рождественских сочельников с Пати – тогда она уже была его женой, причем обвенчана во второй раз, в костеле, – они решили провести только вдвоем. В его представлении это было своего рода бегство от талонов на мясо, ночных очередей перед мясным магазином, чтобы эти талоны заменить на что-то мясное, всех хлопот, связанных с подготовкой к празднику, так, чтобы он был «как всегда» в стране, которая хвалилась в теленовостях, что ждет апельсины, плывущие судами из «братской Кубы», но шоколадки для своих детей держала только в валютных магазинах.

Все началось с того, что Пати в каком-то букинистическом наткнулась на книгу – правда, в очень плохом состоянии, – написанную Жорж Санд, у которой в свое время в Польше был имидж эксцентричной некрасивой любовницы Шопена, курящей сигары и трубку и бросившей вызов правилам приличия: носила мужской костюм и ругалась как последний парижский клошар. Санд, муза артистического мирка Парижа, любовница многих художников, и при этом замужняя – пусть даже и в сепарации – женщина, она провела со своим очередным любовником, Шопеном, и двумя своими детьми несколько месяцев на Майорке. Написала об этом книгу «Зима на Майорке». Рождественский сочельник 1838 года Шопен, Санд, маленький Морис и одиннадцатилетняя Соланж провели в городке Вальдемосса в нескольких километрах на север от Пальма-де-Майорка, столицы острова. В Вальдемоссе зимой очень часто бывают проливные дожди, дует сильный ветер, температура днем не превышает, как правило, пятнадцати градусов, а уж что говорить про ночь, когда она бывает гораздо ниже. В опустелом монастыре картезианцев Ла Картуха, где Санд с Шопеном и детьми поселились в трех отдельных кельях, окна не были застеклены. Так что ничего удивительного, что предусмотрительные монахи на зиму уезжали из монастыря в более теплые места. Для туберкулезника Шопена монастырь не был лучшим выбором, но тем не менее проведенные в нем несколько месяцев оказались удивительно плодотворными. Именно там, в опустевшем монастыре, написал он цикл из двадцати четырех прелюдий, в том числе и знаменитую прелюдию «Капли дождя». Скорее всего, именно близость любимой Санд, а не красоты Майорки вдохновили Шопена.

Очарованная Шопеном с детства, а Санд – со студенческих лет, Пати деликатно намекнула ему, что, несмотря на две регистрации брака – церковную и гражданскую, – у нее не было ни одного свадебного путешествия. А потом восторженно поведала ему о «невероятной находке в букинистическом магазине». Вот так и случился их незабываемый свадебный Рождественский сочельник на Майорке. В Вальдемоссе. Там, где были Шопен и Санд, и в полном соответствии с замыслом Пати.

Как жена гражданина Франции Пати получила свой загранпаспорт в общем-то без хлопот. Он как француз мог в любую минуту пригласить свою польскую жену «к себе во Францию». Причем приглашение посылал не из Франции, а из Кракова, из той самой квартиры, где он проживал со своею женой, то есть с ней. Процедура абсурдная для нормальных людей, но не для милиционеров Народной Польши из паспортных столов. В один прекрасный день он написал такое приглашение и подписал. Пати приложила приглашение к аккуратно заполненному многостраничному формуляру заявления для получения загранпаспорта, отстояла несколько часов в очереди, чтобы всё это сдать, а через четыре недели беспокойного ожидания – отказы выдачи паспорта без объяснений причин, кроме каких-то таинственных «интересов общества», случались нередко – еще несколько часов в очереди за готовым паспортом. Он долго не понимал причин радости поляков, возвращавшихся из отделений милиции со своим паспортом. То, что его загранпаспорт лежит где-то на полке шкафа у него дома, для него было естественно. В Народной Польше загранпаспорта народа тоже лежали на полках, но в сейфах отделений милиции. Коммунисты сделали из загранпаспортов культовый предмет, труднодоступный, вожделенный. То, что для него во Франции было одним из основных конституционных прав, в Польше было выдаваемой властями привилегией. Гражданин или гражданка должны были почувствовать себя осчастливленными щедростью власти, которая позволила им стать – пусть на краткий период поездки, но всё-таки – обладателями загранпаспорта. Это власть решала, когда и куда может отправиться (если решит, что вообще может) в путешествие гражданин или гражданка. А если люди состояли в браке, то загранпаспорт часто получала гражданка, а гражданин не получал. Или наоборот, хотя, как правило, из страны не выпускали гражданина, а выпускали гражданку. Потому что, не дай боже, пришло бы им в голову остаться навсегда например, в империалистической Англии, враждебной Америке или реваншистской Германии. А так, когда только у одного из супругов есть загранпаспорт, то такая «нелояльность и неблагодарность» в отношении социалистического государства, которое бесплатно их воспитало в детских садах, бесплатно обучало с начальной до высшей школы, случалась значительно реже. Так говорит статистика. А даже если до этого доходило, то можно было наказать «предателя». Заставить вторую половину тосковать в одиночестве дома еще минимум пять лет – не выдавать загранпаспорт. Это чтобы они не соединились друг с другом на территории вражеского государства. То же самое в отношении родных сестер и братьев оставшегося за границей гражданина. Для них тоже на пять лет опускается паспортный шлагбаум. Вот такое коллективное наказание за бегство на Запад вероломного братишки. А поскольку бегств на Восток не отмечалось, то и загранпаспорта в страны так называемой народной демократии оказались не нужны и их заменила соответстующая печать во внутреннем паспорте, который в Польше называется удостоверением личности. Естественно, после подания соответствующего заявления в местные органы внутренних дел. Если милицейское изучение такого прошения – например, путем расспроса соседей, сослуживцев – выявляло, что податель заявления не вполне благонадежен как гражданин социалистического государства, потому что, например, его взяли на границе с публикациями парижской «Культуры» или же он был замечен в постоянном уклонении от участия в первомайских демонстрациях или же не ходил на так называемые выборы так называемых депутатов в так называемый сейм, то такой, с позволения сказать, «товарищ» не получал в свое удостоверение личности печати, которая открыла бы ему дорогу в соцстраны. Это должно было сильно осложнить его жизнь, поскольку лишало массы возможностей. Например, провести отпуск с семьей в Болгарии, где он мог бы искупаться не в холодных водах Балтики, а в теплом Черном море и наесться досыта дефицитного в Польше винограда, увидеть в оставшееся (от походов по магазинам ради того, чтобы «оправдать поездку») время прекрасный Будапешт или приобрести опять-таки дефицитные (в Польше) подгузники, стиральный порошок или детскую одежду в гэдээровском Дрездене. Народная Польша как могла затрудняла своему народу путешествия по миру, хоть и делала это менее эффективно, чем братские Чехословакия, Болгария, Советский Союз, и не так изощренно, как ГДР, которая буквально торговала загранпаспортами для своих граждан – преимущественно оппозиционно настроенных – с ФРГ, зарабатывая на этом солидные суммы западногерманских марок. Польский барак в социалистическом лагере был относительно бедным, но из него иногда можно было выйти подышать свежим западным воздухом.

Вот учитывая все это, получение загранпаспорта – пусть непростое, порой разочаровывающее и всегда отнимающее уйму времени – показалось Пати идиллией. Путешествие начиналось с загранпаспорта, но он не был последней точкой в приготовлениях. Пресловутый Запад, вечно жалующийся на «паспортные строгости коммунистических режимов», ограничивающие свободу передвижения своих граждан, сам вводил аналогичные ограничения. На вершину лицемерия забрались, естественно, американцы. Но и другие страны не отставали. Испанская Майорка была закрыта для поляков без испанской визы в долгожданном паспорте. Тогда ему пришлось написать собственноручно очередное приглашение, на этот раз подавая свой французский адрес в Нанте, а Пати – делать очередные фото и заполнять очередное – на несколько страниц – прошение о выдаче визы. На сей раз испанской. Специально пришлось ехать в Варшаву и отстоять в многочасовой очереди у испанского консульства. Он как гражданин Франции, с адресом проживания во Франции, автоматически гарантировал приглашаемому лицу средства содержания (но никто не проверял, где живет он, может, в приюте для бездомных) – и это было для испанцев самым важным. Для них главное, чтобы был кто-то, на кого они могли бы спихнуть содержание и лечение того, кто выберет свободу и не захочет по собственной воле покидать солнечную Испанию. Когда Пати вернулась из Варшавы со своей испанской визой, они наконец были готовы отбыть.

Сначала поехали на машине в Западный Берлин. На стоянке аэропорта Тегель оставили машину и последним вечерним рейсом вылетели в Пальма-де-Майорка. Самолет был почти пустой. Зимой Майорка не привлекает даже немцев, которые считают этот остров своей вотчиной. Он помнит жуткий политический скандал, разразившийся в конце восьмидесятых, когда немецкий таблоид «Бильд» в заголовке на первой полосе предложил Германии выкупить наконец в собственность Майорку у Испании. И хоть это была своего рода безвкусная сюрреалистическая шутка недалекого журналиста, на немцев полились потоки медиальной грязи. Им напомнили, что когда-то чужие земли покоряли с помощью армий, танков и военных кораблей и это было делом чести, а сейчас они настолько богаты, что об их чести и речи быть не может. Это было недалеко от истины, но в контексте неуклюжего журналистского пассажа специально гиперболизировано. Самыми крикливыми критиками немцев оказались, как всегда, англичане, которые сами с удовольствием прибрали бы к рукам Майорку. Северо-западная часть острова, как говорят местные жители, уже давно «оккупирована вечно пьяными англичанами». До сих пор Майорку делит своеобразная туристическая демаркационная линия между избегающими друг друга немцами и жителями Соединенного Королевства. На север от главной дороги, ведущей от Пальма-де-Майорка через город Инка к первой исторической столице острова в Алькудиа на его северо-западной оконечности, отели, апартаменты и очаровательные идиллические финкас[22] заселены британцами и ирландцами, тогда как на юге преобладают немцы, австрийцы и швейцарцы.

В аэропорте Пальмы взяли автомобиль и направились в Вальдемоссу. Проехав километров тридцать, сообразили, что едут куда-то не туда, но путь продолжили. До Кала Фигуэра – а это на другом конце острова – они добрались уже ночью. В первой же попавшейся на пути маленькой гостиничке, построенной на скалах над врезавшимся в глубь острова заливом, были свободные номера. Утром Пати подошла к окну, отдернула занавески, и из нее вырвался крик восторга. Синь небес и моря во всех возможных оттенках, крутые обрывы скал, тишина, полное одиночество и сплошное очарование. Они остались там на два дня. Светило солнце, дул ветер. Нельзя сказать, что было слишком тепло – градусов пятнадцать-шестнадцать, – но это не помешало Пати надеть бикини и загорать на плоском скальном выступе, прилегавшем к гостиничной террасе. Когда он спросил ее, не слишком ли это – загорать в декабре на таком холоде, она язвительно заметила: «Что с тобой, Вин? Столько лет прожить в Польше и ничего не знать о поляках. Нельзя возвращаться в Польшу с Майорки – неважно, зима это или лето, – незагоревшим. Ведь что люди скажут – ездил торговать, а не отдыхать!»

Утром накануне сочельника они поехали через весь остров в Вальдемоссу. В окруженном с трех сторон горами небольшом городишке, пересеченном живописными узкими улочками, опустевшем и ленивом в это время года, перед Рождеством жизнь била ключом. Украшенные дома, бесчисленные гирлянды, праздничные символы, среди которых выделялись с фантазией сделанные вертепы самых причудливых конструкций. В садиках, на террасах, во дворах, на подоконниках. Удивительно мало елок. В саду монастыря картезианцев, который теперь и не монастырь ни какой, а музей, настоящая выставка рождественских вертепов. К келье номер четыре, где якобы (историки до сих пор спорят по этому вопросу) жил и творил Шопен, ведет широкая внутренняя галерея. У стены кельи, на красном ковре, недалеко от выхода на террасу с садом, поставили небольшое пианино. Вокруг развешаны фотографии Шопена, факсимиле его писем, копии написанных его рукой нот, его посмертная маска и локон его волос, который хранила Жорж Санд. Только пианино относится к тому времени, когда он тут был. Всё остальное – свидетельства событий, относящихся к другому времени и другим местам. После Шопена в Вальдемоссе осталось только это пианино, которое Санд и Шопен продали богатому горожанину, избегнув таким образом расходов по перевозке его в Париж. Всё остальное было предано огню, когда в городке узнали, что поляк болеет страшной, смертельной в те времена болезнью – туберкулезом, к которому тогда относились как к чуме. Ну и ко всему прочему, сыграла свою роль неприязнь местного населения к пусть романтичной, но всё же погрязшей в грехах паре любовников, демонстративно поселившейся в монастыре.

Они остановились рядом с монастырем, в маленькой гостинице. Никогда он ее не забудет: две комнаты на первом этаже, две на втором и одна – со скошенными стенами – на самом верху, под крышей. Встать в полный рост там можно было, только выйдя из номера. Санузел с ванной – общий для всех – рядом с кухней на первом этаже. В их номере – каменная раковина, покрытый росписью керамический кувшин с водой для умывания, почти полностью занимавшая пространство комнаты кровать, прикрытая белоснежным вышитым покрывалом. Пати была очарована. Когда на следующий день спустились сумерки, они зажгли свечи, преломили апельсин (это вместо облатки) и спели колядки.

Это и для него и, как он думает, для Пати тоже было время нового очарования друг другом. Он чувствовал, что он в нее – в свою жену, в свою женщину, в свою лучшую подругу, в свою наперсницу, в своего союзника – снова влюблен. Эти несколько удивительно гармоничных дней и ночей зимой на Майорке, это рождественское единение, полное признаний и близости, привязывало его еще крепче к убеждению, что теперь он с человеком, который никогда-никогда не бросит его, не обманет, не предаст. Три дня спустя, во время ужина в ресторане отеля в Пальма-де-Майорке, за день до отлета в Берлин он, задетый каким-то внезапным импульсом, отважился спросить ее, не могли бы они вернуться сюда и остаться здесь навсегда. Не во Франции, в его стране, куда Пати не хотела переезжать, считая, что слишком сильно была бы по сравнению с ним зависимой, а здесь, где они так ясно ощутили, что принадлежат друг другу, именно здесь, где им обоим пришлось бы осваивать новый язык и строить свое существование с самых основ. Где не только она была бы эмигрантом, но и он. Он не знал, с чего начинать это строительство, не знал, на какие средства могли бы здесь жить они, оба связанные с театром и так сильно зависящие от польского языка, но в тот момент о таких «мелочах» он даже и не думал. Единственное, что он понял: здесь они принадлежали бы исключительно друг другу, а своим вопросом хотел удостовериться, что она тоже так считает. Он помнит ее первоначальное удивление, потом умиление, но сильнее всего у него в памяти остались ее слова, которые в течение долгих лет вырывали его из сна в тюрьме:

– Вин, глупенький ты мой, как ты себе это представляешь? Ты станешь рыбаком, а я научусь чинить сети, так, что ли? Я никогда никуда от тебя не убегу. Я и так твоя. И здесь, и в Кракове, и везде…

После того как он застал ее с бардом и когда днями и ночами пытался склеить то, что в одно мгновение разбилось на тысячу осколков, он маниакально, как мантру, вспоминал ее слова. «Я твоя и никогда не убегу от тебя». А ведь она сказала эти слова не в каком-то любовном угаре, не в постели, когда телесная нега склоняет людей к лживым заявлениям, о которых они забывают уже после завтрака. Она сказала это, сидя напротив него, глядя ему в глаза во время хоть и переполненного эмоциями, но вполне спокойного, взвешенного разговора. Вот почему, когда она не захотела вспомнить об этих словах, он почувствовал абсолютное бессилие. Ведь не обвинишь человека во лжи, если он говорит «не помню». Даже если говорит, что не помнит своего имени. В такое можно не верить, можно выдвинуть тысячу возражений, можно апеллировать к совести, чести и Богу, который ведь должен был слышать эти слова, но всё равно – правда это или всего лишь хитроумная выдумка говорящего – никогда «не помню» не превратится в «я помню». Вот откуда беспомощность и бессилие. Предательство, измена состоят, прежде всего, в забвении некогда данных обетов. Вот почему, когда он вспоминает Рождество в Вальдемоссе, то чаще всего в его воспоминаниях появляется слово «измена».

Он пережил также тринадцать Рождественских сочельников в трех разных тюрьмах и одной камере предварительного заключения. Он помнит их все. Каждый из тринадцати. Все по очереди. В точности. В подробностях. Те, которые он отмечал на воле, через какое-то время постепенно слились в едва отличимые друг от друга сюжетные линии одного и того же представления. Всегда прекрасного и трогательного, но очень предсказуемого. Остались в памяти лишь те, которые чем-то выделялись: другой страной или далеким от родного дома городом, отсутствием близких, которые в минувшем году отошли в мир иной, или присутствием новых людей, которые за последний год появились в жизни. В тюремных камерах, в которых он провел тринадцать своих Рождественских сочельников, каждый год появлялись «новые люди» и уходили «иные», но не они – за одним исключением – определяли исключительность тех дней, что так глубоко врезались ему в память. Наверное, каждый запоминает более или менее продолжительные периоды одиночества в своей жизни. А того страдания, которое связано с чувством одиночества в такой день, как Рождественский сочельник, не забудешь. Если изоляция за решеткой наказание, то острее всего его чувствуешь в такие особые дни, как сочельник, как день твоего рождения или день рождения кого-то из близких. Одиночество во время Рождества в тюрьме, особенно в контексте польской семейной традиции этого дня, бичует душу человека словно кнут палача. За все эти годы за решеткой он видел много, что называется, железобетонных, ничем не пробиваемых людей. У некоторых из них невозможно было заметить ни малейшего следа эмоциональной слабости, но даже они в ночь перед Рождеством предавались раздумьям, обнаруживали подавленность или даже нескрываемую грусть, берущую начало в настроении абсолютной покинутости и одиночества. Помнит сочельник то ли седьмого, то ли восьмого года отсидки, когда некий Шимон Дептула, погоняло Маркиз (писал и произносил свою польскую фамилию как «де Птула», делая ударение на последний слог), который производил впечатление, что единственная из оставшихся у него реакций на этот мир – это изжога, вдруг во время преломления облатки в тюремной часовне разрыдался как ребенок. Слезы в тюрьме – непростительная слабость, и плачущего зэки обдают презрением. Но Маркиз заплакал в тот день, когда это правило не действует: в Рождественский сочельник может плакать любой. И не замеченный в наличии какой-либо, кроме пищеварения, внутренней жизни Маркиз, он же де Птула, и твердый как закаленная сталь, сеющий страх авторитет Виннету, который, опуская во время плача веки, показывает много значащие здесь наколки[23], и даже любой презренный «петух».

Этот день отличается от всех прочих дней с самого начала, с подъема. Утренний стук надзирателя в дверь камеры вроде как тише, чем всегда, чай на завтрак вроде как почаистее, чем обычно, плавленый сырок какой-то более расплавленный, черный хлеб вроде как не такой уж и черный, а джем не так сильно воняет рыбой. Радиорубка с самого утра пускает колядки, в читальне стоит елка, а вечером – общий ужин. Ничего, что нет двенадцати обязательных традиционных блюд, но зато есть селедка, капуста с горохом и жареная рыба. Надзиратели ненавидят сочельник. Мало того, что они не дома в кругу семьи, так еще должны крутиться по помещению тюрьмы и проявлять повышенную бдительность. Особенно в рождественскую ночь, в момент начала службы. Карманники со сроком в два года в такую ночь скорее всего не наложат на себя руки, разве что жена или невеста во время свидания им что-то такое скажет, а вот те, кто с четвертаком сейчас проходит свой самый кризисный седьмой или восьмой год, – это контингент самого что ни на есть высокого риска. За время своих четырнадцати сочельников за решеткой он был свидетелем восемнадцати попыток самоубийств, причем десяти – удачных, если это можно так назвать.

Даже когда он со временем получил право на увольнительные для краткосрочных свиданий, он никогда не пользовался им в этот день. На воле у него осталось много знакомых (некоторое время спустя он больше не называл их друзьями, потому что заключенному трудно поддерживать дружеские отношения), но он чувствовал, что его присутствие за праздничным столом в их доме будет для них дискомфортом. Если они не спросят ни о чем, это будет проявлением огромной, но, в сущности, неискренней деликатности, а если спросят, то придется рассказывать и рассказывать, а он этого не хотел. Кроме того, он понимал, что – окажись он в компании, он стал бы центром внимания, и этого он тоже не желал. Преломление облатки с человеком, совершившим двойное убийство, о котором писали все газеты, – само по себе сенсация. Избегая этого в первые годы своего срока, он считал, что ему положен сочельник в одиночестве, что стало бы частью покаяния, которое он должен совершить, частью наказания, которое ему справедливо отмерено и которое он жаждал целиком и безусловно принять. Это не был мазохизм, в этом не было ни грана фальши. Это было самое настоящее раскаяние. Когда во время многократных допросов он возвращался к этой теме, то не затем, чтобы этой эмоциональной манипуляцией выторговать для себя наиболее благоприятное решение суда. Он тогда так на самом деле чувствовал.

Во время первого Рождественского сочельника за решеткой, еще в КПЗ, до приговора, в девяносто первом, через два с половиной месяца после убийства Пати и расстрела барда, он думал о том, что может происходить в этот вечер и в эту ночь в домах их семей. Ему становилось страшно от осознания той ненависти, которую испытывают к нему мать и сестра Пати, когда смотрят на пустое место за столом, его парализовывало невыразимое чувство вины перед дочкой барда и его матерью. Он не мог представить себе ситуацию, что он получает праздничную рождественскую увольнительную и неожиданно сталкивается где-то на улице, допустим, с дочкой барда. У него не нашлось бы слов, которыми он сумел бы оправдаться перед ней. Более того, по отношению к ней у него не было никакого права оправдываться. Апелляция к праву восстановить свою честь, к праву отмщения обид, ссылки на неконтролируемую жажду мести из-за унижения, которое он испытал, в случае ни о чем не догадывающейся и ни в чем не повинной девочки не работает. Он убил ее отца. Лишь это он мог бы сказать ей и замолчать. Вот уже два года нет с ней за рождественским столом так рано ушедшей из жизни ее матери, а сегодня в первый раз не будет и отца. В первый, но не последний – теперь так будет всегда. И в этой безвозвратной потере виноват он. Он тогда думал, что эта тюремная камера, изолирующая его от мира, с которым ему в противном случае пришлось бы столкнуться лицом к лицу, камера, в которой он сидит на нарах и в муках совести конвульсивно кусает одеяло, для него истинное спасение.

К мысли о дочке барда он возвращался не только в Рождество. В тюрьме о вине и наказании люди думают значительно чаще, чем во всех церквах и монастырях, вместе взятых. Он был абсолютно уверен в этом. Если бы его спросили (раз ему предложили поговорить с тюремным психологом, но он отказался), по отношению к кому он чувствует самую большую вину, то ответ был бы всегда один. Он всегда знал, что никакой «компенсацией» он никогда не искупит своей вины, но ему хотелось дать ей как-то знать, что он считает себя виноватым и что чувство вины не дает ему покоя. Однажды на его имя в тюрьму пришло заказное письмо (но несмотря на то, что письмо официальное, из суда, его вскрыли и перлюстрировали), где сообщалось, что совместно приобретенная им и Пати, но официально оформленная на Пати их краковская квартира «подлежит в качестве наследственной массы умершей разделу». Действительно. Умершей. Когда он читал, у него тряслись руки. Половина квартиры отходила ему, а вторая половина – «матери и сестре умершей». Космический абсурд. Наследство по жене, которую он убил?! Оказалось, что наследственное право создавалось не под влиянием эмоций. Умерла – значит – умерла. А как умерла – неважно. Наследство полагается. Все это тянулось очень долго, пока не удалось с помощью адвокатов решить вопрос наследства и продать эту квартиру. Большую часть денег, вырученных от продажи, он отослал дочке барда. Но это не принесло ему большого облегчения, он не видел в этом какой-то особой доброты и «благородства», но считал, то именно так и надо поступить. Это не помогло ему в очередное празднование Рождества за стенами тюрьмы. Картина пустого стула за столом, к которому садится девочка, до сих пор преследует его. Вот и сегодня, столько лет спустя, после стольких прошедших празднований Рождества, она снова вернулась. В очереди в кассу в «Реале»…

* * *

– Э-эй, граждани-ин, очнитесь. Вы платите? Тогда поторопитесь, а то вон как очередь разбушевалась, – вдруг донесся до его сознания голос кассирши. – Вам плохо?

Молодая женщина тревожно смотрела на него, энергично дергая его за рукав куртки.

– Да, да, конечно. Плачу, – ответил он тихо. – Задумался о празднике. Простите… – добавил и поспешно полез за кошельком в карман брюк.

Очередь злобно шипела. Он расплатился, взял коробку с питанием для Джуниора, положив сверху облатку в вакуумной упаковке, и поспешил к цветочному ларьку. Ожидавший его там мужчина сунул что-то ему в карман куртки, взял облатку и ушел, не размениваясь на благодарность.

За шабли он поехал в маленький магазинчик, что рядом с почтой в типовом панельном доме ранней постсоциалистической эпохи, прямо при въезде в городок со стороны Варшавы. Микрорайон типовых пяти– и двенадцатиэтажных бетонных коробок был расположен на такой дальней городской окраине, что когда-то о тамошних жителях говорили с деланой иронией и неподдельной завистью: «партийные беженцы из-под Варшавы». Почему «партийные»? Потому что квартиры в тех домах получали по очень большому блату в очень высоких кабинетах. Зависть тоже понятна: кому хочется стоять больше десяти лет в очереди на квартиру, за которую еще и платишь, потому что это кооператив. Но если у тебя есть «нужный человек» в совете жилищного кооператива или кто-то из родственников занимал высокий партийный пост и имел выход на «нужного человека» в этом совете, то мечта о своем жилище воплощалась в жизнь значительно скорее. Ему об этом рассказала как-то раз расстроенная и озлобленная старуха Бжезицкая, которая не смогла примириться с фактом, что ее единственная дочь эмигрировала из Польши и «поехала на конец света в Австралию». Все жаловалась: «Как же так, пане Винсентий, ведь как хорошо этой твари неблагодарной здесь жилось: М4[24] ей у партейцев устроили, с ванной, пане Винсентий, с ванной». А, спрошенная мимоходом, почему микрорайон называют «партийным», взяла его под руку, отвела на лестничную клетку и начала с нескрываемой радостью (ведь ей удалось заполучить очередного слушателя!) плести кружева своего повествования:

– А потому что, дорогой пане Винсентий, было всё так. Племянник кузена моего старого работал тогда на лесопилке, а его сестра, то есть сестра этого племянника, работала то ли кладовщицей, то ли секретаршей, то ли еще кем у столяра-краснодеревщика, работавшего частным образом. С мебелью тогда была такая же катастрофа, как с колбасой или обувью. А может, и еще хуже, честное слово. Потому что колбасу из забитого кабанчика еще как-то можно было сварганить, обувь, если что не так, к сапожнику можно было отнести – починит, а вот мебельную стенку перочинным ножичком на коленке не вырежешь. Так что таких частников, которые спасали народ от мебельной катастрофы, никто не трогал. Потому что они на благо всего народа работали. Это надо понимать. Хоть и частным образом, но для всего народа. Вот только материала, дерева у столяра, при котором сестра племянника кузена моего старого работала, не хватало. Все дерево тогда шло на государственные мебельные фабрики, мебель которых нигде не купишь. Но всё же немножко дерева этот столяр, у которого сестра племянника кузена моего старого работала, в гараже держал на самый уж черный день. Ровно столько, чтобы прекрасный кухонный гарнитур как взятку для кого-то, кто располагает талоном на приобретение машины, или кого-нибудь в паспортном столе, или как раз для «нужного человека» в правлении жилищного кооператива можно было в нужный момент привезти по указанному адресу. Лучше всего ночью, чтобы соседи не слишком много увидели. Так что, пане Винсентий, племянник кузена моего старого, тот, который с лесопилки, обещал своей сестре, которая работала у частника, что достанет досок столько, сколько нужно, чтобы частник смог «изобразить» кухонный гарнитур для сына зампредседателя жилищного кооператива. (А сын этого зампреда как раз только женился и хотел обставить кухню.) При условии, что моя доченька в списке очередников кооператива перескочит примерно на февраль будущего года. И перескочила. Правда, на март, но такое бывает. Потом мой любимый зятек Збышек, хоть он и работал всего лишь простым шофером, справил себе бумагу, что работает в «школьном образовании». А за систему «школьного образования» люди получали дополнительное «М». То есть теперь они имели право не на М3, а на М4. Збышек по натуре своей парень честный и на самом деле перешел работать в образование. Попросил начальника своего перевести его на несколько месяцев возить детишек из соседних деревень в школу. Шеф Збышека сразу смекнул, что к чему, и перевел парня. А дату указал на год раньше. Так, для верности. Вот уж радость у нас была, пане Винсентий, вот уж радость, как пришло письмо из жилкооператива! Заказное, толстое такое. Боже милостивый. Как сейчас все помню. М4 мои дети получили! И где! В микрорайоне партейцев! Мой старик тогда со Збышеком водки выпили больше, чем на свадьбе. На второй день вечером мы все поехали на стройку, чтобы посмотреть и оценить, закончат они к марту или нет. На дворе был январь, а дом уже стоял, как положено, всё на месте, даже окна, лифты. Сторож был другом моего старика с начальной еще школы. Кроме того, был пьяный. Детям нашим счастье выпало на десятом этаже. Вам, французам, этого нашего счастья не понять. Направо от лифта. Мне все понравилось. И большая комната, и балкон, и маленькая комнатка для внучки, в случае если родится. Или для внука. Старику тоже все, как и мне, понравилось. Только дочка заартачилась. Раковина в ванной ей, видите ли, не такая. Потому что розовая была, а ванна – белая, унитаз – тоже белый, зато сиденье на нем розовое. Лично мне все очень даже понравилось. Я ей так прямо и сказала, а она свое. Збышек во всем слушался ее, а мне такое не нравится, если мужик всем ее капризам потакает. У мужика должно быть свое между ног, а не так чтобы бабе во всем потрафлять. Потому что если такой с самого начала, то потом только под каблуком сиди, а в самом конце – кандалы на ноги. Мой старик всегда свою дочку слушал, словно ксёндза на амвоне. Вот и стали они со Збышеком соображать, как бы им так розовую раковину белой заменить, чтобы не понести расходов. По свету карманных фонариков было видно, что по дому ходили и другие люди. Збых поговорил с одним, выяснил, что в этом корпусе все раковины розовые – такая партия была, а в другом – белые, там другая поставка. И сиденья на унитазах тоже белые. Можно отвинтить там и переставить сюда. Надо только слетать за инструментом. Вот мой старик и поехал за инструментом, а мы пошли в корпус с белыми раковинами. А только и там уже полно народу, и все с фонариками. Я думаю так: утром в том корпусе стояли розовые раковины и розовые сиденья на унитазе, а у нас все было белое. Хотя розовые мне тоже очень понравились. Все у нее в этой квартире было. И белая раковина, и вид с балкона на лесочек. Правда, вскоре лесочек этот вырубили и новый дом на том месте поставили. Когда внучка родилась, лесочка уже не было. Зато была детская площадка. Солнечная, потому что южная сторона. Как уехали в Австралию, квартира пустая стояла, а квартплату и все такое – извольте платить. Вот мой старик и придумал, что надо сдать внаем. Я ему об этом уже давно говорила, но он в одно воскресенье сказал так, будто это ему самому в голову пришло. Ну вот и хорошо, что он, а то все на меня бы и свалил. Студентов в нашем городе нет, так что сдавать почти некому. К счастью, приезжают в Польшу из разных стран, где еще хуже, чем у нас. А что, пане Винсентий, есть и такие страны. Мой старик заметил, что у нас на рынке зонтики продают какие-то женщины, узкоглазые. Купил у одной для отвода их узких глаз зонтик и завел разговор, мол, откуда, где живут и т. д. А как узнал, что живут они в каком-то пансионате за бешеные деньги и с одним туалетом для всех на этаже, то предложил им квартиру нашей дочки. Вот так Монголия у нас и поселилась. В смысле – у дочки в ее М4 в партейном доме. Люди они оказались хорошие. Платили в срок. Когда старик мой был поздоровее, сам ехал на машине получить с них плату. Потом уж я ездила получать, на автобусе. Права водительские у меня вроде как есть, только выдали мне их еще на заре народной власти. Летом, в молодежном лагере СПМ[25] в Борах Тухольских. Тогда достаточно было проехать на тракторе более или менее прямо от столба до столба, и права твои. Потому что лагеря эти не только чтобы отдохнуть, но и приобщиться к нужной для страны профессии. А в конце смены – подведение итогов. Познакомилась там с одним красавчиком грузином. Вроде как русский, но какой-то другой. Поехали мы с ним раз на тракторе в лес. Ох, и поездили. Мой старик до сих пор об этом не знает. А вы, пане Винсентий, знаете, что такое СПМ, слышали, может, что? Ну, вот и хорошо, потому что там одни комуняки были, кроме нас, людей, и этого грузина. Короче говоря, были у нас в партейном доме монголы. Из самой настоящей Монголии. Мама, что зонтиками торговала, папа и два сыночка. И знаете, это не всем понравилось. Пришла ко мне раз одна старая знакомая, у которой в тех домах дочь жила. Рассказала мне по секрету, что ее дочке соседи говорили: мол, Бжезицкие дом китайцами засоряют и что, когда эти желтые варить что-нибудь свое начинают – а варят они каждый день, – смрад по всей лестничной клетке такой, что хоть всех святых выноси. А какие же они китайцы, пане Винсентий, скажите на милость. Это ж ведь монголы, сразу видно – у них другой разрез глаз. В Польше, пане Винсентий, никому не угодишь. Ни тогда, ни сейчас. В конце концов съехали наши монголы с квартиры, свою приобрели. Вы можете себе представить, пане Винсентий, что им их зонтиков на собственную квартиру тогда хватило? Это ж сколько зонтиков продать надо, чтобы квартиру купить? Наверное, целый вагон. Так было в середине девяностых. А когда они съехали, то мы ремонт затеяли. Старик уже сам не мог, кузен нам помог и с друзьями всё покрасили. Как новая квартирка стала. Кузен мне рассказывал, что на кухне столько тараканов монголы после себя оставили, что полки чуть ли не сами от этой нечисти двигались. После ремонта дети написали из Австралии, чтобы продать квартиру, потому что даже за незаселенность не хотят платить. Ну и продали мы ее. А теперь, пане Винсентий, мало кто в тех домах партейных желает жить. Там одна беднота осталась. Те, что побогаче, давно дома в других местах себе построили. За оградами, да с охраной. А когда-то были времена, все хотели в партейные дома попасть. Теперь времена сменились, пане Винсентий, ой как сменились…

Магазин в «партийном» микрорайоне был не больше трансформаторной будки напротив. Малопривлекательный рекламный щит с надписью «Винный магазин. Год основания 1988» врал. Безбожно врал. Потому что открытие винного магазина в 1988 году (он прекрасно помнил Польшу того периода) было бы актом безрассудной и безудержной отваги. Тогда на рынке присутствовали два вида яблочных (!) вин – белое и красное. Белое от красного отличалось только этикеткой и более светлым стеклом бутылки. Иногда попадалась более сладкая, чем патока, и напоминавшая на вкус сироп от кашля болгарская «Чио-Чио-Сан» или разбавленное до границы приличия-неприличия и рекламируемое как «сухое вино» венгерское «Эгри бикавер», то есть «Бычья кровь». «Чудесное превращение» вина в разбавленную водой виноподобную жидкость, продаваемую под видом «импорта из Венгрии», происходило чаще всего на перевалочных железнодорожных платформах. Чудо превращения вина сопровождалось чудом его преумножения. Ему об этом однажды рассказал пан Зигмунт, хозяин магазина. Опломбированную (вот уж никакая не проблема) цистерну вина, прибывшего из Венгрии, наполовину опорожняли, перекачивая насосом в пустую цистерну, стоящую на соседней платформе, а потом поровну добавляли воды – пожарными шлангами – в одну и в другую. Таким образом содержимое одной из цистерн с разбавленной «Эгри бикавер» можно было отпустить официально – «по накладной» – оптовому покупателю и разливочным предприятиям социалистического государства, в которых доливали еще больше воды, а содержимое второй цистерны разлить по бутылкам самостоятельно и без накладной доставить в «дружеские» рестораны, магазины, торговые точки, дома отдыха и даже санатории. В обоих случаях, полагал пан Зигмунт, «называть эту красную жижу сухим вином было непростительным выпадом против виноделов». Произносить тосты с бокалами этого, с позволения сказать, вина, считает он, надо было тогда строго запретить, а нарушение этого запрета еще строже наказывать. Во время тостов люди обычно чокаются бокалами. Эта традиция имеет долгую историю, уходящую корнями в мрачное Средневековье, полное рассказов о злых духах, демонах и дьяволах. Перезвон бокалов должен был напоминать перезвон церковных колоколов, которые, как считалось, отгоняли чертей, прячущихся в вине. Но в то, что тогда подавали под названием «Эгри бикавер», считает пан Зигмунт, ни один черт по собственной воле не погрузился бы, не спрятался бы там. Даже психически больной черт. Предпочел бы поплавать в святой воде.

Но если раздобыть бутылки под будущую левую партию «вина» еще было можно, то изготовление этикеток представляло некоторую проблему и требовало больших расходов, коррупционных талантов или наличия связей на высоком уровне. А всё потому, что типографии в тогдашней Польше находились под неусыпным оком органов и охранялись лучше, чем армейские полигоны. В государстве тратились громадные деньги на то, чтобы так называемую свободу слова, формально в ПНР существовавшую, тщательно контролировать с помощью нескольких сотен прекрасно зарабатывавших чиновников всемогущего Главного управления контроля над публикациями и зрелищами, являвшегося не чем иным, как открыто действующим органом цензуры. Главный цензор сидел в шикарном здании Управления на улице Мысей в Варшаве и следил за работой цензоров рангом пониже, работавших в каждом из воеводских городов. Когда воеводств в ПНР было семнадцать, то и цензоров было семнадцать, а когда количество воеводств выросло до сорока девяти – а было это в 1975 году, – то и количество охранителей границ свободы слова тоже выросло до сорока девяти, что еще сильнее укрепляло эти границы. Понятное дело, цензура в ПНР никогда не была чем-то самостоятельным и независимым. Технически процесс цензурирования осуществлял бдительный цензор, но что подлежит цензурированию, а на что можно смотреть сквозь пальцы, решала всевластная Польская Объединенная Рабочая Партия (ПОРП). Цензоры жили в симбиозе с отделами пропаганды ПОРП, кроме того, очень тесно и дружественно сотрудничали они со службой госбезопасности, которая первой изо всех знала, что там зреет в мозгах артистов, писателей, поэтов, ученых, но прежде всего – оппозиционеров. Принципы, в соответствии с которыми работали цензоры, были изложены в нескольких строго секретных документах и подвергались динамичным изменениям в зависимости от актуальной ситуации в стране и в мире. Одно урезали в работах писателей во времена Берута[26], другое не пускали в печать во времена Гомулки[27] и совсем иное выискивали во времена Ярузельского (его всегда забавляла эта польская мания – особенно заметная у пожилых людей – делить историю страны на периоды правления первых секретарей партии). Решения цензоров всегда были непредвиденными и часто просто капризными. Долгое время любимец партии в пятидесятые годы, enfant terrible польской литературы, Марек Хласко[28] публиковал что хотел и где хотел, а тут вдруг – бац. Через год после давшей надежду политической оттепели, начатой событиями октября 1956 года, Хласко неожиданно попадает в черный список подрывных элементов, а его книги – в список запрещенных.

Официально народная власть уверяла, что никакого черного списка людей искусства и их произведений нет, аналогично как не существует и писаных директив, регулирующих «контроль над публикациями и зрелищами», и что наша цензура – это никакая не цензура, а лишь движимая патриотическими чувствами деятельность, ставящая перед собой задачу защиты интеллектуальных достижений социалистического государства и защиты граждан от хлынувших с империалистического Запада потоков разложения, которому особенно подвержены враждебные элементы в нашей стране. Пресловутыми враждебными элементами, которыми пугали народ с колыбели в течение многих лет, были, например, Адам Михник[29] и Яцек Куронь. Эта явная и изощренная ложь народной власти вышла во всей своей красе на свет божий благодаря работе одного цензора, служившего в краковском представительстве Главного управления контроля над публикациями и зрелищами, некоего Томаша Стшижевского. За восемнадцать месяцев своей службы, с 1975 по март 1977 года, Стшижевский не только работал цензором, но также тщательно собирал и копировал документы, которые очень четко устанавливали принципы функционирования цензуры. В частности, ему удалось от руки переписать всю своего рода цензорскую библию – Книгу записей и рекомендаций ГУ КПиЗ. С этой богатой документацией 10 марта 1977 года Стшижевский полетел самолетом из Кракова в Варшаву, откуда поездом до Сьвиноустья, где сел на паром, курсирующий до шведского Истада. Через таможенный контроль прошел в пиджаке и расстегнутом плаще с портфелем материалов, который прикрепил к спине. В тот же самый год он опубликовал всё – без цензуры – в книге, изданной в Лондоне[30]. Факты, изложенные в ней, оказались настолько фантастичными, что в них поначалу мало кто поверил. Но время взяло свое – поверили. Госбезопасность была вне себя, потому что книга «лила воду на мельницу реакционной западной прессы». Нашлись среди писателей отважные люди (правда, всего четырнадцать человек), которые в открытом письме (которое нигде не было опубликовано) к премьер-министру выразили свое возмущение наличием цензуры. Член партии, главный редактор еженедельника «Политика» (до сих пор самый взвешенный и объективный общественный еженедельник; в тюрьме Винсент радовался каждому новому номеру «Политики» и читал всё от корки до корки) Мечислав Раковский тотчас же обратился с жалобой на цензуру к другому партийцу – более важному в партийной иерархии, члену ЦК – некоему Эдварду Бабюху. Самым большим лицемерием отличился, однако, Юзеф Тейхма, тоже член ЦК и при этом министр культуры и искусства, назвавший книгу Стшижевского «книгой позора». Вероятность того, что товарищ министр, причем как раз министр по писателям и артистам, ничего до книги не знал об этом «позоре», бесконечно мала. Но даже если бы она – совершенно гипотетически – была равна нулю, то это значило бы, что товарищ министр позорно мало вникал в свою работу. Вывезенные Стшижевским материалы взбаламутили Польшу. Под давлением обстоятельств премьер Ярошевич[31] дал соответствующие указания, и после «детального изучения директив», которых якобы не было, удалили семьдесят процентов записей этой цензорской библии. Большая часть удаленного относилась к уже давно отжившим свой век ограничениям, не имеющим больше никакого значения, возникшим в период цензурных преследований Марека Хласко, то есть в пятидесятые годы.

Цензура в ПНР продолжила свое существование и по-прежнему не бедствовала. Как и в годы правления Ярузельского, когда на железнодорожных платформах разбавляли привезенное из Венгрии в цистернах сухое вино «Эгри бикавер». Неизвестно, подвергался цензуре текст на этикетках бутылок с этим вином или нет, это не столь важно. Этикетки поступали из типографий, которые тиражировали слова, а через слова распространяли идеи. А от распространенной в печатном виде идеи до идеологии – и это прекрасно понимали все диктаторы – очень близко, поэтому типографии и их работники сосредоточивали на себе особое внимание социалистического государства, желавшего иметь монополию на идеологию. Свобода слова, она, конечно, пусть будет, но всё должно иметь свои пределы, чтобы у наших писарчуков башка от чрезмерной свободы не закружилась. Потому что если все позволено, то позволительно также сказать, что не все позволено. Вот так круг и замыкается. Так что уж лучше подуть на воду, чтобы потом не стало как с одним из этих реакционных писак, написавшим (естественно, без цензурного допуска) и хотевшим пустить в печать: «Раб перестанет быть рабом, как только поймет, что он раб». Вот как хитро были связаны цензура в ПНР и размер взятки, которую нужно было дать, чтобы напечатать этикетки на бутылки с краденым, разведенным и очень невкусным венгерским вином.

Настоящие вкусные сухие вина были известны непутешествующему народу главным образом из энциклопедий, из описаний в книгах и пропаганды французских художественных фильмов, в которых наряду с едой, прекрасными женщинами и аллегорией с французской революцией вино играло определенную роль. Несмотря на это или даже именно поэтому, упоминавшийся выше пан Зигмунт, сын бывшего хозяина виноградников под Зеленой Гурой, решил, что откроет винный магазин для местного населения, которое, как велит традиция, хлещет водяру, запивая ее пивом. Поначалу это было, как сам он рассказывал, скорее хобби, чем бизнес (хотя в Польше слово «бизнес» произносится с некоторым презрением или настороженностью и ассоциируется чаще всего с «фарцовщиками», торгующими валютой перед «Певексами», или с хозяевами так называемых полонийных фирм[32], которым хоть и завидовали, но которых не особо уважали). Пан Зигмунт настоял на своем, сначала убедил жену, а потом и остальную семью и открыл магазинчик в марте 1988 года. «У отца были виноградники, значит, у меня должен быть винный магазин», – шутил он. Тогда, в последние годы правления Ярузельского, во времена, с которыми мы, как говаривал пан Зигмунт, слава богу, расстались, местоположение магазина было прекрасным. В «партийном» микрорайоне тогда жили не самые бедные люди, среди которых были и ценители хорошего вина. Спрос был не слишком большой, впрочем, как и предложение было ему под стать. Поначалу это была типичная семейно-кустарная торговля. Он предоставил помещение, а семья свозила ему отовсюду вина. Редко когда с Запада, чаще из Румынии, Болгарии, советской Грузии, советской Молдавии, советской Украины, иногда из Югославии, ну и, конечно, из Венгрии. «Эгри бикавер» в бутылках, привезенных в рюкзаке прямо из Будапешта, ничего не имел общего с тем пойлом, которое в результате получалось из содержимого цистерны. Потом в Польше настала свобода, пришел Бальцерович и «как-то там всё само собой пошло-поехало». Сегодня вина стоят на полках в той же самой квартирке, но какое разнообразие! Калифорния, Чили, Аргентина, Южная Африка – из недавно открытого мира вин, но и традиционные Франция, Германия, Испания, Италия и Португалия – из давно и хорошо знакомого мира вин – тоже представлены. Случалось, он заходил к пану Зигмунту в магазинчик и задерживался там подольше. Иногда очень долго. Покупал бутылку, пан Зигмунт открывал ее настоящим штопором, который мог помнить девятнадцатый век, подходил к дубовому шкафу, доставал подходящие бокалы, и начинался разговор. О винах, о цензуре, о Франции, о книгах, фильмах, виноградниках, иногда о женщинах. Но это уже под конец второй бутылки. Поэтому, когда он выбирался за вином в магазинчик пана Зигмунта, то случалось, что – как бы предвидя будущее – предупреждал Агнес, оставлял машину дома, брал такси и ехал в маленький магазинчик, что недалеко от почты.

Сегодня у него совсем не было времени на посиделки. Спросил, есть ли шабли. Пан Зигмунт, празднично одетый, с гигантских размеров галстуком-бабочкой, поприветствовал его как хорошего знакомого и долгожданного гостя.

– Вы спрашиваете шабли? А как же, как же. Говорите, к облатке? Пане Винсентий, на свете нет ничего лучше среди белых вин. И я говорю это вам не потому, что хочу понравиться французу. Вовсе нет. А шабли у нас как раз есть. Само собой. Одна коробка на черный день всегда. Есть и petit, и premier cru, и grand cru. Но за грандом, если захотите взять, я должен спуститься в подвал. Шабли должно быть, пане Винсентий. Ой, должно. Я мою жену, если в чем-то провинюсь, то бутылочкой шабли всегда задобрю. В прошлом году мы вместе с дочкой и внучкой ездили смотреть сбор винограда в Шабли. Так нам захотелось приобщиться к этому винограду, попробовать его. Прямо с лозы. Вроде как шардоне, но, скажу вам, всё-таки другой. Более тонкий вкус. Вроде та же Бургундия, но там, на полях около Шабли, что-то должно быть другое в той земле. Целый день собирали мы с женой виноград с лозы на одном из виноградников. Французы, наверное, подумали, что мы сошли с ума, потому что задаром работали, хотя поляков среди сборщиков там было много. Вечером хозяин пригласил нас в свои подвалы. В бочках шабли, на деревянных полках шабли, на столе в бокалах шабли, в крови – шабли. Никогда не забуду Бургундию, пане Винсентий, ой не забуду, никогда…

* * *

Бургундия. Он тоже Бургундии не забывал. И хоть никогда там не пробовал шабли, но тоже когда-то собирал и ел виноград прямо с лозы на одном из виноградников Бургундии. Ему тогда было восемнадцать лет. Его лицей в Нанте предложил учащимся двух классов двухнедельное пребывание в окрестностях городка Нюи-Сен-Жорж. В рамках социально-педагогического эксперимента они должны были познакомиться с тяжелым физическим трудом сборщиков винограда. Ни франка за работу. Абсолютно добровольно. За переезд и ночлег платят родители, виноградник обеспечивает каждому двухразовое питание плюс багет на завтрак. Поехали все без исключения. Сразу после каникул еще две недели без школы. Причем в Бургундии. Блеск. Такое выпадает не каждому. У него и раньше были экскурсии от школы, но ни на одну из них не было столько учителей, желающих поехать сопровождающими. Их расселили по частным домам в окрестностях виноградника, и только воспитатели жили в гостинице в Нюи-Сен-Жорж. Они не были единственными, кого знакомили с тяготами физического труда в этом районе. В одном лицее из далекого Кале тоже кому-то в голову пришла эта идея. В нескольких сотнях метров от пустого овина, где поставили десять кроватей, был другой овин, где тоже поставили кровати и где ночевали девочки из Кале. Утром за ребятами приезжал видавший виды автобус – сначала за мальчиками из Нанта, потом за девочками из Кале. Через три дня на свободном месте в автобусе рядом с ним оказалась Аиша, девочка с выразительными черными глазами, черными как смоль шелковистыми волосами, с небольшим, но заметным шрамом на левой щеке. Всю дорогу до виноградника она сосредоточенно читала книгу, время от времени улыбаясь, иногда смеялась. Когда она смеялась, ее локоть задевал его руку. Тогда она отрывалась от чтения, смотрела ему в глаза, извинялась. На винограднике их разбивали на группы и направляли на разные участки склона, на котором росла виноградная лоза. В тот день они попали в одну группу. Он обрадовался. Он шел от лозы к лозе рядом с ней. Когда ее корзина набиралась, он относил ее к трактору. Если она говорила, что хочет пить, он шел на край виноградника и приносил ей в кружке холодный чай, который они брали из больших алюминиевых бидонов. Он хотел быть как можно ближе к ней и своими знаками внимания. Иногда флиртовал с ней, иногда осторожно и тонко соблазнял, не видя в этом ничего плохого. Она нравилась ему. Очень нравилась. На его флирт она отвечала взаимностью, не противилась соблазнению. К тому же она читала книги, а из разговора стало ясно, что смотрела фильмы и не была распущенной, высокомерной и капризной «мадемуазель из Парижа». Вечером они встретились у ее овина, но сначала он съездил на разбитом велосипеде в расположенный в пятнадцати километрах от них маленький деревенский магазинчик и купил им мороженое. Когда он вернулся, мороженое успело растаять. Они сидели на цементном кольце давно высохшего колодца и разговаривали. Ее родители – мать француженка, отец алжирец – приехали во Францию, когда в Алжире разгорелась кровавая война, за которую Франции стыдно по сей день. Аиша – это мусульманское имя. Так звали одну из жен пророка Мухаммеда, а ее так назвали в честь бабушки. Родилась она в Алжире, в Джельфе, но, когда ей было всего четыре месяца от роду, ее родители эмигрировали во Францию.

Аиша. Он влюбился. Его первая любовь. Настоящая. В этом он уверен и сегодня. Первую любовь не забудешь. Когда мы влюбляемся впервые, мы не можем представить себе, что наша любовь когда-то кончится. Именно в этом и состоит ее неповторимое очарование. Зато сегодня он знает, что самая важная – это последняя любовь. Ее-то и надо беречь. Но его любовь к Аише была первой. Пусть безумной, но не щенячьей. Через неделю после их знакомства он признался ей в любви. Через два дня после объяснения в любви они пошли погулять, держась за руки, а когда спустились сумерки, они первый раз поцеловались. Он хотел быть рядом с ней. Постоянно. Это не было для него каникулярным умопомрачением, и он не хотел, чтобы всё закончилось в день отъезда слезливой церемонией обмена адресами и обещаниями «буду писать и скучать». У него был план. Он переедет к ней. На самый конец Франции. В Кале. Он сменит лицей на вечернюю школу для рабочих. Три дня в неделю он будет учиться, а два работать. Поселится в интернате. Если вдруг возникнет необходимость, он обойдется без помощи родителей. Мама, как всегда, поначалу всполошится, но в конце концов поймет его, встанет на его сторону, защитит его и по-своему благословит. В отношении отца у него не было уверенности. Он знал, что его отец понимает любовь несколько иначе, чем все остальные. А иногда ему казалось, что он вовсе в нее не верит.

Наконец настал день, когда он решил ей раскрыть свои планы на их любовь. Сначала он хотел сделать это утром, в автобусе, по дороге на виноградник, когда она прижалась к нему, положив голову ему на плечо. Но прежде, чем он собрался с духом, они успели доехать и водитель попросил их выйти из автобуса. Потом он хотел сделать это на винограднике, когда они специально отстали от других, чтобы лечь между лозами и кормить друг друга виноградом. Но и здесь он не решился. После работы, перед возвращением «к своим овинам», она сказала ему, что сегодня они встретятся попозже, потому что к ней приедет «знакомый из Кале». Что ж, знакомый так знакомый; никакого беспокойства он не испытал. Вечером к нему зашел некий Пьер, худой, высокий парень с рюкзаком на плече. Тот самый «знакомый из Кале». Хотел поговорить с ним. Он очень хорошо знал Аишу. Был ее парнем. Уже больше года. А минуту назад она сказала ему, что больше не хочет быть с ним, потому что нашла «кого-то более важного для себя». Пьер пришел спросить, зачем он это сделал. Всего лишь спросить. Потому что так не делают. Нельзя так поступать с людьми. Это непорядочно. Винсент ответил, что понятия не имел о существовании парня у Аиши и что если бы знал, то ничего такого не позволил бы себе. Никогда в жизни. Пьер не захотел его слушать и ушел. Не поверил. Винсент побежал за ним, извинялся, объяснял, как всё было.

В тот вечер он не встретился с Аишей. Вообще больше никогда с ней не встретился. Собрал свой чемодан, заказал по телефону такси и поехал в Нюи-Сен-Жорж. В гостинице поговорил с руководителем группы. Рассказал ему на ходу придуманную историю о болезни отца. Ему уже было восемнадцать, и поэтому всё равно никто не смог бы удерживать его в том месте, где он не хотел быть. В ночном поезде в Нант не спалось, о многом передумал, но ненависти к Аише не было ни капли. Разочарование, печаль, обида – да, но не ненависть. Главное, что он чувствовал, – стыд перед Пьером. Огромный, парализующий стыд. Он влез в жизнь незнакомого человека, сделал ему больно, унизил, приблизившись к его женщине. И совершенно неважно, что сделал это неумышленно. Ведь, по идее, он должен был бы спросить ее, есть ли у нее парень, есть ли кто-то в ее жизни. Он не сделал этого. Он наивно предположил, что если бы кто-то такой был бы в ее жизни, то Аиша сама установила бы какие-то непреодолимые границы, не реагировала бы на флирт, не позволила бы дотрагиваться, не молчала бы, когда он строил планы об их будущем, которое наступит через две недели на виноградниках. Она до самого конца скрывала правду. Если бы этот Пьер из Кале не приехал, то они наверняка обменялись бы адресами и разъехались по своим домам. Он скучал бы и проверял свой почтовый ящик – нет ли от нее письмеца, а она вскоре забыла бы то, что между ними было. А что, собственно, было? Банальная каникулярная история мальчика из Нанта. Но ее Пьер приехал. И повел себя так, как должен вести себя мужчина. Если бы он, допустим, ударил Винсента, обозвал, плюнул в лицо, обругал. Но нет. Он поставил ему в укор отсутствие чести и удалился, не дав сказать, что слово «честь» не только для него много значит. Когда во время допросов в Кракове, после ареста, и во время слушаний в суде он говорил о чести, которой его лишил бард, о нерушимом кодексе, который тот попрал, то каждый раз к нему возвращалось воспоминание о том вечере на виноградниках в Бургундии. И тотчас же возвращался тот стыд и чувство вины, которую он так никогда не искупил.

У него ушло много времени, чтобы выбраться на поверхность этой черной дыры грусти и печали (несмотря ни на что, он скучал по ней), в которую его ввергла катастрофа с Аишей. Он стал недоверчивым, осторожным – возможно, излишне осторожным с женщинами. Все его связи, до момента знакомства с Пати, были мимолетными, поверхностными, краткими. В основном по его вине. Он так и не смог решиться на такую любовь, о которой мечтал, а быть с кем-то без любви ему казалось очень несправедливым по отношению к женщине. Аишу и Пьера он не забыл и помнил о них до сих пор. Когда ему приходилось ехать на машине в Англию, то путь через Кале и оттуда дальше на пароме через Ла-Манш в английский Дувр был единственно возможным. Ожидая в очереди на паром, он каждый раз вспоминал виноградник в Бургундии. Первую любовь не забывают, впрочем, по разным причинам…

* * *

– Я тоже никогда не забуду Бургундию, – сказал он тихо.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как пан Зигмунт оставил его одного в магазинчике и спустился в подвал. Как-то раз было дело, они закрылись в этом подвальчике, и он вернулся домой только под утро. Перепуганная Агнешка (уже полночь, а мужа всё нет!) погрузила Джуниора в машину и колесила по всему городу. Была она и у того магазинчика, но в закрытом на все запоры подвале, под завязку заполненном разными винами, не услышали ее стука. Он тогда хотел возвратиться к восьми вечера, купать Джуниора, но не получилось. Почему? Да просто: «Ну как же, как же, пане Винсентий, а на посошок? А на дорожку?» Вот так они уговорили на посошок литровую бутылку рейнского и две обычные бутылки «жемчужины всех венгерских вин» шардоне баттонаж, как расхваливал восхищенный пан Зигмунт. Как раз во время угощения этим самым баттонаж он рассказал историю размножения цистерн с венгерским «Эгри бикавер», а заодно историю цензуры в ПНР. Также «на дорожку» он получил коробку лучшей испанской риохи, которую обожала Агнешка. В отличие от супруги пана Зигмунта, задобрить Агнешку вином, даже целой коробкой, было невозможно. Два дня дулась на него, не проронив ни слова. Он знал, что каждое его необоснованное длительное отсутствие вгоняет Агнешку в состояние беспокойства, страха, а порой и паники. Еще ни разу за все время, что они вместе, ему не случалось уйти днем, а вернуться под утро. Ее коробило, что с нею не считаются, ставят ни во что. Его оправдания, что просто так получилось, только подливали масло в огонь. «Так получиться может с кем угодно, только не с тобой. Ты слышишь, Вин?! Я очень тогда испугалась за тебя, меня слишком долго душил страх. Я в конце концов хочу быть в полной уверенности! Ты слышишь?!» – вырвалось из нее, и она пошла плакать в спальню. Ей не пришлось объяснять, что означало слово «тогда». Она так и не смогла забыть демонов его прошлого. Она боялась, что «они пока дремлют, но когда-нибудь проснутся и вырвутся наружу, как джинн из бутылки». Она не до конца верила его клятвам, что он полностью разделался с прошлым и что с тех пор, как у него появились она и Джуниор, он «не хочет, не имеет права и не думает о смерти». Потому что на самом деле Агнешка боялась (хоть никогда не говорила об этом), что в нем все еще сидит какой-то притаившийся упырь, который сотрясает его, когда он просыпается под утро в конвульсиях, как эпилептик, и тянется за бумажным пакетом на ночном столике.

– Ой, пане Винсентий, вижу, вы у нас мыслитель. Я уже успел сходить в подвал за коробкой grand cru, а вы всё сидите, как сидели, размышляете. Не нужно слишком много думать, потому что от мыслей только печаль в душе и боль в голове. Я выбрал и притащил вам самый лучший год. Если уж сочельник, так сочельник, и, как говорится, жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино, а сегодня как раз такой случай, что нужно самое лучшее. А то как же, а то как же… Поставьте, пожалуйста, под елочкой для любезной пани Агнешки в подарок от старика Зигмунта две бутылочки риохи. И не какой-то там проходной, а отлежавшейся старушки gran reserva. Семилетняя. Тяжелая, насыщенная, букет такой, что аж ноздри трепещут от радости, а ум останавливается перед испанской загадкой. Хорошо сочетается с французским сыром. Лучше всего с рокфором, но и камамбер тоже подходит. Однако подать такое вино на рождественский стол к карпу или селедочке в сметане было бы восьмым смертным грехом. Никак иначе, никак иначе. Но вы, пане Винсентий, как француз всё и так прекрасно понимаете…

Рассказы о винах, текущие из уст пана Зигмунта, очаровали его с первого дня, когда он зашел в неприметный магазинчик под вывеской «Винный магазин. Год основания 1988». Если бы он умел писать книги, то договорился бы с Агнес, что исчезает на три дня, купил бы диктофон, запас батареек и скрылся бы с паном Зигмунтом в его подвальчике. А потом переписал бы все, что они там наговорят за эти три дня, в книгу под названием «О винах, вине и провинностях: краткий курс случайно открытого божественного чуда ферментации». Пан Зигмунт был кем-то вроде старой библиотекарши в старой библиотеке. Как она все знает про стоящие на полке книги, так и он все знал о винах, лежащих на стеллажах. Сотрет пыль с этикетки, всмотрится на секунду и начнет рассказывать какую-нибудь историю. География, история, ботаника, политика, теология, криминалистика, поэзия, лав-стори, триллер, сексология, философия. Практически все, что может предложить литература с крупицами поэзии, потому что часто в свои повествования он вставлял короткие стишки, фрашки или даже лимерики. Начиная с Моисея, продолжая Данте, Толстым, Ремарком и кончая Уэльбеком.

Несмотря ни на какие возражения, пан Зигмунт сам вынес к машине коробку с бутылками.

– Пане Винсентий, пане Винсентий, даже не заикайтесь. Мне главное, чтобы вы доставили всё в целости и сохранности, а то какой-то вы задумчивый. Одно дело молоко уронил и пролил, и совсем другое – вино, тем более гранд крю. Было бы жаль – предпоследняя коробка. Одну оставил себе – семья съедется сочельник отмечать. Дочка с внучкой и новым мужем с Еленей Гуры приедут. Путь неблизкий, а как у нас дело с дорогами обстоит – сами знаете. Новый муж впервые будет с нами отмечать, так что придется самое лучшее поставить. А то как же, а то как же… Дочка говорит, что в винах разбирается. Первый-то ее только водяру хлестал. Даже коньяк не любил. Да-а-а, пустой человек, никчемный. Мало того, что алиментов не платит, так еще и с ребенком знаться не желает. Жалко мне было внучку, когда она, грустная такая, меня всё про папу да про папу спрашивала. А где он, этот папа? Зато теперь, когда второй муж появился, больше не спрашивает. А ваш сыночек, пане Винсентий, как сейчас? Ведь когда вы в последний раз ко мне заезжали, как-то не очень у него со здоровьем было…

Действительно, Джуниор тогда сильно болел. Первая в его жизни ангина. Жар. Тяжело дышал. Все ночи напролет плакал. Они с Агнешкой сидели, сменяя друг друга, у его кроватки. По нескольку раз за ночь вызывали «Скорую». В конце концов «скорая» перестала отвечать на вызовы. Он хотел подать в суд. Агнешка сказала, что у него не в порядке с головой и что во Франции тоже не приехали бы, разве что после десятого такого вызова не к ребенку, а за ним со смирительной рубашкой. Она была права. Он перегнул палку. К нему потом могли относиться только как к безумному отцу и как к «гребаному лягушатнику, который звонит в «Скорую» каждые пятнадцать минут». Он никогда не испытывал такого страха за жизнь другого человека, как тогда за жизнь Джуниора. Пусть это было глупо, но все было именно так. Ангина проходила. А по мнению Агнешки, так давно уж прошла. «Вин, конец ангины не означает, что миндалины у людей отваливаются. Прекрати мучить ребенка, то и дело лазить ему в рот шпателем». В тот вечер, когда Джуниор наконец спокойно заснул, они решили отметить его выздоровление бокалом доброго вина. Он поехал «за чем-то приличным» в магазинчик пана Зигмунта. Это было два месяца назад, а он всё еще помнит… – Сынок? Здоров как бык, – ответил он, крепко пожав руку на прощание.

Он отъезжал медленно от крыльца магазина, когда в зеркало заднего вида заметил размахивающего руками и бегущего за машиной пана Зигмунта. Пришлось остановиться и выйти из машины.

– Пане Винсентий, ну как же так, как же так, разве так можно? Без преломления?! С вами? Какой же я после этого хозяин… – Достал из кармана пиджака и чинно развернул белый шелковый прямоугольник платка, и, осторожно беря облатку, продолжил: – Хороших вам минут, пане Винсентий, и здоровья, а кроме того – спокойствия духа, потому что если в душе спокойно, то, в сущности, все у человека будет хорошо. Так говорил мой, царство ему небесное, папаша-покойник. А он знал, что говорил, потому что и работы в Германии во времена Гитлера пережил, и нашу польскую тюрьму времен Берута. Потому как ясно дело – кулак, реакционный элемент, если наш виноградник в колхоз отдать не пожелал, когда коллективизация настала. Топором на землемера замахнулся в пятьдесят третьем. Вот такие вот дела. До восемьдесят девятого, когда в Польше свободу объявили – а отец тогда уже старенький был, но все равно то, что у него в колхоз забрали, в душе не отпустил. А как в октябре девяносто первого колхозы ликвидировали, то папаша с адвокатом сразу письмо на имя председателя агентства[33] написали с требованиями немедленного возврата отнятой у него коммунистами собственности. Отец послал письмом выписку из кадастровой книги, но и это не помогло. Землю назад он не хотел, а хотел компенсацию. Слишком старый был, чтобы виноградник восстанавливать. Год ждал ответа. И пришел наконец ответ. А как же, а как же. Всё чин чинарём. Написали ему, что еще до него в агентство обратился «законный владелец», то есть курия, якобы на территории которой находился отцов виноградник. Как так получилось, что у отца была своя запись в книге, а у курии своя, мы до сих пор не знаем. Однако в конце концов всё к тому сошлось, что кадастровая книга курии для агентства оказалась более важной. Сначала папаша за свою землю воевал с топором в руках против коммунистов, а под конец жизни – с пером и бумагой против попов. Ни гроша не получил. Только нервы себе истрепал. Последнее письмо пришло из курии уже после его смерти. Умер тихо, во сне. Всегда хотел умереть в относительно добром здравии, чтобы не быть обузой для родни. Еще при жизни просил, чтобы на его похоронах ни одного «попа», прости господи, не было. И таки не было. Ибо такова была воля покойного. Хорошо, что мать-покойница не дожила до этого дня. Не то умерла бы от горя и стыда. И лежать на церковном кладбище тоже не пожелал, хоть там вся наша семья похоронена. Вместе с нашей мамой. Отец был человеком не просто гордым, а каким-то беззаветно, беспредельно гордым, как пьяный горец, который умрет, а настоит на своем. И до последней минуты жизни за эту свою честь сражался. Если надо, то с топором в руках. Вот и лежит теперь на коммунальном кладбище. Рядом с известным в городе коммунякой и к тому же сотрудником госбезопасности. Думаю, что это какая-то шутка Бога или Берута с того света, пане Винсентий. Вот такие вот дела… – добавил он тихо, протягивая облатку.

Они преломили облатку, положили в рот, обнялись и минутку постояли молча.

– Да, гордость, гонор порой оказываются опасными советчиками. Но иногда единственными. Счастливых вам праздников, пане Зигмунт. Счастливых. Спасибо вам за весь этот год… – сказал он на прощание дрожащим голосом.

Праздничное движение запрудило, а в некоторых местах так просто перекрыло улицы. Все в нервной спешке хотели успеть с последними покупками, с последними делами, пока город не закроет на все засовы все банки, все учреждения, магазины, бюро и замрет на два праздничных дня плюс на следующее за ними воскресенье. Жители сели в машины и двинулись «в город». Его всегда удивляла какая-то непонятная любовь поляков к передвижению в автомобилях. Особенно в их сравнительно небольшом городке, который, если не считать нескольких кварталов на отшибе, можно пройти за двадцать минут. Понятно, что это была своеобразная реакция на те времена, когда машина была труднодоступным предметом роскоши для большинства. На времена ПНР, когда для приобретения машины нужно было еще быть обладателем талона на машину, то есть в каком-то смысле человеком избранным, и на времена первых шагов демократии: тогда машина была тоже для избранных, но на сей раз для тех, кто успел обогатиться. Но и сейчас, будучи доступным практически для всех, автомобиль четко делит общество на своеобразные касты: тех, кто громыхает по дорогам ведром с гайками, и тех, кто плывет по автостраде, сверкая совершенными формами. Сегодня ему показалось, что все сели в свои машины и колесят по городу, как во время гонок в Монте-Карло. Нервные звуки клаксонов, агрессивные перестроения из ряда в ряд, угрожающие жесты, вульгарная брань, чаще бессмысленная, но иногда с юморком. Молодая женщина в белоснежном «фольксвагене» не смогла завести свою машину, чем застопорила второй ряд. С кем не бывает. Машины иногда ломаются. В том числе и немецкие. В том числе и в праздники. Он стоял как раз за ней. Он видел и слышал, как она в панике безуспешно пытается завести хрипящий и чихающий мотор. Водители из соседних рядов – правого и левого – не могли не заметить этого. Но ни одному из них не пришло в голову остановиться и освободить из дорожного плена братьев и сестер со второго ряда. Если магазины закрывают в два часа дня, у человека нет времени на добрые дела. Из машин на нее посыпались сначала громкие претензии, потом довольно вульгарные замечания, а под конец и вовсе площадная брань. Она узнала, что ездит на уворованном с ближайшей свалки немецком барахле. Ее спросили, под кого она легла, чтобы получить водительские права. А еще ей посоветовали поскорее возвращаться в родную деревню и пересесть на телегу. Расстроенная женщина вышла из машины, что-то ответила самому агрессивному из ее критиков (заметьте, тоже на немецкой машине, на «мерседесе»), стоявшему за три машины после него, и стала озираться по сторонам, ожидая помощи. Когда она заметила, что водитель «мерседеса» выскочил из своей машины и весь красный от злости направился к ней, побыстрее села обратно в свою машину, подняла окна и заблокировала двери. Толстяк из «мерседеса» впал в неконтролируемую ярость. Он колотил кулаками в окна, топал ногами, заходился в крике. Достигнув апогея своего бессилия, он сорвавшимся в писк голосом прокричал в лицо владелице «фольксвагена» (впрочем, через стекло машины) ее, как ему казалось, истинное имя, и имя это обозначало… мужской половой орган. Такое не просто неожиданное, но прямо-таки парадоксальное решение вызвало бурную реакцию окружающих – от смеха и аплодисментов до свиста и улюлюканий. Но именно в этот момент владелице «фольксвагена» удалось завести машину и резко рвануть вперед. А толстяк, измотанный своей яростью, остался стоять и тяжело дышал. Теперь его машина блокировала средний ряд. Винсент так и не узнал, что было потом, потому что двинулся сразу за белым «фольксвагеном». Но скорее всего, от стоявших за ним в ряду толстяк узнал свое истинное имя и очень даже возможно, что имя, это означало женский половой орган. Вот он, парадокс польского языка, понять который иностранцу порой бывает гораздо сложнее, чем произнести польскую скороговорку, состоящую из длинного ряда шипящих и свистящих звуков. А уж французу и подавно.

Стоя в очередной пробке, он подумал, что все-таки надо купить диктофон и договориться с паном Зигмунтом о регулярных встречах и беседах при вине на исторические темы. Даже если из этого не получится романа, то всегда эти сюжеты можно будет вставить в фильмы. Кроме того, ему хотелось, чтобы Агнешка хоть раз послушала пана Зигмунта вживую, а не в пересказе. Льется вино, льются рассказы. Одна драматургия при первом бокале и совсем другая на середине третьей бутылки. Подробный пересказ по возвращении домой того, что было на встрече с паном Зигмунтом, никогда не заменит живого слова. Даже при его актерском таланте и стилизации под говор пана Зигмунта. Но главное, что его интересовало, – это как человек абсолютно трезвый будет воспринимать эти рассказы. Решил, что все так и сделает, и, улыбаясь водителю из соседнего ряда, замурлыкал под нос: «А то как же, а то как же…»

Если не считать мелочи, денег в его кошельке не было. Последние банкноты он оставил у пана Зигмунта, который не принимал никаких платежных средств, кроме «настоящих денег». Подъехал к небольшой стоянке рядом с банком. Повезло: банк был еще открыт. Пока стоял в очереди к банкомату, успел рассмотреть все плакаты, расклеенные по стенам и окнам небольшого операционного зала. «Вклад под 8 %*» – кричала, переливаясь всеми цветами радуги, надпись. А в самом низу маленькими, едва различимыми буквами добавлено: «*На три месяца до 20 тыс. злотых только на новые вклады». То есть на год, если после трех месяцев банк не решит иначе (а он всегда решает иначе, ловя в капкан тех, кто забывает снять вложенные деньги), то ты получаешь какие-то жалкие два процента, а никак не восемь! Восемь – это в расчете на год! Издевательство. Он помнил времена, когда деньги принимали не под два, а под сорок два процента. И никто не приходил в банк с постыдными двадцатью тысячами. Через год у человека становилось наполовину больше. Впрочем, это ничего не давало, потому что инфляция тогда съедала почти все эти астрономически высокие проценты. Но что-то там всегда оставалось. Она съедала у всех, но кое-кто знал, как преумножить те ошметки, что оставались. «Если долго собирать золотую пыль, остающуюся после шлифовки ювелирных изделий, и потом переплавить, то получится большой, просто-таки огромный слиток, который можно хорошо продать и купить вагон напильников для дальнейшей шлифовки». Так ему сказал однажды осенью на прогулке в тюремном дворе осужденный Пшемыслав, погоняло Банкир, а во время следующих прогулок рассказал историю двух исключительно ловких и по-своему смелых людей, которые в период польской трансформации до блеска «отшлифовали» Польшу, делавшую первые шаги в капитализм.

* * *

В один прекрасный день по тюрьмам всей Польши разнеслась невероятная новость. 2 августа 2002 года в тюрьму на варшавском Служевце явился не кто иной, как Богусь Багсик, которого в криминальной среде звали Баксом. По собственной воле пришел и сдался. Правда, на неполные два года, потому что получил досрочное освобождение, но всё равно. Для многих за решеткой его появление в тюрьме стало огромным разочарованием, потому как считалось, что уж кто-кто, а парни из «Арт-Б» неприкосновенны. А тут на тебе, Бакс сам подъезжает к воротам на Служевце, стучится и просит, чтобы его посадили. Впечатление такое, будто стая голубей вдруг обгадила безупречно чистый памятник национального героя.

Во всех тюрьмах, где сидел Винсент, Гонсёровского и Багсика считали чуть ли не божествами. Кто-то считал их идолами, а кое-кто и богами. Восхищались ими потому, что они «прекрасно обошли всю систему, не навредив народу». Обокрасть всех, но так, чтобы никто из нормальных людей ничего не почувствовал, и даже наоборот – чтобы у каждого сложилось впечатление, что он приобрел, было мечтой всех воров. А воров и мошенников в тюрьме было, если верить статистике, больше всего. То, что Багсик и Гонсёровский тюрьмы избежали, было своего рода расширенным вариантом мифа о Икаре, которому солнце не растопило воск, скреплявший крылья, и который не упал в пучину морскую, а полетел еще дальше и выше. Он еще на свободе слышал «о двух таких, которые основали „Арт-Б”», но только в тюрьме узнал их легенду, миф и всё их евангелие. Два не разменявших еще четвертого десятка молодых, можно сказать, человека в провинциальном Цешине открывают фирму с символическим капиталом в сто тысяч старых польских злотых, что равняется десяти новым польским злотым. Всего за десятку два бизнес-малолетки открывают «общество с ограниченной ответственностью» и называют его, руководствуясь какой-то нездешней интуицией, «Арт-Б», то есть артисты от бизнеса. У Багсика есть аттестат зрелости, которым он очень гордится. Он настройщик пианино, работает учителем (окончил какие-то учительские курсы или техникум), каким-то подручным на строительстве костелов, а также востребован в нескольких приходах как органист. Короче, настоящий артист. Его приятель Гонсёровский – сын пастора, врач то ли отоларинголог, то ли гинеколог – разные источники по-разному трактуют этот момент – и так же, как и Багсик, музыкант. Окончил музыкальную школу, получил самое настоящее свидетельство. То есть тоже в каком-то смысле артист. Найти друг друга в этой жизни им помогла любовь к музыке. Они встретились на концерте Клиффа Ричарда в 1985 году в Варшаве. Багсику тогда было двадцать четыре, а Гонсёровский на несколько лет старше. Через три года они основали «Арт-Б». Исключительно артистично Багсик и Гонсёровский повышают уставный капитал своего «Арт-Б» с десятки новых злотых до трехсот миллиардов старых, то есть тридцати лимонов новых. Это производит впечатление. Сделать за год из десятки тридцать миллионов и не провести в тюрьме ни дня – фактически чистое искусство бизнеса, которым в известных ему местах заключения восхищались с нескрываемой завистью. «Арт-Б» торгует практически всем. Начиная с кофе-чая, продолжая мечтой оголодавших поляков – телевизорами и автомобилями, и кончая оружием. Ну а получение в те времена частником концессии на торговлю оружием – истинный шедевр делового отношения к искусству и артистического отношения к делу. Впрочем, не следует забывать и артистической стороны махинации. «Арт-Б» торгует также произведениями искусства. Вернее, скупает их. И не какую-то лабуду. На стенах кабинетов руководства «Арт-Б» висят полотна Пикассо и Ренуара. Есть в их коллекции также Коссак и Мальчевский. Впрочем, не только живопись интересует «Арт-Б». Музыка тоже. И где! И по какому поводу! Во время четвертого паломничества Иоанна-Павла II в Польшу в июне 1991 года «Арт-Б» вкладывает свои средства в организацию Второго фестиваля христианских артистов в Ченстохове. И привозит – тоже на свои средства – не кого иного, как Донну Саммер, которая очень мало имеет общего с христианством, но доход от продажи билетов астрономический. В этот же самый год советник Багсик – потому что он официально избран в городской совет города Цещина – попадает в список самых богатых поляков, список очень влиятельного польского еженедельника, причем сразу на восьмое место. Тот же самый еженедельник присуждает ему премию года как «лучшему польскому бизнесмену». Пан советник и директор Багсик, а также пан доктор и тоже директор Гонсёровский проходят в тогдашний пантеон отважных, динамичных и прежде всего эффективных польских «предпринимателей». Слово «капиталистов» как-то не приходит на ум главным редакторам большинства газет и журналов. К дверям обоих директоров выстраиваются очереди политиков, просящих вспомоществования для их партий и финансовую поддержку для тлеющих госпредприятий. Вскоре все эти знакомства окажутся для обоих директоров очень полезными.

То, что с «Арт-Б» не всё в порядке, было видно всем. А в один прекрасный момент стало видно и прокуратуре, которая начала к ним присматриваться еще в 1990 году, но к активным действиям приступила только через год. Истинной причиной внезапного всплеска в деятельности прокуратуры были, как кое-кто до сих пор считает, отнюдь не подозрительные финансовые махинации (никаких подозрений не было, была полная, абсолютная уверенность в их незаконности), а конфликт с профсоюзами подваршавской фирмы «Урсус». Этой гордости польского народа. В апреле 1991 года, спасая «Урсус» от банкротства, «Арт-Б» покупает все до единого трактора, произведенные этой фирмой. Тогда с рукой на сердце многие говорили: «Боже святый! Не может быть…» Двое парней из Цещина покупают «Урсус»! Ей-богу! Озвученная диктором в вечерней телепрограмме, информация эта потрясла всех соотечественников, с трудом сводивших концы с концами в новой, плохо знакомой и часто жестокой капиталистической действительности. Лично его не потрясла, а вот Пати очень даже потрясла. Ей это казалось каким-то сюрреалистическим розыгрышем, который назавтра кто-нибудь разоблачит. Но никто не разоблачал. Не дезавуировал сообщенной по телевизору информации. Ни на следующий день, ни когда-либо потом. Совсем напротив. В прессе стали появляться информации, что бюджет «Арт-Б» сравним с бюджетом страны! Так что ничего удивительного, что у Багсика и Гонсёровского хватило на «такую мелочь», как «Урсус». Фирма «Арт-Б» переводит на счета «Урсуса» все до гроша требуемые деньги, только тракторов не может дождаться. И совершенно справедливо протестует, потому что бизнес – это бизнес, а не богадельня. Это очень задело закоммунизированных профсоюзников с «Урсуса». И именно тогда, после конфликта с профсоюзами, на фирме «Арт-Б» раздается тяжелая поступь прокурора. Шаги, должно быть, были очень громкими, если Багсик и Гонсёровский их услышали и в ночь на 1 августа 1991 года, буквально за несколько часов до планируемого ареста, отбыли на самолете в Израиль. Легенда гласит, что самолет тот до потолка был забит чемоданами с деньгами. Другая легенда, вроде как более реалистичная, сообщает, что самолетов было два – в одном Багсик с Гонсёровским, а во втором чемоданы и коробки с деньгами. Потому что денег было так много. Многие политики и коллеги по бизнесу, и не только в Варшаве, вздохнули наутро с облегчением. Арест обоих директоров означал бы следствие, а то, что они могли во время таких разговоров с прокурорами порассказать, могло сильно навредить очень многим видным людям. Правда, беглецы тут же были объявлены в розыск, но на том все и закончилось. У Багсика уже было израильское гражданство, а Гонсёровский на удивление быстро получил его. Что стало поводом для пересудов, что, дескать, в «Арт-Б» было не двое, а трое директоров и что этот третий руководил всем из Израиля. Израиль никогда не выдает другим государствам своих граждан, независимо от того, кто направляет просьбу об экстрадиции. В том числе и США. Гонсёровский не высовывал носа из Израиля, а вот Багсик оказался не столь осторожным. А поскольку запроса на выдачу никто не отзывал, то в июне 1994 года его задержали в аэропорту Цюриха. Три года Польша вела переговоры со Швейцарией по вопросу экстрадиции, но в конце концов в феврале 1996 года нога Багсика вновь ступила на родную землю. Должны были пройти еще два года, прежде чем начался процесс. Когда в 2000 году суд огласил приговор – девять лет заключения, Багсик был на свободе благодаря двум миллионам злотых залога, который внесли за него солидарные с ним коллеги из Клуба польского капитала. Больше года суд рассматривал поданную адвокатами Багсика апелляцию на приговор. В конце концов оставил ее без удовлетворения. Не имея другого выхода, Богуслав Багсик 2 августа 2002 года постучался в двери тюрьмы на варшавском Служевце, ввергая тем самым в недоумение своих давних почитателей, которых в криминальном мире было очень много.

Как за столь короткий срок «Арт-Б» накрутило горы бабок, было хоть и не до конца понятно, но всё-таки всем известно: говорили про какой-то таинственный осциллятор. А понятным все стало, когда в один прекрасный день на прогулке в тюремном дворе некто Банкир – который на самом деле на воле был директором банка, правда, сидел за изнасилование – провел в тюрьме, что на улице Монтелупи, занимательный эксперимент под названием «бумажный осциллоскоп». Не осциллятор, а осциллоскоп, потому что на осциллоскопе можно всё увидеть. В том числе и как бьется сердце бизнеса. Так что придуманный Багсиком и Гонсёровским знаменитый осциллятор – ничего особенного. «Каждый, кто в те времена работал в банке и имел IQ хотя бы чуть больше, чем размер обуви, чтобы понять суть схемы, испытал небывалый душевный подъем», – говорил Банкир. «Арт-Б» использовало два момента: задержку в оформлении операций расчетными чеками в банках и двойную процентовку счетов во время так называемой почтовой пересылки. А всего-то и надо было: открыть счет, взять подтвержденный банком чек, предъявить его в другом банке, снять там средства и открыть там другой счет, взять очередной чек, открыть счет в третьем банке и так далее. Информация о том, что чек обналичен, а деньги сняты со счета в данном банке и переведены на другой счет в другом банке, шла почтой целые дни и даже недели. То есть на одну и ту же сумму проценты нарастали в нескольких местах одновременно, что при больших объемах и многочисленности счетов давало очень большой доход за счет банка, главным образом Польского Национального Банка. Гонсёровский и Багсик доставляли чеки курьерами, а при очень больших суммах даже вертолетами.

Для своего осциллоскопа Банкир раздобыл где-то длинный кусок обоев (тоже загадка: ведь в условиях тюрьмы ничего такого, из чего можно было бы свить веревку, не достанешь) и нарезал из него сто двухметровых узких полосочек. Объявил на свою полоску-вклад доходность. Аж сорок процентов годовых. Такие вклады во времена процветания «Арт-Б» и инфляции в Польше не были чем-то сверхъестественным. Существовали банки, которые предлагали открыть вклад под сорок восемь процентов годовых. А сорок процентов годовых означало 0,76 процента в неделю. Эти неброские 0,76 процента на полоске означали кусочек в 1,52 сантиметра. То есть на вклад в двести злотых (наши двести сантиметров) в неделю мы получаем один злотый пятьдесят два гроша (1,52 см), но только в одном банке. А если мы подсуетимся и за неделю поперекладываем наш вклад из одного банка в другой, из другого в третий, и так девяносто девять раз, то получим прирост в сто пятьдесят два злотых (те же метр пятьдесят два). Сто узких (длинных) полосок он раздал девяноста шести заключенным (включая себя), а четыре – заинтересовавшимся в эксперименте надзирателям. Через неделю он склеил друг с другом эти кусочки и добавил к своим двумстам сантиметрам, которые у него были вначале. Из двухсот злотых через неделю у него стало триста пятьдесят два злотых. Результат аферы был виден, как биение сердца на осциллоскопе.

Через три недели после той знаменитой лекции по банковскому бесправию – ну не праву же?! – тех времен он умер. Было ему шестьдесят лет, а в тюрьме говорили, что человек и так уже хорошо пожил. Умер естественной смертью. От сердца. Аналог работы которого он так хорошо показал на своем осциллоскопе. Не все поверили в естественную смерть Банкира. Земляк из его камеры говорил, что Банкир в тот вечер, когда коньки отбросил, выпил чифиря не меньше, чем африканский слон воды на водопое. Вроде как сердечник был (это только потом выяснилось, что пережил два инфаркта), а никому не говорил, хотя как-то раз разговор зашел о смерти и о том, кто как умирает. Винсент до сих пор помнит тот разговор, а скорее, монолог Банкира.

– Говорят, на вас два трупа. Если здесь говорят, значит, правда. То есть вы поставили точку на их жизни прежде, чем их жизнь была готова закончиться. Должно быть, странно это им показалось. Смерть, уход из жизни в наше время – серьезная проблема. Нам всем кажется, что мы всё держим под контролем, чем надо управляем, что надо направляем. А тут пиф-паф – и нет нас. Вот вы сделали им пиф-паф, а они все равно, по-любому умерли бы. Люди, как правило, не могут смириться со своей смертью, вот и вступают в сделку с ней. В надежде, что проживут еще пару лет на земле, они отказываются от многих жизненных удовольствий. Заключить-то сделку можно, но смерть все равно обманет. Ее невозможно вписать в календарь. Чаще всего она приходит в самый неподходящий момент. Например, еду на почту за важным заказным письмом и умираю по дороге в машине. Или так: жду прихода гостей, с минуты на минуту должны прийти, иду открыть им дверь и умираю на лестнице, а то и того хуже – сидя на унитазе в туалете. С этим надо как-то примириться. Но возможно ли? Помню, ребенком еще был, и мне случалось перед сном представлять свою смерть. Особенно тогда, когда я чувствовал обиду, несправедливость со стороны родителей или братьев и сестер. Тогда я представлял, что утром они обнаружат мой хладный труп, и им будет жалко меня, и будут они плакать, и будет им стыдно, что так обидели меня. И будет их грызть совесть и никогда не оставит чувство вины передо мной. Правда, того, что я, уже будучи трупом, ничего этого не узнаю, я еще не понимал. Просто я хотел наказать их своей смертью. Вот что было для меня самым важным. Это очень близко к ходу мысли взрослых самоубийц, потому что самоубийство – это не что иное, как крайне нелогичный акт мести или своего рода шантаж. Теперь, когда меня больше нет в живых, меня наконец полюбят и увидят, что это я был прав, что все вышло по-моему. Хотя, будучи покойником, я об этом не узнаю. Я уже давно расстался с этими мыслями. Сегодня, когда я думаю о смерти, я чувствую прежде всего безмерную печаль. Всё спокойно продолжит свой путь, а я больше не буду иметь к этому никакого отношения. И это для меня самое печальное в смерти. Я вам вот что скажу: как человек верующий, я желал бы, чтобы после смерти существовала лишь абсолютная пустота, чтобы я переместился в состояние абсолютного бессознательного. Ведь это гораздо лучше, чем потусторонний мир, в котором я толкусь в качестве какого-то духа, осознающего свою смерть. Мне вовсе не хочется знать, что я умер. Я хочу, чтобы это небытие, эта пустота, куда я перенесусь, гарантировала мне незнание смерти. Кроме того, я считаю, что нет такого неба, на котором было бы лучше, чем здесь, на земле. И я говорю это вам как католик. С другой стороны, смерть такое для нас загадочное явление потому, что мы мы нигде – ни в раю, ни в аду – не можем представить себе пустоты и бесконечности. Помню, как перед операцией мне дали наркоз. Я не просто лишился чувств, я потерял сознание. Вот и смерть должна быть примерно такая же. Смерть – это прежде всего конец сознания, конец самого ценного в жизни. Всего этого безграничного космоса в нашей голове. Воспоминания, картины, желания, чувства, мысли, счастье, ну и несчастье тоже. Никто не в состоянии передать это, даже если он напишет сто томов своих воспоминаний. Мир в нашей голове – вот это и есть наша жизнь. Поэтому я вполне могу себе представить, что человек, который не может даже пошевелиться, сильно привязан к жизни и видит в ней, несмотря на свое печальное положение, глубокий смысл. Человек живет не потому, что бьется его сердце. Человек живет только тогда, когда осознает свое существование. Вам наверняка известны случаи, когда человека из комы или из клинической смерти возвращали к жизни. Эти люди рассказывают о том приятном, милом ощущении перед последней чертой, которую они каким-то чудесным образом не переступили. В их сообщениях появляется воспоминание всей жизни, сведенное в один короткий фильм о радости, счастье и любви. Это сознание, как мне кажется, показало им этот последний фильм в их жизни. Так что смерть не является – буду ироничным – таким уж великим героическим актом. Все как-то худо-бедно справляются с ней. Даже трусы из трусов. Во всяком случае, никто пока не вернулся, чтобы пожаловаться, что было трудно. Когда я буду умирать, мне жальче всего будет, что кончается МОЙ мир. Может, это слишком нарцистично, но так, полагаю, у каждого. Это должно быть связано с любовью к самому себе. А эту любовь мы ведь с самого начала жизни в себе пестуем. Ничего плохого в этом не вижу. Без такой любви мы не испытывали бы сочувствия к другим. Потому что если мы любим себя, то, надо полагать, и другие тоже любят себя, и это надо уважать. А на этом уважении как раз и основано сочувствие, способность сопереживать. Я боюсь смерти. Это нормально. Тот, кто не боится смерти, мало ценит свою жизнь, а уж тем более не станет ценить жизнь других. С вами произошло нечто ужасное именно тогда, когда вы на мгновение забыли о страхе смерти. Такое случается в основном с теми, кого очень серьезно, можно сказать, смертельно ранили. Когда человеку уже нечего терять. А те, кому больше нечего терять, – самые опасные, потому что перестают ценить свою жизнь…

* * *

Легкое подталкивание в спину. Молодая девушка, стоящая за ним в очереди к банкомату, улыбнулась и показала пальцем, что у аппарата никого нет. Он извинился за заминку, быстро подошел к банкомату, сделал все, что надо, и получил свои банкноты. На выходе из банка еще раз взглянул на цветастую рекламу «Вклад под 8 %*». Сел в машину и, двигаясь в неуменьшающемся потоке автомобилей, вспомнил другие разговоры в тюрьме с паном Пшемыславом, кликуха Банкир…

В газетном киоске в трех кварталах от их дома, рядом с гладильней (за всю свою жизнь он не встретил во Франции ни одной гладильни, но Агнешка гнала его туда после каждой стирки, скорее из ностальгии, чем в силу необходимости) работала пани Аниела, проявлявшая интерес ко всему французскому. Он остановил машину у киоска пани Аниелы, чтобы купить сигареты и газеты. Когда он познакомился с Агнес, та выкуривала пачку желтых «Мальборо» до обеда и две пачки красных после обеда, но, когда узнала, что беременна, бросила курить даже не в тот же день, а в тот же час. Когда она носила в себе Джуниора и потом, когда кормила его грудью, за версту обходила все задымленные места. Впав при этом в крайность в своих суждениях. Считала, что все курильщики «убийцы еще нерожденного человечества». И за это он тоже любит ее. Правда, в последнее время под вино или бренди, после кофе или виски ее радикализм поубавился. Хотя она постоянно решительно делает вид, что не курит. Так о себе думает каждый «бывший» курильщик, которому кажется, что если он не покупает сигареты, значит, он некурящий. В этом смысле его Агнешка была некурящей, и поэтому он покупал для нее сигареты и рассовывал по всем загашникам в квартире.

Пани Аниела, женщина простая и искренняя, любила его главным образом потому, что он из Франции. А еще потому, что недавно во Францию уехал ее единственный сын. Поэтому она откладывала для него его любимую «Политику», что было в теперешние времена отсутствия дефицита нонсенсом, и «Le Nouvel Observateur», лучший и наиболее объективный – по его мнению – французский еженедельник, что нонсенсом вовсе не было. Пани Аниела не могла выговорить название журнала без ошибок, но регулярно получала его из Варшавы по знакомству. «Только для вас, пане Винсентий, только для вас. Прямо из Варшавы», – говорила она каждый раз, когда он забирал газеты. В их городке не было пункта международных поставок, и киоскерам было невыгодно заказывать иностранные издания в связи с низким спросом. Пани Аниела была постоянной слушательницей торуньского «Радио Марыя», чего не скрывала, но не принадлежала к «экстремистской фракции ордена сестер-мохеровок[34]», как назвала это однажды Агнешка, когда они обсуждали невиданный прежде в Европе феномен популярности ультракатолической радиостанции, к двери которой выстроились в очередь разномастные политики, преимущественно резко противостоящие объединенной Европе. Пани Аниела воспитывала как мать-одиночка сына Божидара, плод мимолетной любви, приключившейся с ней на скалистом островке Адриатического моря, недалеко от Дубровника, во время ее отпуска в бывшей Югославии. Ничто, кроме имени, не связывало Божидара с Богом, что очень огорчало пани Аниелу. Огорчение перешло в «трагедию и стыд» – как она сама это называла, – когда Божидар в один совсем не прекрасный день со слезами на глазах признался маме, что «не чувствует себя мальчиком». Ему тогда было семнадцать, и он учился в единственном в городке лицее. За этим признанием пошли конкретные поступки. Он стал по-другому одеваться, по-другому вести себя, что не ускользнуло от внимательных взглядов друзей и подруг по классу и по школе. Очень быстро к нему приклеились ярлыки «голубарь», «гомусик», «петух». Преследования в школе и за ее стенами привели его к полной изоляции и опасной депрессии. Пани Аниела была на грани отчаяния. «Ладно был бы он этим геем, пане Винсентий, я как-нибудь с этим справилась бы, но всё гораздо хуже. Какой стыд. По всему городу», – говорила пани Аниела при их первой встрече. А встретились они главным образом из-за Агнешки, которая в ожидании прививки Джуниора случайно в коридоре поликлиники подслушала разговор двух пожилых дам, представительниц «экстремистской фракции ордена сестер-мохеровок». Женщины были до глубины души возмущены «этим извращенцем, запятнавшим весь город несмываемым позором» и желали ему от всего сердца всего самого плохого. Два дня спустя их желания частично осуществились. Божидар попытался – к счастью, безуспешно – наложить на себя руки, проглотив горсть таблеток и запив их водкой. Пани Аниела, которая уже давно внимательно следила за сыном, нашла его без сознания в его комнате и сразу же вызвала «Скорую». После промывания желудка и двух дней пребывания в стационаре обычной больницы Божидара перевели – что является обычной процедурой для самоубийц – на психиатрическое обследование в Варшаву. В отделении, куда попал Божидар, работала хорошая знакомая Агнешки. Когда та в медкарте увидела адрес и название городка, немедленно позвонила Агнешке, которая сразу сообразила, о чем был разговор двух «мохеровых беретов». О том, что Божидар – сын пани Аниелы, «той, которая без мужа родила и работает в киоске рядом с гладильней», им рассказала как всегда лучше всех информированная старушка Бжезицкая. Судьба Божидара глубоко взволновала Агнешку, которая стала встречаться с пани Аниелой. После одной из очередных встреч она вернулась потрясенная и попросила его «помочь парню уехать подальше отсюда, например в Париж, потому что в следующий раз может оказаться слишком поздно». Со времени своего ученичества в театре в Нанте он помнил молодого – чуть старше себя, что ему очень понравилось, – режиссера, который приехал к ним из Бордо. Был транссексуалом и не скрывал этого. В те времена, под конец семидесятых, это было чем-то новым, для большинства странным, а для многих возмутительным. Потом театры, которыми руководят или в которых выступают транссексуалы, стали для Франции повседневностью, а теперь у них есть свой преданный зритель, а у некоторых даже высокий статус в театральном мире. И хоть он тогда подружился с режиссером, много времени у него ушло на то, чтобы главным образом через знакомых и родню в Нанте отыскать после стольких лет молчания старый контакт. Оказалось, что сейчас этот режиссер руководит большим театром, который ездит с представлениями по всей Европе. Довольно рискованно пытаться по телефону напомнить о себе человеку, с которым ты расстался более четверти века назад, и обратиться к нему с просьбой о помощи в таком щекотливом деле. Много лет прошло, человек мог измениться, и он боялся вызвать неадекватную реакцию своей довольно специфической просьбой, но смело начал разговор.

– Это я, Винсент, мы когда-то давно были знакомы. В Нанте. Ты помнишь меня?

Он помнил его, помнил Нант, а если и был удивлен, то мастерски скрывал свое удивление. Зато не скрыл, что знает «об этом несчастном и трагическом происшествии в Польше» и «что не только он был потрясен, когда о нем стало известно во Франции». Не пытался также скрывать удивления, когда узнал, что звонит не по тюремному телефону. Винсент вспомнил, что в нантский период их знакомства его визави порой бывал прямолинейно жестким, чтобы не сказать жестоким.

– Пятнадцать лет? Всего? За два трупа? Хотя ты, наверное, иначе воспринимаешь это. – И, не дожидаясь ответа, сам спросил: – Чем могу быть полезен, Винсент? Если вообще могу.

История Божидара растрогала его собеседника, который, не скрывая ярости, проклинал «доставшуюся от Средневековья практику католической инквизиции». На следующий день он сам позвонил, а через два месяца Божидар уже ехал в автобусе в Брюссель, где соединился с труппой, которая выступала как раз в Бельгии. Незнание французского не стало большим препятствием. В коллективе из тридцати человек работали люди из четырнадцати стран. Божидар стал первым поляком. Начинал он с таскания реквизита и помощи гримерам, а сейчас он один из лучших гримеров. В июне впервые с момента отъезда посетил Польшу, чтобы в Варшаве сдать на аттестат зрелости. К себе домой, в городок, не поехал. Пани Аниела на три дня закрыла свой киоск и поехала встретиться с сыном.

– Пане Винсентий, я жду вас с самого утра, – сказала она ему, когда он подошел к киоску. – Уж боялась, что вы, может, куда на праздники поехали или еще что. У меня для вас газетка, прямо из Варшавы, но сначала я хотела поздравить вас. Благословения Сына Божия для вас, вашей супруги, вашего малыша и всех ваших близких. Я сегодня утром была в костеле и боженьку просила о милости для моего Божика, а потом для вас и вашей семьи. И завтра тоже пойду просить. А когда у меня покупателей нет, то я молитвочки за вас читаю. Вчера вечером Божик позвонил мне. С какого города, не помню, потому что по-французски назвал. Просил и от него рождественские пожелания передать. Когда Божик о вас или о пани Агнешке говорит, то у него аж дух от волнения перехватывает. Он сызмальства был такой впечатлительный. Может, из-за этого его так переиначило. Лично я думаю, что Господь Бог таких, как мой Божик, тоже любит, да и почему Он должен их не любить. Ведь он, Божик-то мой, и крещеный, и конфирмацию прошел, и на миропомазание[35] тоже его посылала. Если уж родился, если есть на свете, значит, Господь Бог захотел его. Я позвонила отцу Тадеушу на радио, чтобы удостовериться по этому делу, но, как только начала о Божидаре говорить, меня сразу отключили. Наверняка потому, что радио у меня слишком громко играло. Самое главное – это то, что Божусь здоровый и смеется. А ко всему просто молодец. Хвалился тут мне по телефону, что уже по-французски вовсю шпарит…

Он крепко пожал руку пани Аниелы, просил передать поздравления и пожелания сыну и вернулся в машину.

Агнешка стояла за плитой и снова разговаривала по телефону со своей мамой. Если бы не запахи польской кухни, он мог бы подумать, что переживает какое-то дежавю. Джуниор стоял у натянутой поперек комнаты пеленки, отгораживающей его от елки, и сильно тряс ее. Все маленькие елочные шарики, прикрепленные как украшение к пеленке, были раздавлены и растоптаны в разноцветную пыль. Сама пеленка во многих местах была испачкана нутеллой. Когда он вошел, Джуниор повернул голову, радостно улыбнулся, а потом начал показывать ручками на елку, стоявшую за импровизированной перегородкой на табурете, и восторженно верещал что-то на своем детском языке. Агнешка попрощалась с мамой, подошла к мужу, взяла из его рук коробку с вином и поставила ее на стол, застеленный белой скатертью.

– Послушай, Вин, только что звонила моя мама… Ты помнишь наш прошлогодний Рождественский сочельник? Тогда с нами за столом сидел – даже не знаю, как назвать его, если я ему внучатая племянница, – «двоюродный дедушка», что ль, короче – брат моего деда, Игнаций, такой худой старичок, которого мама привезла из Белостока. Ты должен помнить его! Вы сидели с ним рядом за столом. Через два года ему стукнуло бы сто лет. Мама позвонила его племяннице, которая давно уже живет в Швеции, звонила-то с поздравлениями, а узнала, что Игнаций вот уж три недели как умер. Никто из наших не знал, что он умер. Мама рассказывала, что две недели назад его мертвым нашли в кресле, а в комнате было несколько градусов ниже нуля, потому что окно было открыто настежь. Его случайно обнаружил почтальон, принесший пенсию. Мама говорит – хотя это ужасно, – что «Господь Бог наконец-то про Игнация вспомнил и смилостивился над ним, забрав его к себе на праздники». С одной стороны, мама права. Игнаций жил слишком долго. Похоронил свою жену, младшего брата, а потом и обоих своих детей. Его сын погиб в автокатастрофе в Германии, а дочка умерла от рака. Это, наверное, страшно: пережить своих детей. Кузина из Швеции рассказала маме, что дедушка Игнаций умер во сне и что, по словам почтальона, покойник улыбался…

* * *

Как же не помнить дедушку Игнация! Добродушный такой старичок с вечно слезящимися голубыми глазами, из которых лучилась то радость, то печаль. Его всё трогало до слёз. Когда он смотрел на Джуниора, ползающего по ковру, то от умиления плакал, когда преломлял с кем-нибудь облатку, ему от нахлынувших чувств не хватало слов, когда Агнешка ставила на стол супницу с борщом, у него от предвкушения тряслись руки. На всё происходившее во время рождественского застолья он реагировал как сверхвпечатлительный ребенок, впервые принимавший участие в этой мистерии. Рассказал о своем первом оставшемся в памяти сочельнике. И хоть было ему тогда семь лет, он всё как сейчас помнит потому, что получил в подарок свои первые ботинки. В школу пошел в своих собственных ботинках. Причем самых настоящих, кожаных, а не в чунях из фетра, как какой-нибудь подмастерье. Что ни говори, школа – важное событие. Дома были керосиновые лампы, а на елку проволокой прикрепляли настоящие свечки. Перед полуночью дядя взял его за руку и повел к овину послушать, что там Мучка промычит человеческим голосом. Простояли перед дверью на морозе с полчаса. А Мучка ничего за это время не промычала ни человечьим, ни даже своим, коровьим голосом. «Не было бедняжке с кем поговорить, потому что у отца была только одна корова, пане Винсентий», – рассмеялся старичок. Вечером, после пения колядок, разговаривали о старости. И тогда дедушка Игнаций сказал ему, что хотелось бы «уже отойти на вечный покой, потому что такая долгая жизнь – это уже не награда, а наказание».

Сидя на диване рядом с дедушкой Игнацием, он вспомнил своего учителя по литературе из лицея в Нанте. Седые до плеч волосы, очки в роговой оправе, брюки из вельвета в крупный рубчик и непременный галстук-бабочка даже на пестрых сорочках. Он заразил его – впрочем, не его одного – страстью к чтению. Приносил на уроки книги, которые не входили в школьную программу. Одно из занятий он посвятил теме смерти. Тогда они читали «Все люди смертны» Симоны де Бовуар, к которой из-за ее образа жизни и высказываний во Франции относились одни с почитанием и восхищением, а другие – с презрением и ненавистью. Герой ее книги – средневековый князь Раймондо Фоска, который после того, как принял какую-то таинственную зеленую микстуру, стал бессмертным. Де Бовуар проводит Фоску через семь веков мировой истории, что само по себе захватывает. Но их учитель литературы сосредоточился на другом. Желанное бессмертие стало для Фоски проклятием. Он становится свидетелем ухода в мир иной всех, кого он любил, и знает, что тех, кого он полюбит, тоже заберет смерть. Фоска теряет смысл жизни и, будучи бессмертным, становится «до смерти несчастным». В конце концов он попадает в сумасшедший дом. А еще их учитель приводил цитату из Гёте: «Смерть – уловка природы, чтобы в жизни было больше жизни», потому что лишь сознание смерти подталкивает людей к действию. Без смерти вообще не было бы человечества, потому что эволюция осуществляется через отмирание старых форм жизни и замену их новыми формами, более подходящими. После рождения мы получаем в сущности – хоть и в переносном смысле – два акта: рождение и смерть. Так он считал. Во время их занятий он не высказал этого прямо, но им, ученикам, было ясно, что он поддерживает эвтаназию. Он четко заявил, что не разделяет взглядов Церкви на самоубийц, которых она трактует как грешников, не имеющих права даже на достойное погребение. И если права выбора момента рождения мы лишены, то право выбора момента смерти иметь должны. А еще он помнит, что именно в связи с книгой де Бовуар они обсуждали на уроке проблему вытеснения смерти – этого, как ни парадоксально это звучит, естественного и неизбежного элемента жизни – из сознания людей. Учитель говорил, что для нынешнего гедонистического общества, в котором ты обязан быть молодым, прекрасным и счастливым, разговоры о смерти звучат болезненным диссонансом, нарушающим хорошее самочувствие.

Естественно, он помнит дедушку Игнация и вполне допускает, что эта улыбка на его лице через две недели после смерти выражала радость, что настал-таки долгожданный момент.

* * *

Из раздумий его вырвал голос Агнешки, которая тем временем вернулась к плите. Указывая на коробку с бутылками вина, она сострила:

– Вижу, ты побывал в пещере нашего Аладдина – пана Зигмунта. Молодец. Пора бы уже пригласить его к нам с женой. Хотелось бы наконец познакомиться и послушать. Джуниор уже почти здоров, как сам видишь. Все шарики поотрывал, зато у меня было время что-то приготовить. Сходи-ка в подвал и принеси елочные украшения. И гирлянду не забудь. Пора наряжать елку. Включи, пожалуйста, колядки. Уже четвертый час, а у нас в доме еще ни одной колядки не прозвучало. Хочу создать настроение. Можно и французские колядки, если хочешь…

Он подошел к проигрывателю и из стопки лежавших на полке пластинок достал свою любимую. И не польская, и не французская – подумал. Вообще без слов. Одна музыка. Зато какая! Маэстро Мантовани со своим оркестром. О том, что знаменитый оркестр под управлением Мантовани записал в пятьдесят седьмом году целый диск колядок, он узнал от молодого культпросветработника в одно из Рождеств в тюрьме, то ли в Тшебини, то ли в Бялоленке. С обеда до ужина тюремный радиоузел передавал мелодии мировых рождественских песнопений, коленд в непривычной для уха, классической аранжировке. Тогда он узнал интересную историю этого лонгплэя. Мантовани записывал его дважды. В первый раз в 1953 году – монофоническая запись на виниловой пластинке. Во второй раз – четыре года спустя, в Лондоне, когда появилась современная техника стереозаписи и стереовоспроизведения. Со стереовариантом на виниловой пластинке Мантовани попал в топ-лист, оставшись там на много лет, причем не только в предпраздничный период. Потом эту запись с виниловой пластинки, чуть-чуть подправив, перенесли на CD. Вот как раз компакт-диск и купил молодой работник культуры и просвещения во время поездки в Берлин и принес в студию, как он иронично называл маленькую комнатку в здании тюрьмы без окон с примитивным проигрывателем и парой микрофонов. Он решил, что хватит мучить людей колядками в исполнении ансамбля «Мазовше». Начальник тюрьмы, естественно, купить диск Мантовани не мог – бюджет польских тюрем позволяет приобретать только польских исполнителей, – так что пришлось парню принести свой из дома. Перед тем как пустить диск по тюремной радиосети, запись прослушал начальник, который о Мантовани никогда ничего не слышал и поэтому должен был убедиться, что пластинка не содержит ничего подрывного и не подтолкнет контингент к агрессивным действиям. Когда же начальник счел, что «это ведь почти как наш Шопен», выдал письменное (а то как же!) разрешение на воспроизведение по радиосети. Таким образом в то Рождество оркестр Мантовани проник через матюгальники на кухню, в прачечную, на прогулочный двор, но главное – в камеры.

– Откуда ты знал, Вин? – вздохнула Агнешка, когда раздались первые звуки. – На тебя можно положиться. Прекрасное исполнение…

Он подошел к Джуниору и взял малыша на руки. Тот сначала повырывался, потому что непременно хотел быть поближе к елочке, но, когда папа подошел с ним к стоявшей у плиты маме, успокоился. Музыка заполнила всё пространство. Они стояли рядом, малыш потянулся к маме, крепко обхватил ее за шею и прислонился своим личиком к ее лицу. Винсент поцеловал сына и обнял жену.

– Я люблю вас, – сказал он тихо.

В подвале он быстро нашел коробки с украшениями, но никак не мог найти сумку с лампочками. Он помнил, что в прошлом году обмотал проводом крестовину и уложил в голубую икеевскую сумку. Когда убирают такие вещи после праздников, обычные люди обычно не думают о том, что на следующий год клубок придется долго разматывать. Праздник Рождества через год для большинства – это как через тысячу лет. Но он как раз подумал. Тюрьма деформирует ход времени больше, чем все эти непонятные для него теории Эйнштейна, из которых он помнит лишь забавные анекдотцы о полете в космос одного из братьев-близнецов, который вернется на Землю через десяток-другой лет и будет моложе своего оставшегося на Земле брата. В тюрьме всё точно посчитано. Во всяком случае, именно так было у него. Другие тоже считали. Каждый по-своему. Те, кому повезло, на пальцах одной руки, те, кому повезло меньше, – на пальцах двух рук, но были и такие, кому и этого было мало. В школе жизни он прошел каждую из этих арифметик.

Рождественские сочельники до выхода на свободу считает каждый, даже такие атеисты, как он, потому что религиозный контекст празднования так называемого бдения накануне рождения Христа, как он заметил, это на самом деле всего лишь обросший мифами, легендами и волнующими ум и душу притчами предлог. Такой день, пусть хотя бы раз в году, людям очень нужен, потому что он их сближает, соединяет, скрепляет и в каком-то смысле облагораживает. Как никакой другой, он наполнен добротой, напоминает о самом главном в жизни человека: о любви, семье, единении. А в том, что это пресловутое рождественское бдение напоминает людям о Боге, он уверен не был. Лично он не знал никого, кто признался бы ему, что рад сочельнику потому, что хочет это время провести в бдении. Все-таки, наверное, главное – надежда, которую каждый год под конец декабря всем несет Церковь своим популистским обещанием: ты можешь хоть в хлеву родиться и все равно стать Богом.

Наряду с оставшимися до выхода на свободу Сочельниками, тщательно подсчитываются и другие события: еще восемь Пасх, пять дней рождения дочери или четыре дня рождения сына – у кого как. В тюрьме понятие «целых» от понятия «всего лишь» могут различаться на восемь лет или на один год. Как в одну, так и в другую сторону. На воле времени не хватает, на воле оно выскальзывает из-под контроля. В заключении его слишком много, и, наверное, поэтому его так точно считают. Вот почему на свободе сегодняшний Рождественский сочельник от того, что будет через год, отделяет вечность, а в тюрьме – только год. Чтобы убедиться, что время относительно, вовсе нет нужды посылать брата-близнеца в космос. Можно просто посадить его в тюрьму…

В конце концов нашлась эта намотанная на крестовину гирлянда с лампочками. Наверное, когда-то Агнешке понадобилась большая сумка для чего-то важного, и она взяла ее, а лампочки запихнула в глубь шкафа с черными папками-скоросшивателями. Вытаскивая крестовину, он, видимо, что-то задел, и одна из папок упала на каменный пол. Наклонился. Узнал перетянутую вдоль и поперек красной липкой лентой папку с материалами по своему делу. Еще бы не узнать: когда-то он сам обмотал ее крепкой лентой, какую используют на почте, чтобы обезопасить картонные коробки с тяжелыми посылками. На корешке написаны толстым фломастером его имя, фамилия, чуть ниже шифр и дата – «10.10.1991». Понятно, что здесь были не все бумаги по его делу, только те, которые он имел право получить после соответствующего запроса: только копии тех документов, которые он сам подписывал, а также показаний и других документов, связанных с членами его семьи: сестрой, братом, матерью, да и то при условии, что те дали на это согласие. Последние были, как правило, копиями писем и их перевод на польский язык, которые его мама, сестра и брат посылали куда только можно – и в Польше и во Франции, – чтобы выпросить для него оправдательный приговор или досрочное освобождение. Впрочем, безрезультатно, потому что свой срок он оттрубил от звонка до звонка.

Агнешка никогда не заглядывала в ту папку. В этом он был абсолютно уверен. И никогда не выказывала такого желания. Причем не из-за опасений, что может узнать о чем-то таком, что он от нее скрывает. Она считала, что каждый человек имеет право на тайну о своем прошлом, о том, что было «до нее». Ведь все равно она очень много знала о «том происшествии» из газет, найденных в архиве университетской библиотеки в Кракове. Действительно, ни о чем таком особенном или новом из папки она узнать не могла, потому что и так знала о нем гораздо больше, чем содержат все на свете самые секретные папки. Они никогда не разговаривали о «том происшествии». Просто она никогда не спрашивала. Честное слово, так никогда и не спросила. Но настал такой день, когда он сам захотел ей все рассказать.

* * *

Это было их первое лето вместе. И его первое лето на свободе после пятнадцати лет отсидки. Поехали на Мазуры. Самый бюджетный изо всех возможных летних отпусков. Палатка, два надувных матраса, два одеяла, два рюкзака, котелки, сковородка и несколько коробков туристических спичек. Их «первое паломничество в Гижицко[36]», как до сих пор Агнешка называет тот незабываемый отпуск. Однажды он проснулся среди ночи, почувствовав холод на спине. По крыше палатки барабанил дождь. Агнешка склонилась над ним, что-то доставая из их пожитков, а с ее волос капала вода. В ее руках оказались два бокала.

– Прости, дорогой, что вино не ахти, но другого в местном ларьке не было. С днем рождения тебя, Вин…

Он совершенно забыл, что сегодня у него день рождения. Действительно. Ведь только началось тридцатое июля. Вот так сюрприз. Они оба не сомкнули глаз в эту ночь. Агнешка достала фонарик из рюкзака и стала читать книгу, вслух. Часто, когда они были в постели вместе, она читала что-нибудь для него вслух. Так в постели с Агнешкой он познакомился с Колаковским, Мысливским и Конвицким[37]. Что читала она тогда в палатке на Мазурах, когда шел дождь, они пили вино, а он впервые после пятнадцати лет, проведенных в тюрьме, отмечал свой день рождения, он не помнит. Зато помнит одну фразу из той книги: «Человек никогда не избавится от того, о чем он молчит; для того, чтобы расстаться с болью, ее надо выразить». Когда Агнешка погасила фонарик и они легли, прижавшись друг к другу, он под барабанную дробь дождя рассказал ей о «том случае».

– На самом деле я хотел убить барда еще накануне, в среду, девятого октября. Поехал днем, около трех, к зданию на аллее Красинского, где она тогда снимала комнату. Если у них и были свидания, то не в нашей же квартире на Гжегужках, тем более напротив дома барда. Я хотел проверить, вместе они там или нет. Встал внизу, перед входом, и ждал их. У меня с собой было оружие. Но тогда же я понял, что не в силах убить его. Даже если бы они пришли туда вместе. И это понимание стало для меня шоком: ведь я уже принял решение убить его. Прождал час, не дождался, ушел. Вечером она позвонила мне, но что говорила, не помню. Я чувствовал себя как побитая собака. Вымазанный грязью и униженный. Для меня всё потеряло смысл. На следующий день, в четверг, я поехал утром к квартире на Гжегужках. Хотел посмотреть, стоит ли ее авто перед домом. Проверил, машины не было. Тогда я вошел в квартиру. Пусто. Не было ее следов ни в ванной, ни на постели. Оттуда я снова поехал на аллею Красинского и, медленно проезжая вдоль фасада дома, заглядывал во все окна. Я не знал, какое из окон ее. Потом вернулся в квартиру в Старом городе. И всё время думал о них и о ее измене. Потом опять бесцельно колесил по городу. Купил в киоске «Дзенник польский», чтобы посмотреть, что идет в Театре-Сцене СТО. Шел «Пан Твардовский». В том спектакле был занят бард. Она не была занята. Перед театром я оказался уже в семь тридцать, хотя точно знал, что представление кончается где-то около девяти вечера. Я оставил машину не на парковке, а на ближайшей улице. На парковке стоял ее «пежо», а несколько поодаль «мерседес» барда. Я поехал туда, чтобы шпионить. Около девяти заметил движение: народ пошел из театра. Уже заряженное ружьё и коробка с запасными патронами были при мне. В пластиковом пакете, на полу перед передним пассажирским сиденьем. Чтобы не потерять из поля зрения их машин, я проехал десяток-другой метров вдоль парковки. Некоторое время спустя появился сам бард. Он медленно шел к своей машине. Один. Потом появилась она – шла за ним, несла букет. Они прошли мимо ее «пежо» и направились к машине барда. И тогда меня как взорвало. Я вышел из машины со всем арсеналом. Бард заводил свой «мерседес», она собиралась сесть в него, начала открывать дверцу. Я пошел к ним; пока шел, переложил все патроны из пакета в карман. Она вышла ко мне навстречу. Встала на пути. Спросила: «Что ты задумал?» Я оттолкнул ее левой рукой. В правой у меня был обрез, прикрытый пакетом. Я держал обрез наизготовку, с пальцем на спусковом крючке. Когда я выходил из машины, я был в полной уверенности, что убью его. Она снова подошла ко мне. И я снова оттолкнул ее. Она устояла на ногах, не упала. И тогда из машины вышел бард и направился ко мне. Когда он оказался близко, метрах в трех, может, чуть побольше, я выстрелил в него четыре раза. Он вскрикнул и упал. В магазине было четыре патрона. В этом я уверен на все сто. Я нажимал спусковой крючок четыре раза. Когда бард упал, я услышал ее крик и слово «Боже». Не знаю, как так получилось, что она внезапно переместилась и оказалась рядом с ним. Во время четвертого выстрела – и это я помню – она была уже с ним. Ну, разве что во время третьего. Они лежали почти что рядом – она в полуметре от барда, справа, обращенная к нему лицом. В нее я не стрелял. Точно знаю, что не стрелял. Я был уверен, что она всего лишь потеряла сознание. Я стрелял только в барда. Потом я сменил магазин и сделал в него, когда он лежал на земле, еще пять выстрелов. Я не считал, но магазин был пустой, значит, должно было быть пять. Знаю, что пустой, потому что, когда я потом приложил ствол себе к виску и нажал спусковой крючок, услышал только глухой металлический щелчок. Потом я повернулся и пошел к своей машине – достать буксирный трос и повеситься. На полпути я увидел сторожа с собакой. Не помню, что он говорил, да и говорил ли что вообще. Помню только, попросил его позвонить в полицию. Я сел в машину, бросил обрез на пол и отъехал. Несколько минут ехал, потом остановился у какого-то дома. Там вспомнил, что отделение полиции находится где-то на Поморской. Когда я остановился у отделения, из здания вышел полицейский. Я подошел к нему и сказал, что я убийца, что убил человека и хочу отдаться в руки полиции. Оружие – в машине. Полицейский был в шоке. Отвел меня в здание. Сначала меня обыскали, потом допросили, несколько раз. Тем временем к ним пришла информация об убийстве на парковке. Перед каким-то из допросов привели переводчицу. О том, что Пати погибла, я узнал во время очередного допроса. Я разрыдался. Они сделали перерыв, после которого еще раз рассказал все то же самое, с самого начала до самого конца. Протокол последнего допроса я подписал уже утром следующего дня – одиннадцатого октября, в пять часов десять минут. Из отделения меня отвезли на «воронке» в тюрьму на улице Монтелупи. Наручники не надевали. Первые два дня я провел в одиночной камере. Меня еще и еще раз допрашивали. В присутствии переводчицы и назначенного адвоката. Потом я попал в свою первую камеру…

Когда он окончил рассказ, Агнешка вылезла из палатки и долго курила под дождем. Вернувшись, долго сушила волосы полотенцем. Потом прижалась к нему и сжала его руки. Никогда больше они не разговаривали о «том деле».

* * *

Он поставил папку на полку, закрыл шкаф и вернулся в квартиру. Агнешка накрывала на стол, напевала колядку. Уставший от впечатлений, Джуниор заснул и лежал на полу посреди комнаты, прикрытый одеяльцем. Он подошел к малышу, долго стоял, не в силах отвести умиленного взора от его личика. И такая благодать разлилась в его душе, что он опустился перед сыном на колени…

Примечания

1

«Певекс» – сеть валютных магазинов в ПНР.

2

Бальцерович Лешек (р. 1947 г.) – организатор и идейный вдохновитель польских экономических реформ 1990-х годов, известных под названием «шоковой терапии».

3

Увольнительная для краткосрочного свидания вне стен тюрьмы – одна из существующих в Польше форм поощрения и ресоциализации заключенных, вставших на путь исправления и отбывших определенную часть срока.

4

Мазовецкий Тадеуш (1927–2013) – один из лидеров движения «Солидарность» и первый послекоммунистический премьер-министр Польши.

5

Куронь Яцек (1934–2004) – диссидент и государственный деятель (министр труда и социальной политики в 1989–1990 гг.), яркий представитель польской оппозиции.

6

Ярузельский Войцех (1923–2014) – военный и государственный деятель. Министр обороны Польши (1969–1983), первый секретарь ПОРП (1981–1989), премьер-министр ПНР (1981–1985), председатель Госсовета ПНР (1985–1989) и первый президент посткоммунистической Республики Польша (1989–1990).

7

Валенса Лех (род. 1943 г.) – электрик по профессии, работавший на Гданьской судоверфи, стал политическим деятелем, первым руководителем профсоюза «Солидарность», президент Польши (1990–1995), лауреат Нобелевской премии мира (1983).

8

Рулевский Ян (род. 1944 г.) – профсоюзный деятель, один из лидеров движения «Солидарность».

9

Казимеж – живописный исторический район Кракова.

10

Вавель – архитектурный комплекс, центр которого составляет Королевский замок, одна из главных туристических достопримечательностей Кракова.

11

Парк Йордана – краковский городской парк им. Генрика Йордана (1842–1907), польского общественного деятеля, ученого-медика.

12

Гешенки – подарки (нем. Geschenk).

13

Герек Эдвард (1913–2001) – польский политический деятель, первый секретарь ЦК ПОРП (1970–1980).

14

«Малюх» (малыш) – популярное название польской модели автомобиля «Фиат 126р».

15

В 1991 году разрешение на приобретение оружия во Франции можно было получить только на основе справки о состоянии психического здоровья, которая выдавалась только в государственных психиатрических больницах или присяжными врачами-специалистами.

16

Барея Станислав (1929–1987) – польский режиссер, сценарист и актер кино.

17

Тырманд Леопольд (1920–1985) – польский писатель и журналист.

18

В Варшавском районе Мокотув на улице Раковецкой находится одна из самых известных польских тюрем.

19

Самый большой храм в Польше, 8-й в Европе и 12-й в мире, место паломничества.

20

«Радио Марыя» (Radio Maryja) – польская католическая радиостанция, открытая в 1991 г. в г. Торунь монахами-редемптористами.

21

Гедройц Ежи (1906–2000) – польский публицист, политик, мемуарист, основатель и редактор журнала «Культура» (1947), выходившего на польском языке во Франции.

22

Финка (исп.) – богатое сельское домовладение, чаще всего шикарная вилла с бассейном, окруженная большим садом или плантацией.

23

Татуировка в виде точек на веках – символ высшего ранга в субкультуре уголовного мира Польши.

24

В Народной Польше была принята система кодификации жилья: М1 – однокомнатная квартира с кухней-чуланчиком (без окна), М2 – однокомнатная квартира с полноценной кухней (т. е. с окном), М3 – двухкомнатная квартира с кухней, М4 – трехкомнатная квартира с кухней.

25

СПМ – Союз польской молодежи.

26

Берут Болеслав (1892–1956) – партийный и государственный деятель, первый президент Народной Польши (1947–1952), председатель Совета министров ПНР (1952–1954), Первый секретарь ЦК ПОРП (1948–1956).

27

Гомулка Владислав (1905–1982) – партийный и государственный деятель, Генеральный секретарь Польской рабочей партии (1943–1948), первый секретарь ПОРП (1956–1970).

28

Хласко Марек (1934–1969) – польский писатель.

29

Михник Адам (род. 1946 г.) – общественный деятель, диссидент, журналист, один из наиболее активных представителей политической оппозиции 1968–1989 годов.

30

Tomasz Strzyżewski, Czarna księga cenzury PRL, Aneks, Londyn, 1977.

31

Ярошевич Петр (1909–1992) – в 1970–1980 гг. председатель Совета министров ПНР.

32

Полонийная фирма – разговорный термин времен ПНР, обозначающий предприятия с участием иностранного капитала польского происхождения. Из прежних полонийных фирм выросли многие состояния. Так, в частности, в качестве хозяев полонийных фирм начинали свою деятельность Ян Кульчик и Зигмунт Солож.

33

Агентство – здесь: Агентство сельскохозяйственной собственности Государственного Казначейства, в которое перешла собственность ликвидированных в 1991 году госхозов.

34

Сестры-мохеровки – ироничное название поклонниц консервативного направления польской политики, как правило, пожилых женщин, замеченных в любви к ношению мохеровых беретов.

35

Конфирмация и миропомазание – церковные обряды подтверждения приверженности вере и Церкви.

36

Гижицко – один из городов озерного края Варминьско-Мазкрского воеводства.

37

Колаковский Лешек (1927–2009) – польский философ; Мысливский Веслав (род. 1932 г.), Конвицкий Тадеуш (1926–2015) – польские писатели.

Content

Януш Вишневский
Прости…

Примечания