Бояджиева Людмила Григорьевна

Житие и страсть Жоржа Сименона

Людмила Бояджиева

СИМЕНОН И ДЕНИЗ УИМЭ

Он считал, что главное в жизни — радость любимого труда. Но его труд не мог существовать без радости плоти, а плоть взывала к наслаждениям. И однажды она предала его. Насыщенную трудами и радостью жизнь Жоржа Сименона взорвала трагедия, зревшая многие годы…

Он обладал удивительным даром затрачивать на написание романа меньше времени, чем на его перепечатку. Более полумиллиарда книг Сименона, переведенных на пятьдесят пять языков разошлись по всему миру. Своему любимому герою — комиссару Мегрэ — Сименон посвятил семьдесят шесть романов и около тридцати рассказов. Писатель и комиссар полиции провели в неразлучной дружбе более сорока лет — с 1928 по 1972 год. Приключения Мегрэ стали сюжетом для четырнадцати кинофильмов и сорока четырех телевизионных постановок. Каждый год выходили в свет шесть новых романов Ж. Сименона, тотчас же переводимых на разные языки. Таким образом, каждый третий день в мире появлялся новый роман неутомимого бельгийца. Наряду с Гюго и Жуль Верном Сименон является одним из самых переводимых французских писателей и самым переводимым из всех живущих ныне.

Созданный Сименоном Комиссар Мэгрэ шагнувший из литературного пространства в тревожное бытие ХХ века и занял вполне реальное место в жизни миллиардов читателей, став их современником, другом, спутником многих часов увлекательного погружения в мир любимой книги. «Какой бы была моя жизнь без Мегрэ?» — могут призадуматься очень многие и ответить: «Скучнее, бесцветней, короче». Ибо виртуальное измерение мира книги, в который мы уходим с головой, есть часть и продолжение бытия реального, зачастую, увы, не отличающегося обилием интригующих событий.

И по сей день, всякий раз, когда прогулочные кораблики проходят вдоль набережной Ке–дез–Орфевр, гиды показывают на третий этаж легендарного здания Управления полицией, в котором «расположен кабинет Мегрэ»…

«Сименон — это Мегрэ» — считают миллионы людей на земном шаре. И сильно ошибаются. Сходство писателя и созданного им популярного героя весьма приблизительное: оба обладают глубоким пониманием человеческой психологии, нравственным компасом, позволяющим определить границы добра и зла. И тому и другому свойственно серьезное отношение к миру, к своему месту в нем, к делу, которому служишь. И еще, их объединяет любовь «к простому человеку», к пиву, свиному рагу и почти полное отсутствие чувства юмора. Увы, на этом сходство заканчивается! Супер энергичный высокий светловолосый писатель, обожающий путешествия, приключениям и перемену мест, и флегматичный увалень–полицейский, часами высиживающий в бистро — не похожи даже на дальних родственников. А отношение с Эросом превращает их в непримиримых антиподов. Тому, кто воображает себе Жоржа Сименона похожим на капитана Мегрэ — уютным однолюбом, проводящим под крылышком верной супруги все внеслужебное время, относящимся к вопросам пола с целомудренной сдержанностью, придется удивиться. По собственному откровенному признанию, Жоржу Сименону с тринадцати лет требовалось два–три общения с женщинами ежедневно, лучше — с разными. По его же словам, количество женщин в его жизни переваливает за десять тысяч, причем восемь из них являлись проститутками. Бурный эротизм, весьма удивительный при феноменальной писательской продуктивности, наложил отпечаток на судьбу писателя — стал его допингом и трагедией. Демон сочинительства и демон эротизма сосуществовали почти мирно до того момента, как начала трещать по швам модель свободного брака, утвержденная Сименоном в союзе со второй супругой — Дениз Уимэ. Взбунтовавшийся Эрос, надевший маску безумной одержимости, превратил жизнь писателя в сплошной кошмар и, в конце–концов привел к сокрушившей его трагедии. Реальный человек Жорж Сименон вызывает возмущение и сострадание, в то время как созданный им Мегрэ благополучно увлекает своими добродетелями и полицейскими доблестями уже четвертое поколение читателей.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НАЧАЛО, ЛЬЕЖ — ПАРИЖ,

1

В декабре 1922 года на Северном вокзале Парижа с поезда, прибывшего из бельгийского городка Льежа, вышел девятнадцатилетний худощавый малый с копной длинных вьющихся волос. Широкополая шляпа, дешевый макинтош, в распахе которого с артистичным вызовом трепетал большой черный бант. Он шел в толпе приезжих, сжимая в одной руке сверток из оберточной бумаги, а в другой перетянутый ремнем дермантиновый чемоданчик с испорченным замком. Он был одним из унылой толпы молодых людей, выплеснувшейся из утренних поездов на платформы вокзалов. Все они — не выспавшиеся, озябшие, прибыли покорять столицу. Стальная пружина внутри, крепко стиснутые челюсти и гремящее барабанным боем заклинание «по–бе–дить!»

Раннее утро встречало новоявленных покорителей Парижа серенькими красками вокзальных построек, злобными порывами ветра с холодным дождем, лезущим за воротник. Бедно одетый, чуть сутулящийся, он мало выделялся среди прибывших. Разве что ростом — копна длинных, вьющихся светло — ржавых волос празднично пылала над толпой, словно освещенная случайным солнцем. По длинному носу скользили капли и парень смахивал их аккуратно сложенным белым платком. Ведь не какой–то там бродяжка и не растерянный никчемушний провинциал, а известный… да, да! вполне известный в своем кругу криминальный журналист, которому предстоит в кратчайший срок заткнуть за пояс этот высокомерный город зажравшихся буржуа, и не только его — бери шире — весь мир! Парень огляделся — каждый из бредущих к выходу в город молодых людей, наверняка, мечтал о чем–то подобном. Конкуренты! Ха!..Оркестр никого здесь не встречал. Пока. Ничего, пусть готовят торжественные марши и речи — Жорж Сименон покажет себя! Пряча покрасневший нос в воротник, он покрепче сжал чемоданчик и уверенно двинулся по привокзальной улице, изобиловавшей маленькими гостиницами категории «постоялый двор» В первой его явно не ждали — сонная консьержка грубо буркнула: «мест нет!». Во второй просто захлопнули перед промерзшим клиентом дверью. Некий парижанин, вывалившийся из дурно пахнущей подворотни с ржавой вывеской «Отель «Три льва» дохнул прямо на парня перегаром и рявкнул: «Катился бы ты лучше в свою деревню! Здесь все уже занято, дубина!» «Дубина» не ответил грубияну прямым апперкотом, хотя мог бы запросто накаутировать противника куда более крепкого. Лишь обложил его вслед мудреными словечками нелитературной лексики, на которые, как знаток криминального мира, был мастер. Поправил шляпу и бодренько двинулся к следующей гостинице. Вон их сколько — целая улица, найдется и для него теплый уголок! Пятая, десятая — мест нет, не ждали! И на другой улице — занято все. Гость столицы промок до заштопанного матерью бумазейного белья, а набрякший от воды чемодан, похоже, собирался вытряхнуть барахлишко прямо в чавкаяющие лужи. Он огляделся: кругом — мрак и тишина. Из окна выплеснули на шляпу нечто не благоуханное. «А черт!..» Все же его вывели из себя! Крепкое ругательство прозвучало на этот раз в адрес самой фортуны, не ведающей, что творит в слепоте своей. Фортуна чуть приоткрыла глаз и мизинцем подала знак — комната на последнем этаже нашлась! Самая дешевая и неприглядная, но сухая! Он развесил пальто в пропахшем махоркой шкафу, снял и набил найденными в тумбочке клочками газет размокшие ботинки, бросил в раковину носки и с размаху брякнулся плашмя на едва не развалившуюся, зло скрипнувшую кровать. Итак — скоро они узнают о нем.

«Я ни капельки не был тщеславен, никогда в жизни!» — станет утверждать Сименон на склоне лет, пожив в собственных замках и потратив миллионы на удовольствия. Возможно, с того момента, как вышел на орбиту славы, это соответствует истине. Но он никогда не оказался бы в обойме самых знаменитых и признанных, не имей тогда, в годы юности, мощного заряда жизненной энергии и, толкавшей к упорному покорению вершин. А мотивы — они могут быть самыми разными.

Льеж начала ХХ века — уютный бельгийский городок недалеко от границы с Францией. Чинные прохожие на городской площади (зонт, тросточка, неспешный шаг обязательны), солидная мэрия (с колоннами, в три этажа), величественный мост через реку, набережная с нарядными, тесно прильнувшими друг к другу домиками в уборах высоких крыш, утыканных каминными трубами. Главное же — множество харчевен, подающих самое любимое льежцами блюдо — устриц с жареным картофелем, и отлично работающая газета.

Льеж не отставал от моды: большинство «интеллигентных» мужчин носили бакенбарды, длинные волосы и трость с набалдашником. Женщины считались существами воздушными, если не сказать — бесплотными. Перчатки зимой и летом, фантастические сооружения шляп. Затянутая в корсеты на китовом усе талия, пышные, волочащиеся по земле юбки. Только разразившаяся в 1914 году война смогла нанести решительные изменения в идеал женственности, скандально начав с отмены корсета и укорачивания юбок. Но для тех кругов, к которым относился Сименон, веяния моды были не столь существенны: вещи простого люда служили нескольким поколениям и должны были отвечать единственному требованию — практичности.

Семья Сименонов жила в рабочем квартале весьма скудно, но по социальному статусу занимала более высокое положение, чем рабочие или ремесленники. Отец Жоржа — Дезире Сименон, тихий человек в аккуратном темном костюме, служил в страховой компании. Мать — Анриетт Брюлль — крупная костистая женщина (родителями Анриетт были немец и голландка) в неизменном длинном фартуке — вела хозяйство. Тринадцатый ребенок в бедной семье, она успела вынянчить всех младших. Ненависть к детям и сожаления по поводу собственной несчастной участи навсегда зафиксировались в ее характере.

Став мадам Сименон, Анриетт занялась домом, хотя в семье был только один ребенок, но какой! Настоящий чертенок, постоянно требующей обстирывания, обштопывания и кормежки. К тому же, с тринадцати лет пристрастившийся к курению трубки! Крутясь день изо дня в заботах, Анриетт не успевала даже улыбнуться. Поджатые губы и вечная обида на весь мир — основные черты портрета Анриетт, и без того красотой не отличавшейся. Детские годы Сименона омрачали скандалы, то и дело сотрясавшие унылый быт семьи. Смиренный Дезире Сименон был доволен всем, мать — ничем, а сын всегда занимал сторону отца. Ссоры в доме не прекращались даже в праздники. На Рождество Жорж, кроме привычных подзатыльников, получал пряник, тарелку сушеных фруктов с апельсином в центре и тюбик краски, которым заменял в старой коробке высохший. «В сущности, это удача — родиться бедняком, и по достоинству оценить обыкновенный апельсин» — нравоучительно заметит он в преклонные годы, став миллионером и засыпая своим детей дорогими подарками вплоть до модных автомобилей.

Начальное образование Жорж получил в приходской школе иезуитов. Закончив ее, поступил в колледж Сен — Сервэ. Но жизнь в семье с каждым днем становилась все тяжелее. Прихварывал отец, Анриетт едва сводила концы с концами. И тогда пятнадцатилетний Сименон принял важное решение: он оставил колледж за год до окончания и начал работать. Сначала он поступил учеником к кондитеру, но вскоре устроился продавцом в книжную лавку. Любитель чтения почувствовал себя в пещере Алладина — полки книг, только успевай «проглатывать»! Толстой, Достоевский, Пушкин пришлись парню по вкусу. Это позже он скажет, что был сражен глубоким психологизмом русской литературы. Тогда он вряд ли мог сформулировать нечто определенное, но нельзя не согласиться, что выбор чтения необычен для простоватого подростка. Служба оказалась не долгой. Через месяц хозяин уволил его, так как задиристый продавец не мог стерпеть, что какой–то юнец знает французскую литературу лучше, чем он. И объяснился с покупателем в не совсем изящных выражениях. Вновь пустился неуживчивый парень на поиски работы и нашел ее, причем, не где–то в затрапезной харчевне, а в местной газете! Вот это была удача!

Теперь матери пришлось постоянно наглаживать дешевые костюмы Жоржа, из тех, что всегда выглядели жеванными и садились после первой стирки. К тому же, парень быстро рос, и ощущение жмущих подмышками пиджаков и коротких брюк, долгие годы сочетавшееся с голодным бурчанием в животе и дымом дешевого табака, составило стойкий «букет» — «запах бедности». Он долго преследовал и пугал Сименона, как признак немощи, бездарности, слабости. А он был сильным и жадным.

«Я испытывал голод ко всему: к бликам солнца на домах, деревьях и лицах, голод ко всем женщинам, что попадались мне навстречу, покачивания их зада было достаточно, чтобы вызывать почти болезненную эрекцию. Сколько раз я утолял этот голод с девчонками постарше в подъезде дома на темной улице? Или же украдкой пробирался в один из тех домов, в окне которого полная и желанная женщина невозмутимо что–то вязала, прежде чем задернуть занавеску, как только входил клиент? Я жаждал жизни и всеми порами впитывал краски, огни, и запахи улицы». Он быстро понял: хочешь есть — умей заработать, голова–то варит. С шестнадцати лет Жорж стал писать репортажи для газеты и быстро продвинулся в этом занятии.

Главный редактор «Газет де Льеж» господин Демарто определил расторопного и сообразительного паренька в отдел происшествий. Так совершилось в корне изменившее всю жизнь Сименона посвящение вчерашнего школьника в журналисты.

В семнадцать лет он гонял по городу на большом американском моноцикле, который «Газет де Льеж» получила в обмен за рекламу. Сименон упросил Главного дать ему новомоднейшее средство передвижения на временное пользование и разъезжал по узким улочкам в адском грохоте и зловонном дыму бензинных выхлопов. Моноцикл в Льеже, привыкшем к лошадиной тяге, — невероятная экзотика. Его бояться, от него шарахаются, а сорвиголова в больших очках и кожаном шлеме лишь посмеивается, распугивая прохожих: то ли еще будет!

Когда моноцикл отобрали, Жорж приобрел себе велосипед.

2

Раннее утро — столь любимый Сименоном час просыпающегося города. В лавках раскладывают товар, выносят на мокрый тротуар ящики с яркой влажной зеленью, горами овощей и фруктов. Стягиваются к рынку телеги с тюками, мешками, корзинами, клетками, садками. Волны ароматов, крики петухов, блеянье овец, перепалки торговок…

— Что б тебя! — замахнулся кнутом на промелькнувшего велосипедиста деревенский богатырь с усищами. Вытащил из усов липкую черешневую косточку. — Ну, погоди, сукин сын, попадешься мне! — крикнул он вслед умчавшемуся оболтусу. Но тот уже скрылся в переулке, энергично крутя педали длинными масластыми ногами с задравшимися чуть не до колен короткими брючинами. Велосипед новенький, купленный на собственный заработок, ноги сильные, а в кудрявой золотистой голове море планов — только успевай вертеться.

Начинать рабочий день следовало с управления полиции. Живенько нарыть материал для еженедельного рапорта: свежие сообщения о преступлениях, принятые меры по борьбе с преступностью и прочую криминальную дребедень. Потом заскочить на заседание муниципального совета и, наконец, побывать в залах Дворца правосудия. Сим — так его звали коллеги — поочередно заглядывал на заседания судов всех типов — от полицейских до уголовных с участием присяжных.

Зарабатывал, конечно, маловато, но все же мог позволить себе копеечную роскошь — останавливался у тележки с фруктами, покупал фунт черешни, совал в карман и ел на ходу, ловко стреляя косточки, словно пульками духового ружья.

— В кого Бог пошлет! — из губ Сима с неприличным звуком вылетела очередная косточка. Попала в берет дамы, сидевшей на маленьком табурете перед легким мольбертом. Целая группа мазил устроилась прямо на брусчатке набережной, зарисовывая дома на противоположной стороне реки, уже освещенные косым утренним солнцем.

— Мсье! А вы шалун, — поднялся один из художников — прыщавый и длинноволосый. — Извольте извиниться перед мадмуазель.

Он воспользовался тем, что велосипедист, обстреляв дамский берет, не дал деру, а, осадив своего «коня», рассматривал прикрепленные на мольбертах рисунки. У всех получалось по–разному, хотя рисовали–то они одно и тоже. Обиженная девушка даже не повернулась к нему, сосредоточившись на рисунке. Коричневый бесформенный блин на голове, коричневое платье мешком — вовсе не из кокеток, но возможно, хорошенькая. А хорошеньких девчонок Сим не пропускал с тринадцати лет. Все сначала, вроде, паиньки, паиньки, а отказов он почти не получал. Правда, длинновязый паренек охотно общался с девушками, работавшими в специальном квартале. С ними он дружил и весело проводил время — с вином и радостями ненасытной юной плоти. Когда, само собой, заводились деньжата.

— Ты, велосипедист хренов, извинись перед дамой! — настаивал прыщавый «рыцарь».

— Прошу прощенья, мадмуазель! Я не нарочно нарушил покой вашей достопочтенной шляпы. Я метил в луну.

Она повернула к нему голову, из светлых глаз, глубоко сидящих в темных глазницах, брызнуло презренье:

— Вы мешаете людям работать, мсье–болтун.

— Это еще не известно, кто из нас больше работает. — Сим приуныл — лицо девушки никак нельзя было назвать смазливым. — А вы, господин художник, надеюсь, не рассчитываете продать свой рисунок? Даже болтуну видно, что правый дом у вас завалился набок. Меня зовут Жорж Сименон — репортер отдела происшествий «Газет де Льеж». — Он примирительно протянул руку.

— Мишель, — представился прыщавый «рыцарь», ответив на рукопожатье. — Получается у нас пока не ахти, ты прав. Но мы учимся — студенты Академии художеств. А Регина у нас, кстати, лучшая ученица. Причем, на отделении обнаженной натуры. Городские пейзажи не ее конек.

— Ко всему прочему Регина Роншон, самая выдающаяся острословка, — заметил другой парень. — Что молчишь, Реги? Молчит — вот так штука! За ней это не водится. Меня зовут Питер. Вечерами мы собираемся в кафе у Академии. Заходи, расскажешь про ажанов и всякие там убийства. Уголовный репортер — это круто!

Позже, когда Сим стал своим человеком в кружке молодых художников, он убедился в правоте Питера. Единственная девушка в мужской компании, Регина была ее центром — отличалась язвительными репликами, беззлобной иронией, обширными познаниями в области искусства и, несомненно — не девичьим умом. Таких он еще не встречал. Сим стал носить широкополую черную шляпу, черный галстук–бант и отпустил длинные волосы — волнистые и густые. Похоже, преображение удалось: он покорил сердце Регины Роншон.

Она была довольно высокой, неизменно носила бесформенное коричневое пальто и башмаки без каблуков. На шоколадных, гладко зачесанных на прямой пробор волосах, сидел неизменный берет. Никаких кружев и финтиклюшек. В лице — суровость полисмена, а в больших ясных глазах под широкими темными бровями — искорки насмешливого ума. Ходила она размашистым шагом, не оглядываясь по сторонам, устремив перед собой строгий взгляд, словно идущий в строю новобранец. В общем — жуть, что такое. Типаж, совершенно чуждый вкусу Жоржа, предпочитавшего девушек простых, пухленьких и женственных. Непременно хохотушек, кокеток и секси.

Но стало как–то получаться само собой, что концу занятий Сим оказывался возле Академии и, выдернув Коричневый берет из компании, провожал девицу домой по самому длинному маршруту. Плутая по узким темным улочкам, они всласть обсуждали события в сфере искусств, Регина со знанием дела совершала экскурсы в историю, и то Рафаэль, то Джотто, то сам Леонардо да Винчи становились участниками этих прогулок.

— Регина это значит — Королева. Как–то уж слишком. Я прямо немею. Давай лучше так: — я буду звать тебя Тижи. Мило и стильно. — Предложил Жорж, окатывая недотрогу таким взглядом, от которого, он знал это, таяли женские сердца.

— Тижи — пойдет. — Она вложила свою ладонь в его руку. Он рывком притянул девушку к себе и выдал нежный и страстный поцелуй, сообразив давно, что этот поцелуй будет у нее первым. Интеллектуальная влюбленность заставила заговорить плоть.

Проводив в очередной раз Тижи, он возвращался домой взвинченный и мог мечтать только о двух тенях на освещенной шторе и том моменте, когда они превратятся в одну.

Она была из состоятельной семьи Роншонов и совсем еще девчонка. Ему исполнилось семнадцать — речь о браке заводить было рановато. Пара встречалась, ограничиваясь поцелуями, после которых Сим спешил разрядиться с веселыми девушками. Всю жизнь он ненавидел определение «проститутка» или «шлюха», искренне уважал «работниц эротического фронта», не считая род их занятий унизительным.

Свои же занятия Жорж находил весьма перспективными — он начал писать рассказики с криминальными сюжетами.

14 ноября 1919 года в газете Льежа появился первый юмористический рассказ Сименона «Идея гения», за ним последовали «Муж, убивший свою жену», «На Арнском мосту» и другие. Они еще очень слабы — эти первые сочинения, но Сим знает, как добиться успеха. Изучать жизнь, набивать руку и все пойдет отлично!

В 1921 году на Жоржа обрушивается тяжелое горе: умирает отец. Кончина любимого отца побуждает юношу к быстрым действиям. С матерью у него отношения всегда были натянутые. А Тижи мечтает о Париже — центре художественной жизни. Сим придумал, как расстаться с дешевыми костюмами и наставлениями слишком религиозной мамаши: жениться на Тижи, и обосноваться в Париже — вот так должна выглядеть ближайшая перспектива. Для этого надо досрочно, в течение восемнадцати месяцев, отбыть воинскую повинность и уговорить Тижи подождать, пока он устроится в Париже. Все вышло! Путь в Париж открыт.

Получив от своего начальника рекомендательное письмом к известному литератору, промозглым декабрьским вечером Сим сел в поезд, отправлявшийся в столицу Франции. В пакете из плотной бумаги он вез стопку газет с собственными публикациями. Пол пути он вспоминал тускло освещенный перрон на вокзале Льежа, вечер, туман и Тижи, печально глядевшую сквозь грязные, в потеках дождя окна. А потом незаметно мысли Жоржа перескочи в будущее, в котором он виделся себе в коляске, рассекающим толпу, восторженно выкрикивающую его имя…

3

Вот и выходило, что прибыл он на завоевание Парижа ради Тижи. Это не тщеславие, это ответственность перед любимой. А неуемная энергия — качество врожденное — куда от нее податься? Только в знаменитости.

Едва передохнув и подсушив одежду в скромном номере отеля, Сим решительно отправился к литератору, неся за пазухой конверт с рекомендательным письмом, а подмышкой пакет с газетами. Он много раз прокручивал в уме предстоящую встречу и был поражен фантазией судьбы, приготовивший для него совершенно иной сюжет.

В сером и грязном помещении, унылом, как канцелярская контора, его встретил пожилой мужчина и, ознакомившись с письмом, представился:

— Капитан Т.

— Я пришел по поводу места. У меня есть литературный опыт…

— Нам нужен лишь курьер. Патрон возглавляет некую правую Лигу. Вы будете вкладывать в конверты письма к членам Лиги и относить их на почту.

— А как же… — оскорбленный таким предложением Жорж, хотел возразить, но во время замолчал, быстро сообразив, что главное сейчас — зацепиться в Париже и вовсе не важно, кто и за какие услуги будет платить ему деньги.

— Вы будете получать шестьсот франков в месяц. Обращайтесь ко мне «капитан».

Лишь вечером Жорж был допущен в святая святых — в кабинет «литератора». Толстяк с хриплым голосом, с моноклем в глазу, окинул его взглядом с ног до головы.

— Значит, вы — «маленький бельгиец», о котором пишет мой друг?

— Да мсье.

— В Бельгии забавные представления о величине предмета, — он окинул взглядом долговязого парня. — Капитан Т. будет вашим патроном. Я прочел ваши рекомендации.

И благородным жестом указал ему на дверь.

Три месяца Сим заклеивал конверты и относил их на почту.

Он постоянно был голоден, так как половину заработанных денег отсылал матери. Питался в основном хлебом с камамбером и рубцами по–каннски. Это блюдо соблазняло вечно голодного парня изобилием жирного соуса, помогавшего поглощать огромное количество хлеба.

Одно из самых больших кулинарных удовольствий, которое мог себе позволить «маленький бельгиец», было разглядывание витрин продовольственного магазина на углу бульвара Батиньоль.

Устроившись у самого стекла и тайком глотая слюну, он пожирал глазами художественно оформленные блюда: салаты с лангустом, омаров в желе, тарелки с мясным ассорти, колбасы ветчины…В эти минуты Жорж клялся себе в том, что однажды он вернется сюда с толстым кошельком и купит все это роскошество.

Сим стал активно писать рассказы и научился успешно продавать их в газеты. Похоже — это все же стабильный заработок. А значит, он, наконец, может привезти в Париж Тижи.

Жорж купил в рассрочку смокинг у состоятельного приятеля и отправится в Льеж дабы вступить в брак.

Свадьба была весьма скромной. У богатого особняка Роншонов ждали три фиакра. Тижи с отцом заняли первый, ее мать и бабушка — второй. А жених с матерью расположились в третьем. По Анриетт, ненавидевшая Роншонов за их богатство и атеизм, тихо плакала в скомканный платок — будущность сына казалась ей неприглядной. Скупость семьи невесты — вызовом нежеланному жениху, да и сама невеста…О, Господи! И за что такое наказание…

— Вам плохо? — Жорж тронул мать за локоть.

— Боже мой, какая она некрасивая! И что за ужас — всю жизнь жила некрещеной! — вырывалось у несчастной Анриетт. — Впрочем, чего еще было ждать от тебя, безбожника.

— Представьте себе, мама! Меня во Франции поразила забавная вещь. — Светским тоном, глядя в окно, начал Жорж. Он совершенно не собирался поддерживать затеянную матерью перебранку — жених ведь! — Невероятно! Они жарят картошку на растительном масле, а не на топленом свином сале, как принято у нас.

Лучше обсуждать кулинарные тонкости, чем возмущавшую мать внешность Тижи — ее массивный нос и мужеподобное сложение. — Буквально варят в масле и едят это каждый день!

— Святая мадонна! — вдова перекрестилась. — Картошку на масле…Наверно, это отвратительно. — Анриетт всхлипнула: будущность сына, уезжавшего в Париж с уродиной женой казалась ей теперь вовсе беспросветной. — И воздается нам по грехам нашим…

…Церковь святой Вероники пуста. Лишь несколько прихожан стоят в дверях, завидев подъезжающие экипажи. Роншоны атеисты. Некрещеной Тижи пришлось в течение трех недель заниматься на частных курсах катехизиса. Ее крестили накануне свадьбы, а рано утром перед венчанием, невеста приняла первое причастие. Теперь церемония венчания могла пройти по всем правилам, как того требовала мать жениха. Пара — хоть куда. Статный жених в смокинге невеста в длинном черном платье из тюля и большущей шляпе с траурными перьями. Не могла же Регина Роншон — художница со вкусом, украсить себя флордоранжем!

Зато в мэрии собралась шумная компания коллег Сименона по перу. Звучали поздравления и, купленное в складчину, большое хрустальное сердце с красно–белыми гранями стало прекрасным свадебным подарком.

Торжество завершилось обедом персон на десять в доме Роншонов. Трапеза проходила в весьма натянутой обстановке. Этому браку никто из родни не был рад.

Едва выдержав ритуал, молодожены с облегчением поспешили к дневному поезду.

— Удрали! — едва закрыв дверцу купе Жорж сжал в объятиях костлявую супругу.

«Романист» еще раз принял бельгийца в своем кабинете и предложил ему стать секретарем своего друга. Аристократ, представитель древнего рода потерял отца и желал обзавестись секретарем. Почему бы и нет?

Сим попал в старинный особняк на улице Ла Буэсси. Ливрейные лакеи, роскошные апартаменты, известные ему по романам Бальзака и Стендаля, поражали воображение.

Красивый молодой мужчина, восседавший в своем кабинете в шелковом халате, оказался настоящим маркизом очень высоко ранга. Он получил в наследство поместья, расположенные по всему миру, и желал осмотреть их в сопровождении секретаря. Но при условии отсутствия у такового супруги.

— Вы, кажется, женаты, мой друг? — аристократ поднес к глазам лорнет.

— Ни чуть! Мы просто друзья! — убедительно заверил нового патрона Сим, пряча за спину руку с обручальным кольцом..

Конечно, молодожены поехали вместе и ловко выкручивались, устраивая Тижи где–то поблизости с владениями маркиза. Она могла ночами навещать мужа или он, прихватив у сторожа велосипед, сбегал на ночь к жене, что бы вернуться к хозяину к восьми утра.

В общем, получилось совсем неплохо.

4

Вернувшись в Париж, молодожены сняли маленький номер в многолюдном квартале Батиньоль. Комната под стеклянным потолком с коморкой для крана — как раз по имеющимся средствам. Сосед, всегда выряженный в измятое дамское белье, водил к себе мальчиков. Ночами новобрачные различали во тьме крадущегося через их комнату старого садомиста с юным другом. Оказывается, вода была только у них в комнате.

Сим предпочитал работать в бистро. Посетители, еще не привыкшие к подобного рода поведению юнцов, косились на сосредоточенно строчащего в блокноте чудака. Его репортажи выходят в дюжине газет под разными псевдонимами.

Они не голодали, но и до роскошеств было далеко. Тижи, никогда не подходившая к плите, разогревала на устроенной на подоконнике спиртовке дешевые полуфабрикаты. Зато она получила то, к чему давно стремилась — окунулась в атмосферу Монмартра — места, священного для художников всего мира

«В ту эпоху, которую называли «безумными годами» в воздухе было разлито какое–то неистовство, близкое к умопомешательству. Курс франка снизился на столько, что американцы демонстративно прикуривали сигары от тысячефранковых банкнот. Женщины носили страшно короткие платья и — великое новшество — трусики из шелкового трикотажа. Шелк был искусственный, розово–леденцового цвета и блестел. Жемчужные колье свисали ниже пояса, а шляпки надвигались до бровей. На Монпарнасе один за другим открывались ночные кабачки, причем, наибольшим успехом пользовались самые тесные, где невозможно было сделать и шагу. В фешенебельных гостиницах танцевали не только ночью, но и днем. Наемные танцоры, как правило, выходцы из Южной Америки, обучали своих партнерш танго. На смуглых носатых лицах чернели закрученные вверх усики, являвшиеся опознавательным знаком жиголо».

В 20‑е годы богачи и снобы пренебрегали автомобилями, которые продавались вместе с кузовами. Они покупали голую машину, потом заказывали у одного из четырех–пяти самых знаменитых мастеров, обосновавшихся в районе Елисейских полей, уникального дизайна кузов.

По улицам Парижа наравне с конными экипажами и двухэтажными автобусами, плыли роскошными «яхты», открытые «испано–сюизы», кузова которых, сделанные из красного или тикового дерева, украшали золоченые гвоздики.

Примерно в то же время английские инженеры Роллс и Ройс объединились для создания шикарного авто, сделанного полностью вручную.

В Булонском лесу регулярно устраивались Конкурсы элегантности, демонстрировавшие самые необыкновенные и дорогостоящие автомобили.

Выставочные стенды изобиловали красивыми манекенщицами и юными актрисами, нанятыми той или иной фирмой. В толпе сновали репортеры.

— Привет! — окликнул Сима коротышка в забавном лиловом пиджаке. — Я видел тебя в «Сплетнице». Хреновая газетенка, между прочим. — Ударим по пивцу! Вон в том загончике прессу поят на халяву.

— Без визитной карточки не пустят. — Вздохнул Сим. — Я недавно начал и еще не успел…

Новый знакомый подхватил под руку верзилу в унылом костюмчике и молниеносно проник в привилегированные угодья с надписью «Только для журналистов».

— Этьен Поль — репортер со стажем, — представился коротышка, садясь за столик.

— О, известное имя! — соврал Сим, взбодренный бесплатным пивом.

— Да, раскрутился неслабо. — Согласился Этьен, питавший, как и все коротышки, слабость к длинноногим верзилам. Чисто эстетическую. — Тебе надо пролезть в крупные газеты, те, что занимаются, в основном, общественно–политическими вопросами. У каждой свое кафе и там постоянно трутся репортеры, фотографы, и жирненькие киты от политики и бизнеса. За пару часов в этаком «салоне» ты нароешь информацию обо всем, чем дышит Париж. Что жрет, чем испражняется.

— Думаю, пока туда лучше не соваться — все забито опытными парнями с протекцией.

Хотя, опыт у меня большой. В Льеже меня каждая собака знала. Тут приходится начинать все заново.

— Я три года в профессии. Мне заказали репортаж о выставке сразу три журнала. Чуешь, какой размах! — Вставив монокль, Этьен проводил взглядом стайку манекенщиц, пришедших выпить кофе.

— Мне приходится, в основном, писать о происшествиях.

— Выдаешь «кровь на первую полосу»! Маленькие газетенки кормятся сенсациями. На первых полосах непременно кричащим шрифтом набрано: «Владелец крупного состояния, Почетный гражданин Бретани, мсье Говнюк сообщил о своем банкротстве!» или «Директор банка «Крокус» скрылся в неизвестном направлении, прихватив банковские счета и певичку из «Мулен Руж»». А главная статья доходов — убийства. Я тоже с этого начинал. Потом пошли рассказюльки. Ну, такие фривольные историйки, которыми нашпигованы все газеты и журналы.

— А платят как? — живо поинтересовался Сим.

— Это уж зависит от того, сколько ты успеешь накрапать, — Этьен уронил монокль, тот повис на шнурке. — Я, к примеру, весьма продуктивен! Моя машинка строчит, как пулемет.

Сименон взял напрокат старую пишущую машинку, грохочущую, словно паровоз. Теперь он, не тратясь на перепечатку, строчил рассказы для разных газет, не забывая про заметки, статьи и репортажи. Шум в комнате стоит такой, словно там работал кузнечный цех.

Писал он удивительно быстро: «изготовлял» по восемь рассказов в день и относил их в десяток газет под разными псевдонимами.

Количество газет, желающих взять рассказ Сименона, увеличивалось. Денег хватило, чтобы снять комнату на первом этаже великолепного дома эпохи Людовика ХУП на площади Вогезов. Жилище украшали диван, большущий стол, и настоящий мольберт, который смогла теперь приобрести Тижи. Это был квартал ремесленников, специализировавшихся по золоту и алмазам — вполне достойное место. Начался новый этап в жизни пары, ориентированный на богему не Монмартра, а Монпарнаса, на его бистро, ночные кабачки и торговцев картинами.

Пока Тижи рисовала, Сим пешком ежедневно обходил город, впитывая впечатления. С этих времен знание Парижа Сименоном стало доскональным. Благодаря отличной зрительной памяти он получил целый «альбом» впечатлений, которые долго использовал в романах.

«Я был уверен в себе, уверен в будущем. Знал, что буду писать по–настоящему».

Чета Сименонов стала завсегдатаями кафе «Дом», «Ротонда», «Куполь», где они завели знакомство с Вламинком, Дереном, Пикассо. Эти ребята станут не только мэтрами в художественном мире, но и друзьями Сименона на долгие годы.

«Рассказюльки» Сима шли хорошо. Теперь уже можно было приобрести еще одну комнату этажом выше с кухонькой и ванной!

— Ну, я же обещал тебе все устроить! — Жорж гордо расхаживал по комнате, в которой даже имелся камин. — Вот здесь, у окна ты поставишь мольберт и сможешь работать.

— Но ты… — Тижи прильнула к мужу, — Ты пишешь совсем не то, что хотел.

— Милая! — Он вальяжно расположился в кресле с торчащими сквозь протершуюся обивку пружинами и налил в бокал дешевого красного вина. — Это только заработок, а настоящее искусство будет потом. Нам надо немного разбогатеть, а мне — набить руку.

— Я верю, ты станешь известным писателем. Ты здорово разбираешься в жизни — всегда рассказываешь мне о незнакомых людях так, словно давно знаешь их. — Тижи пристроилась в его ногах на табурете, преданно заглядывая в глаза.

— Я хочу знать обо всем, что живет, и о том, что не живет… — Он закурил трубку. Приятно выглядеть гением в глазах такой умницы.

— Но ведь ты уверен, что все сущее — живое!

— Весь мир — все, что есть в нем, живое. И трава и камни… Но главное — люди. Мне хочется быть не только самим собой, таким молодым и совсем незначительным, но быть всеми людьми — теми, что на земле и на море, быть кузнецом, садовником, каменщиком, быть всеми людьми!

— Это необходимо, что бы писать, да?

Жорж задумчиво сделал пару глотков: — Конечно, что бы писать. Но и вообще…И вообще — страшно хочется!

Жажда знать все обо всем, прожить множество разных жизней, останется неутоленной до конца дней Сименона, даже тогда, когда сотни разных персонажей обретут жизнь на страницах его сочинений, а он сам объездит весь мир.

Тижи не хотела торопиться с ребенком, и они купили огромного черного датского дога, назвав его Олаф.

Короткие каникулы на берегу моря в Нормандии у подруги Тижи. Супругам выделена пара простыней и комнатушка с вязанками соломы на полу. Керосиновая лампа и окна без занавесок. Дети фермеров приходили подглядывать, как молодые занимались любовью.

Однажды Жорж, мывшийся в тазу, выскочил на двор и поймал за руку пухленькую девчонку лет четырнадцати.

— Как тебя зовут?

— Анриетт, — она не отводила взгляда от массивного пениса парижанина.

— Какая любопытная крошка! Как считаешь, на что похожа эта штука?

Она задумалась и, наконец, сообразила:

— На шампиньон.

Жорж никогда не отличался стыдливостью, его ранняя и активная сексуальная жизнь отменяла пуританские табу, делала естественным все, что было связано с отношение между полами. Ему была свойственна некая первозданная телесная свобода, будто родился он не в индустриальном и достаточно пуританском обществе, а на жарких островах Фиджи.

Дочка бедного фермера Анриетт стала часто приходить к домику парижан, и Жорж начал испытывать по отношению к ней симпатию и даже желание.

Тижи, избегая созвучия имени девчушки с именем свекрови, называла толстушку Буль, что означает «булочка». Когда осенью молодые вернулись в Париж, Буль приехала с ними.

— Смотри, не распускай руки — она только прислуга! — пригрозила Тижи, нахмурив темные густые брови. — Предупреждаю еще раз, я страшно ревнива. В тот день, как я узнаю, что ты изменяешь мне — покончу с собой!

— Клянусь — никогда! Это никогда не случиться! — с излишним и несколько шутовским пылом заверил Сим.

Буль станет постоянной женщиной в его жизни, сопровождавшей Сименона во всех переездах и странствиях. Эта полуграмотная крестьянка до старости будет звать его «Мой маленький, красивый господин» и верно служить его женам, детям, внукам.

«В первые годы мы с Буль изменяли Тижи только наполовину, потом на три четверти. Затем на девять десятых. Ибо мы втроем жили в двух комнатах…» — сформулирует писатель в преклонные годы принцип содружества с Буль.

Трудно понять эту арифметику, можно лишь сказать, что Тижи ни о чем не догадывалась. Пока.

5

Тижи активно занималась рисованием, мечтая пополнить бюджет семьи. На площади Константен — Пекер на Монмартре проходили регулярные «Ярмарки мазни» — выставки уличных художников. Картины висели на деревьях, на веревках, протянутых между столбов. В этом лабиринте бродили люди с наметанным глазом, надеясь купить за гроши картины будущего Рафаэля или Веласкеса. В те годы можно было сделать состояние, покупая по дешевке Ван Гога, Ренуара, Сезанна или Пикассо.

Что бы продать рисунки Тижи, сделанные углем, требовалось обрамление. Они покупали багет на метры и Сим собственноручно изготовлял рамки. На полу разлит клей, все в опилках и обрезках фанеры. Столяр поранил палец пилой, но так и не добился желаемого результата: планки багета не желали сходиться на углах.

— Проклятый угол! Опять не сошелся! Замажешь краской, — слизывая кровь с царапины, Сим поставил он перед Тижи готовое изделие.

— Да…И кривовата. — Заметила та. — У тебя куда лучше получается выбирать натурщиц.

— Ну, в этом вопросе я хоть что–то смыслю, — довольный результатом, он смел в совок опилки и щепки. — Итак, когда приступить к заданию?

Натурщиков и натурщиц выбирали на танцульках на улице Лапп. Здесь встречались те, кого называли жиголо и жиголетты — юные провинциалы, приезжавшие в Париж искать клиентов. А после рабочего дня девушки отправлялись танцевать «со своим мужчиной». Жорж охотно отправлялся «за натурой» и приводил домой «отличный материал» — мужчину или женщину, а Тижи писала «ню» угольным карандашом. Сим скромно принимал благодарность жены, опустив рыжеватые ресницы — ведь он успевал заняться любовью с нанятыми девушками, ловко скрывая это от ревнивой Тижи.

Как же бедняге приходилось осторожничать! Только в старости Сименон сможет признаться, что ему с тринадцати лет требовалось две–три женщины в день. Поразительный темперамент, если учесть восемьдесят страниц, выдаваемых ежедневно. Рецепт прост — чтобы не случилось, всегда и везде — писать по шесть часов в день, прерываясь лишь для того, чтобы набить трубку. А женщины — это вопрос отдельный.

Пока Тижи сидит со своими рисунками на Монмартре, ожидая покупателя, Сим, устроившись с машинкой за столиком ближайшего кафе, пишет первый развлекательный роман о любви машинистки. Прочитав несколько «популярных романов», он легко усвоил схему — больше страданий и больше слез. «Романы для горничных» требуют море слез, несчастий и много любви в душещипательном финале.

Вскоре он уже работает на пять специализированных издательствах, забрасывая их словно целый писательский цех, небольшими романами «бульварного жанра», под доброй дюжиной псевдонимов. Микетт, Арамис, Жан дю Перри, Люк Дорсан, Жермен д’Антиб. Гонорары за произведения всех этих писателей шли неизменно по одному адресу: Париж, площадь Вогез, 21, Жоржу Сименону.

В каждой серии были свои табу. В некоторых издательствах не допускалось слово «любовница» и во всех персонажи печатной продукции не «занимались любовью», а лишь «соприкасались губами». Только в самом дерзком романе могла идти речь о «любовном объятии». Не трудно представить, как далеко уходила за рамки принятого «формата» фантазия автора, только что посетившего бордель и пишущего о «трепетном соприкосновении губ». От судорог смеха его спасало лишь отсутствие чувства юмора.

В серии для молодежи хорошо шли путешествия. Жорж покупает энциклопедию «Большой Ларусс», с помощью которой колесит по всему миру, проходя чреду бесконечных приключений. Рукописи охотно брали, с узкими костюмами навсегда было покончено.

6

Сим не мог ездить на метро — подземелье угнетало его, ведь на поверхности была жизнь и всегда случалось много такого, на что стоило поглазеть. Он не уставал изучать Париж. Тогдашние Большие бульвары были излюбленным местом гуляний парижан. Вереницы экипажей, открытых фиакров с нарядными господами, террасы кафе, полные народу, пестрая толпа гуляющих — вот она — «человеческая комедия»! У каждого большого кафе была своя клиентура — Сименон уяснил и это. Он изучал оттенки типажей женщин, ассортимент магазинов в разных районах. Сидел в барах с цинковыми стойками с простыми роботягами, захаживал и туда, где требовался светский антураж. Длинные ноги часами носили по улочкам неутомимого наблюдателя. А иногда весьма кстати были автобусы, имевшие в начале двадцатых годов, открытую площадку. Здесь можно было курил трубку, разглядывать шумные улицы и весьма эффектно представить собственную персону. С 1925 года Сименон ни разу, ни в одной стране мира, не пользовался общественным транспортом. Но тогда…

…Он сидел на задней открытой площадке автобуса и «производил впечатление». Автобус, идущий по Большим бульварам, обгонял открытые экипажи, и то дама в элегантной шляпе, то господин в цилиндре оглядывались, что бы лучше разглядеть франта. Разглядев, пренебрежительно фыркали:

— Чудак с Монпарнаса!

«Чудак» — мягко сказано. Небрежная поза, нога заброшена на ногу, дабы продемонстрировать отчаянно рыжие ботинки и супер–модные брюки цвета лососины, проходившего в тот сезон под названием «розовое дерево». Брючины были такой ширины, что закрывали носки туфель. В сочетании с пальто яростного цвета электрик, картина слепила глаза. Вдобавок, пышноволосый блондин небрежно курил трубку, и его серые глаза окидывали прохожих с удалью принимающего парад командира.

Порой за автобусом привязывались уличные мальчишки и все больше удивленных лиц оборачивалось вслед победно восседавшему красавцу, когда автобус углубился в рабочий район.

— Эй, Сименон! — выскочил из толпы на остановке коротышка Этьен. — Я подсяду — такая встреча! — Он запрыгнул на подножку и протиснулся к Жоржу. — Выглядишь — атас!

— Запал я на твои розовые штаны. Пришлось настрогать несколько лишних рассказюлек и прикупить такие же. Полный фурор на Монпарнасе!

Пассажиры автобуса откровенно разглядывали странную пару: — прыщавый коротышка, присоединившийся к экстравагантному курителю трубки, вырядился в клоунское пальто: огромная черная клетка на свекольном фоне! Цирк, да и только, если учесть оранжевую широкополую шляпу.

— Я в отпаде! — восхищался Этьен своим «учеником», — эти американские башмаки с квадратными носами — писаюсь от зависти! Я тоже их приметил, но, видишь ли, мне без каблуков никуда.

— Причем — из настоящей оленьей кожи!

— Приказчик по секрету сообщил мне, что американцы шьют не из оленьей, а из собачьей.

— О! Это совсем круто! — косясь на любопытствующих, Сим вытянул ногу, — красота!

— Жаль, что ты не надел пыльник, мы с тобой выглядели бы как близнецы. Смотри, я вывернул подкладку наверх. Потрясная расцветка — сплошной Гоген!

— Мне тоже изнанка больше нравится. Но пыльник остался в шкафу. Ежкин хвост, — да у меня завелся целый гардероб!

— Главное — какой крутой! — Этьен расхохотался, открывая мелкие гнилые зубы. — Скажи мне спасибо — здорово прибарахлились!

Этьен, считавшийся продвинутым модником, по части туалета заходил столь далеко в своих безумствах, что его называли «Шизанутый Тулуз — Лотрек». Если среди богемных чудил появлялось совершенно немыслимо облаченное существо, сомневаться не приходилось — это был Этьен. Именно он навел Сименона на правильное место: ежегодно на бульваре Мальзерб в первую неделю января в известном английском магазине происходила распродажа. Сюда попадали лишь модели, слишком экстравагантные для широкой публики. В первый же день распродажи половина монпарнаских художников выстраивалась в длинную очередь, тянущуюся по улице. Здесь — то Этьен с Симом, отстояв добрых два часа, приобрели двусторонние плащи: одна сторона сделана из непромокаемого материала, другая — цвета красной капусты в крупную черную клетку — из мохнатой шерсти. А еще Сим ухватил пальто агрессивно василькового цвета. Вместе с розовыми брюками и рыжими башмаками получилось то, что надо. Пусть чинные буржуа сворачивают шею — художник едет!

— Видел афишу? Вон, вон она! — перегнувшись через перила, Этьен тыкал пальцем в проплывший мимо афишный столб. — Жозефин Беккер — американка! Огромная шоколадная задница — полный атас! Даже когда я вижу афишу, мне хочется впиться в нее зубами.

— Вчера мы познакомились в «Ротонде». Сегодня пригласил ее на вечерушка к себе. Заходи, но вот куснуть тебе не придется. Эту задницу уже пасу я.

Того, что Европа увидела в начале 20‑х годов, «эмансипе» начала века не могли себе представить даже в самых смелых фантазиях. Героиней десятилетия стала темнокожая джазовая танцовщица Жозефина Беккер. С непосредственностью африканской дивы она считала набедренную повязку из страусовых перьев вполне достаточным нарядом для выхода на сцену. Жозефина оказалась первой, сделавшей свое черное тело достоянием всего мира. Мир, в свою очередь, сделал мадемуазель Беккер телом эпохи. А Сименон сделал тело эпохи своим достоянием.

Как бдительная Тижи могла не замечать пассажи ретиво кабелирующего мужа и его бурную связь с «чернокожей пантерой»? Она убеждала себя в том, что для ревности нет оснований — ведь Сим регулярно и пылко исполнял супружеские обязанности, и самые бурные гулянки не мешали ему отстукивать по восемьдесят страниц в день. В комнате на верхнем этаже Сименоны обставили свое «кафе» — место для частых вечеринок. Окна завесили черным бархатом, соорудили американский бар с толстым стеклом и подсветкой. Сименон достал театральный прожектор, позволявший утраивать разноцветное сияние. Полумрак, громкая музыка, самая богемная компания: представители Монпарнаса, русские балерины, дочь азиатского посла и, конечно, Жозефин Беккер — обезьяноликая, гибкая красавица с умопомрачительным телом. За баром в белой водолазке смешивал напитки, виртуозно жонглируя бутылками, сам хозяин. К трем часам ночи на полу среди черных бархатных подушек свивались обнаженные тела. А с шести утра Сименон садился писать.

«Мы жили для того, чтобы радоваться жизни, ничего не драматизировали и не принимали всерьез, кроме одного — того количества страниц, которое я должен был ежедневно отстукивать на машинке. Писал быстро, с увлечением, особенно приключенческие романы для юношества в «голубую серию». Красная серия — «чувства» — занимала меня меньше, но и тут не надо было сильно напрягаться, существовали шаблоны, от которых не стоило отдаляться. Для «голубой серии» приобрел словарь, с помощью которого с легкостью совершал путешествия по всему миру: хоть на Амазонку, хоть на озеро Титикака. Путешествовать по миру, имея под рукой бутылка белого вина, я начинал в шесть утра и заканчивал после полудня, приканчивая вторую бутылку.

Я играл в жизнь, жонглировал ею. Но при этом не переставал писать. А иногда вечерами сочинял для себя короткие рассказики»

На этих романах, дающих приемлемые для привольного житья доходы, формировался навык сименоновской «скорописи» и особый стиль, заключавшийся, как не раз подчеркивал писатель, в отрицании литературных красот и вычурности. От этих неминуемых приемов развлекательной литературы у него выработался стойкий рвотный рефлекс. В своем пристрастии к простоте формы и минимализму выразительных средств, как и в феноменальной писательской продуктивности, Сименон стоит особняком.

Десятилетие с 1919 до начала в 1929 мирового экономического кризиса, получившее во Франции название «шальные годы», стало временем расцвета сюрреализма и «арт деко», распространением американского джаза, русского балета, взлета «парижской школы» живописи, собравшей на Монпарнасе художников со всего света. С головой окунувшись в мир парижской богемы, подружившись с самыми авангардными его представителями, Сименон сохранил, как писатель, обособленность, уникальность. Поразительным образом ему удалось пройти мимо всех течений литературного авангарда. С самого начала и до конца «простота стиля» была главным принципом его сочинений.

7

— Сим, — Тижи стояла за спиной строчившего на машинке мужа. — Нам надо серьезно поговорить.

— Только не сейчас! Я же просил не беспокоить меня во время работы! — он не прервался ни на секунду.

— К чертям твою работу! — Тижи сделала то, что никогда себе не позволяла — выдернула из машинки почти исписанный лист и разорвала его. Потом громко разрыдалась и это спасло ее от оплеухи. Лицо Жоржа налилось коровью — он стоял против нее, сжимая кулаки.

— Я все видела — эта шлюха Беккер трахалась с тобой!

— Пфф! И по этому поводу ты порвала мой труд? Извини, я не намерен выносить твои безумные упреки. Я ухожу. — Он стал решительно собирать листы, спрятал машинку в чехол и щелкнул замком.

— Прости, прости меня! — Тижи повисла на локте мужа. — Я своими глазами видела вас на диване. Она была голая!

— Да она всегда голая! Африканка, блин. И она липнет ко мне. — Жорж быстро сообразил, что в полумраке вечеринки его маневры под шоколадным телом танцовщицы разглядеть было трудно. — Что тебе померещилось?

— Вы целовались. Я едва не умерла на месте. Не знаю, как нашла силы убежать.

— Милая моя, ну что за бред! Кто же спорит, на вечеринках царит свободная атмосфера! А что бы ты хотела — это Париж! Это богема! Эротический центр мира!

— Но ведь я никогда ни с кем…

— И я никогда! Флирты, пустые флирты. — Он обнял жену за плечи, прижал к себе, что бы она не смогла уставиться ему в глаза своим пытливым, честным взглядом. Он не любил лгать. Но что поделать, если эта молодая женщина отказывалась понимать такие простые вещи, как свободный брак! Как сексуальную потребность мужчины! Как узаконенную здесь, в их круге, легкость эротических сближений… Все вокруг ведут себя, как гориллы, а он должен быть ангелом! — Если хочешь, мы больше не будем устраивать вечеринки. Мне надоели эти приставания Жозефины и твои истерики.

— Если хочешь, мы разведемся, и ты женишься на ней, — смиренно промолвила Тижи.

— Жениться на звезде мирового масштаба с ее гигантскими гонорарами?! Ха, я бы женился, если бы, будучи, по сути, голодранцем, согласился бы стать мистером Беккером… Но я не альфонс. И, кроме того, люблю свою жену.

Во время страстного поцелуя с Тижи он думал о том, что серьезно запал на Жозефину и готов был порвать отношения с женой, лишь бы не терять страстные объятия мулатки. Он сделал Беккер предложение руки и сердца, но она лишь рассмеялась огромным ртом, полным крупных белоснежных зубов. Надо было спасаться бегством.

— Дорогой… — Тижи вынырнула из поцелуя с затуманенной головой. — Давай уедем… Не надолго. Я устала.

— Отлично! Давно хочу к морю, в деревню, в глушь! Где женщины, даже у воды, сидят замотанные по горло. И ни одной голой задницы!

Тижи удалось выгодно продать свою картину и Сименоны уехал на остров Экс, плавающий в средиземноморской сини у побережья Ла- Рошели. Сим изо всех сил старался забыть Жозефину.

Они встретятся спустя тридцать лет в Нью — Йорке, как признается Сименон, «будучи по–прежнему пылко влюбленными друг в друга»

Потом супруги несколько месяцев проводят на маленьком островке Поркероль, сохранившим быт рыбацкой деревни. С тем же удовольствием, с каким погружался в парижскую богему, Сим проводит вечера в рыбацкой таверне, играет с пропахшими рыбой, краснолицыми богатырями в шары, меряется силой в «железной руке» с крепкими нормандцами. Его берут с собой в море — крепкий парень оказался ловким и своим в доску, живо переняв манеры и жаргон рыбаков. У Сименона возникает идея — не сидеть больше в Париже, а объехать Францию по рекам и каналам.

Удивительно переменчивый Сим! Желание прожить много жизней не простая декларация. Он часто без видимых причин менял места жительства, отправлялся в путешествия, обустраивал новые «гнездышки», увлекался рыбной ловлей, садоводством, строительством, воспитанием детей и многим другим, что подворачивалось под руку. Постоянным в любых условиях оставалось лишь одно — восемьдесят страниц в день! Он писал, словно приговоренный к пожизненному исполнению неких, принятых на себя обязательств. И ни при каких обстоятельствах не хотел и не мог избавиться от этого «клейма и проклятья». Писательство стало для паренька из Льежа, не промыслом, позволяющим без особого напряжения зарабатывать деньги, а призванием. Некто призвал его для исполнения писательского долга, и он пошел по предназначенному ему пути. А с того момента, как он позволит себе заняться «серьезной литературой», писательство превратилось в настоятельную душевную потребность.

«Я спрашивал себя: почему? Почему я всю жизнь таскал с собой пишущую машинку? Почему у меня регулярно возникало чувство, что окружающий мир становится пресным и я убегал из него в вымышленный? В чем причина?

Деньги? Решительно нет. Деньги меня не интересовали.

Слава? Я не тщеславен. Слава меня не волновала.

Почести? Я абсолютно равнодушен к ним.

Просто у меня не было выбора. Как только я начинал писать, мною овладевала своего рода лихорадка. Она порабощала меня, лишая свободы воли. И я продолжал писать. Не потому, что хотел этого, даже не потому, что был вынужден содержать семью, а потому, что если перерыв между двумя романами слишком затягивался, я чувствовал себя словно в вакууме. Как наркоман, внезапно лишенный привычного зелья» Это признание Сименон сделал в конце пути, когда он смог убедиться, что деньги, слава и почести для него — пустой звук. Но вначале они так манили его!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПУТЕШЕСТВИЯ. РОЖДЕНИЕ МЕГРЭ

1

«Мы много путешествовали. Мы срывались с места внезапно. Мы внезапно возвращались, — рассказывала Тижи. — В 1929 году целью нашего путешествия были Нидерланды, а шесть лет спустя — весь мир! Нью — Йорк, Таити, Южная Америка, Индия… Сименон сбежал из Парижа сумасшедших лет, охваченного предвоенной лихорадкой, из Парижа, в который, казалось, он врос всеми корнями. И вдруг — труба зовет! В путь!»

Небольшой катер отправился в плаванье. На борту, кроме капитана, Тижи и Буль, огромный датский дог Олаф. На палубе палатка, где спит Буль. А с утра — это кабинет писателя, в котором устраивается раскладной столик и шаткий «туристический» стул. На буксире катер тянет байдарку, нагруженную продуктами, одеялами, кастрюлями. Напечатанный текст Сименон отправлял в издательства в толстых конвертах из каждого почтового отделения прибрежных населенных пунктов. Нескончаемый поток бандеролей.

В 1927 году под псевдонимом Жорж Сим он наводнял редакции газет и журналов своими репортажами, публиковал рассказы и эссе, романы разных жанров. Когда один из его издателей задумал открыть новую газету, он пригласил в ресторан этого литературного феномена для разговора:

— Слушай, Сим, ты сидишь у себя комнате, и каждый день совершаешь втихаря, по сути, цирковой трюк — производишь тексты, словно печешь пирожки.

— Они вскакивают из меня сами. Я только успеваю барабанить пальцами.

— Вот это я и задумал использовать в рекламе своей новой газеты. Блестящий ход! Представь, неподалеку от Мулен Руж мы сооружаем стеклянную клетку и в нее сажаем тебя с твоей машинкой.

— Кто же поймет, чем я там занят?

— Ты будешь писать новый роман для моей газеты — с чистого листа и до конца. И все на глазах собравшейся толпы. Разумеется, наш человек у клетки будет выразительно объяснять толпе, что происходит.

— Толпе?

— Вокруг твоей клетки непременно соберется толпа.

— Извини, а покурить, отлить? С этим как?

— Потерпишь, — отмахнулся издатель. — Главное — реклама твое фантастической одаренности и приличный гонорар, который я тебе за этот подвиг плачу.

— Ну, если так… — Сим вздохнул, — можно и потерпеть.

Этот замысел еще задолго до воплощения настолько оброс слухами, что превратился в легенду: вплоть до начала второй мировой войны многие уверяли, что «своими глазами» видели Сименона в стеклянной клетке, с безумной скоростью барабанившего по машинке, хотя этой идее не суждено было осуществиться. Новая газета обанкротилась прежде, чем смогла пустить в ход забавный рекламный трюк.

Путешествие на катере только разожгло страстью к морю. Сразу по возвращению в Париж Сименон заказал судно по собственным чертежам. Он погрузился в «Учебник капитана каботажного плаванья», учился пользовать компасом и секстантом, ежегодником приливов и отливов и многим другим вещам, обязательным для капитана крупного судна со сложным маршрутом. Судно получило название «Остгот». На нем имелись два мотора и даже угольная печка, на которой Тижи предстояло готовить два года. Сменон признается, что вспыхнувшая у него любовь к морю, может приравняться только к его любви к женщинам. Однако, как ни странно, оба эти увлечения никак не влияли на норматив писательской продукции.

Выйдя из Гавра, «Остгот» направился вверх по Сене до Руана. Проходя Париж, они задержались. На борту три дня не затихали веселые попойки, друзья и знакомые шли толпами. Все ходило ходуном и Сим уже не знал, с кем ночью окажется в узкой койке. Знала Тижи, следившая за супружеской верностью мужа. И, видимо, обошлось без серьезных ссор и угроз расстаться, ибо все в том же составе команда «Остгота» взяла курс на Бельгию, Голландию и в один прекрасный весенний день 1929 года оказалось в немецком порту Дельфзейл. Все это время Сименон, по договору с издательством газеты, писал серию из 13 маленьких детективных рассказиков, финал которых должны были угадать читатели. Редакцию завалили письмами, и викторину решили продолжить.

В Дельфзейле судно пришлось серьезно ремонтировать — заново конопатить и смолить трещины. Пока велись работы, и гордый «Остгот», как ореховая скорлупа, содрогался от ударов молотами, его «команда» оставалась на борту: Сименон не захотел переселиться в отель.

Однако работать ему в таких условиях, все же было трудно. Ясным апрельским утром он сидел за столиком портового кабачка, потягивал можжевеловую наливку и витал мыслями в небесах — бледных, с круглыми смешными тучками. Но привиделись ему не райские кущи, а угрюмый увалень в котелке с неизменной трубкой в дремучих усах…Веревочка фантазии вилась все дальше, выписывая узоры, обрастая грузом подробностей, деталей…Положительно, его мозги не могли существовать без сочинительства, а руки так и зудели, истосковавшись по клавишам машинки.

Где, где же найти укромный уголок?

2

Бродя вокруг порта, Сим приметил канал со сточной водой, забитый бревнами сплавляемого леса. У набережной, застроенной, словно игрушечными, розовыми и белыми домиками с цветниками на окнах, уныло гнила заброшенная баржа. Сим исследовал ее. В трюме плескалась вода, по прогнившим балкам бегали крысы.

— Уютно и тихо. Пованивает тухляком — то, что нужно для детектива. — Решил писатель. — Надо только соорудить рабочее место.

Натаскав в трюм старые ящики, он побросал их в воду таким образом, чтобы на самый высокий можно было поставить машинку. А на другой, поменьше, поместить ноги.

Запах гнили не способствуют вдохновению? Да и плещущая под ящиками вода не похожа на бухарский ковер писательского кабинета. К тому же темновато. Но есть стопка бумаги, растрепанная кудрявая голова, кишащая образами, шустрые пальцы, готовые к бою. Мгновенье задумчивости, и машинка застрекотала, гулко перекатывая дробь ударов по пустому трюму.

…«Монументальная стеклянная крыша не защищала перроны Северного вокзала от гулявшего по ним ветра. Во многих рамах не хватало стекол, и осколки их устилали железнодорожное полотно. Лампы горели вполнакала. Встречающие и пассажиры плотнее запахивали пальто…» — так начал он, описывая картину, поразительно напоминающую прибытие девятнадцатилетнего Сименона в Париж.

Теперь Сименону 26 лет, он набил руку на развлекательных романах и хронике происшествий, его решение написать детективный роман — всего лишь один из опытов, необходимых для подступов к «настоящей литературе». Он особо не морочил себе голову с обдумыванием характера героя, решив, что его полицейский будет обычным человеком, в котором «нет ни хитрости, ни даже среднего ума и культуры, но который умеет докапываться до самой сути людей»

Сим трудился пять дней. Получился роман размером в пять авторских листов, в котором действовал проницательный увалень полицейский — капитан Жюль Мегрэ. Он тоже курил трубку, не отличался хитроумными методами Холмса, но всей душой любил море, простых людей и справедливость.

Первый детективный роман Сименона изобиловал всеми необходимыми атрибутами увлекательного криминального чтива. В нем есть загадочное раздвоение главного преступника, динамичное движение сюжета, перемещение в разную социальную среду, — то в роскошные апартаменты аристократов, то в обиталища бродяг. Меняется и география описанных событий: то Париж, то Фекан, то вообще — российский Псков! Виноваты ли в том русские классики, прочитанные Сименоном, не известно, но «русский след» в романе обозначился четко. В центре построения сюжета — семейство эстонских евреев, с русской бабкой и двумя близнецами, ставшими двойниками в преступных аферах. Родом семья из Пскова и русский язык подозреваемых часто сбивает Мегрэ с толку, озадачивает не на шутку. Хотя он, как отличный психолог, ни минуты не колебался с определением национальности интересовавшего его человека. Параллельное существование двух внешне идентичных, но совершенно разных людей, затрудняет расследование, летящее на всех парах от одного убийства к другому: преступник двоиться, как в треснувшем зеркале. А Жюль Мегрэ — всего лишь комиссар первого ранга, не имеющий своего автомобиля, штата помощников. Все, на что он может рассчитывать — два–три агента в помощь, да и то по специальному запросу начальству. Но отступать отважный комиссар не привык, пусть преступник хитроумен, жесток и чертовски богат, пусть кровоточит свежая рана в груди — Мегрэ идет по следу. У него бульдожья хватка, нюх гончей и смекалка бывалого охотника. Распутать клубок убийств, подмен, преследований совсем не просто. Но храбрый комиссар продолжает расследование. Мегрэ знает, что, дома его всегда ждет верная супруга. И, когда бы он не вернулся домой, «она поцелует его в щеку и отправится греметь кастрюлями на кухню, чтобы накормить ароматным рагу. И лишь после того, как Жюль сядет за стол, жена пристроится напротив и, подперев подбородок руками, может быть, отважится спросить:

— Все в порядке?

Будь то в полдень или в пять утра, обед для него был всегда готов».

Уже с первого романа Сименон отстаивает независимую позицию своего комиссара. Мегрэ — нетипичный полицейский, его гуманизм выше буквы закона. В финале Мегрэ дает возможность пойманному преступнику Гансу покончить с собой — ведь это для него лучший выход, чем томительный судебный процесс, который, скорее всего, закончился бы вынесением смертного приговора.

Сочувствие сбившемуся с пути человеку станет неизменной чертой Мегрэ во всех его делах, сочиненных Сименоном.

Поражает наблюдательность и отличное знание жизни двадцати шести летнего автора. Он проявляет далеко не поверхностную осведомленность во всем, что берется описывать: в марках спиртного, в дамском белье, меню фишенебельного ресторана, или устройстве полицейских служб. Он лихо строит сюжет и умело держит напряжение. При всей стремительности действия не упускает точные детали, воссоздающие обстановку, настроение разных эпизодов — ловит запахи, звуки, летучие тени. Если учесть, что писался роман сразу набело и в столь короткий срок, то труд Сименона можно считать феноменальным. Однако факт остается фактом: никаких литературных негров у Сименона никогда не было, даже в годы расцвета славы. А тем более — на затопленной барже.

Уже в первом романе о Мегрэ заметен огромный опыт в уголовных делах, накопленный молодым писателем. Не даром молоденький репортер «Газет де Льеж» не ленился наведываться в полицейское управление, установив прочные связи с органами, ведущими борьбу с преступностью. Почти ежедневно приходил он в кабинет начальника уголовного розыска и присутствовал при утренних докладах комиссаров полиции, психиатрическом обследовании арестованных. Он не тратил времени даром и не скользил по поверхности. Серьезно изучил работу полицейских инспекторов и комиссаров, проник в технические и психологические тонкости их труда, словно чувствуя, что знания и наблюдения в области юриспруденции пригодятся для создания глубоких, обоснованных коллизий детективных романов.

Роман «Питер–латыш» удался. Поставив финальную точку, Сим мог бы удовлетворенно потянуться, хрустя всеми косточками, кабы не рисковал свалиться в протухшую воду. Собрав писательские причиндалы — машинку и готовый текст, он спихнул в воду ящики, служившие обстановкой «кабинета». Во все стороны брызнули по дощатым стенам писклявые крысы. Выбравшись на палубу баржи, хорошо потрудившийся писатель огляделся — всего лишь полдень, начало весны, начало интересного путешествия. О том, что он стоит на пороге феноменальной литературной славы, Сименон не догадывался.

3

Основные развлекательные романы Сименон публиковал у Артэма Фейяра, ему же и послал рукопись о Мегрэ. Красивый мужчина с серебристыми висками считался успешным издателем, у него был опыт и нюх. Успех сделал Фейяра самоуверенным. Его высказывания о литературе грешили категоричностью.

Послав ему рукопись, Сименон ждал ответа в Дельфзейле. Неожиданно пришла телеграмма из Парижа с коротким текстом: «срочно приезжайте».

Жорж поторопился и вскоре стоял в кабинете Фейяра. На столе издателя он увидел свою рукопись.

Матерый профессионал в сфере книжного бизнеса, сделал страдающее лицо:

— Мой дорогой Сим, вы меня удивляете. Поверьте, я знаю, что говорю — издатели всегда знают, что говорят — ваша идея дурна. Вы идете против всех правил, и я вам сейчас это докажу. Во–первых, ваш преступник не вызывает ни малейшего интереса, он не плохой и не хороший — этого–то публика как раз не любит. Во–вторых, ваш следователь заурядная личность; он не обладает особым интеллектом и сидит целыми днями за кружкой пива. Это ужасно банально, как вы хотите это продать?

Сименон лишь усмехнулся и взял со стола папку с рукописью.

— В Париже найдется издатель, умеющий оценить мой роман. — Он держался непринужденно, хотя вовсе не был уверен, что этот опыт с напористым комиссаром полиции оказался удачным

— Ладно, оставьте текст мне. Попробуем опубликовать, посмотрим, что выйдет, — смилостивился Фейяр и, сам того не сознавая, дал «зеленый свет» целой эпохе в истории детективного жанра. Вышло то, чего никто не ожидал — роман раскупили мгновенно и Фейяр решил выпустить целую серию с участием полюбившегося публике комиссара.

В течении двух последующих лет романы о Мегрэ выходили каждый месяц. Когда шеренга книжек в глянцевой обложке выстроилась на книжной полке, Сименон, наконец, решил освободиться от детективного жанра, что бы заняться настоящей литературой. Вернувшись в Париж, он заявил Фейяру:

— Я обожрался всем этим. Хочу проститься с Мегрэ. Я чувствую себя способным написать настоящий роман без трупов и полицейских.

Фейяр, отличавшийся прекрасными манерами, схватился за голову и затопал ногами. Сименон впервые увидел его в бешенстве.

— Не смейте! Не смейте говорить мне глупости! Успех вскружил вам голову, и вы вообразили, что снова добьетесь его, если станете писать не детективы, а психологические романы. Вспомните о Конан Дойле — он не мог больше слышать о Шерлоке Холмсе, а ведь остальные его романы были чуть ли не катастрофой. Вас ждет именно такое будущее.

— Возможно.

— Сименон, давайте проведем простые подсчеты. Если, конечно, деньги вас интересуют и вы не получили наследство от американского дядюшки–миллионера?

— Меня интересуют деньги. Но еще больше — настоящая литература. А не скороспелые поделки.

— Приведу простой аргумент: за каждого нового «Мегрэ» вы будете получать вдвое больше, чем за пять–шесть «умных» романов.

— Но эти романы — мое главное дело.

— К сожалению, настоящая литература всегда плохо расходится. Кого интересуют тяготы и страдания маленьких людей, описанных с занудной дотошностью? То, что вы называете «психологизмом» совершенно не волнует читателя.

— Тогда назовите занудами Золя, Толстого или Достоевского!

— А вы попробуйте продать Толстого или Достоевского! Прогорите, дорогой друг. Пойдем на компромисс: вы крайне продуктивный автор и сможете совмещать оба направления… ну как бы — удовлетворять жену и успевать сходить «налево». У некоторых это отлично получается, — Файяр, наслышанный о похождениях Сименона, игриво подмигнул.

— Попробую. — Нехотя согласился Сименон. — Но серьезную литературу я не оставлю.

Он продолжил работать в двух направлениях: «подхалтуривал» с Мегрэ и писал настоящие романы, изданные Фейяром: «Дом на канале», «Люди в доме напротив», «Красный осел», «Семейство Питар». К сожалению, как и предсказал Файяр, несмотря на глубинный психологизм и все приметы «настоящей литературы», они не пользовались особым интересом читателей.

К 1931 году вышла серия романов о Мегрэ. Сименон писал по роману за месяц и по рассказу еженедельно, считая свой труд «поденщиной». Он и сам не понимал, как далеки столь легко дававшиеся ему истории про комиссара полиции, от литературных поделок. Расследуемые Мегрэ «дела» непохожи одно на другое, для всех книг о нем характерна атмосфера тайны, напряженности. Психологическая проницательность сочетается с динамикой сюжета, а богатство деталей с экономичным использованием повествовательных средств. С бальзаковской наблюдательностью описаны деградировавшие носители благородных имен, снобы из числа буржуа, экстравагантные мошенники. А «простого человека», доведенного до крайности, автор неизменно окутывает искренним теплом и сочувствием.

Судьбе таких людей Сименон посвящает многие из книг серии «Мегрэ»: «Мсье ла Сури», «Человек, живущий вне закона», «Мегрэ и бродяга».

В связи с выросшим банковским счетом на «припаркованном» возле Нотр Дама «Остготе» состоялся грандиозный банкет — «антропометрический бал», прошумевший на весь Париж. Приглашено было четыреста гостей, однако праздновавших оказалось не менее тысячи, виски лилось рекой. В воображении обывателей этот «бал» перерос в невероятную оргию, и пресса с горечью писала о молодом авторе, который «ради внимания публики готов на руках обойти парк Тюильри».

4

Вернувшись во Францию, Сименон некоторое время продолжал жить на «Остготе» — в своем плавучем доме. Найдя спокойный уголок на побережье, он стал на якорь на лоне природы между двумя деревнями. Женщины занимались хозяйством, а он, то в каюте, то на палубе, печатал один за другим романы о Мегрэ.

— Ну что, Сименон, вы хорошо поработали и можете сделать прорыв к известности. — Сказал ему издатель Фейяр. Вам двадцать восемь и пора заявить о себе. Я имею ввиду акцию в Довиле.

— Но в ней участвуют только знаменитости или авторы бестселлеров.

— У нас будет иной вариант: «до» — вы мало кому известный автор 200 развлекательных романчиков, написанных, зачастую, под псевдонимами. «После» — знаменитость и автор десятков бестселлеров о комиссаре Мегрэ.

На самом модным курортом тех лет — в Довиле, к моменту проведения книжной ярмарки собиралось изысканное общество. Там приземлялись на аэропланах богатые англичане. Туда на мощных автомобилях приезжали люди со всех концов Европы. В гостиницах не хватало мест, сдавались даже подсобные помещения. Светские встречи происходили в «Баре Солнца». А на сходнях в двух шагах от него, находился книжный магазин, где каждый год пятнадцатого августа проходила презентация прогремевшего литератора. Писатель, стоя перед магазином за столом из некрашеного дерева, подписывал толпе желающих экземпляры своих книг. Герои акции, одеты в светлые элегантные костюмы, раздаривали улыбки и старались произвести приятное впечатление. Элегантного костюма у Сименона не было. Зато был друг — художник авангардист, сшивший ему блузу желто–канареечного цвета с почти неразличимыми голубыми полосками. А вместо брюк некое одеяние, которое пока еще носили только под названием «пляжная пижама»

С одиннадцати утра, под ярким солнцем, Сименон подписывал читателям романы о Мегрэ. Автографы он давал впервые и писал все, что приходило в голову. Собственно, от безумца в такой одежде и не ждали ничего вразумительного. Но романы о Мегрэ, как оказалось, читали. Один господин из ближайшего поместья подал ему на подпись восемь книг в роскошных переплетах, заказанных им для любимых изданий, украшавших кабинет. Все два часа Сименон пыхтел трубкой, вынимая ее изо рта только для того, что бы набить снова. На публику Довиля это произвело впечатление, и газеты вовсю перемывали подробности поведения экстравагантного автора. Фейяр оказался прав: после акции в Довиле Сименон стал знаменитостью.

Путешествие на «Остготе» продолжалось. Руки в мозолях, одежда пропахла мазутом, на Тижи и Буль, одетых в брюки, испуганно косится население прибрежных городков. А Олаф вдоволь наедается рыбешками, бросаемыми ему с рыболовецких шхун. Расставив могучие ноги, он стоит на палубе, одним взмахом головы ловит селедку и заглатывает ее под хохот рыбаков.

Однажды утром, написав очередную главу, Сим стоял на мостике «Остгота», раскуривая трубку и ощущая себя настоящим капитаном. Судно было пришвартовано у набережной, зеркально–тихое море играло солнечными зайчиками. Тишину раннего утра нарушали лишь крики чаек и отдаленная брань торговок зеленью, толкающих к рынку нагруженные овощами тележки.

Яростный грохот обрушился внезапно — из–за угла узкого переулка вырвался на бешенной скорости гоночный «бугатти» и, взвизгнув тормозами, остановился у самого трапа «Остгота». Из автомобиля выскочил молодой мужчина ангельской наружности и бросился к стоящему на мостике капитану.

Спустившись на палубу, Сим увидел несказанной доброты лицо с сияющими радостью голубыми глазами. Мужчина рванулся к нему, расцеловал в обе щеки, и воскликнул:

— Сименон! Наконец–то! Я — Жан Ренуар. У меня страшной важности дело. Вы никому еще не продали права на экранизацию «Ночи на перекрестке»?

— Н-нет…

Сименон не верил своим глазам — это был сын знаменитого художника Ренуара, ставший известным кинорежиссером. Сименон, любивший фильмы Жана, только сейчас понял, что прославившийся режиссер вряд ли была старше его. На «Остготе» помещения, способного послужить гостиной, не было. Они пошли в знакомый Сименону бар–бисто с окрашенными в красный цвет стенами. Там за бутылкой вина выяснилось, что Жан намерен немедленно приступить к экранизации романа о Мегрэ «Ночь на перекрестке».

— Это будет первый фильм о вашем комиссаре! Не сомневайтесь, Сименон, мы прогремим. А комиссара сыграет мой старший брат Поль — он замечательный актер.

— Я никому еще не уступал права на экранизацию по той простой причине, что никто и не просил. — Жорж засмеялся. — Но вы — самый лучший!

— И я буду первым!

Они проговорили два часа, обсуждая все на свете, и выяснили, что созданы для закадычной дружбы.

В 1938 году Сименон опубликовал двенадцать романов, выпуская по одному в месяц. Остановиться он не мог — просто не умел жить иначе. Персонажи, рождавшиеся в его воображении, были подобны демонам, рвавшимся наружу. «Я никогда не мог ответить на вопрос, что вынуждает меня писать. Я задавал его себе уже с шестнадцати лет, когда писал первые рассказики, а мать спрашивала: «почему ты не пойдешь погулять, вместо того, что бы часами марать бумагу?»

Но 1935 по 1949 Сименоном было написано лишь девять книг о Мегрэ. Остальной массив составляла «настоящая литература» — многочисленные романы, где речь шла о людях, мучимых разочарованием, преследуемых маниями, томящихся одиночеством. Это были серьезные прозаические произведения, относящиеся к особому типу социально–психологического романа. Автор подробно исследовал внутреннее состояние человека, оказавшегося в безвыходном положении и резко враждебной среде. В «Человеке, который смотрел, как проходят поезда» процветающий бизнесмен перестав контролировать свои поступки, убивал двух женщин и начинал верить в то, что убийство — его единственная страсть. Повесть «Кошка» дотошно воссоздавала жестокую вражду двух стариков. Сочувствие, жалость, возмущение ломающими людей социальными обстоятельствами открыли в Сименоне публициста, требовавшего права голоса. Но читатели ждали Мегрэ. В конце концов, писатель пришел к выводу, что именно на эти романы надо делать ставку.

Период наибольшей плодовитости выпадает на «этап больших путешествий» на больших суднах. В течении многих лет чета Сименонов объезжала свет, направляясь от севера к югу от экватора до Лапландии. Они поочередно побывали на пяти континентах, таская за собой старенькую грохочущую машинку.

«Путешествия вокруг света — это, скорей, путешествие не в пространстве, а во времени.

Я отметил, что, скажем, на Ближнем Востоке, где в то время еще скрывались племена кочевников и караваны верблюдов, попадаешь в библейскую эпоху, а в некоторых районах Африки, на Борнео, на островах Фиджи имеются каннибалы, каковыми были в древности и наши предки»

Испытывал ли он неудобства в этих далеко не комфортабельных путешествиях? Не надоело ли скитаться человеку, обремененному не только супругой, но и «литературной повинностью»? Отнюдь. Сименон обладал удивительной особенностью приспосабливаться к обстоятельствам. Повсюду — в хижине из пальмовых листьев, в яранге северного оленевода, в глинобитном шалаше крестьянина и на вилле гостеприимного богача он чувствовали себя как дома. Никакие колебания климата или настроения не мешали ему пустить в галоп свою печатную машинку. Никакой надзор супруги не удерживали от стремления познать всех женщин мира. Ведь расовые проблемы для Сименона никогда не существовали.

В Панаме, на Таити, в Австралии — он пишет в привычном ритме и, таинственным образом изобретает пути к эротическим наслаждениям. Тем более, что верная Буль все это время ждала «Маленького господина» в Париже..

«Чего мы искали? Не экзотику, а людей. Гнались за настоящей жизнью, что бы узнавать ее. — Скажет он в преклонные годы. — Впрочем, я продолжаю путешествовать, но так и не утолил свою жажду».

Он был смел, вынослив, полон энергии. У него была отличная память, аналитический склад ума и зоркий глаз. Жизнь манила, но казалась пресной без труда, к которому он был «призван».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЛАДКОЕ БРЕМЯ СЛАВЫ

1

Когда Сименон, наконец, надумал вновь обосноваться в Париже, книжные полки ломились от детективов с Мегрэ, а сам он занесен в книгу «Весь Париж», в которой имели честь быть отмеченными лишь знаменитости.

В Париже чета Сименонов вновь соединились с Буль.

Здесь знаменитого писателя ждала совершенно иная жизнь — деньги, слава, разгоревшиеся в кругу преуспевающих художников.

«У меня была огромная квартира на авеню Ричард Уэллс напротив Булонского леса. Новый дом, заселяли, в основном, деятели кино. У подъездов стояли похожие на яхты «испано–сюизы» и сверкающие спортивные автомобили.

Я водил открытую, как того требовала мода, спортивную машину бледно–зеленого цвета фирмы «крайслер», доставленную прямо из Америки и вызывавшую всеобщее любопытство. Часто ездил на ипподром, а конец дня просиживал на террасе ресторана «Фуке», где проводили время завсегдатаи, одни с моноклями, другие — в визитках и жемчужно–серых цилиндрах.

Я одевался у знаменитого английского портного, за шляпами отправлялся в Лондон, за галстуками в Милан. В игорных домах Довиля, Туке, Ла Боль, Канн я играл довольно по крупному. Но как–то их хозяин — знаменитый Андре, отвел меня от столика с рулеткой и указал на огромные люстры освещавшие зал.

— Поймите, Сименон, если бы у игроков был шанс выиграть, эти люстры, висящие здесь уже пол века, давно были бы проданы с торгов.

Пять раз в неделю, повязав белый галстук, я ходил с компанией артистов и аферистов по премьерам и банкетам, засиживался до утра в ночных ресторанах. У меня был собственный столик в «Фуке» и «У Максима», меня приглашали стать членом бесчисленных клубов гастрономов. Я был знаком с банкирами, владельцами газет, продюсерами, с мошенниками высокого полета. Я устраивал у себя банкеты и стал частью этого общества. Но если надо было почерпнуть вдохновение, углублялся в многолюдные и оживленные районы Пюто или Бийанкура, где в бистро за стойками из настоящего цинка чокался с рабочими завода Рено. И при этом писал роман за романом, не ведома когда и в каком состоянии».

Он занимался гольфом, плавал на байдарке, играл в волейбол, исходил Средиземное море на шхуне. В каждом порту вместе с моряками бросал вызов местной команде игроков в шары.

Он во многом преуспел, автор бешено популярного «Мегрэ». Только одного пока не удавалось сделать: получить согласия Тижи на рождение ребенка.

Тижи оказалась домашней женой. Она не рвалась в свет, довольствуясь приемами в собственной квартире, выходами в гости, на выставки, в театр. Жорж обладал достаточной свободой, добившись того, что даже под утро, явившегося на бровях мужа, Тижи не спрашивала: «где ты был?» Она знала, что ровно в шесть утра услышит из кабинета стук его машинки.

И все же, парижский образ жизни мужа, его увлекающаяся натура, настораживали ее. Опасения завести ребенка имели основание: в те времена еще не было модным оставаться матерью–одиночкой.

2

Сименон, как правило, не планировал заранее перемены в своей жизни. Острое желание бросить все и начать заново возникало неожиданно, и требовало немедленного утоления.

Как–то утром в середине лета 1937 года владелец апартаментов на авеню Ричард Уэллс сказал жене:

— Я хочу работать в домике среди сада, вдали от городов, туристов и совсем близко от моря.

В августе они покинули Париж на своей открытой машине, возложив на Буль заботу о квартире. Он запомнил это утро — мягкий воздух, легкое подрагивание листвы в Булонском лесу, в смотровом зеркале промелькнули стоящие в ряд перед его домом «испано–суизы», «роллсы», «паккарды».

— Ты грустишь? — заметила Тижи прощальный взгляд круто развернувшего автомобиль мужа.

— Я думаю о том, что мы уже никогда сюда не вернемся.

У Сименона были деньги, а значит, теперь он мог выбирать все, что ему по душе. Душа тянула в деревню.

Поиски нужного дома заняли два месяца. Это должен был быть домик у моря достаточно живописный, просторный, стоящий в отдалении от людных мест и туристических троп. К тому ж, имевший нечто совершенно особенное. То есть — Сименон ждал любви с первого взгляда.

Наконец, это произошло. Старая дворянская усадьба неподалеку от Ла — Рошели, с башенкой и винтовой каменной лестницей словно околдовала их. Впоследствии, когда дом был приобретен, и началась реконструкция, в нем открывались все новые и новые сюрпризы. Постройка, относившаяся к эпохе средневековья, служила, скорее всего, монастырем. Строители освободили от последующих наслоений просторные залы с арками, нишами и каминами. Сохранив дыхание веков, Сименон оснастил новое жилище всеми благами цивилизации — отоплением, ванными, телефоном, гаражом.

Огромная усадьба с прудами, прекрасным садом давала простор фантазии. Садовник и кузнец занялись садом. Были выкованы изящные арки для виноградника и вьющихся роз. Разбит цветник, огород, выстроены теплицы. Это место Сименон предполагал сделать своим родовым гнездом, пристанищем многих поколений — «домом любимой бабушки».

Супруги обожали животных. Появилась конюшня со скакунов и целый зоопарк вывезенных из разных стран животных. В пруду плавали пол тысячи уток, в зоосаде проживали куры, кролики, белые индюки, самый большой индюк получил прозвище Мегрэ. Приобретенные на Мальте пары экзотических птиц, были запущены в огромный вольер. В роще развели фазанов, из Анкары привезли трех волчат, двое из которых погибли. Но третий вырос в крупного самца и на поводке сопровождал в прогулках хозяев. Для любимой рысистой лошади Сименон купил двуколку и лихо ездил на ней на рынок в Ла — Рошель.

Окрестные леса манили, возбудив интерес к охоте. Сим приобрел хорошее ружье, необходимую экипировку высшего класса и в сопровождении местного жителя, выходил на охоту. Однажды, ему удалось подстрелить косулю. Он бросился к добыче, ломая кусты и увидел содрогающееся от боли животное. Молоденькая косуля жалобно стонала и из ее прекрасных, молящих глаз, текли настоящие слезы. Под нежным животом, простреленным пулей, растекалась на яркой траве невероятно алая кровь. То, что испытал в эти минуты Сименон, можно сравнить с ошеломляющим ужасом, который парализовал невольных убийц в его романах. Выйдя из оцепенения, он добил животное выстрелом в голову и убежал, не видя дороги. С охотой навсегда было покончено.

Знаменательна и другая история, смысл которой Сименон поймет много лет спустя. Он был юным репортером отдела происшествий в Льеже — не сентиментальным, бравирующим своей смелостью, атеизмом и пренебрежением к смерти. Его удивило количество рогов, украшавших стены гостиной одного любителя охоты, к которому он случайно попал. Крупный делец, завзятый охотник с гордостью показывал свои трофеи и называл точное количество убитых животных. Из шкурок лисиц его жена сделала одеяло, из бобровых — коврик. Много лет спустя, навещая близкого человека в психиатрической больнице, Сименон заметил тихо старика, свернувшегося на своей кровати.

— Кто это? Мне кажется, я знаком с ним. — Спросил он медсестру.

— Господин N из Льежа. Бедняга потерял всю свою семью. Но знаете, о ком он плачет каждую ночь? О каких–то лисах, енотах…Увы, безнадежен.

Итак, Сименоны активно заняты хозяйством. В усадьбе работают строители, садовники, крестьяне чистят пруды, вскапывают огород. Сим, Тижи и Буль трудятся, не разгибая спин. Так много сделано, но еще больше хочется сделать на этом великолепном куске земли, ставшей собственностью.

Сименон гордился устроенным им хранилищем для фруктов. Специальные ящики на стеллажах в кладовой пронумерованы в соответствии с реестром, в котором были указаны сорта деревьев. А осенью он собственноручно завернет на грушевом дереве каждый плод в пакет, что бы его не поклевали птицы.

Размах обустройства жилья «маленьким Симом» поражает. Как и во все «игры», в устройство «родового гнезда» он играет всерьез — на широкую ногу и без проволочек осуществляя свои фантазии.

Когда дом и угодья были приведены в идеальный порядок, Тижи сказала:

— Теперь я очень хочу родить ребенка.

В тот же день он был зачат. Беременность Тижи и приближающиеся роды стали основной заботой Сименона. Он выбрал лучших врачей, самую уютную клинику в Брюссельском лесопарке. Он волновался по всякому поводу, добился разрешения ночевать в палате жены, считал минуты между схватками. Известие о рождении сына привело его в несказанную радость.

Марк, родившийся 18 апреля 1938 года, был самым красивым и любимый ребенком на свете. На его крещение в Париже прибыла родня Тижи, крестными стали друзья Сименона. За «лягушоночком» нежно ухаживала Буль. Малыш и в самом деле полон очарования — голубоглазый блондин с милой мордашкой и густыми вьющимися волосами. Отец проводил с сыном все свободное время, фиксировал каждое движение, каждый звук и все больше убеждался, что дети — его подлинное призвание в этой жизни.

3

В идиллический мир «бабушкиного дома» вмешалась война. Летом 1939 года Сименон наслаждался жизнью в своем имении вместе с женой и родившимся в апреле первенцем. По возрасту Сименон не подлежал призыву в армию. Но в качестве вольнонаемного он берется руководить эвакуацией бельгийских беженцев по железной дороге и морем.

Его уход из дома был похож на уход на фронт. Жорж встал рано, надел бриджи, сшитые раньше у лучшего портного, бежевую рубашку и бежевый пиджак — все это могло как–то сойти за свободную армейскую форму. Не хватало только пилотки. Яркое солнце заливало сад. В раме из вьющихся роз стояла Тижи в своей неизменной серой робе с малышом на руках. Он нежно поцеловал сын:

— До свидания, Тижи.

— До свидания, Жорж, — только и сказала она.

Такси уже ждало. Пронзила мысль: война есть война. Кто знает, может, видел он свою семью последний раз.

Сименон не имел привычки грустить по оставленному месту, к этому приучили его путешествия. Только в это радостное утро уходить из дома было невыносимо тоскливо…

Поток беженцев прекратился, когда немцы были рядом. Сименона отпустили домой. Здесь уже были слышны разрывы снарядов, осколки врезались в ставни, стало ясно, что задерживаться в доме нельзя.

Семья скрылась в лесу вместе с другими жителями ближайших поселков. Однажды Сименон споткнулся, упал и почувствовал сильную боль в груди. Когда угроза нападения немцев миновала, и они вернулись домой, Жорж решил сделать рентген, ведь в груди что–то отчаянно кололо при каждом вздохе.

Врач долго осматривал его с озабоченным видом. Потом начал подробно расспрашивать, записывая что–то. Узнав, что отец пациента умер в сорок четыре года от грудной жабы, помрачнел.

— У меня что–то с ребрами? — понял Сименон, — Я так и думал, что сломал ребро!

— Все гораздо серьезней, — тяжко вздохнул врач. — У вас серьезная болезнь сердца. Вы курите?

— Да.

— Вы пьете? Вы много работаете?

— Да. Да, да!

— Ни курить, не притрагиваться к спиртному вам больше не придется. — Доктор посмотрел с сожалением на больного. — Писать вам тоже нельзя. И никаких сексуальных отношений.

— Я… Я так плох? — растерялся Жорж, получив безаппеляционный приговор.

— У вас сердце старика. Два года жизни, при условии, что будете исполнять все предписания. — Огласил приговор врач и крикнул вслед вылетевшему из кабинета мужчине:

— Да! Ходить старайтесь медленно!

Сименон ощущал себя, как под наркозом — приговор врача звучал, словно сквозь вату и весь он был легкий, бестелесный, не чувствовавший ни рук, ни ног, ни боли в груди. Зашел в бистро и вместо привычного бокала белого вина попросил минералку. Смотрел на прозрачный стакан с невыразимой тоской. Минералка! Это и есть конец.

Он чувствовал себя смертельно больным стариком — счетчик тикал, приближая печальный конец. Но вытерпел «диету» не долго — разозлился, послал к чертям все врачебные предписания и стал наслаждаться каждым часом на полную катушку. Написал семь романов, встречался с женщинами, подолгу возился с сыном, наблюдая за ним и вспоминая свое детство. Как благостны дни прощанья! Как любил Сим своих близких, каждую травинку, каждый восход солнца, свое чудесное, словно вместившее весь мир, гнездышко…

Как ни ждали Сименоны, что война минует их, настал день, когда немцы оккупировали побережье и заняли их дом. Бросив хозяйство, семья спешно уехала в Бельгию. Остановились в Фонтене и вскоре приобрели большую виллу на побережье. Огород, коровы, конюшня, осел, пони для Марка, утки, куры, бараны. Устроились основательно, словно немцы прекратили войну и не грозились войти в Бельгию, а сам Сименон не доживает последний, отведенный ему врачом, срок.

Местный доктор, посмотрев снимки, посоветовал Сименону обратиться к лучшему рентгенологу в Париже.

Нет проблем! Известность Сименона позволяла ему рассчитывать на услугу любого первоклассного специалиста.

Осмотрев пациента, знаменитый доктор с полной серьезностью произнес:

— Вы попали в руки дурака.

Сименон молчал, потеряв в эти мгновения способность ясно мыслить. А рентгенолог держал паузу. Наконец спросил:

— Надеюсь, трубка у вас в кармане?

— Да, — краснея, признался больной.

— Набейте ее и закурите. — Распорядился доктор. Глаза у него были веселые и доброжелательные.

— У вас есть друзья в Париже?

— Да.

— Возвращайтесь к ним и устройте шикарный ужин в лучшем ресторане. Закажите доброго старого вина.

— А как же «сердце старика»?

— Забудьте обо всем.

Это был веселый пир — вместо собственных поминок Сим праздновал второе рождение.

4

Война приближалась. Семье Сименонов приходилось еще несколько раз сниматься с места, уходя от немцев. Они жили в крестьянских фермах, отелях, замках и осели в деревушке Сен — Месмен в Верхней Вандее.

Здесь снова обзавелись хозяйством, садовником, конюшней. Жорж вставал в пять, что бы подоить коров и позавтракать жирным супом или бифштексом, как это делали фермеры. Он даже посылал друзьям в Париж сливочное масло из своего хозяйства. И продолжал активно писать — так прошли счастливые два года.

Но как не далеки были от деревенской жизни отзвуки политических баталий, фронт грохотал все ближе. Немцы заняли Голландию. Было ясно, что идиллию спрятавшегося от бурь уголка, сохранить не удастся.

Надо было уезжать, но куда?

Размышляя об этом, Сименон отдыхал после обеда в маленьком флигеле и ждал Буль. Ровно в три она приходила будить Маленького хозяина с огромной чашкой горячего кофе, которую называла «ночным горшком». Целых двадцать лет они поддерживали самые тесные эмоциональные и сексуальные отношения, которые все еще оставались тайной для Тижи.

Это неведение ревнивой женщины кажется невероятным. Ведь Сименон изменял ей регулярно, иногда по нескольку раз на день с Буль и многими другими женщинами. Он любил Тижи, но порывы страсти к жене стали редкими.

И вот тайное стало явным. Чашка кофе, принесенная Буль дымилась на столе, а оба они — Буль и ее Маленький господин находились в жарких, вполне откровенных объятиях. Дверь, которую они не имели обыкновения запирать, распахнулась — на пороге стояла прямая и суровая Тижи, одетая как всегда в бежевую спецовку. Никакой сцены. Мгновение она смотрела на изменников округлившимися глазами. Потом четко сказала мужу прокурорским голосом:

— Когда оденешься, спустись в сад поговорить со мной.

Сим вышел к жене, виновато опустил глаза. Тижи успела осмыслить ситуацию:

— Ты доставишь мне удовольствие, если немедленно выкинешь эту девку за дверь.

— «Эту девку»! — Дрожащими от возмущения губами повторил Жорж. — Она не уйдет! Ни за что!

— Если она останется, уйду я. — В голосе Тижи звучал металл.

— Милая, прости меня, но ты должна была понять…Это не распущенность, это физиологическая потребность…Мне необходимо менять женщин.

— Хорошо, что ты, наконец, признался в этом! Выходит, мои подозрения были не напрасны…И все эти девки… — Тижи стала перечислять женские имена, муж только согласно кивал годовой. Он исповедался во всех изменах, не упустив и того, что был близок с лучшими подругами жены.

— Я всегда сохранял определенную свободу, пусть обманом. Теперь я возвращаю тебе твою свободу. Мне надоело врать и выкручиваться.

Они нашли приемлемую формулу совместной жизни: Тижи, прервав с Жоржем супружеские отношения, отныне не посягала на его свободу. Но развода не будет — семья останется прежней.

Официально Сименоны остались супругами, а на самом деле, друзьями.

Вскоре немцы ворвались и в эти глухие места. Пылали сожженные деревни. Сен — Месмен исчез, словно разобрали декорации, и этот кусок жизни Сименона навсегда остался в прошлом.

Они оправились в Париж. Поселились в самом шикарном отеле «Кларидж». В холле встретили Жана Габена в обществе Марден Дитрих, по–хозяйски державшей его за рукав. Объятия, поцелуи — ведь Габен сыграл Мегрэ в экранизации одного из романов Жоржа.

Немедленно подали документы на визу в США. В Америке уже были переведены более тридцати романов Сименона, и можно было не тревожиться о материальном положении семьи. Тижи категорически не хотела брать Буль с собой. В конце–концов, Жорж уступил, пообещав, однако Буль, что при первой возможности вызовет ее в Америку.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. АМЕРИКА. ДЕНИЗ

1

Прибыв в Нью — Йорк, семья расположилась в огромных апартаментах на двадцать пятом этаже роскошного отеля, в который Сименону удалось попасть благодаря его вездесущим высокопоставленным поклонникам.

Еще на борту судна знаменитого детективиста осаждали репортеры, в Нью — Йорке его уже ждали. О прибытии знаменитости сообщили по радио и в отель нагрянули журналисты, фотографы. Пресс–конференции происходили в гостиничном холле.

Все хотели знать планы писателя, его отношение к эмиграции и войне.

— Вы никогда не занимались политикой. Почему вы не рассмотрели вариант работать при фашистах?

— Я занимался человеком. Идеология, разделяющая людей, как колбасные изделия на ценные сорта и малоценные, для меня неприемлема.

— Вы — коренной европеец — были вынуждены покинуть насиженное место и сменить континент. Это очень тяжело. Не отразиться ли такие перемены на вашем писательском труде?

— Я всегда любил путешествовать, побывал с женой на всех континентах. И везде писал. Даже два последних года бегства от фашистской оккупации, с волнениями и сплошной переменой мест не повлияли на ритм моей работы.

— Многие знаменитости, эмигрировавшие из Франции, буквально льют слезы по Парижу. Вы уже начали скучать?

— Я предпочитаю вести деревенский образ жизни. Париж — место отдыха, развлечений, встречи с друзьями. Но, поверьте, домик на морском побережье, куда более подходящее место для писательской работы. В отличие от многих испуганных и ностальгирующих эмигрантов, попавших из Европы в Америку, я испытываю радость и удовлетворение, словно вернулся домой. Мало того, я и не думаю о возвращении, а намереваюсь прочно обосноваться здесь.

— Вы планируете поселиться в провинции?

— Пока, я думаю, нам рано «покорять» Америку. Сыну шесть лет, знание английского у меня и жены весьма приблизительное. Поэтому мы решили осесть в Канаде, в Монреале или его пригородах и начать с освоения языка.

— И тогда вы сможете писать по–английски?

— Полагаю, об этом рано говорить. Пока я намерен заключить новые контракты в Америке и Канаде и пользоваться переводами. В Канаде, надеюсь, найдется много людей, читающих по–французски.

Сименону 42 года, он в расцвете сил, живописно падают на лоб волны густых волос, умные глаза смотрят сквозь дым трубки на журналистов, ловящих каждое его слово. «А ты, сим, и впрямь знаменитость! «

В Нью — Йорке Сименон заключил новые контракты, встречался со старыми парижскими знакомыми из богемы, стонавшими по Франции, а через 10 дней семья отправились в Монреаль, где снова остановилась в отличном отеле, а Сименону предстояли новые интервью и встречи.

— Чего вы хотели бы получить от Канады? Возможно, новое вдохновение? — спросил его один из журналистов.

— Мое вдохновение всегда при мне и не зависит от географии. От Канады я хочу получить машину и секретаршу.

— Машина — это сейчас большая проблема. Все заводы работают на военные поставки. Даже за старые тачки просят колоссальные деньги. А вот с секретаршей будет намного проще — вы останетесь довольны! — улыбнулся журналист.

Если бы знал Сименон, чем обернется это случайно брошенное обещание нового знакомого.

Машина он достал легко — для великого создателя Мегрэ проблем не существовало и в Канаде. Секретаршу решил выбрать самостоятельно. Дал объявление в газету и получил 180 писем. Всех претенденток принял, побеседовал и не выбрал ни одной, поскольку имел вполне определенные требования, касавшиеся не только профессиональных, но личных качеств.

Жорж пребывал в отличном настроении — здесь он, наконец, устроит жизнь по своему вкусу — найдет время и для общения с семьей, и для личных развлечений. Сименон решил снять или купить виллу в пригороде Монреаля, чтобы ездить оттуда в Нью — Йорк «по делам», то есть — иметь достаточно свободного от семейной опеки времени. Ведь необходимость прятаться от жены отпала, хотя она и не оставляла его. Тижи не воспользовалась своей свободой, решив остаться мадам Сименон и посвятить себя сыну. Она намеревалась сохранить с Жоржем добрые дружеские отношения, чтобы не случилось в его личной жизни. За исключением нового брака.

В сорока километрах от Монреаля Сименоны присмотрели подходящее жилье. Хутор Сент — Маргерит, расположенный вокруг замерзшего озера, под охраной заснеженного ельника был похож на рождественскую картинку. Домики из толстых бревен, засыпанные снегом перелески, поля — настоящая зимняя сказка! Кроме того — вилла из серого камня, расположенная отдельно от дома, очень подходила для кабинета Сименона и обиталища его будущей секретарши.

Сименон заключает новые, выгодные договора на издание своих книг на французском языке, находит для шестилетнего Марка и жены гувернантку с хорошим английским. Милая женщина, в прошлом школьная учительница, к тому же играла на гитаре и пела чувствительные песенки.

Впереди зима и местные морозы могут превышать 20 градусов, а значит, надо запастись лыжами и теплой одеждой. С наслаждением Сименон включается в новую игру — готовит семью к зимним холодам.

Наконец, семья обеспечена всем необходимым и Сименон может заняться личными делами. Он уезжает в Нью — Йорк, чтобы заключить договора с издателями. Здесь он быстро убеждается, что ситуация с красивыми сговорчивыми женщинами ничуть не хуже, чем в Париже и заводит роман с длинноногой рыжей красавицей манекенщицей.

Секретаршу ему обещает найти некий издатель–горбун. Горбун знает весьма подходящую опытную и образованную особу, но она задерживается в Филадельфии. Сименон ужинает с рыжей красавицей в итальянском ресторанчике, отмечая успешное завершение борьбы за гонорары — контракты на издание книг выглядят внушительно.

Глядя в зеленые глаза новой пассии, на ее молочной белизны кожу и слушая нежный голос с приятным акцентом, Сименон думает о том, что эта молодая женщина хорошо смотрелась бы рядом с ним в роли жены и, наверняка, понравилась бы Марку. После ужина пара танцует в полумраке почти пустого зала, потом она идет к нему в отель на чашку кофе. Но Сименона предупредили, что американку нельзя тащить в постель в первый же вечер. И дело ограничиваются поцелуями. Он решает пойти в наступление через 3–4 дня. Она, похоже, отпираться не будет. Обволакивает его страстным взглядом, напевно растягивая нежное Д–жерд–ж…

2

Утром Сименона разбудил звонок из Монреаля — приехавшая в Нью — Йорк из Филадельфии претендентка на должность секретарши и готова с ним встретится.

Сим неохотно назначает встречу в ресторане «Брюссель» на 78‑й Ист — Стрит, в котором всегда обедал приезжая в Нью — Йорк. Ему совершенно не хочется встречаться с дамой из Филадельфии, это мешает его планам на сближения с рыжеволосой манекенщицей. Ну, хотя бы можно будет с удовольствием пообедать. Хозяин ресторана — итальянец — сумел привлечь изысканную клиентуру разнообразными блюдами европейской кухни. Сим обожал специальное бельгийское блюдо — угри под зеленью, где зеленью, в данном случае, служила дикая крапива.

Сименон навестил больного приятеля и неохотно заторопился: посещение ресторана было совершенно не к стати. К тому же, не удалось поймать такси, пришлось идти пешком, а он сильно опаздывал к назначенному времени. Весь взмыленный и раздраженный он вошел в холл ресторана.

Симпатичная гардеробщица лукаво сообщила:

— Мистер Сименон, за вашим столиком ждет красивая дама.

«Красивая» — сейчас это его совершенно не волновало, ведь предстояло свидание с желанной красавицей, возможно, будущей женой.

За столиком сидела маленькая женщина в синем костюме с белым жабо. На черных стриженых волосах косо сидела белая шляпка. Да, действительно, довольно красивая, но совершенно не в его вкусе — мала, черна, расфуфырена не в меру.

— Я жду вас уже полчаса. — Недовольно сказала женщина, подавая ему руку. — Я к этому не привыкла. Если бы у меня была мелочь, а не чеки, я давно бы ушла. А поскольку я выпила два коктейли, и мне нечем было расплатиться, пришлось ждать вас.

— Вам нужно разменять очень крупный чек?

— На 200 долларов, это моя месячная зарплата в консульстве.

Сочинитель детективов усмехнулся — он насквозь видел людей, тем более, лукавящих женщин. Двести долларов в те дни считались очень крупной суммой, но Сим знал, что без всяких проблем здесь могли бы разменять купюру. Однако дама не ушла, а предпочла подождать его, найдя, как ей казалось, подходящий предлог.

Она уловила легкую насмешку в его взгляде и поторопилась объяснить:

— Ах, не смотрите вы так! Считаете, то у меня слишком короткая юбка и узкий жакет. Это лишь от того, что в военное время лимитирована покупка тканей. — Брюнетка одернула юбку. — Впрочем, я не уверена, что стану вашей секретаршей. В половине четвертого в отеле «Астория» у меня встреча с директором канадского филиала «Жидкий воздух». Ему нужна секретарша. Ваше имя мне известно. Меня зовут — Дениз Уимэ. Миссис Уимэ — она протянула руку для поцелуя. Встав, он выполнил ненавистный обряд рукоцелования.

Обед с вином и коньяком прошел почти молча. Сименон наслаждается любимыми угрями и ему было совершенно безразлично, станет ли эта женщина его секретаршей или устроиться в этот идиотский «Жидкий воздух».

Когда они вышли из ресторана, взглянув на часы, она сказала:

— У меня еще есть время до встречи. Можно немного прогуляться в Центральном парке.

Осенний день блистал во всей красе — солнце на красно–золотой листве, на розовом гравии дорожек и зеркальной глади пруда. Они долго смотрели на утку с выводком утят выпрашивающих кусочки хлеба.

— Вы любите животных? — спросила она.

— Очень.

— Я тоже.

— Я родилась в Квебеке, затем жила в Оттаве. В английском и французском у меня равные возможности.

— Не заметил ни малейшего акцента ни в том, ни в другом языке.

— У меня много способностей, — она взглянула мельком как–то странно. Или так показалось, оттого, что ее белая шляпка едва доходила ему до подбородка, а взгляд снизу кажется лукавым?

Совсем не его тип, к тому же сильно накрашена, и туфли на очень высоких каблуках. Брюнетка с рыжеватым отливом и карими глазами, постоянно менявшими выражение.

Расставаясь, она протянула ему руку, и в подведенных глазах промелькнуло нечто трагическое, хотя накрашенные губы улыбались.

— От результата моего собеседования будет зависеть, смогу ли я принять ваше предложение. Ждите меня до половины пятого. Если я не приду к вам в отель, значит, приняла приглашение в «Жидкий воздух».

Она ушла на встречу, а Сименон вернулся в отель и заказал бутылку Сент — Эмильона — бордосского вина, которое она хвалила за обедом. «На случай, если дама вернется», решил он и никак не мог понять, почему с таким нетерпением поминутно смотрит на часы. Пытался думать о манекенщице, обладавшей довольно пышными формами, столь привлекавшими Сименона. Мода на худышек еще не настала, а пышная грудь и округлые бедра считались главными признаками женственности. Символами соблазна считались pine–up girls, которые на протяжении сороковых успешно поднимали боевой дух американских солдат. Распевая незатейливые любовные песенки и выставляя на всеобщее обозрение свои внушительные прелести, pine–up перестали быть армейской экзотикой, превратившись в своего рода знак времени. Пикантные журнальные версии Клары Боу, Бетти Грейбл или Мэй Уэст красовались на лобовом стекле грузовиков, на обратной стороне крышек потертых армейских чемоданов, висели над изголовьем видавших виды кроватей. Pine–up часто бывали чуть коротконоги, толстоваты и вовсе не так изысканы, как холеные парижские дивы. Но любили их именно такими. Идеал Сименона совпадал с требованием времени, его притягивали простые, смешливые пышечки. Странно, как его занесло в брак с костлявой, мрачноватой интеллектуалкой Тижи? Впрочем, Марк так мил и хорош, что жалеть не о чем.

3

Ожидая в номере мисс Дениз Уимэ, Сименон пытался отвлечься, но все время возвращался мыслями к новой знакомой: она сказала, что если договорится с фирмой, то в отель не вернется. Так ждать ее или нет? Неопределенность начинала его бесить.

Он снова смотрел на часы и злился на себя: — Какого черта! Она заставляет меня терять время!

На пять минут позже назначенного времени портье сообщил, что к Сименону пришла девушка.

— Пропустите.

— Ну и как? — спросил он мисс Уимэ с неожиданным волнением, удивляясь вибрации собственного голоса.

— Все решил зеленый свет… — Она смотрела как–то неопределенно и говорила загадками, то ли шутя, то ли имея ввиду предначертание судьбы.

— Зеленый свет?

— Выйдя из «Астории», я пошла вверх по Парк — Авеню. — Присев, она закурила. — Загадала про себя, что приду к вам, если на всем пути будет попадаться лишь зеленый свет. А если нет… приму любое другое предложение.

Опытный детективист тут же сообразил, что светофоры в Нью — Йорке переключаются автоматически через равные промежутки времени. А значит, при равномерной ходьбе, пешеход попадает непременно на один и тот же свет. «Зеленый коридор» к нему устроила вовсе не высшие силы. Он не высказал свое соображение вслух.

— Это чудо! — воскликнула она. — Всю дорогу горели зеленые светофоры! За меня решила судьба.

Все, что произошло дальше, Сименон помнил в деталях до конца своих дней и много раз перебирал в памяти, стараясь понять, что же произошло с ним тогда? Вероятно, все начиналось как обычная связь, всегда волновавшая Сименона в начале знакомства. Игрок шел по финишной прямой к цели, все сильнее воспламеняясь.

При свете настольной лампы, они распили бутылку «Сент — Эмильона», сверля друг друга взглядами в накалявшейся атмосфере. Маленькая худышка не выдерживала никакого сравнения с рыжеволосой тициановской красавицей, с которой у него уже было на следующий день назначено свидание. Теперь он знал, что отменит его.

— Прогуляемся? — она встала и надела свою шляпку.

Выйдя из отеля, они медленно дошли до Рокфеллеровского центра и направились к Таймс — Сквер. Она купила у уличного торговца галстук восточной расцветки.

— Это в честь нашего знакомства. Восток — нечто пряное и жаркое.

— И совершенно загадочное.

Стемнело, она взяла его под руку, и Сименон вздрогнул, удивившись — откуда этот юношеский трепет? В первом баре, куда они зашли, она заказала шотландский виски со льдом, с несколькими вишенками и долькой апельсина. Второй бар с фотографиями Черчилля и Эйзенхауэра на стене, они пьют еще что–то крепкое…

Ужинали в маленьком ресторанчике при дрожащем свете свечей, стоявших на каждом столике и под звуки фортепиано, игравшего блюзы.

Она тихо пропела «Kiss me once

And kiss me twice…»

……….

Its been a long long time…

«Поцелуй меня разок,

Поцелуй меня другой…

…..

Это было давным–давно»

У нее был низкий хрипловатый голос, как у певиц ночных ресторанов и баров.

Сименона пробрала дрожь: он, повидавший множество самых разных женщин, впервые — именно впервые (что он с удивлением и даже испугом осознал) почувствовал лихорадку, которую называют страстью. Он отказывался в это верить — ведь никогда до сих пор не влюблялся с первого взгляда, да и не предполагал, что такое может случиться с ним.

Кроме того, считал, что сама любовь, как явление — не слишком долгостойкий «фрукт».

«Любовь, или чувство, которое за нее принимают, с течением времени прокисает, портится все сильней, и, наконец, окончательно прогоркнув, превращается в ненависть».

Это умозаключение он сделает позже. Сейчас же случилось то, что случается с молниеносной влюбленностью: прежние ориентиры и устойчивые принципы были потеряны. Он попал в ураганный циклон страсти с полностью отключенными «приборами навигации»

Дениз тихо мурлыкала: Kiss me once

And kiss me twice…

И смотрела на него глазами, вбирающими всю печаль мира. Эти переменчивые, странные глаза… Ничего не умея объяснить себе, Сим почувствовал, что вся его жизнь пошла кругом. Впрочем, они были изрядно пьяны.

После ужина вышли в свежесть ночи и шли, держа друг друга за руку.

— Не пойти ли нам потанцевать?

Он соглашался на все:

— Я отвезу вас в одно из «Café- Society», но не знаю, какое выбрать. В одном собираются знаменитости и артисты Бродвея, в другом публика пестрая, богема, моргиналы…

— Хочу именно туда! — Она тесно прижалась к нему и рассмеялась с пронзившей его чувственной хрипотцой.

Сим обладал феноменальной памятью, но что–то в конце жизни ему придется откапывать в кладезях жизненного багажа. Этот же вечер впечатался в его память с мельчайшими подробностями.

Он запомнил, как перед снесенным домом, в высоком кресле на тротуаре восседала какая–то полная женщина, освещенным двумя лампами, и ей делал завивку парикмахер, объяснявший в рупор зевакам, что эта прическа — самая практичная и сексуальная.

— Всем дамам, которые желают сделать новую прическу не придется долго ждать — каждая получит свое! — Обещал пронырливый малый.

— А вы? Вы хотите получить свое? — пошутил Сим, сжимая ее локоть.

Она рассмеялась грудным смехом, от которого его бросило в дрожь.

В полумраке накуренного кафе, они танцевали тесно, слишком тесно прижавшись. Она, наверняка, почувствовала его желание и именно в этот момент спросила:

— Кажется, вы довольно известный французский романист?

— Пока написал всего шестьдесят романов.

— Полагаю, что один из них я читала. Мельком пробежала в поезде. Вообще, я читаю лишь английские книги.

— И кого из авторов предпочитаете?

— Генри Джемса… в основном.

Больше никаких познаний в сфере мировой литературы — ни русской, ни американской, ни французской она не проявила.

— Почему вас не переводят на английский?

— Меня переводят уже более десяти лет. Переведены тридцать романов.

— Конечно, в душе я француженка, хоть и воспитывалась в Оттаве. Все мои предки по материнской линии были французами.

— А семья отца?

— В 1850 году мой дед был одним из самых знаменитых премьер–министром Оттавы. А дядя… — Она говорила и говорила, упоминая своих родственников, добившихся высокого общественного положения.

Он почти не слушал, задавал вопросы машинально и лишь тупо смотрел на нее, ощущая всем телом ее присутствие рядом.

Ее волосы, щекотавшие его подбородок, пахли горько. Худая и гибкая, она все теснее прижималась к нему. И чем больше пили они виски, тем теснее становились объятия.

Музыкант — красивый негр, игравший блюзы, сделал паузу. Вдруг просияв улыбкой, она оставила Сима:

— Подождите меня! — и направилась к негру. Они сели за столик, мисс Уимэ что–то писала в блокноте, музыкант охотно говорил, иногда срывался к фоно и наигрывал обрывки мелодий.

Она вернула обратно, явно довольная, что на нее смотрела вся публика.

— Это твой знакомый? (Сим не помнил, в какой момент они перешли на «ты»)

— Это очень известный пианист. Я слышала несколько его пластинок. Мой отец в прошлом был журналистом и музыкальным критиком. Вот я и выдала себя за журналистку и сделала вид, что беру у него интервью.

— Ты записывала, что он говорил?

— Разумеется, нет! Только дела вид. Это так интересно — играть роли!

Он положил руку на ее колено, посетители из благовоспитанных буржуа, стали коситься на разнузданную пару, демонстративно оборачиваться и осуждающе шипеть — в те времена в Америке были весьма пуританские нравы. Жорж и Дениз вели себя вызывающе, они шокировали, и это еще больше подогревало желание. На сувенирной стойке он купил ей деревянную утку с выводком утят, в память о прогулке в сквере.

— Я должна была уехать сегодня вечером, но на поезд давно опоздала, а в гостиницу уже не устроишься. — Вид у Дениз был виноватый и, в то же время, насмешливо–манящий.

— В моем номере хватит места для двоих.

— Нам придется пройти почти пятьдесят кварталов.

— Может, взять такси? — предложил он, сгорая от нетерпения.

— Я обожаю ходить пешком!

— Это и мое любимое занятие. Каждый новый город я непременно вначале обтопаю ногами. Но, надо же перекусить?

— Вон из той забегаловки пахнет яичницей с салом! — она показала на какой–то сарай. Там, в самом деле подавали яичницу, горячие сосиски и хот–доги. Она заказала себе хот–дог, который ела на ходу с видом простоватой школьницы.

— Обожаю есть на улице хот–доги и мороженое.

Она не переставала болтала без умолку, лицо ее постоянно менялось — то она преображалась в наивную девочку с распахнутыми глазами, то в надменную буржуазку с поджатыми губами. Сименон не мог оторвать от нее взгляд. Они часто останавливались, что бы поцеловаться.

— Ты не будешь возражать, если я сниму туфли? Ноги натерты, а нужно пройти еще десять кварталов.

Сбросив туфли, она пошла по асфальту в чулках.

— Моя мать из очень богатой семьи. В пятнадцать лет у меня была верховая лошадь, дед владел в Монреале целой улицей. Но потом он разорился, пропадая в игорных домах, и оставил моему отцу лишь один большой загородный дом… — Она снова пустилась в рассказы о родственниках, сделавших блестящую карьеру, о своей любви к музыке, о том, что воспитывалась в женском монастыре…

А его терзало безумное желание, и он прерывал ее болтовню поцелуями.

— Я мечтала стать актрисой, но играла лишь в любительском театре. В восемнадцать лет я основала в Оттаве клуб девушек, мы ставили спектакли и устраивали балы!

Он проглатывал все то, что до сего момента терпеть не мог. Ему нравились полные блондинки, женщина, манившая его, была худая и смуглая. Ему нравились простые люди, претила буржуазность, амбициозность, все эти пошлые «балы для барышень» — и вот он получил все сразу. Но не ретировался, а прилип к ней, как загипнотизированный.

— Когда началась война, я поступила в Красный Крест, и работала в госпитале. Мой отец стал главным переводчиком в Парламенте в ранге министра. Англичане просили меня возглавить отдел в консульстве в Филадельфии. Там я и служу. Но…это так скучно.

— Разумеется, обязанности моей секретарши будут куда разнообразнее… — пообещал он, но Дениз сделала вид, что не расслышала.

4

В отеле же ночной порте сделал вид, что не заметил пришедшую с Сименоном даму, ибо правила проживания были очень строги. В номере Жоржа стояли две кроватями. Осмотревшись, она попросила:

— Обещай мне, что ничего не будет. У тебя найдется лишняя пижама?

— Хмм… — Несколько опешил он, не понимая, означают ли ее слова провокацию, призыв к немедленным действиям или же, и впрямь, эта женщина не так уж доступна. Но пижаму выдал.

Она зашла в ванную и возвратилась в его пижаме, слишком большой для нее.

— Ты мне обещаешь? Мне нечего бояться? — взмолилась она, словно была девственницей.

Он бросился в свою постель и отвернулся к стенке.

«Мы, каждый в своей кровати, несколько минут лежали молча.

— Ты спишь?

— Нет.

— Ты не находишь, что мы идиоты?

— Может быть. Но ты же обещал…

— Ты могла бы освободить меня от моего обещания….

Она не отвечала, но откинула одеяло и не стала возражать, когда я снял с нее мою пижаму. Обнаженной, она выглядела гораздо хуже. У нее была грудь совсем юной девушки, а живот перечеркивал широкий шрам ярко- красного цвета.

Я набросился на нее, и она, едва я в нее вошел, застонала, дрожа всем телом. Стон перешел в крик, который, наверное, был слышен в соседнем номере. Наконец, когда ее сотрясла судорога, глаза у нее закатились, и я был почти испуган тем, что вижу одни ее белки.

Я знал многих женщин, но не встречал ни одной, которая так испытывала оргазм. Через мгновение я подумал, настоящий ли это оргазм и, как показало дальнейшее, не ошибся. Мне пришлось ждать более полугода, пока она стала переживать оргазм по–настоящему.

— В двадцать один год я была девственница. Я сама попросила одного друга, который работал в посольстве Франции, переспать со мной. Я пришла к нему в отель и потребовала, чтобы он научил меня всему тому, что мне хотелось знать. До сих пор я вижу, как он расстилает на простыни махровое полотенце…

— Вот оно что! — Нет, ее признание не охладило мой пыл, и мы снова занялись любовью раз, потом второй, и опять она закатывала глаза, кричала, дрожала, не обнаруживая ни малейшего внутреннего признака оргазма. Ее друг из посольства оказался жалким учителем. Другие ее любовники тоже. Ибо у нее были и другие, числом двадцать семь, ибо она мне их перечислила, как бы из вызова. Нет, не «как бы». Просто из вызова».

Неоднократно в воспоминаниях и интервью Сименон объясняет свою тягу к женщинам творческой потребностью изучить характер, повадки, особенности слабого пола. Однако фантастическое количество сексуальных связей не научило его разбираться в женщинах. Удивительный «тонкач» в социальных, нравственных, психологических аспектах, Сименон выглядит младенцем во всей долгой и печальной истории с Дениз. С первого же раза он решает: — закатывание глаз — возможный блеф, имитация сексуального наслаждения. Но не подумал о том, что ни одна женщина, какой бы страстной она ни хотела казаться, не позволит сознательно уродовать себя в момент близости с мужчиной. Лицо с белками, вместо глаз выглядит пугающе и отталкивающе — этого она не знать не могла. Но, скорее всего, не могла и контролировать себя в момент наивысшего наслаждения. Реакция на оргазм у Дениз менялась в зависимости от количества выпитого и ее психологического состояния, далеко не уравновешенного — именно это покажет весь дальнейший опыт ее совместной жизни с Сименоном. И как бы ошеломляюще не росло количество его сексуальных партнерш, не совершенствовался опыт, Дениз постоянно ставила его в тупик, оставаясь загадкой. Вероятно, таково ослепляющее действие сокрушительной, оглушающей и оглупляющей страсти. А Сименон испытывал к Дениз Уимэ именно это чувство.

… — Потом у меня было еще двадцать семь любовников, — сообщила она с гордостью.

Жорж на секунду вспыхнул. Но ревность подогрела возбуждение и они снова и снова занимались любовью. Она кричала и закатывала глаза, всем своим поведением демонстрируя высшую степень наслаждения.

И вдруг сразила его известием:

— Вчера, когда я приехала в Нью — Йорк, у меня была мысль о самоубийстве. Она давно меня преследует. — Женщина разрыдалась: — Я неудачница, мужчинам нужна только для утехи. Много красивых слов, а на деле…Все они рано или поздно исчезали… Я перевязала ленточкой пачку писем, купила красивую шкатулку, что бы сохранить хотя бы слова. Не смейся…

Он не смеялся, ему казалось, что он начинает что–то понимать: эта несчастная слишком часто ошибалась, принимая обычные приемы светских соблазнителей за чистую монету. А ее, наивную глупышку, так тянуло к романтике, к возвышенным отношениям! Как же далеко он был тогда от разгадки — разгадки обольстившей его женщины.

— А еще я заказала шикарный портрет у знаменитого фотографа и решила, что оставлю после себя только это. Пусть мои племянницы думают, что их тетя была прекрасной дамой… А не старой никому не нужной девой… — она заливалась слезами и Сим, изнывая от жалости, провел пальцем по шраму на животе. Он не понимал, что в ее поведении было подлинным, а где она разыгрывала комедию. Но шрам бы настоящим. А сострадание — подлинное, а не показное, всегда было украшением его жесткого, прямолинейного характера.

— Это была серьезная операция?

— Мне удалили яичник. Теперь я, вероятно, еще останусь бездетной. Меня заразил офицер французского корабля… Обожаю офицеров! — она смеялось, обливаясь слезами…

— Думаю, ты никогда не покончишь с собой.

— Ты намерен мне помешать?

Жорж целовал мокрое от слез лицо, повторяя:

— Да. Да!

Его чувства в полном смятении, глубина страданий этой женщины потрясла жалостливого писателя. Он — «адвокатом отверженных», всегда старался оправдать своих, запутавшихся в виражах судьбы, героев. И сейчас всей душей разделял несчастья маленькой, наивной и беззащитной женщины.

Они еще долго сидели рядом, держась за руки в знак союза, заключенного слабой женщиной и сильным мужчиной. А тень злого рока уже витала над соединившейся для многих бед парой.

Утром она с аппетитом позавтракала в номере, и совсем не была похожа на близкую к самоубийству женщину.

— Ты не дал бы мне денег на билет до Филадельфии?

Он протянул ей 200 долларов и спросил:

— Скоро ли я тебя увижу?

— Не знаю. Может быть, в ближайший уик–энд, может быть, никогда. Я должна подумать. Позвони мне вечерком домой. Правда, я обычно бываю на вечеринках. — Она надела перед зеркалом свою белую шляпку, и послала воздушный поцелуй.

Он слушал, как удаляется по коридору стук ее каблучков, сливавшийся со стуком его сжавшегося от разлуки сердца. Возможно, они никогда больше не встретятся! Она сказала — «не знаю» — так легко и просто, словно он ничего не значил для нее — всего лишь очередной эпизод. И ничего не случилось этой ночью — ни взрыва сокрушительной страсти, ни печальных признаний, ни заключенного с Сименоном «союза о поддержке».

На переговорах с издателем Сименон рассеянно подписал договор. К счастью, ему помогал адвокат, присутствовавший на заключении контракта по американским законам. Это был один из самых выгодных договоров в карьере Сима.

Сын спросил по телефону:

— Ты скоро приедешь, Дэд?

— Не знаю.

Он думал лишь об одном — как можно скорее увидеться с Дениз. Ничто не подсказывало ему, что их встреча была самым роковым событием в его пестрой судьбе. Выяснится это не скоро. Он не скоро поймет, как был наивен. Знаток женщин, блестящий сочинитель интриг, психолог Сименон. Ему предстояло испытать многое, воспылав страстью к маленькой, лживой брюнетке, которую он станет нежно называть Ди.

5

В тот же вечер он сел в ночной поезд и вернулся в Сент — Маргерит. Сын повис на его шее — волнующая нежность оттеснила любовные переживания.

— Ты выглядишь усталым, — заметила Тижи.

— Так и есть, — он поспешил уединиться в своем домике.

В новом кабинете, в комнате, теплой от пылающего камина, он разобрал накопившуюся почту и открыл печатную машинку. Но мысли витали далеко — никогда еще ни одной из женщин не удавалось помешать ему работать.

Вечером он шутливым тоном сообщил Тижи:

— Кажется, на этот раз я по–настоящему влюблен.

— Поздравляю. — Тижи усмехнулась краешком рта. — Удивительный дар — каждую связь принимать за великую любовь! И при этом заявлять, что в любовь ты не веришь.

Да, он чувствовал себя влюбленным мальчишкой, а она не звонила! Неужели, приняла другое предложение и уже забыла о нем? Он страдал, не подходя к печатной машинке. Лишь через пару дней, не выдержав неизвестности, сам позвонил ей.

— Алло, кто это?

— Сименон…

— Кто?! А…Да, да, вспомнила. Вам повезло, что я дома. Только что вымыла голову и собираюсь на вечеринку.

— Вы свободны в уик–энд? — Они снова перешли на «вы».

— Не знаю… постараюсь. — Голос Дениз звучал холодно, но от ее глубокого контральто Сима словно ударило током.

— Спой мне: Kiss me once And kiss me twice…

Эта песенка уже стала их собственной мелодией, наполненной воспоминаниями. Он попросил спеть ее и ждал, как пароля, открывающего вход в их короткое, но такое бурное прошлое.

Она пропела пару фразу. Слушая их, Сим ликовал: — Не забыла! Значит, все было на самом деле, а не привиделось в пьяненькой дреме. Он дрожал от возбуждения, не переставая удивляться тому, что с ним происходит.

— Ты хоть немножко любишь меня? — вымаливал он признание.

— Не знаю пока… — В трубке жужжал фен, она торопилась на вечеринку.

— Я буду встречать тебя на вокзале в субботу, — не сдавался Сим.

Пауза, жужжанье фена и, наконец, усталое: — Хорошо, я приеду с 11 часовым.

На огромном, бестолковом вокзале, полном людей и шума, Сим метался и паниковал от нетерпения и сомнений — приедет ли? Он был одержимый лишь одной мыслью: только бы она появилась! Совсем измученный, он увидел в толпе маленькую фигурку в синем костюме и рванулся навстречу. Сжал ее в объятиях, покрывая поцелуями

— С ума сошел! В Америке так не принято! — Дениз оттолкнула его и с независимым видом пошла к остановке такси.

Она привезла шляпную коробку и, когда они вошли в отель, не дала нести ее груму.

— Что там у тебя? — удивился Сим тяжести коробки.

— Говорят, в отелях, особенно таких серьезных, как этот, очень строгие правила. Если бы я несла свой «набор для случки», они бы, наверняка, меня не пустили.

— Что? Что несла? Я не понял. — Оторопел Жорж.

— «Набор для случки» — маленький чемоданчик, который женщины обычно берут с собой, если едут на уикэнд с мужчиной.

— И у тебя он есть?

— Как у всех! — она смеялась над его смущением и смотрела вызывающе. — Я встала совсем рано. — Объявила, входя в номер, где уже ждали заказанные заранее Жоржем вино и фрукты.

Устало рухнула в кресло:

— Вчера на парти в загородном доме банкира гуляли почти до утра. Были политики, бизнесмены, очень красивые женщины. Я немного заскучала и пошла к бассейну. Безумно люблю плавать! Темная вода, вокруг зелень, цветы. Купальник я, конечно, прихватила. Но тут никого не было, и я разделась догола. Резвилась, ныряла, прыгала в полном самозабвении и вдруг со всех углов бассейна вспыхнули прожектора. Стало светло, как днем и я увидела, что вокруг стоят гости и глазеют на меня!

— Пикантное происшествие… — Выдавил Сим, сдерживая желание дать ей пощечину.

— Они поняли, что выйти я не могу и, смеясь, разошлись. Тебе хотелось бы другого? Я вижу, вижу — у тебя злые глаза! Ты собственник. Ухватить добычу и держать в клетке — вот ваш принцип. Ты такой же, как все! И всем надо одно и тоже. — Она была готова разрыдаться.

— Как все? Все эти двадцать семь прохвостов, что бросили тебя? Составь мне поименный список. Я хочу знать тех, с кем ты спала.

Жорж получил пощечину и ответил. Раз. Второй. Третий. Они дрались, переходя к страстным объятиям.

Потом он поймет, что Дениз нарочно провоцировала его грубость, чтобы подстегнуть накал эмоций. На свиданиях они много пили — в основном, виски, хотя прежде Жорж предпочитал вино. Но Дениз нуждалась в изрядной дозе спиртного, поддерживающего возбуждение. Она давала ему пощечина, перечисляла любовников, упоминала подробности своих связей — делала все, что бы привести его в ярость.

— Пойми, я все знаю о мужчинах! И ты такой же, как и все, как все они!

Сименон был убежден, что любит ее отчаянно, до самозабвения. Она была совершенно непредсказуема, но он впал в зависимость, как впадают в зависимость от наркотика.

«Я очень хотел сделать ее счастливой, изгнав у нее из головы все то, чего она стыдилась, все то, чего она боялась, избавить ее от приступов гордыни и от слез…»

Он многого хотел и полагался на себя — свой опыт, свое умение добиваться цели.

А что хотела она? Этого понять было не возможно. Вопрос занозой впился в его мозг, не давая покоя.

6

Последний уик–энд перед Рождеством. Нью — Йорк в праздничной лихорадке — из всех репродукторов вырываются развеселые песенки Санта — Клауса, повсюду рождественские огни и елки: сверкающие базары, распродажи, балы и лотереи. Жорж ненавидит эту мишурную суету, он в смятении — Дениз не смогла приехать на Рождество. Она собирается идти на прием к послу в Филадельфии, а потом навестить мать и родных.

— Когда ты приедешь в Сент — Маргерит? — кричал он в телефонную трубку.

— Я еще не решила. Вероятно, в январе, если мать и брат меня не задержат дома.

— Приедешь и останешься у меня?

Она не ответила.

От неопределенности он сходил с ума. Злой и несчастный, вызвал проститутку. Но не получил никакого удовольствия, несмотря на ее соблазнительное тело и веселый нрав. Происходило невероятное — он не чувствовал себя мужчиной!

— Она тебя покинула? — спросила опытная жрица любви. — Так всегда бывает, когда мужчину бросают.

Он похолодел от одной только мысли о том, что Дениз могла бросить его. Что он был в ее жизни лишь проходным эпизодом — одним, среди многих.

Рождественский ужин в Сент — Маргерит превратился в пытку. Милый семейный круг, подарки, шампанское. Жорж старался не испортить праздник, но все время срывался.

— Ты стал такой раздражительный — взрываешься, словно порох, по каждому пустяку! — Тижи собрала с ковра разбитую тарелку. — И как мальчишка бегаешь к телефону.

— Мне должны позвонить по делу.

— Какие дела в Рождество? — Тижи посмотрела на него с сочувствием и насмешкой. — Грустишь о своей великой любви?

В полночь зазвонил телефон. Жорж вырвал трубку из рук подошедшей к телефону Тижи.

— Кто это? Не молчите же! Алло!

Послышался хрипловатый голос:

Kiss me once And kiss me twice… — и щелчок — Дениз повесила трубку.

Он замер, не выпуская трубку, в которой только что был ее бесценный голос. Он почувствовал, что готов расплакаться при всех.

— Она еще и поет! — усмехнулась Тижи.

Морозное солнечное утро. Первые январские дни. Засыпанные снегом ели, крыша виллы, поля и озеро — весь мир вокруг празднично и радостно сверкает на ярком солнце.

Спальня Жоржа и его ванная комната в общем доме располагались в мезонине, опоясанном террасой.

Рано утром он ушел в свой кабинет, а в полдень вернулся в дом, чтобы что–нибудь выпить перед обедом. Нервы натянуты и настроение поганое — он проклинал себя за то, что впал в зависимость от этой странной женщины, и который раз давал себе слово поскорее забыть ее.

В комнату вбежал радостный Марк:

— Она внизу! Я пригласил ее в гостиную. Это твоя новая секретарша?

Жорж сбежал вниз и остолбенел: Дениз стояла посреди гостиной в свободном манто из дикой кошки, в меховой шапочке. Она сияла от радости.

— Ты удивлен?

Заметив Марка, спохватилась:

— Ваш сын настоящий джентльмен. Он принял меня и даже пододвинул вот это огромное кресло.

Она была спокойна, весела, с морозным румянцем и золотыми искорками в глазах. Жоржу не терпелось обнять ее, но вместо этого пришлось изображать светскую учтивость: помочь снять шубу, расположиться в кресле. Он вовсе не хотел, чтобы Тижи догадалась, кем для него является эта женщина. Что она и есть та самая «великая влюбленностью», от которой он сходил с ума в последнее время. Для Тижи и Марка Дениз должна была оставаться всего лишь новой секретаршей. Он позвал Тижи и представил дам друг другу. Последовал семейный обед с непринужденной беседой.

Сим радовался, как ребенок: Дениз была спокойной, естественной и он готов был поклясться, что именно сейчас она подлинная — без всякой наигранности, фальши. Впереди виделась вполне идиллическая, без надрыва и диких страстей, жизнь.

Наконец, он привел Ди в свое уединенное бунгало, где в камине уютно трещали поленья, и жадно набросился на нее. Не раздеваясь, они предались любви. Их любовное объятье было короткими. Она не кричала и не закатывала глаза — она была настоящей!

— Ты приехала! Ты — вся тут! — он ощупывал ее, целовал простое черное платье, делавшее Дениз похожей на пансионерку.

— Твоя жена, наверно, догадалась. — Дениз поспешно встала, одергивая платье.

— Не думаю. Как тебе наш кабинет?

Из окна было видно озеро, заснеженный лес, дорога к засыпанной снегом деревушке — настоящая Рождественская открытка.

— Наш? Мне все тут нравится. Твой сын такой красивый.

Мельком взглянув на пейзаж за окном, Дениз торопливо восстанавливала макияж.

— Зачем ты красишься? Вся эта замазка скрывает подлинное лицо и делает всех женщин похожими друг на друга.

— Без макияжа я совсем страшненькая. Бледная и блеклая.

— Без краски ты настоящая. Ты выполнишь мою просьбу? Пожалуйста, ради меня, выкинь всю эту ерунду. Я хочу видеть твое подлинное лицо.

— Уверяю, милый, ты сам испугаешься и попросишь меня приукраситься.

— Никогда. И еще, прошу тебя, не стригись больше. Пожалуйста! У женщины волосы должны быть длинные и роскошные.

Прошла неделя, а они все еще скрывали свою любовную связь.

Они совершали долгие лыжные прогулки, хотя мороз доходил до двадцати градусов.

— Ты не прочь заняться любовью прямо в снегу? — Дениз сияла от своей идеи. — Это забавно.

— Ты уже пробовала? — тут же напрягся ставший страшным ревнивцем Жорж.

— Нет. — Засмеялась она. — Ты напрасно подозреваешь меня во всех грехах.

Он теперь верил всему, что говорила Ди. Она почти отказалась от макияжа и была похожа на бледненькую девочку — правдивую, старательную гимназистку.

Шубка защищала Ди от снега, кругом не было ни души, и они с полным удовольствием рухнули в сугроб.

К вечеру у Жоржа поднялась температура, стало ясно, что он серьезно простужен. Как всегда, Тижи была готова ухаживать за больным и днем и ночью.

— Не надо, дорогая. Мы уже не супружеская пара, мы не спим вместе. Уход за больным — интимное дело.

— Ты хочешь, чтобы я вызвала сиделку?

— Нет. Ухаживать за мной будет Дениз.

Только теперь Тижи все поняла. Что чувствовала эта молчаливая, сдержанная женщина? Конечно, обиду. Она и сама не знала, как сложится дальше ее «семейная жизнь». То надеялась, что Жорж «перебесится», и с возрастом захочет восстановить нормальную семью, ведь он так любил сына. То с ужасом ждала, что другая женщина войдет в дом и станет заводить здесь свои порядки. Похоже, эта кроха не так безобидна, она еще покажет себя. Но ведь Сим не выносит никакого давления, пройдет какое–то время и он постарается освободиться от надоевшей обузы. Ведь эта «певунья» явно ни в его вкусе.

С этого момента любовники стали жить в одной комнате.

7

Едва выздоровев, Сим принялся за работу и написал «Мегрэ в Нью — Йорке» так, словно всю жизнь прожил в этом городе. Карты, всевозможные справочники, пособия для туристов и телефонные книги, в которых он находил фамилии и имена для персонажей сделали его «коренным Нью — Йоркцем», знающем о городе больше, чем его жители. Об это взахлеб твердили критики.

Дениз рвалась выполнять обязанности секретарши, ведь она не простая любовница, а опытный работник со стажем. Жорж должен понять, каким сокровищем он обзавелся.

Он объяснил Ди систему классификации материалов, которая помогала разобраться в куче договоров из разных стран, переписке с издателями, потоками публикаций, в контактах с кино, радио, телевидением.

— Ну вот. Все готово! — Дениз показала на полки с каталожными ящиками и папками. — Такого порядка у тебя еще не было!

— Посмотрим… — ознакомившись с новшествами Дениз, Жорж опешил — все бумаги были разложены в алфавитном порядке! Перепутаны страны, кино, радио, издательства…

— Что это?! — он готов был впасть в ярость, но она простодушно улыбалась, довольная проделанной работой.

— Это же теперь моя епархия!

— Но мне было удобно держать документы в другом порядке. Издательства, радио, кино — все отдельно! Как разобраться в этой свалке?

— Алфавит — лучший гид. Нас так учили, ты увидишь, это значительно удобнее.

.

Тижи решила съездить в Нью — Йорк вместе с гувернанткой. Марку, которому уже исполнилось семь, пришлось спать одному в опустевшей комнате матери. Мальчик испугался, и в первую же ночь пришел звать отца. В одной пижаме он прибежал по снегу в бунгало Жоржа.

— Дэд! Разреши мне остаться тут. Пожалуйста, разреши! Пока мама приедет.

— Но тут нет места для твоей кроватки. Мы с Дениз заняли почти всю комнату.

— Что за проблема! — поднявшись, Дениз обняла мальчика. — Здесь места мало, зато в комнате Тижи его предостаточно. Пойдем туда!

Жолж смутился — то, что им предстояло спать на широкой супружеской кровати Тижи, показалось ему чересчур бестактным. Но Дениз настояла, и они перебрались в спальню Тижи. Рядом стояла кроватка Марка. Мальчика ничуть не удивляло, когда отец занимался любовью с Дениз. Так же, как прежде его не смущала аналогичная ситуация с Буль.

И все же, эпизод выглядит, мягко говоря, странно.

Заниматься сексом, бурно, с воплями и изысками на глазах семилетнего сына — довольно смелая идея для пуританского времени и сорока двухлетнего мужчины, находящегося в здравом рассудке. Нельзя не удивляться слишком вольному отношению к вопросам физиологии и морали такого глубокого исследователя нравов, как Сименон. Не в этой ли первобытной простоте отношения к сексу таился корень его грядущих трагедий?

Однажды в честь северного сияния Дениз решила устроить праздник. Тижи так же была в отъезде, а гувернантка мышкой сидела в своей комнате — она уже знала, что поведение хозяина не отличается сдержанностью.

— Что если мы отпразднуем это восхитительное природное явление с размахом? — предложила Дениз, загадочно сверкая глазами. — У тебя есть здесь фрак?

— Разумеется, есть. Но к чему мне фрак в этой глуши?

— А шампанское?

— Вряд ли.

— Пустяки, мы закажем его в ресторане. Тогда ступай, сделай заказ в ресторан, пусть привезут поскорее. И переодевайся, а я устрою тебе сюрприз.

Пока он заказывал шампанское, облачался в крахмальную сорочку, возился с воротничком и запонками, Дениз готовила сюрприз. Двери отворились, и она явилась в платье моды 1900 годов и сделала реверанс.

Жорж оторопел: Дениз одела платье «Бовари», которое Тижи еще до войны заказала у Жанни Ланвен.

Ди церемонно протянула кавалеру руку, и они спустились в гостиную, освещенную свечами. Шампанское, еще шампанское! В небе за окном переливались бегущие радуги сияния, превращая снежное великолепие в заколдованное царство.

Она включила патефон, тихо зазвучало «Kiss me once And kiss me twice…»

— Поцелуй меня! — Ди прильнула к нему и, не размыкая губ, они начали танцевать. Глубокое декольте волновало его — ведь уже были выпиты три бутылки шампанского. Жорж поднял подол ее платья, но Дениз вырвалась.

— Еще рано. Выпьем за северное сияние! А теперь закрой глаза…И, пожалуйста, не подглядывай.

Она сменила пластинку. Зазвучало страстное «Besa me mucho». Когда Жорж обернулся, Дениз стояла голая на столе и раскачивалась под музыку. Танец с бокалом шампанского длился довольно долго, ее движения становились все более волнующими. Наконец, дрожа всем телом, Дениз села к нему на колени и страстно прижалась…

Был шестой час утра, когда они ушли в свою комнату. Платье «Бовари заняло свое место в шкафу. Тижи не узнает об этом, пока не прочтет книгу воспоминаний Сименона, со спокойной откровенностью, как само собой разумеющееся, описавшего довольно странные отношения со своими женщинами. И эту ночь и многие другие, доставившие ему, очевидно, жгучее наслаждение.

8

Ревность к прошлому Дениз, ее опытности, мучила Жоржа, а ее развращенность возбуждала. Он хотел видеть простенькую, застенчивую девочку без макияжа с наивными деревенскими косами. Но распалялся именно тогда, когда Дениз становилась похожей на шлюху.

Сименон лукавит перед самим собой: он делает все, что бы освободить Дениз от ее прошлого, не желая понимать, что даже косы не изменят порочной сути этой женщины. Той самой страстной необузданности, которая покорила его и держала, словно на привязи. От намеков на ее романы с многочисленными развратниками Жорж сходил с ума.

Однажды он потребовал от Дениз избавиться от связки любовных писем так бережно хранимых в специальном ларце.

— Неси их сюда! Пора уничтожить твое прошлое! — Он подбросил в камин поленья.

— Прочти, и ты поймешь все, — она протянула ему пачку писем, перевязанных голубой ленточкой.

— Но… — Жорж отдернул протянутую руку. — Это не этично.

— Глупости. Ты же не чужой.

Искушение боролось со щепетильностью. В конце–концов он начал читать и остановиться не мог — одно, другое, третье — бурные излияния страсти, воспоминания о блаженных минутах свиданий, признания в любви…

Все связи Дениз, несмотря на романтический флер, были кратковременными. Жорж с ужасом понял из писем, что однажды Дениз даже имитировала беременность, чтобы взять у любовника деньги на аборт.

— Гадость! В камин все! — он машинально вытер руки. — Все это отвратительно, как ты сама не понимаешь! Тебе следовало самой давным–давно уничтожить улики мерзкой жизни!

Она беззвучно плакала, прижимая к груди листки. Жорж читал:

«…Вчера я провел с тобой незабываемую ночь. Ты самая страстная женщина, которую я знаю…»

— В огонь! — вырвав у нее письма, он швырнул их в камин.

Дениз сотрясали рыдания. Но он решил идти до конца, ощущая себя зкзерсистом, изгоняющим дьявола.

— Ты еще говорила о фотографии, которую заказала специально для потомков. Где она?

Дениз протянула ему портрет — молодая, с парикмахерской прической женщина, картинно расположилась в покрытом ковром кресле. Белое атласное платье струилось к ее ногам. Типичная героиня его первых романов «для горничных»

— Ты такой хочешь быть? — взревел Жорж. — Какая пошлость!

— Мне было двадцать лет! Я мечтала о театре. Дома меня звали «Дива».

— Не путай игру с жизнью. Это опасно, милая моя. В огонь!

— Ты злой, Жорж. — кулачками она утирала слезы.

Он швырнул фото в камин и все остальные письма из любовного и семейного архива Дениз, и следил, как пламя сжирало их. Для двадцати пяти лет у нее была слишком богатая биография.

На следующий день он повез Ди к Саксу — в один из самых фишенебельных магазинов Нью — Йорка на Пятой авеню. И лично закупил Дениз новый гардероб — все — от туфель до белья. Сименон знал, что выбирать: только так должна одеваться леди из высшего общества: дорого, консервативно, не броско.

— Свои вещи отдашь горничной. Теперь мы покончили с прошлым. У тебя, моя милая, теперь другая жизнь. Другие вкусы. Другая мораль.

Притихшая, она сидела в такси и было не понятно, что за выражение застыло на бледненьком, не тронутым косметикой, лице. Горевала или торжествовала?

9

«За всю мою жизнь мне никогда не приходила мысль играть роль Пигмалиона при женщине, какой бы она ни была, ибо я слишком уважаю человеческую личность… Еще будучи совсем молодым, я видел так много жизней, оборвавшихся трагически, что спрашивал себя, почему для «починки» человеческих судеб не существует аналога врачей, которые трудятся над излечением наших болезней? В одном из своих «Мегрэ» я написал слова «выпрямитель судеб», наделив моего комиссара тем же смутным устремлением, что и самого себя. Не оно ли в первую мою встречу с Ди породило во мне ту страсть, которую я еще не переживал, и которая меня озадачивала?

Я считал, что Ди чувствует себя слабой, беззащитной без всякой опоры, раздираемой противоречивыми желаниями, и это, наверное, объясняло сменяющие друг друга роли, которые она играла, меняясь каждый час так же, как актриса с одинаковой убедительностью переходит от одной героини к другой. Какой–то страх заставлял ее прятаться под разными масками.

Я не хотел ее изменить. А лишь стремился избавить от фальшивых наслоений подлинную Ди. Прав я был? Или не прав? Во всяком случае, я был искренен, но понятие «выпрямитель судеб» не годилось. Цель была более скромная: я хотел помочь Ди вновь обрести свою подлинную личность, ту личность, которую извратило множество случайных мужчин, чрезмерное количество более или менее безумных вечеринок, обилие выпитого виски»

Сименон путается в «показаниях». Влюбился потому, что хотел помочь ей измениться?

Нет, не хотел ее менять, лишь «вернуть к самой себе». Все эти оправдания довольно беспомощны и не делают роль благородного «выпрямителя судеб» в истории с Дениз более понятной. Когда он говорил об оглушительной страсти, это звучало куда правдивей.

— Милый, я буду звать тебя Джо.

— Джо? Только не это. Или ты специально придумала такое распространенное имя, чтобы не забывать своих прежних любовников?

— Но… Джо — это так нежно…

— И может означать что угодно: Джозеф, Джон, Джеффри…

— Но и «Ди» — тоже может относиться к разным именам.

— Поступай, как знаешь!

Она не отступила и он стал «Джо» на много лет. К счастью так называла его только Дениз.

Сент — Маргерит надоел. Внезапно, как и прочие «стоянки». Потянуло к морю на солнышко! Сменив пару морских курортов, они отправляются на автомобиле до Майями — от снега к кокосовым пальмам.

Осели местечке Сент- Джоне — маленьком морском курорте с пустующими казино. Обосновались солидно, с рассчетом на будущее.

Просторная вилла, уроки плаванья у Марка. Дениз учится водить авто. Сим устроился на веранде с видом на море. От виски он решительно отказался, перейдя на пиво. Но и холодное пиво не спасает от жары. Сидя голый за машинкой, обвязав носовыми платками запястья, чтобы пот не попадал на свежие страницы, он аккуратно исполняет свой писательский долг. Издатели получают от него материалы без каких–либо проволочек. Комиссар Мегрэ уже побывал со своими расследованиями в Канаде и в Америке, следуя за автором. За год вышло 8 новых книг.

В основу сюжетов романов Сименона зачастую лежат факты, свидетелем которых был сам писатель. Не зря Сименон провел много ночей в Центральном управлении парижской полиции перед большим электрическим табло с подробным планом всех районов города. Когда на табло загоралась лампочка, это означало, что полицейская машина отправлена в соответствующий район по вызову. Нередко Сименон выезжал с оперативной бригадой на место происшествия. В феврале 1937 года в газете «Пари–суар» вышла серия очерков «Срочная полицейская помощь, или новые парижские тайны», основанная на реальных событиях уголовной хроники. Главные герои хроник — разорившиеся ремесленники, безработные эмигранты, лишенные крова старики, которые нашли приют в парижских трущобах.

Набирает силу и популярный уже во всем мире комиссар Мегрэ. В названиях первых романов о Мегрэ фамилия комиссара отсутствовала. Начиная со сборника 1938 года «Мегрэ возвращается», которым открылся второй период цикла, фамилия комиссара вписана в заголовки. Фигура Мегрэ занимает в романах все более важное место, поэтому Сименон подробней представляет его читателям. Постепенно он расскажет о главных эпизодах личной жизни и служебной карьеры Мегрэ. В «Деле Сен — Флакр» — о его детстве и юности, в «Записках Мегрэ» — о встрече с будущей мадам Мегрэ и женитьбе на ней, о поступлении в полицию и этапах его работы на набережной Орфер.

Мегрэ, как и Сименон — «штопальщик к судеб», сочувствующий простым людям. Он побеждает в борьбе против настоящих преступников, но терпит поражение в борьбе за оступившихся несчастных, затравленных обществом и его законами «маленьких людей».

Хотя Сименон всячески открещивается от сопоставления его с его героем, создается впечатление, что семейной идиллии Мегрэ с простой, безраздельно преданной ему женщиной, автор все же немного завидует. Он и сам не замечает, как стремится приблизить Дениз к образу мадам Мегрэ.

Съездив в Нью — Йорк по делам, он привез подарок Дениз.

— Что это?! — в недоумении рассматривала она содержимое красивой коробки.

— Косы из натуральных волос! Совершенно твоего цвета! — Он приложил волосы к голове Ди.

— У нас будет карнавал?

— У нас будет очаровательная дама Дениз Уимэ с короной пышных волос.

— Боже, носить на голове эту дрянь? На вечеринках?

— Каждый день. Пока у тебя не отрастут собственные, ты будешь приплетать эти. Можешь не сомневаться, косы куплены в лучшем Салоне красоты Нью — Йорка. Поцелуй же меня.

Дениз выдавила благодарную улыбку.

— Поцелуй будет ночью.

Теперь по желанию Жоржа Дениз каждое утро вплетала чужие косы в свои отросшие волосы. «Она больше не красилась, но морской воздух и загар повлияли благотворно: на щеках появился румянец, губы порозовели» — радовался Сименон.

Наивный Жорж! Дениз научилась использовать косметику в минимальных дозах, но так, что бы приукрасить свою смуглую, зеленоватого оттенка, кожу и живить тонкие бескровные губы.

«Способствовало ли ношение кос и отсутствие косметики изменению ее настроения? — задает себе вопрос Жорж. И отвечает: — Да! Но иногда я не знал, было ли это изменение истинным, или речь шла о какой–то новой роли, великолепно сыгранной Дивой»

Если это была и роль, то в нее входило послушание капризам Жоржа, соблюдение добрых отношений с его друзьями, членами семьи. Такая милая, светская, приятная во всех отношениях женщина. Напряженность, возникшая на первых порах между Тижи и Дениз разрядилась. Они стали общаться, хотя и на «вы», причем, с особой любезностью в присутствии Жоржа. И та и другая ждали, когда Сименон сам примет решение и избавится от неугодной спутницы жизни.

— Твоя подружка становится постоянным членом семьи. На каких основаниях? — решилась Тижи снова задать мучившей ее вопрос. Нельзя сказать, что она была в восторге от постоянного присутствия в доме мало приятной ей женщины. Проницательная Тижи разбиралась в женщинах куда лучше знаменитого писателя. Ее не мучил сонм вопросов относительно загадочной натуры Дениз. «Выйти замуж за состоятельного холостяка — вот цель любой дамочки, тем более, такой не устроенной, как эта канадская шлюшка» — не сомневалась она и запросто «раскусывала» все трюки Дениз. А вот Жорж, похоже, был далек от прозрения. Он лишь бросил в ее сторону уничижительный взгляд.

— Я повторю свой вопрос: долго она еще будет жить у нас? И почему? — повторила Тижи вопрос, вспыхнувшему Жоржу.

— Потому, что мы любим друг друга! — Резко выпалил он. — Марк с Ди в самых лучших отношениях, не понимаю, что еще тебе нужно?

— Завтра появится еще одна, потом еще — ты будешь содержать целый нелегальный гарем? Вернее — притон. — Тижи воинственно вздернула подбородок.

— Уфф… — Жорж набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. — Я буду содержать всех, кого сочту нужным. И хватит об этом. Я уже не раз говорил тебе, что не собираюсь жениться на Дениз. Не собираюсь! — он стукнул кулаком по столу.

— Еще бы! Естественно, не женишься. Ведь я ни за что не дам согласия на развод! Запомни это хорошенько.

10

Маленький городок надоел, хорошо бы рвануть на Майями! К пальмам, вечной весне!

На новом послевоенном, суперсовременном авто — очень длинном, с низкой посадкой и кузовом небесно–синего цвета, они отправляются в дальнюю поездку.

Прошло полтора года, с тех пор, как Сименоны покинули Европу. Но его не тянет обратно. Сименону все здесь нравится, мир так огромен и в нем столько манящих уголков — везде хочется обосноваться! Майями конечно же — не постоянное место. Жорж хочет ехать дальше на запад, подыскивая место для уютного постоянного жилья. Планы путешествия прерывает поездка на Кубу.

Из Майями все четверо летят в Гавану. Отель в центре города. Жара, влажные простыни. Ночью не возможно уснуть от духоты, днем — из–за несмолкающих уличных гуляний — песен, музыки, плясок, перепалок и драк.

Но имеется и приятная деталь, порадовавшая Сименона: на Кубе много публичных домов, среди которых есть и высокого класса — изящные скромные особняки, адреса которых дает хозяин отеля.

Как–то, спасаясь от дневной жары, Жорж и Дениз основательно нагрузились «дайкири» — ледяной смесью рома «баккарди» и сока лайма — маленьких зеленых лимончиков. Взбодрившись, решили посетить один из элитных домов свиданий. В особняке, прячущемся среди экзотического сада, оказалась приятная атмосфера. На террасе изысканно и оживленно, под тихую музыку болтали, потягивая напитки, весьма экзотические пары — в затейливом облачении или вовсе без него. Дениз с восхищением смотрела на высокую голую негритянку с безукоризненным телом.

Они выбирали двух молодых женщин — блондинку и красивую чувственную мулатку. Выпив с ними на террасе, поднялись в номер, где провели около двух часов. Дениз это доставило такое удовольствие, что они посещали дом свиданий еще несколько раз.

Сексуальные экзерсисы дерзкой Эммануэль на двадцать лет опередил один из самых строгих моралистов послевоенных лет. Сименон не лжет в своих романах, их пуританский нрав и нравственный пафос — не маска писателя. Вышло так, что по причинам скорее физиологическим, нежели творческим (как он утверждал) довольно смелый эротизм Сименона не совпадал с моральными нормами его общественного круга. Как и поступки не совпадали с благими намерениями. Вот уже полтора года он бьется за то, что бы превратить развращенную Дениз в скромную, сдержанную леди. Он ревнует ее к прежним связям, заставляет носить накладные косы и борется с косметикой решительней, чем монастырские наставницы. И тут же радуется ее участию в групповом сексе в борделе — не странно ли?

В Гаване происходит тревожный случай с Дениз, заставивший Жоржа насторожиться. Он тщетно искал причины происшедшего, а они были столь очевидны.

Ночью разыгралась буря. Заметив, что Дениз вышла из комнаты в короткой рубашке, он стал за ней следить. Покинув отель, она пересекла пляж, направляясь прямо к воде. Вошла в волны и стала плыть все дальше и дальше. Едва догнав ее, Жорж силой вытащил на берег. Дрожащая, с бессмысленными, расширившимися глазами она смотрела на него и твердила лишь одно:

— Зачем, зачем? Я хочу умереть…Хочу умереть…

Едва оказавшись в постели, несчастная воспылала бурной страстью, напомнив Жоржу первые дни их романа — с криками, закатыванием глаз.

На следующий день Дениз проснулась, как ни в чем не бывало: влюбленный, нежный взгляд и прекрасный аппетит.

А он мучится, задавая себе вопрос: что случилось и не повторится ли приступ снова?

Возможно, вспоминая об этом эпизоде уже в преклонные лета, Сименон лукавит, стараясь замаскировать свою вину. Не мог же он не понимать, как опасно одновременно требовать от психически неуравновешенной женщины монашеской добродетели и развращенности шлюхи? Она старалась быть послушной, соответствовать требованиям, но нервы не выдерживали. И без того хрупкая психика трещала по всем швам. Леди и шлюха никак не могли ужиться в теле Дениз.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. В ПОИСКАХ РАДОСТИ

1

Вернувшись в Америку, они на двух автомобилях устремились на запад. Аризона поражает Сименона экзотикой: улицы забиты автомобилями, а между ними пробираются всадники — сплошные ковбои в разукрашенных седлах и в сапогах, отделанных серебром. Ночью путешественники въезжают в столицу штата Тусон. Отель начала 19 века, все носят облегающие ковбойские рубахи, сапоги на высоких каблуках черные или бежевые шляпы, с лихо заломленными полями. На голове Жоржа бежевая, и он чувствует себя здесь своим. У прибывших такое ощущение, что они попали на съемки вестерна.

После обеда, устроившись с трубкой в плетеном кресле на веранде отеля, и наблюдая за живописными всадниками, Сим с удовлетворением заявил:

— Наконец–то мы приехали!

— И надолго тебя хватит? — Съязвила Тижи.

— Навсегда!

О, она знала цену этому столь безаппеляционному «навсегда».

В городе две торговые улицы, а кроме деревянных вилл с верандами старинного стиля,

глинобитные дома мексиканского типа. Им удается снять гасиенду с огромным садом и просторными комнатами, при каждой из которых имеется ванная. Марка отдают в лучшую школу. Женщины заводят знакомство с местным кружком интеллигенции. Сименон активно работает.

В подвале на уровне садовой лужайки он нашел огромное сводчатое помещение, похожее на зал древнего монастыря с двухметровыми каменными статуями в нишах. Эта была мастерская покойного мужа хозяйки дома, занимавшегося скульптурой. Сименону, устроившему письменный стол у окна, здесь прекрасно работалось. Вечерами он совершал конные прогулки. После прогулки, как правило, писал целую главу, а утром перепечатывал, внося, изменения. Это касалось «серьезных романов». «Мегрэ» он писал сразу на машинке.

Метод работы плодовитого автора обсуждался постоянно. Он же придерживался привычной схемы, сложившейся с первых лет писательства. Сименон — «жаваронок» по натуре, при любых обстоятельствах поднимался не позже шести утра и после огромной чашки кофе (и дозы секса) приступал к беспрерывной шестичасовой работе. Иногда она сопровождалась двумя–тремя бутылками вина, иногда чаем или кофе. И непременно — курением трубок.

Начинал Сименон литературный путь с репортажей, рассказов и очерков, которые, как и «романы для горничных», печатал прямо на машинке. Так появился и первый «Мегре». В дальнейшем, Сименон набрасывал вечером на желтом конверте с названием задуманного романа список действующих лиц и весьма приблизительный сюжет. Утром сразу набело печатал роман, увлекаясь и отступая от намеченного плана.

По иному происходила работа над «серьезными романами», требовавшими больших усилий и затрат времени. Здесь не обходилось без черновиков. В начале рабочего дня Сименон первым делом любовно и кропотливо затачивал два десятка карандашей, с которыми садился за очередную главу. Как только графит одного карандаша стирался, он брался за другой. Точно так же он никогда не курил два раза подряд одну и ту же трубку, заготавливая заранее целый набор из своей коллекции, насчитывавшей более двухсот штук. Трубки набивались экзотическими смесями светлых тонов табака, изготавливаемых специально для него «Данхиллом». Дорожные справочники, географический атлас, карты железных дорог — все это помогало ему насыщать свою прозу реальными деталями и придавать романам завораживающую документальную достоверность. Остальное (а точнее, самое главное) делали — вдохновение и талант. На следующий день он перепечатывал текст с мелко исписанных листков на машинке.

В своих интервью Сименон не раз говорил, что пишет для «простого человека», вне зависимости от его образовательного уровня, поэтому его романы не велики — 4–7 печатных листов, то есть от 200 до 300 машинописных страниц. Они не только коротки, но и предельно лаконичны по стилю. Писатель сознательно ограничивал свой словарный запас до, самое большее, двух тысяч слов. Короткими были и сами слова, ибо находились под сильнейшим эмоциональным давлением. Некоторые его психологические романы обрывались внезапно сжатой концовкой, словно автор сам не мог больше выдержать их высокого напряжения…

«Я никогда не знал, почему выбираю ту или иную тему для романов. В моих произведениях нет живости и блеска, у меня бесцветный стиль, но я положил годы, чтобы избавиться от всяческого блеска и обесцветить свой стиль»

Он писал без заранее составленного плана, изобретая интригу «по ходу дела», радуясь и зачастую удивляясь тем неожиданным поворотам мысли, в которые вовлекало его это спонтанное творчество. На каком–то этапе герои нового романа начинали жить как бы своей собственной жизнью, и ему оставалось «всего лишь» описывать ее. На одной из карточек своего досье он пометил: «Это не классические детективы, а «романы обстановки», где погружение читателя в атмосферу психологического наблюдения значит гораздо больше, чем ход полицейского расследования»

2

Наконец–то прибыла Буль, получившая американскую визу. Тижи встречает ее приветливо, словно забыв пережитую обиду. Во взглядах женщин нет теплоты, но и вражда не чувствуется. Теперь, и в самом деле, роман Жоржа с Буль для нее не актуален. Путь об этом беспокоится Дениз.

Сименон снимает Буль маленький уютный домик по соседству со своей усадьбой. Добродушную простушку, кинувшуюся со слезами обнимать Марка, тепло встречают и Дениз. Но по поведению Жоржа сразу понимает, что его отношения с Буль не останутся платоническими

— По–моему, вы понравились друг другу. — Довольный встречей, Жорж обнял Дениз.

— Дорогой, мне хорошо известны твои сексуальные аппетиты. Бедняжка Тижи сильно заблуждалась и осталась у разбитого корыта. — Дениз усмехнулась. — Я вовсе не ревнива. Пухлая простушка Буль не является серьезной соперницей изысканной худышке Дениз. Но знаешь, моя самоуверенность совсем не похожа на нелепые претензии Тижи играть роль полноправной хозяйки дома! Смешно — какая она «мадам Жорж Сименон»?

— Верно. — Согласился Жорж, не задумываясь и не слушая Дениз. Он уже воображал, как обнимет Буль. — Каждая хороша по–своему.

— Можешь не стесняться, я не намерена ограничивать твой аппетит «диетами».

— Ты не диета, ты — лакомый кусочек, — заверил Жорж, но в первый же вечер решил определить ситуацию:

— Пойду к Буль, ей, верно, очень одиноко.

Ди кивнула, заговорщически подмигнув.

Буль ждала своего Маленького красивого господина. Рассказ о ее жизни в Париже оказался печален. Деньги, оставленные на ее содержание Сименоном, присвоили какие–то негодяи, и бедняжка едва сводила концы с концами.

— Сладкая моя Булочка! — Жорж привычной рукой прошелся по ее прелестям. — Даже исхудала, детка. Помнишь, как ты подсматривала за мной в деревне? А потом увидела «шампиньон»!

— Я ж была совсем глупая… — раскинувшись, она крепко обняла его.

— У меня такое чувство, что я вернулся домой, — Жорж с наслаждением совершал привычные маневры.

Буль то плакала, то смеялась, повторяя: «Мой красивенький господин»…

Она была более женственна, чем угловатая, костистая Тижи. И так проста, так естественна, в равнении с непредсказуемой Ди!

Когда он вернулся в спальню, Дениз спросила:

— Вы занимались любовью?

— Да.

— Тогда теперь моя очередь.

«Публичного дома в Тусоне не было. А соблазнительные женщины, крутившиеся возле бара, показались мне не очень чистоплотными». Так что приезд Буль оказался весьма кстати.

Приходит приглашение на прием в Голливуде. На карточке значится: «Мистеру Сименону и мадмуазель Дениз Уимэ». О Тижи, которая все еще оставалась мадам Жорж Сименон, не было и упоминания.

— Ты ставишь меня в смешное положение, появляясь в свете со своей любовницей! — бросив на стол приглашение, Тижи обиженно хлопнула за собой дверью.

Дениз получила в подарок о Жоржа элегантное черное платье. Черные перчатки до локтя и золотая сумочка в руках заменили украшения. Она без макияжа (как считает Жорж), но глаза оживленно блестят, темные волосы падают на плечи — вполне достойная пара высокому красавцу с всемирной славой.

В ресторане «Романофф» много оживленных знакомых лиц. Сименона приветствует Чарли Чаплин, обнимает старый друг Жан Ренуар. Дениз в восторге от того, что видит знаменитостей. Все шло хорошо и Сименон даже не заметил, в какой момент Дениз сорвалась. Заливаясь слезами, она схватила свою короткую накидку из белого шелка, и выбежала на улицу.

. — Ди, постой! Этот парень заядлый остряк. Он вовсе не хотел тебя обидеть.

— Этот пошляк сказал что–то вроде «зимой, чтобы не мерзнуть, хорошо иметь на себе канадку»! За кого он меня принимает?!

— К тебе эта шутка не имела никакого отношения. Глупый каламбур — так называют куртку на меху, ты же знаешь. Вернемся — я ни с кем из друзей не успел проститься.

— Тебе не обязательно уходить со мной. Это твой круг. Компания пошляков и нахалов! — Она споткнулась о бордюр тротуара и чуть не упала. Тут только он догадался: Дениз успел набраться сверх меры.

— Какого черта ты столько пила? Неужели нельзя было потерпеть до дома?

— Ты тоже пил!

— Но я не устраиваю скандалы по пустякам. А ты закатываешь истерику в ответ на невиннейшую шутку, которую почему–то сочла для себя оскорбительной!

«…Я не питал к ней никакой злости, только слегка сожалел, что привез ее сюда слишком рано. Короче говоря, она еще не «выздоравливает» и я понимаю, что потребуется больше времени, чем я думал для… для чего? Для того, чтобы обрести подлинную Ди? Но какую Ди? Я чувствовал, что разрываюсь между страстью и своего рода отчаянием, садясь в нашу машину и возвращаясь в отель»

В отеле Дениз, бурно рыдая, раскаивается в случившемся. Жорж ее успокаивает, и они как прежде, неистово предаются любви.

«Мне грустно. Моя страсть не угасла. Завтра нам придется делать вид, что ничего не произошло, возвращаясь обратно в Тусон».

3

Инцидент на приеме в Голливуде показал Сименону, что его желание «вернуть Дениз самой себе» пока еще далеко от исполнения. Анализируя ее поступки, он теряется. Какая она — настоящая? Та, что сокрушалась о жестокой судьбе и хотела покончить жизнь самоубийством? А не была ли вся эта идея с самоубийством просто эффектной ролью?

Какова настоящая Ди? Она больше не делает парикмахерские прически и носит простые платья. Она прекрасная подруга для Марка и пылкая возлюбленная.

Но достаточно было первого конфликта в среде его друзей и она сорвалась… Странно, почему Сименону не приходит в голову простой ответ: Дениз слишком много пьет и, выпив, срывается. Ее психика не может совместить роль леди и шлюхи — а ведь именно такой он страстно жаждал ее.

Ди не бросает обязанности секретарши. Напротив — она постепенно забирает в свои руки все дела и даже заводит самостоятельную переписку с издателями, продюсерами, журналистами. Приносит «патрону» на подпись пространные письма по любому пустяковому поводу.

— Смотри, здесь «твой» ответ в два издательства и уточнение насчет экранизации.

— Да тут целый роман! — Жорж просмотрел принесенные Дениз письма. — Я потратил бы на все эти дела пару фраз.

— У тебя мало времени, поэтому ты отделываешься короткими ответами. Я могу позволить «тебе» больше общения в переписке.

— Да они решат, что я впал в маразм! Развожу «ля–ля», как пансионерка в письме к подружке!

— Я старалась! И я уверена — так будет лучше. Ты слишком жесткий с людьми. И ты не во всем идеал, Джо! Знай это.

— Верно. Я уже жалею, что доверил тебе вести дела. Уступил по мягкости характера. Такой неразберихи у меня в бумагах никогда не было.

— Ах, так? Ты нарочно издеваешься надо мной! Я больше не секретарша! — Дениз схватила письма и порвала их на мелкие кусочки. Она уже рыдала, и пришлось ее успокаивать — это маленькую беззащитную девочку.

— Прости. Это не мой стиль ведения дел. — Жорж уже расстегивал брюки дрожащей рукой. — Но я не хочу ущемлять твою самостоятельность… Делай, как знаешь…

И она делала: в кресле, на полу, на столе, на подоконнике, с закатыванием глаз и без, с воплями и молча…Что еще она могла предложить этому жеребцу?

Вскоре и Тусон перестал быть домом. Они исколесили всю Аризону. Новый городок Тумакакори — новое пристанище. Поселение индейцев племени понагос, вождем которого оказался садовник снятого ими домика, привело Сименона в восторг. Это не резервация, а настоящая деревня с кокетливыми домиками, над которыми возвышалась белоснежная церковь, относящаяся, по видимому, к периоду испанского владычества.

На холме, несколько в отдалении, стояло здание из красной глины — публичный дом под названием «Пещера». Гости попадали в большой зал с баром и щебечущими девушками разной национальности — сплошь юными и красивые. Клиенты пили текилу и пиво, а потом уводили одну из девушек в комнаты.

Жорж и Дениз часто приходили туда. Выпивали, общались с девушками разных мастей и национальностей. Дэниз легко нашла с ними общий язык и увлеченно болтала, пока Жорж исчезал в комнатах. Атмосфера действовала на нее возбуждающе.

— Спорим Джо, что ты ни разу не спал с представительницей индейского племени? — Дениз кивнула на смуглую девочку.

— Да эта крошка еще совсем ребенок!

— Она говорит, что ей тринадцать. Но она давно созрела. Я вот созрела в девять лет.

«У малышки огромные черные глаза, внимательно смотрящие на меня, и мне кажется, будто я читаю в них мольбу… Для нее все дело в том, чтобы не уронить себя в глазах старших, более зрелых чем она, что смотрят на нее с усмешкой.

Я неохотно увожу ее. Меня никогда не привлекали слишком юные девочки, и даже девственницы. Я пошел с маленькой индианкой…лишь потому чтобы не огорчить ее, но понимал, что мы с ней далеко не зайдем.

В побеленной известкой комнате, где на почетном месте висит распятье, а на комоде стоит Богоматерь под стеклом, она сбрасывает красное ситцевое платье, которое скрывает ее тельце, хорошо очерченную грудь, лобок, уже затененный редкими черными волосами.

Она что–то мне говорит, но я не понимаю. Она подает мне знак тоже раздеться и, но я стою неподвижно. Тогда, подходит ко мне — невинная, гордая, вынимает мой член, и начинает ласкать. Смущенный, злясь на себя, я не могу сдержать эрекцию. Тогда она, победоносная, ложится на кровать, раскидывает ноги, и смуглыми, тонкими пальцами раскрывает губы своего полового органа.

Я отрицательно качаю головой, но она недовольно надувает губы. Тогда я заставляю себя ее ласкать и меня удивляет ее реакция, движения уже зрелой женщины. И она не притворяется, ибо вскоре ладонь у меня мокрая, а через несколько секунд она напряглась в оргазме. Меня это радует, я делаю ей знак подниматься и подаю ей платье. Она бегло целует меня перед тем, как закрыть за собой дверь, горделиво подходит к кружку товарок, где снова садится на свое место.

Здесь Ди не участвует в наших играх, но чувствуется что ей легко и радостно посреди своей маленькой свиты.

… Атмосфера здесь была непринужденная, хотя и без скабрезности, как будто грех и стыд вообще не существовали в этой стране…»

Это не сочинения желтой прессы, а изданные в разных странах «Воспоминания о сокровенном», адресованные Сименоном выросшим детям. С какой естественной простотой описывает Сименон этот эпизод, подчеркивая строгость своего моральный кодекс, запрещающего вступать в сексуальную связь с малолетками. Дух этого первобытного края, этих людей, столь же близких к природе, как и к Богу, (статуя Богоматери и крест над постелью проститутки) позволяет его с придельной откровенностью и нескрываемым удовольствием восстанавливать детали. «Что естественно — то и прекрасно», такова установка Сименона, отметающего табу цивилизации. Вспоминаются его эротические игры с Ди рядом с кроватью семилетнего сына и невинная простота в приобщении Ди к радостям сексуальной свободы в Гаванском борделе. Какие последствия будет иметь его установка на сексуальную раскрепощенность, называемую чаще распущенностью? Видимо, он был столь уверен в своей правоте, что о последствиях не задумывался.

Удивительный человек, этот плодовитый писатель, хорошо знающий, что в своих романах даже описывать страстный поцелуй не стоит. Не тот «формат»

После того, как Сименон бросит писать, он надиктует гору откровенных воспоминаний — двадцать один том! Даже изучив их, трудно разобраться в тайне феномена Сименона — совмещавшего дидактику писателя–моралиста и откровения темпераментного мужчины.

4

«Несмотря на мою внешнюю самоуверенность, я, скорее, человек беспокойный, особенно, во всем том, что касается любимых мною людей, и всегда склонен чувствовать свою ответственность за то, что с ними случается. Мысли о том, что я огорчил кого–то, пусть даже незнакомого человека, достаточно, чтобы вызвать у меня угрызения совести»

Здесь Сименон не лукавит.

Во время прогулки с Жоржем и Марком по пустыне Дениз падает с лошади. Мальчик в ужасе, его отец едва не теряет рассудок от горя — Ди, вероятно, сломала все кости!

Ее отвозят в больницу и до тех пор, пока не прошли обследования, и не был сделан рентген, Жорж буквально сходил с ума от неизвестности. Наконец, выяснилось: Дениз чудом избежала серьезных травм, отделавшись синяками и ушибами. Но врачи хотят подержать ее в больнице.

Это сущий ад для измученного беспокойством Сименон. Он носит в судках больной горячие обеды и ужины по составленному ею меню, он живет в гостинице, расположенной рядом с больницей, он не может ни спать, ни есть и во всем винит себя.

И вот он допущен к больной.

Бледная, обессилевшая Дениз протянула ему горячую вялую руку — у бедного Жоржа едва не разоралось от жалости сердце. И еще — брюки. От возбуждения.

— Меня тебе очень не хватает? — догадалась Дениз. — Я имею в виду, что тебя не тянет сходить на холм к нашим приятельницам?

— Пожалуй, — соглашается он, так как знает, что она пробудет тут еще не меньше недели.

— Возьми двоих, — просит она.

«Ди посылает меня на красный холм и, признаться, меня это устраивает. Почти каждый из наших визитов я находил одну или две новеньких, которых чаще всего и выбирал. Они ни в чем не похожи на женщин, которых находишь в гостеприимных домах Парижа даже самых аристократических, тех домах, куда правоверные жены приходят без ведома мужей, чтобы за час заработать на обновление своего гардероба.

Здесь не существует ничего тайного, нет жеманства, скрытых уловок, мнимой пристойности. Никто не ломает комедию.»

— Ну что? — спрашивает Дениз на следующее утро. — Был там? Они не удивились, что меня нет?

— Я им все рассказал, и они обрадовались, что опасность миновала.

— Ты взял двоих? Кого? Ты должен рассказать мне все в подробностях.

Рассказ Жоржа, очевидно, так живописен, что больная возбуждается.

— Потерпи, милая. Мы не можем делать этого, пока ты не поправишься окончательно.

Январь 1949, Ди только что выписалась из больницы. В доме все еще живет санитарка, мешающая интимному сближению. Жорж удаляет сиделку и сам ухаживает за больной — нежно и внимательно. Однажды, когда он обмывал ее на ночь — всю голую, уже без синяков и ссадин, он робко спросил:

— Ты думаешь, я могу?

— Конечно, идиот!

С третьего месяца интимной жизни с Дениз, Жорж перестал предохраняться, подумав, «будь, что будет!». Ничего не случилось, Дениз не беременела три года, и, наконец, она сказала:

— У нас будет ребенок, Джо. Это будет мальчик я уверена, — после визита к гинекологу, подтвердившему предположение, Дениз светилась радостью.

— Когда? — Сообщение о том, что он еще раз станет отцом, перевернуло Жоржа — большей радости он не мог и придумать и уже горел нетерпением. — Когда это случится?

— Осенью!

Узнав о беременности Дениз, Буль заплакала.

— А как же я? Вы возьмете другую няню.

Она обожала детей и боялась лишиться Марка и жизни вблизи Маленького господина — ведь это ее единственный дом и ее семья.

— Тебя я никогда не брошу. — Пообещал Жорж.

Тижи, узнав новость, побледнела. Она понимала, чем это может ей грозить. Дениз добилась своего — до замужества осталось сделать один шаг — вытолкнуть из дома ее, Тижи.

— И что ты решил? — настороженно спрашивает она Жоржа.

— А что я должен решать? Все останется по–прежнему.

— Ты не намерен развестись?

— Нет! И так все хорошо. — Твердо ответил он. — Марк обрадуется малышу. Буль привыкнет.

— Во Франции и Бельгии мужчину не преследуют за адюльтер. Но сочтут виновным, если он «содержит сожительницу под супружеским кровом»

— Полагаю, в пуританской Америке дела обстоят еще хуже. Я проконсультируюсь с адвокатом.

Дениз больше не курит и не пьет. Она стала удивительно нежной.

— Наш мальчик будет самым красивым — твой сын, Джо! — она нахмурилась:

— Одно тревожит: как теперь все сложиться? Боюсь… боюсь нам придется заключить брак.

Через несколько дней Жорж вызвал Тижи на серьезный разговор:

— Я думаю, нам все же придется развестись. Ты сама это прекрасно понимаешь. Иначе нас могут отправить назад в Европу как «нежелательных элеменов». По американским законам наше общее сожительство аморально.

— По человеческим тоже. Помяни мое слово… — она устремила на него свой суровый взгляд из–под нахмуренных бровей: — Однажды, Жорж, ты придешь просить у меня утешения.

Неожиданная поездка в Лос — Анджелес несколько разряжает обстановку. Один из продюсеров решил снимать фильм по роману Сименона «Цена головы». На главную роль приглашен Чарльз Лаутон, уже прославившийся в ряде фильмов. Они познакомились — писатель и актер. Сименон пришел в восторг — «огромная глыба, движущаяся с легкостью танцовщика — вот что такое Лаутон!» Расстались друзьями и сохранили добрые отношения на много лет.

Марку исполнилось десять, он с радостью ждет братишку, трогая живот Дениз, уже ощущавшей толчки малыша.

Ребенок должен родиться в сентябре. Дениз и Жорж каждую неделю вместе посещают гинеколога с бутылочкой мочи. Низкорослая Дениз превратилась в колобок, но Жоржа это не смущает — он с восторгом ждет появление малыша.

— Милый, я чувствую себя виноватой, — Дениз погладила огромный живот. — Я так тебе сочувствую. Знаю, что тебе не хватает «этого»…

— Еще мальчишкой я привык заниматься любовью каждый день, чаще всего, два–три раза в день. Это так же необходимо мне, как чашка кофе или трубка. Но дом на холме помогает преодолеть голод.

— Теперь уже скоро…

Срок приближался, Дениз чувствовала себя нормально, и они решили подыскать клинику.

Роскошный монастырь с мраморным полом, милыми монашками — медсестрами приходится будущим родителям по вкусу.

Жорж хотел добиться разрешения присутствовать при родах. Однако ему позволили остаться с Дениз лишь до того момента, как начнутся схватки.

29 сентября Дениз без особых трудностей родила большого, крепкого малыша. Хотя весил более пяти килограмм и был самым крупным мальчиком в родильном отделении.

Счастливый отец велел доставить Дениз ворох роз, но медсестра пришла в ужас, увидав охапки цветов:

— Мистер Сименон, у нас здесь не цветочный магазин.

Жорж ликует: Жан — Дени-Кретьен Сименон родился! Он был совершенно счастлив и гордился своим крупным сыном.

Он был очень нежным и заботливым отцом: научился менять подгузники, кормить сына из бутылочки с соской, поскольку молока у Дениз для такого богатыря не хватало. Пока искали няню, Дениз и Жорж проводили часы на кухне: вместе стерилизовали бутылочки и подогревали молоко. Совершенно идиллическая, нежно любящая друг друга пара. Всем ясно — развод с Тижи неотвратим. Сименон нанимает для Тижи и для себя самых дорогих адвокатов, ибо раздел имущества не так прост, как казалось вначале. Письма адвокатов следуют одно за другим. Что бы успокоиться он пишет роман «Мой друг Мегрэ» — третий из написанных в Тумакакори. Действие происходит на острове Поркероль, где он много рыбачил и часто играл в шары с рыбаками.

Снова предстоит переезд: Марку исполнилось 10 лет и ему необходима более серьезная школа, чем та, которую он посещал здесь.

5

Жорж решает поселиться в Сан — Франциско, считая его самым красивым городом в США. Но по дороге видит красные крыши Кармеля, утопающие в зелени на берегу океана. И в тот же день находит там виллу.

Кармель–на–море уникальное место в Калифорнии. Городок с его садами и виллами прилепившимися к довольно крутому склону, выглядел игрушечным. Это курорт для очень богатых, здесь все комфортабельно и солидно, несмотря на небольшие размеры. Здесь нет рекламных панно, автомобилисты проявляют старомодную учтивость. В магазине продаются французские деликатесы — консервированные улитки и лягушечьи лапки. В книжном невиданное разнообразие — литература на всех языках.

Их дом выстроен из отливающей всеми оттенками розового орегонской сосны и толстых стекол, заменяющих стены. Просторные комнаты залиты светом. Спальня с одной стороной выходит на террасу, где часто спит малыш. Море цветов и зелени окружает дом, кухня нашпигована современной техникой, от которой у Сименона захватывает дух. За террасой — лес, а за ним — синева океана.

Идет 1949 год. Неистовая бурная страсть Жоржа к Дениз успокоилась. Успокоилась и Дениз. Она уже не провоцирует его на скандалы и, похоже, перестала играть роль соблазнительницы. Это простая и любящая женщина, забывшая о макияже, души не чающая в своем сыне. Правда, она снова начала курить, но делает это без эффектных жестов. Между ними уже не происходят мучительные сцен, как в прошлом. Она скромно одевается, ее лицо на морском воздухе порозовело — милая, простая молодая мать. Приятельница Дениз, зашедшая к ним на обед, спросила у Ди, где она может подкраситься после еды. Дениз увела ее к туалетному столику в спальне:

— Вы знаете, в моем доме вместо пудры только тальк.

— Нет ни губной помады, ни румян?

— И туши для ресниц, и даже карандашика для бровей!

Жорж, куривший на террасе, слышит театральные интонации в ее голосе, понимает, что Дениз приятна демонстрация полного преображения. Ему не приходит в голову, что тайные средства макияжа Ди хранила в специальном ящичке. Не может же настоящая женщина остаться совершенно «безоружной»?

Он счастлив и хочет, что бы все вокруг были счастливы.

Сименона огорчает единственное — вмешательство Дениз в дела с издателями. Когда речь заходила об авторских правах, то он действовал по собственному усмотрению. Остальные вопросы решала Дениз, обсуждая часами по телефону и в пространных письмах кучу мелких деталей. Сименон старается не вмешиваться, он так дорожит обретенным покоем.

— Дорогая, где свежие газеты? — Жорж вышел на террасу — рабочий день окончен.

— Ты уже испек очередной пирожок? Славно, что я не остаюсь без чтения.

— А мне нравится, что первый мой читатель — непременно ты! В сущности, получается, что я пишу для тебя.

— И не перестаешь меня удивлять! По–моему, сочинить детектив с запутанной интригой — самое сложное, что может быть.

— Ошибаешься! — он выбил о деревянный парапет трубку. — Нет ничего проще, чем написать детективный роман. Прежде всего, необходим хотя бы один труп. Затем необходим инспектор или комиссар полиции, который ведет расследование и имеет права рыться в прошлом любого человека. И наконец… — Что еще надо, моя секретарша?

— Любовь! Без любовных сцен было бы скучно.

— Любовь может играть разную роль — стать обвинителем или защитником. — Он закурил другую трубку и, как всегда, раскуривая, пустился в рассуждения. — Все зависит от того, толкнула ли она на преступление или оградила от него, погубила или спасла.

— Преступная любовь — это волнует! А вот мадам Мегре очень уж правильная — все возится у плиты и ждет своего благоверного.

— Мадам Мегрэ — идеал женщины для миллионов читателей, которые заглядываются на легкомысленных девушек, а дома мечтают всегда иметь надежную женщину и вкусное рагу.

— А дамы мечтают о комиссаре. Такой умный и сильный мужчина!

— Главное в моем Мегрэ — стремление понять людей. Понять истоки их слабостей и никогда не осуждать.

— Не полицейский, а «Служба спасения».

— Именно так! Но мы забыли о еще одной непременной составляющей детектива — о подозреваемом.

— Верно! Ведь в нем вся соль. Особенно интересно, когда подозревают уважаемого и состоятельного человека. — Дениз прищурилась, выпуская дым сигареты к морской сини. — В каждом читатели находится толика зависти к хозяевам жизни и им очень приятно, когда толстосумов застукивают с поличным. Принеси вино из холодильника.

На стеклянном столике появились бокалы и бутылка «бордо»

— И ты заметила, — Жорж наполнил бокалы, — подозреваемых должно быть как можно больше. То есть, как можно больше людей должно иметь мотив к свершенному преступлению. Необходимы подозреваемые, которых автор, ради финального сюрприза, более или менее удачно замаскировывает.

— А следователь мечется от версии к версии, нащупывая верный след. — Дениз улыбнулась.

— Инспектор или комиссар как бы играет роль перил на крутой лестнице. Читатель идет следом за ним. Вместе с ним подозревает, порой делится с ним опасениями. И вот на последних страницах раскрывается правда. Даже если детектив плох, редко бывает, чтобы читатель отшвырнул его после нескольких первых глав.

— Каждому хочется знать, чем дело кончится. С обычными романами все не там: если он не трогает, его бросают после второй или третьей части. Мне кажется, я могла бы стать неплохой Агатой Кристи. Ты не находишь?

— Достаточно нам одного Сименона! — он развернул американскую газету.

— А ты молодец — свободно читаешь газеты на английском.

— Не забудь, что я никогда не учил его. Такой способный парень.

— Джонни плачет! — Дениз вскочила, столкнувшись с Жоржем — они оба бросились к проснувшемуся ребенку.

«Идиллия! — подумала Тижи, сидевшая с вязаньем за углом террасы. — И как смешно, что этот опытный «исследователь судеб» попался на мякине. Развод? Что ж, я постараюсь огорчить эту стерву, отхватив большой куш от имущества Сименона, на которое она уже метит»

Сименон в это время, занимаясь любовью с Дениз на полу у кроватки сына, мысленно продолжал «лекцию»:

— Персонажей можно, с некоторой долей условности, отнести к двум основным категориям, резко противопоставленным друг другу. С одной стороны — властьимущие всех рангов и степеней, которые почти всегда находятся за кулисами. Этих я не терплю и подаются в резко отрицательном плане. С другой — простые маленькие люди. К ним я отношусь с бесконечной симпатией. Ведь именно они являются жертвами бесчеловечного социального буржуазного уклада! А–а–а… Это было так неожиданно… Извини, детка, я задумался.

— Задумался на мне? Это что–то новое, — Дениз поднялась, запахивая халатик. — А знаешь, что я тебе подарю?

— Галстук? Парфюм? Эротические плавки?

— Вот скажи, какие у нас у входа цветы?

— Яркие.

— А название?

— Это не розы. И не ромашки.

— Я подарю тебе справочник растений. — Дениз подвела Сименона к окну: — Это кусты олеандра, а те малиновые кусты, что лезут до самой крыши — бугенвиллии.

— Я знаю про яд белладонны, куррары и про ландышевые капли…Этого вполне достаточно. Брр, мне пора в душ.

В декабре Сименон написал два романа «Мегрэ и старая дева», «Подруга мадам Мегрэ». Что не мешало ему в десять часов утра катать малыша в коляске вокруг дома, в то время как Дениз готовила бутылочки с сосками. Днем оба шли пешком к центру города, катя малыша в нарядной коляске. Заходили в бакалейную или мясную лавку, целовались украдкой. Невероятно, но вопреки предсказаниям Тижи, молодые родители были счастливы. Правда, Дениз Уимэ еще не стала женой и ночью, втихаря, потягивала из бара виски.

В январе 195 °Cименон написал роман «Зеленые ставни». В феврале «Похороны господина Буве».

В мае, когда уже начались морские купания в уютной бухточке в ста метрах от дома — был написан последний в Калифорнии роман «Рождество Мегрэ».

Неожиданно Сименон узнает, что новелла «Семь крестиков в записной книжке» опубликованная в Нью — Йоркском журнале, принесла ему премию имени Эдгара По, которую присуждали ежегодно за лучший американский детектив. Спустя два года столь же неожиданно он получит премию «За лучший детективный роман года» в виде револьвера начала Х 1Х века, времен «дикого запада», с выгравированной дарственной надписью.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ВПЕРЕД К НОВОЙ ЖИЗНИ

1

Пока Дениз не родила ребенка, была возможность жить под одной крышей. Тижи сохраняла статус законной жены и хозяйки дома, согласившись уступить часть места «секретарше». После того, как встал вопрос о разводе, Тижи решила вести отдельное хозяйство с Марком и Буль. Сименон снял для них уютный домик в том же Кармеле и часто навещал сына.

Дениз торопила его с разводом. Адвокаты обеих сторон переписывались, пытаясь утрясти все новые проблемы, поскольку Дениз и Тижи никак не могли договорится в решение финансовых вопросов. Для Сименона в этой дележке самым важным был вопрос сохранения сыновей.

Наконец обе стороны, их адвокаты и будущая супруга Сименона — Дениз Уиме, собрались вместе. В большой гостиной дым стоял коромыслом, несмотря на распахнутые на террасу огромные двери. Сименон взял на себя вину: адвокат нашел формулировку причины развода: «отказ в течение трех лет исполнять супружеские обязанности».

— Учитывая ваше немалое состояние, мистер Сименон, необходимо признать, что вам придется выплачивать бывшей жене и сыну большие алименты, — заявил адвокат, защищавший интересы Тижи.

— На алименты мне плевать, я никогда не придавал значение деньгам.

— А мне — не безразлично, остаться или нет нищенкой после двадцати пяти лет замужества. Мне пятьдесят, я никогда не работала, отдавая все свои силы дому, мужу и сыну, — твердо обозначила свою позицию Тижи. И потребовала почти все имущество Сименона, включая дом в Нелье, освобожденный от занимавших его во время войны немецких офицеров, картины друзей художников — Пикассо, Вламинка, полотно Утрилло, все акции, которыми владел Сименон и алименты — ежемесячное пожизненное содержание. Алименты от суммы доходов Сименона в тогдашних долларах почти равнялись доходу министра.

Дениз, до того момента наигрывавшая полнейшее бескорыстие, вздрагивала от каждого требования Тижи.

— Это безобразие! Она все у него заберет! Если бы меня покидал мужчина даже после двадцати лет совместной жизни, я ушла бы без копейки! Я лучше стала бы работать кем угодно, лишь бы не зависеть от него! — Она нервно затягивалась очередной сигаретой. — Женщина не должна терять гордость в любой ситуации. Надо быть совершенно циничной, чтобы вытягивать средства у мужчины, который больше ее не любит.

— Но мадам Сименон делает уступки в отношении их общего сына, — парировал адвокат, зная основное слабое место Сименона.

— Мадам Сименон буду я! — вскочила Дениз. Красные пятна покрыли бледные щеки.

— Но на момент развода вы еще сожительница, — спокойно пояснил адвокат Тижи.

Развод назначили на июнь. Одновременно был составлен и брачный контракт с мисс Уимэ на основе раздельного владения имуществом.

Дениз проявила благородство, заявив с несколько театральным смирением:

— Я не хочу, чтобы ты женился на мне на условии общего владения имуществом. Я пришла к тебе с пустыми руками, а твои романы ты писал сам.

Обе женщины пили виски. Жорж пиво. Он задыхался в этой полной дыма и взаимной вражды комнате.

— Решайте, как знаете, свои требования относительно Марка я уже высказал. — Он вышел на террасу.

Споры продолжались долго. Сименон выиграл главное — Тижи соглашалась проживать с ребенком не далее шести миль от отца, где бы он ни находился. Сименону осталась пишущая машинка, два металлических ящика с картотекой и письменные принадлежности.

Но он доволен: шести миль, что означает чуть более десяти километров, вполне доступное расстояние для того, что бы ежедневно навещать сына.

Буль плачет, ее огорчает, что «красивый маленький мсье» и малыш Джонни, к которому она уже привязалась, будут жить отдельно.

Адвокаты советовали развестись и заключить новый брак в Рино, расположенном в пустыне Невада — городе азартных игр и разводов. Именно там обе процедуры можно было бы провести в кратчайший срок. Тем более, что условия развода составлены, оставалось провести лишь формальную процедуру.

Сименон при разводе не присутствовал, а на следующий день во Дворце Правосудия, стоящем посреди парка, в котором росли авакадо, пальмы и ярко пестрели огромные клумбы из цветов, названия которых Сименон не знал, состоялось бракосочетание.

В Большом зале строго стояли ряды скамей из светлого дерева, у кафедры распахнул звездно–полосатые крылья большой американский флаг. Очень высокий седовласый мужчина в белом стетсоне и в бежевом шелковом костюме, в сопровождении молодой дамы, заняли места за судейским столом.

Оказалось, что брачующиеся забыли привести свидетелей. Здесь это случалось не редко. Седовласый красавец нажал кнопку, вошли два высоких ковбоя. Судья представил свидетелей и зачитал официальные тексты, в то время как Сименон смотрел на его пижонскую шляпу и думал о том, что этому щеголю, вероятно, каждый день приходится заставлять прислугу чистить и гладить ее, как делают это миллионеры в Далласе.

Зазвучали обычные слова брачного ритуала:

— Согласны ли вы взять в мужья… Согласны ли взять в жены… И в радости и в горе и в болезни и в здравии…

Жорж откровенно скучал, ощущая себя актером в плохом спектакле. Дениз трепетала, достигнув цели, к которой так долго стремилась.

Обмен кольцами. С растроганным видом судья жмет новобрачным руки. Жорж достал из кармана десять долларов «чаевых» и тот принял их, не моргнув глазом. Расплатившись со свидетелями, новобрачные вышли в парк. Счастливая Дениз держала мужа под руку, ей казалось, что люди в парке смотрят исключительно на нее — жену знаменитого писателя.:

— Ты понимаешь, что я теперь — мадам Жорж Сименон!

— Это наша победа.

— Я узнала, что в Рино есть обычай, согласно которому, тот, кто женится второй раз, бросает старое кольцо в пруд.

Жорж нащупал в кармане кольцо, которое носил двадцать лет. Подошел к пруду и быстро бросил его в воду — утопил прошлое, стараясь не задумываться над смыслом этого жеста.

— Спасибо, Джо, за то, что ты сейчас сделал. Теперь между нами ничего не стоит. — Сияла Дениз, выдумавшая этот ритуал с кольцом. Теперь они квиты — заставил же он ее — ничем не связанную с ним секретаршу, сжечь дорогие ей фото и письма?

В баре она попросила у мужа позволения взять виски. Он взял себе пива.

Они по–прежнему любят друг друга, у них прекрасный сын и жизнь, похоже, приобретает правильные очертания. Потерянных денег не жалко, ведь источник по имени «Сименон» неистощим.

2

Молодожены возвратились домой, чтобы собрать вещи и через два дня отправились искать новое место проживания. В штате в Коннектикут, они нашли то, что искали.

Городок Лейквил с белой церковью на пригорке и гладь озера приглянулся молодоженам уже из окна автомобиля. Вокруг холмы и долины, озера, пастбища, леса. Милый сельский ландшафт глубокой провинции, а в трех милях расположен торговый центр Солсбери, где продается все, что душе угодно.

Агент по недвижимости показывает знаменитой паре нарядный двухэтажный дом1748 года. В большой комнате с дубовыми балками на потолке, огромный камин из неотесанного камня, в котором можно зажарить быка. Возле него расположен полукруглый эркер. Двойные окна из толстого стекла, не пропускающие шума, холода и жары, оправлены в тонкие золоченые рамы. С большой террасы с белой балюстрадой открывался обзор на все стороны света.

— Нынешний владелец виллы — журналист из Нью — Йорка — сделал реконструкцию с большим вкусом и размахом. К сожалению, он сейчас должен постоянно находиться в Нью — Йорке и вынужден расстаться с любимым гнездышком, — сообщил агент, с гордостью демонстрировавший дом.

— Это мечта! — вздохнула загоревшаяся Дениз.

— К тому же, имеется большое поместье с несколькими ручейками, в которых водится форель и сад с двадцатью тысячами деревьев!

— Огромное хозяйство. Да, мечта всегда стоит дорого, — Жорж прикинул, что его последние гонорары пойдут полностью на оплату этого дворца.

— А как оценить высеченный в скале бассейн с родниковой водой? В любую жару вы сможете плескаться в идеально чистой и прохладной воде. К тому же, местные жители говорят, она целебна! Сохраняет молодость.

— Мне совершенно необходима вечная молодость! — Дениз обняла Жоржа и агент получил согласие.

Сименон был доволен. Ведь поблизости тут же нашлась вилла для Тижи, Марка и Буль в прелестном местечке на берегу реки.

…Стоит жаркий август, супруги спешат устроиться в своем новом поместье. Буль приходит на помощь — тут требуется большая уборка. Дениз с увлечением накупила занавесок в стиле дома, всяких медных ламп, элегантных мелочей — вилла стоит того.

Оживленная и помолодевшая, она заставила Жоржа таскать в дом пакеты, свертки, коробки. Взглянув на гору покупок, сваленную на террасе, удовлетворенно вздохнула и с бокалом виски, устроилась в кресле.

— А знаешь, не плохо быть мадам Жорж Сименон. Здесь все уже прослышали, что ты поселился в усадьбе, и разглядывают меня, как кинозвезду. — Она с наслаждением встряхнула кусочки льда в янтарной вожделенной жидкости.

— Мне приятно… — Жорж налил себе вино. — Весьма приятно сознавать, что так много благ в этой жизни я оплачиваю своим трудом. И твою возню с этими покупками тоже.

Прибыв в Париж голодным и нищим, я вскоре заработал на строительство «Остгота» и на путешествия. С появление «Мегрэ» я стал не только состоятелен, но и знаменит. А потом уж — богат.

— Кому, как не мне, знать суммы твоих гонораров. Между прочим, многие издатели и продюсеры повысили планку, благодаря моей настойчивой политики. А ты еще говорил: «не пиши больших писем»!

— Хорошие доходы приносит кино. Отдельные романы экранизировались трижды — например, «Господин ла Сури». Вот только, как ты знаешь, не езжу на премьеры. Боюсь разозлиться на какую–то несуразность.

— Думаю, экранизация «Мари из порта» и «Правды о малютке Джо» получатся удачными. Там снимаются Жан Габен в Даниель Дарье. Прекрасная пара!

— Они уже удались! На аванс от этих фильмов мы и обставляем виллу.

— И немедленно наймем горничную и кухарку.

— Не возражаю. А ты еще сетуешь, что я мечтаю превратить тебя в мадам Мерэ. Это достойная дама никогда не держала служанок, все по дому делала сама, а в кулинарии достигла таких успехов, что ловкие ребята додумались выпустить книгу «Рецепты мадам Мегрэ».

— Ловкачи! Ведь ты сам выписывал многие рецепты ее стряпни из кулинарных книг.

За твою сообразительность и платят.

— Что мне деньги? Мелочи жизни!

В качестве одной из мелочей Жорж приобрел грузовой джип, что бы ездить в супермаркет и навещать с подарками Тижи, Марка и Буль.

Для своего кабинета заказал металлический письменный стол с вмонтированной машинкой. Полки полны справочников, словарей, томов различных энциклопедий.

Летом супруги трижды в день купались в бассейне, высеченном в каменистом утесе. Обход усадьбы превращался в большую прогулку. Здесь водились лоси, косули, лисы. А Марк с удовольствием ловил с отцом форель в быстрых ручьях.

В декабре Сименона приглашают читать лекции в Йельском университете. Он колеблется, сомневаясь, что несмотря на свободный характер курса, не сумеет найдет подход к студентам. На первом занятии Сименона представил Торлтон Уайлдер, в зале тысяча студентов стоя аплодировала литератору. Общение со студентами очень увлекло Жоржа. Именно сейчас, рассказывая о профессии писателя, он нащупал ту форму монолога, которая станет его основным жанром в последнее десятилетие, когда машинку заменит диктофон.

Жизнь Сименона насыщена делом и эмоциями — он радуется каждой минуте общения с сыном, спешит навестить Тижи и покататься на лыжах с уже взрослым школьником Марком. У него чредой выходят книги и замыслы не истощаются. А Дениз здесь скучно. Что за развлечение — воскресные поездки на званные обеды к соседям? Поиграв в хозяйку поместья и заботливую мать, она тяготится надоевшими ролями. Жалуется на боли то в груди, то в голове и постоянный упадок сил.

Сименон приглашает хорошего специалист. Осмотрев молодую женщину и поговорив с ней, специалист с улыбкой обратился к Жоржу:

— Лекарство в ваших руках, мистер Сименон. Ваша жена — дама общительная, светская. Ей недостает здесь обычных развлечений. Вы должны вывозить свою супругу раз в месяц, хотя бы неделю в большой город и весело проводить там время вместе, без детей, естественно. Выбирайтесь в свет регулярно — и вы вернете отличное настроение вашей очаровательной жене.

Сименон аккуратно исполняет предписание врача. Супруги становятся завсегдатаями отеля «Плаза», расположенного на краю Центрального парка с его многочисленными ресторанами и барами, в которых собираются знаменитости со всего света: вот Фернандель, а вот Чаплин. И все добрые друзья Жоржа. Дениз получает полное удовольствия от «звания» мадам Жорж Сименон.

«Наши ночи в Нью — Йорке проходят в заведениях, собирающих сливки общества — самые закрытые ночные клубы: «Сторк–клаб», «Копакабана», «Латинский квартал», где собираются звезды театра и кино. Метрдотель заранее знает, что будет заказывать чета Сименон, а сомелье помнит наши любимые вина»

Ди расцветает, глаза блестят, она в приподнятом настроении — это ее стихия. У нее невероятное манто из дикой норки. Тогда разведение норок только началось. Кинопродюсер обменял право на съемки одного из романов Сименона на услугу знаменитого меховщика, сшившего это потрясающее манто. Вслед Дениз оборачивались, хотя на Пятой авеню не мало магазинов, предлагающих изысканные меховые изделия. К сожалению, проект кино распался, и шубу Сименону пришлось оплатить.

К Рождество Сименон приобретает множество самых дорогих подарков Джонни получает электрическую железную дорогу. Огромная елка в столовой из собственного леса, еще пахнет талым снегом, Дениз укладывает под нее кучу подарков, которых она целый день упаковывала и перевязывала. После развода Тижи не желает встречаться с Дениз и всякие «общесемейные» празднества отменяются. Но Сименон успел навестить с подарками бывшую жену.

В доме на берегу озера, окруженном заснеженными елями, нарядно и празднично.

Тижи выглядит вполне благополучной.

— Ну, как? — подозрительно присмотрелась она к Жоржу. — Как жизнь молодая?

— Удалась, — бодро ответил он и слегка задумался. Многое настораживало, но эту дребедень следовало выкинуть из головы. — Ты предрекала, что я еще прибегу к тебе с жалобами на несчастную жизнь. Ошиблась, старушка.

— Цыплят по осени считают. Я совсем не хочу того, что может сделать с тобой новоявленная «мадам Сименон»!

Вернувшись домой, он окунулся в атмосферу рождественского праздника. Пахло мандаринами и зажаренной индейкой, которую приготовила Буль, на полу возился электрик, устанавливая железную дорогу. Паровозы свистели, попыхивая паром. Марк старался удержать в другой комнате рвущегося к елке Джонни. Малыш не должен был увидеть приготовлений, ведь праздники происходят по волшебству.

— Проклятье, я опять толстею! — Вошла в комнату Дениз, демонстрируя новое вечернее платье из синего гипюра: пышная юбка и затянутая широким лаковым поясом талия.

— Хороша, все же очень хороша! — Глаза мужа вспыхнули. — Пора впустить детей.

— С Рождеством в нашем доме, дорогие мои! — прошептал счастливый Сим, обнимая мальчиков и не отрывая восторженного взгляда от жены.

3

«Наконец мы у себя дома. Разумеется, в жизни мне часто случалось думать, что я достиг желанной цели и при этом всегда появлялось ощущение окончательного водворения. Похожую радость я изведал, когда в 1931 году на краю полей и лугов обнаружил уединенную усадьбу с ее голубятней, звенящим от гомона птиц лесом и кромкой моря.

А между тем, через четыре или пять лет мне довелось покинуть ее ради иных приключений. Канада, поездка через все атлантические штаты с севера на юг. Аризона, Тусон, Тумакакори и Кармель оказались всего лишь пересадкой.

Теперь я уверен, что нашел Его — свой истинный дом. Эта старинная усадьба просто приворожила меня, я не сомневаюсь, что это навсегда и стараюсь приноровиться к жизни края, к которому, как мне кажется, я принадлежу. Уютный приветливый мирок. Американское дружелюбие подкупает: никакого официоза и натянутости. Снега и летняя жара. Здесь я чувствую себя счастливым, и хочу всех видеть счастливыми. Еще в возрасте шестнадцати лет я написал в одной из заметок фразу, которую повторяю всю жизнь: если бы каждый человек сумел сделать счастливым одно–единственное существо, весь мир познал бы счастье»

Дениз проводит вечера в своем кабинете, продолжая пространную переписку с издателями.

— Меня беспокоит, что ты сам занимаешься составлением контрактов. Ты слишком мало значения уделяешь разным мелким пунктом и общению с издателями. Отделываешься парой фраз.

— А ты черезчур многословна. Контракт должен звучать лаконично и отчетливо. Чем больше пунктов, тем больше поводов для недоразумений. Меду прочим, за все годы моего писательства, у меня не было ни одного судебного разбирательства с издателем. А ведь есть любители постоянных свар.

— Мог бы сказать и мне спасибо, я уже составила горы контрактов и, как видишь, успешно!

— Я благодарен тебе, дорогая. Ты всегда заботишься обо мне.

— «Спасибо» — и все? — Ди положила руки в дорогих браслетах на плечи мужу и заглянула в его глаза «таким взглядом».

Сим тут же осуществил ее желание — на толстом ковре кабинета. Здесь не было публичного дома и Жорж сидел на «голодной диете». Поездки в Нью — Йорк по делам и прочие «каникулы» случались не так уж часто.

— Джо, ты не считаешь, что я перегружена? — Устало опустив веки, она сжала виски — измученная непосильным трудом хрупкая женщина.

— Чем перегружена? Сексом?

— Ах, если бы…Я целыми днями сижу в кабинете с этими бумагами. Отсюда и головная боль и напряжение. Было бы легче, если бы я взяла себе секретаршу.

— Секретаршу? Ну что ж, если это поможет привести мои дела в порядок…

— Кажется, у тебя появилось чувство юмор, — поставив ногу на сидение кресла, Ди поправляла чулок. — Только зачем непременно обижать меня!

— Дорогая, прости. — Он поцеловал круглое колено. — Я вовсе не против секретарши.

— Тогда еще одна просьба, Джо: я бы хотела лично выбрать помощницу.

— Пожалуй, так будет даже лучше. — Он знал, что любая кандидатура с его стороны будет принята в штыки.

Который раз мелькнула мысль, что им ловко манипулируют, но ощущения счастья заставляло закрывать глаза на мелочи и идти на уступки. В конце концов, так приятно уступать капризам любимой женщины.

Дениз нашла секретаршу в округе — урожденную австрийскую графиню, прожившую блестящую жизнь. Элегантная дама оказалась прекрасной собеседницей. Обе женщины проводили весь день в кабинете, затихая, когда Хозяин проходил мимо.

У Сименонов появилось множество друзей из проживающей в этих местах культурной элиты. Почти ежедневно проходили обеды с друзьями. Таким образом Дениз «скучала» три недели дома, чтобы вырваться в Нью- Йорк, где следовала непрерывная чреда походов по кабаре и встреч со знаменитостями.

Бывая в Нью — Йорке они любили рассматривать витрины 54 авеню, сплошь занятой ювелирными и антикварными магазинами. Дениз увидала на витрине роскошное бриллиантовое кольцо, как оказалось, принадлежавшее знаменитой оперной певице.

Жорж без колебаний сделал ей этот подарок.

В 1951 году Сименон серьезно думает о том, чтобы принять гражданство США. Мешает приглашение Бельгийской Королевской академии, вознамерившейся принять его в свои ряды. Летом 1952 года Сименон отправляется в Бельгию, дабы пройти церемонию посвящения в Королевские академики. В июне на борту знаменитого плавучего дворца «Иль де Франс» семейство в сопровождении Буль, которая ухаживает за малышом, едет в Европу. На борту собралось блестящее общество. Обеды за столом капитана и долгие вечера в салонах и барах в самой изысканной компании. Ди выглядела счастливой.

В Гавре их ждала торжественная встреча — стая журналисты с блиц- интервью, официальные лица с речами. Мадам Жорж Сименон преподносят красные гвоздики.

— О, это мой любимый цветок! — восклицает она. С тех пор ее буду забрасывать именно этими цветами.

В Париже Сименону устроили грандиозный прием. Гранд банкет в салоне отеля «Кларедж» — куча знаменитых друзья знаменитого писателя, журналисты, писатели, актеры. Затем переход от одного званного обеда к ужину, из радиостанции в издательства — везде объятия, шумные приветствия, завистливые женские взгляды, устремленные на Дениз, демонстрировавшую туалеты.

На второй же день Дениз получила приглашения от знаменитых фирм, предлагавших выбор эксклюзивных изделий. Она остановилась на Ланвен, возможно, в память о платье «Бовари» из гардероба Тижи, надетом в «ночь северного сияния» с Сент — Маргерит. На примерке заказанных платьев мадам Жорж Сименон сразила Кутюрье непомерными капризами. Что хотела доказать эта дама, с упорством тупого ребенка заставляя бесконечно переносить какую–то вытачку? Возможно, ей нравилось помучить важных клиенток, дожидавшихся своей очереди в салоне? Или указать самому «маэстро» моды его место — прислуги, собственно, как ни называй даже самого известного портного.

На ужине у друга Сименона Поля Коклена произошел странный инцидент. Дениз попыталась потягаться силами с самим Морисом Гарсоном, имевшим славу отчаянного острослова и мистификатора. Словесная дуэль завершилась не в ее пользу. Дениз прикусила язык и, расплакавшись, убежала в ванную комнату. Прошло около часа и двери в комнату, в которой происходило застолье, распахнулись. Все увидели Дениз, закутанную в простыню, с перьями в распущенных волосах и боевой индейской раскраской на лице. Она обошла гостиную при всеобщем молчании. Никто не знал, как реагировать. Сименон поспешил увести жену в гостиницу.

Как отнестись к такой «шутке» Дениз? Как к неумелой попытке переплюнуть парижских остряков? Или, все же, в этом случае, как и в эпизоде с примеркой, была виновата излишняя порция виски?

— Твой любимый Морис, изображающий из себя короля острословов — элементарный наглец. Интересно, что ты и твои друзья находят в нем смешного? — Супруги завтракали на балконе своего «люкса» в отеле «Кларедж», осуществляя обещание Жоржа. Он говорил жене, что она будет завтракать на балконе с видом на Елисейские поля.

— Дорогая… Понимаешь, есть люди со слабо развитым чувством юмора. Мы с тобой относимся к таким. Но, я хотя бы, понимаю шутки других и сам не претендую на лавры остряка. Не считаешь, что твой пикантный выход в простыне…получился не слишком удачным? А все из–за спиртного! — Он схватил стакан с виски, который не выпускала из рук жена, и выплеснул содержимое с балкона. — Ты же обещала не пить с утра!

— Я чувствую себя совершенно разбитой после вчерашнего банкета, а сегодня надо снова целый день вертеться среди торжественных встреч и возлияний. Они знают, как надо приветствовать Сименона — взрывами шампанского! Ты ведь тоже не слабак в выпивке. — Она мельком глянула на него, дабы оценить эффект произнесенных фраз. Завелся или нет? Вопреки обыкновению, он не набросился на нее с пощечиной, служившей прелюдией к слезам и сексу. Понятно, здесь, в Париже, кобелек достаточно нагулялся. Ничем не распалишь. Она решила поддеть с другой стороны.

— Не понимаю, что твоя Тижи нашла в этой Ланвен? В обычном ателье к клиенткам относятся внимательнее, и будут переделывать столько раз, сколько захочу я! Я за это плачу. Хотя, что от нее было ждать? Она, бедняжка, и не знала, как ведет себя настоящая требовательная дама.

Он снова не прореагировал, раскурив трубку и гуляя отсутствующим взглядом по парижским крышам.

— Я твердо решила сшить придворное платье у римского кутюрье.

— Придворное платье? — Жорж уставился на нее в недоумении.

— А в чем же, по–твоему, я должна идти на прием во дворец? Ведь после церемонии вступления в академики, непременно будет прием!

— Я же говорил тебе, дорогая, нас не примут во дворце. В католической стране человек разведенный не может быть принят королевской особой.

— Идиотскик заморочки! Никогда не смогу этого понять! Думаю, для тебя можно было бы сделать исключение.

— Боюсь, в этом случае исключений не будет.

— Пусть так. Но мне все равно необходимо придворное платье!

4

В ресторане «Белый шар» устроили Монпарнасский бал в честь двадцатилетней «жизни» Мегрэ на книжных полках. Среди приглашенных много красивых женщин, они шикарны, сладострастны. Сименон купается в многозначительных манящих взглядах. Он знает: стоит только поманить пальцем и любая из этих красоток пойдет с ним.

Четыре танцовщицы с Мартиники исполнили экзотический, полный любовной неги, танец. Сименон зашел в актерскую уборную, когда девушки переодевались. «Я занимался любовью с двумя, в то время как остальные с улыбкой смотрят на нас» — вспоминает Сименон. В эти безумные, наполненные раскаленной страстью дни парижского триумфа,

им овладело настоящее сексуальное исступление, остановиться было трудно, а Дениз и не пыталась урезонить мужа. Наконец, оставив Буль с Джонни в Париже, супруги отправились в Льеж.

В Льеже знаменитого горожанина встречает восторженная толпа. Гремит оркестр, украшенная цветами карета везет чету Сименоно в мэрию, где их ждет прием у губернатора. Кортеж сопровождает толпа горожан, репортеров, фотографов.

Мать Сименона живет уже в другом доме. Она, как всегда, холодна с сыном, как всегда в своем клетчатом платье с длинным передником. У «босяка» Жоржа никогда не было теплых отношений с матерью, не произошло потепления и сейчас, когда он стал уважаемым человеком, стоящим на пороге Королевской академии. Полчаса они почти молча просидели в сумрачной, заставленной тяжелой дубовой мебелью комнате, пока Дениз — нежеланная, как и Регина Роншон, невестка — ждала мужа в машине.

У Сименонов апартаменты в лучшем отеле Льежа, их ждут в ресторанах. Но Сим заходит в маленькую забегаловку на улице Людэ. Бумажные салфетки, столы, накрытые бумагой. Здесь подают мидии в кастрюльках и жареную картошку. Он ест любимое блюдо по–льежски — пользуясь ракушкой, словно щипцами. Журналисты, наблюдавшие трапезу, спешат к утру упомянуть эту пикантную деталь в своих репортажах.

На следующий день они едут в Брюссель. Здесь Сименона уже ждут друзья, ставшие членами Академии. Торжественное заседание во дворце Академии в присутствии королевы Елизаветы и французских академиков, носящих зеленые мундиры, утомляет Сименона. Новоиспеченный академик получает муаровую перевязь с эмблемой и памятный диплом. При выходе из дворца его ждали вспышки блицев и новые интервью. Посыпались вопросы:

— Что вы чувствуете в это знаменательный момент?

— Мечтали ли вы об этом, когда были репортером «Газет де Льеж»?

— Что надо сделать, чтобы стать Академиком?

Сименон нахмурился: — И тогда, и сейчас, и до самой смерти я делал, делаю и буду делать одно и тоже: ра–бо–тать. Как бы мои усилия не были оценены обществом.

…На прием в королевский дворец Сименон не пошел, но придворный наряд пригодился Дениз для торжественного ужина, устроенного в ресторане. Всех поразило истинно царское с кринолином. Но юбка на обручах оказалось совершенно неудобной. Дениз с трудом помещалась в кресло, да садилась с опаской, рискуя открыть задравшимся на обруче подолом нижнее белье.

На обратном пути из Льежа Сименоны заехали в Париж, где их ждали Буль с Джонни. И уже все вместе отправились через океан домой.

5

Марку исполнилось тринадцать. Ему и Джонни Сименоны привезли из Парижа лучшую детскую одежду. Из Парижа привезли и горничную, специально для Дениз. Нормандка с молочно–белым, всегда улыбающимся лицом. Жоржа мучают хмурые лица, он предпочитает видеть в своем окружении счастливых людей. Что поделаешь, если для счастья Ди необходим целый обслуживающий персонал? Теперь она основательно самоутвердилась — ни какая–то замухрышка, состоятельная светская дама с собственной горничной и секретаршей.

Сименон не вел дневники, но с юности имел обыкновение записывать, что сдал в издательства и сколько получил в конце недели.

Однажды он заметил в камине остатки обгоревших листков.

— Что это? Мои рукописи?

— Твои рукописи пусть собирают музеи. Я сожгла твои тайные записи! — Дениз торжествовала.

Она ненавидела его прошлое, Буль, мать и, конечно, Тижи.

Жорж чувствовал это и не мог не раздражаться. Но Дениз всегда умела его успокоить обычными приемами. И вдруг:

— Ты ничего не заметил? Я беременна.

Он задохнулся от радости. Что значат все ее капризы, дурацкие выходки в сравнении с тем подарком, который она собиралась преподнести!

Сименон ждет девочку со светлыми волосами. Она будет носить нарядные платьица, заплетать косички и мило танцевать, поднимая двумя пальчиками пышную юбочку.

Но Дениз без восторга относиться к его мечтам.

— Я снова располнею, превращусь в пышку, как тебе нравится, — дулась она, не разделявшая увлечение мужа пышными формами, — буду кругленькой, как мадам Мегрэ.

— Мадам Мегре создана давно. Но вкусы настоящих мужчин не переменились — тощие не очень–то привлекательны, особенно, когда сидят на диете и злятся.

— В твоем вкусе сдобные булочки. Чувствуются крестьянские корни.

— Да, все мои предки работали на земле и я горжусь этим. У меня плебейский вкус: я люблю естественных женщин, без украшений, без прикрас, которые не стараются изображать из себя нечто, — завелся Жорж.

— Но с тех пор, как твои предки копались в земле, представления о женской красоте изменились. Взгляни в любой дамский журнал. — Она бросила на ковер стопку глянцевых журналов, с обложек которых улыбались изящные худышки.

— И что из этого? — Сименон носком туфля отшвырнул гляненц. — Журналы, телевидение, кино навязывают извращенный образ женственности. И ты рвешься походить на идеал, изобретенный коммерсантами!

— Я вращаюсь в светском обществе и не хочу в выглядеть фермершей или двойником мадам Мегрэ.

Постоянно со всех концов света Сименону поступают приглашения на премьеры пьес, поставленных по его романам. Он отнекивается, ему не по себе, когда ставят инсценировки или экранизируют романы. Он не посещает премьеры, старается избежать официальных мероприятий, связанных с его титулами.

В декабре 1951 года Сименон пишет «Смерть Беллы» и в этом же году, между постоянными разъездами успевает сочинить еще шесть романов. Узнает между делом, что его избрали председателем Ассоциации американских детективистов. Это не очень волнует его, как и многочисленные исследования, которыми обросли его романы.

…Супруги совершают поездку в Гарвард, где Сименон проводит семинар по писательскому мастерству.

«На мне кормится целая армия «литераторов», большей частью бестолковых, думающих лишь о собственном успехе и для того выдумывающие небылицы. — Говорил Сименон студентам, — что пил Менрэ и как это соотносится со вкусами его автора? Где он побывал и что думает об этом сам Сименон? — разве не темы для научных диссертаций?…

Но ведь Мегрэ не вел расследование по обдуманному плану. Он шел вперед наобум, стараясь не придерживаться какой–то заранее определенной точки зрения.

Сотрудники комиссара на набережной Орфевр считали это чудачеством. Если их шеф, к примеру, начинал следствие с кальвадоса, то все расследование пил только кальвадос. Были дела с пивом, с красным вином и даже с виски.

Я никогда не был трезвенником, но попытки некоторых «исследователей» превратить меня в алкоголика, выдерживающего огромные нагрузки благодаря спиртному, категорически отрицаю.

Когда я был ребенком и подростком, на столе у родителей не было вина. Лишь в семнадцать лет друг заставил меня выпить пива. В Париже, куда я приехал девятнадцатилетним, в комплексный обед входила четверть литра красного, слабенького, дешевого вина.

Позже, когда я начал писать развлекательные романы, подкреплялся местным белым вином. Потом только бордо. Лишь в Нью — Йорке я попробовал виски.

Где побывал Мегрэ? Везде, где был автор и куда он, ориентируясь по справочникам, решал его направить. Верно, способность передвигаться по миру с непринужденной легкостью, и умение свободно ориентироваться в любых общественных слоях, роднит Мегрэ со мной..

Много раз комиссару приходилось заниматься людьми непринужденно чувствовавшими себя как в Лондоне, так и в Нью — Йорке, и в Риме. Они садятся в самолет, как другие в вагон метро, останавливаются в роскошных гостиницах и, в какой бы стране это не происходило, они сохраняют прежние привычки и встречают друзей, с которыми как бы создают своеобразное международное сообществу. Принадлежность к нему определяется не только тугим кошельком. Такие люди ведут определенный образ жизни, имеют свою манеру поведения, даже мораль, отличающуюся от морали простых смертных.

Но и среда «простых людей» была для него открытой книгой. Он мог почти с уверенностью сказать, что происходило в каждой из этих небольших квартир, где жили простые смертные. За тридцать лет я хорошо изучил Париж, каждый его квартал, каждую улицу и мог легко представить, какие проблемы, цели, устремления вели по жизни этих людей»

Главный же пафос всех сочинений Сименона составляло «стремление понять людей, понять истоки их слабостей и никогда не осуждать». «Понимать и не осуждать» — девиз Сименона, выгравированный на его экслибрисе, является и принципом комиссара Мегрэ.

Вероятно, этот этический заряд детективов Сименона, помимо их увлекательности, сделал книги о Мегрэ столь притягательными для миллионов читателей, к какой бы социальной среде они не принадлежали.

Об этом он говорил на семинарах в Университетах, этот гуманистический настрой выделил Сименона из сонма детективистов, сочинявших истории, в которых расследование ведется ради расследования — финального выявления преступника.

Он не зря присвоил своему Мегрэ высшее «звание» — адвоката человеческих судеб и заставлял его выдерживал миссию «штопальщика судеб» с упорным постоянством.

Единственное, чем обделил Сименон Мегрэ — радостью отцовства. Он не хотел отвлекать на детей внимание своего комиссара, целиком погруженного в спасение человечества.

Сам же Сименон находил в детях дополнительный стимул к работе и ни с чем не сравнимую радость — наблюдать за тем, как растет и формируется новый человек.

Он не применял никаких воспитательных методик, кроме одной — любви и уважительного отношения к своему ребенку. А в остальном — полная свобода самоопределения.

6

Беременность перевалила за пять месяцев, а Дениз словно впала в деловую лихорадку. Целыми днями она пишет деловые письма и говорит по телефону. Даже начавшиеся схватки не могут прервать этот трудовой ажиотаж, так старательно изображаемый Дениз.

— Не понимаю, что делает твоя секретарша? За что она получает деньги? — Парировал Жорж жалобы утомленной жены.

— Разве я могу доверить кому–нибудь дела своего мужа? Ах, Джо, в первую очередь я твой секретарь, а потом уж — жена. Работы хватает — все стеллажи завалены бумагами. Ты же выдаешь продукцию, как целая ассоциация литераторов!

Рожать в частную клинику она отправляется с сумкой бумаг, ведь и там бедняжке придется не выпускать из своих рук дела мужа.

Сим дежурил возле нее до самого последнего момента, когда каталку с Дениз отвезли в родильное отделение. Вскоре ему сообщают, что у мадам Сименон родилась крепенькая девочка с золотистыми волосами. Это поважнее премий и званий академика — это главный смысл его жизни! Жорж переполнен восторгом и нежностью. Он мчится в магазин, на витрине которого давно приметил две большие нарядные куклы викторианской эпохи. Они сидели в обнимку — мальчик и девочка, разодетые в пух и прах, с фарфоровыми мордашками, веснушками и голубыми глазами. Хозяйке магазина — седой даме с изысканными манерами — не хочется расставаться с куклами.

— Сколько лет вашей дочке?

— Ее зовут Мари — Джо! У нее голубые глаза и льняные волосики. Она только что родилась!

— О, мистер Сименон…Не велики ли для малышки эти куклы?

— Я уверен — они ей понравятся!

Когда Сим с огромными пакетами возвратился в палату Дениз, та разговаривала по телефону с издателем:

— Да нет, я уже не жду ребенка! Моя дочь родилась два часа назад. Я чувствую себя прекрасно. Здесь у меня все документы. Я рассчитываю работать в нормальном ритме…

Сименон не может не удивляться поведению жены, устроившей эту демонстрацию своего усердия. Но он счастлив и это главное!

Дома становится ясно, к чему Дениз затеяла показательный трудовой марафон.

— Милый, мне кажется, нам нужна вторая няня, по одной для каждого ребенка. Я совершенно закрутилась с твоими бумагами.

Вскоре в доме уже живут две милые американки, а на уик–энд к ним заваливается «банда Марка» по прозвищу «рыжие» — так называют этот кошмар в деревне. Энергичные подростки, гоняющие на мотоциклах, плохо управляемы. Но при чем здесь воспитание?

«Если я всегда со страстью следил за своими детьми, то все–таки никогда ничего не запрещал им. И никогда не говорил им: «Это плохо» или «Этого нельзя». Когда они делают что–то, что я не одобряю, я только спрашиваю:

— Ты доволен собой?

Тот или другой, подумав, шепчет:

— Это нехорошо.

— Если ты сердит на себя, то придумай наказание, какое хочешь…

Почти всегда они закрываются на определенное время в своей комнате, и мне никогда не приходилось жаловаться на них. Я не люблю ни громких слов, ни торжественных клятв»

Воспитательная тактика Сименона скорее похожа на боязнь брать на себя ответственность за формирование духовного мира ребенка, нежелание тратить время на отеческие наставления и элементарное объяснение того, что хорошо, а что плохо. Возможно, Сименон так выкладывался в романах, что нравственные проповеди набили ему оскомину. Очевидно, дети, растущие без наставлений, должны были просто–напросто брать пример со своих родителей. Какой пример? Позже Джонни признается, что с пяти лет понял, что родители ненавидят друг друга. Мари — Джо признается: «Я всегда боялась, что мама убьет папу». А как оценить все то, что происходило на глазах Марка, когда его отец устраивал сексуальные игры с Буль и Дениз, пользуясь отсутствием законной жены? Здесь растеряется опытный педагог. Сименон же занят умилением растущими человечками и сочинительством. Кроме того — есть же мать и няни, которых он оплачивает! Пусть они и учат детей уму разуму.

7

После рождения Мари — Джо Сименон написал роман «Мегрэ тревожится» и в этом же 1953 году еще пять романов. Дочка, на которую он постоянно бегает смотреть, придает умножает его энергию. С самого начала он решил, что между ним и малышкой установилась некая тайная связь и ее жизнь зависит от его непосредственного присутствия.

Сложился определенный ритуал: утром Сименон ездил в деревню на почту отправлять рукописи, а когда возвращался, то непременно встречал няню, прогуливающуюся с дочкой. Он выходил из машины и бежал к коляске, чтобы поскорее взглянуть на малышку. Она улыбалась — и это были драгоценнейшие минуты в его жизни. Однажды Сименон не смог остановиться — мешала встречная машина. А домой он застал панику: Мари — Джо потеряла сознание! Врач не может установить причину. Но чудо: девочка приходит в себя, едва отец приблизился к кроватке. Сименон уверен, что она едва не умерла из–за него — ведь он пропустил их утреннюю встречу.

«Я всегда верил в то, что нужен ей. Знал с того самого первого дня, когда она родилась, и я купил две викторианские куклы. Они теперь сидят вместе в одном кресле, что бы малышка могла видеть их из своей колыбельки»

Иногда к вечеру он возил жену и детей прогуляться по необычайно живописным окрестностям Лейквила. Он счастлив, и размышляет вслух. Рассказывает, вспоминает, стараясь увлечь Дениз, но она неизменно засыпает. Он пытается найти темы для бесед, способные заинтересовать ее. Но сон все равно побеждает.

— Давай выпьем по стаканчику в баре, — предлагала Дениз, едва открыв глаза.

В баре он заказывает джин с тоником или сухой мартини, как миллионы американцев. Ди же непременно берет виски. Это «выкуп», который она требует за мучения прогулки.

Сименоны едут в Нью — Йорк на свадьбу дочери издателя. Дениз надевает платье от Ланвен. После церемонии в церкви они отправляются на ужин с танцами в самом большом салоне гостиницы «Уолдорф — Астория» на Парк–авеню. Здесь собрался весь цвет Нью — Йорка — издатели, писатели, миллионеры и миллиардеры, светские знаменитости. Маленькие столики с лампами под розовыми колпаками, избыток черной икры и шампанского. Сплошные цветы, комплементы, речи, тосты — атмосфера как раз для Дениз. Она в приподнятом настроении с бокалом в руке переходит от столика к столику, блистая бриллиантами и улыбкой. Сименон же мучается от крахмального воротничка и светских церемоний. Что бы отвлечься, он думает от детях, о доме и обустройстве сада.

Здесь впервые ему предлагают писать романы для ежемесячного журнала бестселлеров.

— Как? Я должен ежемесячно выдавать роман для вашего издательства? У меня же множество других обязательств.

— Вы, в самом деле, так наивны? — Издатель смотрит на него с изумлением и нескрываемой жалостью. — Сейчас я вам все объясню. Вы пишете сценарий страниц на двенадцать и одну главу для наших экспертов. И все! Остальное — наше дело. Мы работаем для десятков миллионов читателей и прекрасно знаем их вкусы. Вам не придется ни потеть над текстом, ни беспокоиться об успехе. И ваша фамилия на обложке! Приятный «пустячок». Кроме гонорара, естественно.

— Я благодарен, что вы подумали обо мне… — Сименон едва сдерживал ярость.

— Так вы согласны?

— No!

У него такое выражение лица, что издатель поспешно ретируется. Сименон с трудом заставляет себя успокоится — существование практики «литературных негров» потрясло его.

«Теперь я знаю, что скрывается за некоторыми известными авторами!» — пылая гневом, говорит он Дениз.

1954 год полон покоя и счастья — подрастают мальчики, и Мари — Джо с каждым днем становится прелестней. Нежная, разумная маленькая девочка, похожая на ангела. Марку пятнадцать, в смокинге с цветком в петлице, он ходит на балы, которые устраивает школа для девочек. А в уик–энд, натянув драные джинсы, бегает по окрестностям с друзьями.

Тринадцатого февраля Сименону исполняется 51 год. День рождения дочки следует за ним. Она сидит на высоком стуле с серьезным видом, созерцая пламя единственной свечки. События отмечают в кругу семье, Сименон немного стыдится, что является отцом таких маленьких детей.

Оба мальчика учатся в школе, куда отец их ежедневно отвозит. Приходит время крестить девочку, крестным отцом сводной сестренки становится Марк.

Боясь набрать вес, Дениз ест грейпфруты и зеленые салаты, но не отказывается от виски. В женском журнале, на специальном вкладыше для определения совершенства фигуры, она каждый день обводит свой силуэт, приближаясь к идеальному размеру.

Сименон активно пишет и продолжает утверждать, что «напрасно искать в моих книгах, даже читая, как некоторые критики «между строк», отражение состояния моей души в данный момент»

За год выходят пять, а не шесть, как обычно, романов — он много времени проводит с дочкой.

«Ты нежная и хочешь видеть вокруг себя только нежность. Разве она не должна быть взаимной? Не эта ли нежность и потребность получать взамен тоже самое, делают тебя такой ранимой?

Я буквально не спускаю с тебя глаз, словно опасаюсь, что кто–то равнодушный, сам того не ведая, причинит тебе боль. А, между тем, ты излучаешь радостное сияние с твоими волосами, отражающими солнце, с удлиненным личиком, с твоим таким гибким и в то же время крепким телом!

Вскоре мы стали прогуливаться, держась за руки, и я всегда испытывал волнение, чувствуя твою ладошку, зажатую в моей руке. Впервые в жизни я присутствую при том, как расцветает маленькая девочка. Ребенком я всегда завидовал своим приятелям, которым повезло иметь сестру»

.

Каникулы семейство проводит у моря, а осенью снова вступает в права ежемесячная неделя релакса в Нью — Йорке. Походы по кабаре и ночным клубам, встречи с издателями. Выходит сборник новелл Сименона под названием «Опасные повороты». Этот том остался в программе многих университетов на долгие годы.

Три дня у Сименонов гостит лондонский издатель — эрудит и англичанин до кончиков ногтей.

Когда Сименон занят, он прогуливается по аллеям в темном узком пальто и черном котелке, обшитом креповой ленточкой, словно шествует по лондонским улицам. И непременно с книгой в руках. Это удивляет Марка и он спрашивает:

— Как вы можете все время читать одну и ту же книгу?

— Это Шекспир, мой друг.

— Кто?

— Один из величайших авторов мира.

— Более великий, чем мой отец?

— Он давно умер, — любезно отвечает англичанин.

— Кто его застрелил?

Это звучит так по–американски, что издатель и Сименон недоуменно переглядываются.

И в самом деле, удивительная наивность для пятнадцати летнего школьника и сына знаменитого писателя. Очевидно, враг воспитательных мер Сименон, не стал навязывать сыну собственную убежденность, что образованность — «это хорошо»

8

И вот приходит день такой же, как и другие — утром Сименон едет на почту, по пути покупает газеты, пластинки для детей. Солнечная сиеста в эркере его кабинета, дремлющие на полках книги — удивительный дом, наполненный теплом и уютом!

Вечером он один смотрит телевизионные новости, а Дениз, как обычно, закрылась в своем кабинете с секретаршей.

Около десяти она заходит к нему. Сименон небрежно спрашивает:

— Сколько тебе понадобиться времени, чтобы собрать вещи?

— А куда ты едешь?

— Далеко, с детьми.

Она в изумлении смотрит на мужа:

— Надолго?

— Навсегда.

«Я сам не знаю, что произошло со мной, не знаю и того, с каких пор зрела эта мысль… В жизни мне несколько раз случалось вдруг почувствовать себя чужим в окружающей обстановке… Почему я решил менять один континент на другой и, что бы там ни говорили, одну цивилизацию на другую, в то время, как я был счастлив в нашем лейквилском доме? Не знаю»

— Куда мы поедем, Джо?

— В Европу. Конкретно не могу сказать. Мы остановимся на Лазурном берегу, где можно найти хорошую виллу и врачей. Ты знаешь, я чувствую себя уверенней, когда врачи рядом. Из–за детей.

— А потом?

— Италия, Голландия, Англия — мы можем поселиться везде, где есть прекрасная сельская местность. Этот наш дом мы сохраним, тут мы были счастливы.

Дениз, рыдая, бросилась в его объятья.

— Тебе грустно?

— Это от радости!

Дениз всегда чувствовала себя созданной для блестящей жизни. Ежемесячные поездки в Нью — Йорк на неделю ничего для нее не значили, в сравнении с опьянением светской жизнью Парижа, испытанным во время визита в Бельгию.

— Когда мы едем?

— Пусть твоя секретарша узнает даты отбытия ближайших пароходов.

— А вещи и мебель?

— Все останется здесь. Ведь мы еще вернемся. Буль мы возьмем с собой, а Тижи я сообщу об отъезде, когда будет известна дата отплытия парохода.

— Спасибо тебе, Джо!

Сименон ожидал этой реакции Ди. Она всегда рвалась в Европу. В тот день она предавалась любви с забытым пылом и повторяла:

— Спасибо, спасибо, Джо!

Сименон покупает огромный фургон, которым может вместить восемь человек и багаж. Это белый «додж», который совсем недавно начала выпускать фирма «Крайслер».

Ранним утром 19 марта они покидают Лейквил. На руках Джонни симпатяга Мисетер — щенок серебристого королевского пуделя.

Впереди новая жизнь! Сименон не хочет оглядываться — уезжать, так уезжать! Но при развороте он видит окутанный цветением сад и дом, приветливо сияющий всеми окнами. Он никогда не вернется сюда, так же, как никогда не возвратится ни в роскошную парижскую квартиру, ни в «бабушкин дом» дом в Нелье.

Девятнадцатого марта семейство садиться на «Иль де Франс», покидающий причал Нью — Йорка.

Мари — Джо два года и она лепечет по — английски. Марку шестнадцать, Дениз тридцать пять. Вспоминая этот свой неожиданный переезд, Сименон все же докапывается до тайной причины: он чувствовал неудовлетворенность жены провинциальной американской жизнью и решился переселиться в любимую ею Европу.

«Как большинство франкоязычных канадок, Ди была воспитана в духе обожания Франции и ей вскружило голову путешествие 1952 года, когда она попала в круг людей, к которым и не мечтала приблизиться ранее.

Конечно, с первой встречи я знал о ее неуравновешенности, о ней свидетельствовало ее признание о тяге к самоубийству, попытка утопиться в океане. Мы прожили месяцы, годы слепой страсти, взлетов и падений и я лелеял надежду, что она успокоиться и станет простой женщиной. Но красоты провинциальной жизни оставили ее равнодушной. Она чувствует себя созданной для блестящей светской жизни. Неделя в Нью — Йорке лишь разжигала тоску.

Надежда увидеть Ди безоглядно счастливой и радостной вдруг толкнула меня к решению уехать в Европу».

Признание звучит не убедительно. Сам Сименон, по его словам, ненавидит светскую круговерть и пустую трату времени в общении с приятелями. Неприятно ему это стремление и в Дениз. И вдруг он срывается с полюбившегося ему места, чтобы предоставить жене тот образ жизни, который ему претит. Что скрывается за этим откровением? Вероятно, как всегда в случаях внезапной перемены мест, он и сам не понимает причин. Не оседлый характер у этого гонца за приключениями. Хотя сам он считает иначе, провозглашая своим идеалом сельское «фамильное гнездо», в котором вырастают и старятся несколько поколений.

Перечисление домов, обустроенных Сименоном для «постоянного проживания» может заинтересовать фирму недвижимости, изучающую потребительский рынок. Уж очень велик список и поразительна потребность к перемене мест, при заявленной тяге к стабильности и простому уюту.

Пароход для Дениз уже является преддверием Парижа — блестящие вечера, стол капитана, ежедневные коктейли, балы и разговоры до рассвета с важными персонами. Дениз считает себя чрезвычайно интересным собеседником и волнующей женщиной, ей необходима достойная аудитория.

Через Париж они направляются в Канны, где останавливаются в отеле «Мириам». Здесь на летний сезон уже собралось много знакомых. Джонни вместе с маленькими детьми Чаплинов целый день проводит на пляже. Тижи с Марком поселились неподалеку, а Буль была готова заняться кухней, когда найдется подходящая вилла.

Марк получил разрешение на работу на пляже — он раскрывает пляжные зонтики, ставит разноцветные шезлонги, с улыбкой разносит газированные напитки и купальники. Парню не терпится обрести финансовую независимость. К тому же, он обожает подаренный ему отцом суперсовременный мотоцикл и ночами гоняет по набережным в компании таких же грохочущих «ангелов ада»

Через несколько недель Сименон становится другом всех каннских стриптизерш. Что и говорить, здесь куда веселее, чем в Американской глубинке.

А вскоре Сименоны переезжают на виллу, расположенную на вершине холма, поросшего сосняком. Отсюда открывается захватывающий вид на город и залив. Письменный стол Сименона развернут к распахнутому окну. Что бы легче было передвигаться, он покупает три четырехцилиндровых «рено» — новинку тех лет. На одном, предназначенном для Дениз, добавляют всевозможные никелированные украшения с ее монограммой. Монограмма даже на автомобильных дисках — Дениз имеет привычку помечать свою собственность знаками отличия.

Вилла на холме хороша, но не для семьи с таким размахом. Перетерпев месяц, они

переезжают в роскошное поместье «Золотые ворота», отвечающее размаху и вкусам Дениз, да и финансовым возможностям ее мужа. Здесь всю ночь лунно сияют подсвеченные пруды, бурлит синяя вода в бассейне, выдолбленным в скале. Пришлось снова брать для Дениз секретаршу, нанимать шофера, садовника и вторую няню.

— Мне необходима комната для платьев, — объявляет Дениз, осматривая дом. Теперь у нее целый гардероб, а туфель — ящики, ведь она привыкла сразу заказывает не менее шести пар. Сумочки все от Гермеса и их такое множество, что требуется специальный шкаф.

Мари — Джо просится в школу, и отец записывает ее в самый красивый и современный детсад во Франции.

Ди снова беременна. Но у нее случается выкидыш и после лечения в лучшей частной клинике, она чувствует себя расположенной к новым приключениям.

Что бы восстановить силы Дениз, Жорж везет ее в Париж. Теперь мадам Сименон сопровождает личная горничная, одетая в черное платье, кружевной передничек и наколку. Следуя за хозяйкой, она несет ее сумочку. В отеле «Георг У» Сименоны занимают лучшие апартаменты. Но Дениз заставляет горничную дезинфицировать ванну и туалеты, заново пылесосить мебель и протирать шкафы. Жорж, вместо того, что бы вдыхать запах хлорки, отправляется в престижные публичные дома искать «естественную женщину».

В баре, где Дениз всегда задерживается, что бы принять двойную порцию виски, она познакомилась с образованной молодой дамой, владеющей европейскими языками.

— Дорогая моя, я очарована вами. И мне пришла в голову дерзкая мысль: ни согласились бы вы стать моей помощницей в делах мужа? Пожалуйста, не говорите «нет»!

Джойс Эткен стала секретаршей Дениз.

Парижская жизнь бьет ключом — супруги окунаются в чреду кутежей с друзьями Сименона. Загулы с постоянными возлияниями кружат голову. После одного из них, Дениз до утра танцует на тротуаре Елисейских полей. Да и сам писатель не теряется — он отводит душу в тех «тайных домах», о которых с пренебрежением вспоминал в индейской деревне.

«Я не терял надежду сделать ее счастливой» — повторяет в своих воспоминаниях Сименон. Верно, он щедро ублажает капризы жены. Не скрывает и того, что ее вздорный характер, амбициозность, тяга ко всему, что он считал буржуазной мишурой и яро ненавидел, вызывают в нем сильное раздражение, крепнущее с каждым днем. Но в этом противостоянии сдает свои позиции не она — он.

Гуляя по набережной Куруазетт, супруги остановились перед салоном красоты, витрина которого демонстрировала обилие модной косметики. Дениз заворожена, она умирает от желания иметь все эти вещицы. Бросает на мужа молящий взгляд:

— О, Джо! Я так истосковалась по всему этому волшебству, создающему красоту!

— Красоту?! — взревел он. — Фальшивую маску! Ты умираешь от желания выглядеть не так, как есть, а такой, как ты себя представляешь. Твой образец — обложки пошлейших журналов!

— Но мы живем в ХХ веке, все дамы моего круга не пренебрегают макияжем. Мы же не в деревне и я не на скотном дворе! Меня постоянно видят светские люди!

— Если это сделает тебя счастливой — я не возражаю.

— Вполне разумное решение, Джо. Перестань, в конце концов, быть деспотом!

— Разумеется, виноват я сам. Мне не следовало уступать тебе с самого начала, когда ты прибрала к рукам мою переписку. Когда позволил отвечать на часть своей почты, вести переговоры с издателями.

— Ты же сам заявил журналистам, что я твой поверенный, а ты всего лишь пишешь романы.

— Чего не сделаешь, чтобы не терпеть твои упреки и истерики. Я молчал. Я не хотел раздражать тебя, а письма без ответа валялись по несколько месяцев. Но я терпел.

— И будешь терпеть! — она воинственно выпятила грудь. — Я подарила тебе великолепных детей, я достойно представляю тебя в самом изысканном обществе. Не то, что твоя кувалда Тижи.

— Тижи ничего из себя не изображала, ее уважали все мои друзья. А вот тебя с твоими выходками мне часто приходиться стыдиться.

Они бранились, не замечая удивленно оборачивающихся прохожих и администратора магазина, угодливо ждущего у дверей завершения супружеской дуэли.

Но супруги были слишком увлечены выяснением отношений. Бурный диалог, разгоревшийся у витрин, продолжался в машине — Жорж нервно рулил по узким проездам между оградами и резко затормозил, въехав в ворота виллы.

— Стыдиться меня?! Тебе? Сам хорош: на право и налево трахаешь шлюх! И все, что шевелится. Это надо мной смеются, ведь ты даже не намерен хоть как–то скрывать свои похождения! — конечно, она заплакала и убежала. А он догнал и успокоил.

На следующий день Дениз закупила в Салоне всю понравившуюся ей косметику. Затем в сопровождении мужа, финансировавшего крупные покупки, был нанесен визит к Картье и к самому дорогому меховщику. У Дениз два бриллиантовых колье и масса мелких драгоценностей. Но она покупает все новые и новые, напоминая мужу, что драгоценности — финансовое вложение, которое должно вернуться к детям.

«Я люблю красивые вещи, особенно красивые материалы: золото за его теплоту, серебро за его отблески, кованое железо за его благородство, дерево за его живые прожилки. Бриллиант оставляет меня холодным, ибо он холоден сам. Изумруды и, так называемые драгоценные камни, мне безразличны, зато я восхищаюсь порой необработанным горным хрусталем, добытым на склоне гор. Я ценю комфорт, а не роскошь. Войдя в парфюмерную лавку на набережной Круазетт, я положил конец своей мечте первых дней или скорее первых Нью — Йоркских ночей: добиться гармонии вкусов между Ди и мной, а главное, подвести ее к тому, что я считал самым ценным достоянием женщины, ее совершенством — простоте»

Знаменитые Каннские кинофестивали обострили потребность амбициозной Дениз казаться значительной и вращаться в среде знаменитостей. Организаторы фестиваля пригласили Сименона возглавить жюри, которое состояло почти сплошь из его друзей — актеров и режиссеров. Дениз развернулась, получив возможность устраивать в своем поместье грандиозные приемы. На приеме для двухсот гостей, организованном в традициях высшей светскости, присутствовали звезды первого масштаба.

Среди них молодая актриса Милен Демонжо, которая позже станет супругой Марка. Пока же он гоняет по набережным на мощном мотоцикле, возя за спиной Фансетту, на которой женится в двадцать лет.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЭШАНДОН — ДОМ, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ СЕРДЦА

1

В феврале 1956 года Сименон едет с женой в Голландию, надеясь подыскать постоянное место жительства. Но Дениз здесь не нравится — сельская местность, продуваемая ветрами, со скучным пейзажем и жалкими мельницами.

Затем в «додже», набитом чемоданами, семейство отправляются в путешествие по Франции. И здесь, в тех местах, где загорались глаза Жоржа, Лицо Дениз тоскливо вытягивалось:

— Уфф… Ты все же хочешь превратить меня в фермершу! Еще заставишь доить коров.

— А что? Я и сам занимался этим с удовольствием.

— Нищая юность обязывает как–то выкручиваться. Не мудрено, что твоя Тижи таскала на огород навоз. Ты сам рассказывал, как вы трое — она, ты и неизменная Буль, вырядившись в комбинезоны фермеров, возделывали угодья в своем поместье!

— Нам всем это нравилось, пойми же ты! Я был далеко не нищ! Мы с Тижи могли нанять полный дом прислуги. И…Конечно, садовник был, но ведь это так приятно своими руками вырастить овощи!

— Вот и не разводился бы со своей землеройкой. — Дениз потягивала спиртное из серебряной фляги. — Смотри! Вон, налево за деревьями! Да, да! Настоящий замок!

— Теперь понятно, что мы ищем.

— Разве это слишком шикарно для знаменитости твоего масштаба, обосноваться в доме какого–то бывшего вельможи?

Наконец, они прибыли в Лозанну. В окрестностях осматривают замки — приемлемое жилье для семьи. Но не везет: замок оказывается то слишком маленький, то слишком большой, то далеко от города, то слишком близок. Ведь хочется устроиться на природе, но так, что бы детей было удобно ежедневно возить в школу.

И вот — это он! В семнадцати километрах от Лозанны, с башенками, балконами, каменными фигурами, высоченными окнами! В башне каменная винтовая лестница до чердака, а вокруг дома — парк со старыми деревьями. Однако, Эшандан — памятник ХУ 1 века не продается. Но его можно снять в аренду на шесть лет. Сделка тут же оформляется. Теперь в старом, давно не обновляемом доме, надо все отремонтировать и обставить соответственно заданному стилю. Они обходят все антикварные салоны в округе и скупают разные разности, относящиеся к эпохе барокко. Приходится менять деревянные панели на стенах, подновлять роспись потолочных плафонов. Подвесить по истине королевские занавеси. Кажется, Дениз будет, наконец, довольна.

Кабинет, в котором она располагается официально вместе со своей секретарей Эткен, полностью соответствует стилю Людовика ХУ 1. Мебель, щедро украшенная бронзой, застекленные наружные двери, красные бархатные шторы с королевскими «лилиями» Пока здесь предусматривается место для Эткен. Однако скоро у Дениз появятся еще две секретарши.

У Сименона более тесная комната с узким камином. Рядом — большая застекленная веранда — бывший зимний сад. На двух ее стенах от пола до потолка возвышаются стеллажи с его романами. Это еще не кабинет, а «галерея автора»

Несмотря на переезды, Сименон пишет больше, чем когда — либо, словно пытается заполнить некую пустоту, все усиливающуюся в отношениях с женой.

«Все знают о моих желтых конвертах, о тех самых больших конвертах из толстой бумаги, на которых перед началом каждого романа я записываю имена моих персонажей, их возраст, родственников по восходящей линии, школы в которых они учились, возраст преподавателей, словом, тысячу подробностей, из которых лишь две или три понадобятся мне в ходе повествования. Но гораздо менее известно, что кроме этого карандашом или чернилами я набрасываю на папке план квартиры иди дома, и мне необходимо свыкнуться с местом действия, чтобы в зависимости от описываемой ситуации с закрытыми глазами открыть дверь направо или налево»

Поразительная обстоятельность для такого скоростного метода работы. Чувствуется причастность Сименона к полицейским протоколам, описаниям места происшествия, анкетам, стенограммам.

Кроме того, у него всегда под рукой различные справочники, карты, множество медицинских журналов: французских, швейцарских, английских. Медицина — хобби Сименона, он полагает, что если бы не увлекся писательством, непременно стал бы врачом.

Он аккуратно ведет досье, заведенное на каждого ребенка. В нем собраны фото, школьные дневники, медицинские рецепты, записочки, рисунки.

Вскоре обставляют и его кабинет. Обстановка солидная, но без замковой помпезности: массивные стеллажи из тополя для ящиков с бумагами, два огромных письменных стола, один из которых сделан в средние века. Комната Марка самая большая. Здесь он сможет встречаться с Тижи, ибо после развода Дениз отказалась поддерживать с ней в какие бы то ни было отношения.

В спальне широкая кровать, заказанная в Чикаго. В ней может поместиться четыре человека. Однако, она все реже используется для любовных утех, так как у Сименона появилась привычка ложиться рано в десять часов. Ведь поднимается он по–прежнему в шесть. У Дениз же вошли в обыкновение поздние посиделки с секретаршами, и спать она могла до полудня.

2

Все чаще Дениз отказывается заниматься любовью с мужем. В постели не изображает восторга, лишь «исполняет супружеские обязанности». Главная ее забота — создание собственной мира, соответствующей статусу. В этом мирке, имитирующем придворную жизнь, у нее особая роль. Именно в Эшандане Ди без особой нужды нанимает целый штат прислуги, в основном, для проявления собственной потребности самоутверждения. Люди, работавшие в замке, должны увидеть одаренную талантами молодую женщину, которая всеми силами сопротивляется тирании грубого и властного мужа.

Уже отбирая горничных, она предупреждала, что обязанности прислуги включают в себя периодическую близость с хозяином.

— А… Это будет происходить часто? — поинтересовалась смущенная девушка сельского типа.

— Не думаю, что до тебя, милая, быстро дойдет очередь. — Дениз окинула взглядом плотную фигурку в пошлейшем платье.

— Неужели, Хозяин будет соблюдать на нас очередь? — открыла рот та.

— Необязательно, — невозмутимо ответила Дениз. — Но не надейся, что тебе удастся этого избежать.

Так описала сама Дениз сцену найма прислуги в своих мемуарах. Выдумка обозленной женщины? Шокирующее признание, призванное очернить репутацию мужа? Вряд ли, ведь он сам признается в ежедневной потребности сменить двух–трех женщин. Биограф Сименона Патрик Марнэм писал:

«Большинство людей работают каждый день, и время от времени занимаются сексом, у Сименона секс был каждый день, и время от времени он, как вулкан, раздражался работой. С годами количество этих извержений сократилось, но сексуальная дисциплина оставалась неизменной».

Утром, когда Жорж поднимался в будуар жены, она, обычно, болтала с Эткен или с горничной, с Буль, или с кастеляншей. Услышав, что вошел муж, Дениз слегка поворачивается к нему:

— Тебе что–то надо?

— Поцеловать тебя.

Она покорно подставляла щеку, успевая краешком глаза проследить эффект, произведенный на «свиту». Ведь она все время рассказывает, как измучил ее своими домоганиями этот ненасытный жеребец.

А он, не подозревая о подмоченности собственной репутации, продолжал усугублять

созданное Дениз впечатление.

Часто после сиесты Жорж спускался в кабинет жены.

— Что ты хочешь, Джо? — смиренно спрашивала она с видом мученицы.

— Тебя!

Вздохнув, Ди извиняется перед Эткен и идет в сосёеднюю комнату. Нехотя снимет трусики:

— Только поскорее.

И во всех эпизодах, запечатлевшихся в памяти Сименона о жизни этого периода, Дениз появляется в замковых интерьерах с неизменным стаканом виски в руке.

Все чаше он понимает, что выпитая доза была слишком велика. Но не решается затевать скандал — ведь дом кишит прислугой и рядом дети. Однажды он спустился в кабинет, где шел нескончаемый диалог с жены с Эткен. Сценарий повторился:

— Чего ты хочешь? — смиренно спросила она.

— Тебя! — упорствовал он.

Поставив стакан с виски на стол, она покорно легла на ковер и задрала платье:

— Только поскорее… Не уходите, Эткен…

Секретарша остается зрительницей. Кто здесь лишний? И так ли проста расстановка сил? Вполне возможно, что Эткен побывала в объятиях Жоржа, либо же, занятия любовью имели коллективный характер. Учитывая простоту обращения Сименона с женой в присутствии прислуги и секретарши, ответ напрашивается сам собой: весь этот коллектив, или часть его объединяли совместные сексуальные утехи. Во всяком случае, связь с Буль, обосновавшейся на кухне, продолжается в прежнем ритме.

Смущает здесь то, что свобода сексуальных отношений, свойственная Сименону, касалась и детей — они являлись свидетелем «простоты и натуральности» поведения своего отца и матери. А в сущности, распущенности и пренебрежения этическими нормами. Последствия будут ужасны. Но об этом, почему–то, никто из родителей не задумывался.

В 1977 году, за четыре года до написания своего последнего романа и за двенадцать лет до смерти, Жорж Сименон признался, что у него было десять тысяч женщин! Фантазии выжившего из ума старика? В какой–то мере, возможно, фантазия. Но простой арифметический подсчет свидетельствует о том, что цифра не так уж и преувеличена. В своих воспоминаниях Дениз поправила его: не десять, а двенадцать тысяч. За годы, проведенные с Сименоном, у нее сложилось такое впечатление, что после завершения каждой книги его страсти не стихали сразу; он мчался к проституткам, менял их по четыре, по пять за один вечер. Клевета озлобившейся алкоголички? Вероятно. Но ведь и он сам признается, что у него была ежедневная потребность в женщине. Сам писатель, посмеиваясь, отказывался признать себя «сексуальным маньяком». Свой вечный «сексуальный голод» он объяснял творчеством: как иначе он мог бы придумать всех своих женских персонажей, как бы иначе узнал, какие эмоции и проблемы терзали их?..

3

Для детей заботливый отец приобрел солидный «ландровер» и, если не сам отвозил их в школу, когда был занят работой, то непременно забирал. В Эшандане все располагало к спортивному отдыху. Жорж вернулся к занятиям гольфом, так как в поместье имелась чудесная площадка, с которой открывался вид на город и окрестности. Окончив партию, он усаживался в углу бара с голландским пивом, пока накрывались столы к обеду.

Ди пожелала иметь сумку с полным набором для гольфа, помеченными ее инициалами. Жорж сделал ей это подарок, который так и остался неиспользованным.

Однажды его внимание привлек домик на холмах в Кань — Сюр-Мер, расположенный на крутой улочке, неподалеку от дворца Гримальди. Возникла странная для сложившейся ситуации идея — сделать Дениз шикарный сюрприз.

Сименон покупает дом и превращает его в бонбоньерку. Из просторную гостиной поднималась на второй этаж широкая лестница с кованными перилами, в рисунок которых он распорядился вплести монограмму Ди. Старинный друг Сименона художник Марсель Верьтес — завсегдатай безумных ночей на площади Вогезов, создал керамическую двухметровую картину, вделанную в стену. Изображение обнаженной девушки — нежной и невинной, должно было встречать каждого входящего. Мебель изготовил местный краснодеревщик в старинном провансальском стиле. Серебряные приборы, как и все остальное: белье, салфетки, туалетные мелочи, тоже отмечал вензель «Д». Посуда, хрустальные бокалы, ванна — все имело эту метку.

И вот настал день преподнести жене сюрприз.

— Закрой глаза. Откроешь, когда я скажу. — Жорж привез жену к ее домику и осторожно вывел из машины.

— Это, надеюсь, будет ювелирный магазин? Что за таинственность? Терпеть не могу твои штучки, — ведомая мужем, Дениз вошла в дом.

— Открывай! — разрешил он и следил за произведенным впечатлением. В большом камине горел огонь и керамическая девушка в отсветах огня казалась живой.

— Надеюсь, это мой портрет? — Дениз огляделась, ища глазами бар.

— Эта ты, такая, как я хочу тебя видеть.

— Ты все время хочешь что–то такое, чего вообще не бывает. То пытаешься меня втиснуть в придуманный образ, то рыщешь в поисках других «простушек»

Стол был заранее накрыт хозяином соседнего ресторана. В серебряных подсвечниках горели свечи, в хрустальных графинах искрилось вино.

— Это все твое. — Жорж отодвинул тяжелый стул, приглашая жену занять место за столом, и развернул салфетку. — Смотри, — здесь нет ни единой вещи без твоей монограммы.

— Надеюсь, холодильник имеется? А в нем лед.

— Лед есть, а виски здесь не пьют. Посмотри, какие чудесные французские вина. Когда мы познакомились, ты говорила, что любишь их.

— Пфф… Всегда так: ты что–то даришь и взамен требуешь от меня каких–то невообразимых вещей! Прелестный домик, но в нем не пьют то, что предпочитаю я! Ха, так зачем мне все это? Знаешь, я повзрослела, я уже не чувствую себя заикающейся провинциальной девчонкой. Мной теперь трудно вертеть! Помнишь, как я послушно вплетала привезенные тобой косы? Мерзость какая!

— Ты была совсем другой, пока не стала мадам Сименон!

— Хочешь сказать, что я заманила тебя в брачные сети? Да ради чего? Что бы обслуживать твою персону? Рожать детей, вести твои дела, поддерживать хозяйство в этом чертовом замке — вся прислуга на мне. И я терплю, ради того, что бы величайший писатель современности мог принимать своих друзей и репортеров в старинных апартаментах, подобающих его персоне… Это ты тщеславен, а не я, Ты выстроил для меня этот домик? Да это клетка, золотая клетка! Все твои замки — клетки, в которые ты заманил глупую птичку… — Она разрыдалась. Жорж начал успокаивать. Сцена продолжилась на ковре, а потом в спальне на громадной кровати, застеленной кружевным бельем с вышитой монограммой хозяйки.

До зимы о доме не вспоминали. И вдруг Дениз выразила желание провести ночь в «своем доме». Сименон позвонил владельцу ресторана и велел развести огонь в камине. Когда они приехали, весь переулок был забит пожарными машинами.

Вероятно, головешка, выпавшая из камина, воспламенила ковер, огонь поднялся до потолка. После пожара дом отремонтировали и отделали заново, но супруги больше никогда не возвращались туда.

Капризная, пресытившаяся подарками женщина? Она считала по–другому. «Сименон, диктатор по натуре, стремился приучить меня повиновению своим прихотям. Так было с самого начала, когда он искал во мне «простушку», и, в конце–концов, привело к разрыву супружеских отношений. Со временем его любовь ко мне переросла в ненависть. Между нами началась настоящая война, сопровождавшаяся потреблением обеими сторонами невероятного количества алкоголя, драками, взаимными оскорблениями»

Она копила «досье» против мужа, он же не мог не подмечать раздражавшие черты в ее поведении.

«Главной обязанностью Дениз стало руководство штатом прислуги. Вечером она собирала на кухне обслуживающий персонал для отчета, каждую женщину опрашивала о проделанной работе, потом давала задание на следующий день.

Лишняя прислуга была нужна для самоутверждения Дениз. Она обожала руководить, распоряжаться, наказывать — то есть проявлять свою власть».

С Эткен, ставшей особой приближенной к хозяйке, Дениз задерживалась до полуночи, чтобы посмаковать две–три порции виски и выговориться — ведь ей необходимы были слушатели. А с кем еще говорить? Жоржу не интересны ее разговоры о прислуге, покупках, уборке, а ей совершенно мучительны его философствования и восторженные охи по поводу природы и «простых людей» Главной собеседницей Дениз стала Эткен.

А он все не унимался, пытаясь найти подход жене, с трудом переносящей его. В Эшандане у Жоржа вошло в привычку возить Дениз во второй половине дня на прогулки на плато — полюбоваться видом заката. У него всегда находилась тема для разговора с женой, он старался затронуть проблемы, способные, по его мнению, заинтересовать ее, а она неизменно засыпала. В конце концов, произошло тоже, что и в Америке — он перестал вывозить ее на прогулки.

Когда Сименоны поселились в Эшандане, Марку исполнилось восемнадцать, Джонни восемь, Мари — Джо всего четыре года. Дениз была полной сил тридцатичетырехлетней женщиной, Сименону перевалило за 54. Возможно, разница в летах затруднила взаимопонимание, помимо всего прочего?

Отдаляясь от жены, Сименон все больше сосредотачивалось на детях.

Особым пунктом в программе развлечений были посещения рынков.

«Едва я научился ходить, мама водила меня на рынок, и я на всю жизнь сохранил страсть к спектаклю, который являли собой крестьяне и крестьянки, сидевшие со своими корзинами с овощами и фруктами. Яркие и нежные краски, менявшиеся на каждом шагу запахи, голоса, разнообразные звуков: кудахтанье кур, петушиные крики, хрюканье розовых поросят! Повсюду в мире, куда бы я ни приезжал, прежде всего, стремился на рынки, представлявшие выставку новых овощей и фруктов»

В воскресные дни Жорж, забрав маленьких детей — Джонни и Мари — Джо, ехал на рынок. Здесь они гуляли, разглядывая прилавки и зверюшек в клетках, а так же могли купить все, что душе угодно. Разве способен деревенский петушок на палочке, приготовленный по прабабушкиным рецептам, заменить любые изыски кондитерских магазинов?

Попытки вытащить Ди, оказались тщетными.

— Что? Ты приглашаешь меня на рынок? Избавь от своих крестьянских замашек. И, кроме того — тебе же известно, как я занята. Не до прогулок, господин мой.

По воскресеньям в сезон рыбалки, пока Ди работала или «убивалась на работе», как говорила она всем подряд, Жорж с сыном и Мари — Джо направлялись в порт за червяками — предстояла рыбалка. У каждого имелась своя удочка, свой кукан и своя коробочка с червями. Рыбачила компания на моле. Больше всех был увлечен этим занятием восьмилетний Джонни, хотя он пока еще боялся самостоятельно снять с крючка прыгающую на бетонных плитах рыбку. Жорж приобрел моторную лодку, на которой он отправлялся на серьезную рыбалку. Летом хорошо шла игра в шары на специально оборудованной гравиевой площадке в саду замка. А шары для всей семьи куплены самые лучшие — хромированные.

Рождество, которое так любил с детства Сим, и о празднике которого в большом благополучном доме мечтал для своих детей, превращается в кошмар. Дениз начинает заранее принимать виски со своими секретаршами, затем следует ритуал упаковки подарков, бесивший Жоржа. По мнению Дениз, правила хорошего тона требовали, что бы все до единого подарки были упакованы и перевязаны лентами. А подарков — гора! До полуночи они вместе пакуют приобретенные заранее вещицы. Раздражение Сименона компенсируют виски. Дениз не любит пить одна, и в процессе упаковки мужу приходилось составлять ей компанию. Рождественским утром она принимала горячую ванну, а он — ледяной душ и шел будить детей. Торопливо одевшись в праздничные костюмы, малыши мчались к елке.

Затем подарки получали все, живущие в доме.

Дениз пила все больше, Сименону уже ясно, что это не каприз взбалмошной женщины, а хронический алкоголизм, который надо лечить не запретами и призывами к сильной воле, а специальными методами, как тяжелую болезнь.

Сименона от чрезмерного увлечения спиртным удерживало писательство. Он умел во время остановиться и пойти спать, помня, что с утра начинается его рабочая вахта в кабинете. Остановиться Дениз не может, часто завершая выпивку рвотой и истерикой.

Еще в Нью — Йорке, страстно увлекшись двадцатипятилетней женщиной с не нравившимися ему привычками, Сименон решил, что сумеет ограничить ее тягу к выпивке, преодолеет потребность блистать, превращавшуюся в стремление властвовать. Лишь позже, пройдя нелегкий путь совместной жизни, он поймет, что, оглоушенный острыми сексуальными ощущениями, придумал себе другую женщину и тщетно пытался подогнать ее под нужный ему образец. Хотя и в этом стремлении он действовал столь противоречивыми методами, что на успех рассчитывать было трудно.

Сейчас в роскошном замке сосуществовали два человека, тайно ненавидевшие друг друга, но все еще пытавшиеся сделать шаги к сближению. Все попытки Жоржа увлечь Дениз беседами и прогулками, одарить подарками, как бы имели подспудную цель — еще раз дать понять себе, что его усилия тщетны, что все блага, дорогие приобретения и даже домик, облепленный ее монограммами, не изменит ее. И все же знаменитый психолог и моралист, прославившийся этими качествами в своих романах, с трудом постигал плоды неудавшегося эксперимента — Дениз не привязывал к нему не только секс, которого он продолжал от нее добиваться, но и элементарное уважение.

Однажды вечером, когда он лег пораньше, выпив лишнего, и уснул один в большой кровати, Дениз застала его храпящим, разметавшимся на измятом покрывале. Она тут же привела к его постели персонал в полном составе. Люди смущенно толпились у двери, разглядывая похрапывавшего знаменитого писателя.

— Полюбуйтесь, вот он — ваш хозяин! Пьян, как всегда.

Вероятно, она была еще пьянее. Но разговоры с прислугой о страшных пороках хозяина стали одним из любимых ее занятий. За спиной Сименона складывался миф о самодуре–хозяине, сексуальном маньяке и алкоголике.

И все же годы, проведенные в Эшандане, Сименон вспоминает с теплотой.

В роскошном замке, восхищавшем частых визитеров, он вел несколько жизней. Лишь одна из них, темная и мучительная, была связана с Дениз. Ту, что останется в памяти солнечными днями, наполняло теплое и волнующее общение с детьми — игры, подарки, рыбалки, поездки. С каким наслаждением Жорж покупал платьица для маленькой девочки, которой взрослела с каждым днем, смотрела на отца влюбленными, доверчивыми глазами! Как чудесно он гулял, держа ее доверчивую маленькую ручку, по аллеям парка, и рассказывая обо всем на свете.

И плохое и хорошее объединяла жизнь центральная, стержневая, выдерживающая конструкцию хитросплетений домашних событий — его ремесло.

«Еще юношей, не имея понятия о писательском труде, я уже рассматривал его как обязанность. Я никогда не стремился сделать карьеру и первый удивился успеху «Мегрэ» и тому, что за этим последовало. Успех не опьянил меня, ни в чем не изменил ни моих чувств, ни моих мыслей относительно людей и общества. Я им воспользовался, ибо он дал мне возможность объездить мир и соприкоснуться с жизнью почти всех народов. При этом я ощущал все большую потребность раскрыть самую сущность человека, отбросив все маски и обманчивую мишуру, отыскать «голого человека», как я его называл, такого человека, каковым он является сам по себе, без вынужденно натянутых социальных масок.

Я не настолько самонадеян, что бы утверждать, будто нашел его. И все–таки полагаю, что если читатели двух Америк, Токио, Индии, Ближнего Востока, не говоря уже о разных народах Европы, читают меня на своем языке, это свидетельствует о том, что они, так или иначе, узнают себя в моих персонажах, поскольку в моих романах редко рассказываются захватывающие истории.

В самом начале я был журналистом, я помню свои мучительные разочарования, когда какое–нибудь важное лицо, у которого он должен был взять интервью, захлопывало передо мною дверь. Так что теперь не из мелкого тщеславия, а в силу смирения, я заставляю себя даже в моменты, когда мне необходимо побыть одному, принимать репортеров газет, работников радио, телевидения и многочисленных студентов, которые рассчитывают сделать успешную карьеру с помощью посвященной мне диссертации.

В Лондоне симпатичный и образованный журналист, выспросив все, замялся:

— Я не решаюсь задать вам один вопрос, который вы, наверняка, сочтете щекотливым.

— Я отвечу на него так же откровенно, как и на другие.

— Вы себе нравитесь?

— Я себя ненавижу.

Он не спросил почему. Я ненавижу себя, точнее немного стыжусь той жизни, которую успех заставляет меня вести. Я привык к шикарным отелям с их роскошью. Привык к комфортабельному жилью, многое в устройстве которого, на мой взгляд, было лишь данью амбициозности Дениз. Многочисленный персонал в Эшандане — следствие уступок женщине, потерявшей контроль над своими желаниями»

О ненависти к буржуазному комфорту Сименон говорит неустанно, но соблазн солидного и постоянно растущего счета, очевидно, слишком велик. Нельзя же, в самом деле, дарить к Рождеству детям по апельсину, когда магазины забиты такими чудесными детскими вещицами! И разве станешь ютиться в многоквартирном доме на окраине, или в скромной крестьянской избушке, если тебя ждут в лучших отелях европейских столиц и тебе под силу приобрести замок без особого ущерба финансам? Демократично настроенному Сменону всю зрелую жизнь приходилось вести образ жизни солидного буржуа, мириться со своим благосостоянием и даже научиться получать от него удовольствие. С юных лет он мечтал о роли «выпрямителя судеб», адвоката человеческих душ и теперь, окруженный роскошью, еще упорней проводит в романах свою линию.

5

Эшандан, несмотря на его удаленность от столиц, не способствовал уединению. Сименону приходится делать перерывы в работе, дабы принимать визитеров: журналисты, сменяя друг друга, являлись два–три раза в неделю. Телевизионнщики приезжали отовсюду со своим оборудованием и съемочной группой. Для подготовки некоторых репортажей было достаточно поснимать в Эшандане один день, а взыскательной «Би- Би- Си» для полуторочасовой передачи потребовалась неделя.

С особым вниманием снимали кабинет мастера в башне, где стояли два стола: старинный, тяжелый в испанском стиле и средневековый, на котором он печатал свои романы перед портретом отца.

Приезжали группы из разных стран. Дениз не присутствовала на съемках, демонстративно работая со своими секретаршами, но по завершению работы охотно возглавляла возлияния.

— Эти итальянские тележурналисты, по–моему, симпатичные люди и сильно интересуются твоей личной жизнью, — Дениз в очередной раз подняла волновавший ее вопрос. — Не понимаю, почему во всех фильмах, ты подаешь себя так, словно живешь холостяком. Я что, так плохо выгляжу, что ты стесняешься показать меня, мой кабинет, сказать о горе обязанностей, которую я тащу на своих плечах?

— Они приезжают, что бы снимать меня, — неколебимо держался Сименон, боявшейся появления Дениз в кадре. Ведь она не удержится, наговорит лишнего или отколет что–нибудь такое, что долго будут смаковать желтые издания и скандальные телепередачи. Кроме того, всегда заметны пьяненькие интонации жены, которые ему совершенно не хотелось бы афишировать.

— Тебя достаточно сняли для журналов немцы. Да и американцам ты охотно позировала.

— Только на втором плане своего замечательного супруга — безмолвная тень, лишенная голоса. Между прочим, если бы у меня было время, я бы писала ничуть не хуже тебя. Все же жизнь с мэтром детектива не прошла даром.

Жорж промолчал, это он слышал уже не один раз. Но она продолжала настаивать:

— Пора тебе представить миру свою жену. Я думаю, этим милым итальянцем будет интересно снять мой кабинет и меня за работой.

— Ди, давай договоримся — инициатива в съемках принадлежит мне. Как я решу, так они и станут снимать. — Повернувшись спиной, Жорж поспешно удалился, дабы прекратить мучительный разговор.

Весь день, пока в Эшандане работала группа итальянского телевидения, Дениз не показывалась из своего кабинета. «– Дулась и пила», — понял Жорж.

Поздним вечером, закончив съемки, веселая группа итальянцев по приглашению хозяина собралась за накрытыми столами во дворе замка, где камни после захода солнца остывали, смягчая жару. Двор освещали лишь два больших фонаря из кованного железа, вокруг которых вилась мошкара и черными тенями метались летучие мыши. Застолье подходило к концу, когда на парадной лестнице эффектно показалась хозяйка.

— Привет всем! — она помахала руками. Летнее нарядное платье с открытыми плечами и спиной подчеркивало стройную фигуру, а пышная юбка была, наверно, несколько короче, чем полагалось бы для светской дамы.

— Прошу всех задержаться и наполнить стаканы! — Она подошла к столу. — За что может пить счастливая жена маэстро? За любовь! — Высоко подняв платье, Дениз забралась на стол и начала отплясывать канкан, под хлопки оживленных итальянцев. Не известно, чем бы завершилась эта сцена, если бы Эткен тактично не увела мадам Сименон в дом.

Телевидение нескольких стран запустило сериалы с Мегрэ, все новые и новые издания романов, рассказов, новелл Сименона на разных языках, следовали потоком. Лавина договоров, визитов, обедов и ужинов с друзьями и издателями из разных стран составляла чуть не еженедельную «повинность» знаменитости. Студенты, пишущие дипломы о Сименоне, серьезные исследователи, занятые анализом его творчества — все просили принять их в Эшандане. От журналистов не было отбоя. Но редко среди них попадались такие, с кем Сименон находил общий язык, откровенно и подробно рассказывал о разных этапах своего писательского пути, делясь наблюдениями и мыслями об изменении нравов.

«В течение моей жизни я наблюдал как осуществлялись многие мечты моей молодости, которые я не надеялся когда–нибудь увидеть, принятыми в обществе.

Большая свобода личности, допускаемая сегодня, повлекла за собой и большую свободу нравов. Я не смею утверждать, что она достигла расцвета, ибо от этого мы еще далеки. Гонителями сексуальной свободы выступают лишь отдельные фанатики, которые стали посмешищем молодых. Еще в 1930 году иностранцы и провинциалы очень дорого оплачивали в «Фоли — Бержер» право созерцать, сидя неподвижно, как статуи, четырех или шестерых женщин с перьями на голове и с обнаженной грудью. Хотя живот у них был обнажен только на половину. Полицейские правила запрещали мужчинам малейшее движение во время этого «смелого» представления.

Прошлым летом никто не смотрел на женщин с обнаженной грудью даже совершенно голых, загоравших на пляже в Лозанне. Изменила ли физическая свобода нравы к худшему? Или же побеждает стремление человека к естественности поведения, раскрепощению тела и духа? Не знаю. Могу лишь сказать, что процесс освобождения от табу, привнесенных цивилизацией, не однозначен. Об этом можно судить, хотя бы, по уровню преступности, заметно выросшему… С тревогой спрашиваю себя, а что, если в отдаленном или не очень отдаленном будущем право убивать — даже не на войне, даже не для защиты угнетенного меньшинства — станет частью Прав Человека?»

6

Сименон, призывающий к свободе личности, в то же время — завзятый педант, не терпящий издержек «раскрепощенности». Неточность, необязательность, безответственность, допустимые в быту, ярые враги на той территории, где располагается его творчества. Как бы пренебрежительно не относился он к «литераторству» и своим детективам, за процессом издания собственных книг он внимательно следил с самого начала, отличаясь высокой требовательностью.

«У меня никогда не было ссор с моими издателями, хотя многие писатели называют издателей ворами. Я требователен, но слежу за исполнение условий договоров, что бы каждый получил свое. Это не просто. Сейчас у меня вышло более 150 собраний сочинений по всему миру. А как я определяю сумму гонорара? Исходя из разумных соображений.

В 1930 году, когда я решил запустить цикл Мегрэ, я изучил сведения относительно цены на бумагу, стоимости печатания, брошюровки, фотообложки. Подсчитал расходы на распространение и даже процент непроданных экземпляров. Получилась отпускная цена 6 франков за книгу — нечто среднее между ценами на развлекательную и серьезную литературу.

— Плохая цифра, — сказал мне издатель. — Нужна круглая сумма, чтобы покупатель легко мог оплатить покупку, а не лезть второй раз в кошелек — пять франков.

Тогда я достал свои записки и доказал, что моя цена получена верно.

Конечно же, меня волновал и внешний вид книги.

Два или три дня я изучал витрины книготорговцев, киоски. В то время еще не было фотообложек, они впервые появились на книгах цикла Мегрэ и сделал их отличный мастер. Это была моя идея, так как рисованные картинки на обложках уже надоели. Мне так же хотелось, что бы для серии были использованы глянцевые суперобложки. И мне удалось этого добиться.

К тому же, как всем известно, я не пользуюсь псевдонимом, но моя фамилия иногда сокращается до трех букв. Жорж Сим — это имя сейчас известно во всем мире»

Даже в юные годы Сименон хорошо знал, что он хочет, и умел этого добиваться. Он был четок и придирчив в мелочах, касавшихся издания его книг. Вероятно, его усилия не пропали даром, а внесли свой вклад в популярность Мегэ.

В Эшандане, несмотря на напряженность семейной жизни, частые встречи с визитерами и огромное желание проводить как можно больше времени с детьми, Сименон умудряется писать пять — семь романов в год и выкраивать пару дней на регулярные поездки в Милан, где он приметил уникальный магазин игрушек. Что может быть радостнее, чем наблюдать за детьми, ошеломленными новой игрушкой? Они верят в сказку, и отец вовсе не намерен ограничиваться подарком одного апельсина или тюбика красок, как было в его детстве. Хотя и считает скудность и сдержанность правильными принципами воспитания.

7

Сименон получает приглашение стать председателем жюри каннского фестиваля. Одновременно бельгийский министр сообщил, что в 1958 году по случаю Всемирной выставки в Брюсселе, проводится кинофестиваль, как бы являющийся альтернативой Каннскому. Жюри должно состоять только из бельгийцев и возглавить его просят Сименона.

Знаменитость выбирает Брюссель.

Семья Сименонов отправляется в Бельгию в большом составе. Для Джонни и Мари — Джо прихвачены гувернантка и няня, дети не должны отвлекать Дениз от светских мероприятий, где она намерена блистать на первом плане. Жена председателя жюри, красавица, умница — да чем она хуже этих киношных безвкусных куриц?

Были приведены в порядок самые ударные туалеты, у лучшего меховщика Канн заказана шеншилловая накидка.

В момент заказа, как это было принято, Дениз лично выбирала каждую шкурку и подписывала ее, что бы исключить возможность подмены на менее качественный мех.

Дениз лежала в постели, когда Жорж внес коробку, где в роскошной упаковке лежала присланная от меховщика пелерина. Она подняла крышку, осмотрела мех и скривилась:

— Да он же на подкладке!

— А как бы ты хотела? Накрывать плечи шкурками?

— Но как же теперь поверить, что этот те самые, что я подписала?

— Ты никогда не довольна. Тебе принесут Боженьку на серебряном подносе, а ты будешь жаловаться, что у него на носу прыщик.

… В Брюссель Дениз привезла необъятный гардероб кинозвезды и горничную. В черном платьице с кружевным фартуком, в белой наколке, девушка шла за хозяйкой, несла ее сумочку, помогала сесть в машину. Это было чрезвычайно эффектно! Тем более, что у отеля и дворца, где проходили просмотры, всегда собиралась толпа зевак.

В эти дни, получив серьезное предупреждение мужа, Дениз резко ограничила свою дозу спиртного. Она и так пьянела от самого круга, в котором пришлось вращаться. На кинофестиваль собрались знаменитые кинозвезды от Софи Лорен с Карло Понтии, до Сильваны Манганы с мужем Лаурентисом и дюжина американских звезд крупного калибра.

Дениз, остававшейся вместе с женами членов жюри за бортом обсуждений конкурсных фильмов, решила организовать «Клуб жен», где женщины могли бы обсуждать конкурсную программу. Кинематограф мало интересовал Дениз, но возможность демонстрировать свои туалеты она получила отменную, затмив всех экстравагантностью нарядов.

В один из последних вечеров король Бельгии Бодуэн пригласил Сименона в свой салон без супруги. Здесь пили шампанское члены жюри и отмеченные премиями актеры. Застенчивый монарх краснел всякий раз, как к нему обращалась Софи Лорен. Пол часа Дениз ждала мужа, расхаживая в холле в вечернем платье с шиншилловой накидкой.

Когда он вышел, она едва сдерживала бурлившее раздражение:

— Ты уверен, что меня не приглашали? Софии Лорен же была там.

— Она — номинант премии фестиваля. А ее мужа — Карло Понтии — тоже не приглашали. Но я компенсирую твое ожидании. Доверься мне! — Сименон подхватил жену, ожидавшую от него приглашения на какой–то звездный банкет. — Тебе очень понравится.

Он привел ее в простонародную пиццерию рядом с отелем, славившуюся выбором колбасных изделий. И при всем параде, усевшись за простой столик, заказал жаренных охотничьих колбасок и пива. На расфуфыренную Дениз все оглядывались. К тому же, виски на дни поездки было под запретом.

— Ладно, я тебе это припомню, — прошипела она. — Тебе понравится!

В результате Сименон получил ультиматум: она должны заехать в Канны, где Дениз сможет приобрести все, что ей приглянется.

Она торжествовала: обувщик Барони изготовил шесть пар обуви под цвет костюмам мадам, в салоне Гермеса была закуплена целая партия сумочек и перчаток — в дополнение к костюмам и обуви.

У Гермеса на улице Фобур — Сент-Оноре Дениз замерла при виде туалетного несессера из крокодиловой кожи, выставленного в центре витрины. Пластинка из позолоченного серебра ждала имени хозяйки. Продавщица объяснила, что привлекший Дениз несессер — точная копия заказанного английской королевой. Внутри объемного чемоданчика, на красной кожаной подкладке, в специальных ячейках покоился ряд хрустальных флакончиков с крышечками из позолоченного серебра, щетки, расчески, зеркала из слоновой кости с позолоченной отделкой.

«Я купил бы и луну, если бы она продавалась, и я знал, что тем самым помогу Дениз обрести равновесие» — признается Сименон. Он устал от скандалов и постоянной напряженности в отношениях с женой. Ему ничего не оставалось, как уступать ее требованиям. Отныне Дениз будет путешествовать со своим тяжелым несессером, неся его лично, даже если приходилось проделать расстояние от салона аэропорта до трапа.

Зато Сименон получил огромное удовольствие во время прогулки с детьми по цветочному базару, находящемуся на Всемирной выставке. С ними поехал и Марк — лидер малышей. Дети устроили соревнование, кто больше съест воздушных брюссельских вафель со взбитыми сливками. Это лакомство их отец с все жизнь считал самым вкусным.

Для именитых гостей Выставки устраивают прием, на который предписывалось явиться лишь мужчинам в цилиндрах и женщинам в костюмах прошлого века. Ди, наконец, отвела душу, щеголяя в королевском наряде. Затем Сименонов усадили в большое, украшенное цветами лондо. Следом в колясках ехали члены муниципалитета, впереди шел, одетый в торжественные, красные с золотом мундиры, духовой оркестр. Толпы брюссельцев приветствовали автора любимого всеми Мегрэ, женщины бросали в экипаж цветы и кричали «Ура!».

Погода стояла чудесная, на Площади Ратуши — центральной площади города, вальсировали пары. Нарядные дети были счастливы. Кортеж остановился перед мэрией, где Сименона встретил бургомистр со свитой и преподнес мадам Жорж Сименон охапку красных гвоздика. Сименон жалеет, что уступил Дениз и оставил Буль в Эшандане, взяв место нее в поездку массажистку. Вот эта наивная душа порадовалась бы празднику, устроенному в честь ее маленького господина!

Затем следует поездка в Голландию. В Амстердаме Сименонов ждет прелестная голландская яхта. Это сюрприз любимому писателю, самому знаменитому бельгийцу: ему устраивают путешествие на яхте по северу Нидерландов, повторяя маршрут «Остгота».

Радость морского путешествия совершенно недоступна Дениз. Жизнь на воде и скромная, в сравнении с замковой, обстановка на яхте раздражает ее. Стоило ли оставлять Эшандан и штат прислуги, что бы ограничиться тесными каютами и единственной прислугой — массажисткой? К счастью, вето на виски закончилось на берегу Бельгии. Это немного расслабляет, но нервы на пределе: сколько можно терпеть это ностальгическое путешествие с безумными бытовыми трудностями? Все сидят по уши в грязи, делая вид, что довольны. Жорж рассудил, что горничная в поездке не понадобится. И вот, получил свое.

Массажистка в слезах решительно подошла к хозяину. Тот увлеченно разглядывал берег в морской бинокль, с удовольствием вспоминая юношеское путешествие.

— Мсье Сименон, извините меня, но я вынуждена уехать. Мадам Сименон пригласила меня в путешествие в качестве гостьи, а не прислуги. Я терпела, но больше не могу.

— Объясните, что случилось, мадам Беркен?

— Ваша жена ежедневно спорит с капитаном, настаивая, что бы он убирал каюты. Капитан отказался, и тогда она заставила это делать меня! Но я никогда не работала прислугой!

— Что здесь происходит? — появилась Дениз, загоравшая на корме в шезлонге. На ней пестрый купальник и соломенная шляпа с длинными лентами. Пол лица закрывают огромные оранжевые очки. Жорж видит только выразительно артикулирующие оранжевые губы. Эти губы и ее голос, постоянно недовольный, что–то требующий, жалующийся, вызывают прилив гнева. Пронеслась мысль: «Столкнуть ее сейчас за борт и забыть. Несчастный случай. При свидетелях нельзя. Лучше ночью: пригласить на палубу и…»

— Хорошо, пусть проблема уборки вас больше не беспокоит, дорогие дамы. — Обещает он. А на следующий день, устроив детей с удочками, он бросается наводить порядок в каютах: заправляет койки, пылесосит ковровое покрытие, чистит гальюн.

Он вспоминает прежнюю поездку с Тижи, Буль и верным псом Олафом. Как мирно и весело жилось им! Увы, все позади…

Он тоже начинает поправлять настроение выпивкой. Это подогревает сексуальный пыл. Дениз рядом, спит в довольно тесной постели, уткнувшись носом в стену, за которой слышны детские голоса. Он обнимает ее.

— Что тебе надо?

— Тебя… — Он попытался овладеть ею.

— С ума сошел, за перегородкой дети! Здесь же слышен каждый шорох!

— Но тебя же не смущало присутствие пятилетнего Марка рядом с нашим ложем…

— Я была сумасшедшая…Ты сделал из меня нормальную… — Она хрипло захохотала и уступила его напору.

В Дельфзейле Сименон показал детям заброшенный канал, где написал первого «Мегрэ»

— Здесь стояла старая баржа, почти затопленная водой.

— Ты жил на ней? — глаза Мари — Джо округлились.

— Нет, я только работал, а по потолку бегали крысы.

— Да он вначале их всех перестрелял! — объяснил Джонни. — Правда, Дэд?

— Я их не трогал. Мы на время подружились. Я арендовал у крыс «кабинет» и вел себя прилично.

— Бедный папочка! — впечатлительная дочка прижалась к нему. — Никогда больше я не пущу тебя устраивать кабинет в доме, где живут крысы.

Четырнадцатого август яхта вернулась в Амстердам и Сименоны скоро оказались дома.

Однако, уже в сентябре он везет заскучавшую жену в Венецию. На обратном пути они заезжают в Канны — за новыми покупками.

9

Друг Сименона знаменитый французский литератор Эжен Кокто стал лауреатом Нобилевкой премии. Сименон не может отказать ему и даже надевает на церемонию ленту Ордена короны или ордена Леопольда — «одну из них, так как я был награжден обеими, но никогда не придавал этому значения». Сименон пренебрежительно относится к регалиям, орденам, званиям. В Нью — Йорке его приняли в кавалеры Почетного легиона и повесили «какой–то орден». Он нарочито не упоминает какой. «Все это — мишура, делающая человека ложно значительным. И многие впадают в соблазн преувеличивать собственное значение, получив такую побрякушку. Игры сильных мира сего. Я же — труженик, простой рабочий, хоть моим «станком» и является перо»

— Мсье Великий из Великих, — Ди присела в низком реверансе. — В стенах этого замка я должна сообщить вам, что вы должны готовиться вновь стать отцом.

— Ничего лучшего ты сообщить мне не могла! — он обнял жену. — Дорогая!

— Этим не отделаешься.

— Требуй все, что угодно!

— Подарки потом. Сейчас надо позаботиться, что бы наш будущий ребенок впитал побольше прекрасных образов.

— ?

— Я думаю, подойдет Флоренция — этот город музей. Мы поедем вместе, будем останавливаться у каждой знаменитой статуи или картины и рассказывать о них нашему малышу.

В декабре Жорж везет Дениз во Флоренцию. Правда, намерения по поводу приобщения к прекрасному сильно перекрывает тяга к спиртному. Вернувшись в Эшандан, Жорж берет с Дениз слово, ограничить увлечение спиртным на время беременности. Он мечтает о здоровом и сильном наследнике.

В клинике Лозанны под покровительством хорошего друга Сименона — профессора Дюбуи, в мае рождается Пьер. Малыша помещают в отдельную палату, рядом круглые сутки дежурит няня.

Дома, в замке Эшандан, новорожденный находится под неусыпной опекой. Правда, счастливые времена, когда Дениз и Жорж вместе стерилизовали бутылочки для детского питания, ушли навсегда. Теперь эту процедуру под присмотром Дениз проводит целый штат прислуги, одетой в специальную, наподобие медицинской, форму.

Через три месяца происходит ужасное — мальчик в тяжелейшем состоянии. Исследования показали, что младенец заражен золотистым стафилококком. Шансы на выздоровление пятьдесят на пятьдесят. У Сименона шок. У него начинаются головокружения, иногда обмороки. Когда малыш выздоравливает, он едет в Париж, где врачи находят у него синдром Меньера — болезнь внутреннего уха, приводящая к головокружениям и обморокам.

Дениз больше всего беспокоит ее фигура. Во время каждой беременности она полнела гораздо сильнее, чем это обычно случается с другими женщинами. «Ничего опасного в этом нет, ведь при вашем миниатюрной фигуре вы вынашивает, как правило, крупный плод», — успокаивают Дениз врачи. Но боязнь потерять форму становится наваждением. Она начинает закупать туалеты в катастрофических размерах и снова много пьет. Эткен задерживается в ее кабинете до семи–восьми часов, пока ни звонит ее жених и ни приглашает ее поужинать или сходить в театр. В течение этих восьми часов «работы с секретаршей» Дениз не переставала говорить и пить. Обязанности Эткен теперь сводятся к звонкам к парикмахерам и модисткам Дениз. Деловая переписка Сименона, отошедшая к двум другим секретаршам, приходит в плачевное состояние.

Чрезмерное возбуждение Дениз по вечерам беспокоит Сименона. Весь день она почти не видит детей, жалуясь, что она завалена делами, что у нее адская жизнь, не дающая ни минуты передышки. И только перед сном, пьяная и взвинченная, она идет к детям. Теперь ей необходимо выговорится. Дениз подолгу сидит у кровати дочери, затевает долгие разговоры с Джонни. Дети не умеют хранить секреты. Жорж замечает, что его нежные отношения с детьми начинает омрачать какая–то тень. Мари — Джо смотрит на него огромными голубыми глазами, в которых явно виден страх и удивление.

— Малышка моя, что случилось? Ты не расскажешь мне? — он по обыкновению взял ее ручку. Девочка сжала губы и замотала головой.

— Не можешь сказать? Это тайна?

Она кивнула. Потом проговорила:

— Мне жалко маму. Ты делаешь ей больно.

— Как? Что она тебе сказала?

Но добиться от девочки ничего не удавалось. Лишь десятилетний Джонни раскрыл тайну, предъявив обвинение отцу:

— Ты завалил маму работать. Ты превратил ее в рабыню, заставляя исполнять свои прихоти. У тебя тяжелый характер, ты болен… мама очень страдает.

— Это она вам сказала?

— Она приходит к нам перед сном, что бы хоть с кем–то поговорить по душам. Рассказать о своей жизни.

Сименону пришлось много говорить с детьми, что бы избавиться от репутации злодея. Но он не мог сказать им главного: причина неврозов Дениз в ее алкоголизме и многое, что она рассказывает про него, относится к области бреда. Однако он не нашел в себе силы прекратить ежевечерние походы Дениз в спальни детей. Почему? Настолько жалел больную, что жертвовал здоровьем детей? Или заботливый, нежный отец попросту отмахивался от тяжелой проблемы, прячась в своем сочинительстве? Так или иначе, но Дениз успела глубоко травмировать психику детей. Много позже Джонни признается отцу: «Я не могу простить матери то, что она отдалила меня от тебя»

Убежище от семейных неурядиц, как всегда, Сименон находит в работе. Он пишет «Мегрэ», так как не в силах взяться за трудный роман.

«Для меня это отдых — вновь сесть за машинку встретиться с моим странным комиссаром, до самой последней главы не больше чем он, зная о результатах расследования» Романы Сименона — вторая реальность, в которой он привык находиться. Писание было источником заработка, привычкой, интересным занятием. Теперь вторая реальность, в которой он — главный демиург, стала убежищем. Здесь складывается определенный ритуал: вечером Сименон записывает несколько строк карандашом на желтом конверте, а утром уже начинает первую главу.

Он отказывается от карандашного черновика, «так как замечает, что, когда пишешь от руки, появляется соблазн украшать фразы, а машинка дает совсем иной ритм работы, заставляющий пренебрегать излишествами»

Простота стиля и установка на защиту «маленького человека» остаются неизменными во всех книгах Сименона.

«Прошло более сорока лет, как в мою жизнь вошел комиссар Мегрэ. Оба мы за это время порядком изменились, но неизменным остается мое к нему уважение, и в романах, где действует Мегрэ, я ставлю порой более сложные проблемы, чем в своих социально–психологических романах. Опыт и мудрость Мегрэ помогают мне разрешать их и делать доступными для читателей разных стран и разного культурного уровня».

10

Дети растут. Марк решил посвятить себя кино и уехал в Париж к Жану Ренуару, что бы учиться режиссерскому мастерству.

Мари — Джо осторожно возит по аллеям колясочку с Пьером, в то время как сзади неотступно следует няня. Сименон видит этот трогательный картеж из окна своего кабинета. Июнь в расцвете — парк полон цветов и птичьего щебета, Дениз заперлась в кабинете с секретаршами и он может спокойно взяться за очень трудный роман под названием «Вдовец».

Имеют ли происшествия, описанные в романе, отношение к реальному мироощущению или настроению автора?

Анализы его творчества, которые Сименон изредка просматривал, позволили ему утверждать, что в них больше домыслов самих авторов, чем реальности. Предположения, основанные на сопоставлении героев Сименона с ним самим, его раздражали свой надуманностью и абсолютным несоответствием с реальностью.

«Если при работе над текущим романом я всегда влезал в шкуру своих персонажей, то они никогда не влезали в мою, не были моим отражением. В тяжелые периоды мне приходилось писать светлые истории, а в веселые — трагические. Если и случались совпадения каких–то настроений, описанных в романе, с моими собственными, то они случайны»

Сименон, занятый сочинительством, начинает замечать, что обслуга замка, за исключением Буль, боится хозяина и, завидев его гуляющим на аллеях парка, немедленно исчезает.

— В чем дело? — остановил он однажды няню, катавшую каляску с Пьером и не успевшую скрыться. — Отчего вы дрожите? Я так ужасно выгляжу?

— Мадам Сименон сказала нам, что вы запретили слугам выходить в парк. Потому что не выносите, что бы кто–то ходил по дорожкам, когда вы тут гуляете. «Никто не должен мешать мсье Сименону, пока он размышляет» — говорит она.

— Моя жена несколько преувеличивает, — смутился хозяин, не считавший возможным обсуждать с прислугой поступки жены. — Мне мешает работать и размышлять шум. Когда я занят в кабинете, то вывешиваю табличку «Прошу не беспокоить». А гулять здесь вы можете сколько угодно.

…Снова фестиваль Каннах и настойчивое приглашение хотя бы стать членом жюри. Сименон с трудом соглашается. Ди готовит туалеты у лучшего мастера Лозанны, ученика Шанель. Муж отвозил ее в центр города и прохаживался по улицам, надеясь на чудо — скорое завершение примерки. Но приходится тратить в ожидании по пол дня: Дениз очень требовательна, она способна часами обсуждать местоположение кармана или бантика. Примерки проходят так долго еще и потому, что два–три раза Дениз прерывает их ради мнимо срочных нескончаемых разговоров по телефону.

Клиентки ждут в холле среди них Уна Чаплин с мужем и детьми — они часто гостят в Эшандане, графиня Уоншил, и некоторые другие хорошие знакомые Сименонов.

Однажды Жорж не вовремя вернулся в ателье — ему не хотелось мокнуть под дождем. За бархатной шторой примерочной слышался раздраженный голос Ди. Сидящие в холле в ожидании очереди дамы, навострили уши: разговор, перемежавшийся раздраженными репликами Дениз в адрес мастерицы, делавшей примерку, шел о личной жизни Сименона!

— Мой муж щедр? О чем вы говорите, милая! Его траты на меня — десятая доля благодарности за мой труд. (В сторону — к швее, делавшей примерку):

— Куда вы смотрите, этот карман на пол сантиметра выше правого!

— Вы, должно быть, тоже пишете? — поинтересовался женский голос, принадлежавшей смуглой жене модельера.

— Я бы, несомненно, писала, да и получше его, если бы не была завалена работой. (Снова к швее): — Дорогая, вы колите меня булавками! Здесь не пыточная камера!

— Может, вам тоже стоит писать книги, а мсье Сименону взять секретаршу?

— Ах, моя милая, у него три секретарши! Но разве на них можно положиться? Все приходится делать самой. Ведь без меня он никто. И остался бы нищим!

Смуглая жена модельера поделилась сделанным ей признанием со всеми дамами, посещавшими ателье. И скоро о возмутительном отношении к жене Сименона узнала вся Лозанна.

11

«Просить Дениз образумиться или сдерживать свои фантазии бесполезно». — Решил Жорж, после серии совершенно бессмысленных ссор. — «Еще один скандал с истерикой, лишняя трепка нервов». Найти общий язык с женой становится все труднее. Сименон не может не понимать, что Дениз быстро скользит по наклонной плоскости. Но попытки объяснить ей необходимость серьезного лечения заканчиваются новыми истериками. И он все больше молчит, боясь подтолкнуть ее к умопомешательству. Их интимные становятся все более редкими, теряя былую страстность. Не понятно, по каким соображениям, Сименон в этой ситуации часто посещает вместе с Дениз кафе со стриптизом, где Ди поощряет его вступать в контакты с молодыми красотками. Уговаривать его не надо — Сим всегда готов к новым удовольствиям. Может быть, он все еще надеется разжечь чувства жены? Или это столь обыденное событие, что не стоит о нем задумываться?

В ее телефонном справочнике несколько страниц заняты адресами и телефонами в Париже, Каннах, Милане, Брюсселе и других городах под рубрикой «Проститутки».

— Что это? — показал он жене распахнутую страницу.

— Обслуживание мужа. Я должна быть всегда готова предоставить тебе женщин. Ты меня так воспитал.

— Допустим. Но меня интересует другое: почему ты назвала страницу таким словом?

— Каким? «Проститутки»? А кто же они?

Лицо Жоржа налилось кровью — он был готов взорваться и с трудом выговаривал слова одеревеневшими губами:

— Ты отлично знаешь, я ненавижу, когда унижают женщин. Я не переношу этих выражений! Может, ты скажешь, чем они отличаются от лицемерных буржуазок и аристократок, прячущих свои грешки? — он с треском вырвал страницу из записной книжки. — Что бы я никогда больше этого не видел! Никогда, слышишь!

Дениз заменила заглавие раздела с телефонами женщин, назвав его «Фривольности».

Мари — Джо семь лет. «Она красива, хрупка, весела — воплощение любви. Любовь переполняет ее, и она жаждет получить ее в ответ»

Сименон понял это, когда она была еще совсем маленькая. И главная его задача — дать дочери ту любовь, которая необходима ей.

Они гуляют по аллеям парка, ездят в Лозанну, покупают платья, тетради, игры. Девочка настаивает, что бы в этих поездках никто не мешал ей наслаждаться близостью и любовью отца они. Он так щедр, так восторженно следит за каждым ее движением, он восхищается ею и, конечно же, любит ее больше всех на свете. Он покупает «своей маленькой принцессе» серебряные украшения со светлыми веселыми камешками, ювелир прокалывает девочке уши. Ей больно, но она горда этим, плачет бесшумно и тайком, чтобы никто не видел.

«Наверно, бывали и серые дождливые дни, но я помню лишь солнце, заливающее весь мир и горящее золотом в ее волосах. Однажды мы остановились у витрины маленького ювелирного магазина, в который раньше не заходили. Она что–то искала взглядом и нашла:

— Дэд, купи мне это кольцо, — она показывала на лежащие рядами золотые обручальные кольца.

— А ты не хочешь колечко с каким–нибудь камнем?

— Нет. Я хочу такое кольцо как у тебя.

— Эти кольца носят взрослые. Здесь не найдется колечка на такой крохотный пальчик.

— А ты можешь попросить сделать его меньше?»

Мастер в магазине сузил для девочки самое маленькое обручальное колечко. Лишь позже Сименон поймет, что Мари — Джо уже тогда знала о назначении этого кольцо. Оно стало тайным символом ее самой сильной любви — любви к отцу. Девушка не расставалась с ним всю жизнь, постепенно увеличивая размер.

«Я наблюдал за детьми и Ди машинально. Эта потребность была свойственна мне всю жизнь и она, наверно, сделала из меня романиста. Всегда любил наблюдать людей и проникать в их настроение, конструировать ситуации. Наблюдая за кем–то на улице, в кафе, где угодно, я порой задавался вопросом: — что гложет этого человека, не давая ему покоя и деля его взгляд столь неподвижным?

Я искал «смптомы». Может, у него язва или не в порядке кишечник? А, может, его терзает горе. Позже в официальных или светских гостиных я наблюдал иных людей, которые выглядели вполне уверенными в себе, а я искал изъян в их броне. Сколько надменных наглецов оказывались, по сути, людьми робкими, всего лишь пытавшимися ввести в заблуждение окружающих! А скольких гордецов среди «сильных мира сего» под внешним прикрытием твердости, мучает чувство неполноценности? И сколько отъявленных смельчаков, на деле, оказываются трусами?

Больше всего у меня вызывали сочувствие униженные, ибо я убежден, что унижение — жесточайшее наказание для людей. Вот из этих «симптомов» и складывались мои романы.»

Сименон анализирует «симптомы» прогрессирующей болезни Дениз. Он заметил их уже на первой встрече, когда она бросилась брать интервью у негра — пианиста, выдавая себя за журналистку. Он тогда уже понял, что новая знакомая склонна разыгрывать роли, но со временем, амплуа Дениз изменилось не в ожидаемую Сименоном сторону. Вместо желанной «простушки» появилась властная, амбициозная «барыня».

В Эшандане в первый год содержится семь человек прислуги, в 1959 уже восемь, в 1961 штат обслуживающего персонала расширился до одиннадцати человек. Никто из них не служил непосредственно у Сименона — все находились под началом Дениз. Разве эта статистика сама по себе не «симптом»? Дениз нуждается в постоянном самоутверждении, подтверждении собственной значимости и власти. Давая распоряжение слугам, она постоянно говорит от имени хозяина, внушая, что все они призваны обслуживать некое недосягаемое и вздорное существо.

В борьбе за фигуру Дениз не ест за общим столом. Приходит в столовую в конце обеда или ужина:

— Извините меня, дети. Я раздавлена работой.

Она поздно встает и вместо завтрака выпивает одну или две порции виски. Затем вызывает врача и долго жалуется ему на здоровье.

«Симптомов» достаточно, что бы подумать о серьезном лечении Дениз. Но Сименон все надеется на чудо, боясь спровоцировать ухудшение ситуации

Марк жениться в Париже на Фншете — девушке, которую катал в Каннах на мотоцикле.

— Я думаю, мы поедем в Париж чуть раньше. Хотелось бы пообщаться с Марком. — Строил планы Жорж.

— Мне совершенно ясно — тебе не терпится увидать Тижи. Мамочка непременно будет рядом с сыном, — иронизировала Дениз.

— Что здесь удивительного? За все это время Тижи ни разу не нарушила принятые при разводе обязательства. Я буду рад увидеться с ней.

— Поезжай. Разумеется — я остаюсь. После постыдного развода, когда эта женщина обобрала тебя, я ни разу не видела ее, и не желаю видеть впредь.

— Но я же никого не обидел, дорогая! Требования Тижи ничем не ущемили твоего благосостояния.

— Но она омерзительна! Поступай, как хочешь, я остаюсь. — Дениз вышла, хлопнув тяжелой дверью.

В результате Сименон не поехал на свадьбу сына.

В Эшандане часто гостил английский писатель Сомерсет Моэм. Дениз внимательно прислушивалась к его словам.

— Раз вы, мадам Сименон, занимаетесь делами своего мужа, позвольте дать вам один совет. Издатели, кинопродюсеры — это, прежде всего, коммерсанты. Ими движет корысть. Это означает, что они склонны обманывать и прибедняться. Не бойтесь быть с ними требовательной, безжалостной. Это никогда не излишне, ибо я по опыту знаю: таким авторам, как ваш муж и я, они всегда в конце концов уступают».

Дениз охотно воспользовалась советом Моэма, начав жесткую борьбу за гонорары мужа с кинематографистами. В результате Сименон получил репутацию одного из самых дорогих авторов для кино. Количество предложений сильно уменьшается и фильмов, снятых по его произведениям, тоже.

Дениз хорошо усвоила тезис — «все издатели и кинопродюсеры — воры». Она, не смущаясь, говорит им это в глаза, и Сименону ни раз приходилось заставать приезжавших издателей, плачущими от обиды.

В каком–то разговоре Сименон рассказал Дениз легенду Альфонса Доде «О человеке с золотым мозгом». Она стала ссылаться на нее в беседах с издателями и персоналом.

— Вы знаете историю о человеке с золотым мозгом? Каждый приходит и отскребывает понемножку до тех пор, пока не остается не грамма! Вы все приходите сюда, что бы унести немного золота, не заботясь о том, что источник может иссякнуть, оставив меня с детьми в нищете.

Она любила длинные нравоучительные речи перед шеренгой покорно выстроившейся прислуги. Такая «пятиминутка» проводилась ежедневно. Затем следовала раздача подробных, по часам расписанных, заданий для каждого. В конце дня мадам Сименон не ленилась проверить исполнительность слуг.

12

Снова Каннский каннском фестиваль и председательство Сименона в жюри. На этот раз он отказался от оплаты его пребывания с женой, как было предусмотрено протоколом. В «Карлтоне» они заказывают свои обычные апартаменты, откуда открывается вид на набережную Круазетт и пляж.

Вечерний показ — смокинги и вечерние платья обязательны — начинается в половине десятого. Дениз готовится с семи часов. Проглатывает сэндвич с салатом, в то время как дамский парикмахер Клод, каждая минута которого оплачивается совсем не дешево, занимается ее прической, маникюрша ногтями, гримерша лицом.

Приняв душ и надев смокинг, Жорж предупреждает:

— Уже двадцать минут десятого.

— Спускайся, твое нетерпение нервирует меня, — не отрывая глаз от своего отражения в зеркале, говорит Дениз.

Дворец фестивалей в двухстах метрах, но надо пройти сквозь толпу зевак, зрителей, репортеров, заполняющих большую лестницу. В ожидании выхода кинозвезд толпа собирается у лифта и среди звезд идет соревнование — все хотят явиться последним, запечатлевшись в памяти зевак и, в первую очередь, репортеров. Дениз непременно необходимо оказаться в числе запаздывающих ВИП-персон. Каждый день ее прическа меняется — то ее украшаю бриллианты, то янтарного цвета жемчуг. Она млеет под блицами, ощущая себя самым значительным лицом происходящего.

На фестивале Сименон знакомятся с Феллини и его женой Джульеттой Мазиной. Джульетта, избегавшая пышных туалетов и почестей, скромно держится в стороне. Дениз необходимо блистать в центре внимания, она вновь организовывает кружек жен членов жюри. Дамы проводят свои «заседания» в фойе под предводительством Дениз. Но, увы! В прессе о замечательном начинании мадам Сименон ни слова.

Торжественный день вручения премий оказался горячим. Среди участников жюри разгорелся спор сторонников «Сладкой жизни» Феллини и фильма Антониони. С помощью Сименона победу одержала «Сладкая жизнь». Джульетта разрыдалась на его плече, когда он зачел список лауреатов. А Фредерико Феллини стал другом Сименона на долгие годы.

— Симпатичная пара. Он — чрезвычайно эффектный мужчина. Джульетта выглядит, как моя горничная на дне рождения своего деревенского брата, — прокомментировала Дениз новых друзей. — Могла бы себе позволить не оставаться серой мышкой, все же обладательница двух «Оскаров».

— Заметь себе, что этот мэтр мирового кинематографа и его жена — знаменитая киноактриса, чью Кабирию знают во всем мире, проживают в довольно скромной квартире в Риме и обладать замком не рвутся.

— И это тебе нравится? Увы, бедняги просто не умеют жить красиво. Всю жизнь ютятся, как парвеню, попавший в богатую гостиную и сидящий в коридоре на краешке кресла. Тебе повезло, дорогой: с адскими трудностями твоя жена поддерживает необходимый комфорт.

— Не убежден, что мне он так уж необходим, — буркнул Жорж, не желая продолжать дискуссию. — Наличие таланта и известности не означает потребности в буржуазной роскоши.

— Ха! Ты ж у нас сплошная добродетель. — Дениз окинула его насмешливым взглядом. — Талантливые, не талантливые, скромники или снобы — все мужики — кобели. Уж это я точно знаю. — Она задумалась. — Вернее, чем талантливей, тем кобелистей.

В феврале 1977 года парижский еженедельник «Экспресс» под заголовком «Казанова–наш брат…» опубликовал диалог Феллини и Сименона. В разговоре с итальянским кинорежиссером, похваставшемся своим увлечением женщинами, Сименон сообщил, что он провел подсчет и установил: начиная с тринадцати с половиной лет он имел 10 000 женщин, уточнив, что 8000 из них были проститутками.

13

Сентябрь 1960 года. Время близится к полдню, а это значит, рабочая «смена» Сименона заканчивается. Завершается и роман — еще страница и можно поставить точку. Старинный письменный стол заливает солнце. Совсем не хочется в такой час описывать прострелянный висок самоубийцы. Жорж решается: «Эрик отбросил пистолет: — Жить, я хочу жить!..» — написал он и вздрогнул — в кабинет ворвалась Дениз. Плечи сотрясали рыдания, на искаженном мукой лице размазана тушь для ресниц.

— Милый Джо, умоляю тебя, помоги мне! — Она бросилась перед ним на колени. — Смотри на меня, как смотрел прежде! Никто никогда не помогал мне кроме отца, который слишком рано умер. Совсем юной я поняла, что ничего не стою. Зачем я встретила тебя именно тогда, когда приготовилась умереть! Я была несчастной игрушкой, которую мужчины перебрасывали словно мяч…

Не отнимай у меня свою любовь, Джо, ты так старался сделать меня счастливой. Ты вселяешь в меня надежду, ты все мне дал! Я хотела большего. Я понимаю, что бываю чересчур настойчива, а все потому, что я люблю тебя, восхищаюсь и хочу быть достойной своего знаменитого мужа… Джо, мой Джо, на коленях умоляю тебя…

— Замолчи, пожалуйста! — Жорж оторвался от письменного стола и обнял жену. — Давай поговорим спокойно. Он уловил сильный запах спиртного и вздохнул: пьяные истерики Дениз происходили все чаще.

— Обещай никогда не покидать меня! Без тебя я ничто. Я ничего не стою, но я люблю тебя!

— Я не собираюсь бросать тебя! Что за фантазии, успокойся, пожалуйста.

Сименон уводит жену в спальню, укладывает в постель и привычно капает в стакан успокоительное. — Обещаю быть внимательным к тебе, но и ты пообещай — мы пригласим доктора и посоветуемся, как лучше поступить с твоей тягой к виски.

— Что?! — Дениз вскочила, швырнув стакан. — Мне доктора?! Ты просто негодяй. Убийца, вот ты кто! — Она набрасывается на него с кулаками. После короткой схватки оба оказываются в кровати, срывая друг с друга одежду. Дениз проявляет бурную страстность: снова вопли, закатывание глаз, яростный секс…

«У наших отношений бывают разные периоды, в том числе и периоды, напоминающие наши пылкие дни и ночи в первое время» — констатирует Сименон. Под влиянием спиртного, Дениз стремиться к покаянию и близости, а протрезвев не на долго, обливает мужа холодом и презрением. Вечером, когда он заходит в ее кабинет, Ди вдруг бросает ненавидящий взгляд:

— Что тебе еще надо?

— Поцеловать тебя.

— Только поскорее.

Все это заканчивается бурными, отчаянными объятиями.

В растерянности, он начинает заносить свои наблюдения и мысли в тетрадь.

Ничего в доме не запирается, кроме кабинета Дениз и секретарши. Разумеется, Дениз нашла дневники мужа.

— Почему ты пишешь тайком? Обещай давать мне читать все, я ведь никогда не забываю прочесть твои романы.

Она знает, что Тижи читала все, написанное мужем, и не хочет отставать. Кроме того, жадно прочитывая новые тексты мужа, она ищет своего отражения в тех или иных образах.

Теперь необходимость давать на прочтение Дениз свой дневник, толкает Сименона к искажению фактов — он настолько преувеличивал свои чувства к жене, что они стали неузнаваемыми.

Через несколько лет эти тетради прочтет знакомый литератор.

— Вы непременно должны напечатать свои дневники! Это же документ первостепенной важности! — советует он.

Сименон позволил уговорить себя, назвав рукопись «Когда я был старым». Во времена написания дневника ему было 57 лет, и он считал себя стариком. Когда книга вышла в свет, 65-летний Сименон, много потерявший и нашедший, наконец, покой, чувствовал себя обновленным. Ему немного стыдно за свою сладкую ложь, он признается: «За книгу ухватились биографы, не подозревая, что она написана, чтобы удержать жену от сползания в пропасть»

Супруги едут в Лондон, где должны заключить контракт с «Би- Би- Си» на экранизацию пятидесяти двух романов о Мегрэ. Обсуждения контракта в течении двух дней превращается в сплошные дискуссии. В результате и Сименон, и Дениз проглядели один пункт, о котором Сименон узнал много лет спустя. Этот пункт предусматривал, что по истечении контракта, все копии и негативы будут уничтожены в присутствии судебного исполнителя. Что и было осуществлено.

Дома после небольшого затишья, все продолжалось по старому. Не хорошее место, этот старинный замок.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ДОМ ЕГО МЕЧТЫ, ЕГО НАДЕЖД, ЕГО ПЕЧАЛЕЙ

1

Возле замка Эшандан началось строительство самой большой сортировочной железнодорожной станции Швейцарии. Могучая техника сотрясала землю. Шум и пыль заставили Сименонов подумать о перемене места жительства.

Впервые в жизни Сименону приходит мысль построить дом по собственному проекту. Он отыскал в окрестностях Эшандана участок земли, с которого открывался чудесный вид на луга, Альпы, Женевское озеро с высоко бьющим фонтаном. Он приобретает его и два участка рядом с правом покупки впоследствии соседних фермерских хозяйств. Приглашенному для строительства архитектору Сименон предоставил собственный подробно разработанный план дома с обозначением размещения комнат и размеров всех помещений.

Летом семейство едет в Венецию с нянями и детьми. Останавливаются в главном отеле Лидо — на острове с обширными пляжами. Добраться с острова до города можно на катере за пятнадцать минут. Отличная погода, прогулки, подарки, загар — все способствует прекрасному настроению.

Мари — Джо делает важное открытие: каждый день к вечеру на террасе отеля в Лидо

играет оркестр, и в свете разноцветных фонариков танцуют пары. Она устраивалась поближе к музыкантам и быстро с ними подружилась. Девочка любит музыку, ей известно многое из репертуара оркестра. Прежде всего — восторг и задыхание — «Вальс Теннеси» — ностальгический вальс юга США, завороживший ее с раннего детства. Мари — Джо с завистью смотрела на танцующих, среди которых кружили «девушки- колокольчики», приглашаемые отелем для участия в танцах.

— Не хочешь потанцевать, Дэд? — робко спросила девочка.

— С радостью, Моя принцесса!

И вот они вместе вальсируют под любимую музыку. Высокому Жоржу приходится наклоняться, что бы держать десятилетнюю дочь за талию. Временами на самых крутых поворотах он поднимает ее высоко вверх и сине–белое воздушное платьице порхает вокруг ее тоненького тела.

— Еще! — просит Мари — Джо, ее глаза сияют восторгом и нежностью.

Теперь каждый вечер у них чуть ли не тайное свидание за первым столиком возле оркестра. Заметив девочку, музыканты сразу начинали играть вальс. Жорж приглашал свою даму на тур вальса и они летели по площадке в головокружительном хороводе цветущих кустов, пальм, розового закатного неба, глади моря, серебрившегося зеркальной гладью. На трогательную пару все обращали внимание, любовались малышкой и ее не молодым, но таким обворожительным отцом.

Эти танцы в лучах заходящего солнца, окрашивающих разгоряченное личико Мари — Джо, останутся лучшими воспоминанием долгой жизни Сименона.

«Мари — Джо необычно умная, наблюдательная девочка, умеющая размышлять и чувствовать. С раннего детства крайне чувствительная, она легко печалилась, и любая малость была способна привести ее в восторг или в отчаяние. Любой пустяк, неловкость пронзают ее сердечко, но она не плачет и никогда не просит утешения…»

2

Вернувшись в Эшандан, Сименон написал «Мегрэ и старики» и роман «Бетти», в котором рассказывал о погибающей от пьянства женщине. Прочитав рукопись, Дениз решила, что именно ее имел в виду муж, описывая поведение алкоголички.

— Хорошенький «портрет» любимой жены у тебя получился!

— Бетти не имеет ничего общего с тобой.

— Но она пьет и скандалит.

— К несчастью, этим грешат многие.

— А я, к тому же, работаю как вол. Эткен в отпуске и я завалена лавиной скопившейся почты.

— Что делает вторая секретарша?

— Я выгнала ее. Пришлось взять другую. Она еще не приступила к работе, этакая простушка.

— Зачем тебе бестолковая секретарша?

— «Простушка» — не означает отсутствие сообразительности и эрудиции. Напротив — это идеал женственности, обладающий всеми достоинствами. Так меня учит мой мудрый супруг.

— Изящное подтрунивание над моими слабостями.

— Не только подтрунивание, но и ублажение слабостей. Она как раз в твоем вкусе. Я назвала ее «Блины». Краснощекая коровница — совершенно русский тип. А блины -

— излюбленная пища русских.

Вопрос о флиртах Сименона со служанками остается спорным. Дениз настаивает, что обширный женский персонал был набран из «гаремных» соображений. Сам же Сименон категорически отрицает связи с прислугой, делая исключение лишь для одной, которая появится в его жизни позже.

Наступил 1961 год — последний год в Эшандане.

Марк с женой живет в Париже, работая над фильмами вместе с Жаном Ренуаром.

Сименон оформляет обязательства финансового обеспечения детей до 26 лет, в котором обязуется материально поддерживать их, не зависимо от того, учатся они, или нет, и чем занимаются. Он ни в чем не собирается ущемлять волю детей в выборе профессии или образа жизни. Опасается лишь того, чтобы никто не стал папенькиным сынком или, «не дай Бог, плейбоем». «Я переводил бы эти деньги даже в том случае, если бы кто–то из детей стал маргиналом или хулиганом. Хотя я не люблю этого слова, но уж лучше хулиган, чем плейбой.»

Превратиться в бездельника или светского сноба — самое страшное, по мнению писателя, что может случиться с человеком. Поэтому Сименон с самого раннего детства старался привить сыновьям вкус к ремеслу.

Всем мальчикам, достигшим трех лет, он покупал столярный верстак. Сперва игрушечный, а потом настоящий. Кроме того, каждый получал пару боксерских перчаток и боксерскую грушу. В свое время Сименон прошел тренировки с профессионалом и теперь смог самостоятельно учить сыновей ударам, правильному дыханию, приемам самозащиты. Но не привил хороших манер, хотя сам с пеленок машинально произносил «простите» и «пожалуйста».

За семь дней в январе Сименон пишет «Мегрэ и нерадивый вор». В начале на написание романа он затрачивал в среднем двенадцать дней. А так как старался все больше сжимать свой стиль, освобождаться от рассуждений и второстепенных деталей, то дошел до семи дней — самого любимого числа после тринадцати. Этот срок станет основным и впоследствии.

«Я всю жизнь оставался индивидуалистом. Держался подальше от газет и литературных журналов и, в самом деле, чувствовал себя противником всего литературного, всегда увлеченного формой более, чем содержанием».

3

Со свойственной ему обстоятельностью Сименон проектирует будущий дом. Удобство и минимум украшательства — этот принцип он старается выдержать во всем. Есть и еще одно требование — просторность, величина комнат и их количество с учетом растущей семьи. Фасад двухэтажного каменного дома — белый и голый, украшен лишь окантовкой золотистым металлом, обрамляющим двери и окна. Ни террас, ни портиков, ни балконов — совершенный минимализм внешнего вида.

Ознакомившись с планами заказчика, архитектор схватился за голову, наброски привели его в ужас:

— У дома нет изюминки…Он похож на типовое жилище… И, вы меня извините, но крыша из шифера — это… Это уж слишком просто.

— У меня простые вкусы. В основном, мои требования касаются удобства и внутренней отделки.

— Боюсь, я не смогу быть вам полезным. У меня несколько иной подход к архитектуре. Меня интересуют сложные творческие задачи.

— Лаконизм и простота — самая трудная из творческих задача, поверьте, мне много пришлось за них биться.

Архитектор согласился и приступил к проектировке дома в соответствии с требованиями заказчика. Когда дом будет готов, золоченая окантовка окажется почти незаметной и белый фасад с рядами простых окон жители окрестностей станут принимать за больницу или дом престарелых.

Планировка и внутренняя отделка дома целиком следовала указаниям Сименона.

Два этажа и мансарда, кабинеты, библиотека, две гардеробные и целый этаж — владения детей. Одно крыло здания должны занимать апартаментов Дениз, выдержанных в красно–белых тонах, включавшие просторную ванную комнату с мраморными стенами и полом. В ванной, примыкающей к кабинету Сименона, везде только кафель — полы, стены, потолок — все ярко–красного цвета. Белое и красное — доминирующие цвета во всем доме. В белых комнатах толстое красное ковровое покрытие, красная сафьяновая мебель и минимум украшательства. Для своих апартаментах Дениз заказывает всевозможные предметы — от ножниц до телефонного справочника — красные и непременно помеченные ее монограммами. У дома непременно будет выстроен крытый стеклом бассейн в виде ротонды — для Дениз. И большой плавательный бассейн с трамплинами и вышкой для детей

Пока идет строительство дома, можно заняться другими делами.

Ранним весенним утром семейство отправляется на открытие Женевского автосалона. Почетного гостя принимают с распростертыми объятиями, представляя самые эффектные модели. Внимание Дениз сразу привлек ярко–касный автомобиль фирмы «Крейслер» — эксклюзивная модель с кузовом итальянского дизайнера. Она тут же получает игрушку. Сименон покупают еще один автомобиль поскромнее, что бы возить детей в школу, когда погода не требует использовать более комфортабельный «Лендровер».

На стенде «роллс–ройса» — сверкал никелем автомобиль бледно–сиреневого цвета.

— Модель «Синий туман». Именно то, что соответствует вашим масштабам, мсье Сименон, — Директор салона распахнул дверцу авто. — Бесшумный мотор, приборный щиток из тропического дерева.

— Н-да… — замялся Сименон. — Меня смущает излишняя помпезность автомобиля. «Роллсы» стали признаком шика. А я человек простой.

И все–таки он приобрел этот заманчивый «Синий туман». Кто–то из публики шепнул за спиной:

— Вот это размах! Покупает автомобили, как капусту на рынке.

Именно такого эффекта — отделяющей его от простых людей роскоши, Сименон боялся.

Но положение обязывало, финансы позволяли. Кто смог бы удержаться от такого соблазна?

Дениз нанимают еще одну прислугу. У молодой женщины открытое простое лицо, золотисто–каштановые волосы. Она приветлива и невозмутимо спокойна.

— Как тебе новая горничная?

— Вполне милая. Тереза похожа на венецианку, ее тихая улыбка действует на меня успокаивающе, — одобряет он выбор жены.

— Рада способствовать хорошему настроению «хозяина», — Дениз иронически улыбнулась.

Рождество проходит тревожно, Дениз проявляет все большую склонность к алкоголизму, усиленную неврозом — она понимает, что не справляется с бумажными делами. Почта скапливается месяцами. Приходится отправлять огромные письма с оправданиями за задержку. Она купила два диктофона в красных кожаных чехлах, но они так и остались не распакованными. К счастью, согласилась вернуться на свое место Эткен, и потихоньку разобралась в бумажном хаосе.

Тереза, одетая в черное форменное платье, передник и шапочку горничной, не имеет определенных обязанностей. Но Сименону приятно видеть в доме ее спокойное лицо, тихие, неторопливые движения.

Дениз вводит новшество — решает закрепить определенное меню по дням недели. Появляется «день пюре с бараньей ножкой и с фасолью», «день говяжьей отбивной с косточкой», «день рубленого бифштекса с горчичным соусом и фаршированными баклажанами».

Прислуга по–прежнему сторонится хозяина. Сименон выспрашивает Буль о причинах такого отношения к себе и та неохотно рассказывает, что строгие инструкции от хозяйки поступают ежедневно:

— Месье не такой человек, как другие, он пишет и обдумывает романы. А посему запрещается входить к нему в кабинет и даже стучаться в дверь в любое время, даже если на двери отсутствует табличка «не беспокоить». Запрещается шуметь, разговаривать с ним, запрещается смотреть ему в лицо.

— Что?! Разве я так страшен?

Сименон не знает, как противостоять этому. Не проводить же беседы с прислугой?

Однажды он столкнулся на лестнице с горничной. Та в ужасе рванулась в сторону.

— Чего вы боитесь? Разве я похож на Синюю бороду? Если мадам Сименон и рассказывала вам что–то подобное, то это была всего лишь шутка.

— Шутка?! — взвилась появившаяся Дениз. — Я знаю тебя лучше всех, и только я могу сказать правду.

— Но я тоже хорошо знаю тебя. И тоже могу сказать правду. — Он чувствовал, что его понесло и остановиться будет трудно. Но выяснять отношение в присутствие прислуги (еще две горничные появились на крик) — не тактично. Сименон хотел уйти, вопль Дениз остановил его:

— Какую еще правду ты хочешь сообщить всем? Я знаю, что была шлюхой и остаюсь ей! — она была сильно пьяна, сотрясаясь в истерике. — Да, да! А ты кто? Ты думаешь, что ты лучше?…

Жорж унес плачущую жену на кровать, привычно подставляя тазик для рвоты. Он старался не смотреть на ее искаженное спазмами лицо, и думал о новом доме, как о спасении. Возможно, там она будет счастлива?

4

В феврале 1962 года Сименон соглашается возглавить в Лондоне вместе с английским Мегрэ — актером Рупертом Дэвисом, торжественный вечер — ужин и ежегодный бал производителей трубок. Белый галстук и вечернее платье обязательны. Упаковываются фрак, вечерние платья для Дениз и драгоценности. С ними едут Тереза и Эткен.

Перед отъездом Жорж застал Терезу одну, склонившуюся над туалетным столиком в будуаре. Его охватило сильное желание. Он приподнял ее юбку, но она никак не прореагировала, не проявив ни согласия, ни протеста. «Я никогда никого не вынуждал заниматься сексом и никогда не практиковал пошлую буржуазную связь со служанкой. Женщина есть женщина, не зависимо от социального положения. В обязанность прислуги вовсе не входит сексуальное обслуживание хозяина. Едва я овладел ею, как почувствовал ее наслаждение и, ощутив приближение своего, во время удалился, так как не знал, принимает ли она противозачаточные таблетки. Она посмотрела на меня без всякого выражения, и я вышел из комнаты смущенный и счастливый.»

В тот же вечер после отчета прислуги Тереза задержалась, что бы честно рассказать Дениз о том, что произошло.

— Если желаете, я готова уйти сейчас же.

Ди рассмеялась:

— Знаете, милая, если бы я ревновала месье к слугам, то давно бы уже не жила с ним.

— А если он опять начнет..? Если он захочет…как мне вести себя?

— Это ваше дело, вы можете продолжать, если вам приятно.

Вчетвером они улетели в Лондон. Отель «Савой» полон знаменитостей. Симона Синьоре с загадочной улыбкой поправляет узел белого галстука Сименона:

— Выглядишь на миллион долларов. Кто на этот раз? Думаю, что не Дениз…

Банкетный зал, речи, бал, ужин, тосты… Подвыпившего Сименона доставляют в отель. На следующее утро, пока Дениз спит, Жорж идет в комнату Терезы. Она не отталкивает его. Без разговоров и поцелуев они вступают в связь. Сименон удовлетворенно замечает, что наслаждение было обоюдным и гармоничным.

В тот же день приходит телеграмма от Марка: у него родился сын Серж. Сименон стал дедушкой.

Дениз на грани срыва. Передышки между приступами алкоголизма, сопровождающимися истериками случаются все реже. Она в постоянном напряжении: отделка нового дома приносит много забот: надо отдавать распоряжение то краснодеревщику, то гардеробщику.

Присутствие мужа раздражает ее, мгновенно провоцируя ссору. Но добиться ее соглашения обратиться к врачу муж никак не может.

— Не верю никому! — кричит, бьющаяся в истерике женщина.

В начале 1962 Дениз в минуту просветления сама позвонила знаменитому психиатру профессору Дюрану, руководившему одной из самых престижных клиник Европы и давнему другу Сименона.

— Я больше не могу доктор, у меня нет сил. Мне необходимо встретится с вами. Да, прямо сейчас.

Клиника Дюрана в Пранжене находилась в тридцати километрах от Лозанны. Доктор обещал выехать без промедления.

Взволнованная, Дениз бросается в кабинет мужа:

— Я вызвала профессора Дюрана! Он скоро приедет, — она с мольбой посмотрела на Жоржа и протянула к нему дрожащие руки: — Мне страшно. Не уходи…

Дюран — француз, его вид внушает доверие, голос ласковый, мягкий взгляд голубых, все понимающих глаз.

— Ты можешь нас оставить, Джо, — говорит успокоившаяся Дениз.

Он поднимается в спальню и шагает там из угла в угол в течение часа.

Дюран спокойно беседует с Дениз в ее кабинете.

— Как мило вы все устроили. — Он огляделся. — С огромным вкусом.

— Вам нравится? Это моя идея. У Джо более мужественный вкус — он любит простоту и намерен соблюсти ее в новом доме, который скоро будет завершен.

— Н-да… У вас огромное хозяйство — этот замок, прислуга — все требует больших забот. В моей гостинице — я так называю свою клинику, так как никого не держу там насильно, есть апартаменты на любой вкус. А для самых любимых пациентов я обставил отдельный павильон в парке на берегу озера. Это вилла Наполеона Ш «Сан — Суси».

— У вас я смогу отдохнуть?

— Отдохнуть? О, этого мы добиваемся в первую очередь. Ведь суета и тревоги — основа всех недугов.

— Тревоги убивают — это так верно! Профессор, я измучена обязательствами. Они раздавят меня!

— Понимаю. Такой дом вести трудно, тем более, что мсье Сименон, вероятно, много времени уделяет творчеству.

— Дело не в доме. Я веду все дела мужа, а это работа для целого бюро. Я изнемогаю от усталости!

— Этого никак нельзя допустить. Тем более что, насколько я понимаю, ваш муж очень дорожит вами.

Дениз мрачно покачала головой:

— Боюсь, с ним не все в порядке. Джо стал раздражителен, зол! Его выводит из себя одно мое присутствие. Да я немного пью, но надо же как–то расслабиться?

— Милая Дениз — вы позволите мне обращаться к вам как к доброму другу? Дорогая Дениз, мы все вместе постараемся решить мучащие вас проблемами. Начнем с того, что я серьезно поговорю с вашим мужем.

Сименон ждал профессора в гостиной.

— Ну, что она вам сказала?

— Послушайте, Сименон, ваша жена нуждается в покое и соответствующей обстановке. Ей лучше на некоторое время приехать нам.

— Когда?

— Принуждение в этом случае исключено. Позвоните, когда она сама решит. Для вашей жены всегда найдется свободная палата.

— Профессор, насколько серьезно ее состояние?

— Для ответа на этот вопрос необходимы обследования и наблюдения. Варианты могут быть самые разные. — Он посмотрел в глаза Сименону. — Не хотелось бы разрушать ваш оптимизм, но могу сказать только одно: мы постараемся ей помочь.

Доктор уехал, Сименон поднялся в кабинет жены. Ди стояла в центре комнаты с таким выражением, будто сыграла с мужем скверную шутку.

— Ты слышал, что он сказал? — Когда захочу тогда и поеду. А может, и не поеду вовсе. Я это буду решать сама. И это вовсе не психушка, в которую ты мечтаешь меня запереть. Клиника со свободным режимом.

Восемнадцатого января Тереза помогла хозяйке собрать вещи для поездки в клинику. Выпив больше обычного, Дениз направилась в спальню к Мари — Джо. Жорж решил не вмешиваться и потом очень пожалел об этом.

…Прощанье. На голове Дениз боком сидит парижская шляпка с похожим на пику пером, в котором ощущается некий вызов. Вся она напряжена, как струна, удерживаясь на грани истерики. От двери оборачивается к молча стоящему мужу:

— Ты ничего не скажешь мне, Джо?

— Я люблю тебя, Ди.

— Я скоро вернусь, звони мне каждое утро. А вечером ты сможешь навещать меня.

Она удалилась, дети притихли, стараясь удержать слезы. Отец обнял их — всех сразу, как бы желая защитить и согреть.

— Не надо так печалиться, дорогие мои. Это отличное место. Маму быстро подлечат, и она вернется к нам веселая. — Сименон погладил по голове Джонни, но он вывернулся и убежал.

— Ты сам замучил маму, — дрожащим голосом сказала Мари — Джо.

«Господи, что она успела наговорить им вчера вечером?» — с ужасом подумал Жорж.

Неужели, допуская пьяную мать к детям, он не мог предположить, какими комментариями сопроводит свой предстоящий отъезд в клинику ненавидящая его женщина?

5

Последующие пятьдесят дней он каждое утро звонил Дениз и подробно рассказывал о том, как идут дела дома, а в три часа был у нее — каждый раз с цветами. Клиника состояла из нескольких зданий. На берегу озера, среди парка розовела очаровательная вилла, названная Наполеоном Ш «Сан — Суси» и предназначенная для тайных любовных свиданий. Там и находились апартаменты Дениз.

Под воздействием успокоительных препаратов Дениз выглядела вполне умиротворенной. Однажды Жорж обнял и увлек к дивану. Она не сопротивлялась. Позволила собой овладеть без единого слова и эмоций. Он решил больше нее повторять печальный опыт.

В этот смутный период у Сименона были отношения с Терезой, но без сентиментальных излияний. Он вообще не был любителем любовной романтики. Она же никак не могла понять, что из себя представляет этот ужасный и такой милый мсье Сименон.

Возвращается из клиники Дениз и вскоре все начинается снова. Каждое утро Тереза причесывала ее, сохраняя в конверте по просьбе хозяйки несколько волос с гребенки — «на память». Сименон, стараясь «спрятаться» в работе, пишет трагический роман «Синяя комната»

Однажды Дениз позвонила своему парикмахеру в Канны и попросила его приехать как можно скорее.

— Что ты задумала? — Насторожился Жорж.

— Увидишь! Профессор Дюран учил меня быть самой собой. И ты учил! Только ты старался втиснуть меня в угодные тебе рамки. И всю сломал. Теперь я свободна в своих решениях.

Вскоре Сименон был приглашен в кабинет, в центре которого стояло кресло. Дениз с длинными распущенными волосами, восседала в нем, а за ее спиной, щелкая ножницами, порхал модный парикмахер Анри.

— Итак, сейчас ваша жена, мсье Сименон, помолодеет на десять лет. Да и голове будет легче. — Взяв прядь длинных волос, он мигом остриг ее.

— Короче, Анри, пожалуйста, я хочу совсем коротко.

— У мадам тяжелые, от природы волнистые волосы. Короткая стрижка будет выглядеть отлично. Предаст некую игривость.

Он щелкал и щелкал ножницами, на ковер падали густые пряди, символизировавшие для Сименона остаток того, что он мог считать любовью. Его взгляд встретился с взглядом Дениз в зеркале — она смеялась, она была похожа на торжествующую ведьму. Не промолвив ни слова, он вышел вон.

Настроение скверное, на сердце камень, но Сименон не прекращает писать в прежнем ритме. Роман «Мегрэ и призрак» ни чем не соприкасается с происходящим в личной жизни писателя. В сентябре появляется грустный роман «Мужчина с собачкой». Что ни говори, наполняющая роман щемящая тоска — авторская, сименоновская.

Достигший положения в обществе весьма солидный человек скатился с верхних ступенек общественной лестницы. Он опускался все ниже, но не жаловался, переживал свое унижение в компании верного пса. Однажды, прогуливая собачку на поводке, он шел по бульвару. Пес выскочил на мостовую, потащив хозяина под проезжавший автобус. Несчастный умер мгновенно, собака чудом уцелела. Но осталась в одиночестве и ее отправили на живодерню.

Желающим искать сопоставления с историей Сименона предоставляется отличный материал. Хотя он постоянно утверждал, что ни к метафорическим выражениям тайных переживаний, ни даже к воздействию реального настроения на атмосферу литературного вымысла, не был склонен.

6

Дениз сама решила вернуться в Пранжен, Жорж снова ее навещал, рассказывал о том, что дом в Эпаленже почти закончен и скоро состоится новоселье. Там так светло и радостно, что Дениз непременно почувствует облегчение. В ее кабинете все разложено по местам и ждет свою хозяйку.

В ноябре Дениз покидает клинику, дабы принять участие в переезде. Все устали, но Сименон ждет реакции восхищения от жены и детей.

Дениз молча обходит комнаты и резко направляется к выходу:

— Я уезжаю! Я не хочу жить в этом доме!

— Вам надо отдохнуть, милая, — берет ее под руку Эткен. — А завтра все обсудим.

— Я ненавижу этот дом! — вырываясь, кричала Дениз. — Разве вы не видите — это тюрьма, я задохнусь в ней!

Она знала, сколько сил, фантазии и надежд вложил в свой проект муж. И сейчас ее взрыв относился к нему — ненавистному мужу.

— Если ты немедленно не успокоишься, я позвоню в Пранжен, пусть за тобой приедут! — Жорж взялся за телефонную трубку и получил пощечину.

— Ты специально выстроил этот каземат, что бы я умерла в нем!

Сименон с Терезой отнесли вопящую Дениз наверх в спальню. Она вырывалась, отказываясь лечь в постель. Выпив таблетку успокоительного, улеглась на полу возле кровати, повторяя: — Не хочу! Не хочу!

После переезда в Эпаленж Дениз ни разу не спала в спальне. У кроватки Мари — Джо поставили диван для Дениз. Ночами она что–то говорила дочери — бесконечный монолог, полный ненависти. В один из вечер Мари — Джо сбежала, и мать бросилась за ней. Тоненькая, в светло–голубой пижаме, девочка металась по лестницам, чтобы спрятаться на чердаке или в подвале, потом выскочила из дома и кинулась прочь, проваливаясь в снег.

Созвав весь персонал, Дениз бросилась на поиски.

Сименон, выпивший с вечера снотворное, проснулся среди ночи от крика: — искали дочь, убежавшую куда–то босой по снегу. Это было страшное пробуждение.

У Сименона болит коленный сустав, прихрамывая, он бросается на чердак, потом в поле и там находит свернувшуюся в клубок дочь. Девочка дрожит, вырывается, словно испуганный зверек, когда он хочет взять ее на руки. Мари — Джо уносит садовник. Хромая, Сименон поднимается по крутой лестнице. Он проклинает себя за то, что позволил исполнить прихоть Дениз — разрешил ей спать возле дочери. Причина такого попустительства, в самом деле, не объяснима: Сименон знает о ранимой, нежной душе дочки, знает и о безумии Дениз — бурном и темном. Почему он допустил эти мучительные ночные разговоры больной женщины с девочкой? Почему отстранился, прячась в сочинительстве?

Безумие Дениз продолжалось. Однажды, увидав прихрамывающего мужа, Дениз указывает на него собравшейся прислуге и восклицает:

— Обещайте мне никогда не бросать моего мужа. Очень скоро вам придется возить его в и инвалидной коляске!

К Мари — Джо пригласили психиатра. Он говорит с девочкой наедине. Сименон пытается прорваться, но Дениз грудью защищает дверь:

— Ты не войдешь туда. Я — ее мать!

После беседы с девочкой врач объявил родителям:

— Невроз Мари — Джо является следствием беспокойства по поводу болезни отца, а также по поводу здоровья матери. Присутствие возле нее матери необходимо днем и ночью.

Дениз решает: они вдвое с дочерью проведут месяц в горах, в уединенном доме в общении с природой.

Совершенно непонятна отстраненная позиция любящего отца. Ситуация с болезнью Дениз известна ему лучше, чем кому–либо. Как мог он отпустить с ней любимую дочь? Отпустил и с надеждой ждал целительного воздействия горного воздуха…

В феврале Мари — Джо и Дениз уехали в горы, где сняли уединенное шале среди снегов

Сименон пишет письма:

«Дорогая Мари — Джо, моя прекрасная, моя нежная любовь — мне хочется добавить красивые слова «мой солнечный лучик», мне хотелось бы, что бы каждый твой час был розовым и радостным…. Мне хотелось бы, что бы вы с мамой были самыми счастливыми женщинам в мире, и что бы в ваших прекрасных глазах всегда светился огонек удовольствия.

Не сердись на меня, если порой я берусь за это неуклюже.

Мне не терпится поскорее обнять тебя, посмотреть в твои глаза. Но я не хочу торопить тебя. Возвращайся только тогда, когда тебе захочется. Ты сама должна решить.

Доброй ночи, доброй ночи моя нежная, чудесная любовь. Я ласково обнимаю тебя и умолкаю.

Твой Дэдди»

— Опять письмо от него? Дениз вырвала листок из рук дочери. «Моя нежная, чудесная любовь»… Это не письмо дочери, это письмо любовнице. — Ее темные глаза загорелись бешенством: — Я знаю твоего отца — он может сделать все, что угодно. Все… — Она приблизила лицо к бледному личику дочери: — Он занимался с тобой любовью? Признайся! Не лги — они все такие. И твои братья тоже. — Она рассмеялась, запрокинув голову. Мари — Джо забилась в угол. Дениз сбросила с себя одежду и… тут произошло самое страшное. Но об этом любящий отец узнает слишком поздно.

Его письмо — признак вопиющего невнимания, непонимания ситуации. Что это? Как может совмещаться в одном человеке острая проницательность, знание людских слабостей, подробно исследованных в его романах, и губительная наивность? Он отправляет одиннадцати летнюю дочь в горы с безумной женщиной, ненавидевшей его. Он пишет письмо к «дорогим женщинам», желая, что бы в «их глазах светился огонек удовольствия»?! Позвольте, в своем ли уме метр детектива? А если в своем, то что происходит? Он сознательно отдает любимую дочь в руки сумасшедшей. И ждет от этого общения радости! Очевидно, все не так просто, как он хотел представить в своих воспоминаниях, из которых мы исходим. Что–то не срастается, что–то не склеивается в элементарной логике. Очевидно, что с раннего детства Мари — Джо была сильно привязана к отцу. С возрастом ее чувства начали носить скрытый сексуальный оттенок — восьмилетняя девочка просит купить ей обручальное кольцо. Тем самым она как бы обручается с отцом — единственным мужчиной, которого она представляет рядом с собой. Фрейд захлопал бы в ладоши. А далее ситуацию усугубляет нескрываемая «естественная сексуальность» отца. Сименон может заниматься любовью с Дениз в любом месте дома, в любое время, не стесняясь зрителей. Причем, его притязания, следующие после бурной сцены с женой или даже драки, весьма похожи на насилие. Естественно, что любопытные, вездесущие дети не единыжды были свидетелями подобной сцены. Мари — Джо, зная от матери о многочисленных связях отца, не раз озадачивала его вопросом: — Почему они, а не я?

Воздействие на девочку Дениз, сумасшествие которой носило явно эротическую окраску, приведет к катастрофе. Как можно было не замечать беды, и даже способствовать ей?

Они горько раскаются, но не признают вины — безумная мать и умница отец — проницательный, милосердный и нравственный господин Сименон.

7

Сименон занят устройство бассейна — следит за монтировкой сложного оборудования, строительством вышки для прыжков. А в это время Дениз все больше углубляется в свое безумие. Двадцать первого апреля ее срочно везут в Пранжен. Старый шофер ведет сиреневый «роллс».

Приняв больную, профессор Дюран хочет серьезно поговорить с ее мужем. Он опасается, что состояние мадам Сименон намного серьезнее, чем он полагал в начале.

С Мари — Джо тоже не все в порядке. Ее поведение сильно изменилось после поездки в горы. Она не вспоминает о матери. У нее вошло в привычку все время мыть руки. За столом девочка внимательно изучает свой прибор, разглядывая его, как сквозь лупу.

— Вилка грязная! Мой стакан грязный!

Ночью она в испуге зовет прислугу:

— Надо отодвинуть кровать, под ней грязь!

«Грязь» становится наваждением девочки. Сименон показывает ее специалистам.

Разговор с Дюраном не приносит облегчения.

— Вашу супругу придется задержать в клинике. Пока она не поддается лечению. А

случай вашей дочери сбивает меня с толку. Я долго расспрашивал ее, но так ничего и не узнал. Ваша дочь сверхчувствительна. Мне надо проконсультироваться с коллегой. Пока я определенно могу сказать, что Мари — Джо хранит воспоминания, спрятанные в глубине души, скорее всего, бессознательно. Она чего–то стыдится, и отказывается признаться в этом. Лишь длительное лечение откроет нам ее навязчивую идею.

8

Сименон очень устал. Наконец он понимает, что болезнь дочери, проявившаяся после ее поездки с матерью в горы, связана с поведением Дениз.

Дениз остается в Пранжене. Теперь условия ее жизни в клинике решительно меняются.

— Ситуация очень серьезная, — объясняет профессор Дюран. — Вы должны понять, что больше и речи не может быть о каждодневных визитах, особенно встречах с детьми. Общение с ней представляет для них опасность. Да и для самой больной тоже.

— Это значит… это значит… — Сименон онемел от неожиданности. — Значит, что вы не сможете ее вылечить?

— Сименон, вы должны иметь мужество понять, что ваша жена уже совсем не та, которую вы знали. Она стала опасна для детей и вас тоже. Она возненавидела вас, пытаясь изо всех сил сравняться с вами и превзойти. Ваши успехи и ваша слава действовали на нее угнетающе. Само ваше существование разжигает в ней комплексы неполноценности. Она ревнует детей к вам и будет стараться разлучить вас.

— Я заметил… Но не мог понять. Что происходит, в чем моя вина. Может, я еще могу как–то помочь Дениз? Может, ей лучше жить дома?

— Она могла бы выйти из лечебницы хоть сегодня. Но ей нельзя жить в вашем доме. А главное — с детьми, пока они не станут достаточно взрослыми и ни смогут противостоять ее влиянию. Я ваш друг и отчетливо представляю сложившееся положение. А потому должен быть жестоким: вам необходимо осознать, что отныне между вами и ей не существует никакой связи.

— А Мари — Джо? Что с моей дочерью?

— Мой коллега доктор Энни, занимавшейся с девочкой, хороший специалист. Он уверяет, что Мари — Джо умная, хорошо развитая, но очень чувствительная девочка. По его мнению, ваша дочь пережила очень серьезную травму, о которой мы пока не знаем. Она замыкается, что бы сохранить свой секрет.

— С тех пор, как уехала ее мать, она спокойно засыпает и спит без кошмаров. Не убегает, не говорит про грязь.

— Вот видите, вы сами заметили связь. К сожалению, поздно. Вы упустили нечто важное, повлиявшее на психику девочки.

Возможно, в этом момент, вспомнив все события последних лет, Сименон осознал свою ошибку? Он слишком отстранился от жизни семьи, позволив Дениз влиять на детей. Он чересчур понадеялся на то, что его любовное общение с детьми способно противостоять негативному влиянию теряющей рассудок матери.

Дома он, собрав детей и прислугу, объявил:

— Мадам Сименон должна задержаться в клинике на неопределенное время. Хочу сообщить вам, что наш образ жизни меняется. Я не стану давать вам особых указаний, как себя вести и что делать, вы все знаете сами. Я не потребую никаких отчетов по времени, а с детьми не намерен проводить беседы по ночам. Я доверяю всем вам.

Дом повеселел. Красный «Крайслер», купленный для Дениз в салоне в Женевы, она возненавидела и никогда им не пользовалась. Сименон заменил его, получив новый великолепный внушительный «крайслер‑500» — спортивный, очень длинный, с откидным верхом, белый с ярко–красными кожаными креслами.

Вместе с детьми, он едет обкатать машину. Веселый пикник в лесу, затем в сельской гостинице при монастыре они устраивают обед — отсутствие постоянного напряжения, вызываемого Дениз, действует живительно большая, дружная семья — мечта Сименона. В доме, воспользовавшись отсутствием ненавидевшей его Дениз, гостит Марк с женой и маленьким сыном.

Сименон пишет «Мегрэ защищается». Он хочет, что бы действие проходило в бедном квартале Парижа, где ночами они бродили с Тижи. Квартал Мобер — прибежище бродяг. Он с фотографической точностью помнит двор и грязный дом, который станет местом действия в его романе, но хочет узнать, не изменилось ли там что–то. Приехав на один день в Париж, дотошный писатель находит тот самый дом. Он точно такой же, как в воспоминаниях: истертые ступени железной лестницы, откуда — то доносятся голоса детей и женщин, говорящих по–польски, и столь знакомый запах нищеты — смесь стирки плохим мылом, тушеной капусты, дешевого табака — пробуждают в писателе целый мир. За семь дней Сименон пишет «Маленького святого» — оптимистический «трудный» роман, впервые пронизанный надеждой и успокоением.

Профессор Дюран вызывает Сименона на беседу.

— Знаете, что терзает вашу жену и мешает улучшению ее состояния? Ей невыносима одна мысль, о которой она твердит мне каждый вечер. Речь идет о Буль, связанной со всем вашим прошлым. Подозрение, что теперь она хозяйка в доме, выводит вашу жену из равновесия.

— Буль не хозяйка…

— Я знаю. Но это стало навязчивой идее мадам Сименон. Пока Буль останется в доме, я не могу ничего сделать.

— А я не могу после более чем сорока лет жизни в нашей семье, прогнать эту уже немолодую женщину! Буль растила моих детей!

— И все же, вам придется сделать выбор.

Домой Сименон вернулся потрясенный. Он избегал Буль, думая о том, как разрешить сложившуюся ситуацию. Кажется, выход найден! Ночью он звонит Марку

— Твоя жена ждет второго ребенка. Тебе пригодится Буль.

— Это лучшая няня, которую я могу пожелать. Скажи, что я жду ее.

На следующий день Сименон объясняет Буль необходимость пожить с Марком.

— Я не нужна вам больше, мой маленький, милый мсье… — всхлипнула она и слезы полились рекой.

— Вы нужны Марку, — настаивает Жорж. — А все каникулы Марк проведет здесь. Мы расстаемся ненадолго. — Он обнимает плачущую женщину.

Она долго еще будет сердиться на него за предательство. А он пожинать плоды своей странной беспечности.

9

Сименон пытается поговорить с дочерью. Они, как и прежде, часто гуляю вдвоем в парке.

Однажды во время прогулки Мари — Джо признается:

— Есть одна вещь, которую я никогда не забуду, и всегда буду чувствовать себя грязной.

— Ты рассказала о ней врачу?

— Нет. Я никогда ему не скажу. Это очень ужасно. Я никому никогда не расскажу об этом. Речь идет о маме.

Лишь много позже Сименон услышит с кассетной записи признание дочери, которое она все же сделала доктору. Речь шла о сцене во время поездки в горы, где одиннадцатилетняя Мари — Джо находилась вдвоем с матерью.

«Она сказала, что я уже никогда не смогу быть настоящей женщиной в отношениях с мужчиной, ибо навсегда сохраню ее образ и вид ее лона, раскрытого прямо передо мной, у меня перед глазами, и ее пальцев, пытающихся найти наслаждение. И чашку чая подле нее, рядом с кроватью и себя, смотревшую на нее все это время…»

Мари — Джо называла случившееся «инцестом».

Сименон принимает решение еще раз попытаться вытащить Дениз из депрессии.

Профессор выслушивает его.

— Я хочу совершить путешествие со всей семьей на современном пароходе. Смена впечатлений, городов, прекрасные условия… Как бы ни было замечательно в вашей клинике, согласитесь, морское путешествие может подействовать целительно.

— Вы не должны строить иллюзий. Это мнение всех наших специалистов. Мадам Сименон много говорит о вас. По ее словам — вы чудовище. Она ничего не может поделать с собой, это мания, болезнь.

— И вы уверены, что болезнь неизлечима?

Профессор вздохнул и покачал головой:

— Увы. Результат вашего эксперимента, если вы все же на него отважитесь, предугадать невозможно. Позаботьтесь лучше о Мари — Джо, она способна преодолеть свой невроз.

И все же Сименон отважился сделать последнюю попытку вернуть жену. Он забрал Дениз из клиники, дабы всей семьей совершить круиз по Средиземному морю. Новый итальянский пароходе отплыл из Венеции. Затем последовали Неаполь, Сицилия, Афины, Стамбул, Одесса, Сочи. Марк со всей семьей и все остальные члены семейства расположились в прекрасных каютах. У Жоржа с Дениз каюта двухместная с двумя кроватями. На верхней палубе зеркально сверкает на солнце бассейн, в котором постоянно резвятся дети. Дениз неподвижно полулежит в шезлонге, отстраненная и молчаливая.

Вечером на палубе гремит оркестр, Жорж танцует с Мари — Джо под итальянские мелодии. Ди остается на палубе допоздна и возвращается в каюту, когда муж уже глубоко спит.

Однажды ночью Марк вышел на палубу и обнаружил в бассейне голую мачеху. Он тщетно пытался что–то надеть на нее, но ей удалось выскользнуть из рук, и голой убежать к себе в каюту.

Сименон проснулся от того, что под его одеяло скользнуло обнаженное мокрое тело. Ее руки обвились вокруг его шеи, низкий голос сладострастно пропел:

— Люби меня.

Сонный, Жорж удивленно смотрел на нее. Дениз упорствовала, и он пытался удовлетворить ее. Безуспешно. Отвесив мужу звучную пощечину, она оделась и выбежала из каюты.

Утром к Сименону подошел телефонист:

— Считаю обязанностью сообщить вам, что ваша жена попросила меня по радиосвязи соединиться с клиникой Пранжен в Швейцарии. Вам известно, что стоимость такой связи оплачивается по минутам? Она говорила более двух часов, отталкивая меня, когда я пытался прервать разговор, смешанный с рыданиями.

— Я оплачу вам все издержки.

Вернувшись в Швейцарию, Дениз по собственной воле отправилась в клинику.

10

Рождество 1965 года — стало первым настоящим Рождество в новом доме. Собрались все дети и внуки. Марк снял свой первый среднеметражный фильм, и отец подарил ему права на экранизацию книги «Материалы агентства «О», состоящей из тринадцати новелл, как раз подходящих для телевидения. Французы заявили о готовности незамедлительно купить фильм. Настроение у всех отличное.

Следующий день омрачило тревожное происшествие. С утра Сименон работал в своем кабинете, а когда зашел в прилегающий к нему туалет, целиком выложенный красными плитками, почувствовал внезапное головокружение. Поскользнулся, упал, подвернув ногу и не смог отпереть дверь (вероятно, тоже красную). Его нашла Тереза и втащила, стонущего в комнату. В клинике рентген показал, что у больного сломаны ребра и шейка бедра. В клинике Сименону отвели отдельные апартаменты с маленькой гостиной и ванной. В палате рядом с его кроватью ставят раскладную для Терезы — она будет заниматься туалетом больного. Это единственная женщина, которой он позволяет оказывать интимные услуги. Они все время вместе, но Сименон не испытывает скуки, охваченный чувством юношеской влюбленности. Слово «любовь» не произносится, и еще долго Тереза будет останавливать попытки Жоржа говорить о чувствах. У Терезы есть взрослый сын в Италии, куда она уезжала в отпуск. Эта мягкая, милая женщина прекрасно относилась и к детям Сименона. «Она — сама естественность. Не заботится о внешнем эффекте, придерживается простоты в одежде. Я тоже не люблю буржуазные замашки. По происхождению я из ремесленников — эту категорию ставлю выше всех. И потому в всегда без всякого кокетства называю себя ремесленником — человеком, делающим свое дело.»

Эткен ведет дела Сименона, но теперь он намерен взять бразды правления в свои руки. Дениз звонит редко, рассеяно спрашивает о детях и не слушает ответы. Пробыв несколько недель в клинике «Сесиль», Сименон возвращается домой и активно принимается за свои дела. Дениз не хотела подписывать контракты с восточными странами, не способными платить гонорары. Сименон заключает договора с Югославией, Польшей, Венгрией, Чехословакией, Румынией, Болгарией, откуда к нему приходят восторженные письма читателей. «Россия еще не подписала Бернскую конвенцию, относительно авторского права, то там уже давно издают мои романы, тиражи в 500 000 экземпляров расходятся в один день. Это ничего не приносит мне, кроме человеческого тепла, которое я ценю больше всего».

Дениз получила у врачей разрешение на еженедельный визит домой по средам с полдня до шести. Она приезжает с шофером на своем огромном «крейслере», одетая в темное с каменным лицом и безмолвная, как статуя.

Сименон пытается рассказать жене о детях, она едва слушает, словно выполняет тяжелую обязанность. Просит Пьера принести ей пару стаканов виски. Жорж останавливает мальчика. Дениз устраивает бурную истерику, напугавшую Мари — Джо. Девочку снова мучают страхи. Она не успокаивается и после отъезда матери. Доктор Энни предлагает взять ее в пансион для трудных детей.

Сименон отвозит дочь в «Беркай». Здесь приятная, радостная обстановка. Лишь одна деталь — решетки на окнах — свидетельствует о том, что это не отель. Посещать дочь можно раз в неделю. Она не плачет, только не хочет выпускать его руку. Наконец отпускает отца и смиренно уходит в свою комнату, а он возвращается домой, заливаясь слезами.

Весной Сименон везет дочь в Париж полюбоваться на каштан на бульваре Сен — Жермен, расцветающий первым. В модном доме «Доменик», в котором он с Тижи покупал вещи Марку, одевает дочку с ног до головы. Мари — Джо — стройная блондинка с очаровательным лицом эльфа, вызывает всеобщее внимание. Марку уже двадцать семь лет, он приносит в отель для Мари — Джо корзины цветов и фруктов. Сименон надеется, что проблемы с дочерью остались позади.

«Каждый раз, как мы производим на свет ребенка, мы готовим себе судью» — напишет он позже.

У него развивается невроз. Измученный бессоницами, он принимает снотворные и все равно в ужасе просыпается, слыша хриплый голос Дениз: «ни один мужчина никогда не мог устоять передо мной!»

В конце августа 1965 Сименон должен ехать в Амстердам, затем в Дельфзейл, чтобы присутствовать вместе с сорока издателями на открытии статуи Мегрэ.

Он сильно похудел, праздничный костюм приходится ушивать. А с лицом и глазами ничего не сделаешь — впалее щеки, усталые, с затаенным страхом глаза.

Организаторы празднества постарались изо всех сил. Порт украшен флагами, Сименона везут на берег хорошо известного ему канала в Дельфзейле. Фотографы, незнакомые люди, заговаривающие с ним на разных языках. Толпы народа на набережных, в окнах домов. Он видит лужайку, каменный цоколь на ней и статую, закрытую белым. Рядом стоят пять актеров, сыгравших Мегрэ, в том числе Руперт Дэвис, сыгравший Мегрэ в пятидесяти двух фильмах. Звучат фанфары. Муниципальные власти затевают торжественные речи, фотографы и телевизионщики нацелили на виновника торжества свои камеры. Сименону дают в руки веревку и велят тянуть за нее.

Сименон тянет, но безуспешно. Раздается смех. Он смеется сам и пробует еще раз. Наконец покров падает. Взорам предстает черный Мегрэ, которого голландский скульптор изобразил с тяжеловесным реализмом. Во всяком случае, фигура вполне узнаваемая для читателей. Фанфары, аплодисменты, речи. Сименон произносит несколько слов.

«К чему мы придем завтра? Не знаю. История движется отнюдь не по прямой. У нее, как у айсберга, есть скрытая часть, которая намного превосходит видимую. Я против агрессивности, я за уважение к жизни и к личности любого человека. И как многие другие, я обязан задать себе вопрос: Что я могу сделать? Всю свою жизнь я пытался влезть в шкуру другого человека, будь то человек с улицы или столп режима. Понять его и не осуждать. Этим занимается и по сей день комиссар полиции «штопальщик судеб» Жюль Мегрэ»

Сименону преподнесли подарок — связку ключей от кабинетов Управления полиции на набережной Орфевр. Среди них был и ключ от «его» кабинета.

Торжество закончилось обедом в том самом ресторанчике, где одним прекрасным утром двадцатипятилетний Жорж потягивал можжевеловую настойку, думая о неком комиссаре полиции, умеющем видеть то, что не дано другим.

11

Вернувшись домой, он спешит поговорить с профессором Дюраном.

— Что я могу еще сделать для Дениз?

— Ничто не в силах улучшить состояние вашей жены. Но нет больше причин держать ее здесь, при условии, что она будет жить отдельно и встречаться с детьми изредка, вплоть до их совершеннолетия. В соседнем поселке сдаются милые домики. Было бы разумно устроить ее там и договорится с одной из наших медсестер пожить вместе с Дениз.

В сентябре Дениз поселилась в симпатичном доме, а по средам навещала Эшандон, приезжая с шофером на новеньком «остин–принцесс» — миниатюрной копии «роллса».

Во время этих визитов Мари — Джо старалась не выходить из своей комнаты.

«Я боюсь маму» — призналась она отцу.

Тереза, состоящая в штате обслуживающего персонала, сидит за столом с прислугой. Но ее отношения с Сименоном не могут оставаться тайной.

— Дэд, я знаю про Терезу, — начала разговор Мари — Джо в автомобиле по дороге в Лозанну — они ехали вдвоем «прогуляться», как и десять лет назад. Малышка превратилась в очаровательную девушку, наделенную многими талантами — она прекрасно рисует, поет под гитару, разыгрывает скетчи. Что бы она ни делала, главным зрителем для нее всегда является отец.

Она задумалась, крутя на пальце то давнее обручальное кольцо. Густые светлые волосы треплет ветер, в голубых глазах, затененных длинными ресницами, появляется решимость:

— Пожалуйста, ответь мне прямо… Почему Тереза, а не я?

— О чем ты, детка? — Жорж не хотел понимать вопрос дочери, хотя давно ждал и боялся его.

— Почему, Дэд, я не могу играть при тебе ту же роль, что и она?

— Тереза мне помогает…

— Я знаю все… Почему ты не выбрал меня? Ведь я ношу наше обручальное кольцо. Ты любишь меня больше всех. С тобой должна быть я, а не другая женщина.

— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно, моя девочка.

Взгляд Мари — Джо становится жестким, она отворачивается к окну, и будет упорно молчать весь этот день.

Сименон хочет быть нежным отцом. Перед сном он обходит комнаты детей, начиная с самых маленьких. Конфетки на ночной стол, поцелуй в лоб — обычный родительский ритуал. На последок заходит к Мари — Джо и нежно желает ей доброй ночи. Задерживаться у кровати дочери он не хочет, боясь продолжения опасного разговора. Он знает, девочки часто путают влюбленность в отца с любовью к мужчине и уверен, что час придет — Мари — Джо найдет своего настоящего героя.

Дениз финансово независима, на ее имя Сименон открыл счет в банке. Она полностью свободна в своих действиях, передвижениях, приобретениях. Дениз увлекается косметической хирургией: вначале укорачивает себе нос, потом увеличивает грудь, подтягивает живот и ягодицы.

В сентябре Марк, расставшийся с Фаншеттой, женится на прелестной молодой актрисе Милен Демонжо, прославившейся ролью в фильмах о Фантомасе. Сименон получил приглашение на свадьбу, но решил не ехать.

«Я не верю в брак и никогда не верил. Не поеду и на свадьбы других детей. Что касается Терезы, то нет никакой необходимости в подтверждении наших отношений, тем более, что я не разведен с Дениз».

Случайно, найдя дневник дочери, он обнаруживает, что на свадьбе Марка у нее была случайная связь с молодым человеком, которого она едва запомнила.

«Тебе семнадцать лет. Тебе довелось пережить первый печальный сексуальный опят в ванной комнате с весьма соблазнительным мужчиной, который, однако, переходит от женщины к женщине, словно кукушка оставляя за собой ребятишек. А мне так хотелось бы для тебя иного посвящения, чем то, которое ты получила в ночь всеобщего безумства между туалетом и раковиной, когда вокруг бродили полупьяные люди!» — пишет он дочери.

«Если не ты, то все равно, кто» — ответила она.

В феврале 1969 года Сименону исполняется шестьдесят шесть лет.

В Эпаленже, который строил как дом для детей и внуков, Жорж провел уже шесть лет. Но это были тяжелые годы и он постоянно вспоминает китайскую поговорку: «когда дом построен, в него приходит беда».

Он должен признаться себе: счастья не получилось.

Пережитое не прошло даром, у Сименона усиливаются головокружение, появляются спазмы кишечника, особенно остро проявляющиеся перед написанием трудного романа. Тереза преданно ухаживает за ним.

Принцип отношения Сименона к детям остается прежним: они свободны поступать так, как считают нужным. Он не изменяет его даже по отношению к Мари — Джо — существа хрупкого, ранимого, нуждающегося в опеке и руководстве. Совет любимого отца она, скорее всего, приняла бы. Он мог оградить ее от болезненных ошибок. Но совета нет — Мари — Джо свободна выходить по вечерам куда пожелает, и задерживаться сколько душе угодно. Возможно, такое безразличие любимого отца, его нежелание предостеречь, задевает ее. Она пользуется предоставленной ей свободой слишком неумело. Однажды Мари — Джо привели из ночного клуба Женевы, где находиться в ее возрасте запрещалось.

— Ты не сердишься? Прости меня, Дэд. — Говорит Мари — Джо, пытливо взглянув на отца. Как бы она хотела, что бы он устроил ей взбучку, кричал о том, как боится за нее и строго запретил уходить ночами из дома. А он лишь понимающе улыбнулся.

«Она выглядит виноватой и я не читаю морали: девочка сама поняла, что поступила нехорошо. А это главное.» — решил Сименон. И сильно ошибся.

Срывы происходят снова и снова — Мари — Джо сбегает по ночам, что бы провести время в сомнительных клубах. Она ждет взрыва отца, но тот остается убежденным сторонником «свободы».

Дениз сменила машину и шофера. Она прибыла в Эпаленж в блеске обретенной хирургическим методом красоты и нового экстравагантного туалета. Она просит у мужа аудиенции тет–а–тет в его кабинете.

— Ты ведь остался моим другом? — устремила она на ужа взгляд обольстительницы и, покосившись на закрытую дверь, продолжила:

— Обещай мне, что согласишься с предложением, которое я должна тебе сделать.

— Но…мне необходимо знать, о чем пойдет речь…

— Обещай, что не откажешь мне, и не будешь задавать вопросов.

Выпив залпом свой стакан виски, Дениз решительно объявила:

— Мне немедленно нужны двадцать пять тысяч франков.

— Кто–то шантажирует тебя?

Она заплакала, изображая трогательную беспомощность.

— Пойми, я хотела начать новую жизнь. Начать все заново и без прежних ошибок. Но… но я так доверчива, — она всхлипнула.

— Кто же воспользовался твоей доверчивостью?

— Мой шофер требует, что бы я купила ему такой же автомобиль, как у меня. На карте вся моя жизнь.

— Он угрожает тебе? Позволь мне разобраться с этим подонком!

— Он вовсе не подонок. Как–то я познакомилась в казино с приличным мужчиной, настоящим джентльменом. Все шло прекрасно. Однажды он увидел твое фото и спросил: «Вы жена Сименона?» И, знаешь, что он сделал? Встал и поклонился: «Извините, что покидаю вас».

— А потом стал альфонсом, уступив твоим просьбам остаться… Можешь мне ничего не рассказывать, знакомая история.

Он подписал чек и смотрел в окно, как садится в автомобиль нарядная, добившаяся своего женщина. Чужая, совершенно чужая.

12

Через несколько дней позвонили из клиники. Сообщили, что к ним доставлена раненная мадам Жорж Сименон с окровавленным лицом, разбитым бутылкой. Порезы легко зажили, и она поселилась в Женеве в «Президент–отеле» вместе с властным и наглым мужчиной. Сименон позвонил ей:

— Люкс в «Президент–отеле» не для постоянного проживания. Я готов купить тебе квартиру, где ты захочешь.

— Что? Квартиру?! Не смеши меня. Сам живешь во дворце, а жену хочешь заткнуть в квартиру? Я присмотрела виллу неподалеку от французской границы. Прелестный дом с садом, а рядом особняк гонщика «формулы‑1»! Он похож на маленький замок!

Сименон купил понравившуюся Дениз виллу, но из предосторожности на свое имя. При этом оформил обязательство оставить ее в распоряжении Дениз на любой срок.

— Ты жадина, мистер Великий писатель, — отреагировала она, забирая бумаги.

— Просто не хочу, что бы ты завтра подарила дом какому–нибудь проходимцу.

Дениз сделала основательный ремонт в новом жилище, на фасаде которого теперь золочеными буквами горела надпись «Вилла «Дениз»»

Сименон наводит справки и узнает, что его жена живет с неким мужчиной, носящим титул «мажордом мадам Сименон».

Он узнает так же, что этот человек женат и жена с детьми живет во Франции. Ди познакомилась с ним в «Президент–отеле», когда он работал коридорным на этаже.

Очевидно, у «мажордома» большие аппетиты, Сименону сообщают из банка, что жена безжалостно «потрошит его счет». Чеки, подписанные Дениз, так и сыплются в Лозаннский банк

Сименон получает лавину счетов за мебелировку, ковры и прочую обстановку и украшения, в которых Дениз себя явно не ограничивала. Не ограничивала она себя и в спиртном. Осенью, не прожив в новом доме и полугода Дениз отправляется в лечебницу в Авиньоне, которую открыла знакомая по Пранжену медсестра. Очевидно, приступы душевной болезни мучили ее.

У Мари — Джо новое увлечение — она занимается чечеткой. Покупает фрак, шапокляк, как у Фреда Астора и готовит спектакль к Рождеству. На представление приглашена вся обслуга и домочадцы. В подвальном этаже, превращенном в театр, сооружена сцена с атласным занавесом, освещенная театральными софитами. Высокая и стройная семнадцати летняя красавица исполняла чечетку, а затем пела, аккомпанируя себе на гитаре. Она очень одарена, эта малышка, ей удается все, за что бы она не взялась: стихи, песни, музицирование, танцы, рисование. Настоящая гордость отца.

Наступает 1979 год, который Жорж мирно встречают с Терезой вдвоем. Его мать — Анриетт Сименон никогда не принимала участия в семейных праздниках. Лишь однажды она откликнулась на приглашение сына посетить его новый дом Эпаленж.

Старая женщина, в привычном темном платье, хмуро осматривала дом. Было заметно, что все здесь раздражало ее. Несмотря на уговоры сына поселиться в его семье, старушка упрямо торопилась вернуться в свое скромное жилище на Школьной улице в Льеже.

На прощанье Анриетт протянула Жоржу четыре шелковых розовых мешочка, связанные крючком, каждый из которых полон золотых монет:

— Это деньги, которые ты присылал мне, но я никогда их не тратила. Отдай каждому из твоих детей по мешочку, никогда ведь не знаешь, что может случиться в жизни.

В последние годы Жоржу все же удалось поселить старую женщину, не желавшую жить с ним, в уютном пансионате под патронажем монахинь св. Урсулы. В комнаты Анриетт перевезли ее мебель, сделали ванну и гостиную.

Когда пришло сообщение из Льежа, что мать Жоржа при смерти, он с Терезой поспешил к ней.

— Это ты? — встретила умирающая появившегося у ее кровати сыны: — Что ты здесь делаешь? — в голосе Анриетт звучало привычное недовольство.

Он лишь вздохнул: стало понятно, что «штопальщик судеб» Сименон уже никогда не найдет пути к сближению с матерью.

До последней минуты сердце Анриетт Сименон не смягчилось. Она скончалась, не примирившись с сыном.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

1

В конце января 1979 года Сименон получает письмо от Дениз на четырех страницах.

Она пишет об опасности алкоголизма и нависшего безумия. Она никого не винит. Она боится, что ее болезнь может стать необратимой и просит передать всем, что она всех любит, обнимает, благодарит…

Он отвечает немедленно. Сердечно, но коротко:

«Дорогая Дениз!

Твое письмо меня порадовало. Я давно надеялся, что ты поймешь, как я беспокоился о тебе. Судя по всему, лечение в Авиньоне пошло тебе на пользу, не следует прервать его.

Сейчас здесь находится немецкое телевидение. Меня ждут камеры. Я напишу тебе попозже. С любовью Жорж».

В феврале 1970 Мари — Джо исполняется 17 лет. Сименон покупает ей квартиру в Париже на бульваре Мадлен: девушка собирается посвятить себя рисованию или театру. Сам же продолжает писать в привычном ритме, считая писательство единственным средством самовыражения.

К началу лета Сименон заканчивает «Мегрэ и осведомитель» и получает странное письмо от Дениз, по сути — шантаж. Она сообщала, что крупное издательство предложило ей написать серию статей о жизни с мужем. Дениз намерена выполнить пожелание издателей, со всей откровенностью описав омерзительную сущность Сименона. Книга будет вскоре издана, если Жорж не примет ее условия: переводить в конце каждого месяца, начиная с 30 июля 1971 года, половину огромной суммы на ее банковский счет в Авиньоне, а другую — на счет в Швейцарии.

Он отвечает телеграммой:

«Я получил твое письмо. Разумеется, и речи быть не может о принятии твоих условий. Публикуй свой бред».

«Денежные вопросы всегда претили мне — я вовсе не скупец. Но я не терплю и угроз, попыток загнать меня в угол». Отныне Дениз будет связываться с мужем только через адвокатов. И поспешит давать интервью во все журналы, охотно публиковавшие скандальную информацию. Она даже выступила на телевидении Франции. Выглядела неживой, накаченной наркотиками. Жорж смотрел на лицо женщины, столько лет притягивавшей его, подарившей ему троих детей, и чувство жалости к ней, к своим неосуществившимся надеждам сжимало его сердце. Тереза видела, как по щекам Жоржа катились слезы, которых он не замечал…

Приехала Мари — Джо. Присев на подлокотник его кресла, спела под гитару сочиненную ею песню «Когда тебе будет сто, мне будет пятьдесят». Он ощущал, что в слова дочь вложила куда больше чувств, чем могла выразить. Она продолжала верить, что ошибка судьбы, предназначившей ей роль дочери, а не жены, является самой большой непоправимой бедой ее жизни.

«Я знаю, некоторые упрекнут меня за так называемую «вседозволенность» то есть пермиссивное воспитание, как принято говорить сегодня, которое я дал всем четверым детям. По их мнению, это еще простительно по отношению к мальчикам. Но для девочки!

Однако я не стыжусь, и даже признаюсь, что не жалею об этом. «Хорошее воспитание» порождает много бунтовщиков как было в моем случае. И лицемеров, как происходит еще чаще. Мне до сих пор не по себе в обществе, где «прекрасные манеры» скрывают постыдное поведению, которое не собираются исправлять, а только прячут».

2

Мари — Джо тщетно искала своего пути в жизни — путешествовала, увлекалась музыкой, рисованием, изучением английский, снова брала уроки чечетки. Возвращаясь в Эпаленж, часами писала у себя в комнате.

— Детка, отчего ты грустишь? — Отец бережно погладил ее золотые волосы. — Ты так одарена и так красива, твоя жизнь должна быть прекрасной.

— Я никогда не смогу быть счастливой. Я слишком похожа на мать. — Мари — Джо прижалась к его груди. — Мне страшно. Страшно самой себя. Дэд… может, мне отдохнуть в Пранжене?

Созвонившись с профессором Дюраном, Жорж повез знакомой дорогой свою девочку в клинику. История с Дениз повторялась. Он старался не показывать, как велико было охватившее его чувство ужаса, страха перед будущим.

Мари — Джо осталась в Пранжене, отец навещал ее. Она выглядела повеселевшей, общительной, подружилась с персоналом и молодыми пансионерками. Она говорила о Дюране, как о друге и, похоже, ей удается избавиться от своих фобий.

Летом Сименон, отпустив весь персонал в отпуск, поселяется с Терезой в отеле «Лозанн — Палас», что бы быть поблизости от дочери. У них прекрасный номер, с балкона которого виден весь город, утопающий в садах и парках.

Однажды среди ночи позвонил портье и вскоре в дверях стояла Мари — Джо.

— Не помешаю, Дэд?

— Входи скорее! — Обняв дочь, Сименон почувствовал, как она дрожит.

— Могу я пройти в туалет?

Она осталась там долго и вернулась с посвежевшим лицом.

— Я хочу есть, Дэд.

Сименон заказал в номер сэндвичи и кока–колу. Тереза деликатно оставила их вдвоем.

— Тебя отпустили? Я так рад!

— Я ушла сама, никому ничего не сказав.

— Ты поссорилась с Дюраном?

— Нет. Утром вдруг захотелось уехать и я села в такси. Даже не знала, куда еду.

— Дорогая, по–моему, надо вернуться и объяснить все профессору, а потом уже уйти.

— Я не хочу уезжать от тебя.

— Так будет лучше. А я буду ждать тебя здесь, ты можешь приехать в любую минуту.

— Ты точно знаешь, что так будет лучше? — во взгляде Мари Джо была мольба и решимость.

— Конечно, дорогая! Надо еще подлечиться и все будет отлично!

Мари — Джо уехала. Прождав около часа отец позвонил Дюрану.

— Успокойтесь, Сименон. Мы мирно побеседовали. Она сама не понимает, что с ней произошло, поводов для беспокойства нет. Она по собственной воле решила остаться

в клинике.

Лишь в 1978 году Сименон узнает об истории с матерью, причинившей травму мари-Джо. Только сейчас она решилась рассказать об угнетавшем ее «инцесте» докторам. Очевидно, признание принесло ей большое облегчение. Когда Сименон навешал дочь, они гуляли, взявшись за руки, по парку. Мари — Джо была весела, словно освободилась от тяжкого груза и напоминала отцу смеющуюся девочку из времен вальса на террасе приморского отеля.

В июне с «благословением» Дюрана Сименон привозит дочь домой. Она вернулась к своим занятиям, и все лето прошло спокойно. Сименон с Пьером и Мари — Джо отдыхал весь июль в Ла — Боле, предоставив дочери полную свободу. Снова — «свободу»! Похоже, именно ее она боялась и так нуждалась в строгом присмотре и даже отеческой тирании единственного человека, который был способен повлиять на нее. А ему было спокойней думать, что все успокоилась и Мари — Джо придается девическим радостям.

3

Вернувшись в Эпаленж девятого сентября, Сименон поцеловал Мари — Джо на ночь и спокойно уснул. Утром прислуга принесла письмо.

«Для Дэда. Лично!!!

Прошу тебя, не сообщай в полицию. Я уезжаю не надолго!

О, Дэд! Я до того взволнована, рука у меня дрожит так сильно, что я не знаю, сумею ли дописать письмо до конца…. Я уезжаю только потому, что в душе ощущаю состояние неуравновешенности перед лицом жизни, которое вынудит меня снова вернуться в больницу, а я не могу этого вынести… Уже около двух недель я чувствую, как постепенно мало–помалу иду ко дну, что я стискиваю зубы, играя комедию перед собой и другими.

Ты видишь, я пыталась, старалась делать все возможное, чтобы прийти к горькому выводу, от которого делается больно, что я далеко не исцелилась. И никогда не прощу судьбе ее ошибку… Моих сил явно не хватило до сих пор и уж, конечно, вряд ли что изменится после моего отъезда. Но так, по крайней мере, у меня будет возможность справиться самой и, даже если я действительно пойду ко дну, то это уже не имеет значения, раз все будет происходить не у тебя на глазах, Дэд!

… Я оказалась с пустыми руками и так далека от того, чтобы сосредоточиться на каком–либо устойчивом будущем… Я чувствую огромную любовь, но не имею права поделиться ею или выразить ее; моя дружба всегда оказывается неверной, потому что я слишком часто бываю занята восстановлением шаткого душевного равновесия.

…Мне не удается исцелиться, поэтому я пытаюсь бежать. Хотя бегство это нереально — ведь всюду, куда бы я ни пошла, я окажусь наедине с собой. И тобой…

Зато я смогу немного расслабиться и не чувствовать что я теряю достоинство в твоих глазах…. Борьба, которую я веду вот уже более семи лет с самой собой, слишком тяжела. Я провела в Пранжене полтора года, что бы оказаться, практически, в том же положении, как раньше. Меня одолевает тревога, я не способна вести себя нормально.

Я не собираюсь надолго оставаться вдалеке от тебя. Вот только не знаю, как я смогу не чувствовать себя отвратительной по возвращении. Я у тебя почти «украла» около 1000 франков на свое путешествие. Это ужасно. Впервые в жизни я беру таким образом что–то, не принадлежащее мне!

Прости, Дэд! Прости за то, какой я была и какая я есть, за все, что я по своей вине испортила в отношениях с тобой. Я люблю тебя по–настоящему, но в это ты, наверняка, ни за что не поверишь, и, может, поэтому мне так больно»

Трудно даже представить чувства отца, получившего такое письмо от любимой дочери. Девочка больна, больна мучительно. Она не может спастись от тревоги и страха, поселившихся в ней, как злые пришельцы. Она не может сбежать от них и никто не в силах помочь ей. Почему так неодолима эта зависимость от него? Ведь знал же он, когда шестимесячная малышка потеряла сознание от невстречи с ним, что имеет с дочерью таинственную связь. Знал и надеялся, что связь ослабнет, как только девочка обретет самостоятельность. Но она превратилась в манию. Можно лишь предположить, что дало о себе знать психическое заболевание, унаследованное от матери и усугубленное ее извращенным влиянием на девочку. А вся детская жизнь Мари — Джо? Между пылкой любовью и заботой отца и его «изменами», происходящими на ее глазах?

Позже Сименону сообщат диагноз: «потеря личности». Слова пустые и страшные. За ними стоит та неравная и невыносимая борьба, которую ведет эта совестливая, чуткая девочка с мучившими ее демонами.

Вечером Мари — Джо позвонила, сообщила, что оказалась в Париже и с трудом нашла отель. По адресу Сименон понял: девочка попала в дом свиданий. И что? Он едет за ней? Он спасает ее из жуткой ловушки? Нет. Сименон делает вид, что не понял, в какую пропасть угодила Мари — Джо. Он даже не просит ее вернуться, но советует найти другой отель. Через месяц Мари — Джо сообщит, что встретила молодого актера, игравшего в спектакле «О, Калькутта» — модном мюзикле, где все исполнители появлялись обнаженными и по ходу действия покуривали травку. Это была сенсация для Парижа — первая ласточка грядущих перемен, связанных с «бунтующим поколением» и сексуальной революцией. Мари — Джо влюбилась в длинноволосого певца, поселилась у него и окунулась в богемную жизнь. Теперь она, как когда–то Тижи, разогревала еду на плитке что бы покормить «своего мужчину». Она явно старается идти «по следам» отца, создавая иллюзию прожитой вместе с ним жизни.

Сименон пишет романы «Невиновные» и «Мегрэ и мсье Шарль», еще не ведая, что простился с Мегрэ навсегда.

Дочь навестила его вместе с лохматым Роже — симпатичным и искренним. Он даже чем–то похож на молодого Сименона — копна вьющихся волос, нос с горбинкой. И эпотажное пижонство рваных джинсов, и браслеты, и талант, и стремление проникнуть в беды человечества… Возможно, это ее шанс избавиться от наваждения?

Сименон покупает дочери большую квартиру в Париже в новом квартале на бульваре Мадлен, где она сможет жить со свом юным другом. Мари — Джо больше не думает о литературе и рисовании — она решила посвятить себя театру. Для этого надо учиться на дорогостоящих курсах актерского мастерства, которые берется оплачивать отец. Он рассказал дочери о принятом им обязательстве выплачивать детям содержание до 26 лет. И добавил:

— Впрочем, в отношении тебя ограничения в возрасте не будет. Главное для меня, что бы ты была счастлива.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ. ВРЕМЯ ПОРОЩАНИЙ

1

Здоровье Сименона оставляет желать лучшего. Волнения последнего десятилетия не прошли даром. Этот сильный человек, одним ударом кулака разбивавший в щепы деревянную дверь в соревнованиях с нормандскими моряками, чувствует себя беспомощным. Его мучают бронхиты, воспаление простаты. Врачи пичкают его антибиотиками и успокаивающими таблетками. Он не хочет выглядеть перед детьми развалиной и старается держаться бодро. Летом дети отправляются в дальние путешествия: Пьер со своей гувернанткой Йоле совершают путешествие на Канарские острова и в Северную Африку. Марк уехал в Канаду и Венесуэлу. Джонни учится в Калифорнии. Мари — Джо навещает отца несколько раз — она бодра и полна планов на будущее. У Сименона успокаивается душа. Он может подумать о своем здоровье. Летом в сопровождении Терезой он ложится в прекрасную клинику с видом на озеро и Альпы.

В сентябре, вернувшись в Эпаленж, Сименон спускается в свой кабинет, что бы приготовить желтый конверт для нового романа. Пишет имя главного персонажа — Виктор. Делает еще несколько заметок, как делал это уже было двести двадцать раз. Теперь надо подумать о щелчке — отправной точке, которая даст толчок сюжету. Но щелчок, который начинает двигать сюжет, заставляя главного персонажа выявить все свои возможности — не происходит. В голове пусто, словно кончился заряд в батарейке. Не начав главы, Сименон отправляется обедать.

На следующий день он все же старается подумать, как обычно, об отправной точке.

Но во второй половине дня звонят из банка: Дениз требует проверки всех поступлений и расходов их общего семейного счета. В смятении он зовет Терезу:

— Дениз приступает к программе, о которой не раз говорила мне: «Я уничтожу тебя! Я сломаю твое перо»

— Не надо сейчас думать об этом. Просто пора отдохнуть. — Тереза, как всегда спокойна, умело скрывая свое волнение.

— Знаешь, я, наверно, больше не буду писать. — Жорж виновато опустил глаза. — Дениз добилась своего, отныне она — мадам Жорж Сименон — выпустит мемуары, стараясь раздавить меня окончательно. Разве не мечтала она с давних пор стать моей вдовой и занять место в пресловутом обществе «вдов, живущих славой покойного мужа»?

— Жорж, ты писатель, которого знает и любит весь мир. А она — вздорная, больная женщина. Не надо бояться ее угроз и думать о них. Ты выше этого.

— Я не могу не думать. Я чувствую, что моя жизнь становится совсем другой. Мне так больно, Тереза…

За ужином Сименон сообщает Терезе о принятом решении:

— Мы покидаем Эпаленж. На этот раз не на время путешествий. Навсегда. Этот дом, задуманный для большой семьи, велик для нас с тобой и тринадцатилетнего Пьера со своей верной Йоле.

— Ты верно решил — здесь слишком пусто. И много «теней» прошлого. Не печалься, нам будет уютно и в более скромном жилище.

«Когда обрывались нити, связывающие меня с местом, меня охватывало лихорадочное нетерпение обустройства нового гнезда. Довольно быстро нам находят квартиру в Лозанне на восьмом этаже новой башни в конце авеню Кур. Из каждого окна открывается панорама на парк, виден порт и озеро».

В квартиру перевозят часть мебели из Эпаленжа. Остальную мебель, картины безделушки, большую часть библиотеки, Сименон отправляет на склад. Он действует как всегда решительно. С наслаждением ремонтирует и обставляет жилища и с удовольствием покидает их. Тижи уже давно живет в «бабушкином домике» в Нелье, который они с такой любовью и энтузиазмом превращали в «родовое гнездо». Там часто гости Марк с женой, детьми и Буль.

Сименон испытывает чувство облегчения, отказавшись от жизни в огромном и почти пустом доме. Это дом несбывшихся надежд, дом тревог и нагрянувших бед. Ему нынешнему, утратившему былые силы и энергию, хочется покоя, уюта рядом с милой, верной Терезой. Есть в этой резкой перемене настроения и толика раздражения на неудавшиеся попытки ублажить жену буржуазной роскошью — дворцами, автомобилями, дорогими вещами, роскошными апартаментами. В один день он продает пять своих автомобилей, увольняет садовника, повара, горничных, секретариат. Игры в хозяина поместья закончены.

«У меня спасительное ощущение того, что я возвращаюсь к самому себе, в рамки соответствующие теперешним моим меркам. Я до того убежден в том, что не являюсь больше профессионалом литературы, что поручаю Эткен заменить на моих официальных документах, в том числе и на бельгийском паспорте, устаревшую пометку «романист» на более близкую к действительности «без определенных занятий»»

Впервые в жизни Сименон признается себе, что устал от письменного стола. Его фантастическая писательская активность, сопровождавшая метра детектива при любых обстоятельствах, внезапно иссякла. Ему уже нечего доказывать миру, нечего ждать от него и…не о чем рассказать? Так он думает и, к счастью, ошибается.

2

Решения Сименона всегда скоры и безоговорочны — он не раз круто менял «маршрут» своей жизни.

Жорж принимает лозаннского журналиста, числящегося среди его друзей, и сообщает об отказе от активной литературной деятельности. Вышедшая с интервью Сименона статья, вызывает сенсацию, ее подхватывают все информационные агентствами мира:

«Сименон больше не пишет!», «Прощание с Мегрэ», «Смерть вдохновения»!

Сименона никогда не волновали отзывы прессы, не смущают и на этот раз: он чувствует, что поступил правильно.

Семидесятилетний юбилей Сименон с Терезой отмечают в новой, светлой и удобной шестикомнатной квартире. Он приобретает простенький магнитофон и в тот же вечер начинает диктовать, не думая о том, будет ли когда–нибудь публиковаться эти заметки. Потребность регулярно выражать свои мысли изменила форму. Теперь он не сочиняет сюжеты, а высказывает лишь то, что касается его самого. И не пишет — а просто говорит, сидя за столом, перед включенным Терезой магнитофоном. Она тихо меняет пленки, чтобы не прерывать долгий монолог Жоржа. Она — единственная слушательница его исповеди.

Через пару дней приезжает на сутки Мари — Джо и они отмечают сразу два дня рождения — ведь она родилась лишь на два дня раньше отца. Это большая радость, видеть дочь, которая, ох, как хочется Жоржу верить в это, обрела себя. Летом Мари — Джо впервые сыграла маленькую роль в фильме и собирается снова сниматься у Марка. Ей 20 лет, она красива и талантлива. В поведении девушки все же ощущается нервное напряжение, которое она старается скрыть от отца. А он изо всех сил скрывает от дочери недомогания: головокружения и невроз, заставляющие его просыпаться ночью и ходить по кабинету.

С одного из балконов сквозь листву виден маленький домик ХУ 1 века, дворик которого так похож на деревенский. Сименон загорается идеей пожить на земле, но в бюро по недвижимости ему сообщают, что дом занят. Зато показывают другой — розовый, двухэтажный, с садом и могучим ливанским кедром двухсот пятидесяти летнего возраста. Осмотрев домик, они тотчас покупают его. Далее следует ремонт и закупка белой шведской мебели — Сименон хочет, что бы все здесь было предельно просто и удобно: ни картин, ни безделушек.

Восьмого февраля 1974 года они переезжают в новый дом, и в тот же день приезжает Мари — Джо. Большая, уютная комната, в которой Жорж с Терезой проводят дни и ночи, за исключением трапез, проходящих в столовой, вызывает у Мари — Джо что–то вроде шока: Видимо, она еще на что–то надеялась, что–то ждала.

— Почему она, а не я? — Спрашивает она Жоржа, когда Тереза выходит. В голубых глазах сверкают гневные слезы.

— Ты не понимаешь, моя девочка? Тереза разделяет все в моей жизни.

— Ну и что?

Она показывает отцу золотое кольцо, которое много раз расширяли:

— Разве оно для тебя ничего не значит? Для меня — это единственная правда. Я буду носить его даже после того, как…

— Детка, ты должна, наконец, понять…

— Я все понимаю… Но разве я не могу делать для тебя то, что делает она?

…На следующий день после отъезда дочери Сименон падает по дороге в туалет — сломано бедро. Пять недель неподвижности в клинике. Рядом неизменно Тереза, ухаживающая за ним нежно и внимательно. Палата залита солнцем и клубы дыма от трубки в его лучах кажутся голубыми. Сименон курит, приподнимаясь на подушках.

— Вы наверно, скучаете тут без своего дела, без общества? — спросил профессор, присаживаясь в кресло напротив кровати больного. — Заперты здесь, как в клетке.

— О чем вы говорите, доктор? — Сименон усмехнулся. — Я живу, а пока живу буду ненавидеть слово «скука». По–моему, его надо вычеркнуть из словарей. Я не скучаю, даже если из–за болезни оказываюсь заточенным в комнате или палате, которую знаю уже наизусть: и тогда каждая минута мне в радость. Скуки не существует, поверьте мне!

— Чувствую, у вас есть некий собственный рецепт. От моих взрослых детей я все чаще слышу это слово, притом, что в их распоряжении все, что душе угодно: музеи, концерты, клубы, путешествия… — Вздохнул профессор.

— Никаких секретов. Просто надо беречь в себе радость жизни. Как бы жизнь ни складывалась. И помнить: скука крадет время, она сокращает нашу жизнь. Если украдут деньги их можно как–то восполнить, но кража времени страшней — оно невосполнимо.

Пять недель в больнице пролетели без скуки и Сименон вышел прогуливаться, поддерживаемый Терезой. Они могли часами беседовать обо всем на свете. Опираясь на ее руку, Сименон ощущал, что ни одна женщина не была ему так близка.

«Казалось, этот случай еще больше укрепил узы, связывающие нас. Всю свою жизнь я чего–то искал, за чем–то бегал, интересуясь всеми женщинами. Дважды женился и дважды переживал разочарование, стремясь все время к какой–то цели, которой не знал, и вот теперь познал, наконец.

Целью моих неутомимых исканий была, по сути, не вообще женщина, а одна–единственная настоящая женщина, любящая жена и заботливая мать. Без ухищрений, без прикрас, без амбиций, без тревог о завтрашнем дне, без «статуса». Теперь я нашел ее, сам не ведая, как долго не замечал, что достиг цели. Вот уже несколько лет я не предаюсь «охоте на женщин» и не из–за отсутствия влечения или физических возможностей. А потому, что я нашел одну, которая заменяет всех других. С Терезой я понял, что такое духовная близость между мужчиной и женщиной, когда каждое мгновение хочется видеть рядом этого человека, говорить с ним, делиться всем и получать поддержку».

Не претендуя на «статус» супруги или дорогие подарки, Тереза живет его жизнью, целиком растворившись в ней.

3

Сименон вновь обретает простые радости детства — наблюдать за птицами, жизнью растений. «Я остался простым, несмотря на отели, «роллсы», статус знаменитости. И Тереза это разделяет». Он живет в ладу с самим собой и в полном согласии с природой. Весенние листочки, пчелы, белки — все вызывает горячий интерес, наполняет его жизнь иным, ранее недоступным смыслом. Радует и преуспевание детей. Джонни закончил Гарвард и занимает пост в брюссельском офисе «Юнайтед артистс» — двадцатишестилетний серьезный человек. Марк снимает фильмы, Поль хочет стать коммерсантом. А Мари — Джо найдет силы победить недуг. Жизнь проста, полна любви и радости, потому что рядом Тереза.

«Сейчас, на семьдесят третьем году, я удостоился милости не быть больше одиноким. Я уверен, что мирно кончу дни в нашем розовом домике. И хочу этого, зная, что мою руку будет держать рука, которую каждую ночь я инстинктивно ищу под одеялом».

Как ни хороша эта идиллия, над ней витает мрачное бремя старости. Жизнь прожита и радоваться этому трудно, сколь бы богатые плоды ни принесла она. От слабости, недомоганий Сименона не могут спасти даже лучшие врачи. Он плохо спит, пьет ночами кофе, курит трубки. В лежачем положении его охватывает невроз — начинается боль во всем теле, мучает состояние взвинченности, беспокойства.

«Самый неблагодарный возраст — это старость.

В старости теряешь всякие иллюзии, если они еще сохранились, прекращаешь бороться и за материальные блага, и за карьеру. Перестаешь доверять отзывам и славе.

Медали и почести — это единственное, что можно предложить старикам. Но и они меня совершенно не интересуют».

Угрозы Дениз и опасные за Мари — Джо не дают Сименону покоя: он чувствует — беда подстерегает его.

И происходит то, чего он все время боялся.

Вечером во время ужина раздается звонок. Звонят из больницы «Кошен» в Париже.

— Ваша дочь находится у нас в реанимационном отделении. Ей оказали первую помощь, но она все еще в коме. Полагаем, что угрозы для ее жизни нет. Но вы, вероятно, захотите ее увидеть?

Захочет ли он? Господи, он поползет к ней на карачках! Забыв о болях и головокружении, Сименон тут же вылетает в Париж. Номер в отеле «Георг У», поездка в больницу — как трудно ему, задыхающемуся от слабости и страха, дается этот путь!.. Наконец — реанимационное отделение, писк приборов с мелькающими экранами, запах стерильной операционной, высокая кровать в центре. Он останавливается у кровати, справляясь с головокружением и чернотой в глазах.

Мари — Джо вся в аппаратах и трубках, бледное личико на голубых простынях, разметанные золотистые пряди. Он пристально смотрит на нее, и ее веки приоткрываются. Губы шепчут:

— Дэд… — слабый голос еде слышен, — Ты приехал…

Ее светлые, почти прозрачные глаза, выражают удивление, и ему кажется, что она улыбается загадочной улыбкой.

— Я люблю тебя, детка. Ты должна жить. — Он схватился за штатив какого–то прибора, что бы не упасть. Усилием воли поборол головокружение, едва шевеля пересохшими губами, произнес спокойно: — Сегодня я не могу здесь больше остаться — врачи не позволяют. Завтра мы поговорим, я посижу возле тебя.

Она кивает и закрывает глаза, рука на простыне тоненькая, прозрачная.

Только вечером Сименон узнает, что произошло. Мари — Джо была дома и сама позвонила в полицию. Ее тотчас же на «Скорой» доставили в больницу. Она приняла большую дозу снотворного, но успела позвать на помощь. Доктор Юше, занимавшийся в Париже психическим состоянием девушки, просит у Сименона свидания в гостинице. Он говорит о том, что резкие перемены в настроении девушки не удается снять никакими лечебными мерами.

— Ее душевная болезнь не поддается воздействию и «господин Страх», как она называет поселившегося в ней «убийцу», только временами оставляет ее.

— Но часто она ведет себя как совершенно нормальная девушка! И если периоды ремиссии вам удастся увеличить…Мы победим, доктор?

— Я не могу сказать, что надежда отсутствует. Иногда благоприятную роль играет взросление. А все условия к благополучной жизни у нее есть.

— Девочка так молода…ей всего двадцать пять!

— Цифры всегда лгут, — доктор Юше вздохнул и опустил глаза. — У меня такое впечатление… Боюсь, что к двадцати–пяти годам Мари — Джо прожила жизнь полностью.

Сименон снова в палате. Дочь выглядит лучше, и к нему возвращаются силы. Крошечные силы больного, измученного старика. Но их хватает, чтобы говорить и даже улыбаться.

— Ты рассердился, Дэд?

— Да нет, маленькая дурочка.

— Знаешь, я, правда, хотела уйти, на этот раз серьезно… Но в последний момент испугалась и позвала на помощь.

Голос у нее слабый, а ее глаза смотрят так, словно она прощается с ним. И он борется со слезами, сморкаясь в большой платок.

— Ты смешной в таком виде, с красным носом, но я люблю тебя, Дэд.

Две медсестры не покидают палату.

— Тебе было тяжело? Я знаю, знаю, Дэд… — к вискам Мари — Джо скатываются слезы.

Он не говорит ей, что едва держится на ногах и что это было самое тяжелое путешествие в его жизни.

— Ты вернешься в Лозанну?

— Придется дорогая. Я не могу остаться в Париже.

— Позвоню тебе из дома.

У нее горестный взгляд. Она кажется воплощением любви. Не касаясь, они обнимают друг друга, хотя лишь тихонько жмут руки.

Медсестра дает Сименону конверт, который нашла у Мари — Джо, когда раздевала ее.

В гостинице отец читает завещание дочери, написанное в день ее попытки самоубийства.

15 мая 1975 года.

«Мой «большой старый Дэд!», которого я люблю, я только что говорила с тобой по телефону. До того как уйти навсегда, я хотела быть уверена, что с тобой все в порядке, что ты счастлив, и не будешь слишком горевать.

Я причиняла тебе страдания, прости меня….

Когда ты получишь это письмо, постарайся хорошенько понять, что, наконец–то, я буду рядом с тобой и успокоюсь, перестану жаловаться. Я снова стану твоей маленькой девочкой, которая рука об руку с тобой шла в лучах солнца к бару Бюргенштока — девочка «Tennessee Waltz». Помни меня только такой. Остальное забудь, так лучше, а главное — будь счастлив, продолжай жить, наслаждаясь каждой минутой…. Это и есть жизнь: солнце на обнаженной коже, взгляд встречного прохожего, запах пробуждающегося города, два тела, слившиеся без ложной стыдливости…иногда я умела быть такой. Я умела гладить кошку, ощущая ее близость ко мне. Умела разговаривать с собакой… Но никогда не умела по–настоящему говорить с человеком. Теперь мне надо набраться смелости признать свою трусость жить. Знаешь, когда я смотрю на твои фотографии, а ведь некоторые из них были сделаны до моего рождения, то ловлю себя на том, что воображаю построенную тобою жизнь. По сути, мне уже тогда хотелось бы быть рядом с тобой…» Дальше шли указания, как распорядиться тетрадями, фото, письмами. «- Дед, я люблю тебя больше всего на свете, повторяю это в последний раз. Верь мне, умоляю тебя. Это был единственный смысл моего существования. … Теперь мы вместе, я уверена, взберемся на гору и растянемся на траве, поймав руками луну. Нет больше злости, непонимания, стыда и слабости. Мы вместе и мы счастливы … Кроме «моего Бога», которому я часто молилась, ты был моим конкретным Богом, силой за которую я держалась. Я чувствую запах твоей трубки, я полагаюсь на тебя, ты оберегаешь меня, я счастлива. Будь счастлив и за меня тоже… Твоя «маленькая девочка» Мари — Джо.

P. S. Могу ли я быть «репатриирована» в Швейцарию, чтобы не оставаться слишком далеко от тебя?»

4

Терезе привозит совершенно разбитого Жоржа домой. Но, едва они успевают прийти в себя, как звонят из больницы «Кошен» и сообщают о новой беде: Обманув медсестер, Мари — Джо удалось выпрыгнуть из окна. Палата находилась на первом этаже и она отделалась царапинами…

Вскоре девушку выписали и она вновь отправилась в клинику «Везине», в которой работал доктор Юше. Потом смогла вернуться в свой дом в Париже. Сименон едва подавлял страх перед внезапными телефонными звонками, вздрагивал, долго унимал бешено колотившееся сердце.

— Звонили из книжного магазина, твои книги отлично продаются. — Голос Терезы звучал спокойно. Она взяла его руку, покрытую темными пятнами, привычно нащупала пульс, отметив редкие экстросистулы. Подумала: «Эта пытка убьет его…»

Тереза внимательно всматривалась в осунувшееся лицо дорого ей человека. Густые волосы Жоржа поредели, в выцветших ввалившихся глазах стоял туман слез.

Сименону 73 года и после выпавших на него испытаний, он ощущает себя больным — шалят сосуды, скачет давление. А главное, отнимает все силы напряженное ожидание, страх перед новой болью, который он тщетно старался преодолеть.

В сентябре Мари — Джо, гостившая у Марка, снова попыталась отравиться — приняла большую дозу лекарств. В больнице Шартра она провела только одну ночь — ей вовремя сделали промывание желудка. Мари — Джо снова в клинике доктора Юше. В отчаянии она посылает письмо матери — может, Дениз поняла, как справляться с болезнью? Может быть, она снимет с дочери заклятье, которым сломала ее жизнь тогда, в швейцарской деревушке. Мари — Джо ждет мать у дверей клиники. Она выскочила из такси — экстравагантная молодящаяся дама с застывшей гримасой злости на ухоженном лице.

— Милая, пожалуйста, заплати таксисту! — Громко сказала гостья, приобняв дочь. — Твой сквалыга отец сделал меня нищей! Посмотри — это прошлогодний костюм! Я экономлю даже на косметичке…

Мари — Джо отдала матери все имевшиеся при ней деньги. И ничего не спросила, лишь слушала, сжимая виски, пульсирующие нарастающей болью. Как хорошо она знала этот бесконечный монолог Дениз, повествующей о подлости, мерзости ее мужа. Именно так она изливала душу у кроваток детей, прежде чем пожелать им «спокойной ночи». Никто не знал, что покоя у девочки уже не было. Ведь она не умела жаловаться, лишь замыкалась в себе.

Сименон находит убежище от нескончаемых испытаний — он много диктует.

Надиктованное печаталось на машинке секретарем и после небольших исправлений отправлялось в парижское издательство «Пресс де ля Сите». Так на полках появился 21 том, включающий воспоминания «За моими окнами», «Я остаюсь мальчиком из церковного хора», «Стоит ли зарекаться», «Цена человека». Это не автобиография — это поток мыслей по разным поводам, скопившимся за прожитую жизнь — его личный опыт, его взгляды на прошлое, на происходящие события.

Книгу «Цена человека» Сименон надиктовывает в больнице, где выздоравливает после операции простаты, мучившей его много лет.

«Почему я каждый день диктую, хотя в том, что я диктую, нет ничего сенсационного и это не ведет ни к какому открытию, разве только к постепенному, страшно медленному, быть может, скучному для других открытию самого себя… Моя цель — дать сведения о человеке с улицы, то есть просто человеке, каким я считаю себя.»

С ног Жоржа сбивает новая атака Дениз. Через адвокатов она настаивает, что более двадцати лет работала у Сименона литературным агентом и требует за труды 20 % доходов писателя за эти годы

Казалось бы, пора развестись с женщиной, испортившей ему жизнь. Но развод лишил бы Сименона половины его состояния. Разве не хватило бы ему оставшихся после раздела денег, что бы сохранить покойную жизнь с Терезой, ставшей его доброй спутницей на склоне лет? А, возможно, и заключить с ней законный брак, которого она была достойна? Но он даже не думает о разводе со своей мучительницей. Возможно, здесь заговорило упрямство и принцип не сдаваться противнику? И, конечно же, желание обеспечить детей.

Сименон сообщает дочери, все еще находившейся в клинике, что покупает ей новую квартиру над «Лидо» на Елисейских полях. И открывает для нее почти неограниченный счет. В декабре Мари — Джо, выйдя из клиники, с радостью занимается устройством нового просторного жилья. Отец посылает ей мебель, разные необходимые вещи и полное собрание своих книг, напечатанное специально для нее. (точно такие же собрания, напечатанные специально для них, получают все дети) К Рождеству Мари — Джо перебирается в новую квартиру, полностью отремонтированную и обставленную. К февральским дням рождения — своему и отца, она приезжает на несколько дней в Лозанну, ласковая и веселая. Вечером Жоржа ждет сюрприз: Мари — Джо приносит новую гитару и, сидя на подлокотнике кресла, поет «Тennessee Waltz». Затем на мотив ирландской песни поет нечто импровизированное с рефреном: «Это всего лишь «до свидания!». Сименон убеждает дочь, что она вполне может стать певицей в стиле французских шансонье, писать самостоятельно музыку и текст. В глубине души он испуган и насторожен ее шутливым прощаньем. Но думать об этом — сплошная пытка.

В марте Сименон начинает диктовать «Говорят, мне 75 лет». Работу прерывает тревожное сообщение. К Мари — Джо рвалась мать, но она не захотела пускать ее в новую квартиру, ограничившись встречей в кафе. Победно усмехаясь, Дениз вручила дочери свою только что вышедшую книгу «Птичка для кота»

— Прочти, тут я написала всю правду о твоем отце. Пусть все знают! — она распахнула страницы и прочла: — «Он часами сидел за машинкой, словно робот, прерываясь только для того, что бы заправиться виски, без которого он никогда не мог работать. Потом наступала очередь «сексуальной разрядки» — этому человеку, что бы работать, было необходимо иметь в день 4–5 разных женщин…»

— Это не правда… — едва выговорила Мари — Джо.

— Правда! Перед тобой он прикидывался паинькой, потому что всегда испытывал к тебе совсем не отеческие чувства. А я получила все сполна: побои, оскорбления, бесконечные упреки и недовольства! Я просто не могла не пить! — Дениз размазывала потекшую тушь.

— Не правда… — лепетала Мари — Джо, поднимаясь из–за стола. Ей хотелось лишь одного — бежать от этой страшной женщины, спрятаться от ужаса, разрывавшего мозг.

— Иди, иди, доложи ему. Только не забудь это, — Громко хохоча, Дениз сунула в ее сумочку книгу. — Почитаешь внимательно.

5

Мари — Джо позвонила отцу, рассказала о встрече с матерью и ее книге.

— Это нелепая, отвратительная ложь! — кричал он ей по телефону. — Я мог бы добиться изъятия тиража.

— Это вызовет еще больший скандал, Дэд. Я все прочла. Это мерзко. Но умоляю, не отвечай, не предпринимай ничего, чтобы не делать рекламу этому пасквилю.

— Не беспокойся обо мне, детка… — Он без сил опустился в кресло и закрыл глаза. В ушах звенел испуганный, срывающийся голос дочери и победный смех безумной Дениз.

— Что с тобой? Голова? Сердце? — Тереза сжала руку Жоржа — столько раз бившую по клавишам машинки, длиннопалую, со вспухшими, как у ремесленника, венами. Он с тудом проговорил:

— Дениз выпустила свою книгу. Она развила бешенную деятельность. Не перестает лгать, искажать! Она никого не щадит. Меня начинает тошнить. Мне тошно, Тереза!

Шестнадцатого мая Дениз, оказавшаяся проездом в Париже, снова вызывала на встречу дочь. Она остановилась в отеле «Ланкастер» и пригласила в ресторан Мари — Джо.

Мари — Джо умоляла мать опубликовать опровержение и изъять тираж лживой книги.

— Лживой?! Да там все, до единого слова, правда! Я — мученица этого ублюдка. Но он хочет довести до крайности и тебя — Дениз кричала, на них оборачивались люди.

— Я ухожу, — Мари — Джо направилась к выходу. Поймав за руку, мать остановила ее.

— Не веришь? Смотри! — с этими словами она сбросила с себя одежду и стала показывать послеоперационные шрамы: — Смотри, смотри! Это его рук дело! Видишь, на что похожа стареющая женщина? Ты когда–нибудь тоже станешь такой.

Через два дня после этого случая, вечером 19 мая, Сименону позвонила Мари — Джо. Связь плохая, его слуховой аппарат не исправен, слышны лишь отдельные фразы:

— Я люблю тебя, Дэд. Скажи, что ты меня любишь…

— Я бесконечно люблю тебя, дорогая…

— Нет. Хочу, чтобы ты просто сказал мне: — я люблю тебя.

Он ласково произносит:

— Я люблю тебя.

Она положила трубку. Вечером он пытался дозвониться до нее, но никто не снял трубку…

6

На рассвете встревоженный Сименон позвонил Марку. Сын с женой Миленой примчались на Елисейские поля. Дверь квартиры Мари — Джо оказалась запертой изнутри. Взломав ее, они вошли внутрь. Кругом порядок и чистота, стопками лежит выстиранное и выглаженное белье. Мари — Джо распласталась на кровати, в груди, возле сердца темнела маленькая дырочка. Откуда взялся выстреливший один раз пистолет 22 калибра, кто купил патроны? — эти вопросы будет выяснять следствие. На ее кровати лежала записка для отца, в которой она просила кремировать ее вместе с обручальным кольцом и развеять прах в маленьком садике у его дома в Лозанне, что бы навсегда остаться с ним.

Тело согласно воле покойной доставили в Лозанну, где в салоне похоронного бюро ждал отец. Сраженный болью, он провел наедине с дочерью около часа, прежде чем гроб с телом отправился в крематорий.

Он изучил распоряжения в завещании, найденном на ее постели и сделал все, как просила Мари — Джо. Никакой церемонии! На следующий день только несколько человек стояли у гроба, органистка тихо играла Баха. Охапки белой сирени, три брата с одной стороны, а на другой — мать и сопровождавшая ее незнакомая дама. Позади братьев стояли Милена, Буль, Тереза и несколько друзей. В завещании Мари — Джо просила, чтобы кольцо осталось на ее пальце.

На следующее утро агент похоронного бюро принес отцу урну с прахом дочери и он исполнил ее последнее желание — развеял пепел в садике у розового куста.

7

«Удар был слишком жесток, и долго, очень долго я не мог прийти в себя. Я потерял ощущение себя. Чувство было такое, словно я выключился из жизни.

Когда же прах дочери был рассеян в нашем саду, она стала мне так близка, что ее образ не покидал меня с утра до вечера. И, ежедневно диктуя ей письма, я пытался выразить эту новую близость, возникшую между нами».

Сименон смотрел в майский сад и постепенно нестерпимая боль, сгибавшая его пополам, уступила место нежности. Но потребовалось еще много времени, что бы он снова начал привыкать жить как все.

Он категорически отказался от интервью, не принял ни одного журналиста. И прочел книгу Дениз.

Это сочинение, неумело состряпанное «неграми», было совершенно беспомощно с точки зрения литературы и беспощадно лживо по сути. Оно могло заинтересовать лишь завистников Сименона и охочую до скандалов публику. В книге описывалась жизнь Дениз с Жоржем с момента их знакомства, обходя молчанием болезнь самой Дениз и дочери. Идя вслед за изложением Дениз, Сименон надиктовал огромный том «Воспоминания о сокровенном», в котором, обращаясь к ушедшей из жизни Мари — Джо и детям, рассказал о своей жизни с придельной откровенностью. Однако «Воспоминаний о сокровенном» — это, прежде всего, до мелочей продуманное опровержение книги Дениз.

Две книги, две версии жизни Сименона с Дениз Уимэ, различающиеся в одном — в характеристиках главных ее героев. Дениз, подробно описывая те же события, перемещает акценты: Сименон — жестокий деспот, подавлявший живущую с ним женщину. Унижавший, увлекавшийся садо–мазохистскими утехами с ней, развращавший ее. Он — алкоголик, пристрастивший жену к виски.

Дениз Уиме — больная, озлобленная женщина, конечно же, сгустила краски. Но и версия Сименона грешит субъективизмом. Главная задача «Воспоминаний» Сименона — открыть подлинное лицо клеветницы собственным детям и миллионам читателей. Вторая цель — снять с себя ответственность за гибель Мари — Джо.

Сименон рассказывает о постепенно проявляющемся безумии Дениз, о ее стремлении властвовать над ним, детьми, прислугой, и остром желании стать вдовой Сименона. Он не скрывает и свои сексуальные пристрастия, привычку выпивать, описывает драки, спровоцированные Дениз, свое желание сделать из нее «простую женщину». Он — идеальный муж и отец. Он ублажал каждое требование Дениз, делал бесконечные подарки, устраивал жене шикарную жизнь, он души не чаял в своих детях, особенно нежно любил Мари — Джо. Но при всем этом личная жизнь трещала по швам! Объясняя причины своих поступков, Сименон приводит соображения, заставляющие сомневаться в его искренности. Остается неразрешимой загадка — неужели он все еще не понял собственных ошибок? Или сознательно умолчал о них? Скорее, второе. Не может человек, столь хорошо знающий жизнь, сохранить в обыденности наивность кабинетного ученого, не ведающего, что творит в простоте своей. Он далек от осознания своей вины в истории с болезнью жены и дочери. Не понял, что слишком доверялся «естественности», был чрез меру увлечен эротизмом, превратив алкоголичку в эротоманку. Он сильно заблуждался по поводу влюбленности Дениз, слишком потакал собственным прихотям. Он предоставил свободу безумной женщине, позволив ей влиять на детей и тем самым, отчасти, погубил дочь. Что ж, Сименон не понял всего этого, или сделал вид. Но наказание, выпавшее ему, все же было слишком жестоко.

А ведь все началось с того, что темпераментный сильный мужчина воспылал страстью к далеко не лучшей из женщин. Судьба подсунула ему фальшивку, а он клюнул на «блесну» — чрезмерную сексуальность молоденькой алкоголички Дениз Уимэ. И не хотел понимать, что чудеса преображения невозможны. Во всяком случае, они недостижимы теми методами, которыми пытался «перевоспитать» Дениз он.

Для Мари — Джо публичное обвинение любимого отца стало ударом, добившим ее. Однако, злополучная книга Дениз, сразив дочь, и последовавшая за ней «Золотой фаллос», не произвели желанной сенсации. Откровения Дениз не пользовались интересом читателей, не были ни разу переизданы и вскоре преданы забвению.

А Жорж Сименон, создавший собрание сочинений из более чем трехсот томов, стал, безусловно, одним из самых плодовитых авторов за всю историю литературы.

Книга «Воспоминания о сокровенном» обращена к Мари — Джо, для нее отец ни раз упоминает о своем принципе «понимать и не судить», красившем его экслибрис. Пусть же он имеет силу и по отношению к нему самому.

«Дорогая, любимая моя Мари — Джо!

Сегодня ты у нас в нашем маленьком садике. Под кедром, у цветущей сирени развеяли твой прах среди травы садика. В кроне могучего кедра свили гнездо птицы, которых я научился различать по семьям и поколениям, как знакомых людей.

Тебя согревает солнце, все птицы весело щебечут, встречая тебя. Ты в воздухе, которым я дышу, в свете, который нас заливает, в трепете космоса. Ты проникаешь в нас со всех сторон…

Каждое утро я приветствую тебя и прощаюсь на ночь.

Ты ушла спокойно, освободившись от своей спутницы, которую назвала «госпожа–тревога»

Доктор Юше сказал мне, что ты была девушкой поразительной ясности ума. Он считает решение и способ, которым ты привела его в исполнение величественным…

…Я продолжаю верить, что не существует ни ада ни дьявола, и что в природе, частицей которой мы все являемся, жизнь — это любовь и радость. А а скорбь и страдания преходящи.

Я верю в Жизнь.

Во всеобщую жизнь, которая продолжается несмотря ни на что

Я почти убежден, что Мари — Джо слышит меня и улыбается мне.

И я не удивился бы, увидев ее сидящей на стуле напротив. Нет, я не оставил ее в нашем лозаннском садике. Она со мной»

**********

Мэтр детективного жанра бельгиец Жорж Сименон, скончавшийся 4 сентября 1989 года, оставил состояние, оцениваемое в сотни миллионов долларов. Большая часть завещана Денизе. Спутница последних лет жизни писателя Тереза, которая помогла ему, как утверждал он сам, обрести «полную гармонию», получила в наследство домик в Лозанне, где они с Сименоном жили с 1973 года. В числе наследников названы также три сына знаменитого бельгийца.

Его прах так же развеяли под кедром, ставшим последним пристанищем для его любимой дочери. Ныне этот кедр спилили. Да и сам дом выглядит заброшенным — не понятно, живет ли там кто–то, во всяком случае, на почтовом ящике нет никакого имени…

«Все дождливое изгладилось из моей памяти. В ней живут лишь солнце и зелень».

Content

Бояджиева Людмила Григорьевна Житие и страсть Жоржа Сименона

Людмила Бояджиева СИМЕНОН И ДЕНИЗ УИМЭ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ НАЧАЛО, ЛЬЕЖ — ПАРИЖ,

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПУТЕШЕСТВИЯ. РОЖДЕНИЕ МЕГРЭ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СЛАДКОЕ БРЕМЯ СЛАВЫ

1

2

3

4

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. АМЕРИКА. ДЕНИЗ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. В ПОИСКАХ РАДОСТИ

1

2

3

4

5

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. ВПЕРЕД К НОВОЙ ЖИЗНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ЭШАНДОН — ДОМ, ГДЕ РАЗБИВАЮТСЯ СЕРДЦА

1

2

3

5

6

7

9

10

11

12

13

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ДОМ ЕГО МЕЧТЫ, ЕГО НАДЕЖД, ЕГО ПЕЧАЛЕЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

12

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ. ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ

1

2

3

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ. ВРЕМЯ ПОРОЩАНИЙ

1

2

3

4

5

6

7