Елена Усачева

Большая книга ужасов. 65

© Усачева Е., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Юлечка

Глава 1

Танцуем от гробов

Я сижу на надгробном памятнике. Нет, это как-то по-другому должно называться. Вряд ли ее здесь похоронили. Хотя кто их знает, поэтов…

Место странное. Когда-то это было хорошим таким затоном. «Задремало зеркало затона» – это про нас. Вернее, про место. Река делает поворот, а тут низинка, после разлива вода остается, в дождливое лето так и вообще не уходит. Это потом все стало мельчать, высыхать. В болотце превратилось. Дальше глобальное потепление, леса погорели. Засуха. Река-то еще держится, а от затона и болота не осталось. Так, грязь одна, ивы, сиречь ракиты, нависают. По весне этот камень как из земли вылез. Торчит белесым пятном. Уже слегка покосился. Раньше из-за болота видно не было. Или камень в болото сразу ушел, а как все посохло, проявился? Чистенький, беленький, как новенький. Только вчера из магазина. На фоне слабой зелени и поникших трав хорошо проглядывается.

Эпитафия некоей Юлечке. Как эта Юлечка ухитрилась здесь навернуться, не понимаю. Если такое ставят на месте, где что-то произошло, то навернулась она здесь. На могилу не похоже. Только камень. Хотя если она утонула и, предположим, ее не нашли, то… Утонуть здесь нельзя. А если очень постараться? Таланты встречаются.

Когда же это произошло? Камню лет десять, а то бы давно либо лишаем зарос, либо его добрые дачники утащили бы к себе на огороды. Или еще что с ним уже непременно случилось бы. А этот стоит беленький. Ну и что, что покосился? От нашей жизни еще и не так скрючит.

Наша деревня на той стороне реки. Мостки кидают лишь к середине лета. Можно, конечно, на лодке переплыть. Но так просто лодку не оставишь – чужих много шастает. Короче, я совсем недавно сюда зачастила. Хорошо, тихо. Дорога идет вдоль реки. Речка у нас, конечно, переплюйка, но душу греет. С дороги ее не видно, она отгораживается от всех кудрявыми ивами. Бабушка моя говорила, что у ее сестры двоюродной в этой речке первый сын утонул. Вот и Юлечка, видать, тоже, пошла по осени за грибами и нырнула. Даже сапог от нее не осталось.

А ведь кто-то эту Юлечку очень любил, длиннющую эпитафию нацарапал.

«Не стало тебя – и вот Завяли в поле цветы…»

Наверное, это все же не осенью произошло, а летом. Была бы зима, писали бы про снежинки. Но с цветами у нас и летом негусто. Заливной луг начисто скашивают. А что не скашивают, то вытаптывает колхозное стадо. Коровы, парное молоко, здоровье, витамины, все дела. За лугом который год сеют кукурузу. И никакой романтики. Только Юлечка спасает. Я сижу на камне и пытаюсь представить, как она выглядит.

В бессмертном стихе сказано:

«И крошечная душа Тучей в тьму отошла».

Я настойчиво гоню от себя мысль, что это был совсем уж ребенок. Трехлетний карапуз пошел в затон ручки помыть, наклонился, не удержался и булькнул. Это было бы совсем неинтересно. Матери по шапке дать надо. А потому придумываю я другую историю. Мне представляется девчонка лет пятнадцати, высокая, худая, даже как будто чересчур худая. С тонкими-тонкими ногами, одетая в черное. Кофта с капюшоном. Она еще руки всегда должна держать в карманах. И наушники. Черный провод болтается. Лицо узкое, волосы… волосы… Пускай будут черные. Сказано же – «тучей». А туча, хорошая такая, с грозой – она темная. Вот и Юлечка темненькая, молчаливая. О чем ни спросят – угукает или хмыкает.

Я вижу, как она идет. Черный изломанный силуэт. В уши долбит что-нибудь заунывное… с виолончелью. Беспросветность проникает в мозг, пропитывает кости, мешает дышать. Юлечка шагает и шагает в черных сапожках по дороге. Джинсы по колено мокрые, потому что мост опять снесло сильным течением или половодьем после ливня и она через брод сюда попала. И там, в деревне… Кого она там оставила? Кто мог написать такой идиотский стих? Пускай будет какой-нибудь парень. Любитель Нюши и «Зенита», прыщавый недоросль, умеющий слюняво целоваться. Брррр, точно пора топиться.

Я даже знаю, где эта Юлечка жила. Отсюда через речку наверх к началу деревни и сразу направо. С левой стороны богачи напокупали, какую-то попсу построили с лошадью на боку. Напротив старые дома. Три подряд, а за ним, на повороте, один дом заброшен. Лет пять точно сюда никто не ездит. Крыша обвалилась. Подход зарос крапивой. Я как-то сунулась, потом всю ночь колени горели. Террасы нет. Узенький тамбур – и сразу комната идет. Слева обрушилось все. И так услужливо стоит лестница – мол, лезь на чердак, навернись там. А справа ничего еще, ходить даже можно. Печь, диван, стол. В простенке картинка с теткой – ну, такой, известной. Сидит в карете в черной шапке и гордо так смотрит. То ли «Неулыбчивая», то ли «Гордая». Забыла название. Мы по этой картине в школе сочинение писали. На полу газеты старые, книги. Кастрюли какие-то. Целый заварочный чайник, хороший такой, с выпуклым рисунком. Еще какая-то посуда. Вещи. На гвоздике висят здоровенные синие штаны.

Из этого дома баба Шура всех гоняет. Говорит, крыша скоро обвалится. А по мне, я бы там переночевала. Наверняка пришел бы в полночь дряхлый дед, бывший жилец дома, и стал бы гоняться за мной по скрипучим доскам пола. А я бы лестницу на него уронила. И совсем уже исчезая в утреннем свете, дед бы мне поведал свою историю. Что была у него внучка Юлечка, что она…

И вновь мне представляется высокая худая девушка. Вот она идет, идет, идет. Ее взгляд блуждает. Она не видит этих ив, этой травы, этой вытоптанной коровами дороги. Над головой ее печально курлыкают пролетающие аисты. Их здесь много, аистов. За два дома от нас на дереве свили гнездо, теперь летают, на лугу вышагивают, переставляют свои ноги-циркули.

Я ерзаю на камне и вспоминаю, что бросила свою Юлечку идущей мимо ракиты. Вот она идет, идет, слушает что-то там, например Моррисона слушает или Леннона. А скорее всего, что-нибудь симфоническое, с виолончелью. И вот когда уже мозг взорвался от музыки, от беспросветности, от тоски, Юлечка доходит до затона и плашмя падает в воду.

Я оглядываюсь. Грязюка, и никакой воды. Юлечка падает, летят брызги и… ничего. С ног до головы грязная, с испорченными наушниками она ковыляет домой.

Потому что в нашей речке ну никак нельзя утопиться. Тем более в этом месте. Эту Юлечку либо собаки загрызли, либо инопланетяне тарелкой задавили. Еще она могла с елки упасть. Ведь сказано, что она над миром «тучей в тьму отошла, с приветом друзьям помахав». Взмахнула она эдак руками – и вниз. А потом, значит, друзья набежали и давай рыдать, коллективно составляя эпическое послание. Значит, «с приветом друзьям помахав, в бездну навеки ушла». Точно, с елки. Три раза.

И снова передо мной стоит неулыбчивая сосредоточенная девчонка. Из наушников выбивается виолончель (и чего я к ней привязалась?), взгляд уперся в белый камень.

«Юлечка, ты в наших сердцах».

Серые сумерки сглатывают цвета, все делают однотонным. Белый камень полыхает в темноте как факел. И черная фигура передо мной – как черная дыра, как поглотитель всего сущего. Меня притягивает к этой черноте. Приподнимает, заставляет идти.

– Совесть есть? – раздалось из темноты. – Дома заждались! Все извелись там уже. А кому-то хочется своим задом холодный камень согреть.

Это моя бабушка. Есть у нее дурацкая привычка бегать меня искать. Скоро вся деревня смеяться будет. Все вечером своим ходом домой идут, а я под конвоем. Такова се ля ви.

Я спрыгнула с камня. Отряхнула джинсы. Чего-то и правда не заметила, как темно стало.

– Он не холодный.

– Это врачу будешь рассказывать, когда у тебя по попе чирьяки пойдут.

Моя бабушка создание простое и незатейливое. Живет по извечным правилам. Сидишь на холодном – фурункулы вскочат. Пьешь холодное – горло заболит. Ешь неразогретое – живот заболит. Ходишь в кедах – ноги заболят. Что там еще осталось? А! На улице без шапки – менингит верный. А по мне, так я давно с этим ворчанием схватила мозговое воспаление.

– Ну и что ты здесь сидишь? Ночь на дворе, а ты сидишь! Разве не слышала, как коров по домам разводили?

Это тоже из старорежимного – ориентироваться на внешние звуки. Гудок – пора на завод, колокол звенит – иди в церковь, корова мычит – по домам. И вставать, конечно, с первыми петухами. И ложиться с последними кошками.

И как она меня здесь нашла? Наши по вечерам у памятника сидят. Там магазин, там фонари. А тут темно. И нет никого. Только я и хожу.

– Вставай, вставай! – ворчит бабушка. – Примерзла уже к этому камню. Прямо приворожили тебя. Сидеть больше негде. Как проклятие какое. То на речке пропадаешь, то к затону бегаешь. Словно одного человека, лежащего здесь, недостаточно. Ходишь и ходишь, ходишь и ходишь.

Хочется спросить, знает ли она эту Юлечку, но лень.

Поднимается легкий ветерок. Шуршат ивы. В темноте кажется, что что-то большое переваливается в кроне деревьев, трещит ветками. Такая здоровая черная клякса, с множеством ножек. От ветра она начинает стекать вниз, капать на землю, чавкает под ногами, хватает за лодыжки, утягивает под землю.

Бабушка заставляет идти. У меня очень убедительная бабушка, кого хочешь заговорит. Не хочешь, а делаешь.

– Проснись уже, – толкает меня в плечо бабушка, и приходится шагать быстрее. – Я говорю, говорю, а ты не слышишь! Добром-то это не кончится. Ну ничего, вот мать-то приедет… Ты хоть под ноги смотри. Идешь качаешься. Замерзла?

С чего мне замерзнуть летом? Пускай и в августе. Просто речка. Она журчит, заставляет смотреть на себя, представлять. Например, утопленников.

Мостки скрипят. Вокруг столбиков бурлит река. Здесь неглубоко, поэтому река разгоняется, стаскивает с берега песок, кидает его на сползшее в русло дерево. Вода плещется, зовет. Как же этого парня звали? Родственника. Который утонул. Лет двенадцать ему уже было. Я могу представить, как это случилось.

Жарко. Лето. Все побежали на пляж. Деревня на высоком холме. Скатился вниз кубарем, распугал ласточек-береговушек, что в песочном склоне норки сделали, повизгивая, перебежал ручей, продрался сквозь густую траву – и бултых с разбегу, чтобы дух захватило. Народ вокруг тоже плещется, брызгается, парни друг у друга на плечах висят, девчонки сторонкой осторожность проявляют. А ты вроде как уже и не плывешь. Уже внизу. Видишь одни ноги. А головы всех где-то там, далеко. Изломанные, неверные. Все становится размытым. Последнее, что до тебя доносится, – это крик. Истошный. И бурление воды начинается, потому что все бегут. Как же его звали? Кажется, Миша. Или Василий. Такое простое имя. Я на кладбище видела. В овале портретик. Ушастенький. Леня. Да! Леня.

– Нет, ты совсем очумела со своими походами, – врывается в мои представления бабушка. – Ты же сейчас упадешь! Эй, слышишь? Речку-то перейди! Что ты там в воде нашла? Отомри, отомри! Нечего здесь стоять. И в воду больше не лезь. Ильин день[1] прошел. Вся нечисть в воду вернулась.

Вода вообще штука притягательная. На нее можно бесконечно смотреть. Даже в темноте. Видно, как там что-то плещется, и уже оторваться не можешь, будешь клониться, пока головой туда не уйдешь.

– Не стой, не стой, иди, – зудит бабушка. – Это все суседок[2] тебя тревожит. Нечего по ночам шастать. Растеребил, растревожил. Да и водяной шут[3] тоже хорош. На речку чтобы больше не ходила. Поняла? Шурка верно говорит: сглазили тебя, дурное что наслали, иначе не сидела бы на этом камне. Надо тебя в церковь сводить да к бабке-шепталке.

О! Вот это мне нравится больше всего. Двадцать первый век, а они чуть что – в церковь. Но при этом все валят на домового и лешего. Как же у них домовые с церковью в голове укладываются? Да еще бабка-шептунья. Я даже знаю, где они ее найдут. От нашей деревни туда, вдоль реки, километров пять, большое такое село. Гостешево. Там была когда-то церковь. Огромная, с высоченной колокольней, с широким основательным куполом. Умели люди жить. И принадлежало это все княгине Дашковой. Той самой, что подругой Екатерине Великой была. Ее сюда, бедную, сослали, в село Троицкое. Она все чинно сделала – усадьбу забабахала, театр, мельницу и церковь. Все это потом развалилось. Церкви тоже позакрывались. У нас вот в Троицком восстановили. Потому что в той церкви княгиню и похоронили. Могилу нашли, новую табличку повесили, а заодно и церковь отреставрировали. А в Гостешево не восстанавливали долго. Она до сих пор стоит – стены обтерханные, на крыше растет рябинка. Алые ягоды полыхают на фоне проржавевшей маковки. Внутри я там не была – на двери замок. Наверное, служба какая-то там проходит. Есть даже община и активисты. Эти активисты поставили стенд, а на нем разные исторические справки вывешивают. Оказывается, в восемнадцатом веке в селе Гостешево было 78 дворов, в которых жили 341 мужская душа и 364 женские. Семьсот человек, по десять на дом. Круто. В нашей деревне летом и ста человек не наберется, а зимой тут с десяток остается, хотя домов штук сто-то есть.

Значит, в церковь меня поведут в Троицкую, а к бабке – в Гостешево. Есть там такая баба-яга, в крайнем доме живет, на отшибе. Там все как в сказке будет. Дом в землю врос, баба-яга на печи сидит, нос к губе загибается, мхом покрылась…

– Нашла? – крикнули из темноты.

Мы уже поднялись по пригорку от реки к крайним домам.

– Нашла, нашла, – обрадовалась бабушка и зашагала быстрее навстречу бабе Шуре. Прямо облаву они на меня тут устроили. Блокпосты выставили. – Где же ей еще быть? На затоне сидела. Прямо ей там медом намазано.

– Говорю я тебе – сглазили девку, – проворчала баба Шура. И еще посмотрела так недобро. Платок белый, а взгляд черный. – По-другому никак. Лидка и сглазила. Она как зыркнет – трава гнется, не то что человек. Глаз у нее недобрый, с искрой.

– Да какой с искрой? Темный у нее глаз. Смотреть внимательней надо.

– Да я смотрела – светлый, с искрой. Она ж цыганка. Яшка ее дедом был. Тот, что у реки жил. Изба-то развалилась.

Ну и так далее. Баба Шура с моей бабкой могут часами выяснять, какой глаз у Лидки. Тут этих бабок осталось три с половиной калеки, а они все в глаза друг другу смотрят. Ну и конечно, разные гадости друг на друга говорят. Чем им только эта Лидка не угодила? Они чуть что – сразу на нее валят. Дождь идет – Лидка виновата. Дождь не идет – тоже Лидка. Хлеба не привезли – опять же ее работа. Даже мороз зимой, подозреваю, – ее колдовские наветы. А эта Лидка и из дома-то почти не выходит. Только до магазина время от времени доползает. Тут-то начинают с ней все дружно ругаться. Потому что Лидка всегда всем недовольна. И вывести ее из себя очень легко. Но эти обвинения и ругань ничем не заканчиваются. Никто не идет жечь убежище ведьмы или звать попа, чтобы он ее дом проклял. Так что пускай они считают, что меня прокляла Лидка. Если им от этого легче станет.

Стало уже совсем темно. Вдалеке у поля желтым пятном горел одинокий фонарь. И тут я услышала… виолончель. Реально. Занудно так. Кто-то схватил несчастный инструмент и начал пилить. Я фильм как раз недавно смотрела про одну виолончелистку. Дю Пре. Ей пятнадцать лет было, когда она выступать начала. Круто играла. Ей даже инструмент Страдивари доверили. А потом бац! – болезнь смертельная. Что-то с мозгом. Инструмент из рук валится, ноты рассыпаются, ничего не помнит. А инструмент ценный, вот его и отобрали. Она в слезы, в сопли – и в тридцать лет померла. А играла она вот так же – быстро-быстро и очень печально. Я под эту музыку опять Юлечку представила. Как она вся такая в черном идет по улице. У нас, конечно, грязновато, колдобины, но она идет как по асфальту. Лицо узенькое, беленькое. Длинные волосы мокрые, прилипли к щекам, ко лбу. Глаза темные. Коричневые губы растягиваются в улыбке, показывая ослепительно белые зубы.

Чего-то я перестаралась. Так ярко все представила, что самой страшно стало. Ведь стоит, смотрит. Шла, голова опущена, болтаются волосы из-под капюшона. А как подошла, голову подняла – и зырк на меня. А бабки рядом все ля-ля-ля, Лидку да погоду обсуждают.

Я в панике рванула к своей калитке, скинула петлю, распахнула, шагнула. Под ногу что-то попало, как будто тряпка. Я ее перешагнула. Свистнуло. И тут мне стало очень светло.

Боль пришла потом. Во лбу и почему-то в затылке. Грабли, на которые я наступила, с шуршанием опали на газончик.

Вичка заржала. Смех у нее был дурацкий. Она подергивалась всем телом и попискивала.

– Совсем, что ли? – простонала я.

Наступить на грабли, конечно, смешно. Но ведь обидно, да?

– Я думала, ты заметишь! – Вичка сияла. – Не, все правильно! Должно сработать. Шоковая терапия. Хорошо лечит.

– Блин! Тебя бы граблями! Чтобы выпрямило и не корячило.

– Зато вылечит!

Зря я Вичке про Юлечку рассказала. И к камню зря водила. Это она бабку мою к затону отправила. Ну, теперь все понятно. Теперь житья не будет.

Я на всякий случай глянула за забор. Никого там не было. И правда вылечило. Юлечка исчезла. Дурацкий метод. Теперь на лбу будет шишак.

– Ты куда? Да ладно тебе! Обиделась, что ли? Я ж для тебя! Я в книжке вычитала.

Ага, вычитала она. Вичка последний раз книжку в руке держала 31 мая. И то несла ее в библиотеку сдавать.

Я сунулась в холодильник, нашла консервную банку и приложила ко лбу. Сразу полегчало. И мысли прояснились. Например, мне стало интересно, чего тут Вичка делает.

– О! Шпроты! Давай съедим!

Вичка отобрала у меня банку, и голове как-то поплохело. Пришлось брать банку тушенки. Тушенку Вичка вряд ли захочет перед сном есть. Она следит за фигурой.

– А чего моя бабка говорит, что ты головой поехала? – Вичка ловко разобралась с банкой. Открыла ее, наломала хлеба и сделала себе огромный бутер. Я думала, пасть у нее так широко не откроется. Ничего, открылась. Только одна рыбина на скатерть бухнулась, маслом плеснула. – Что тебе теперь везде покойники мерещатся. Ты знаешь, что моя бабка про эту Юльку говорит? Что она и не жила тут совсем. Что приехала на лето и сразу утонула.

Тушенка подозрительно быстро нагрелась, и я полезла искать другую.

– Где там тонуть?

– Она, типа, встала, задумалась, ее и затянуло. А когда вытащили, уже поздно было. Померла.

– И где ее похоронили?

– У Вязовни.

Было тут неподалеку новое кладбище, у деревни Вязовня. Ему лет пятнадцать, а уже растянулось на весь лес. Там и не найдешь никого. Это если, конечно, задаться целью кого-то найти.

– Хотя бабка не помнит, чтобы хоронили. Может, и не хоронили совсем. Там оставили.

– Если бы там оставили, она бы так же, как камень, из земли вылезла. А трупов в затоне нет.

– Ничего, – Вичка с сожалением посмотрела в пустую банку, где жирно блестело оставшееся масло, – говорят, будет две недели без дождя и жарень. Совсем все высохнет, проявится.

Я представила, как это все будет проявляться, – и похолодела. Отложила тушенку.

А хорошо так. Дрожит воздух от жары, ни ветерка, застыли высушенные колосья пшеницы (или ржи – не помню, что колхоз на поле посеял), и среди этой звенящей тишины поднимаются трупы. Прямо из земли. Как памятники. Тут постоянно какие-то бои шли – Наполеон туда-сюда ходил, Гражданская, Вторая мировая, наверняка не всех нашли и закопали. Куликовская битва у нас тоже эхо дала. На кладбище живем, по кладбищу ходим!

Хлопнула дверь, и я вздрогнула – до того все это ясно увидела. А тут еще банка выскользнула из пальцев – и по ногам. Я взвыла, проклиная все битвы вместе взятые. Вичка, как водится, довольно захмыкала. Хорошо, не засмеялась. А то бы я ее этой банкой прибила и эпитафию потом сочинила. Что-нибудь про тучи и дождь.

– А ты чего здесь? – строго спросила моя бабушка. – Шуре нехорошо стало, она домой пошла. Я думала, ты там. И кто это грабли по двору раскидал? Я чуть не наступила.

Вичка озабоченность на лице изобразила, смахнула со стола крошки.

– Спасибо, баба Мань, – прощебетала она, выскакивая за дверь. – Все было очень вкусно!

– Чего это ей вкусно было? – проворчала бабушка.

– Шпроты тебе особенно удались, – ответила я. Вичка убежала, отдуваться за нее мне придется. – Ты у нас по ним мастер.

– Так! – Бабушка тяжелым взглядом посмотрела на стол, на скатерть, на банку, на разломанную буханку хлеба. – Завтра едем в Троицкое, в церковь. А не поможет – поедем в Гостешево. Я уже договорилась там с одной. Шурка мне телефон дала. Я позвонила. В любой день перед вечерней дойкой она нас и примет.

– А если одно другое перебьет? – Кататься по деревням развлечения ниже среднего. Да еще по такому идиотскому поводу.

– Да тебя и граблями не перебьешь! – рассердилась на меня бабушка. – Мы сначала съездим в церковь, потом посмотрим. Будешь чудить – дальше поедем.

– А вот что, если священник поможет, а шептунья потом все испортит? – настаивала я.

– Как это испортит, как это испортит! Все на пользу! А ты чего с тушенкой-то? Проголодалась?

Нет, я не проголодалась. Мне вообще в деревне есть не хочется. Воздух здесь какой-то плотный. Им одним питаться можно. Ну и еще бутербродами.

На ужин бабушка нажарила картошки и принесла банку молока. После такой еды я полночи не спала – в животе бурчало и перекатывалось. А потом я вдруг увидела Юлечку. Она стояла в дверях комнаты, одной рукой отодвигая штору. Высокая, ей была низка притолока, поэтому она согнулась, смотрела на меня. Одной рукой, значит, штору отодвигает, а другой протягивает мне наушник. Хочет, чтобы я присоединилась. И уже слышно, что там играет. Басы, клавиши. И голос. Протяжный, на одной ноте.

В животе моем булькнуло, и я проснулась. Юлечки не было. Никто не предлагал мне послушать музыку. Музыка и так играла. Телефон. Где-то на кухне.

Я вскочила, плохо соображая, где нахожусь. Снесла стул, сбила половик. Телефон, телефон! Подожди! Я иду.

– Рика! – выдохнула мне в ухо Вичка. – Моя бабушка помирает.

Глава 2

Средства защиты

От нас до ближайшего города километров десять. Обычно «Скорая» часа два едет. А тут быстренько они. Не успели мы с Вичкой толком нареветься, а они уже примчались. На ухабах фары прыгали как ненормальные. И парень, молодой такой, симпатичный. Что он в таком захолустном городе делает? Там всего-то две улицы – одна главная, вторая поперечная. И тут вдруг парень. В белом халате. Поколдовал он над бабой Шурой, оставил стопку направлений на обследование и еще такую же стопку на лекарства и укатил. После него наша улица стала особенно темной. От реки потянуло прохладой.

Перепуганная Вичка отказалась спать в одном доме с умирающей бабушкой, поэтому на ночь перебралась к нам, а моя бабушка пошла туда – не бросать же больного человека. Остаток ночи у нас выдался веселый. Сначала мы ржали как полоумные, потом я рассказала, что ко мне Юлечка приходила и давала музыку слушать. Растревоженная собственными страхами Вичка помчалась по всему дому свет включать и даже старую радиолу[4] врубила. Треск радио всегда рождал в доме уют и умиротворение. После этого у Вички батарейки сразу сели, и она уснула, а я еще немного межпланетный треск послушала, а потом пошла свет выключать.

Наушники я нашла на кухне. Обыкновенная черная змейка провода, кнопки затычек. Никуда эти наушники воткнуты не были. Просто так лежали. Но мне показалось, что я слышу музыку. Басы, клавиши. И голос. На одной ноте.

Я с такой скоростью убегала с кухни, что свет там не выключила, о чем мне первым делом и сообщила бабушка.

– А ну вставайте! – хлопнула она полотенцем по нам обеим.

Когда ты спишь, а тебе по голове стучат, это не самое приятное пробуждение. Тем более когда ты всю ночь перед этим гоняешь привидения.

– Вы зачем свет на кухне оставили? Голодные были?

– Ой, баба Мань! – тянулась Вичка. – Я там у вас какой-то салат съела. Ничего?

Я во все глаза смотрела, как Вичка выгибалась сначала в одну, потом в другую сторону, слышала, как хрустят ее суставы. Это значит, она тут сначала ржала, потом пугалась, потом спала, а между делом успела в холодильник нырнуть. Вот это сила!

Я представила, как Вичка, крадучись, идет на кухню, как, озираясь, открывает холодильник. Как ныряет головой в белую стынь, гремит тарелками, заглядывает под крышки кастрюль. И как на нее из-за этой дверцы смотрит Юлечка. Тяжелым таким, черным взглядом. Юлечка улыбается и толкает дверцу. Холодильник захлопывается, защемляя голову. Обезглавленное тело Вички валится на пол.

– А свет выключать тебя не учили? – ворчала моя бабушка – ночь была бессонная, весь сегодняшний день она теперь будет ворчать. – Завтракай и иди к бабке. Когда твои родители-то приедут?

– Э‑э‑эх, – от души зевнула Вичка. – В выходные. А что у вас на завтрак? Блинов не будет?

Я фыркнула от удовольствия. А моя бабушка застыла. Надо по утрам тоже блины требовать. Мне понравилось.

Все хорошее когда-то заканчивается – Вичка сожрала все бутерброды и убежала. А мне бабушка велела собираться:

– Мишка в город поедет, нас до церкви подбросит.

Первой в нашем списке значилась церковь. Это и правильно. Надо сначала использовать официальную медицину и уже потом бить по альтернативке – гомеопатия там, иглоукалывание. Повеселимся.

Я гоняла заблудившиеся в чашке чаинки – они, наверное, жалели, что забрели сюда из заварника, – а бабушка собиралась с силами, чтобы начать подробно расписывать план военных действий.

Она на меня смотрела, а я дула на холодный чай – мне от таких взглядов нехорошо становится. Даже мысль о блинах не бодрила.

– Правильно Шурка говорит – сглазили тебя, – проговорила наконец бабушка. – Вон и мешки под глазами, и похудела. Лидка. Она, не иначе. Кукушка старая. Опять за свое.

Тут, конечно, напрашивался вопрос – а что было? Задать его я не успела – бабушка сама все рассказала.

– Вот-вот, смотрю, глаз у тебя какой-то странный стал. Все как в тот раз. Девка тогда высохла. Это еще на Вязовне было. Лидка на нее зыркнула раз – и все, через пару месяцев от девки один скелет остался, как ходила, непонятно. Лет пятнадцать ей было или шестнадцать. А возили-то ее, нет, не в Гостешево. В другом месте шептунья жила. Туда ее и повезли. Через порог клали, воск лили. Отходили. В себя пришла девка, только вот счастья у нее уже не было. Так и прожила бобылихой. Мать ее все ходила, жалилась. Сюда как-то за молоком они приезжали. Как Лидку увидели, так бежали сломя голову. Она как раз с краюшку живет, Лидка-то.

Ну, это понятно. Во всем виновата Лидка. Наверное, скоро всей деревней пойдут ей стекла бить. Не знаю, где она живет. Крайних домов у нас много. Деревня крестом стоит. Один край тычется в речку, противоположный – в поле, по другой перекладине – скотный двор подпирает, а если сквозняком деревню пройти, она просто кончается, потому что кончается. Ни темного леса, ни сырого бора, на опушке которого должна стоять изба бабы-яги.

Вот и Юлечка усмехнулась. Лицо у нее тонкое, а рот широкий, когда улыбается, кажется, что половину подбородка сносит. Она меня понимала: все это, конечно, ерунда. Никакая Лидка тут ни при чем. И нет на мне сглаза. Но с бабушкой лучше не спорить. Бабушка по спорам мастер. Ехать вот только совершенно не хочется.

Глаз у Юлечки потемнел. Куда-то она смотрела. На стол куда-то.

– Осторожно! – крикнула я.

Бабушка вздрогнула:

– Ой, кто ж это так нож-то положил!

Все-таки человек старый, реакция не очень хорошая – бабушка остановила руку в последний момент, не опустила ладонь на лезвие. Никогда не видела, чтобы ножи так клали – на ребро лезвием вверх. Он и не стоит так. Но сейчас стоял. Как раз под ладонь бабушки.

– Задела, наверное, неудачно, – пробормотала я, выбираясь из-за стола. А тут и сигналить стали у крыльца. До Троицкого нас обещал довезти Мишка на своем разваливающемся «Запорожце», обратно мы на автобусе доберемся.

Троицкое – это имение княгини Дашковой. Красивое место себе для жизни княгиня выбрала. Высокий холм пологими волнами уходил к реке. Через нее протянут подвесной мост. Крепкий. По нему даже на мотоциклах гоняют. И дом тут, видимо, стоял приличный. Одни въездные ворота чего стоят. Здоровые, каменные, с тремя пролетами. Сейчас за ними – ничего. Не вселенская пустота, конечно: кусты, трава, крапива. Где-то в этой крапиве основное здание и стояло. От него мало что осталось: кусочки фундамента, камни, битый кирпич и множество ходов под землю. Любила княгиня секретничать, устроила несколько подземных ходов – один вел к церкви, другой на берег реки. Ничего там сейчас уже нет, а говорят, когда-то парк был красивый, берег был укреплен каменными парапетами. Дом разобрали уже после войны, то есть лет шестьдесят назад, от всего имения – ворота, два флигеля и остатки театра. Флигель, что слева от ворот, стоит без крыши. Там, говорят, была когда-то школа. По тропинке продраться направо – второй флигель. В эпоху колхоза здесь было что-то общественно-полезное: окна заколочены, двери забраны деревянными палками крест-накрест. Напротив него бывший театр. У него две красивые башенки, крыши нет, одни стены. Высокие арочные окна вровень с землей. Сохранился треугольник портика над входом. Он выступает вперед, но колонн, которые должны его поддерживать, уже нет. Вверх торчат остатки труб. Они почему-то здесь разной ширины – правая заметно толще. Если забраться через окно, то окажешься в большой комнате, заваленной битым кирпичом, каменная лесенка ведет на второй (или третий) этаж. Здесь тоже кирпичи, бутылки, пластик. Пахнет кислятиной. Крапива, крапива, опять крапива, вдоль всей правой стороны. Окна тоже полукруглые. Комнатки похожи на подвал – небольшие, низенькие, с арочными сводами. Арки сходятся у центра потолка в выломанной точке – наверное, тут висела люстра.

– Ну вот куда ты залезла? – ворчит бабушка.

Вообще-то она мне сама сказала «Иди погуляй!». Я и пошла. В разваленный театр по привычке забралась.

– Вылезай! Отец Владимир нас ждет.

Будний день, церковь пустая. Народ приходит только по воскресеньям, тогда же и священник приезжает. Но сегодня он здесь. К чему бы это?

Отец Владимир – невысокий, полный, со смешной редкой, но длинной бородой и еле заметными усиками, волосы собраны в хвост. Глаза веселые. Смотрит, улыбается. Взгляд быстрый. Разок глянет – и сразу все понял. Вот и сейчас посмотрел он на меня и больше не поворачивался. С бабушкой говорил. Но говорил так, чтобы я тоже слышала. Я и слушала. А куда мне деваться? Стою ведь рядом. Старательно делаю вид, что ничего не понимаю.

– Внучка твоя? Внучка… Хорошая девочка. Умывайте ее святой водой по утрам. И пускай молитву читает. Молитвы-то знаете? Свечки? Поставьте. Чего не поставить? Иди у Богородицы помощи попроси. – Последнее – это уже мне.

Я получила легкий толчок в плечо от отца Владимира и пошла. Сначала налево. Нашла надгробие княгини Дашковой. Нашла икону. Остановилась. Надо было о чем-то просить. Про Юлечку не думалось. Думалось о дожде, о том, что речка пересыхает и что пыльно очень на дороге. Об этом и стала просить – о хорошем таком ливне, чтобы не пылило, ну и чтобы огород не так часто поливать. Про Юлечку ничего не стала говорить. Чего о мертвых в церкви рассказывать? Они уже там, сами за себя ответят.

Я быстро управилась, а бабушка все стояла, из церкви выйти не могла.

– А я прихворнул, да, прихворнул, – жаловался отец Владимир. – Что-то с утра грудь сдавило, вот никуда и не поехал. А с девочкой ничего, молитесь, и все пройдет.

Я пожала плечами. Было бы чему проходить. Бабушку бы лучше вылечил от ее мнительностей.

Я вышла на крыльцо церкви и огляделась.

Отсюда наша деревня не видна. Зато хорошо просматривается противоположный берег с городом, изгиб реки. Она у нас капризная, петляет постоянно, как будто длиннющую змею бросили и вот теперь она ползет, ползет, пока не встретится с Окой. Ока – с Волгой. А Волга – с Каспийским морем. Все как в учебнике.

Из-за того что река такая извилистая, все время меняется берег – то подмоет, то осушит. То разольет затон, то…

– Ну что опять застыла? – проворчала моя бабушка. – Топай давай! Не тяни резину. Автобус скоро.

Мы шли по тропе к подвесному мосту. Можно и по автомобильному речку перейти. Но для этого пришлось бы давать большой крюк через село. А тут – к реке спустился, на другом берегу по такой же тропинке поднялся. Надо нам было в городе лекарства купить. По списку. Тому самому, что оставил молодой фельдшер.

Я бодро топала по тропе, размышляя, отчего наша река такая заковыристая, с чего на нашей равнине такие холмы и овраги, ступила на мост и тут заметила, что передо мной кто-то вышагивает. И даже не вышагивает, а вытанцовывает. Капюшон черной кенгурушницы на голову натянул и давай тонкие ноги сгибать. Это, конечно, круто, танцуй себе на здоровье, но на твердой почве, а не на раскачивающихся досках. При таких плясках мост сразу заходил ходуном, противно заскрипели тросы. От жуткого скрипа показалось, что все сейчас оборвется и упадет.

– Ох ты господи! – вскрикнули у меня за спиной.

Я успела обрадоваться, что наконец-то бабушка увидела Юлечку.

– Мань! Это чего там такое-то? – спросила бабушка.

Я обернулась, собираясь ругаться. Ну не нравится мне, когда меня Маней зовут. И вообще мне имя «Мария» не нравится. Рика! И только так.

Нет, дело было не в Юлечке. Упав одним коленом на мост, бабушка обеими руками вцепилась в тросы. Доска под ней треснула и торчала острым сломом, задирая юбку.

– Мань! Чего это?

Еще и мост качался. Как ненормальный ходил волной вверх-вниз. Речка под нами жизнерадостно шуршала течением.

Я тоже ухватилась за трос, почувствовала, как по нему идет вибрация. В уши ударил хохот. Так и виделось, как эта дура Юлечка заливисто ржет, запрокидывая голову и распахивая свой лягушачий рот: гланды видны.

Мост скрипел и качался. Бабушка охнула, заваливаясь на бок. Я кинулась ее поддержать. На первом же шаге меня мотнуло. Ноги оторвались от досок. Жесткий металлический трос врезался под ребра. Я рухнула на колени. Дальше все произошло быстро – рядом со мной оказалась бабушка, она вздернула меня, не давая перевалиться в реку. И тут же мост перестал козлить. Замер, словно его натянули. А потом оказалось, что и правда натянули. На той стороне, куда мы шли, в самом начале моста стоял мужик на мотоцикле и ждал, когда мы пройдем. Тяжелая техника гасила вибрацию.

– Ну ты совсем малахольная стала, – испуганно вскрикивала бабушка. – Куда ты прыгнула? Я тебя еле поймала.

– Это ты прыгнула! – Я никак не могла продышаться после таких кульбитов. – Я тебя спасать бежала. Под тобою же доска была сломана!

– В речку ты бежала, а не спасать! – всплеснула руками бабушка. – Ты же прыгнула выше головы! Совсем со своими фантазиями с глузду двинулась. Нет, пускай твои родители тебя забирают. Не усмотрю я за тобой. Если ты эдак каждый раз будешь в речку сигать.

Мы шли мимо мужика с мотоциклом. На бабушкины слова он хмыкнул. Очень довольно хмыкнул. Интересно, что он видел? Спрашивать не стала. Третья версия могла быть самой невероятной.

Автобуса пришлось ждать долго. От нечего делать мы зашли в местный мемориальный музей Великой Отечественной войны. Он был врыт в холм. Два очень холодных сырых помещения. Стены увешаны плакатами и фотографиями. Сводки о погибших, найденные в окрестных лесах гильзы, каски, осколки мин и бомб. Все в этом музее было серое и безрадостное. Я успела представить, сколько же людей в наших лесах и полях было убито всего семьдесят лет назад.

Словоохотливая директриса стала рассказывать о военных действиях. Что во время обороны Москвы сюда все больше перебрасывали ополченцев, которых еще ничему научить не успели, поэтому они почти все погибли. В течение месяца тут погибли чуть ли не несколько сотен тысяч людей.

Все это так печально. Вот люди, вот живые, ходят, бегают, кричат, а вот они уже лежат на поле. Или в лесу. И как все это страшно. И непонятно. И самое страшное, что так внезапно убитые люди не успокаиваются, что все их неприкаянные души бродят здесь, несут нам свое послание.

– Ты у меня уснула? – Бабушка заметила, что я сижу на лавочке в дальнем зале и смотрю в стену. – Ты давай это кончай придуриваться. Хватит задумываться! Автобус уже! А ты тут.

И я сразу стала не тут, а там, потому что мы побежали на улицу. После унылого музея здесь было хорошо. Но даже в автобусе я чувствовала на себе угрюмые взгляды героев с фотографий на стенах.

– Смотрю, ты совсем приуныла, – качала головой бабушка. – Отец Владимир не помог.

Я пожала плечами. Как можно понять, помог или не помог, если ничего нет?

Или есть? Может, меня демоны мучают? Я видела в фильме. Там одна тетка была одержима демонами и все время орала. Ее потом от них освобождали. Она снова орала. Я вроде пока не ору. Да и не демон у меня, а одна Юлечка. Не налетает, крыльями не размахивает, огненные следы за собой не оставляет. От чего меня тогда вообще спасать?

Как только я увидела Вичку около нашего забора, сразу поняла, что меня ждут. С нетерпением. Бабушка пошла отдавать лекарство, а я распахнула калитку и огляделась.

Они лежали в траве. На дорожке были рассыпаны гвозди. По Вичкиной идее я должна была их обойти, ступить на газончик – а тут грабли. Только с чего у нас вдруг гвозди будут на дорожке валяться? Или какой дождь вурдалачный прошел?

– И что баба Шура? – спросила я, перешагивая гвозди. Поскользнулась.

– Осторожно!

Крик вошел в мою голову вместе с ручкой грабель. На мгновение показалось, что я вижу нахмуренное лицо Юлечки. Сведенные бровки. Из одного уха выпал наушник, и в моей голове теперь с грохотом разрывается Моррисон.

Я долго лежала обнявшись с граблями, отказывалась вставать. Вичка рыдала. Она клялась, что не хотела меня убивать. Что шоковая терапия – это верный способ от галлюцинаций. И что никакую Юлечку она в глаза не видела. Никогда. Ни вчера, ни ночью. Ни только что.

– С того самого вечера, как мы ее вызывали, не видела, – поправилась Вичка, шмыгнув носом.

Ну да, был у нас такой заскок. Встретив надгробный памятник, нам стало так интересно, кто такая эта Юлечка, что мы пошли в заброшенный дом и попытались вызвать ее дух. На наши призывы откликнулась корова, которая зачем-то забрела вместо своего двора к нашему шаманскому костру и повалила сарай. Баба Шура прибежала ее выручать. Вместе с коровой досталось и нам. Баба Шура все грозила, что на нас упадет крыша. Это вполне могло случиться – выглядел дом плачевно. После этого про Юлечку мы не говорили. Сразу разбежались по домам парное молоко пить да телевизор смотреть. Потом Вичка умотала куда-то на весь день, а я пошла гулять. Погода была плохая, спускать лодку на воду мне бабушка запретила. Еще так прикольно бегала за мной по воде, подобрав юбку, пока я возилась с лодочными замками. Бабушка победила, лодку отобрала. Тогда я обиделась и пошла на затон, где меня вечером снова выловила бабушка. С этого момента все дружно взялись за мое лечение. Особенно старается Вичка с граблями.

Значит, Вичка никого не видит. А я – так в полный рост. И при этом Вичка хочет меня от моих видений вылечить. Хорошо, что косу не подкладывает. Когда тебя перерубит пополам, очень тяжело потом жить. Зато с призраками будешь на дружеской ноге.

– Надо в этот дом еще раз ночью сходить, – сказала я, удобней перехватывая черенок грабель.

– Зачем?

– Все неспроста: кто-то пытается нас убить.

И я рассказала про бабушку, упавшую на мосту, про заболевшую бабу Шуру и про отца Владимира, который захворал как раз в тот день, как мы приехали. Вичка еще тут со своей сельхозтехникой.

Вичка усмехнулась. Есть у нее такая особенность – хмыкнет загадочно и молчит. Ей надо тогда массу вопросов задавать, чтобы объяснила, что ее так веселит. Но сейчас спрашивать я ничего не хотела. Чего спрашивать, когда и так ничего не понятно.

– Пошли чай пить, – вместо вопросов сказала я. – Мы конфет привезли.

Горячие напитки хорошо освежают мозги.

Мы пили чай и смотрели, как за окном носятся пацаны на велосипедах. Протарахтел один раз мотоцикл. Бегала по забору туда-сюда настойчивая трясогузка. Странно, что еще мальчишки не подошли. Они как раз после обеда подтягиваются. Если не уходят на рыбалку, не купаются или не уматывают еще куда. В этот раз, видно, выбрали вариант «еще куда».

– Ну и кто тут опять разбросал грабли? Наступить хотите?

Бабушка вернулась.

Вичка стала довольно хмыкать в чашку, шуршать фантиком, засовывая в рот сразу три конфеты.

– Давай, давай, иди, – гнала мою гостью бабушка. – Там твоя помощь нужна.

Вичка не слышала. Наоборот, по-хозяйски прошла по кухне, поставила новый чайник. Чай бабушке предложила. Подвинула ополовиненный пакет с конфетами.

Я молчала. А что тут скажешь? Чай – всегда хорошо. Особенно, когда есть конфеты. Даже не так – пока есть конфеты, чай – это хорошо. Интересно, Юлечка любила конфеты? Наверное, нет. Такие мрачные личности должны лимоны есть. Откусывать прямо с кожурой.

От фантазий у меня сразу стал полный рот слюны. Я сглотнула и перехватила внимательный бабушкин взгляд.

– Может, Шурка и права, – тяжело вздохнула бабушка. – Надо тебя на Соловки отвезти.

– Куда? – подавилась чаем Вичка.

– А ты что здесь сидишь? – встрепенулась бабушка и отобрала у Вички конфету. – Говорят тебе, домой иди. И чтобы в той развалюхе я вас больше не видела! Шурка говорила, вы там отирались. Крыша на башку свалится – вам самим надгробный памятник потребуется!

Закипев, чайник выключился. Вичка обиженно поджала губы и выползла из-за стола. Культурно сказала «Спасибо!» и отчалила. Глазами сверкнула: мол, держи в курсе.

– А в доме том кто жил? – спросила я. – Ну, который разваливается?

Бабушка смотрела непонимающе. Время шло, ответа не было. Я потихоньку хозяйничала – налила чай, достала кусковой сахар, виноградный. С ним пить чай очень вкусно. Как будто карамельку грызешь.

– Где крыша на нас свалится! – подсказала я.

– Да никто, – рассердилась бабушка, звякая ложкой о блюдце. – И что вы все к этому дому привязались? Стоит и стоит!

Вот ведь странные дела – дом лет пять заброшен, а то и все десять. Но в прошлом году мне это было неинтересно. Я целыми днями гоняла с пацанами на велике и пропадала на речке. Теперь велосипед мне скучен, речка вдруг превратилась в грязную и холодную. Я как будто впервые разглядела и дом, и таинственный камень у затона. Пацаны теперь кажутся маленькими и неинтересными. И все больше хочется быть одной, а не носиться шумной компанией.

– Ну да – никто! – проворчала я. – Дед какой-то. Там и штаны висят.

Бабушка долго шуршала пакетом, выбирая кусочек сахара покрупнее, потом в сердцах бросила все и посмотрела в окно.

– Надо тебя родителям отдать. Не услежу я за тобой, – повторила она утреннюю угрозу.

Сердце мое нехорошо сжалось. Я сразу представила, как перед отъездом рыдаю на камне Юлечки. Для полного трагизма надо будет дом деда подпалить. Чтобы памяти на весь год хватило. Но как я без деревни переживу август, не представляю.

Бабушка все смотрела и смотрела на улицу, а я придумывала, что бы такого жуткого сделать, чтобы меня здесь запомнили. И тоже уставилась в окно. Там как раз чье-то лицо появилось. Я успела подумать, что Вичке сейчас опять влетит от моей бабушки, как стекло запотело от дыхания и на нем появилось: «НЕ УЕЗЖАЙ».

Я поперхнулась чаем, фыркнула, представляя, как Вичка совершает акробатические этюды с запрыгиванием на приступок, с подслушиванием и надписыванием. И тут чай запросился из меня наружу. Потому что я вспомнила, что между окном и улицей, по которой сейчас рассекают велосипедисты, – палисадник. Как раз впритык к дому растут три куста шиповника. И чтобы подойти к окну, забраться на приступок и что-то написать, надо как следует насадить себя на куст. А шиповник – это не крапива: ночь поболело и прошло. Это такие царапины с занозами, что неделю помнить будешь.

И конечно, Вичка на такие подвиги не пойдет. А пойдет только тот, у кого уже никогда ничего болеть не будет. Юлечка. Вот кто сейчас заглядывал с улицы.

– А Юлечка в том доме жила? – спросила я, не отводя взгляда от белого лица с горящими черными глазами. Проклятая Юлечка все пялилась и пялилась на меня. И это уже были никакие не глюки. Граблями не спасешься. Это была правда.

– Какая еще Юлечка? Послушай, Мань!..

– Вот эта.

Я показала. Конечно, Юлечка качнула головой, как бы говоря, что не стоит. Но я все равно показала. Малыш тоже хотел познакомить родителей с Карлсоном. Но они все не могли его увидеть. А вот фрекен Бок разглядела. И даже повоевала с ним немного. Моя бабушка не была последовательницей фрекен Бок, ей даже было неинтересно знакомиться с моим призраком. Она смотрела на меня. С нехорошим таким прищуром. И сахар в пальцах ломала. Я сахар с трудом щипцами колю. Но у бабушки пальцы крепче – сахар ломался в мелкий порошок.

– Ты давай чай допивай, – ласково произнесла она. – А я пойду узнаю, может, нас кто до Гостешево довезет. Пешком мы будем долго ходить.

Она собрала пакет с сахаром, аккуратно его завернула и ушла. А я отправилась проверять кусты шиповника. Были они целенькие, не ломаные, зрели на них оранжевые ягоды. На всякий случай позвонила Вичке. Она заверила меня, что самурайскими подвигами не страдает, ни в какие кусты не залезала, руки и ноги не обдирала. Но тоже считает, что если я уеду, то конец лета будет безобразно испорчен. Потому что ее добрые родители отказываются приезжать и забирать милую дочь раньше времени. Велят сидеть с бабушкой. Ей, мол, помощь очень нужна. Сами они не могут приехать ее спасать.

Лезть в кусты и дышать на стекло я не стала. Может, Юлечка как раз этого и добивается, чтобы я тут демонстрировала разные степени буйного помешательства. И вообще не понятно, чего Юлечка хочет. Если она есть, конечно. Может, я устала отдыхать? И у меня от перегрева глюки начались?

Теперь в Гостешево к таинственной шептунье я рвалась даже сильнее моей бабушки. Повез нас опять Мишка. Он вернулся из Троицка, сгонял в райцентр, пообедал и снова намылился в путь. Сказал, что Гостешево, конечно, не ближний свет, но ради моих прекрасных глаз…

Дальше нести пургу ему не дала бабушка. Она строго сказала, чтобы Мишка всю дорогу молчал. И он честно продержался десять минут, чтобы, высаживая нас около развалившейся церкви, снова ляпнуть про «все на свете ради моих глаз».

Пока бабушка искала, где живет местная колдунья, я изучала информационный стенд около церкви, заботливо забранный разбитым стеклом. Выяснила, что это Богородично-Рождественский храм. Что построен на пожертвования местных жителей.

Не, сильная вещь. Мощная. Даже в таком развалившемся виде – решетки в окнах гнутые, под решетками провалы, битый кирпич везде, какая-то труба опять непонятная торчит – церковь впечатляет. Стоит на самой высокой точке, на холме. Сейчас он зарос. А раньше, наверное, вид на церковь был невероятный. Домики внизу, а наверху такая громада. Подниматься к ней надо было по ступенькам. Звон, наверное, отсюда плыл по всей реке. Птицы глохли. Рядом с этой наша церковь в Троицком – тощая манекенщица. А эта – барыня.

Я принялась читать дальше историческую справку про церковь и село. Сколько когда было дворов, сколько душ, число школ, кто и когда был приходским священником…

О том, что ко мне кто-то подошел, я увидела в отражении стекла. Кто-то ниже меня и сильно шире.

Я напряглась, готовая к тому, что сейчас начнут меня ругать – не так стоишь, не туда смотришь и вообще иди отсюда.

Но рядом со мной тяжело вздохнули, и я невольно повернула голову.

За мной стола бабка божий одуванчик. Светленькая, в белом платке, из-под которого выбивались седые волосы. По-доброму на меня посмотрела и произнесла:

– Эх, девонька. Плохо все у тебя.

Глава 3

Крыша поехала, и потолок обвалился

Вичка меня, конечно, истеребила. Я ей уже три раза рассказывала, как меня колдунья сама нашла, как перепугала бабушку, наговорив ей про меня массу страшностей. Как меня через порог клали, как что-то шептали, как воск лили, как волос с головы брали и обещали на кладбище закопать. Шептунья подтвердила, что на мне сглаз, что читается имя «Лида», что лучше мне из деревни уехать, пока не поймал меня черный человек. «Глаз черный. Волос черный». Я уже совсем представила Юлечку и как при встрече скажу, куда ей следует идти. Но тут бабка добавила: «Лицом черный», и я засомневалась, об одном ли мы человеке говорим.

Потом меня из дома выгнали, о главных тайнах предпочли шептаться без меня. Поэтому никаких подробностей не было. Бабушка всю дорогу домой молчала, поджав губы. В таком настроении мы очень бодро дошагали до нашей деревни. Бабушка тут же принялась звонить моим родителям, приговаривая, что меня надо спасать. Они, как водится, к телефону не подходили.

Мне был выдан стакан молока и пакет печенья. Щедрость небывалая, к дождю.

– Ну, собирайся, – выдала мне под конец бабушка. – Поедем на Соловки.

И печенье сразу стало не в радость. Какие Соловки? С чего вдруг? Куда это бабушка собралась посередине лета, когда огород, когда дом, когда она в жизни никогда никуда? Одна новость другой была хуже – я и в город не собиралась, ни тем более на какие-то далекие холодные острова.

Мои новости Вичку огорчили. Она сыпала вопросами, а я ничего не могла сказать, потому что не понимала.

– А что же ведьма? Расколдовала? – не сдавалась Вичка.

Я пожала плечами. В фильмах это все выглядело как-то по-другому. Сегодняшнему действу не хватало антуража. Мышей, засушенных пауков и совы в углу. Глаза у колдуньи непременно должны гореть бесовским светом. А в момент расколдовывания я должна биться и выть. Ничего не было. Я просто сидела. Или лежала. Скучно.

– А сказала-то что?

– Что сглаз. А бабушка теперь хочет меня на Соловки отправить.

Вспомнила все – и поежилась. У меня слово «Соловки» стойко ассоциировалось с концлагерем, где держали в советское время политических заключенных, где валили лес, добывали что-то полезное. А когда все уже срубили и добыли, то копали канавы отсюда и до заката. А потом закапывали.

– На Соловки, на Соловки, – поддакивала баба Шура.

Мы сидели у Вички, поэтому баба Шура все слышала. Идти нам было некуда – Вичка теперь была привязана к постели больной бабушки.

– Была я там пять лет назад, – шептала баба Шура – болезнь ее хорошо прихватила, голос был еле слышен. – Надо ехать до Кеми, а оттуда по Белому морю на теплоходе два часа. В обители найти священника, отца Николая. Николая Кременевского. Он из наших краев. Он поможет. Сила у отца большая. Только не тяните. А то…

Как в лучших традициях: про «а то» баба Шура обещала в следующий раз поведать. А сейчас она устала. Вичка сверкнула глазами, как бы предрекая, что «следующий раз» вот-вот нагрянет. А пока она требует от меня подробностей. Договорились встретиться у памятника павшим в Великой Отечественной войне совсем вечером, когда бабушка уснет и Вичка освободится.

Выйдя от Вички, я сразу пошла к памятнику, потому что делать больше было нечего. Он стоит посередине деревни – белый обелиск, обнесенный черным заборчиком. На шероховатом камне выбиты имена погибших бойцов. Меня этот список всегда впечатлял обилием родственников. Были здесь Хрюпины В. Ф. и Д. М. – это, видимо, двоюродные братья. А дальше те же Хрюпины, но уже А. В., К.В, М. В. Братья. Вся семья полегла. Выглядело это страшно, особенно то, что они шли печальным столбиком. Или вот Дивов Г. Д. и Дивова З. Х. Ну, здесь понятно – муж и жена. Или мать и сын? Про вариант «отец и дочь» думать не хотелось. Пускай будут старые-престарые муж и жена.

Я стояла и жалела всех этих людей, которые здесь жили или пришли с ополчением. Они вставали передо мной как на фотографии. И у всех были осуждающие лица. Мне тут же захотелось плакать, но разреветься я не успела, потому что примчалась Вичка, гремя своим раздолбанным великом, и мы пошли на берег реки ждать темноты.

На той стороне, за ивами прячется белый камень. С Юлечкой. И угораздило же меня его найти.

Закат вовсю полыхал. Так же полыхали Вичкины глаза.

– Так что это было-то? – настаивала она. – Глюк? Как этот сглаз действует?

– Мозг переутомился, – предположила я. – Пока учишься, мозг работает в нормальном режиме, задачки там решает. А летом нагрузок нет, вот он и придумывает сам себе задачки.

Вичка с подозрением посмотрела на мой лоб.

– Ты что! Мозгу без работы только лучше, – скривилась она. – Нет ничего! Никакого сглаза, никакой Юлечки! Бабка моя заболела, потому что наломалась в огороде, вот ее и крючит. Не надо никаких Соловков. Мы своими методами тебя вылечим. Пойдем, как стемнеет, в избушку.

Это Вичка сильно польстила нашей развалюхе, назвав ее избушкой. Не избушка это, а кандидат на дрова. Но мы все равно пошли. Подготовились по-взрослому. Распустили волосы, натянули новые ночнушки, проследили, чтобы нигде не было никаких завязочек и узлов – ничто не должно стягивать, иначе связь с потусторонним не откроется. Поверх ночнушек натянули халаты, под них – треники. От крапивы. И все равно искололись жутко. Свечи немилосердно капали парафином на руки. Неверное пламя дергалось и все норовило погаснуть. Со стороны мы сами смахивали на привидений. Если местный дедок-призрак решит зайти сюда проведать свое хозяйство – испугается и сбежит без возможности вернуться.

Крапива! Крапива! Сколько же ее здесь! Мои бедные коленки! И вот наконец узкая покосившаяся дверь. Крыльцо с коричневой тумбочкой, на ней белый неопознанный прибор. Коридор с ходом на чердак. Услужливо прислонена лестница. Дальше две комнаты. В первой диван, на него заброшена еще одна коричневая тумбочка. Нижняя дверца распахнута, внутри тряпки. В следующей комнате сервант, диван, лавка с поднимающимся сиденьем и трюмо.

Мы дружно в этом трюмо отразились. Поставленные удачно зеркала отразились друг от друга, создав длинный коридор из наших свечей, частично нас и темноты. Мне показалось, что я увидела третью фигуру. Вздрогнула, оглянулась.

Никого не было. Вернее, были, но только мы. А еще много пыли, шорохов и непонятных звуков.

– Она пришла, да? – шептала Вичка, прижимаясь ко мне. – Давай ее сразу попросим, чтобы моя бабушка перестала болеть.

– Ага, а еще хорошего урожая картошки, – разозлилась я. – Тебе надо – ты и проси! И вообще – ты говорила, что ничего нет.

Мне с этой Юлечкой совсем не хотелось общаться. Поначалу все было, конечно, прикольно, а теперь не очень. Падающая с моста бабушка – не самое приятное зрелище. А поэтому самое время было это Юлечку прогнать.

Мы скинули халаты, сели у трюмо, закрепили на подставке свечи. Зеркала снова создали свой призрачный коридор. Мы уставились в него, мысленно формируя желание. Потому что давно доказано – мечты сбываются. Их надо только правильно произнести, понять, чего хочешь. Какой смысл вызывать дух Пушкина, если потом не знаешь, что у него спросить или попросить? Два часа шипеть в темноте его имя, чтобы узнать о погоде? Или когда будет контрольная? Или как к тебе относится Стрельцов? Все это можно и так узнать, без Пушкина. Для духа нужно особенное желание, самое-самое сокровенное, чтобы от души шло.

Я вспомнила, что в прошлый раз мне было дико интересно, что же это за Юлечка такая. Мы пытали тогда мою бабушку, бабу Шуру – ни в какую. Даже пацанов наших снарядили разведать – тишина. Взрослые прикрикивали и велели не лезть не в свое дело. Тогда мы полезли в дом. Перед зеркалом я задала свой вопрос. А чтобы вернее на него получить ответ, позвала Юлечку. И первый раз ее представила. Ну что она ходит в черном, что кенгурушница, что музыку слушает. И тогда же я подумала, что она вполне могла утопиться. Не случайно упасть, а специально на затон побежать. Что было это, конечно же, по весне, когда река разлилась. И что тело ее так и не нашли.

Мне и сейчас было интересно узнать, что произошло. Если Юлечка топилась, то наверняка бежала к речке и плакала. Проклинала кого-то там, обещала, что с того света всем покажет. И снова плакала.

Плакали. Негромко, с всхлипыванием. Я покрылась холодным потом, поняв, что Юлечка в доме и что она сейчас начнет меня душить.

Но рыдала не она, а дура Вичка. Слезы крупными градинами катились по щекам, из носа уже потекла сопля. А она жмурила глаза и слегка тряслась.

– Ты чего? – прошептала я. Страх внутри еще не отпустил, и с голосом было что-то не то.

– Не уезжай, а? – хлюпнула носом Вичка. – Чего я тут без тебя делать буду?

Меня слегка приморозило, ни рукой, ни ногой не шевельнуть.

– Бабка теперь до конца лета пролежит, меня с ней оставят, в город не пустят. Если ты из-за этой дохлятины уезжаешь, то я завтра же камень выворочу и в реку брошу. Оставайся, а? Нет никакой Юли.

Вичкино расстройство было, конечно, прикольно. Но чем больше она говорила, тем больше я напрягалась. Что-то в ее словах было не то. Она гоняла в носу сопли и обещала всякие ужасы Юлечке, если та еще раз нас с ней разведет.

Уже неплохо зная Юлечку, я понимала, что слова эти ей не понравятся.

Так оно и вышло. Юлечка нахмурилась. Свела свои черненькие бровки у бледной переносицы, медленно вынула наушник.

Черт! Желание! Вичка произнесла свое желание. И очень искренне – слезы всегда признак чистосердечия. Она хочет, чтобы я не уезжала, чтобы Юлечка провалилась в тартарары. Ой, что сейчас будет!

Юлечка в зеркале подняла руку.

Вичка рыдала, уткнувшись носом в ладони.

Рука опустилась.

Поначалу все происходило бесшумно. Я увидела, как угол комнаты стал удаляться. Как стена опрокинулась, впуская в дом стрекот кузнечиков, темноту и ночную влагу. Я успела втянуть голову в плечи. И только тогда появился звук. С шуршанием обрывая обои, полетела балка. Уперлась в трюмо. Старое зеркало устояло. В дрожавшем от пыли свете свечей я увидела улыбающееся лицо Юлечки. Страшное, с черными провалами глаз и рта.

Вичка задрала голову. Вслед за балкой полетели доски потолка. Зазвенело зеркало. И стало темно.

…Нас вытаскивали полночи. Бабушка голосила. Я увернулась от больших досок, Вичка же оказалась погребена. Ничего смертельного, но несли ее до дома на руках. Я боялась с ними идти. Баба Шура и так плоха, а тут ее вообще мог кондратий хватить.

Мне ничего не говорили. Что тут скажешь? Все, что могла, я себе уже сказала. Что дура, что зря не слушала бабушку, что должна была сама разбираться с этой Юлечкой, что… Ругать себя было бесполезно – ничего не исправишь. Внутри себя я чувствовала взметнувшуюся пыль. Слез не было. Их законсервировали, и теперь они похрустывали твердой коркой.

Оставшуюся ночь мне снился смех Юлечки. Он заставлял меня вскакивать, с трудом соображая, где нахожусь. Утро никак не наступало. Все была ночь, ночь, ночь…

Утро выдалось пасмурным. Бабушка сидела за столом поджав губы. Она уже успела сходить к бабе Шуре с Вичкой. Успела собрать огурцы в огороде. И еще что-то успела.

Я пила молоко и молчала. В молоке плавала коричневая песчинка.

– Шура уже встает, – первой начала разговор бабушка. – Утром сама кур выпустила. Корм задала.

Я кивнула.

– У нас три свежих яйца. На обед яичницу сделаю.

Кивок.

– Как спала?

Я посмотрела в окно. Вспомнила, как на запотевшем стекле проявлялись буквы, и снова опустила взгляд в чашку. Песчинка плавала.

– К Вике-то пойдешь? Она вроде ничего, улыбается. В восемь доктор был. Сказал – ушибы. А в целом жива.

Наверное, красавец-фельдшер приезжал…

На мгновение пожалела, что не была в этот момент у Вички. А может, и хорошо, что не была. У меня последнее время с желаниями как-то не очень.

За окном в пятый раз проехал Шульпяков. Первые разы он был с Веревкиным и Ляшко. Так выкручивал шею, чтобы увидеть происходящее во дворе, что врезался в забор. Больше Веревкин с ним не ездил. Шульпяков от безысходности рассекает один. Восьмерка на колесе, а туда же. Сейчас опять навернется.

– Маша! Вы зачем туда полезли? – спросила бабушка.

Передо мной как картинку опустили: сведенные бровки Юлечки… хохот… черный провал рта. Не буду вспоминать! Не хочу!

– Баб! А нам ничего прополоть не надо? – сменила я тему. – Или картошку выкопать? Давай уже, а?

Бабушка вышла из комнаты. Нет, не уговорите. Больше я об этом ни слова не скажу. Хватит с меня падений крыш.

Бабушка вернулась с миской и пакетом гречки:

– На, перебери. Крупеник сделаю. У меня там еще творог остался.

Было в этом что-то от Золушки. Перебрать крупу, прополоть грядки, подмести дорожку, посадить семь розовых кустов и познать самое себя. С самой собой была самая путаница.

Бабушка села. Стала смотреть. Как можно что-то делать под таким взглядом? Но я сжала зубы, отодвинула чашку и рассыпала по скатерти крупу.

– Куда чистую класть?

Бабушка снова встала. Когда она повернулась спиной, я успела мысленно выдохнуть. Шума из-за нас ночью было много. Полдеревни сбежалось. Я‑то сама вылезла, а вот Вичку пришлось откапывать. Я поначалу нашла только ее тапок и страшно перепугалась. Это ведь все из-за меня.

Я разровняла крупу, чтобы удобней было выбирать чернушки. Рука трясется. Еще она вся в царапинах. Одна нехорошо набухла. Грязь, видать, попала. Надо было перекисью обработать. Но мне ночью было не до этого.

– На!

Бабушка протянула мне металлическую кастрюлю. Я пристроила ее на коленях. Холодная, но я в наказание потерпела чуть, ожидая, когда она согреется.

Подняла глаза к крупе – и тут же про все забыла. По коричневым зернам, словно кто пальцем провел. Получились буквы. «П», «Р»… в конце «Т».

Я смешала гречку. Так. Спокойно.

– Ну, что еще?

Бабушка не уходила. Бабушка следила за мной.

– Вот эта Юля… ну которая на камне… Она кто?

– Что ты себе голову забиваешь всякой ерундой!

Ерунда, ерунда, а несколько дней – то в церковь, то из церкви.

– Сиди, я тебя святой водой умою.

Бабушка пошла по комнате. Но не к серванту, где сверху, рядом с иконами, у нее стояла батарея из бутылок со святой водой, а как-то кругом, внимательно глядя на стены.

– И надо углы обмести, – бормотала она. – Как она этот сглаз-то в дом пронесла? Ведь на порог не ступала.

Понятно, о ком она, но я решила надавить:

– Юля?

Бабушка остановилась, стала обрывать завядшие цветы фиалки, что стояла на подоконнике. Рвала, рвала, все обчистила, до листьев добралась. Они толстые, мясистые, ломались с нехорошим треском.

– Права Шурка, права, на Соловки надо ехать. Что там твои родители думают? – Бабушка задавала вопросы, но не поворачивалась, так с фиалкой и разговаривала. – Хотя что они понимают? Не верят. Сомневаются. Думают, это так просто пройдет. Сама с тобой поеду. Лидку позову, пускай за курами смотрит и огород поливает. А мы поедем. Шурку бы с собой взять. Ей по святым местам хорошо было бы. – Бабушка резко повернулась и пошла к комоду, запуталась в юбке, тихо чертыхнулась, дернула верхний ящик. – Где-то у меня тут…

Бабушка копалась в комоде, а я с остервенением начала перебирать гречку. Во-первых, крупеник – это очень вкусно, особенно в исполнении бабушки. Во-вторых, надоело – в моем возрасте я уже могу сама решать, куда идти и с кем! Поэтому нечего мне тут дружбу свою предлагать. Я на нее не соглашалась. Мне Вички хватает. Так что Юлечка может идти строем башкой о ближайшую стенку.

– О! Смотри! Опять Шульпяков. А чего это он с молоком? Уже двенадцать?

Все-таки он грохнулся. А нечего тут ковбоя из себя изображать. По себе знаю – держать банку молока в руке, когда едешь на велике – это пересчитывать кочки и все равно упасть.

Нет, я не побежала спасать принца. Он больше облился, чем разбился. Шею выворачивал так, словно надеялся, что к нему из окна «скорая помощь» вылетит.

Перед моим носом что-то промелькнуло, и я вздрогнула.

– На-ко, надень.

Бабушка заделалась в спайдермены и научилась мгновенно перемещаться в пространстве. Сейчас она стояла передо мной и протягивала руку. С пальцев на шнурке свисал крестик. Фигурный, небольшой, тускло-серый. Не серебро. Олово, наверное. В одном месте заметно углубление, словно гвоздем ткнули. Или другим чем железным.

– Это твой. Крестильный. Ты родилась, а летом тебя уже сюда привезли, и мы в Троицкую церковь пошли. Крестили. Как раз у отца Владимира.

У бабушки нехорошо задрожали губы, поэтому я поспешила крестик забрать. Он холодной каплей упал в ладонь. Совершенно не помню этого крестика. Мне цепочки носить не нравится. Не люблю, когда что-то болтается на шее.

Но бабушка смотрела, ждала, что стану делать. С крестиком, по ее мнению, должно было сразу произойти чудо. Раз уж после всех наших походов чуда не случилось.

Я кашлянула и поднялась.

– Спасибо! – показала крестик и тут же спрятала его в карман. – Пойду посмотрю, что там с Шульпяковым. Кажется, он решил рыть канаву под забором.

– И собирайся, – крикнула мне в спину бабушка. – Как билеты купим, поедем. Сейчас буду твоим родителям звонить. Они там у себя в городе по Интернету все быстро сделают. И крест! Крест надень!

Она еще что-то говорила, а я уже бежала через кухню и террасу на крыльцо.

Шульпяков – это, конечно, кадр. Он сидел на земле, изучая остатки молока в банке. Не много там осталось. Зато все остальное живописно стекало с его головы, как будто он этой банкой жонглировал.

– У Вички был? – спросила я и уселась на крыльце – ступеньки у нас высокие, широкие, на них хорошо сидеть.

– Дала бы вытереться, – хмуро отозвался Шульпяков, облизав губы.

Очень удобно – умылся, заодно и попил. Смотреть на него было одно удовольствие.

– Иди за угол, там рукомойник около калитки в огород.

– Ага, и собака.

Шарик демонстративно загремел цепью. Никакая это была не собака, а самая настоящая лошадь. Ризен. Здоровый. Когда встает на задние лапы, то глаза наши оказываются на одном уровне.

Ехал Шульпяков, конечно, сюда не за тем, чтобы умываться, и даже падал не для того, чтобы потом в слезах бежать домой. Поэтому про чистые руки он сразу забыл, про вывернутый руль тоже. Подтащил свой драндулет к ступенькам и доверительно заглянул мне в лицо:

– А чего вы в доме-то? Увидели кого? Ну когда все упало?

Встала. Захотелось пнуть шульпяковский драндулет и послать хозяина куда подальше.

– Вызывали дух местного деда, – очень серьезно начала я. – А из зеркала ты идешь. Мы перепугались и давай по стенам стучать.

Я говорила и смотрела на реакцию Шульпякова. Как-то он погрустнел под своим молоком.

– Не было там никакого деда. Там тетка жила. Ее родичи к себе забрали, а дом забросили. Не знала, что ли?

Сказал и облизнулся.

Ага, тетка, так я и поверила. По вещам видно, что мужик жил. Даже если тетка – что же она уехала и вещи оставила? Диваны там, трюмо, посуду. Заварники хорошие. Могла бы взять на память.

Мои мысли о доме прервал Шульпяков неожиданным вопросом:

– А чего говорят: ты башкой поехала?

Первым моим желанием было, конечно, треснуть по умытой физиономии.

– Ага, ага, – закивала я, соображая, кто у нас в деревне такой разговорчивый. Или Вичка в полуобморочном бреду проговорилась? – Совсем поехала. На людей кидаюсь. И, это… – Чего бы такого добавить? – По ночам на кладбище бегаю.

– Да не, – наивно так улыбнулся Шульпяков. – Ты, типа, призраков видишь.

Мне его на мгновение жалко стало. А ведь в прошлом году дружили, рыбу вместе ловили. В этом году он меня на лодке на тот берег возил. Неплохой парень. Был.

– И они, типа, просят меня выполнить их желания? – подсказала я развитие сюжета. Как в «Шестом чувстве».

– А они просят? – И посмотрел еще так – требовательно. Видать, именно из-за этого и вертелся около дома, узнать хотел новости из Потусторонья.

– Требуют и клацают зубами!

Я бы еще чего ему сказала такого зловещего, но тут в доме раздался неожиданный грохот, и я помчалась на шум.

Сначала я почувствовала, как под ногами что-то хрустит. В панике решила, что это бисер или еще что такое же хрупкое. Пригляделась – гречка. И потом уже увидела скатерть на полу, качается упавшая кастрюля, лужа, ваза, цветы.

– Баб Маш! – пробасил у меня за спиной Шульпяков. – Вы чего?

А я вот бабушку не сразу разглядела. Она стояла за столом в довольно странной позе – наклонившись. Просто наклонившись, и все.

– Мань! Ой! Мань! – со стоном сказала она, глядя в пол. Я бы возмутилась из-за такого обращения, но не до того было.

Мы кинулись с двух сторон, подхватили ее. Бабушка нас оттолкнула, зашипев, как змей Горыныч. После чего стала вдвойне против прежнего стонать и охать.

– Спина, спина, – наконец, произнесла она.

– Вступило, что ли? – первым сообразил Шульпяков и тут же подставил бабушке стул. Догадливый. А я так отшатнулась. Все это, конечно, хорошо, но слишком уж сошлось в несколько последних дней. Все лето спокойно прожили – приезжали, уезжали, купались, гуляли. А тут вдруг…

На полу лежал телефон, и из него еще раздавалось бормотание.

– Мама! Мама! – орали в трубке.

– Ответь, – с трудом переводя дыхание, попросила бабушка.

– Алло.

– Рика! Что с ней? Рика, не молчи! – надрывалась мать.

– В спину вступило, – ответила я и посмотрела на бабушку. Она сделала страшные глаза, замахала рукой, вытянула губы трубочкой.

– Ничего страшного, – перевела я этот мимический театр. – Радикулит, наверное.

– Врача вызовите! Слышишь? Врача! Я вечером приеду!

Да, это не Вичкины родственники. Те приедут, только если кто-то умрет. А тут на каждый чих готовы сорваться.

– Не надо приезжать. Ничего с ней…

Я смотрела на бабушку. Ее снова стало клонить. Она уперлась лбом в стол и замерла.

– Все равно мне тебя забирать надо. Я уже билеты купила.

У меня мама вообще скоростная. Если задастся целью, «Сапсан» обгонит. А билеты – про это и говорить не стоит. Даже если их нет ни одного, если поезд переполнен, нужные билеты у мамы будут.

Бабушка совсем уж плохо застонала и стала сползать под стол. Мы с Шульпяковым ее подхватили, доволокли до кровати.

– Телефон гони! – Что-то у меня совсем с головой плохо стало. – Я «Скорую» вызову.

– У самой вон телефон! – довольно хамски ответил Шульпяк.

Я все еще бегала с трубкой в руках. Круто! Держала и не понимала, что держу. Какой у них номер, в этой «Скорой»? Вот бы взять у красавца фельдшера сотовый и звонить напрямую. А то пришлют какую-нибудь страшную тетку.

Я потрясла рукой, почувствовала странное повторение моего движения.

В руке у меня был не только телефон. Крестик. Он болтался на желтом шнурке. Из кармана зачем-то достала. Не помню, в какой момент.

– Помогает? – понимающе сдвинул брови Шульпяков.

Бабушка застонала, и я, сунув крестик в карман, побежала на улицу. Шульпяков за мной. Я немного поносилась по двору. Шульпяков вставал на пути, спрашивая, что я тут бегаю.

– Номер «Скорой»! – кричала я, нажимая на кнопки сотового. И – о чудо! – в телефонной книжке было забито «Скорая Троицкое».

Я опять стала бегать по двору, спотыкаясь о шульпяковский драндулет, кричала в трубку, требовала, чтобы срочно, чтобы немедленно, но при этом напрочь забыла, сколько лет бабушке, и не представляла, какая у нее фамилия. Назвала свою – вдруг подойдет?

Приехал все тот же красавец фельдшер. Все-таки мне везет.

Он улыбался. Губы у него были тонкие. Я как завороженная смотрела на них. А фельдшер все говорил и говорил. Что вызовов в эту деревню стало много. Что жаркое лето доконает кого угодно, что много простуд, потому что все купаются, что клещи.

– Не болейте, – посоветовал фельдшер, уезжая.

Глава 4

Купание железного коня

Куры. Они бродили по двору, щипали травку, косились своими сумасшедшими красными глазами, недовольно ворчали. Если бы не куры, дом казался бы мертвым. Занавески опущены, дверь закрыта, калитка на крючке.

Я не стала ничего трогать, обошла забор и полезла через палисадник – классический путь с отодвиганием штакетины, пролезанием под сеткой и заходом через задний двор.

– Вичк! – позвала я.

Толкнула деревянную дверь. Она неприятно щелкнула, отлипнув от косяка. На кухне главной, конечно, была печка. Выставляла свой беленый бок, пыжилась ступеньками на завалинку, распахивала черный зев топки. Здесь же стоял сервант, забитый до отказа посудой. Я знала, что доски пола здесь ходят ходуном, отчего посуда в серванте звенит. Но тишина в доме меня настолько испугала, что я обо всем забыла. Сделала шаг. Доска подо мной спружинила. Чашки радостно отозвались. И тут же в комнате что-то грохнуло.

– Вичк! – позвала я громче, отдернула шторку и вовремя остановилась, чтобы не налететь на преграждающий проход табурет.

Табурет – это еще ладно. Стол на кухне был уставлен банками и стаканами. Никогда не видела столько стаканов – граненых, круглых, с тонкой полоской по краю, квадратных с тяжелым толстым дном. Все они были наполнены водой – где наполовину, где на донышке. Но не до края. От моих шагов вода еле заметно колыхалась. Стаканы позвякивали.

Остановилась перед шторкой, отделяющей кухню от комнаты, вдохнула побольше воздуха. Я отлично представляла, как там все выглядит. Вдоль стен стоят кровати. На противоположной от входа стене – ковер с оленями. А над кроватью, что стоит слева от двери, – фотографии. Одна большая, в тяжелой раме. Это чуть размытый снимок женщины в черном платке. Взгляд напряженный. Мать бабы Шуры, Вичкина прабабушка.

– Вика!

Я тронула шторку. Из комнаты на меня пахнуло неприятным запахом лекарств и застоявшегося воздуха.

– Ты одна? – спросили хрипло.

– Конечно, одна! – обрадовалась я. Смело вошла, но следующий шаг сделать не смогла.

Комната оказалась жутко захламлена вещами. Они и раньше тут не знали своего места, а теперь как-то совсем уже распоясались: разбрелись по стульям и спинкам кроватей, залезли на подоконник, развесились по дверцам шкафа.

Слева на кровати, под портретом матери, спала баба Шура. Вичка лежала на кровати в дальнем углу, за шкафом. Приподнявшись на локтях, она смотрела в зашторенное окно. В щель между шторами был виден цветочный горшок. Фиалки. Их у бабы Шуры было много.

– Привет, – прошептала я и покосилась на кровать под портретом.

Вичка не ответила. Только все смотрела и смотрела в окно. Словно сквозь штору могла разглядеть Шульпякова.

Я прошла, стараясь не наступать на вещи. Присела на край кровати. Взгляд Вички сместился с окна на меня. Так мы смотрели друг на друга и молчали. Что для Вички было странным. Молчать она никогда не умела.

Надо уже было что-то спросить, поинтересоваться здоровьем, но все слова казались глупыми.

Я снова оглядела захламленную комнату. Повеяло безысходностью.

– За мной мать приезжает. – Вещи никак не отреагировали на мое сообщение, и я даже смогла выпрямиться. – Мы на Соловки едем. Хотели с бабушкой. Но она остается. Мама говорит, что ей все равно, куда ехать, что давно пора развеяться. Что на Соловках она не была и почему бы не съездить. Что никакие священники ее не интересуют, но если она с ними встретится…

– А эту свою забираешь? – хрипло спросила Вичка.

Тогда я тоже посмотрела в окно и сильно обрадовалась, увидев штору. Чего нам с бабушкой не хватает – шторы. Чтобы никто в стеклах не отражался.

– Тебе показалось, не было никого.

Вичка убрала руки, медленно опустилась на подушку, уставилась в потолок.

– Я парней попросила, – прошептала она. – Они свернут этот камень и выбросят.

Первым моим желанием было рвануть на улицу. Почему-то представилось, что Шульпяков уже давит педали к реке, по мосту, по стежке к затону. Но потом поняла, что в числе «парней», которым говорили, он был, но ничего не выкапывал. Услышав Вичкину просьбу, сразу поехал ко мне. А вот остальные «парни» отправились к затону. Вичка у нас звезда. Она до сих пор с парнями общается, это я всех бросила. Парни по одному ее щелчку побегут рыть канаву отсюда и до заката. Интересно, кто у нас такой отважный? Юлечка показала себя девушкой сурового нрава. С теми, кто мешает ей, она лихо разбирается. Парочка парней для нее не помеха. Я высказала Вичке свое сомнение:

– Зря ты это устроила. Вчерашняя ночь просто совпадение. Твоя бабка постоянно твердила, что крыша упадет. Вот она и упала.

– Только на меня? – Вичка перестала сверлить потолок взглядом и выстрелила холодом в мою сторону.

– Ты неудачно стояла. Меня тоже могло завалить.

– Я ее видела. Все как ты описывала. Она слушала музыку. Один наушник еще выпал.

– Я все придумала.

Вичка улыбнулась. Лучше бы она этого не делала. Улыбка выглядела странно и страшно. После такой улыбки оставалось только встать и уйти.

– Я, может, в конце августа приеду. И перед отъездом загляну. Ты дома-то не сиди, выходи на улицу. Там солнце.

Героя всегда подводит желание что-то сказать. Это я еще по американским боевикам заметила. Поймал злодей супермена, наставил на него пушку, но не жмет на курок, а произносит длинную патетическую речь. Зря. Убил бы сразу – злодеи бы победили. Но пока он говорит, герой успевает прийти в себя, оценить ситуацию и вломить злодею промеж глаз. Или успевает орлов позвать на помощь. Словом, находит способ спастись и привести сюжет к хеппи-энду.

Мне бы промолчать и уйти. Глядишь, цела бы осталась. Нет, начала советы раздавать. Вичка немного послушала, а потом приподнялась. Откинула одеяло, и я рассмотрела, какая она вся перебинтованная, заклеенная и намазанная зеленкой. Выглядело страшно.

– Это ты специально все сделала, – зашептала Вичка, жутко округляя глаза. – Натравила ее на меня. Позавидовала. Мне бабка все рассказала про эту Юлечку. Это у вас семейное.

С шепота она перешла на крик. В углу на кровати заворочались:

– Вика, что случилось?

Голос у бабы Шуры, несмотря на болезнь, был весьма бодр.

Я вылетела из дома.

Очень интересно было узнать семейную тайну, по которой Юлечка явилась именно ко мне, но для начала надо было кое-что другое выяснить.

Шульпяков все так и ездил с банкой в обнимку. Я ее отобрала, допила молоко. От этого в голове как-то прояснилось.

– И чего вам про меня Вичка наболтала?

Шульпяков перестал улыбаться и посерьезнел. Но молчал. Партизан в пятом поколении.

– Про третью мировую с инопланетянами ничего не было? О том, что надо мрамор и гранит запасать? Что они от радиации помогают.

– А помогают? – сбился с патетического настроя Шульпяков.

– Ты думаешь, чего Веревкин с Ляшко вперед рванули, а тебя, дурака, следить оставили?

Шульпяков взял свою банку и обиженно посмотрел на дно. Никуда не бежал. Видать, чувствовал, что опоздал. Вид у него был совсем уж убитый. И кривой руль у велосипеда он разглядел. И болтающийся отражатель. Даже болты багажника пальцами подтянул, терминатор.

Я решила не вгонять его в окончательную энтропию, хлопнула по плечу и сказала как можно бодрее:

– Тебе повезло. Юлечка – монстр. Теперь у Ляшко глисты заведутся. А у Веревкина еще какая зараза. Она так просто это не спустит. Отомстит. Видишь, на Вику дом уронила. А на них – по инопланетной тарелке. Так что радуйся.

Шульпяков попытался порадоваться, но вышло неубедительно. Последнее время в деревне все выглядели как-то странно. Словно над домами распрыскали специальный порошок – жители разучились радоваться.

– Поехали посмотрим, что они там натворили, – предложила я.

Шульпяков не торопился. Он думал, думал, а потом вдруг выдал:

– Громова сказала, что у тебя голова поехала, что ты теперь призраков видишь. И про какую-то Юльку впарила. Что это семейное предание. Что твоя бабка эту Юльку извела, вот теперь она через поколение мстит. И что если камень убрать, то призрак исчезнет.

Забавно она мне мстит, роняя крышу на Вичку. Говорить я об этом не стала, чтобы не запутать Шульпякова окончательно. А то он и без этого весь такой запутанный. Повторила предложение проследовать к месту событий.

Шульпяков оставил банку на крыльце, выправил руль, я уселась на багажник и мы попылили. Несколько тактов велосипед немилосердно вилял, я еле держалась, неудачно ухватилась за пружины седла. Шульпяков тут же отдавил мне пальцы, плюхнувшись на сиденье. Не успели мы разогнаться и пролететь мимо памятника павшим, асфальт кончился, пошли мои любимые ухабы. Теперь я уже вцепилась в седло. Пока боролась за жизнь и равновесие, мы миновали завалившийся дом – посмотреть на него я не успела. С горки к мосту мы скатились с ветерком. Я подумала, что Шульпяков, как истинный бэтмен, поедет по мосткам. Но у реки он затормозил, удачно наклонив велосипед в противоположную сторону от той, где у меня были ноги. Чуть не загремев спиной вперед, я высказала все, что думаю о лихом наезднике, пообещав ему ночных кошмаров с Юлечкой, и мы зашагали по доскам. Доски радостно пружинили. Вода не менее радостно журчала. Река за лето заметно обмелела, но это все-таки был не повод, чтобы падать в воду.

Я, наверное, слишком долго смотрела на течение. Голова закружилась. В журчании мне стала слышаться виолончель. Ну да, понятно, Юлечка передает приветы. И вообще рада моему появлению здесь.

Противоположный склон реки был сильно истоптан коровами. До противного грязного месива. Мы немного поскользили, но наконец-то выбрались. Шульпяков всего один раз уронил драндулет. По кромке склона шла наезженная машинами дорога. Мы снова расселись по своим местам и покатили. Наезженная дорога сворачивала через луг к асфальту. А мы поехали стороной по тропе. Здесь река делала очередной изгиб. Заливной луг выпячивался длинным языком, где в утопленном некогда месте и был затон.

Судя по следам, вытаскивали камень «парни» при помощи тягловой силы. Корову они, что ли, запрягли? Но в любом случае результата они достигли. Камня не было. Хорошо, что я бессмертную эпитафию засняла на телефон. Сейчас по памяти и не воспроизведу эту нетленку.

Мы стояли. Смотрели. Я думала, куда усвистали храбрые ван хельсинги и какое наказание им теперь придумает Юлечка.

– Круто! – оценила я уровень мастерства. – Главное, теперь на родственников не нарваться. А то побьют. Или в суд подадут. За осквернение.

– Это же ваша родственница, – буркнул Шульпяков, на которого вид разоренного затона тоже произвел впечатление.

Конечно, родственница! Как я сразу не догадалась!

– Тогда я знаю, кому предъявлять претензии, – с облегчением выдохнула я. – Так и скажу бабушке. Но это потом.

– А сейчас чего? – Шульпяков на глазах мрачнел.

– Уеду, наверное. Мать приезжает. Бабушка хотела на Соловки. Вот и мы на Соловки. Чтобы бабушку не расстраивать.

И тут случилось странное. Шульпяков подошел вместе со своим велосипедом, перегнулся через раму, обхватил меня за плечи и поцеловал. Ну как поцеловал – прижался губами и замер. Я от удивления тоже замерла. А когда мне надоело смотреть на его сощуренность, скосила глаза и встретилась с нахмуренной мордочкой Юлечки. Наушники были на своем месте. Что-то там громыхало. Но она не слушала, а смотрела на меня. В глазах ее мелькнуло любопытство.

Я подавилась воздухом, отпихнула Шульпякова вместе с его велосипедом – он очень удачно с ним рухнул, – а сама зашагала к мосткам. Через них, ни на что не глядя, на холм, мимо крайних домов, мимо развалин – к себе. Дверью хлопнула.

Бабушка бродила по комнате, держась за поясницу. Укол красавца фельдшера подействовал. Но было ей не так хорошо, как она пыталась продемонстрировать. Раз за разом бабушка сдерживала дыхание, пережидала приступы боли.

– У подружки своей была? – первым делом спросила бабушка.

– Была. Баба Шура спит. Лекарств там до фига. Тебе что-то купить надо? Мама поедет, я скажу, чтобы в аптеку зашла.

– Не надо мне ничего. Что мать сказала? Билеты купила?

Моя бабушка… впрочем, как и моя мама… с ними лучше соглашаться, чем что-то объяснять.

И тут я почувствовала, что мне все это страшно надоело! Сериал «Секретные материалы» прямо какой-то.

– А чего все говорят, что эта Юлечка, которой поставили памятник у затона, наша родственница? И что ты ее извела.

Бабушка, конечно, попыталась выпрямиться, но это у нее не получилось. Шарахнула стулом. Я увидела, как побелели костяшки пальцев, сжимавших спинку. Но останавливаться не хотелось.

– Я ее вижу. Постоянно, – говорила я. – Это она уронила на Вичку крышу. Из-за нее вы с бабой Шурой болеете. Она не хочет, чтобы я отсюда уезжала. А еще мальчишки выбросили ее камень.

– Иди-ка рассказывать свои сказки на улицу. А лучше умойся святой водой, – посоветовала бабушка. – Разберемся с твоими призраками. Вот мать приедет и разберемся. Забиваешь голову ерундой. Дачница это была самая обыкновенная. Дачница! А про дом вам сто раз говорили: не лазайте – упадет. Хорошо, что насмерть не зашибло. Здоровые девки, заняться вам нечем. Иди вон огород полей!

И я пошла, но не на огород, а на свое любимое крыльцо. Села на него, стала смотреть на улицу. Хорошая у нас улица, широкая. Вон гуси вышагивают. Первым идет гусак, крылья раскрыл, голову задрал, орет, типа, всех пугает. Никто его, конечно, не боится, но он уверен, что не подходят из-за его усилий. У гусака клюв черный, шея белая, крылья серые, лапки красные. За ним идет гусыня. Она так же задирает голову, клюв у нее красный, шейка серая, крылья серые с белыми подпалинами, а лапки темные. Под ногами у нее путаются два желтых комочка, гусята, пищат, торопятся. Их догоняют серые гусята, с такими же темными клювами, как у отца, с темными лапами. Следом шествует забавная белая гусыня с серой шейкой и светлым клювом. Она отстает, тянет шею, волнуется. Орет гусак, трясет зобом. Идут они чинно по травке, мимо гигантского пня. Когда-то здесь была огромная липа, в три обхвата. Около нее хорошо было в прятки играть. В один год липа вдруг высохла. Еще пару лет простояла, ее спилили. В пеньке на следующую весну устроили клумбу. Теперь там растут маленькие красные цветочки. Гусак и на цветочки поорал, а потом свернул со всем своим семейством в проулок. А мимо меня пропылили Веревкин с Ляшко. Ничего себе такие, живые. Мчались они в сторону реки. Ляшко так проехал, по прямой, а Веревкин обернулся.

Вообще про этот корень все знают. Он год от года становится все выше – земля вокруг проваливается. Дуб, что этот корень пустил, совершенно не против, чтобы об него спотыкались, роняли ведра, ругались, даже били. Вот и сейчас он был даже рад, что Веревкин в него вписался. Велосипед резко остановился, наездник упал грудью на руль, заднее колесо приподнялось, поддав хозяина под седалище. Потом вся сложная конструкция повернулась, уронив Веревкина на землю. В огороде заорал гусак.

День сегодня такой… Наверное, магнитная буря. Все падают. Перед нашим крыльцом.

Веревкин поднялся и снова посмотрел на меня. Я тоже во все глаза уставилась на него, потому что хотела разглядеть Юлечку. Но ее не было. Веревкин упал сам по себе.

– Как дела? – спросила я. Обо всем остальном спрашивать было глупо.

– Велосипедно! – буркнул Веревкин.

Он потряс свою технику, послушал, как она гремит. Хорошо гремит, душевно. Вон и винтик отвалился.

Я уже собралась с духом, чтобы второй раз спросить, как дела, но тут Веревкин поднял голову:

– Там, это, Шульпяков велосипед утопил.

Провел технику мимо корня, взгромоздился и покатил.

Я подобрала под себя ноги, обхватив колени. Велосипед – это же не сам Шульпяков. Велосипед – это не так страшно. Поныряет и достанет. Цепь потом прочистит, смажет, будет как новенький. А то он в дождь никогда на своем велике не попадал! Попадал! Мок, пачкался. И опять катался. Вот и теперь выберется, обсохнет…

Сама не заметила, как пошла в сторону реки. Удивилась, когда поняла, что не сижу на теплом крыльце, а иду. Бодро так шагаю и прислушиваюсь к крикам.

У нас деревня стоит на высоком берегу, реку хорошо видно. Эхо гуляет отменное. Рыбаки по звуку определяют, где кто затаился с удочкой. Или наоборот – переговариваются с одного края деревни на другой. Если что здесь происходит, то слышат все. И все прибегают посмотреть.

Река бурлила телами. Грохнул Шульпяк свою технику аккурат на середине мостков. Тут самое течение. Ныряли мальчишки в стороне – значит, утянуло вниз.

– Нашел! Нашел!

– Эх, упустил!

– Держи!

– Ногу отпусти, ногу!

Весело было. Кажется, велосипед за что-то там зацепился и они не могли его вытащить. Красота! Если Юлечка перебралась в речку, то сейчас ей там самое раздолье. Хватай кого угодно и тащи на дно.

Как только я успела об этом подумать, кто-то вынырнул из реки, забил руками, типа, тонул. Кажется, это был один из Жуков. Серега или Санек. Из мелких. Справившись с дыханием, он тут же рванул на берег.

Шульпяков стоял по грудь в воде с очень сосредоточенным лицом. Наверное, щупал ногами дно. Он единственный знает, где велосипед. Остальные так ныряют, для азарта.

Спасатели медленно смещались по течению вниз. Я прикинула: еще немного – и они доберутся до излучины, где когда-то был затон. Вряд ли Ляшко с Веревкиным старались оттащить камень подальше. Несли по меньшей траектории. Значит, скоро камень найдут. Может, Юлечка именно этого и хочет? Чтобы вытащили?

– Эй! Не ходите туда!

Это была большая глупость. Но закричала я до того, как успела о чем-то подумать.

– Ты смотри! Гвоздилова! – крикнул мелкий Жук. Из тех, что я путаю, Серега или Санек.

На реке сразу стало тихо. Все смотрели на меня. Понятно, что местное радио давно сработало, новость дня услышана.

Я попятилась. Какие-то лица у всех были… не очень. И только Шульпяков продолжал искать свой велик, уставившись в воду.

Рядом со мной упал ком грязи. Второй ударился в щиколотку. В плечо уже ударил камень.

Давно надо было спасаться, но я чего-то все стояла и смотрела. Шульпяков глаз так и не поднял. Мелкий Жук почти добежал до меня, когда я стартовала.

Никогда бегуном не была, но тут ноги сами заработали в хорошем режиме. Я их не чувствовала. Не слышала своего топота. Осталось только дыхание. Вдох, выдох, вдох, выдох. Сознание было абсолютно спокойным. Я понимала, что домой бежать нельзя. Стекла побьют только так. А поэтому надо где-то спрятаться. Изображать спринтера долго я не смогу. Мальчишки сильнее и выносливее. Я бодро завернула в первый же двор. Здесь к колышку был привязан бык, гроза всей деревни. Пару раз в году бык с колышка срывается, деревня это потом обсуждает две недели.

Я пронеслась мимо животины, бык голову не успел повернуть. Зато на преследователей среагировать успел. В последнем рывке я нырнула за сараи, руками вперед ушла в крапиву. Мелкий Жук быка проскочил. Следом за ним еще кто-то. Остальные заголосили, застопорились. Я вжалась в землю, прислушалась. Парни как выбрались из воды, так и побежали, а потому были босыми и голоногими. А здесь крапива. Она останавливает не хуже быка. Но Жук был настырным. Недавнее утопление адреналином бушевало в его крови. Он пробежал по тропинке и чуть не наступил на меня.

– Держи!

Тропинка сворачивала к реке, а я помчалась вдоль сараев, топча крапиву. Это было невероятно больно. Перед глазами скакали искры. Все тело горело.

– В обход! Лови на углу!

Крики погони возобновились. Те, кого остановил бык, вылетели из двора и помчались дальше. А дальше – это два дома и развалившаяся заброшенность.

Сил бежать не было. Рук-ног я не чувствовала, как перелетела забор, не поняла. Здесь был сплошной шиповник. В нем я уже застряла окончательно, в кровь разодрала руки, порвала юбку и еле отцепила кофту.

У заброшенного дома было два входа. Один центральный – куда мы ходили с Вичкой. Это там был коридор, за ним комната с печкой и диванами. В дальней комнате трюмо. В комнате с трюмо крыша и обвалилась – рухнула центральная балка, снеся потолок. Второй вход тоже был с улицы. Закрытый. Попасть туда можно было через разбитое окно. Об этом знали все. Оставалось надеяться, что после обрушения в дом никто не сунется.

Я перемахнула через низкий подоконник и села на пол под окном. Будут заглядывать, увидят комнату, а вниз не посмотрят. Времени у них на это не будет.

Крики носились над улицей. Народ бегал, народ волновался, подбадривая себя обещаниями. По всему выходило, что меня держали за ведьму, из-за которой по ночам плачут младенцы, киснет прямо в вымени коровы молоко и убегает каша у хозяек. Ну и кошки именно из-за меня все черные.

Затрещали кусты. Самые сообразительные сунулись к развалинам. Оставшиеся обещали сообразительным новое падение крыши и обвал потолка. Но это не останавливало.

Послышалось тяжелое после бега дыхание.

Они еще ходили вокруг, заглядывали в окна, строили предположения, куда я могла деться. Они обложили всю улицу, и я, по их мнению, могла уйти обратно к реке. Или забраться сюда.

Я молилась, чтобы они пошли исследовать тропинки на склонах. Но мою молитву не услышали. Преследователи все смелее и смелее выдвигали предложения влезть в дом.

В окне зашуршало – в него заглядывали. Зажмурилась, зажала уши, перестала дышать. Ведь они могли, могли уйти. Что им стоило! Здесь нет ничего. А еще здесь очень и очень страшно. По ночам бродит призрак неуспокоившегося деда, пьет чай из чашек, заваривает в заварнике травяной настой, носит синие безразмерные штаны.

Юлечка еле заметно усмехнулась. Ее веселила моя фантазия. Здесь и правда жил дед. Но он умер. Потом пару раз приезжал сын, алкоголик. И все. Больше всего деду нравились его кусты шиповника. Когда-то они были шикарны. Делать из них букеты для своих девушек считалось шиком. Дед гонял разорителей палкой, иногда стрелял из дробовика. Дед умер, и мода на шиповник сразу сошла. Сейчас кусты заросли, цветы стали мельче.

Я смотрела на Юлечку, а она на меня не смотрела, ей было плевать, что я там придумываю. Смотрела в сторону, чуть дергала лицом, изображая недовольство. Что-то шло не так, как она хотела. А хотела она… Чего она хотела?

За окном шептали:

– Не лезь! Ну ее!

– Погоди!

– Надо хотя бы за одеждой сходить.

Ну почему мелкий Жук не слушается умных советов! Полез. Прям так и шуранул через подоконник. В плавках и босой. Он перелетел через меня, чуть пробежал вперед и, не оглядываясь, на цыпочках, юркнул в соседнюю комнату. Посмотрел направо, налево, ушел к двери.

Я очень тихо поползла по стенке от окна. Я вполне могла спрятаться за тумбочку. Мелкий боится. Он сейчас вернется и, больше не оглядываясь, сразу выберется наружу. Главное, не попасться ему на глаза при его возвращении. Когда он будет около окна, любой шорох заставит его драпануть так, что только пятки засверкают. Потом еще месяц в темноте дружкам станет рассказывать, как он встретил привидение и навалял ему так, что дух просил пощады.

Мне почти удалось добраться до убежища, когда за спиной что-то упало.

Юлечка. Стоит, протянув руку, чтобы уронить вторую табуретку.

Черт! Зачем ей это?

В дверном проеме тут же показался Мелкий.

– Вот она! – радостно заголосил он и подпрыгнул.

Даже Юлечка удивилась. Мне показалось, что я успела крикнуть. Выдвинулась из-за тумбочки. Это меня спасло.

Пол под Мелким, конечно же, обвалился. Следом еще что-то с грохотом прекратило свое существование. Меня обдало меловой пылью, на голову посыпалась труха.

Мелкий заорал от боли. Стоящие около окна с воплями кинулись прочь.

– Она его убила! Убила! – разносилось по округе.

Юлечки не было.

Глава 5

Буря мглою небо…

Вечерело. Теплый августовский день быстро сворачивал гостеприимную поляну с солнечными бликами и шершавым воздухом, ронял росу. Становилось холодно. От озноба стало чесаться все тело. Крапива, шиповник – они сделали свое злое дело. А еще меня колотило от голода. Давно не была такой голодной. Я успела только позавтракать. Молоко пила. Дальше все закрутилось.

Набежавшую слезу стерла. Подождите, я еще не сдалась.

Речку я переплывала в одежде. Потом брела вдоль берега прочь от деревни, вспоминая сумасшедшую охоту.

Не ожидала я, что наши люди такие азартные. На мои поиски поднялась вся малышня. Сначала они, конечно, испугались. И долго к окончательно развалившемуся дому никто не подходил. Мелкий плакал. Я раскидывала доски, но балка была слишком тяжелой, чтобы я могла ее поднять одна. Вытаскивали его уже без меня.

Спасенный Мелкий заходился в истеричных криках:

– Это она! Она во всем виновата! Это она заманила меня в дом. Она его обрушила. Посмотрела на потолок и обрушила.

Он икал и булькал. Выпитая вода выливалась у него из носа. Я быстренько смоталась, потому что объяснять разволновавшимся взрослым, кто и в чем виноват, бессмысленно. Вот успокоятся, тогда можно будет разбираться. Все-таки это они за мной охотились, а не я за ними.

После случившегося самое время было идти домой, пить молоко, успокаивать нервы. Но домой я не попала. У крыльца дежурили Ляшко с Веревкиным. А вдоль огородного забора рассекала на самокатах банда девчонок. Понадеявшись на женскую солидарность, я полезла через забор. Но девчонки подняли такой визг, что мне пришлось бежать, прячась за высокими кустами чертополоха.

– Где она? – тут же налетели на крик мальчишки.

У Веревкина к багажнику велосипеда было прикреплено ведро. В нем что-то дребезжало. Уж не камней ли они набрали? С этих сумасшедших станется.

Я сидела в кустах, и мне было чертовски обидно. Вон он, мой дом, совсем рядом, руку протянуть. Добежать бы до Шарика и спустить его с цепи. И пусть закидают камнями. Главное, я окажусь дома, за надежной дверью.

Как только я эту дверь представила, сразу поняла, что никакая она не надежная. Если захотят побить – побьют, и бабушка их не остановит. Еще чего плохое сделают – дверь сломают или окна расколошматят. Бабушка этого не переживет.

Поэтому я сбежала, перебралась через реку, сделала большой крюк по полю, прошла краем леса, чтобы никто не видел, как я иду. И вот теперь я сидела под ивами у затона, не зная, что делать. Одежда у меня высохла, но все равно было холодно. Голова пухла от разных мыслей, среди которых была главная – я не понимала, что происходит. Ну хорошо, сглупили мы с Вичкой, в шутку забрались в дом и вызвали Юлечку. В тот вечер ничего не произошло, и мы радостно разбежались по кроватям.

Предположим, что Юлечка все-таки появилась и я стала ее видеть. Даже не так – я ее представила, и она пришла. Дальше стали происходить странные вещи. Заболела баба Шура, на Вичку упала крыша, ревматизм схватил мою бабушку. И верхом всего стал сегодняшний день, когда Шульпяков вдруг полез целоваться. Понеслись слухи. Утопился велосипед. Погоня.

Больше всего меня смущало то, что Мелкому меня выдала Юлечка. Он вполне себе мог безобидно выбраться на улицу и побежать меня искать еще где-нибудь. Но она специально уронила табуретку. Поэтому он меня увидел, поэтому он, дурак, радостно прыгнул. А зовут его, оказывается, не Санек и не Серега, а Миша. Это уже его мать кричала в панике. Приехал на него смотреть все тот же фельдшер. Скоро он у нас пропишется.

Я запустила пальцы в волосы, растрепала их, надеясь, что к мозгам прильет кровь и они начнут работать.

Еще у меня были две надписи. «Привет» на гречке и «Не уезжай» на окне.

С приветом все понятно – контакт с инопланетными цивилизациями. Со вторым посланием вроде как тоже. Юлечка скучает в одиночестве, никто ее в компанию не берет, вот и хочет оставить меня. Тогда понятно, почему все вокруг болеют. Баба Шура – советовала, как от Юлечки избавиться. Моя бабушка – возила меня по церквям и знахаркам. Вичка… А ее почему потолок встретил? Она же не хотела, чтобы я уезжала. Шульпяков…

Странно, я думала, что на эту велосипедную троицу обрушится кара небесная за то, что они утопили камень. Что поспускает шины, что икота безудержная откроется, что начнут гореть пятки. Да все что угодно. А у них только один велосипед утонул. И то, наверное, уже достали, починили, опять Шульпяков на нем жару дает.

И совсем я не понимала, что произошло в доме днем. Зачем Юлечке понадобилось, чтобы Мелкий Миша меня находил? Я же сама чудом увернулась от рухнувших досок. И то потому, что рванула спасать Жука. А так бы красавец фельдшер еще и меня бы лечил. Я бы, может быть, в больницу к нему попала. Каждый день он заходил бы с обходом, улыбался бы мне. Так, глядишь, и август бы незаметно прошел.

В душе шевельнулась догадка. Она заставила меня встать и зашагать взад-вперед. Август, август, надо пережить август.

Мне уже хотелось уехать отсюда и забыть эту Юлечку как кошмарный сон.

Вот бы поскорее появилась мама, она умеет решать любые задачки.

Я еще немного побегала туда-сюда. Стало теплее. Тогда я начала вспоминать, что же такое слушала Юлечка. Виолончель… Что-то там еще было. Явно не русское. Хотя под какую-нибудь «Прыгай вниз» Флер в самый раз падать в омут. И музыка там должна быть… Как Doors, как Alis In Chains…

Подумала – и сама удивилась. Потому что эту самую песню я никогда не слышала. И название такое в первый раз…

Тревога торкнула под ребра, мурашки заскреблись под лопатками. Я бродила под знакомыми ивами затона. Где-то здесь должны были остаться камни…

Камней в сумерках я не нашла. Зато хорошо разглядела сидящую на земле темную фигуру. Подходить не стала. Села неподалеку, обхватила колени. Пальцы дрожали. Я с трудом влезла в карман. Достала крестик. За целый день про него не вспомнила. А теперь вот – в самый раз. Почти как у Тарантино: Юлечка на меня, а я ей крест в лоб. Хотя крест – это рано. Про деда она мне рассказала, теперь пускай рассказывает про себя. А если что… Я удобней намотала желтую тесемку на ладонь. Подышала на тонкий крестик. Желудок стрельнуло болью. Ничего, потом поедим. Как все выясним, так сразу и поедим.

Юлечка чуть качала головой – что-то неспешное слушала, судя по ритму. За капюшоном ее было не видно. Она медленно подняла руку, вынула один наушник, протянула в мою сторону. Жуком зажужжала еле слышная композиция. Я подошла. Протянула руку. Музыка стала слышнее.

Не виолончель. Рояль. Пронзительно так.

– Я почему-то так и подумал, что ты будешь здесь, – как всегда не вовремя появился Шульпяков.

Я чуть не подпрыгнула от испуга. Руку с крестом выставила вперед.

Шульпяков. С самокатом. Вещь! Велик свой, значит, утопил с концами.

– И чего? – Я сунула крест в карман. Против Шульпяка только дрын помогает. Или кочерга.

Я встала так, чтобы в случае чего убежать. Шульпяков с очередным драндулетом вряд ли меня догонит. Только если не начнет метать свою технику.

– Вот, пришел.

И руками развел. Я прыснула. Мы помолчали. Шульпяков вдруг уронил самокат и потянул что-то из-за пазухи. Я отступила. Все-таки пацаны непредсказуемы.

– Тут бутерброды. Может, поешь?

Спорить не стала. От вида пакета, от запаха меня еще больше затрясло.

– А молока нет?

Бутерброды были с ветчиной. Я чуть не подавилась от первого же большого куска – хотела, чтобы поскорее уже внутри оказался.

– Я сейчас!

Шульпяков подхватил самокат, но сам же и остановился. Я улыбнулась, не переставая жевать:

– Что там происходит?

– Тебя ищут.

– И как, нашли?

– Пока нет.

– Ну, раз пока не нашли… Может, позже повезет?

Бутерброды очень быстро кончились. Неожиданно. И сразу захотелось молока. Может, зря не пошел?

– Жуковы собираются всю ночь у твоего дома дежурить.

– А потом?

– Поймают, к себе потащат. Мишка ногу сломал и сотряс заработал. Его тошнит постоянно.

– Нечего было прыгать. Сам виноват.

Я отдала пакет. А то он пах очень сильно. Хотелось и его съесть.

– Они думают, что виновата ты. Мишка орал, что от одного твоего взгляда доски посыпались. Что на него падало, а на тебя нет.

Шульпяков неуверенно дернул плечом. Громыхнул железом самоката. Что на это ответить? Нечего. Трое нас там было. Но Юлечка промолчит, Мишка соврет, а мне никто не поверит.

– Чего делать будешь?

– Уеду. Чего тут делать-то теперь? Мать дождусь и… Раз никто не верит, что это не я, а дурацкая Юлечка.

Опять заскрипело – Шульпяков стал водить самокатом перед собой, засопел. Прямо Железный Дровосек, а не пацан. Все-таки он меня своим драндулетом прибьет.

– Я верю, – вдруг выдал он. – Не надо уезжать. Я как-то раньше… а теперь… Короче, я докажу всем, что ты ни при чем.

Самокат грохнул, вывернувшись из его рук.

– Мне надо домой, – сказала я.

– Там Жуки… – завел свою шарманку Шульпяков. – А на задах какие-то, с того края, у поля. Я их не знаю.

– Спусти Шарика. Он их разгонит.

– Он меня загрызет.

Я не ответила. Стащила с себя футболку. Сунула Шульпякову. Он повертел ее в руках.

Медленно соображает. Очень медленно. Скомкал, развернул и наконец ожил. Свою рубашку отдал мне, поднял самокат:

– Пошли.

Он топал впереди. Не оглядывался. Смотрел только под ноги.

Вместе мы перешли мост. На пригорке я взяла Шульпякова за руку. А он меня вдруг обнял. Я сначала хотела отстраниться, но потом поняла, что лучше нам идти вместе. Как будто один человек.

– Кто это? – крикнули из темноты.

– Я, – отозвался Шульпяков. – За рекой ее нет. А что у Жуков?

– Санек прибегал. Говорит, тихо.

– Проведаю их.

Только отойдя на несколько шагов, я заметила, что вишу на руке у Шульпякова. Ладонь у него была влажная. Сам он дышал тяжело. Самокат в руке погромыхивал.

Заброшенный дом заметно просел. Крыша съехала на бок, стены сложились. Я отступила к крапиве. Шульпяков тоже остановился. Пока мы шли, он мою футболку чуть ли не в узел завязал.

В деревне темнота была уже не такая кромешная. От крайних домов за углом начиналась асфальтовая дорога с фонарями, слабый отсвет долетал сюда. Я видела шульпяковское лицо. Глаза распахнуты. Кажется, они у него серые.

– Я сейчас, – произнес он. Тряхнул самокатом и отправился к моему дому.

Ему навстречу из-под забора вынырнула фигура. Жуки – их там три брата, друг за друга горой. Что-то Шульпяков им сказал. Негромкое. Отдал самокат и пошел дальше. Обогнул палисадник. От лавочки поднялся второй. Теперь они все трое стояли около нашей двери. Дом был темен. Ни одного окна не горело. Где же бабушка?

Вдруг крикнули:

– Стой!

Ответа не было. Грохнул самокат. Мне ничего не было видно. Лишний шаг мог меня обнаружить, поэтому я жалась к крапиве. Сегодня она меня уже спасла.

Заворчал Шарик. Бряцнул цепью. Я представила, как он рванул, увидев чужого, как когти царапают землю от нетерпения, как он встал на дыбы, как взмахивает передними лапами.

Лай тяжелый, хриплый.

– Шульпяк! – позвал один из Жуков. – Ну его!

Шарик подавился лаем, застонал, загремела цепь.

– Шульпяк! Ты чего?

Шарик заворчал, закряхтел. Двое рванули прочь. За ними огромными скачками мчался наш ризен. Крики потонули в темноте. Со всех сторон стали отзываться голоса. Я побежала к крыльцу. Успела заметить прислонившегося к стене Шульпякова. Он стоял, сжавшись, словно Шарик выгрыз ему внутренности. Пока я на него смотрела, успела наступить на что-то странно знакомое, что мягко подалось под ногой. Свистнул воздух. Я обнялась с черенком грабель и рухнула под лавочку.

Шульпяков тихо засмеялся. Топот накатил.

– Тут она!

Вдруг стало светло. Так светло, как будто я умерла и уже перенеслась в рай, где вечный день, цветут яблони и порхают птички.

Птица и правда пропела. Оглушительно, надрывно. Я сдвинулась, чтобы фары так не били в глаза, и разглядела нашу машину. Сигналил клаксон. Как птичка.

Мама приехала.

– Маша! Ты ужасно выглядишь, – было первое, что сказала моя мама. – Мальчики, что вы здесь забыли? – спросила она подбежавших.

И все с криками бросились прочь. А я снова обняла грабли и заплакала. Лоб жутко заболел.

Сквозь крики прорвался собачий лай.

– Шамшут, – тихо произнесла мама. – Ко мне.

Взвизгнув, Шарик бросился к маме. Но тут же отпрянул и для порядка гавкнул на Шульпякова.

– Ко мне, – повторила мама.

Шульпяков выпрямился. Все-таки зверюга успела его исцарапать. Кровь текла по руке, на голом плече виднелись царапины.

– Шульпяк! – ахнули в темноте.

– Что происходит?

Мама с удивлением смотрела на меня. Я сейчас тоже была не красавица. Руки страшенные, про лицо молчу. Я попыталась плотнее запахнуться, под рукой почувствовала незнакомую ткань.

А потом прилетел камень, ударил о лавочку. Ком грязи впечатался в капот машины.

– У вас что, война?

Поднялся крик и вой. Шарик вырвался из маминых рук и нырнул во тьму. Оттуда завопили, поплыл девчачий визг. Шульпяков исчез. Фары выключились. И я наконец-то поднялась по ступенькам.

– Зина! Закрой дверь, – раздался голос бабушки.

Она сидела на террасе, на лавке. В темноте. Я не стала тянуться к выключателю. И так все было понятно.

Взрослые сразу ушли в комнату, а я осталась в кухне. Болели руки, болело лицо, но внутри было странно пусто и легко. Словно я уже умерла и могу свободно летать.

Шарика не стали сажать на цепь. Оставили около крыльца, и теперь он никого не подпускал к террасе. Камни стучали о забор – перебросить их через палисадник ни у кого не получалось. Иногда орала сигнализация. Тогда исчезали другие звуки. И это было хорошо.

Заплакал Шарик, ему, бедному, досталось.

Я вытащила из кармана крестик и повесила на шею. Пускай будет. Пользы никакой, но и вреда тоже.

Руки дрожали. Все хотелось их чем-нибудь занять. Выпила чашку молока. Мало. Пока наливала из банки, пролила. Белая лужица растеклась по клеенке, прикрыла бок гигантской клубничины. Секунду лужица оставалась в состоянии покоя, а потом вдруг из нее выросло щупальце. Оно повело вверх белесую линию. Стали вырисовываться печатные буквы.

«Н»… «Е»…

Не..

«Б», «О»…

Я опрокинула чашку, замазывая слово. В последний момент там появилась буква «Й».

Ах ты Юлечка, Юлечка! Советуешь не бояться. А чего мне тут бояться? Тебя, что ли, мертвую? Мне живых бояться надо.

– Собирайся!

Мама ворвалась на кухню. За ее спиной как два крыла взлетели занавески.

– Отец приедет завтра утром, разберется, что здесь и почему. Что ты застыла? Вставай!

Голову словно обдало ледяной водой. Я все поняла. Вот уже несколько дней Юлечка пытается меня оставить в деревне. Прошлой ночью должно было завалить меня, а не Вичку. Но я успела увернуться. Если бы не успела, то несколько дней в постели мне было бы обеспечено. Если бы меня поймали Жуки и побили, я бы тоже оказалась в постели. Если бы на меня днем упал дом, то ни на какие Соловки я бы не поехала. Любовь – она тоже держит. Поэтому несчастный Шульпяков полез целоваться. Поэтому согласился спустить Шарика.

– Она нас не выпустит, – прошептала я, кладя пятерню в молочную лужу. – Нам нельзя ехать.

В молоке ранки на руке перестали пульсировать. Я зачерпнула из лужицы и провела мокрой ладонью по лицу. Как же хорошо.

– Прекрати истерить!

Мама не орет. Она говорит тихо. Голос звенит напряжением.

– Пойдем!

– Нет! – отстранилась я. Хотелось быть убедительной, сильной. Но я устала. – Она убьет тебя! Проколет колесо у машины, устроит аварию! Я не знаю, что еще. Она уже пыталась убить Вичку, она заболела бабу Шуру. У нашей бабушки тоже из-за нее радикулит.

Я пыталась объяснить, но слова выходили все не те. Я видела по маме. Она испугалась. За меня, что ли?

– Мамочка, дорогая! – схватила я маму за руки. – Я тебя очень люблю! Только не надо никуда ехать! Надо остаться! Надо здесь от нее избавиться. Она нам не даст уехать! Она что-нибудь сотворит!

Мама перехватила мою руку и потащила меня на выход.

– Вещи отец заберет! – крикнула мама.

Я поняла, что сейчас случится страшное. Что мама запихнет меня в машину и поедет. И что сумасшедшая Юлечка ее убьет. Убьет из-за меня.

– Нет! – завопила я, падая на пол. – Нельзя! Мамочка! Нельзя! Мы не поедем! Она не выпустит! Она убьет! Нет!

Я орала и билась. На террасе я освободилась и прыгнула к чулану. Дверь, хилый замок. От одного удара он потерял все гвозди.

– Не поеду! Нет!

Я пыталась залезть под кровать. Меня вытащили. Сотни рук держали меня. Они обхватывали меня за плечи, за голову, за лодыжки, за талию.

– Нельзя! Нет! Мамочка! Неееет!

– Святую воду! Святую воду! – причитала бабушка. – И на Соловки ее отвези.

– Отвезу, отвезу, – шептала мама.

На меня постоянно что-то лили. Я отфыркивалась и пыталась объяснить. Не получалось. Лицо мамы было сосредоточенным.

А потом силы закончились. Мне стало все равно.

Мама вела меня к машине. И я решила, что если с мамой что-то случится, то я тоже умру. Здесь же и умру. Утоплюсь в речке, спрыгну с крыши. Полезу в заброшенный дом. В голове тут же зазвучала музыка. Протяжная музыка длинного беспросветного вечера.

А еще мне показалось, что рядом со мной шагает Юлечка. Капюшон надвинула на лицо, руки безвольно болтаются вдоль тела.

Мама хлопнула дверью машины. Пока мы разворачивались, в свете фар мелькали лица, лица. Их было несчетное количество. Словно вся деревня поднялась.

– Ненормальные, – шептала мама. – Средневековье. Одичали тут на природе.

Затрезвонил телефон.

– Да, отвезу, отвезу, – крикнула в трубку мама. – Ты, главное, не волнуйся. И на Соловки, и к лешему. Я же сказала!

Мама во все это не верит, но не хочет расстраивать бабушку. Ради нее она меня хоть на Северный Полюс отвезет.

– Ты что, правда, все это видишь? – спросила мама уже меня.

– Вижу.

– Дурдом!

Я отвернулась и стала смотреть на резиновый коврик.

Завыл Шарик. Вообще его зовут Джамаль, за черноту. Но Шарик мне больше нравится. Как вариант – Шамшут. Эхом по краю сознания прошла мысль, что неплохо бы зайти к Шульпякову. Как он там? Я все еще в его рубашке.

От нашего проулка машина свернула налево, к Троицкому, а оттуда на большую дорогу. На фоне темного неба была уже видна подсвеченная Троицкая церковь, когда нам навстречу пронеслась «Скорая».

К Шульпякову красавец фельдшер. Все-таки ему стоит у нас поселиться.

Глава 6

Беломорканал, шлюз № 18 и другие достопримечательности

Мама взяла билеты до Беломорска. Мне казалось, что баба Шура говорила про Кемь. Но мы вышли из поезда на час раньше.

Здание вокзала было серым с неожиданными голубыми дверями. Голубой низкий заборчик огораживал справа и слева дохлый палисадник. Голубые деревянные лавки. И конечно, почтовый ящик. Тоже голубой. Два навеса над входом. Над ними полукруглые окна, как глазки. Грустные глазки. Белая табличка названия. На русском и почему-то еще латинскими буквами. Словно этот город собираются захватывать шведы, и, чтобы им удобней было сверяться с картой – вот, пожалуйста, и такой вариант.

Я со своим бирюзовым чемоданчиком чувствовала себя неуютно. Мрачный был город. И он нам был совершенно не рад.

Мама разговаривала по телефону, а я смотрела вслед ушедшему поезду. Он отправился в Кемь, в Лоухи, в Кандалакшу и дальше до Мурманска.

Половину пути я провела около расписания остановок. Каждое слово в нем меня удивляло. Тверь, Бологое, Санкт-Петербург – это понятно. Дальше шли мистические названия – Лодейное Поле, Свирь, Кондопога, Медвежья Гора. На этом словосочетании меня стопорило. Если Юлечка и должна была появиться, то здесь. В этом непонятном месте, где медведей столько, что в их честь называют гору.

Проехали мы город утром. У него оказался на удивление веселенький вокзал. Одноэтажный, деревянный, покрашенный в забавный зеленый цвет. Был он крыт красной железной крышей. Окна обрамлены яркими белыми наличниками. Смотровая башенка с красным шпилем. Асфальт, аккуратные кустики. И плакат «Добро пожаловать».

Интернет мне рассказал, что в Медвежьегорске был гулаговский лагерь, плещутся здесь Онежское, Китайское, Мыльные озера, три речки – Кумса, Вичка (О! Вичке бы понравилось), в устье которых и стоит город, а еще Лумбушанка. Около города снимали фильм «Любовь и голуби». Не смотрела.

Юлечка не появилась. Она исчезла. Посадила меня в машину в деревне и больше не давала о себе знать. Мама гнала как сумасшедшая, не сбавляя скорости перед камерами наблюдения. Дома она меня напоила валерьянкой, и я вырубилась, с трудом разлепив глаза перед выходом на поезд. Здесь мне пришлось немного проснуться, потому что я еще никогда не собиралась за полчаса. Мы помчались на вокзал, и вот уже я стою около расписания в коридоре вагона.

Сигежа, Надворицы, Идель. А если смотреть за Кемь, то Энгозеро, Лоухи, Чупа, Кола. От этих слов становится зябко. Дует из окна. За Питером словно выключили мировой обогреватель и погасили солнце. Было постоянно пасмурно и жутко холодно. С трудом представлялось, как где-то там, в далекой деревне, Вичка ходит в сарафане, а Шульпяков выбирает между бермудами и шортами. Здесь хотелось натянуть кофточку, потом еще кофточку, сверху курточку.

Мама все звонила и звонила, а я смотрела на пути. Поезд ушел. Теперь мы должны были сесть на корабль и через четыре часа прийти на Соловки. Я проверяла погоду – там плюс пять. Душевно так. Может, Юлечка в своей кофточке замерзла и дальше Питера не стала за нами бежать?

Я спрашивала маму, почему мы оказались в Беломорске, когда от Кеми до Соловков два часа, а отсюда плюхать четыре, если не пять.

– Черт дернул, вот и купила такой билет, – буркнула мама, и я перестала задавать вопросы. – С вами тут вообще с ума сойдешь. Лучше бы я тебя на море повезла…

Беломорск. Беломоро-Балтийский канал. Заключенные. Братские могилы. Что-то здесь должно произойти.

Про Юлечку я с мамой не говорила. Все, что нужно, ей сказала бабушка. Моя информация была бы лишняя. Мама для себя все решила, поэтому молчит. Она сейчас сделает как хочет бабушка, а потом сделает как надо.

А я жду. Что мне остается? Юлечка не из тех, кто отступает. Мне так кажется.

Мама перестала вещать в телефон и раздраженно сунула трубку в карман.

Ну вот, началось.

– Шторм. Навигации нет. Мы идем в гостиницу. Поедем завтра.

Шторм? Я полезла за своим телефоном. Что-то я не помню в нашем расписании шторма. Вроде как погоду обещали хорошую.

– Гостиницу на Соловках я продлю, – сама с собой рассуждала мама. – Билеты на «Сапфир» перенесем. Пока шторм, катер не ходит. А здесь гостиница за углом.

С незатейливым названием «Беломорская». И правда, через дорогу. В старой пятиэтажке, в одном из подъездов. Удобства на этаже.

– Мы на одну ночь, – заявила мама, проходя по узкому коридору. Как будто переживала, что, увидев всю эту красоту, я сбегу. Куда тут бежать? Беломоро-Балтийский канал. Полярный круг в двух шагах. И эти… северные олени бродят.

Консьержка – или как еще ее тут называть? – равнодушно крикнула:

– Говорят, непогода на неделю.

Мама не ответила. Она не любила, когда с ней спорят. Для нее непогода только на сегодняшний вечер.

– Здесь еще есть гостиница «Гандвик», – попыталась я примирить маму с действительностью.

Интернет не позволял скучать. Выдавал самый радужный прогноз погоды. Жара, загорать можно. Море все-таки, хоть и Белое. Онежская губа. На лед выходят моржи и нерпы. Вчера было плюс двадцать, сегодня почему-то плюс восемь и дождь. Хочу вчерашний прогноз!

– Мы завтра едем на Соловки, – припечатала мама.

Ну да, там нас ждет гостиница «Приют». Ждет… не дождется…

Комната у нас была такая же узкая, как и коридор. Две кровати, деревянные спинки. После нашей реки мне не хватало простора. И не в конкретной комнате, а вообще. Горизонта, чтобы можно было идти и идти, остановиться, когда устал, а не потому, что дорога кончилась. Или плыть. Или рыбу ловить. Или на камне сидеть.

Мы какое-то время повалялись на кроватях. На часах – четыре. Обедать поздно, ужинать рано. И не хочется. В голове еще стучат колеса поезда.

Сидеть без дела – это для моей активной мамы подвиг.

– Ну что? – сломалась она. – Будем обживаться. Для начала с дороги надо сходить в душ, узнать, где здесь магазин. Я закачала несколько фильмов. Вечер переживем!

Мама потянула к себе сумку – это я с чемоданом, потому что собиралась в спешке и бросала все, что под руку попадется, а мама всегда налегке, с одной переменой белья, – и ручка у этой сумки с характерным хряканьем оторвалась.

– Надо же! – удивилась мама.

Я улыбнулась. Надоело ждать, уже хочется, чтобы посыпалось.

Оборванная ручка маму не заинтересовала. Она извлекла дорожный несессер, подхватила полотенце и отправилась в открытый космос. Я подошла к сумке. С ручкой могло случиться все что угодно. Я бы не удивилась, если бы нитки подрезали или саму ткань надкусили злобные клопы. Но здесь все было чисто – перетерлись. От частого использования.

Ладно, ждем дальше.

Я распахнула дверь и прислушалась. Принимавшая нас женщина гремела чашками, бормотал телевизор, светленький коридорчик был озарен ярким светом. Шумела вода. Было слышно, как журчит бачок в туалете. Скучно ему, бедному, вот он и говорит сам с собой.

Юлечке, наверное, тоже скучно. Дух ее не успокоился, она бродит «тучей в тьму», ищет компанию. А тут я, вся такая, с фантазиями. Или она меня специально выбрала? Не первая же я, кто камень этот нашел. Наверняка мальчишки его излазили весь, машины мимо постоянно ездят, кто-нибудь да остановится. А ведь бабушка знает, кто такая Юлечка, поэтому и отправила меня из деревни. И баба Шура знает. Она Вичке рассказала. И мама теперь знает.

Коридор. Лампочки располагаются так, что тени не получается, только свет.

Пиу! – погасла лампочка у меня над головой. Я коснулась крестика на груди. Я его теперь постоянно трогаю, веревочка забохромилась. Тоже скоро порвется.

– Здрасте, – пробормотала я, прислушиваясь.

– Ай! – взвизгнули в душе. Что-то там ударилось, покатилось, вода стала шуметь по-другому. А потом и вовсе смолкла.

Почему-то мне представилось, что на маму вдруг вылили ведро серной кислоты. Жуть какая!

Дверь щелкнула, в проеме показалась мокрая мамина голова.

– Эй! – крикнула она по коридору. – Что с водой? Рика! – заметила она меня. – Сходи спроси, почему горячая вода кончилась.

Я бы могла сказать, что ходить бессмысленно, что еще хорошо, что горячая. А ну как холодную вырубили бы? Кипятком мыться? А так – прохлада, бодрит. Но я честно потопала в сторону бормочущего телевизора. Пока шла, представила, что в кресле сидит, развалясь, Юлечка, перед ней на столе кружка дымящегося кофе, а по телику что-нибудь забойное. «Восставшие из ада», «Ворон» или на худой конец «Шестое чувство».

Очень я все это ярко вообразила, поэтому удивилась, увидев все ту же печальную женщину.

– У вас там вода горячая не работает.

– Это что! – воскликнула хозяйка, показывая в телевизор. – Вон на Соловках авария, вообще никакой воды нет. На всем острове. Чего-то там размыло. Из-за шторма ремонтники не могут до них добраться. Два корабля отправили. Один только до Кузовов дошел. Второй до Заяцкого, но в саму бухту войти не могут.

И она уставилась в телевизор. Я огляделась. В такой белоснежности стен Юлечке было не место. Ее бы на кладбище, среди гробов. Но она была где-то здесь.

– Еще лампочка перегорела.

– Это уже завтра, – отмахнулась женщина. – Я мужа пришлю.

В телерепортаже бушевали волны. Высокие такие. Хотя по экрану и не разберешь. Может, не очень. А завтра на Соловках все будет хорошо.

Я сообщила маме, что помывка на сегодня закончилась, и отправилась в номер. В нем было холодно, словно сюда внесли маленький айсберг. Больше ничего не изменилось.

Мама ворвалась в комнату, разбрызгивая с волос ледяную воду.

– Надо же, – бормотала она, натягивая свитер. – Надо же!

Под мышкой на свитере была хорошая дыра. Мама сунула в нее руку, потом поправилась и, уже одевшись, сообразила, что что-то не так.

– Это Юлечка, – произнесла я, пока мама изучала прореху.

– Ты думаешь, моли стали имена давать? Можем запутаться – они все на одно лицо.

– Это будет одна такая, откормленная, мордатая, – пыталась шутить я. Неубедительно у меня получалось. – И какашки у нее будут как твой свитер – зеленые. А еще на Соловках авария, там вообще воды нет.

– А озера? – Мама очень живописно стояла как раз перед картой Соловецкого архипелага, большой остров был весь испещрен озерами. – Тоже Юлечка выпила? Так, давай-ка уже выкинем все это из головы и будем отдыхать. Священник – бог с ним, найдем, значит, найдем. Но в первую очередь мы приехали развеяться. Поэтому хватит глупостей.

– Почему она умерла? – спросила я.

– А я откуда знаю! Головой об столб ударилась. Ты поезди по нашим дорогам – сплошные кресты с цветами. Порой думаешь – какой черт вынес тебя на эту трассу? Бык твою Юлечку забодал!

– А как же бабушка? Они ведь знали друг друга!

Мать зависла. Полотенце сползло с головы.

– Это что за фантазии?

– Вичка сказала, что это семейное проклятье! Расскажи мне, мы тогда сможем что-то сделать!

– Какое проклятье?

– Из-за любви, конечно! Юлечка с бабушкой любили одного парня, а он выбрал бабушку. Юлечка утопилась, пообещав отомстить внукам. И вот теперь мстит. А парень тот, – меня вдруг посетило озарение, – тот дед, что жил в разрушенном доме! Правильно, да?

– Мстит, это точно. Мне мстит, что у меня дочь такая. – Мать с тревогой смотрела на мой лоб. – У тебя голова не болит? Этому памятнику лет десять. Какая любовь у бабушки?

– Вот такая любовь, – растерялась я.

Семьдесят минус десять – шестьдесят. Это, значит, бабушке было шестьдесят, когда она влюбилась и увела у молодой Юлечки старого любовника. Как будто в шестьдесят любить нельзя, у двадцатилетней парня перебить… М‑да… Не слепилось.

– А что ты хочешь сказать? – еще немного повозмущалась я. – Что это с тобой случилось, а не с бабушкой?

Свет погас. Сквозь неплотные оранжевые шторы просочился вялый дневной свет.

Все мне Вичка наврала. И Юлечка наврала. Нет никакого деда в развалюхе, нет никакого любовного предания. Все чушь и фантазии. А ведь деревенские вполне могли меня сжечь. Как ведьму. Ничего себе жизнь пошла! Интересно, что же есть на самом деле?

– Пойдем куда-нибудь сходим. – Мама встала. – Может, здесь музей какой есть. Когда еще в Беломорск выберемся.

Я не стала трогать свой чемодан: оторванная ручка – еще жить можно, а вот отвалившееся колесико или поломанный механизм – это уже труба. Надела куртку, натянула шапку и бодро потопала на улицу. Телевизор у консьержки не работал. И самой ее не было.

Из достопримечательностей здесь оказался шлюз № 18 Беломорканала, коллекция «Поморская изба» в детском саду (по причине лета и вечера не работает) и краеведческий музей «Беломорские петроглифы». Туда мы и пошли.

Я с опаской подходила к белому зданию. На синей табличке красными буквами было написано, что это музей, что нам сюда. Табличка падать нам на голову не стала. Стекла из широких окон второго этажа тоже не посыпались. В музее пахло пылью, холодным камнем и чем-то резко-неприятным – вещество, которым обрабатывают дерево, чтобы оно не развалилось от старости. Чудно. Мне от порога уже хотелось отсюда убежать. Но мама настойчиво шла по залам, восхищаясь то полусгнившей лодкой, лежащей на боку, то огромным ржавым крестом, то фотографией – кучки перепуганных мужиков и баб. Ее радовали поморы, соловецкие монахи и местные заключенные.

Я осталась в зале с петроглифами. Никогда их не видела прежде. Древние люди – на табличке написано «неолит» – выдалбливали картинки на огромных валунах у рек и озер. Были они на Онежском озере, были и здесь, на Белом море. Олени, лодки с гребцами, человечки. То, что это мужчина, – сразу понятно. Даже лыжники хвастались своим достоинством. Вроде как художнику не важно было, что зима и холодно, главное – показать, что перед нами настоящий мужик.

Вот бредет вереница оленей. Вот человечек в лодке бросил гарпун, тянется длинная веревка, идет ко дну кит. Или не кит? Кто-то крупный. Вот несколько человечков, понятно, что мужчин, топают на охоту с луками в руках. А вот мишка, и его с трех сторон окружили охотники. Прошел лыжник, оставил за собой длинный след. Странный трехпалый отпечаток, демон, наверное. Были здесь только фотографии, но и их хватило. Один бес чего стоил – горбатый мужик в профиль, руку с растопыренными пальцами приподнял, стоит на одной ноге, а ступня огромная. Место называется «Бесовы следки».

Я смотрела на фотографию и понимала, что очень хочу туда попасть. Смотрела и чувствовала музыку. Протяжная, она выматывала душу и вынимала мозги.

Юлечка стояла рядом, вертела один наушник – дарила музыку миру. Взгляд у нее был какой-то… нехороший.

Я приморозилась к ней глазами. До сих пор не могу понять, чего она хочет. Мечтает оставить нас в Беломорске, бывшем селе Сорока?

Юлечка прошла вдоль фотографий, погладила изображение оленя. И вдруг стремительно двинула на меня. Я успела попятиться, налетела на какой-то экспонат. Что-то зазвенело, что-то покатилось. Юлечка метнулась в сторону. Сквозь нее пробежала мама. И потом уже заорала сигнализация.

Я ухитрилась уронить древний молоток, по полу рассыпались наконечники и кремниевые орудия труда. Об этом мне радостно сообщили сотрудницы музея, перечисляя нанесенный мной урон. Они мечтали вызвать полицию, чтобы меня забрали и проверили карманы. Скучно им на работе, а тут такое развлечение – человек хочет обняться с могучей историей их сурового края.

Мама всплескивала руками, поправляла порушенный стеллаж. В воздухе носилось нехорошее слово «припадок». Этим мама объясняла наше горячее желание попасть на Соловки. Мои исцарапанные руки были живописным доказательством сказанного – рвала шиповник, не чувствуя боли.

В глазах музейных работниц появилось сочувствие. Маме посоветовали заваривать мне травки и обкладывать листом лопуха. Выводили меня всем музеем, следили, чтобы я еще на что не упала.

Мама недолго изображала заботу и внимание. Стоило нам завернуть за угол, как ее нежные объятия превратились в железные тиски.

– Что, опять Юлечка? – прошипела она.

Я кивнула. Мама покачала головой. Но пока проявляла невероятное терпение.

– Может, тебя, правда, лопухом обложить? – грустно спросила она.

Я пожала плечами. На скучных улицах Беломорска лопухов не было.

– Лучше расскажите правду про Юлечку, – сказала я. – Почему вы мне ничего не говорите?

Мама закатила глаза. Мы с ней на пару сейчас изображали яркий театр мимики и жестов. Меня это разозлило. Неужели так трудно сказать, что мама в детстве по глупости раскопала с приятелями могилу неизвестной Юлечки, достала оттуда браслеты и кольца, а потом обменяла их на семечки на рынке. Что потом она плохо спала, ей снились кошмары, в центре которых была Юлечка, требовавшая, чтобы ей вернули украденное. Что через месяц умерла мамина лучшая подруга, та самая, что оставила себе одно колечко. Что прошло какое-то время, и Юлечка снова появилась. Что маме всего-навсего нужно найти и вернуть старинное кольцо. Может, оно спрятано в разрушенном доме, поэтому там постоянно что-то происходит? Надо позвонить Вичке или Шульпякову, пускай покопаются в доме и найдут.

Я потянула телефон из кармана, но тут же представила лицо Вички, покусанного Шульпякова, и спрятала его обратно. Шульпяков, конечно, помчится искать кольцо, там-то его и найдет последняя удержавшаяся доска и припечатает по затылку.

Или вот другая версия. Когда моя мама выходила замуж за моего отца, то купила себе свадебное платье на рынке. Когда-то это платье принадлежало Юлечке. Она в нем венчалась, но парень от нее сбежал, поэтому платье она продала и утопилась в реке. И теперь ее дух не может успокоиться – хочет, чтобы все другие жили так же несчастливо, как она.

Я вспомнила Юлечку. Нет, не проходит. Для своих пятнадцати лет она не могла так много натворить.

Мама молча выслушала все мои версии и отодвинула от меня чашку с кофе. «Речное» – так незатейливо называлось первое же кафе, куда мы забрели после музея. Первое и единственное, как я поняла по наплыву посетителей. Кормили так себе, а вот пирожки и булки были вкусные. Под кофе шли хорошо. Но насладиться кофе мне не дали.

– Перед сном бодрящие напитки пить вредно, – припечатала мама. – У тебя и так фантазия шалит.

– Это семейная тайна? – твердила я. – Страшный секрет? Я сейчас папе позвоню!

Мама перехватила у меня телефон.

– Отца сюда не впутывай, – прошептала она, и я поняла, что близка к истине. Здесь замешана роковая любовь.

– Но ведь бабушка рассказывала, что у ее матери мужа ведьма увела. Она из-за этого с ума сошла.

– Это ты сейчас с ума сходишь! – отрезала мама.

Рядом с нами сидела шумная компания. И я уставилась на этих веселых, ничем не обремененных людей. Стол у них был заставлен тарелками. Люди ели, громко говорили. Вокруг стола носились двое мальчишек лет по десять. Один другого пытался поймать. Иногда ему это удавалось, тогда пойманный начинал орать, падал на пол, стучал пятками и локтями. Парней разнимали, и они снова принимались нарезать круги по кафе. Среди взрослых я заметила мужчину в смешной вязаной полосатой панамке. Он громче всех смеялся, активно жестикулировал и странно двигал лицом. Словно кому-то невидимому постоянно рожи корчил. Напротив него сидела женщина с несерьезными хвостиками. Смеясь, она запрокидывала голову.

Им было весело, а вот мне – нет.

Если бы только знать, чего от меня хочет эта Юлечка! Сначала казалось, что ей что-то надо в деревне. Клад найти, бросить в реку какой-то камешек. Поэтому она и хотела оставить меня у затона. А теперь? Может, она развлекается? Может, ей просто нечего делать? Тогда непонятно: почему я? Почему не Вичка? Она вот в деревне осталась – развлекайся, сколько хочешь. Но Юлечка постоянно рядом. Значит, тайна есть. И связана она с нашей семьей.

– Нет никакой тайны! – Мама хваталась за голову. – Есть только непонятный шторм, которого быть не должно!

Я смотрела на маму. Пристально. Тайна была. И пока мама сама не увидит Юлечку, она ничего мне не расскажет. Может, их свести? Но они уже столько раз были рядом, и мама никого не видела. Что-то должно произойти, чтобы она ее увидела.

Спать было невероятно холодно. Тусклая ночь не давала абсолютной темноты. Словно солнце выключили, но его отсвет еще гулял по небосводу. Я ждала Юлечку. Она не приходила. Не было шлепающих шагов, назойливого капания, шорохов и вздохов. Наверное, ее устраивало, что мы пока здесь, на безопасном расстоянии от Соловков. Свет в гостинице горел, вода горячая текла.

Что же с этой Юлечкой случилось? Неудачная любовь? Плохие оценки? Мать не давала играть на планшете? Одиночество? И все это надо было как-то связать с нашей семьей. Может, бабушка была ее учительницей? Хотя бабушка никогда не была учительницей, инженером она была. Моя мама дружила с ее мамой?

Я вспомнила петроглифы. Может, Юлечка любила рисовать? Вон как она погладила оленя.

А вдруг как-то в детстве мама в деревне села на лошадь да и задавила Юлечку? И вот теперь Юлечка, стукнутая любовью к животным, хочет, чтобы…

Мне не спалось. Я вертелась на узкой кровати, слушала тишину.

Поселиться здесь, что ли? Поставлю условие – пока все не расскажете, не уеду. Прикую себя к кровати. А лучше – залезу под кровать. И буду там жить. Вместе с пауками.

Глава 7

Организованной толпой олени шли на водопой

Круто! Юлечка точно читает мои мысли. Жить с мамой мы остаемся здесь. В городе Беломорске, который раньше был каким-то там поселком… Не помню каким! Да гори он синим пламенем!

В порт мы приехали к десяти часам – все как написано в билете (по телефону маме сказали, что билет действителен, пока мы не уедем). Никакого катера «Сапфир» не было. Был шторм. Хорошие такие волны. Они били о причал, взлетали вверх холодными серыми брызгами. Ветер доносил их до нас. Мы стояли, не уходили. На маму я старалась не смотреть. Смотрела на море. Было оно здесь узкое, изрезанное нескончаемым берегом. Тонкие мысы шли друг за другом, приближая горизонт. Сам горизонт был хмур и недобр.

Спокойно! Дышим глубже, умываемся холодной водой. Читала в правильной книжке, что это полезно. Полезно, что в рот полезло… Черт!

Не стоялось. Я пробежала туда-сюда. Еще и дождик стал накрапывать.

Юлечка, Юлечка… Твоя работа? На Соловки не пускаешь? Там от тебя спасение?

– Ну как же так – не ходит? – сокрушалась мама. – У нас билеты! А если людям надо срочно?

Сторож был в брезентовой куртке, капюшон натянут на лоб. Брезентовые штаны и сапоги. Ему было скучно, и он готов был слушать мою маму хоть весь день.

– Море – оно такое… – философски тянул он. – Кто ж эту погоду угадает.

– Но ведь прогноз был хороший! – неутомимо возмущалась мама.

Ей хотелось кого-нибудь обвинить в наших неудачах.

Сторож на эту роль не тянул. Ему было все равно.

– Они могут вообще навигацию закрыть.

– Как же тогда людям добираться?

– Аэродром есть. Из Архангельска самолет летает.

– Из Архангельска? – оживилась мама. – А как туда доехать?

– На поезде, – неспешно вещал сторож. – Только вы опоздали. Он по утрам у нас проходит. Завтра уже. Или на «Сапфире». Если шторм прекратится.

Мама обреченно всплеснула руками:

– Ну как же так!

Она прошла по пирсу. На железном столбике покачивался от ветра и волн оранжевый спасательный круг с надписью «САПФИР». Где-то здесь этот катер стоит, когда стоит. А сейчас не стоит.

– А еще, говорят, тысяч за пятьдесят можно самолет заказать из Питера. Он в любую погоду полетит.

Сторож шел за мамой. Ему хотелось поговорить.

Значит, нам очень-очень нужно попасть на Соловки. Значит, завтра мы поедем в Архангельск, а оттуда на самолет. Мою маму ничего не может остановить. Видимо, происходящее ее убедило, что надо спешить.

Волны вбуравились в причал, окатывали водой спасательный круг «Сапфира». Шум ветра скрадывал звуки, но что-то можно было расслышать. Песня дождя и тоски.

Наверное, Юлечке не хочется, чтобы от нее избавлялись. Сидела она там себе одна, грызла ядовитые грибы от злости, а потом услышала зов. Она пришла, толком обрадоваться не успела, как от нее стали избавляться. Бедная. Стоит, вон, от ветра ее качает.

Мне подумалось, что Юлечка сейчас будет плакать. Бухнется на мокрый бетон и заревет. Но она не стала это делать, а пошла. Медленно-медленно. Еле переставляя ноги. Вот-вот споткнется и рухнет.

Не падала. Шла. Волны, ветер – все мимо.

– Мама! – позвала я.

Мама стояла у края причала. Обхватила себя руками. Смотрела вдаль. Где-то там были Соловки. А сзади к ней подходила Юлечка.

– Мама!

Сейчас она повернется и увидит. Узнает. Это будет понятно по лицу. Они встречались. Мама знает, почему Юлечка умерла. Конечно, не она сама ее убила. Но она до сих пор хранит тайну. И передаст мне ее перед смертью, чтобы это осталось в нашей семье. Страшная черная тайна.

– Мама!

Юлечка совсем не торопилась, шла так, нога за ногу.

Мама повернулась. Хмуро посмотрела на меня.

Юлечка приближалась.

Мама ее не видела.

Вспомнилось, как я орала, когда меня везли из деревни. Весь тот страх разом толкнулся в горло, так что стало нечем дышать.

– Мама! – прохрипела я, сгибаясь пополам.

Юлечка была рядом. Она подняла руку.

– Стой!

Жуть холодом окатила руки и ноги. Я бежала, но не чувствовала тела. Ничего не было. Только тишина. И тонкая струна звенела, звенела, готовая лопнуть.

Я успела. Руками вперед налетела на Юлечку, готовая разорвать, исцарапать, столкнуть с причала, только бы она не коснулась мамы.

Еще я успела удивиться. Юлечка слушала что-то такое веселенькое, со звонкой скрипкой.

Больше ничего у меня не получилось. Не встретив препятствия и не затормозив, я сверзилась с пирса навстречу волне. В распахнутый рот попала вода. Я неудачно вдохнула и начала тонуть.

– Рика!

– Едрит твою губернию!

Пирс заканчивался небольшой приступочкой, на которой я и пыталась удержаться. Сверху прилетел спасательный круг «Сапфира», и я чуть не упала вместе с ним в море. Он заехал по голове и покатился дальше. В волны. Эти же волны мне круг и вернули. Я неловко держала его за шнур, боясь упустить. Утонет ведь, дурак.

Болели колени, болели ладони, болело плечо – им я особенно приложилась. Голове, встретившейся с кругом, было уже все равно.

– Ну что ты, солнышко, – плакала мама. – Мы обязательно доедем до Соловков. Не расстраивайся. – И тянула ко мне руки.

Я не расстраивалась, я была в ярости. Увижу Юлечку – прибью! Провела, опять провела! Теперь мама будет меня держать за припадочную: чуть что – сразу в море кидаюсь. А я не собиралась в него бросаться. Это все Юлечка.

– Это она! – кричала я маме.

Добрая мама соглашалась, помогая мне карабкаться.

Сторож опускал багор, угрожающе покачивая перед моим лицом острым крюком.

– Давай, девка, давай! – бубнил он.

Я обняла спасательный круг и закрыла глаза. Волны смывали слезы.

Сторож дал нам немного просохнуть в своем домике, пока заносил в свой журнал происшествие. В другие дни никаких происшествий не было, зато сегодня – на три строчки.

Мама успокаивала меня, я успокаивала маму. Она не верила, что я спасала ее от Юлечки. Думала, что я бежала топиться. Сторож качал головой. Теперь и он понимал, что мне срочно надо на Соловки.

Консьержка в гостинице «Беломорская» нам обрадовалась.

– А я знала, что вы никуда не поедете! – сообщила она. – И номер пока не убирала. Заселяйтесь. Тут еще люди приехали. Они тоже не могут на Соловки попасть. Вместе веселее.

Новые жильцы оказались шумными и активными. Они заняли собой все пространство, включая туалет и ванную комнату. Кухня плыла в жирном чаду.

Я вяло переоделась, высушила волосы, легла на кровать. Я знала, что мама меня в покое не оставит. Это не в ее духе. Сейчас нас опять куда-нибудь понесет. Как будто одного вчерашнего музея было мало.

– Значит, так, – бодро сообщила мама, – завтра едем на поезд до Архангельска. А пока сходим куда-нибудь. Надо развеяться! – Ну, что я говорила? – Здесь одно место есть – Залавруга, древние петроглифы. Идем?

Вспомнились олени. Рядом с ними в музее появилась Юлечка. Кажется, она их гладила.

Я села, завернулась в одеяло. Никуда не хотелось. Может, сказаться больной?

– Узнаю, как туда добираться, – не сбавляла оборотов мама.

На оленях. Это будет долгий-долгий путь под мерный убаюкивающий шаг. Оленя поведет Юлечка.

– Уже встала? – забежала в комнату мама. – Пошли. Такси приехало.

И сразу исчезла. А я осталась. Зачем я опять про эту Юлечку подумала? Будь у меня хоть что-то под рукой, я бы ей врезала! А лучше всадила бы пулю в лоб, чтобы она уже не могла вернуться. Выхватила бы кольт из кобуры и так – бац! Или из лука бы выстрелила, как те охотники на фотографиях. Петроглифы…

Из номера я выходила, чувствуя себя героем боевика. Рука искала в кармане пистолет.

– Ну, что ты там? – подгоняла мама, но я не торопилась. Сначала выглядывала и только потом шла. Из дверей выглянула. Из-за угла. Все чисто. Периметр безопасен, можно двигаться. За столиком консьержки пусто, я за него. Дверь. Не видно, что за ней. Смеются за спиной. Я крадусь… Осторожненько… осторожненько…

Нет, ну кто решил, что мой лоб самый прочный и по нему надо стучать постоянно? Мама ворвалась, шарахнув дверью. Собиралась ругаться, в результате успокаивала. И всю дорогу в такси тоже. Дорога у них тут… Не дорога – одни ухабины. Под конец голова у меня уже болела не только от удара, но и от тряски и вообще… Пожаловаться всласть не успела, потому что машина развернулась на пятачке, водитель сообщил, что нам «туда». Еще и рукой махнул. Сказал, два километра – и мы у цели.

Бодрая мама вскинула рюкзак и зашагала «туда». Я последний раз оглянулась. Видимо, у Юлечки с машинами раздружбан, не догоняет она их. Вот поезд – другое дело. Или лодка.

Первым препятствием оказалась река.

Не очень широкая. Мелкая – до середины из нее торчали валуны. По берегам буйная зелень – елки, березы, что-то еще лиственное. Вода как будто стоит. Это вам не наша зигзагообразная переплюйка. Хотя ширина у них примерно одинаковая. Через речку перекинут мост, бревенчатый. Вход на него украсили ветками и прутиками. Красиво. Торцы бревен кровожадно выкрашены в красный цвет. Брутальненько так.

Мост прочный, под ногой не качается, перила из тонких стволов. Мост переходит в неширокую темную тропу. Стеной встают высоченные деревья. Камни затянуты мхом. И сразу влажно, и сразу комары. Мы с мамой прибавили шагу. Под ногой чавкало. Комары гудели отовсюду и так же отовсюду налетали, впиваясь разом во все места.

Ай! Я побежала. Остановилась, только когда деревья расступились и легкий ветерок сдул эту кровососущую мерзость. Взгляд мой уперся в карту. Оказывается, река, через которую мы переходили, называется Выг. Очень приятно. Но комаров у вас много. Залавругой был приток основной реки, сейчас пересох, осталось от него одно название.

– Рика! Куда ты опять?

Я попыталась предварительно осмотреть территорию, обошла информационный стенд, но мама… Вечно эти мамы все портят.

– Вот, это Дмитрий, он нам все расскажет.

Дмитрий был необычен. Мы с мамой в джинсах, в кедах, в куртках и свитерах, я так вообще капюшон натянула. А Дмитрий в футболке и бермудах. Ноги в царапках. Разбитые сланцы. Лицо очень приятное, спокойное. Глубоко утопленные небольшие глаза, и голос такой…

– Ну что же, пройдемся, – мягко пригласил Дмитрий.

Перед нами были кусты, тропинка раздвигала их и выбиралась на свободное пространство, где были только камни, камни, камни. Поначалу мох еще пытался бороться, отвоевывая жизненное пространство, торчали кусты, но дальше шли уже только ровные плиты, потрескавшиеся, вздыбленные, а местами вылизанные ветром, снегом и водой до гладкости небывалой. Камень под ногой был необычайно надежен. Над каменным полотном начинались деревянные мостки с перильцами.

– Это нам финны помогли построить дорожки, – рассказывал Дмитрий. – Выделили грант. Для сохранности петроглифов.

Я ступила на доску. Мир для меня на мгновение потемнел и сузился. В ушах застрял неприятный свист.

– Ого! – с восторгом произнес Дмитрий, помогая мне подняться. – Никогда у нас такого не было.

Вставшая на дыбы доска мостков с неприятным хлопком опустилась на место. Дмитрий припечатал пяткой место, где гвоздик вошел в свой паз.

Из глаз невольно текли слезы.

Не было у них. Черт! У меня тоже никогда такого раньше не было! Прямо какая-то глобальная невезуха с действительностью! То Вичка пыталась меня граблями убить, то дом на меня роняли, то кругом пришибали, теперь вот финны свинью подложили – доску не смогли нормально закрепить.

Не пошла я больше по мосткам, пошла по камню. Шла, шмыгала носом, проклинала все на свете и вдруг увидела. Олени! На камне.

Сразу все забылось! Плоская спина камня, а на ней чуть темнее фона – шероховатая выдолбленная картинка. Олень. Один, второй и третий. Все как на фотографии. Большой. Наверное, такими олени бывают в полный рост. У одного на голове фееричные, какие-то невероятные рога. Олени шли в некую точку, в которую уже соединился клин других оленей, поменьше. Они организованной толпой, друг за другом, двигались к некоей одной им известной цели. Если смотреть по этой площадке, то к воде.

– Ну что же, начнем, – фоном доходил до меня голос Дмитрия. – Залавруга – древнейшее место нахождения петроглифов. Ученые до сих пор спорят, где петроглифы появились раньше. У нас или на Онежском озере, на Бесовом Носу. Все это датируется неолитом, четвертое тире второе тысячелетие до нашей эры. Как это делалось? Очень редко изображение выдалбливали по контуру. Чаще снимали всю площадь картинки. В результате получались сплошные белесые силуэты, заметно выделяющиеся на фоне темного камня. Работа не очень долгая. Мы проводили опыты – небольшого оленя можно сделать часа за два. Со временем картинка темнеет. Глубина ее два-три миллиметра, поэтому лучше всего ее видно на закате, когда солнечные лучи дают хорошую тень. Или сейчас, при рассеянном свете.

Дмитрий говорил, постукивая палкой по камню рядом с изображениями, а я не могла отвести взгляд. Десятки, сотни картинок, одиночные и групповые фигурки. Две тысячи лет! Потрясающе!

Вот олень. Он еще бежит, но его уже подбил лучник. Из спины оленя торчат стрелы с оперением. Охотник невысокий, пузатенький, голенький – видно, что мужчина. Другой охотник, худой и изломанный, метнул в оленя что-то длинное, оно протянулось от его руки до бока зверя. Еще один лучник только целился из лука. Он стоял, смешно отклячив зад, был носат, волосы собраны в хвостик, ножки расставил. А потом была лодка. В ней сидело одиннадцать гребцов, все с луками и без одежды.

– Здесь много бытовых сцен – охота на оленя и лебедя, на медведя и на кита, есть сцена, где наказывают вора и где отбиваются от непрошеных гостей.

Дмитрий неспешно вел нас по камням, показывал палкой то одну, то другую картинку, объяснял.

– А вот здесь, видите? – ласково улыбался он. – Охотники в лодке выслеживают кита. – Палка концом обвела картинку, где двое в лодке и правда догоняли что-то водное. – Но другой охотник решил их обмануть и выстрелил с берега. Вот эта длинная полоса – это копье или гарпун с веревкой. – Нахальный человечек стоял неподалеку, рука его была вытянута, из нее вырвалось копье, с шуршанием развернулась веревка. – Видите, он попал. Охотники в лодке недовольны, что у них украли добычу. И один выстрелил, перерезая веревку.

Так вот что обозначала эта черточка! Это стрела, пущенная в веревку. Прикольно. Интересно, перебила ли стрела веревку и кому досталась добыча? Попал-то хитрец на берегу. Эти двое в лодке могли быть неумехами, вдруг бы они упустили рыбу.

Все это было, конечно, страшно интересно, но меня влекло обратно к моим оленям. Они шли, тянули морды к воде. Был здесь и странный человечек. Небольшой. Один, без оружия, с расставленными ножками, с разведенными ручками и растопыренными пальцами. Единственный, кто не изображал из себя крутого мужика. У него под рукой была змея и странная штука, похожая на песочные часы – кружок снизу заполнен, а сверху пуст, все это пересекает черта.

– Я смотрю, вас заинтересовал наш демон. – Дмитрий был невероятно внимателен. – Это главный предмет спора на Залавруге. В основном здесь бытовые картинки – охота, жизнь. Но это нечто другое. Одни считают, что во всех этих картинках есть мистический смысл. Как вы думаете, зачем здесь выбивали бытовые сцены?

– Зачем? – тут же переспросила мама.

– Охотники ушли за добычей. Им надо помочь. Но как? Попросить о помощи демонов. Человеческого языка они не понимают. Остается сделать картинку. Картинку, где охота удалась.

– А если добычи не будет?

– Тогда виноват дух, которому эту картинку посвятили. Его просили, он не выполнил, значит, его надо наказать – побить картинку.

Палка ударилась в брюхо оленя. Я поежилась.

– А как же человечек? – напомнила я. – Он не охотник.

– Правильно! Люди не только охотились. Они целиком зависели от внешнего мира. А вдруг зашедшее солнце не взойдет утром? Ведь оно уходит на темную сторону, где вступает в битву с неведомыми силами. Поэтому ему надо помочь. И тут рождается другая версия: картинки – это некая помощь. Солнцу напоминают, что его здесь ждут. Чтобы оно из мира мертвых, – палка ткнулась в змею, – вернулось в мир живых, – светлый круг. – Это своего рода заклинания.

– Подождите, подождите, – взмахнула я руками. – То есть они выдалбливали все эти сцены, чтобы солнце вспомнило покинутый мир?

– Как-то так, – радостно согласился Дмитрий. У него была обаятельная улыбка. – Это послания. А еще послания передавались через умерших. – Палка показала на человечка. – Культ мертвых. Видите, фигура без оружия – значит, он уже умер. Змея – знак мира мертвых. Человек отправляется в другой мир и оттуда уже станет помогать своему племени.

– Что же он может сделать? – прошептала я. Последнее время помощь мертвых мне совсем не нравилась.

– Да хотя бы подтолкнуть солнце, чтобы оно поскорее вернулось на небо. Тут, конечно, не полярный круг, но до него недалеко, поэтому зимы долгие и темные, и страх перед ними был очень сильный.

Меня приморозило к этой картинке. Попросить мертвых, чтобы они помогли. А слабо попросить мертвых, чтобы они ушли и не вернулись?

– И что самое интересное, – Дмитрий теперь стоял рядом с моими оленями, – таким вечно умирающим и вечно воскрешающимся божеством был олень. Когда оленя убивали, то у него сначала просили прощения и отправляли в мир мертвых узнать, не гневаются ли духи. На следующий день или через какое-то время приходила добрая весть, что не гневаются, тогда добычу разделывали. Не трогали только глаза. Их вынимали и закапывали – они потом уводили дух оленя к своим. Но пойдемте, пойдемте! Я вам покажу потрясающую сцену охоты. Настоящий учебник по загону медведя.

Дмитрий сам был похож на медведя. Немного косолапя, он шагал по каменному полотну, осторожно обходя выдолбленки. Мама торопилась следом. А я не могла сдвинуться с места. Передо мной сейчас был настоящий проводник в мир мертвых. Вот так вот степенно он шествовал, неся на голове ветвистые рога. Шел, отлично зная, что делает.

Дорогой, дорогой олень! Ну пожалуйста! Увези эту Юлечку к черту на гору. Ну что тебе стоит? Ты же проводник. Вот и проводи ее.

После больших оленей были выбиты еще картинки – лодки. Они пересекали тропу зверей и плыли туда же, куда шли все. А шли они к воде. Не река даже, а так, крошечные озерца среди камней. Либо остатки от Залавруги, либо потерявшаяся река Выг.

Я огляделась по сторонам. Около воды прыгали дети. Как будто знакомые. Где-то я их уже видела. А вообще тут оказалось много людей, по каменистой площадке туда-сюда бродили любопытствующие. И тут уж я окончательно испытала дежавю, потому что около детей я увидела худого парня в полосатой вязаной панаме. Смотрел он на противоположный берег. Внимательно так смотрел. Я бы даже сказала – вглядывался. Вот и я стала вглядываться.

Кто б сомневался!

Юлечка!

Приплыли!

Сидела на противоположном бережку как какая-нибудь Аленушка, утопившая братца Иванушку.

Чтоб ее уже приподняло и шлепнуло!

Вид у моего демона был печальный. Потерялась, что ли? Или грустит, что ее никто не любит? Может, ее надо пожалеть? Точно! Пожалеть. Как у Тима Бертона в «Трупе невесты». Невесту пожалели, и она рассыпалась солнцем и бабочками.

Я попыталась представить, как Юлечка рассыплется, и у меня получился только уголь. Никаких бабочек.

– Да, жалко, – прошептала я, сдерживая раздражение. Кулаки сами сжались. На уговоры сил не осталось. Хотелось уже драться.

– Чего жалеть?

Я повернулась на голос. Полосатый. Кривится, как от лимона. Весь как-то согнулся, словно от усталости.

– Померли и померли.

Я попятилась. Это он сейчас мои мысли читает или о своем о чем-то?

Полосатый с хитрым прищуром посмотрел на меня:

– Слышал я, что тут ваш парень вещал о духах, которых отправляли в мир мертвых, чтобы они там кому-то помогли. Давно доказано, что духи не ведут себя как люди. Это человек наделяет всех своими эмоциями – шкаф грустит, фонарь мерзнет, воробей думает. Ничего они не делают. Вообще. Какие у привидений эмоции? Зачем им кому-то помогать или кого-то не любить? У них совсем-совсем все по-другому. Никаких эмоций. Ни грусти, ни печали, и живот не болит. А мы все думаем, что они по нам грустят. Словно до сих пор в неолите живем.

Он ушел. Высказался, развернулся и потопал к оленям, а потом и вовсе скрылся за экскурсионным домиком.

Нет, это, конечно, круто – вот так сказать и уйти. А мне что делать? Жалости в Юлечке нет? Тогда чего же она хочет? Полосатого рядом не было, чтобы поговорить об этом. Судя по всему, он неплохо разбирался в мертвых, видать спирит знатный. Прямо так берет и с духами общается. Они к нему приходят, по столу ложками стучат, каблуками по полу топают.

Нет, это не у полосатого каблуками топают, это у меня в голове что-то стучит. Все-таки я перегрузилась за последнее время. Мне уже не просто казалось, что кругом одни и те же люди. Теперь я слышала непонятное. Для начала – тяжелый шаг и фырчание. Словно рядом встало стадо коров.

Подождите, какие коровы? Это же олени. Первый из троицы. Без рогов. Он стоял там, где был нарисован и, вытянув шею, смотрел на реку. Или на Юлечку? А Юлечка смотрела на него. Олень фыркнул и пошел к воде. Пацаны на берегу продолжали бегать и бросать камни. Олень прошел между ними и ступил в воду. Не глубоко. По брюхо. Он благополучно пересек водоем. Остановился около Юлечки. Она покорно забралась ему на спину. Олень постоял, снова к чему-то прислушиваясь, и степенно скрылся за деревьями.

Колени сами собой подогнулись, и я опустилась на камень.

Неужели все? Так просто? Надо было попросить оленя, чтобы увез, – и вот он увез. Уехала, не попрощалась… Столько вместе пережили… Могла бы «пока» сказать. Объяснить, зачем приходила. Чего хотела. Мы ни разу не поговорили. И я не узнала – как там, на том свете. Страшно это – умирать? Или нет? И что с Юлечкой вообще произошло?

На резвящихся детях были подозрительно одинаковые футболки. Сиреневые. На груди белая картинка. Детдомовские, что ли?

Олень вышел из-за деревьев. Один. Голова все так же гордо вскинута.

Его вид напугал. Что-то он быстро. Или мир мертвых за углом? Как в магазин сходить?

Олень шел вдоль берега, выбирая кратчайший путь к своему камню. Бесшумно. Ужас какой. Глаз у оленя не было. Он слепо водил мордой. Только уши двигались, ловя звуки. Когда он чуть повернулся, я заметила, что шею его обвивает рука.

Нет!

Олень не пошел в воду, а медленно брел по густому мху. Шаг, другой, повернулся.

И я увидела.

Юлечка! Она возвращалась. Провела прощально рукой по нарисованной холке зверя и осталась среди деревьев. Стояла, смотрела на меня.

Только не это! Она что, услышала, как я жалела о ее уходе? Мне не нужны прощания! Я уже сроднилась с мыслью – все закончилось!

Олень равнодушно протопал мимо. Я посмотрела себе под ноги. Три больших оленя и две вереницы оленей поменьше шли к воде. Туда, где стояла Юлечка. Уже не стояла. Исчезла.

Я испуганно заозиралась. А ну как в фильме ужасов – Юлечка сейчас окажется за спиной, а в руке длинный нож. Или из-за камня с копьем выскочит.

Стало холодно. Подул ветер. Ко мне шла жизнерадостная мама. Рядом с ней мягко двигался гигант в сиреневой футболке. Я прочитала крупно выведенное слово «Петроглиф». Какое странное название для детского дома.

– Машенька, знакомься, это Володя. У них здесь литературный фестиваль проходит, в Карелии. И по плану завтра они едут на Соловки. На своем корабле.

– Непременно едем! – пробасил гигант. – Все будет по расписанию.

– И они берут нас с собой. Представляешь? Я все объяснила. Ты не волнуйся.

Володя улыбался, его длинные волнистые волосы развевались на ветру. Литературный фестиваль. Круто. Писатели, значит. Впервые вижу живого писателя.

– Как тебе здесь? – спросил гигант и с восторгом огляделся.

– Обалдеть!

– Вот и славно.

Писателю Володе и правда здесь нравилось. А у меня вот уже не было никаких эмоций. Потому что я перестала что-либо понимать.

Олени. Они меня услышали, они попытались увезти Юлечку в мир мертвых. Они туда сходили и вместе вернулись. Потому что ничего Юлечку там не держало. Наоборот, ее что-то держит здесь. Она не может уйти. Этот кто-то – я. И теперь уже совершенно ясно, что призраки меня слышат. Вон как олень повел ушами – теперь весь загробный мир во главе с Юлечкой знает, что мы все-таки едем на Соловки! Что никакой шторм нас не остановит.

Глава 8

«Рассвет» уходит в рассвет

Всю ночь я не спала – гуляли соседи. Мама бегала ругаться с ними, но на веселых мужиков ничего не действовало. Еще Юлечка эта со своей нуднятиной. Она вертела наушником, и я постоянно слышала что-то душевынимающее. Я и так-то музыку не люблю, а теперь так просто возненавидела. Приеду домой, разобью свой плеер о стенку. Или выкину с последнего этажа школы. Выкину, значит, а плеер кто-нибудь подберет и будет ему моя музыка мозги выносить. Круть! Стану такой Юлечкой.

Нет, Юлечкой быть не хочу. А хочу уже ее прибить. Ту, что сидит рядом и надоела хуже смерти.

– Что? Тебе? Надо? – шептала я. – Уходи! Ты меня достала. Слышишь? До-ста-ла! Выйдем в море, я тебя за борт брошу. Или в туалете вон запру.

С туалетом в гостинице была напряженка. Приезжие оккупировали душ, в него мы так и не попали, а в туалет была неизменная очередь из одного человека. Как ни выглянешь из комнаты – стоит. И даже ночью. Кажется, что спит. Но потом он исчезал и появлялся кто-нибудь новый. Иногда возникали знакомые личности. От безостановочного макабра делалось дурно.

– Убирайся! – визжала я на Юлечку, рассевшуюся на моей кровати.

– Маша, Маша! – шептала мама. – Прекрати.

– Я ее сейчас выкину отсюда и прекращу!

Не в силах терпеть, я выбегала в коридор, вываливалась на улицу.

Мрачный город Беломорск. Сплошные трущобы, а не город. Поскрипывает перевернутая на крышу машина, у магазина сидят алкоголики. На меня отовсюду надвигаются тени.

Становилось нечем дышать. Неприятные мурашки вбуравливались в голову, делая действительность неустойчивой. Ноги немели и, наступая, я не была уверена, что не упаду. Было страшно. Я сходила с ума. Почему! За что?! И почему я раньше не слушала маму! Говорили же мне, что нельзя сидеть на холодном камне – зараза пристанет. Сбылось – пристала.

– Рика! – Мама хватала за руку.

– Она хочет меня убить, – плакала я.

Юлечка с ногами сидела на кровати и смотрела в потолок. Непонятно, чего хочет. На Соловки надо! На Соловки! Пускай меня от этого избавят.

Наступило утро. Мама мне клятвенно пообещала, что в эту гостиницу мы больше не вернемся. Юлечка усмехнулась. Но на улицу с нами не пошла.

Корабль «Рассвет» оказался небольшим. Тускло поблескивали стекла капитанской рубки. Корабль болтало около причала. Море и не думало успокаиваться.

– Онежская губа, – гудел великан Володя. – Еще спокойно. Это на открытой воде шторм. А здесь, посмотрите, почти штиль. И идти всего четыре часа. Ничего, потерпим. У нас сроки, фестиваль. Мы не можем ждать. Люди обратные билеты купили.

Я смотрела на бегающих детей. Те самые, что резвились на Залавруге. Какой маленький Беломорск. Два шага шагнул – и уже начинаешь всех узнавать. Даже приезжих.

«Рассвет» прилично так взбрасывало на волне, поэтому вещи не таскали по плавающим вверх-вниз мосткам, а закидывали. На берегу стоял худой мужик в яркой полосатой вязаной панаме – старый знакомец. Каждую сумку он комментировал. Принимающий на борту груз толстяк звонко хохотал. Веселая компания.

Дети легкими пушинками взлетели по мосткам на корабль и с той же резвостью стали бегать по узкой палубе. Женщины появлялись, но нечасто.

– Уходим! – скомандовал парень. Я его приняла за участника фестиваля – был он молодой и несерьезный. Одет в свитер и темно-зеленые штаны. Оказался капитаном Лешей.

Я покосилась на Юлечку. Может, она испугается и не пойдет?

Юлечка взглядом жгла корабль. Хорошо, что слегка моросило, а то бы загорелось.

– Чемодан давайте, – подошла к нам полосатая панама. Подвижное худое лицо, быстрые глаза. Глянул на меня и тут же перевел взгляд чуть в сторону. Я вздрогнула. Неужели снова увидел?

Полосатый усмехнулся, подхватил чемодан.

– Тяжелая артиллерия! – крикнул полосатый толстяку и метнул снаряд через борт. Толстяк легко принял его.

– Девушку тоже будешь кидать? – отозвался он.

– Ага! Обеих!

Пока они ржали, я обливалась холодным потом. Полосатый увидел Юлечку! Что же он ничего не сказал? Вчера же говорил. Или он имеет собственного призрака и знает, как с ним обращаться?

– Мадам! – Толстяк протянул маме руку. Она вцепилась в свою сумку и, сжав зубы, ступила на прыгающие мостки.

– Ну чего, полетели? – повернулся ко мне полосатый.

Я глянула на Юлечку. Она смотрела на горизонт. Взглядом притягивала тучу.

Полосатый схватил меня за локоть, и мы пошли к мосткам. Я снова оглянулась. Предположим, догнать поезд было не очень сложно. А как же по воде? Море ее остановит?

– Чего ты там выглядываешь? – спросил полосатый. – Под ноги смотри. Не на воду, а под ноги. В два шага. И – раз…

На счет «два» я уже оказалась в руках толстяка. Полосатый птичкой перелетел к нам. Невысокий крепенький парень перебросил мостки через перила. Пробежал по краю пирса, присел около железного пенечка, снимая с него канат.

– А он что, не с нами? – спросила я, с волнением глядя, как парень, перекинув канат на корабль, стал отталкивать ногой от причала железный борт.

Заработал мотор, заставив железное тело судна дрожать.

Пирс медленно отваливал, уверенно качая нам хвостом.

– Уходим! Уходим! – скомандовал невысокий парень, только что ловко перепрыгнувший на палубу. Хлестнувшая о борт волна убедила нас сделать это быстрее. – Вниз!

В кубрик – или как тут это еще называется – вели крутые узкие ступеньки. Дети скатывались по ним кубарем, я тоже пересчитала копчиком последние три. Народ расселся по лавкам, но невысокий показал только на одну.

– Садимся сюда. Волна! – показал он, задирая локоть. – Отсюда будете все время лицом вниз. Вещи еще падать начнут.

Корабль задрожал, приняв на борт волну, мотор заработал с натугой.

– Волна приличная. Сейчас начнется.

Он резво умчался по ступенькам наверх, закрыв за собой дверь. Со стонами и уханьем корабль лег бортом, и на меня посыпались рюкзаки. В лоб прилетела кружка. Завизжали дети. Мы с полосатым стали бороться с вещами. Толстяк несколько раз наступил мне на ногу. Потом детей забрали в каюту капитана, от этого стало тише, но лучше были слышны удары волны о железо. Гудел ветер. Пол внушительно уходил вниз, чтобы тут же взлететь другим боком вверх. Меня замутило. Я бросила очередной рюкзак, села на него и закрыла глаза. Тут же всплыла Юлечка. Если шторм ее работа, если ей скучно – может утопить.

– И давно с тобой это?

Полосатый сидел рядом, смотрел хитро.

– Ты видел? – прошептала я. – Видел Юлечку?

Теперь к нам приехали мой чемодан и маленькая женщина с высветленной челкой. Пришлось укреплять одно и усаживать другое. Полосатому места на полу уже не хватило, он встал.

– А что делать?

– Ничего, – пожал он плечами, еще и руками встряхнул. – Живи.

Корабль накренился. Железо заскрипело, застонало. Мотор смолк. Секунда тишины. Хлопок. И снова тарахтение, дрожание бортов, бледное лицо мамы.

Мне показалось, что полосатого выкинуло из кубрика. Рядом его не было. Но вот с единственной спальной полки надо мной показалась его голова.

– Все дело в тебе! – перекрикивая гул, сообщил полосатый. – Твоя Юлечка появилась, потому что в тебе что-то есть. Это ты ее притягиваешь! Никто не виноват в этом. И ты не виновата. Ты такая – вот она и пришла. Может, ты влюбилась в кого, а может, писателем станешь. – Полосатый вытянул руку, показывая на подползающий ко мне очередной рюкзак. – Она исчезнет, если ты изменишься.

– Вырасту? – Других изменений я себе не представляла.

Полосатый зажмурился:

– Нет, это не поможет. Что-то такое… – он показал руками и свалился с лавки. – Эх, ничего не поможет. Измениться нельзя. Будут они крутиться теперь постоянно.

Сиреневую майку фестиваля полосатому не выдали. Он был в обыкновенном синем спортивном костюме. Может, такой же приблудившийся к этому походу, как мы с мамой?

– А вы писатель? – осторожно спросила я.

– Бывший! – хохотнул полосатый.

Дверь распахнулась, впуская воздух, холод и брызги.

– Казаков! – позвал гигант Володя. – Хватит девушек кадрить, пошли. У нас есть.

Я не поняла – они собираются есть или у них что-то есть. От мыслей о еде меня затошнило уже всерьез. Захотелось постоять и подышать полной грудью. Следом за полосатым Казаковым я поползла наверх.

Полосатый и Володя по сильно качающейся палубе резво ускакали к носу, а я вцепилась в поручни и, получив в лицо большой привет от Белого моря, расплакалась.

Из-за меня… Все из-за меня… Но почему? Обыкновенная, ничего особенного. В классе не выделяюсь. У нас есть звезды, есть парочка подлиз, парни давно уже разобрались, кто круче кого. А я четкая серединка. Меня никто не трогает. Здесь-то я чем ухитрилась выделиться? Тем, что все ходили мимо камня, не видели, а я заметила и стала представлять?

Тут я вспомнила, что всю дорогу винила бабушку, была уверена, что это ее проклятье на меня действует. Или мамино. Я даже допускала, что папино. Это сейчас он не совершает ошибок – мой папа идеальная машина по правильным поступкам, – но ведь когда-то он был маленьким и еще совершал ошибки. И по ошибке сбил палкой волшебного воробья, который обещал отомстить. Или сорвал в соседском саду заговоренный цветок. Или по роже не тому парню дал…

Не было ничего этого. Я все сама?

Телефон лежал во внутреннем кармане куртки. Куртка еще спасала, я не чувствовала себя промокшей. Связь на две елочки, но была. Я набрала Вичку. Была уверена, не подойдет, но после третьего гудка вдруг пискнул сигнал соединения.

– Ну что, малахольная, – хрипло – кажется, я ее разбудила, – спросила Вичка, – тебя там еще не убило высоковольтным проводом?

– Нет! Только в Белом море топит. Как вы там?

– Боимся, ты вернешься и опять начнется нашествие зомби!

– А Шульпяков?

– Ты гляди, Рика влюбилась!

Мне стало жутко неудобно, я пробулькала пару неубедительных отговорок, но Вичка все твердила про «жениха и невесту», что Шульпяков теперь герой, ему будут уколы от бешенства делать, потому что наш Шарик таких прививок не имеет. И вообще пес сбежал, подался в преисподнюю, врата Аида охранять. Бабушка моя уехала в город. А вот баба Шура сразу выздоровела и теперь следит за нашим огородом и курами. Кур кто-то таскает, и с этим уже ничего не поделаешь. Шульпяков на фоне бешенства стал совершать подвиги…

Про кур было неинтересно, про подвиги тоже. Я все пыталась вклиниться в шум связи и безостановочную трескотню Вички – то, что она постоянно болтала, было хорошо. Выздоровела.

Помимо кур и Шарика были и другие новости. Развалившийся дом снесли. Местные бодро разобрали доски по своим хозяйствам, Вичке удалось урвать заварочные чайники. Один, с отколотым носиком, она оставила для меня.

Как мило и как… грустно.

Что-то такое в душе моей появилось. Загрустила я, что ли, по нашей деревне, по реке, по полям, по высохшему затону, которому теперь очень будет не хватать памятника – я даже узнала, что называются такие памятники без могил кенотафами, что ставят их для того, чтобы помнили. У нас точно помнить будут.

– Так что Шульпяков? – прервала я безостановочный бубнеж. – Привет ему передай! Слышишь? Непременно передай!

Вичка хрюкнула, и связь пропала. Корабль полетел вниз, я еле удержала в руке телефон. Сзади мне наподдало волной.

– Уходи! – махал мне рукой из капитанской рубки парень, что давал мудрые советы по расположению в кубрике. – Не стой здесь.

Я получила по лицу волной, джинсы промокли. Подгоняемая ветром и брызгами, покатилась к открытой двери в кубрик.

Здесь меня попытались переодеть. Женщина с выбеленной челкой оказалась невероятно хозяйственной. Пока я раздевалась, на нас упали все вещи, какие еще были в состоянии падать. Потом погас свет и почудилось – заглох мотор. Волна била с остервенением. Валясь на пол, я поклялась, что если выберусь, то зашвырну Юлечку на самую дальнюю звезду нашей Галактики. В какое-нибудь созвездие Весов или Лебедя. Пускай там шторма устраивает.

Дальше начался ад.

Нас мотало без остановки. Всех тошнило. В воздухе стоял запах нашатыря. Мама, моя упрямая мама, сидела одна на той стороне, что постоянно взлетала, сидела поджав ноги, обхватив колени руками и глядела перед собой.

Я зажмурилась.

«Мамочка, мамочка, мамочка, прости меня! Я не хотела! Я не знала, что все так получится. Мы немножко с Вичкой поиграли. Да-да, ты говорила, что ходить на старый затон нельзя, что не стоит лазить в старый дом, что он обвалится. Ты очень меня любишь и хочешь, чтобы со мной ничего не случилось. И я трижды дура, что не слушалась. Я обещаю, обещаю, обещаю никогда больше не ходить на затон. Я не буду больше вызывать духов, я буду делать только то, что ты скажешь. Ложиться спать вовремя, хорошо завтракать и не пить газировку. И даже буду читать книжки. Мамочка, мамочка, поверь мне. Я изменюсь, совсем изменюсь. Ты не будешь больше из-за меня так смотреть. У тебя исчезнут эти страшные морщинки в уголках глаз. Все-все будет по-другому. Как только я вернусь, я непременно поеду к бабушке и буду все оставшееся время полоть огород, выгонять кур и мыть посуду. Я скажу спасибо Шульпякову, что он мне помог. Я попрошу прощения у Вички, что втравила ее в эту историю. Я сама изменюсь. И со мной, измененной, не произойдет ничего плохого. Никто ко мне не прицепится, никто не будет убивать уже моих друзей».

Почему-то вспомнился красавец фельдшер. Странно было, что «Скорая» так быстро добиралась в наш тараканий угол. А еще странно, что все удачно складывалось. Конечно, неприятностей было много… Дом этот дурацкий… Но всегда попадались нужные люди. Баба Шура, посоветовавшая поехать на Соловки, и вот мы туда едем, несмотря ни на что. И по всему выходит, что это единственное верное направление. Маме удалось взять билеты до Беломорска – и это тоже хорошо, потому что в Кеми не было бы литературного фестиваля, которому по срокам нужно было непременно идти к Соловецкому архипелагу. Хорошо, что мы сходили в Залавругу и встретили гиганта Владимира. Хорошо, что со мной поговорил полосатый. Он писатель – никто другой не мог бы сказать мне таких слов. Красавец фельдшер попадает сюда же. Он был очень нужен, и он приезжал. Получается, если ты идешь по дороге, то встречаешь нужных людей. Надо только идти, не бояться. И знать, чего хочешь. Хочется, чтобы все закончилось хорошо, и пускай непонятно, как это – хорошо, но все равно это будет. Наверное, хорошо – это когда мама не смотрит такими глазами, когда не трогаешь поминутно в кармане телефон, вспоминая, что связи нет, папе не позвонишь, не докричишься через Вичку до Шульпякова со словами… любыми словами. Может, благодарности, а может, любви.

Потом уже не думалось. От безостановочной качки голова стала ватной. Внутрь словно засунули воздушный шарик, и он стал раздуваться, раздуваться. Голова взрывалась. Я подползла к маме и обняла ее. Она стала гладить меня по голове, чего никогда не делала, приговаривать: «Ничего, ничего… Потерпи… Ничего…»

«Рассвет» все шел и шел. Дорога стала казаться бесконечной. Мир перевернулся, и пустой желудок болезненно сжимался, не в силах спасти организм от дурноты. Почудилось, что волны стали слабее. Потом нас как будто бы перевернуло, и на какое-то время я потерялась. Пришла в себя, понимая, что смотрю на экран телевизора.

– Он заряд держит шесть часов, – бубнили надо мной. – А мы уже пять идем. Еще час – и сдохнет. Надо бы уже куда-нибудь прийти.

Я подняла голову. Говорил невысокий. Моряк, наверное, или помощник капитана. Перед ним на подогнутом чехле стоял планшет. По экрану шагала дама в длинном платье. Ее дворец был увешан тканями. Что-то средневековое. Надо же! Я пришла в капитанскую рубку и не заметила. Видать, сидеть в кубрике совсем сил не осталось.

Рубка капитана была просторная: в нее набилось много народа. Капитан Леша, высокий, худой, в висящем на костлявых плечах свитере, не отводил взгляда от мутного лобового стекла, за которым, как мне казалось, ничего не было видно. Все-таки помощник капитана Миша (так он представился) с тревогой смотрел на экран.

Здесь же оказались женщина с выбеленной челкой и толстяк. Сунулся было полосатый, но его выдуло сквозняком.

– В Соловки не зайдем, – сообщил капитан, – порт не принимает. Остановимся пока на Большом Заяцком, там подход удобный. – Посмотрел на белую челку и спросил: – Кто из ваших не умеет плавать?

– У нас Володя мастер спорта по плаванию. На спине, – бодро доложила она.

Капитан Леша усмехнулся.

Изморосьная хмарь слева набухла, потемнела, волны стали мельче и противнее.

– Ну ладно, – выдохнул капитан. – Попробуем. А то и правда разрядится.

Я открыла дверь, чтобы сбегать к маме и сообщить, что скоро нашим мучениям конец.

– Стоять!

Не устояла. Корабль накренился, дверь гостеприимно распахнулась, выкинув меня на узкую палубу. Я впечаталась ребрами в перила. Железная ручка выскользнула из пальцев. Я еще боролась, пытаясь ее поймать, бестолково махала руками. А корабль все сильнее и сильнее ложился на борт. Узкие перила перерезали меня пополам. Ноги оторвались от палубы, и я начала заваливаться через голову в бурное Белое море. Юлечка, зараза, торчала у перил, смотрела.

– Стоять!

Передо мной возник помощник капитана Миша.

– Ты чего такая бедовая? – радостно спросил он. – Иди вниз, к матери. А то плавают у вас тут… на спине!

На корабле заорала сирена, мотор сбавил обороты, и нас свободно закачало на волне.

Юлечка, конечно же, смылась. И я, кажется, начала ее понимать.

– А почему не на Соловки? – волновалась мама. – Тут всего полчаса ходу.

– Хорошо, что не на Соловки! – радовалась я. – Все правильно! Нам сюда!

– С чего ты взяла?

Я не стала пугать маму рассказом о своем неудачном плавании на спине – Юлечка активизировалась, выходит, ей не хочется, чтобы мы сюда заходили. А значит, нам сюда.

Остров начинался с камней. Круглые, окатанные бесконечными волнами. Вода била в них, заставляя двигаться.

– Попытаюсь подойти, – перекрикивал шум ветра капитан, – но ничего не обещаю. Как-нибудь на сушу переправимся.

На берегу темным пятном выделялся домик в три окна. Рядом – деревянная церковь.

Каменный берег придвинулся, мотор загудел натужнее, что-то звонко цепануло за днище, и качка прекратилась. Мотор взревел, заставив корабль застыть, попятиться – мы вошли в каменную выгородку, невысокая стена защищала от волн.

– Все, ночь точно здесь проведем.

Мотор замолчал. Уши заложило от тишины.

Остров – это камни, поросшие низкой травой, невразумительный кустарник и снова камни, камни. От волны они перекатываются, шуршат, жалуясь. У домика вспыхнул свет, приоткрылась дверь, выпуская человека. Закричали над крышей чайки.

За церковью начинались такие же мостки, как и в Залавруге. Но идти по ним сейчас не хотелось, а хотелось поскорее спрятаться от ветра и дождя за надежной дверью, чтобы над головой была прочная крыша.

– Туда, туда, – показал нам на церковь человек из домика, и мы послушно пошагали «туда». В церкви наступила долгожданная тишина, без ветра стало тепло. Очень тепло. Деревянный пол под ногами заметно покачивался – качка еще долго не отпускала.

Человек оказался смотрителем острова. Нам он был не рад.

– И каким же ветром вас сюда занесло? Говорили, дня три туристов не будет.

– А мы не туристы, – с гордостью сообщил гигант Володя и стал рассказывать про свой фестиваль. Рассказ смотрителя не впечатлил.

– Ночуйте на корабле, – разрешил он. – Завтра уматывайте. У вас нет разрешения на стоянку здесь.

Женщины принялись спорить, говорить о детях. Дети молча сидели на полу. Цвет лиц – зеленоватый.

– Нам надо ехать дальше, – прошептала мама. – Наверняка ходит что-то местное. Я договорюсь.

Смотритель был упрям. Ни бледные лица детей, ни звонкие голоса женщин на него не подействовали.

– А что такого на этом острове, что он нас прогоняет? – подобралась я поближе к помощнику Мише.

– Здесь вавилоны древние. По ним как бы ходить нельзя без экскурсовода.

Я посмотрела в окошко. Ничего выше нашей церкви не нашла.

– Почему «вавилоны»?

– Лабиринты по-вашему. – Миша стал водить пальцем по доскам. – Такая штука. – Он нарисовал круг. – Из камешков ходы спиралькой выложены. Спиралька закручивается сначала в одну сторону, а потом в другую. Тут их штук десять.

– Зачем они?

– Кто их знает? Эти вавилоны были тут до монахов. Древние рыбаки приплывали и выкладывали. Хоронили своих. Говорят, в раскопанных курганах нашли кости. Не целые скелеты, а кусочки. Вроде как с кусочками часть души сюда привозили.

– И что кости?

– Увезли. Да тут этих вавилонов – на каждом острове. Еще на Кузовах есть.

– Кузов – это машина? – После тяжелой качки голова не соображала.

– Это архипелаг, несколько островов. Мы их проплывали. Не видела?

Вот сейчас возьму и расскажу, кого я видела!

– Да они такие путаные, эти лабиринты, что в них только хоровод и водить. Или по пьяни плясать. Зайдешь, заплутаешь, сам уже не выйдешь.

Вчерашняя Залавруга, олень, увозящий Юлечку, но так и не увезший до конца, короткое, но туманное слово «неолит». Наверное, те же охотники старались, что оленей выдолбили.

– Мне туда, – встала я на ноги.

Тут же появился смотритель.

– Я вам дам – «туда»! – погрозил он кулаком с зажатой в нем палкой. – Будете мне тут мертвых гонять. Сейчас на корабль сядете и обратно в Беломорск пойдете. Как сюда дошли, так и отсюда умотаете. Я сказал, сидеть и никуда не соваться.

– Где мертвые? – обиделась я на смотрителя. Чего он орет все время?

Тут и мама как раз появилась. Недовольная. Ну понятно, отчего крик: не договорились.

– А там, – махнул палкой сторож. – Курганы эти, лабиринты. Они же обрядовые были, для связи с миром мертвых!

За мамой шагал гигант Володя. Тоже хмурый – и он не договорился.

Я потянула из кармана сотовый. Про мир мертвых надо было узнать поподробней.

Глава 9

Прием в Доме Мертвых

Ночь ревела ветром, билась о деревянные стены. Старая конструкция скрипела, но не сдавалась.

Нас оставили на острове. Смотритель ходил-ходил, ругал нас, ругал, но делать было нечего. Мы все на корабле не помещались. Холодно там было, сыро. Здесь суше и теплее. Смотритель ушел в свой домик – не тот каменный, что стоял около церкви, а невысокий, толстостенный, деревянный, с крошечными окошками. Он прятался неподалеку от церкви в зарослях иван-чая.

Смотритель уже ничего не говорил, когда мы пришли к его дому и устроили рядом посиделки. Здесь на улице стоял широкий стол, из камней был сделан очаг. Под лозунгом «Детей надо кормить» в очаге затрещали дрова. Дровами были вымытые морем до белизны доски, палки, обкатанные о камни до гладкости, водоросли. Появился казан и даже сковородка, на которой Полосатый обещал пожарить грибы, которые в свою очередь обещали набрать Толстяк и Выбеленная челка. Они отправились на поиски, не забыв поклясться, что ни шагу с мостков не сделают. А я увязалась за ними. Грибы меня не интересовали. Хотелось пройтись. Мама сидела на камнях, прикрыв глаза. Я боялась с ней говорить. Она страшно устала бороться с действительностью. И, наверное, со мной.

Грибы здесь были. Я удивилась.

Нет, не так. Сначала я удивилась, когда поняла, что тот куст, около которого я стою, – береза. На ней были крошечные березовые листочки. Соседним кустом оказалась рябина. Развесистая такая. С крошечными, еще розовыми гроздьями. Как раз под березой и рос первый гриб. Нормальный такой белый. В полный рост. Дальше Толстяк, которого, оказывается, звали Алексей, стал собирать грибы двумя руками.

Я огляделась. Зеленый ковер то ли травки, то ли кустиков, то ли мха устилал камни. Кое-где камни выступали черными кулаками. По бокам камней кляксами растекался лишайник. Моросило. Все вокруг было серым и унылым. Я шла, чувствуя, как доски пружинят под ногой. Старалась не наступать на край – мне уже надоело подставлять свой лоб подо все, что по нему может ударить.

Толстый Алексей восторгался каждым грибом. Я чувствовала, что засыпаю. Руки в карманах, капюшон на лоб. Смотрела на ноги. Правая, левая, правая, левая… По прямой, по доске, чуть поворот. Правая, левая, правая, левая. Протянулась ветка березы. Обойти.

– Да, круто, – вздохнула у меня над головой Выбеленная челка. Я подумала, что она опять про грибы. Но меня толкнули в плечо, заставив остановиться: – Да ты посмотри!

Сначала ничего не увидела. Зелень вздымалась и опадала ритмичными невысокими волнами. А потом вдруг, как в долгой загрузке фотки на компе, проявилась вся картинка. Линия, еще линия.

С левой стороны от мостков, за березой начиналась полоса вытоптанной до мелких камней земли. В одном месте камни были навалены низенькой стеночкой. Одной, другой. Между ними проход с бордюрчиком. Узкая дорожка – только ногу поставить – выложена мелкими камешками. Дорожка плавно уходила вправо. Границы дорожки – камешки, сложенные высотой в ладонь. От времени поросли мхом и лишайниками. Огороженная дорожка бежала вперед, делала большой круг, возвращалась, чтобы завернуть и убежать на новый круг.

Вавилон. Лабиринт. Связь с миром мертвых. Интересно, как они это делали? Интернет рассказал, что в центре круга обычно закапывали косточки, отдельные кусочки. Этого было достаточно.

До зуда в пятках захотелось пройти по лабиринту. Не помня себя, встала между высокими насыпями. Ноги горели. В лицо ударил ветер. Мне показалось, что сам воздух не дает мне ступить дальше, давит на грудь.

– Ты что! – зашипела Выбеленная челка. – Нельзя! Нас же предупредили! Это только для ученых. Затопчешь еще какую козявку!

По части козявок остров казался вымершим. Ничего не жужжало, не пищало, не зудело, не ползало.

Я сделала еще шаг. Воздух наполнился электричеством. Неприятные мурашки бегали по пальцам, забирались под волосы. Если бы на мне не было капюшона, волосы наверняка встали бы дыбом.

– Не, ну правда, – пробасил толстый Алексей. – Говорят же, не надо. И так на птичьих правах.

По мозгам словно горячим плеснули. Я торопливо выбралась обратно на деревянную дорожку и помчалась прочь. Все правильно! Лабиринты – связь с миром мертвых. Души умерших уводили по этим лабиринтам и оставляли в центре. Сами они выйти оттуда не могли. Получалось это только у живых. В центре лабиринта росло деревце. Оно дрожало от ветра. Сколько же призраков там сейчас топталось!

В пробежке я заметила еще один лабиринт – надо же, шла и ничего не видела, – а потом сразу показалась наша церковь, у домика смотрителя вился дымок.

Полосатый сидел на лавке около стола и загадочно улыбался. На зубах у него были брекеты. Забавно. Разве взрослые люди носят брекеты?

В своей улыбке он почти спал. Странно, что его демонов я не видела. А вот он мою Юлечку видел. Может, их у него уже нет? Недаром же сказал, что он «бывший» писатель.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросила мама, подходя к столу.

– Хорошо.

– А я что-то уже не хочу ни на какие Соловки. Если обратная дорога будет такая же ужасная… Может, поедем домой? А бабушке скажем, что на Соловки съездили. Чтобы она не волновалась.

Она села рядом с Полосатым и сразу съежилась, согнулась. Мне даже стало обидно. Моя мама! Моя милая, добрая, единственная мама – и вдруг сдается. В жизни не сдавалась. Ни когда меня пытались выпихнуть из гимназии из-за дуры англичанки. Ни когда я ухитрилась в раннем детстве на новогоднем утреннике в пафосном месте уронить елку. Ни когда пограничник обещал посадить нас в тюрьму – я везла в сумке, как оказалось, дюже ценный камень с острова Крит, подобранный на дороге. Историй было много, но моя мама оставалась победителем. И вот – отступила. Сидела согнувшись. Мне было страшно на нее смотреть. Страшно и неприятно. Что это? Все? Захотелось отвернуться, уйти к веселому гиганту Володе, который на берегу собирался устроить заплыв на спине. Уйти к мамочкам, суетящимся около казана. Только не видеть всего этого.

Кричали подравшиеся пацаны. Они набивали костер палками, и теперь выясняли, кто чью палку взял. Казан курился готовой вот-вот закипеть водой.

Я обошла стол, переступила через лавку, села, обняв маму.

– Шторм не может быть вечно, – сказала я. Это было сказано в каком-то фильме, только чуть по-другому. – Он скоро закончится. И наступит хорошая погода…

Мама прислонилась к моему плечу.

– Лабиринты, – с натугой выдал из себя Полосатый, – они были у Желязны в «Хрониках Эмбера». Там проходили лабиринт, чтобы стать настоящим принцем. Лабиринт мог пройти только истинный наследник. Если через него шел самозванец, то его сжигало. Надо попробовать. – Он неуверенно поднялся, держась за стол. – Пройти лабиринт. Может, я настоящий?

Спотыкаясь на камнях, он направился к мосткам.

– Что за бред! – поежилась мама.

Полосатый уходил. Поля его вязаной панамы обвисли от влаги. Успел сделать с десяток шагов. Его перехватил гигант Володя и потащил купаться.

Я плотнее запахнулась в куртку. На градуснике смотрителя, висящем около входа в домик, было плюс пять.

Вечер все не начинался. Серость мазала по губам, часы говорили, что уже десять. В воздухе стояла вода. Это был не туман, а что-то другое. Словно само облако спустилось на землю и теперь укладывается, чтобы с утра с новыми силами…

Я отправилась бродить по острову.

Каменный домик оказался палатами шестнадцатого века. Поначалу он имел полукруглую форму и сложен был из крупного белого камня, но потом его надстроили красным кирпичом, подвели под треугольную крышу. Мы остановились в церкви Андрея Первозванного, 1702 года. Как представишь, что она стоит уже четыреста лет, так спать не захочется.

Спать и не хотелось. Вечер тянулся долго. Мы все просто сидели и ждали, когда начнется утро. Утром мы сядем на корабль и поплывем на Соловки. Я видела фотографии. Пароходики подходят к самому монастырю. Настоящая крепость. Стены выложены валунами, деревянные крыши над верхними галереями, круглые сторожевые башни, зелень невысокой травы, тяжелое небо. На Соловках всегда было тяжело жить. Холодно, влажно, близко недобрые соседи. Еще и свои стараются, покоя не дают. То со стрельцами придут, то какого важного заключенного подкинут. В Соловках тяжело. И жить, и быть.

И мне тоже было тяжело, нечем дышать.

Как только я открыла глаза, из головы сразу вылетели чужие мысли. С чего это мне будет тяжело? Да таких клевых каникул у меня еще никогда не было! Приключение на приключении! Буду Вичке рассказывать – обзавидуется. А в гимназии так вообще зелеными слюнями изойдут.

Осталось только кое-что сделать. Я выбралась на крыльцо, надеясь, что никого не потревожила. Море черным чудищем рокотало поблизости. А с другой стороны был остров.

Предки саамов приходили сюда на лодках, привозили частички умерших – есть частичка, значит, есть и душа – и отправляли душу в мир мертвых. Вели ее по лабиринту, закапывали частички, заставляя душу остаться, и уходили. Все просто. Туда – и обратно. Что я, обратно не приду? Приду! И что бы такого оставить в серединке, чтобы Юлечка уже не возвращалась? Чтобы не получилось как с оленем – он отвез, но оставить не смог. Ладно, разберусь на месте.

На сотовом высветилось начало первого следующего дня. Самое время приема в Доме Мертвых. Кроссовки мокрые. Куртка тоже. Хорошо, что кофта согрелась, пока я спала. Серые сумерки неожиданно превратились в непроглядную ночь. Абсолютная темень. Не было здесь ни света уличных фонарей, ни фар проезжающих машин. Знакомая история – в деревне в нашем углу тоже света нет. Я бы не отказалась и от звезд с луной. Но это для меня сегодня было не предусмотрено. Оставался сотовый. Крайняя мера. По свету меня могли заметить. И вернуть обратно.

Коварные камешки заставляли спотыкаться. Пока я доковыляла до мостков, чуть шею не свернула. Дошла, присела. Шумело море. Оно настойчиво накатывало, взревывало, обрушивалось, возмущенно шипело.

Где же ты, друг мой? Куда запропастилась? Как во сне душить и свои мысли внушать – так ты первая.

Шумит море. Шумит ветер. Мне все казалось, что я слышу шаги. Но это только казалось.

Ладно.

На четвереньках проползла начало мостков – если сейчас получить доской в лоб, есть шанс, что это будет яркое, но последнее событие в моей жизни. Встала. Мостки светлые, их хорошо было видно в темноте. Я шла, и каждый шаг рождал нехорошие иголочки в ногах. Но я шла. Стало холодно. Ветер все-таки пробил сквозь куртку, зябкостью забрался под футболку. Переживем.

Неожиданно подумалось, что в такой темноте я могу пройти мимо нужного лабиринта с деревцем в центре. Буду идти и идти, пока вредная Юлечка не сбросит меня с камней в волну. Эти мысли заставили паниковать, я начала спотыкаться, а потом влетела в колючие ветки, очень похожие на шиповник.

Меня накрыла очередная волна паники, потому что шиповник мог быть только в одном месте – у развалившегося дома. И раз я вернулась в деревню, то все пропало, окончательно и бесповоротно. Но потом я все-таки смогла услышать ветер и волны, действительность вернулась ко мне вместе с холодом и промокшей курткой, я вспомнила эту березку. Пришла. Лабиринт слева.

Белесые камни обозначили вход. Я последний раз споткнулась, оперлась о них, почувствовав, как опора качнулась. Смотритель услышит, закопает меня как раз в центре лабиринта, чтобы в мир мертвых было недалеко идти.

Страшно ли мне? Уже непонятно. Есть злость, есть усталость. Еще смотритель этот из головы не выходит.

Я стояла у входа и снова чувствовала странное сопротивление. Ноги горели от желания ступить, но воздух передо мной сгустился до непреодолимой преграды. Потопталась, удобней вставая на дорожке – дальше две ноги вместе я уже поставить не смогу.

Шаг.

Давление на грудь усилилось. Подошву пронзило огнем. Мурашки пробежали по телу, закопались в волосах. Капюшон слетел. Волосы все-таки поднялись.

Шаг.

Мох и лишайник в темноте черные, ничего не было видно, но ограничительные камешки не давали сбиться, ступня четко вставала в неглубокую ложбинку.

Третий шаг заставил резко повернуть направо и засеменить, засеменить, потому что я начала терять равновесие – ставить одну ногу перед другой без возможности хотя бы чуть увеличить пространство шага означало неустойчивость.

Мне казалось, что движение мое бесконечно и что вокруг уже светло – начинался рассвет. Но это было не так.

Поворот я пропустила. Ногу вывернуло, и я присела, держась за камни, безжалостно сдергивая с них мох. В спину что-то ткнулось: мол, иди-иди, не останавливайся. Нога в черной брючине. Черные сапоги.

Вставать оказалось чудовищно тяжело. Словно из ног вдруг вынули мышцы. Но я шла. Было чертовски больно.

Я закончила большой круг, дорожка изогнулась, теперь уже налево, и снова повела меня к центру. В висках от усталости стучало, я начинала видеть дергано: включилось – выключилось, включилось – выключилось. В момент «выключилось» становилось абсолютно темно, а во «включилось» я мельком видеть мохнатые бортики дорожки.

Второй полукруг бесконечен. В голове мутилось. С каждым шагом я словно продиралась сквозь бетонную стену. Накатила чудовищная усталость. Ноги и руки были ватные. Я шла по раскаленным углям. Было все равно.

Юлечка выступила из-за моей спины, заставив обернуться.

Она многие-многие годы ждала именно меня, чтобы появиться. Во мне есть что-то, нужное ей. Из-за моих особенностей она здесь. Ни бабушка, ни папа ни при чем. Не было чужих подвенечных платьев и сбитых волшебных воробьев. Это из-за меня упал дом и Шульпяков утопил свой велик. И только я могла все исправить. Ни отец Владимир в Троицкой церкви, ни шептунья в Гостешево, ни священник на Соловках. Я. Древняя магия, о которой знали предки саамов, – вот что мне поможет. То вечное, что осталось. Как петроглифы.

Стало светло. К краю лабиринта подошел олень.

У меня была слабая надежда, что мне никто не помешает. Что я буду просто идти, идти, пока не приду. А потом спокойно вернусь в начало лабиринта. Что завтра кончится шторм. И нас с радостью встретят в «Приюте».

Олень встал передними ногами на высокие камни, вытянул морду. А потом прыгнул. Перелетел лабиринт, ударил меня копытами. В воздухе свистнуло. Раз, другой.

Стрелы. Меня хотят убить! Острые осы с неприятным жужжанием проносились мимо, возникали из мглы, огненными росчерками обозначали путь, пропадали в кустах за лабиринтом.

Несколько стрел угодило в меня, и я упала. Странное это было падение. Спереди и сзади меня словно подпирали стены, сила давила на воздух. Я осела на дорожку, почувствовав, как эти силы схлопнули воздух у меня над головой.

Дышать не могла. Стрела попала в грудь. Воздух входил в меня урывками. И было это больно, больно, больно. И смеяться через боль тоже больно. Потому что люди на лыжах, с луками, в дождь – это очень смешно.

Лучники поднялись, выпятили животики, луки захрустели, натягиваясь.

Смешно-то как!

Виу, виу!

И все в меня.

– Беги, – посоветовала Юлечка. – Просто перешагни камни. И не надо по дорожке, иди напрямки через холм.

Там, там, там, – стучало в висках. За спинами лучников поднялся человечек, ножки расставлены, ручки опустил вниз, пальцы растопырил. Рядом с ним барабан на высокой подставке, в руке он держит что-то похожее на змею. Но это не змея. К ладони привязана веревка, на конце камешек. Веревка пружинит, камешек скачет туда-сюда, веревка извивается змеей. Камешек ударяет в натянутую кожу барабана.

Там, там, там!

Человечек загораживал лучников, но мне хочется увидеть, как они будут двигаться. На лыжах. По камням.

Чуть проползла вперед. И вдруг поняла: меня ничего не держит. Я могу идти дальше.

Выпрямилась.

Ветер. Холод. Темнота.

Из темноты бесшумно вынырнула огромная туша кита, утыканная множеством стрел. Из бока торчал гарпун, тянулась длинная веревка. Веревку должен держать охотник. Он на лодке. Пройти вперед, чтобы не попасть под нее.

Расставив руки, я пошла, почувствовав, что круг стал заметно меньше – скоро приду.

Кит исчез, утащив с собой лодку с охотниками.

– Хей, хей, хей! – закричали с противоположной стороны.

Крадучись показался охотник. Все такой же пузатый, голый, но уже без лыж. В руке копье. Он двигался, приседая на одну ногу. Примеривался для броска.

Медведь вырос передо мной неожиданно. Он встал – огромный, светящийся. Душа моя давно скакала по камням через холм, как советовала Юлечка. Ноги подвели. Они приморозились к камням.

Медведь поднял лапы, зарычал.

Еще с двух сторон должны подняться охотники, если эта облава идет по всем правилам. Как на композиции в Залавруге.

Пробежавший второй охотник толкнул меня в спину. Я засеменила вперед, боясь, что если упаду, то растянусь уже по всему лабиринту и собью его окончательно. Если он разрушится, то я не смогу вернуться. Останусь здесь.

Ах ты коварная!

Так вот почему она идет за мной. Чтобы забрать с собой в Дом Мертвых. Чтобы ей там не скучно было.

Я встала, почувствовала равновесие и решила, что дальше буду смотреть только под ноги. Хватит призраков. Провела по груди. Нет там никаких стрел. И дротики в меня не кидают. И копья – только в выдолбленного на камне кита.

Пошла. Правая нога, левая, правая. Передо мной свет. Не отвлекаемся. Левая, правая, поворот, левая. Не падать! Держаться! Сама! Я все сама!

Во что-то уперлась.

Деревце.

Осталось самое сложное – оставить тут Юлечку. Олень вчера увез, но не смог оставить. А я – смогу. Потому что я ее сюда привела. По закону древней магии души мертвых остаются тут.

Касаясь пальцами макушки деревца, обошла его. Лабиринт уводил в обратную сторону. На свободу.

Я стояла, спиной чувствуя – на меня смотрят, жгут взглядом. Но я не буду оборачиваться. Мне не жалко.

– Твое место тут, – сказала я, прощально касаясь тонкого ствола березки.

Саамы наверняка еще какой-то ритуал проводили. Били в бубен. Шептали слова. Жгли костры так, чтобы дым стелился над вавилонами. Но это уже была их придумка. В моем мире в бубен не бьют. В моем мире говорят «Прощай!». Но мы обойдемся даже без этого. Она просто здесь останется. Из-за моих фантазий появилась, по моей же воле и уйдет. Раньше я не понимала, до какой степени мне самой было интересно с Юлечкой. Но теперь – все. Хватит. Она мне больше не нужна.

Не оглядываясь, пошла кружить – первые повороты мелкие. Мир тоже кружится, сейчас упаду. Темнота вокруг, темнота в глазах.

А чего я боюсь?

Вытянула сотовый. Фонарик был неожиданно яркий. Я сразу увидела дорожку. Не такая она была и узкая. Спокойно можно идти.

У крупный валунов перед входом в лабиринт в свет ввалился человек.

– Прошла? – грустно спросил Полосатый. – А я бы не смог.

Я села на белые камни. Ноги дрожали, отказываясь меня держать.

– Как себя чувствуешь?

– Велосипедно! – хрипло ответила я.

Глава 10

Настоящая Юлечка

Шторм никуда не делся. Утром я долго стояла на крыльце церкви, смотрела на море. Волны ходили ходуном, катали огромные камни. В загончике «Рассвет» болтало вверх-вниз. Тросы натягивались, тросы скрипели.

Выходит, шторм не Юлечкина работа? Гидрометцентр напутал что-то. Как всегда.

Смотритель зорко следил за каждым нашим шагом. Он уже связался с Соловками и радостно сообщил, что порт закрыт, что ни один корабль они не пустят. Гигант Володя твердил о фестивале, о программе, что завтра у них все заканчивается, что послезавтра все уезжают. Про билеты.

Смотритель довольно хмыкал. Ему было плевать на чужие проблемы.

– Белое море, – лениво сообщал он, – непредсказуемое. И вообще скоро навигация закроется.

Хитрый черт! А я вот слышала, как он по рации договаривался, что завтра его отсюда заберут на Соловки, что у него график – три дня он, три дня другой. И тоже ругался. Все про планы твердил. А еще узнавал, что там с водой на Соловках. Авария ведь была. И ни слова не сказал про нас.

Волны бились. Чайки кричали. Я отправилась смотреть лабиринты.

Белые камни. Деревце. Больше ничего. Я попыталась представить, как Юлечка стоит в центре, как смотрит.

Побежала прочь, топоча ногами.

Не надо представлять! Хватит! А то кто его знает, что еще такого во мне есть. Лыжники с копьями приходили. Их, что ли, к нам в деревню запустить? Для повышения велосипедности.

Шторм шумел. Как же здорово было просто сидеть и смотреть на море, на камни, на выбеленные волной бревна, на ошметки водорослей. Нет, на водоросли смотреть совсем не приятно, какие-то они ошметистые.

Но все равно сидеть было хорошо. Зазвонил сотовый. Вичка. Я на всякий случай посмотрела вокруг, не лежат ли где грабли. Чисто, одни камни.

– Ну ты даешь! – с ходу заорала она. – Тебе писателем надо быть, а не человеком. Вообще – чума! Круть! Я чуть с ума не сошла, а она такое… Полный улет. Я буду своим рассказывать, со мной в следующем году сюда весь класс приедет. Диснейленда с комнатами ужаса не надо. Вот это да! И ведь целый месяц! Нет, целый месяц! Я реально уже с крышей распрощалась.

Вичка орала. А вокруг меня дул ветер, накатывали волны, громыхали камни. Вичка орала и ждала, что я буду задавать вопросы. Ну и фиг с ней. Задам.

– Чего у вас там?

– Это у тебя – там! У нас было все в порядке, пока ты…

– Когда это вы – и без меня?

– Вот именно! Именно! – Какой-то фон у Вички появился. Как будто кричит кто-то. Кто у нее там может кричать? – Говори спасибо Герке. Это все он! Он!

Кто бы сомневался, что все беды от Герки. Кстати, кто это?

– Ты чего? Совсем там ку-ку на своих Соловках? Своих забывать стала?

Я мысленно перебрала «своих». В «своих» у меня была Вичка. Может, у нее есть второе имя? Вичка-Герка Громова?

– Шульпяков! – надрывалась Вичка. – Ну ты совсем! Короче, все не так, как ты думаешь. Никто у нас не тонул. Ее машиной сбило.

Меня немножко заклинило. Кто тонул, сбитый машиной?

– Ну, твоя Юлечка. Пять лет назад авария сильная была. На повороте одна машина въехала в другую. А там парень с девчонкой были. Она из машины выпала. Он ее пытался к нам в деревню отнести, но не успел. Она померла у него на руках. В том месте парень как раз и поставил памятник. Ну, чтобы место запомнить. Деревенские и не знали, что он это делает. Герка вчера в город ездил, в похоронную контору. Они нашли ему – кто и когда поставил памятник. Там даже вспомнили, почему она умерла. А похоронили ее под Вязовней. Мы с Геркой ездили сегодня утром. Сейчас фото пришлю. А этот дом – там не дед жил, а бабка. Ее три года назад увезли родственники. Она до сих пор у них живет. Я адрес знаю. Дом продают, но все никак не могут продать. Теперь уже и не продадут. А штаны синие – мы выследили: рыбаки переодеваются. Сейчас там, конечно, ничего не осталось, но они все равно на крылечко приходят.

– Вы всю ночь следили?

– Это Герка. Холодно было. Он насморк заработал.

Блямкнул телефон, сообщив о пришедшей эсэмэске. Нет, не эмэмэска пришла. Фотка. С кладбища. Серый камень и овальная картинка. На ней улыбающаяся светловолосая девушка. Кудрявые летящие волосы. Полноватая.

– А что тогда было? – вклинилась я в Вичкино щебетание.

– Да ничего не было! Все тебе показалось! Роман пиши, полегчает.

Фотка. Круто. Мы же ее вызывали. Она же пришла. Юлечка. Хмурая черноволосая девчонка!

Если это всего лишь мои фантазии, то какой же силой они обладают! И почему мои фантазии не помогают, когда я не хочу, чтобы меня вызывали к доске?

Я вскочила. Села. Снова встала.

Надо все вспомнить. Как это произошло? Почему именно так?

Помчалась по мосткам к нашей церкви. Не добежала. Остановилась около домика смотрителя.

– Бумага есть? – налетела я на Полосатого, сидящего за столом.

– Ноутбук есть, – грустно ответил он. Ноутбук был. Он стоял перед Полосатым, на экране белел чистый лист – что-то он там, видимо, писал. Или пытался писать. – Мне роман заказали, по игрушке одной. А меня что-то не прет.

Ладно, потом как-нибудь скину себе текст. В крайнем случае попрошу Полосатого, пришлет. А сейчас писать, писать!

Я столкнула печального писателя с лавки. Открыла на его ноуте новую страницу.

Началось все… началось все с того дня, когда Вичка куда-то умотала по своим делам, а я, поругавшись с бабушкой, пошла на затон. Одна. И там впервые представила Юлечку.

– А тебя, я смотрю, прет, – заметил Полосатый, отвлекая меня от долбления по клавишам. – Я же говорил…

Тут я тоже вспомнила, что он говорил, и руки мои сами свалились с клавиатуры.

Это может быть с каждым! Вот так удариться в фантазии, чтобы они однажды стали явью, когда придуманное вдруг превращается в реальность. Не важно, какая там умерла Юлечка. Она появилась, потому что она была заново придумана. И уже потом зажила своей жизнью. Жизнью обыкновенного призрака со своими законами.

Ой, как хорошо, что мы здесь оказались и что я нашла, куда Юлечку деть. А сколько людей так и бродят со своими призраками!

– До фига, – грустно ответил Полосатый.

Я посмотрела на него. Шлепнула губами. Разве я вслух говорила? Разве мне что-то отвечали?

– Они вообще жутко мучают, эти демоны. Становится легче, когда пишешь.

Он кивнул на открытый ноутбук.

Писать было непривычно. Хотелось рассказывать. Но не Полосатому. Этот был какой-то совсем уж печальный и непонятный.

Рингтон у Вичкиного телефона зубодробильный, из «Убить Билла». Старье, конечно, но от неожиданности вздрагиваешь. А еще вздрагиваешь, когда в трубке незнакомый голос появляется.

– Она телефон забыла, – сразу сообщил голос. – Вместе с сумкой. Она только вечером…

– Гера? – осторожно спросила я.

Черт! Гера – это Герман или Герасим? Он же говорил, наверняка, а я забыла. Шульпяков, Шульпяков! Как я рада тебя слышать!

– Привет, Маш! Как там?

– Шторм. Мы скоро домой поедем. И тут еще эти, писатели.

– Ну… нормально так.

И замолчал.

С парнями по телефону я раньше не разговаривала. Чего он молчит-то?

– А у вас там как?

– Так ведь это… жара. И это… Юльку твою нашли.

– Ну да, круто.

Разговор опять застопорился.

Я смотрела на далекие Соловки.

– А ты там как? Выздоровела?

– Ну да, – буркнула я. – Почти. Вернее выздоровела, но потом… Хочу все описать. Поможешь?

– Конечно! – обрадовался Шульпяков. – Возвращайся! Надо было раньше что-нибудь такое сделать, чтобы ты не уезжала.

– Велосипедист ты недобитый, – завелась я с полоборота – мне не хватало только, чтобы теперь Шульпяков меня угробил. – Чтобы он у тебя там навсегда остался! Чтобы цепь у тебя проржавела и руль покривел… Чтобы ты всю жизнь на самокате ездил!

Я долго говорила, пока не поняла, что на том конце тишина. Дунула. Потом вспомнила, как в трубке что-то перед этим пискнуло.

Минута. Деньги кончились. На самом важном месте. Как всегда. Успела пожалеть, что не все сказала. Потом сразу пожалела, что сказала не то, что Шульпяков теперь неправильно все поймет. Или вообще обидится. Потянулась перезвонить. Но подумала про деньги, что надо идти к маме, просить, чтобы перевела.

Я загрустила. Все неправильно. Середина августа. Теперь меня мама вряд ли отвезет в деревню – оставит в городе. Перед этим еще надо вернуться в этот город.

Закрыла написанное на ноутбуке, отдала его хозяину и пошла к мосткам. Гигант Володя стоял у спуска к воде, уперев руки в бока, и смотрел на Соловки, куда нам не суждено было сегодня попасть.

– А вообще я считаю, что все правильно, – пробасил он. Не мне, а так, мирозданию. Из всего мироздания откликнулась одна я:

– Что правильно?

– Все! Что ни делается – все правильно. Ну и не попадем мы на эти Соловки, ну и ладно. Что скажешь?

Я зажмурилась. Сказать хотелось сразу и обо всем:

– Мы проводники душ мертвых в иной мир.

Лицо Володи дернулось. Он погрустнел, пошарил взглядом по горизонту.

– Ну, – начал он, – и так можно.

А я ведь никогда не узнаю, что произошло. Зачем Юлечка приходила и ушла ли она насовсем. Полосатый сказал, что поведение мертвых не объяснить логикой живых. Да и у живых с логикой тоже не очень.

Мама в предбаннике церкви сворачивала выданные нам на ночь спальники, шуршала пакетами, закрывала сумку. Я потянула за кончик свое одеяло. На деревянном полу было спать жестко, но удивительно приятно.

Мама долго, очень долго молчала. С икон осуждающе смотрели глаза святых.

– Ты знаешь, когда я была маленькая, у нас в деревне парень один был. Такой настойчивый. Сережка. Он любил истории страшные рассказывать. И вот он рассказал выдумку, что по нашей стороне реки ходит призрак, ищет того, кто его убил. Черный призрак, а в руках у него нож. Я тогда несколько ночей не спала. Может, у тебя то же самое?

Я покачала головой. Бедная мама пыталась мне помочь.

– А он еще, дурак, парней подговорил поорать под моими окнами. У нас хороший пес был, мы его на ночь спускали с цепи. Гонял их всех.

– Собираемся, собираемся, – гудел на улице гигант Володя. – Гонят нас.

Я вышла на улицу. Холодный ветер бил в грудь, не давая идти. Я развернулась, потому что идти задом было легче, чем передом. Мама все еще стояла на пороге церкви.

– Не будет больше никто никого пугать! – крикнула я. – Все кончилось.

Я и правда верила, что все кончилось.

Ветер принес с собой какой-то звук. То ли звал кто, то ли плакал. Знаете, бывает: в порывах слышится непонятное. Может, Юлечка кого зовет?

Проклятие Волчьей бухты

Глава 1

Дневник Марины Гусевой

Маринка пропала в среду утром, 10 августа, а в четверг Томка нашла Маринкину тетрадь с истрепанной обложкой.

Тетрадь лежала в кустах. Страничка, на которой заканчивался текст, была заложена ручкой. Как будто Маринку на минутку отвлекли, она отвлеклась от работы…

И больше к ней не вернулась.

Томке стало страшно. Она смотрела на одинокую тетрадь и боялась к ней притронуться, словно это был не обыкновенный набор листочков, а сама Маринка Гусева. Только не живая, а мертвая.

Гусева исчезла утром, сразу после тренировки. Ребята отплавали свою норму, потом тренер Наталья Ивановна разрешила немного отдохнуть, и они как ненормальные снова бросились в воду. Маринка с утра чувствовала себя плохо, отлеживалась в палате. Но когда все вернулись, Гусевой уже не было. Постель ее была вся перевернута, как будто Маринку насильно стаскивали на пол. Больше ее не видели. Испарилась. Ни около домиков, ни около столовой, ни у моря Гусевой не было.

Томка упала на колени рядом с кустом.

Значит, вчера она сидела здесь, ждала, когда позовут на обед, и писала свой дневник. Зачем Маринка сюда поднялась? Она даже на постели сидела с трудом. На обрыв надо карабкаться. После такого подъема Гусева должна пластом лежать, а не дурацкий дневник заполнять! А что она делала потом? Встала и растаяла в воздухе?

Это все Светка!

Томка дала слово, что плакать больше не будет. Все слезы были выплаканы вчера. Ревели хором все девчонки, мальчишки особняком стояли в стороне и не знали, что делать. После обеда они прочесали побережье, выходили к дороге.

Никаких следов.

Бегали в ближайший поселок. Оттуда ходил автобус до города. Местные жители плечами пожимали. Чужие у них не появлялись.

Маринка как в воду канула.

Томка посмотрела вниз. С обрыва открывался красивый вид на море. Оно искрилось в лучах солнца. Глазам больно на него смотреть. Легкий ветерок подгонял еле заметную волну. Был полный штиль, как говорят моряки. В такую погоду тяжело утонуть. Маринка слишком хорошо плавала, чтобы пойти ко дну при любой погоде.

Волчья бухта, где обосновалась школа спортивного плавания, была узкая. С двух сторон ее плотно охватывали горы. Если отплыть подальше и что-нибудь крикнуть, например: «Харитонова – дура!» – это слово полчаса будет эхом метаться между гор.

Если бы Маринка тонула, она бы крикнула, и ее услышали бы.

Это все из-за Светки!

В секцию по плаванию Томка Цыганова пришла самой первой и плавала лучше всех. Тренер Наталья Ивановна удовлетворенно кивала и не забывала повторять Томкиным родителям, что из их дочери вырастет настоящая спортсменка. Если, конечно, Тамарка не начнет лениться. А потом пришла Маринка Гусева. Она переехала в их город откуда-то издалека и плавала не ахти как хорошо. Сначала. А потом она обогнала всех. Цыганова и оглянуться не успела, как Маринка опередила ее на соревнованиях, а потом и вообще стала бодро скакать с разряда в разряд.

– Талант, – обронила как-то Наталья Ивановна.

Талант, где ты?..

Томка шмыгнула носом, вытерла слезы и робко подошла к кусту. На нее смотрели длиннющие колючки. Изрядно расцарапаешься, прежде чем доберешься до тетради. Томка спустила пониже рукава рубашки и сжала зубы. Ничего, терпеть боль она умеет.

После Маринкиных побед Тамарка стала упорно тренироваться. Чтобы она так легко уступила свое первенство!

Какие же глупые мысли приходят в голову в двенадцать лет! С тех пор прошел целый год, и Томка стала умнее. Сейчас бы она за Маринкой не гналась, а тогда…

Что бы Цыганова ни делала, Гусева все равно шла впереди. И самое ужасное – ей это ничего не стоило. Ей было все равно! С тем же успехом Маринка могла бы вышивать крестиком или вырезать лобзиком. Везде она была бы первой. И все это совершенно не грело ее душу.

А потом объявили, что лучшие поедут в летний лагерь на море.

Как все начали стараться! Мальчишки даже дополнительные тренировки устраивали, лишь бы пройти все зачеты.

И тут вдруг появилась эта Хомякова-Хохрякова.

На самом деле ее звали Светка Харитонова, и похожа она была на Муми-тролля из сказки. Маленький носик, кругленькие щечки. Тамарка ее фамилию никак не могла запомнить, поэтому и прозвала Хомяковой-Хохряковой. Плавала Светка плохо, так что о поездке на море могла и не мечтать. Но когда зачитали общий список, она там была.

Не было Маринки.

Вот тогда-то Томка впервые увидела, как Гусева умеет злиться. За Маринку встала вся группа, и ее внесли в список. Но Хохрякова-Хомякова там тоже осталась, хотя все были против нее, и Наталья Ивановна обещала подумать.

Цыганова зажмурилась и чуть ли не с головой нырнула в куст. Руки и лицо обожгло болью.

Но тетрадка! Вот она!

Томка отпрыгнула назад, прижимая к груди добычу. Теперь-то откроется тайна.

О том, что Маринка ведет дневник, Цыганова с удивлением узнала уже в лагере. Самой Томке ведение дневника казалось скучнейшим занятием. Сидеть каждый вечер, что-то писать. Нет, этот подвиг был не для нее. А вот Маринка сидела и писала. И не пять минут. Пока девчонки плескались перед сном в душе, Гусева забиралась с ногами на кровать и строчила. Заглянуть ей через плечо мечтали все. Но никому это не удавалось. Маринка тщательно берегла собственные тайны. Никто не догадывался, где она хранила свои секреты. Дневник появлялся вечером, а ночью его уже не было ни под подушкой, ни в тумбочке. Девчонки это проверяли. И не раз.

– Ведьма она, вот и все, – однажды брякнула Хомякова-Хохрякова, вгрызаясь в запрещенное для всех печенье. – Рисуется. Хочет показать эдакую загадочность. А на самом деле пишет там всякую чушь. «Погода хорошая. Море спокойное». – И Светка потянулась за новым печеньем.

Был вечер после отбоя. Последний вечер перед Маринкиным исчезновением. Девчонки торчали в ванной комнате, наводя последний марафет перед сном. Маринка, как всегда, сидела в палате. Уже тогда она говорила, что плохо себя чувствует.

После харитоновских слов Тамарка демонстративно ушла из туалета, хлопнув дверью. Все-таки Светка была на редкость вредной девчонкой. Ее давно следовало бы проучить. И у Цыгановой был разработан план.

Она вернулась в палату. Не глядя на занятую своими мыслями Маринку, прошла к Светкиной кровати, чуть приподняла решетку с пружиной и сдвинула немного в сторону. Если Светка сядет на свою кровать со всего размаху, то с грохотом полетит на пол.

– А тебе не кажется, что в этой бухте мы не одни? Что здесь есть еще кто-то, и ему очень не нравится, что мы приехали?

От неожиданности Томка вздрогнула и обернулась. Маринка задумчиво водила концом ручки по своему носу.

– Еще скажи, что ты заметила призраков, – фыркнула Цыганова. За прошедшую неделю ничего, кроме моря, она не видела, и этого ей было вполне достаточно. – Они тут бродят с горящими глазами, ищут, кого бы съесть.

– Они не бродят. – Маринка почесала ручкой нос. – Они ждут своего часа, чтобы нас уничтожить.

– Не смешно! – отмахнулась от такой глупости Томка. В коридоре послышались шаги – девчонки возвращались из туалета, и вот-вот должно было начаться представление с падением.

Особой дружбы между девчонками не было. Тяжело дружить, когда твой успех является неудачей для другого. Маринка Гусева просто нравилась Томке. Она была вся такая загадочная.

И вот до чего эта загадочность довела – человек исчез. Был – и нет.

Тамарка провела ладонью по дневнику, погладила. Больше ничего для Маринки она сделать не могла.

На первой странице была нарисована какая-то фея, в руке у нее была волшебная палочка. Из кончика волшебной палочки вырастал стишок:

Кто возьмет альбом без спроса, Тот останется без носа.

Нос у Томки зачесался. Она схватила его всей пятерней и старательно потерла.

– Ничего, сегодня можно, – пробормотала она, на всякий случай оглядываясь – не следит ли кто-нибудь за ней. Обрыв, на котором она устроилась, был пуст. Только море вдали бессовестно смеялось, блестя на солнце.

– Я тебе, – погрозила морю Томка и перевернула страницу дневника.

С фотографии на нее смотрела Маринка. Светлые волосы собраны в короткий хвостик, глаза, как всегда, грустные, губы растянуты в улыбке. В одной руке ласты, в другой – лейка.

Вот-вот, у Гусевой всегда так – чем занимается, непонятно. То ли плывет, то ли цветы поливает. Снизу фломастером была проведена стрелочка и приписано: «Это я». Дальше шли фотографии мамы с папой, кого-то с кем-то в школе и на улице. Все это Томка пролистала. Ей сейчас не было дела до чужих родственников и друзей.

Выпала ручка. Тетрадка сама открылась на середине.

Сверху стояло «10 августа, среда».

Вчерашний день.

«Сама не знаю, что со мной происходит. Всю ночь снились кошмары. Я раз десять тонула, пыталась всплыть, а на меня обрушивались все новые и новые водяные потоки. Потом приснилось, что я сижу на песке посередине бухты, а вокруг никого нет. Ни домов, ни ребят. Бухта пуста. Снова и снова приходит она – Чумочка. Твердит, что все умрут. Все!!!»

На этом запись заканчивалась.

Томка снова почесала нос. Вот уж чудеса так чудеса. Они в этой бухте неделю, Маринка кого-то видела, вела какую-то тайную жизнь, и никто об этом не догадывался. Может, Чумочка ящерица какая-то?

Подул ветерок. Цыганова подняла голову.

«С чего это вдруг Маринку на такие странные сны потянуло? – грустно подумала она. – Было же все хорошо».

Девчонки не раз пробовали проследить за Гусевой. Не может дневник испаряться. Вот он есть, а через полчаса нет. Его кто-то куда-то перекладывает. Скорее всего у Маринки есть тайник!

Следили, следили, да так ничего и не заметили. Дневник продолжал то появляться, то исчезать.

В конце концов девчонкам надоело отгадывать загадку дневника. Прячет и прячет, ну его! Тамарка же решила не спать всю ночь. Дневник не кошка, сам встать и уйти не может. Кто-то его уносит. Этого кого-то и стоит искать. Обычно девчонки засыпали сразу – тренировок было много, на болтовню и другие развлечения сил не оставалось. Томка честно крепилась полчаса, но и ее сморил сон.

Проснулась она от скрипа кровати. Маринка сидела, вцепившись в подушку, и широко распахнутыми глазами смотрела перед собой.

«Сейчас дневник понесет прятать», – решила Томка, притворяясь спящей.

Но Маринка продолжала сидеть, раскачиваясь из стороны в сторону, и идти пока никуда не собиралась.

Окно палаты медленно открылось…

Тамарка, забыв о конспирации, приподнялась на локте.

В окне виднелась какая-то темная фигура. Маринка тоже на нее смотрела. Потом встала, подошла к окну, положила ладони на подоконник.

Томка вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть. Но Маринки в палате уже не было. Как была, в ночнушке и босиком, Цыганова помчалась к окну, выскочила на улицу.

Трещали цикады. Ухала ночная птица. Шуршал прибой. Больше никаких звуков. Хотя шаги двух людей еще должны были быть слышны. Но их не было. Может, Маринка и этот «кто-то» улетели?

Странно все это.

Тамарка переступила с ноги на ногу. Босые подошвы колол жесткий песок. На улице было темно и неуютно, еле слышно шумело море.

Наверное, у Маринки завелся тайный воздыхатель, который таким странным образом вызывает ее на ночные свидания, рассуждала сама с собой Тамарка, карабкаясь обратно в палату.

Хотя какой здесь воздыхатель? Кроме своих же мальчишек, на несколько километров ни одной живой души.

И тут Томке бросилась в глаза еще одна странность – кровать Хохряковой-Хомяковой тоже пустовала.

Пока Цыганова размышляла о превратностях судьбы, разглядывая пустую кровать Харитоновой, за ее спиной возникла темная фигура. Секунду фигура постояла на месте, а потом медленно опустила руку Томке на плечо.

– Ну что, Цыганова, страшно?

От ужаса у Тамарки подкосились ноги, и она повалилась в проход между кроватями. Крикнуть не удалось – горло перехватило.

Отсюда, снизу, видно было лучше, и Томка разглядела жиденькие бесцветные волосы. Даже нос пенечком заметила.

– Харитонова, ты псих! – громким шепотом произнесла Тамарка, выбираясь из-под кровати. – Меня чуть кондрашка не хватила.

– А чего ты ночью по палате шастаешь? – Светка плюхнулась на свою постель. – Хочешь так же, как эта сумасшедшая, – она кивнула на пустую Маринкину кровать, – в лунатики заделаться?

– Почему это Гусева сразу сумасшедшая? Кому-то, между прочим, тоже не спится.

И Цыганова выразительно посмотрела на Харитонову. Харитонова в ответ не менее выразительно посмотрела на нее. Ох, и неприятный это был взгляд. Холодный, колючий. Он сверлил Тамарку насквозь. Томке страшно захотелось сказать Светке какую-нибудь гадость, но от возмущения все слова у нее из головы выскочили, и она громко засопела, поворачиваясь в сторону своей кровати.

Цыгановой совершенно не нравилось, что Хохрякова-Хомякова так пренебрежительно отзывается о Маринке. Кто она, в конце концов, такая – эта Светка! После лагеря вообще из секции исчезнет, об этом она всем говорила.

– Ты на себя когда последний раз в зеркало смотрела? – буркнула Цыганова, в темноте пробираясь на свое место. – Тоже на нормальную сильно не тянешь.

– А чего она тогда каждую ночь в окно шастает? – отозвалась Светка.

– Надо, вот и шастает. – Тамарка налетела на чужую кровать и шепотом чертыхнулась.

Маринка тоже хороша, нашла себе ночное развлечение. Могла бы чем-нибудь мирным заняться. Завтра с утра кросс три километра. С недосыпу они недалеко от старта убегут.

– Твое какое дело? – бубнила Томка, обходя возникшее препятствие стороной. – Ты вон тоже особенно на своем месте не лежишь.

– Я по делам ходила, – многозначительно хихикнула Светка.

– Вот и она – тоже. – Для Тамарки оказалось делом чести отстоять Маринкины интересы перед гадкой Харитоновой.

– Знаем мы, какие дела бывают ночью… – противно причмокнула губами Хохрякова-Хомякова.

– В отличие от тебя Маринка человек с головой и глупостями не занимается! – не сдавалась Томка.

– Ой-ой-ой, – протянула Харитонова.

За окном раздался крик ночной птицы, и кто-то часто-часто зацикал, защелкал, затенькал. После короткой паузы снова протяжно завопили.

И наступила оглушительная тишина. Даже море шуметь перестало. Томка зажмурилась, ожидая, что страшные крики повторятся.

Однако ночь за окном молчала. И от этого стало особенно не по себе.

– Вот и вчера так, – зашептала Светка, хотя ее никто не просил ничего говорить. – Только Маринка в окно, как птица орать начала. А первые ночи такого не было.

– Не твое это дело, поняла? Спи, завтра не встанешь.

Советуя Светке выспаться перед завтрашней ранней тренировкой, сама Тамарка, конечно, дрыхнуть не собиралась. Она хотела дождаться Маринку и обо всем ее расспросить.

Когда Хохрякова-Хомякова на своей кровати угомонилась, в открытое окно потекли привычные ночные звуки. Скрипел рамой ветер, шелестели кусты, вздыхали ночные птицы. Море еле слышно шуршало галькой, лениво вздымало низенькую волну.

Цыганова так и видела, как эта волна не спеша накатывала на берег и убегала обратно. Но с каждым разом вода все ближе и ближе подбиралась к лежащей на берегу Тамарке. А ей было лень встать и отойти подальше. Даже рукой шевельнуть неохота. Волна шуршала уже совсем близко, легкие брызги падали на лицо. Еще, еще… И Томка оказалась под водой. Лень улетучилась. Тамарка встрепенулась и поплыла на глубину, потому что здесь, на берегу, ничего интересного не наблюдалось. А все важное было там, вдалеке.

Томка плыла, плыла, плыла, и ей было очень хорошо, пока она не сообразила, что так долго без воздуха под водой она быть не может. Поняв это, Цыганова утонула…

Неприятный сон приснился за два дня до Маринкиного исчезновения. Но тогда еще ничего не предвещало несчастья…

Тамарка пролистала дневник на несколько страниц назад.

Маринка была старательной, записывала каждый день. Минут по пятнадцать корпела над этой дурацкой тетрадкой. Поэтому в дневнике должно быть все, что с ней происходило. Должно быть объяснение странным ночным прогулкам.

После даты «3 августа» и слов «Вот мы и в лагере» все остальные страницы были старательно вымараны. Каждая строчка зачеркнута по несколько раз. На месте больших букв возвышались черные холмики.

Цыганова закрыла дневник, досчитала до десяти и открыла снова. Перед ней опять были черные строчки.

Она зажмурилась. Открыла глаза. Все осталось по-прежнему.

– Этого не может быть, – прошептала Томка и пролистала дневник сначала в одну сторону, потом в другую. И снова в начало. И опять в конец. От черноты рябило в глазах. Зачеркивания навязчиво лезли со страниц, рождая неприятный холодок в груди.

– А если так?

Цыганова захлопнула тетрадь. Зажмурилась. Ущипнула себя за руку. И, не глядя, распахнула на первом попавшемся месте.

Все те же зачеркнутые строчки.

Да, Маринка успела написать много. И кто-то приложил очень много усилий, чтобы все вымарать.

«Могла бы просто вырвать, – подумала Томка, ни на секунду не сомневаясь, что это дело рук Хохряковой-Хомяковой. – Не поленилась десяток ручек перевести. Часа два, наверное, черкала».

Светка сразу невзлюбила Маринку, хотя Гусева ее и пальцем не трогала. Не до нее было. Многие впервые попали на море, и им просто было хорошо оттого, что они здесь, что плескаются в теплой соленой водичке и подставляют животы солнцу.

Бег вокруг лагеря, часовые растяжки, километровые заплывы – все это было ерунда по сравнению с окружающей красотой.

Раньше в этой бухте что-то такое было. Местные жители, привозящие в лагерь продукты, вроде бы говорили, что здесь находилась лаборатория по изучению дельфинов. Но потом с лабораторией произошло несчастье, ее закрыли, а удачно прошедший ураган снес непрочные постройки. Только время от времени появляющиеся на горизонте дельфины напоминали о том времени.

Хотя дельфины могли приплывать и просто так. Захотели – и приплыли. Мало ли куда их занесет охота за мелкой рыбешкой?

На месте бывших лабораторий построили три летних домика и открытую кухню. Здесь и разместились двадцать человек юных спортсменов. Девчонки – в одном домике, мальчишки – в другом. А в третьем – два тренера, врач и повариха.

Противная Светка делала все, чтобы Маринкино пребывание в лагере было не таким радужным. Гусевой в спину неслись бесконечные «га-га-га», в супе у нее плавали мухи, компот проливался на пол. После той странной ночи, свидетелем которой стала Тамарка, у Светки появилось новое развлечение. Она незаметно подкрадывалась к Маринке и начинала завывать на ухо. Отчего Гусева вздрагивала и бледнела. Но ничего не отвечала.

Сначала эти шуточки надоели девчонкам, а потом и мальчишкам. Хохряковой-Хомяковой была устроена хорошая взбучка. Правда, развлечение прервало появление Натальи Ивановны. Почему она именно сейчас решила заглянуть в домик к мальчишкам, никто не понял. Все видели, как тренер шла плавать. Плавала она обычно часа полтора. «Просто колдовство какое-то», – пожимали потом все плечами.

И где после этого справедливость? Наказали пацанов, а не эту дуру.

Может, у Светки была своя причина ненавидеть Гусеву, и Маринка об этом знала? Поэтому терпела. И обо всем писала в дневник. Именно эти слова Светка и вычеркнула. А дневник спрятала, чтобы никто не нашел.

Хотя могла просто уничтожить. Взяла бы спички и устроила маленький костер.

Тамарка снова открыла дневник.

Так. Анкета. Самые глупые вопросы, какие только можно придумать.

Анкета хозяйки дневника. «Любимый цвет – синий», «любимый школьный предмет – труд». Ну-ну. «Любимый мультфильм – “Труп невесты”».

«Такой есть? – мелькнуло у Тамарки в голове. – Что за гадость?»

«Любимый фильм – “Восставшие из ада», “Обитель зла”, “Воскрешая мертвецов”».

«Ничего себе наборчик, – мысленно присвистнула Цыганова. – Да от одних этих фильмов свихнуться можно».

«Любимый певец – обойдемся без попсы».

«Смешно», – хмыкнула Томка.

«Что такое дружба – способность человека идти с тобой до самого конца».

Угу.

«Самое заветное желание – победить мировое зло».

По спине пробежал неприятный холодок.

Вот это желаньице! Врагу не посоветуешь. А ведь Тамарке казалось, что она Маринку знает. Дружит с ней, можно сказать. А на деле выходит, что Гусева чуть ли не инопланетянка. Прямо как Алиса Селезнева, девочка из будущего.

Следующие несколько страниц были заняты анкетами Даш, Маш и Вероник. Последней шла загадочная Чумочка. Писала она коряво, слова ползли то вверх, то вниз. Ничего особенного в ее ответах не было. «Нет», «нет», «не знаю», «разные».

– Чумочка, – прошептала Томка.

Налетел прохладный ветерок. Тамарке стало холодно, руки и голые коленки покрылись «гусиной кожей». Ей вдруг показалось, что в эту секунду странная фигура, напоминающая даму в черном, медленно подходит к ней со спины. От резкого поворота Цыганова чуть не съехала с обрыва.

– Вот черт! – воскликнула она, когда солнце из холодного вновь стало горячим. – Привидится такое!

Она опять посмотрела на дневник. Под анкетой Чумочки стояло «5 августа, пятница».

В голову полезли всякие нехорошие мысли.

«Предположим, в бухте только свои. Значит, Светка наряжалась во все черное, приходила по ночам к Маринке, дневник ей заполнила. А Гусева оказалась такой глупой, что не разгадала розыгрыш и повелась на Светкино переодевание. Потом, когда все стало известно, Харитонова скинула Гусеву со скалы. Чтобы скандала не было. И все, что Маринка про нее написала разоблачающего, она вычеркнула. Чтобы никто не догадался».

Цыгановой даже жарко стало от таких фантазий.

А что? Все сходится. Хохрякова-Хомякова на такое вполне способна.

– Эй, девочка!

Тамарка захлопнула тетрадь и повернулась.

Над обрывом проходила дорога, которой местные жители пользовались раз в сто лет. Сейчас был как раз тот случай. На дороге стояла ярко-красная легковая машина. Из нее выглядывал старик.

– Девочка, ты из лагеря? – поманил он Тамарку к себе.

Цыганова кивнула. Это был кто-то из поселка. Местные привозили в лагерь продукты. Происходило это обычно утром. За продуктами посылали мальчишек в качестве наказания. Кто добровольно пойдет таскать тяжести? Чаще всего везло Андрюхе Павлову. Он вечно влипал в какие-нибудь истории, и его наказывали утренним подъемом в горы к дороге. Сейчас был день, и что здесь делал дед, было непонятно.

– Возьми у меня бидон, отнеси до своих, – попросил старик, распахивая заднюю дверцу машины. Там на сиденье лежала большая фляга. – Я должен был утром приехать, да не смог, сын у меня заболел. Самому к вам спускаться тяжело. А тут такая удача – ты. Я и не ожидал, что кто-то наверху будет.

– Я сама не ожидала, – пробормотала Томка. Ей не очень улыбалась перспектива на своем горбу тащить вниз тяжесть. Надо бы кого-нибудь из мальчишек позвать.

– Сначала подумал, чужой кто ходит, – на одной ноте бубнил старик. – А потом, вроде нет, живая ты. Я и обрадовался.

– Здесь из чужих только чайки летают, – вклинилась в стариковское пришепетывание Тамарка. А потом осеклась. С чего это дед ее за мертвую принял?

– Я этих мертвяков не люблю, – тянул дед. – Они, конечно, безобидные. Да кто их знает, что у них в башке сидит? Еще под воду утащат. Вроде пошутили, а мне конец.

– Это вы о каких мертвяках говорите? – Томка взгромоздила флягу на спину и приготовилась спускаться. Но после такого заявления она опустила бидон на землю. – Эй, вы что, бредите?

– А о каких же еще? О здешних, – с готовностью стал рассказывать дед. – Как лабораторию прикрыли, так они тут и бродят. В черном все такие. Уж их били и ловили, а они все обратно возвращались.

Тамарка вздрогнула. Ей вновь вспомнилась Чумочка из дневника. Может, это была не Светка?

– А чего это они бродят? – Цыганова зябко передернула плечами и осторожно посмотрела по сторонам. Вдруг какая опасность сзади подкрадется? Или сбоку? Ей начало казаться, что, как только она отвернется, за ее спиной тут же кто-нибудь появится. Годзилла или Кинг-Конг. Старик Хоттабыч в конце концов. Он тоже в гневе ужасен.

Старик пожевал губами, задумчиво глядя в выгоревшее небо.

– Да кто ж их теперь знает? Химичили здесь что-то. Все дельфинов приваживали. Вот дельфины-то их и погубили, в море утащили, а души на берегу оставили, чтобы люди впредь к ним не совались.

«Сумасшедший», – мелькнуло у Тамарки в голове. Не вязались истории о призраках и добрые милые дельфины. А вот с лабораторией не мешало бы разобраться.

Цыганова повернулась, чтобы поподробнее расспросить старика, но не успела. Остановившимся взглядом дед смотрел мимо нее. Заметив, что Томка на него пялится во все глаза, он вздрогнул и спешно забрался в машину. Взревел мотор. Колеса завизжали на сыпучих камнях.

Тамарка вцепилась во флягу, словно она могла защитить от опасности, и только после этого скосила глаза влево.

Там никого не было. Вроде бы темная тень мелькнула. Томка вывернула голову до хруста в шее. За спиной никто не стоял.

Или не было никаких теней? Просто от резких движений у нее потемнело в глазах. Да и солнце сегодня какое-то ослепительное.

Машина уехала. На горизонте все так же плескалось море. Тамарка вздохнула, взвалила на себя флягу и потопала вниз.

Ценный дневник она спрятала за пояс шорт, под рубашку.

Пыхтеть под тяжелым бидоном Томке пришлось недолго. Пока в нее не врезался Мишка Богдасаров.

На первый взгляд Мишка был толстым и неповоротливым. Его неуклюжесть исчезала в воде. Плавал он быстрее всех, уверенно идя на взрослые разряды.

Сейчас Мишка был не в воде, а на суше, поэтому чуть не сшиб Томку с ног.

– Совсем ослеп! – в сердцах крикнула Тамарка, уворачиваясь от падающей фляги.

За «убежавшим молоком» никто не бросился. Ребята стояли и следили, как алюминиевая тара, подпрыгивая и ухая, бодро катится с горы.

– А если разобьется? – философски изрек Мишка, и они одновременно помчались следом за беглянкой.

Фляга решила не усложнять им жизнь. Стукнувшись о камень, она поменяла направление и застряла в колючих кустах.

И почему на юге всегда все кусты колючие?

Тамарка потерла голые коленки, расправила рукава у рубашки и глянула на тяжело отдувающегося Богдасарова.

– Лезь первый, – щедро разрешила она. – Я за тобой.

– А чего я? – Мишка посмотрел на свои голые ноги. – Наталья Ивановна зовет. Тренировка начинается, а тебя нет. И вообще она велела никому из лагеря не уходить, пока Гусеву не найдут. А то взяли манеру пропадать. Ищи вас потом!

Томка поправила выскакивающую из-под рубашки заветную тетрадь, шмыгнула носом.

– Иди, иди, – подогнала она Богдасарова. – Наталья Ивановна говорила, что мальчики должны помогать девочкам.

– Еще чего, – Мишка собирался удрать. – Там колючки. С расцарапанными ногами в воду не пустят.

– Что? – Тамарка наступала на Мишку, и тому волей-неволей пришлось попятиться в кусты.

– Между прочим, таскать еду должны дежурные. – Тягостно охая, Мишка потянулся за флягой. – Сегодня очередь Павлова. Я вчера натаскался. Плечи болят. А у нас завтра зачетные заплывы!

Мишка всегда таким был. Вместе они плавали уже три года. Больше того – пару лет назад Томка и Мишка учились в одной школе. Богдасаров постоянно ворчал. На уроки, погоду, еду, сложную задачу или холодную воду в бассейне. Но никогда ничего не говорил про само плавание. Плавать ему нравилось.

Томка покачала головой. Как же тяжело с этими мальчишками. Ничего не могут сделать просто так. Все у них с вывертом.

Фляга совершила за них почти всю работу. Половину расстояния она спустилась самостоятельно. Богдасарову оставалось пройти всего ничего – метров пятьдесят крутого спуска, а там за поворотом до столовой рукой подать. Говорить они об этом дольше будут, чем идти.

Краем глаза Тамарка заметила какое-то движение.

На дорожке стояла темная фигура.

Цыганова почесала макушку.

А ведь Наталья Ивановна предупреждала, чтобы они всегда носили кепки. И вот – пожалуйста. Тамарка всего полчаса посидела с непокрытой головой и сразу же солнечный удар схватила. Недаром у нее перед глазами все время черные пятна маячат.

Пару раз моргнула.

Фигура исчезла.

Мишка все еще бубнил о мировой несправедливости и ближайшем зачете. Но судя по треску, у него получилось вытащить злосчастную флягу из кустов.

Тамарка крепко-крепко зажмурилась, а когда открыла глаза, то на месте черной фигуры увидела Хохрякову-Хомякову.

Светка вырулила из-за поворота и стала взбираться как раз на тот обрыв, где Тамарка нашла дневник Марины Гусевой.

– И давно тренировка началась? – спросила она у Мишки, который уже почти вытолкал флягу на тропинку.

– Как я за тобой пошел, так и началась, – пыхтел Богдасаров. – Не будут же они тебя ждать? Много чести.

– Бежим!

Тамарка так резко схватила Мишку за руку, что тот выпустил флягу. Фляга секунду постояла на дорожке, размышляя, в какую сторону ей свалиться, и покатилась в кусты.

– Так ведь я…

Тамарка тащила Богдасарова за собой. Мишка же смотрел в сторону несчастной фляги, с которой за это короткое время успел сродниться.

– Потом достанем. – Томка мертвой хваткой вцепилась в Богдасарова и вдруг остановилась: – Ты драться умеешь? – спросила Томка, останавливаясь.

Она понимала, что если в Маринкином исчезновении виновата Светка, то добровольно Харитонова ничего не расскажет. Придется применять силу. Сама Цыганова дралась один раз в жизни, и то в первом классе, когда они на перемене устроили грандиозную куча-мала.

Мишка задумчиво мял свои большие руки, всем своим видом показывая, что еще ни разу в жизни не дрался.

Глава 2

Бег по пересеченной местности

Светка уверенно шла к обрыву, ничего не видя и не слыша вокруг себя. Тамарка мчалась следом. Сзади топал Мишка, создавая столько шума, словно по путям одновременно шел десяток поездов.

Добравшись до заветного куста, Харитонова остановилась. Томка подкралась сзади.

Что делать дальше, она не знала. Накинуться на Светку с криком: «Ты – убийца! Сдавайся»? Тихо подойти и постучать по плечу?

Цыганова вытащила из-под рубашки тетрадь таким жестом, каким, наверное, революционеры доставали из-за пояса «наган».

Светка с удивлением смотрела на куст.

Томка медленно подходила к ней, пытаясь придумать, как лучше поступить. Но за нее все решил Мишка. Выбравшись на ровный участок, он отдышался и недовольно проворчал:

– И чего мы сюда карабкались? Могли бы и в обход пройти. Там дорога удобней.

Харитонова повернулась. Томка махнула дневником перед ее носом.

– Не это ли ты ищешь? – выпалила она.

– Положи обратно! – прыгнула вперед Светка.

Тамарка ловко увернулась и снова подразнила Хохрякову-Хомякову своей находкой.

– Что ты сделала с Маринкой?

– Отдай! Он не твой! – Харитонова пыталась подойти к Тамарке.

– И не твой тоже! – Цыганова неудачно ступила. Из-под ноги посыпались камешки – она стояла на самом краю.

– Девочки, хватит, – тянул Богдасаров. – Нам на тренировку пора.

– За что ты ее убила? – выложила свой главный козырь Тамарка.

– Ты что, с ума сошла?

У Светки были все шансы убежать. Но Харитонова не уходила. Она двигалась вдоль кромки обрыва, не спуская глаз с тетрадки.

– А кто же еще? – Ух, как Тамарка сейчас ненавидела Светку. – Ты ее никогда не любила. Ты стащила ее дневник и все из него вычеркнула, чтобы никто не узнал, что Маринка написала!

– На солнце перегрелась? – Светка снова попыталась выхватить дневник, но в этот раз Томка была ловчее. Она поднырнула под Светкиными руками и отбежала подальше от края.

Харитонова качнулась на самом обрыве и замерла.

– Девочки, хватит ругаться, – нудел Богдасаров. – Пойдемте на тренировку.

– Дельфины!

Светка стояла лицом к морю, прикрывая глаза от яркого солнца ладошкой.

– Ой, правда, дельфины, – радостно подпрыгнула Томка.

На границе бухты мелькали черные плавники. Один, два, три, четыре!

Вот один дельфин показал спину, а потом и целиком вынырнул на поверхность. За ним вынырнуло еще двое.

– Как красиво! – с восторгом произнесла Тамарка.

– Ничего красивого, – отрезала Харитонова.

Лицо у нее было перекошено злобой.

– Ты чего? – опешила Цыганова. – Это же дельфины. Они добрые.

– Доброго в них никогда ничего не было, – Хохрякова-Хомякова отошла от края. – Дельфины на зов идут. Она все-таки их вызвала. Скоро здесь будет весело.

И, словно забыв о том, что только что с остервенением пыталась отнять у Томки тетрадку, Светка спрыгнула с обрыва в колючие заросли и захрустела кустарником.

– И на фига было сюда забираться? – проворчал Мишка, изучая широкую колею, оставленную Светкой. – Уже давно бы на тренировке были.

– Дурак ты, Богдасаров, – не выдержала Томка. – Тебя зачем позвали? А ты что делал?

– Я тоже должен был топтаться на самом краю и размахивать руками?

Что с таким человеком разговаривать?

Тамарка вслед за Светкой спрыгнула в кустарник. Бежала и думала:

«Что мы имеем? Дневник остался в целости и сохранности. От Светки ничего не узнали. Есть какая-то Чумочка, черные пятна перед глазами и дельфины, которых кто-то вызывает. Очень интересно, но пока совершенно непонятно. А вот Маринки до сих пор нет. И это грустно».

Цыганова прорвалась сквозь последний колючий заслон и выбралась на тропинку чуть выше того места, где Мишка так неудачно уронил флягу.

– Что ты хотела узнать у Харитоновой? – спросил Богдасаров, когда фляга снова оказалась на дорожке. – Какую такую она знает тайну, которую не знают остальные? И какие тут вообще могут быть тайны? Здесь же нет никого.

– Она знает, куда делась Маринка, – произнесла Томка.

– Известно куда, – пожал плечами Богдасаров, примериваясь, с какой стороны лучше подойти к злосчастной фляге. – Домой рванула. Это еще вчера все поняли. Одна ты из этого тайну делаешь.

– Как домой? – переспросила Цыганова. – На чем же она уехала, если из местных ее никто не видел?

– Да они если что и видят, то не говорят, – Мишка взгромоздил на себя флягу. – Им вообще нельзя верить. Болтают всякую чушь.

– Откуда же взяли, что Маринка уехала?

– Ты что за завтраком делала? Об этом всем сказали. Повариха на станции была, все выяснила. Гусеву вчера там видели. Наталья Ивановна по телефону с ее мамой разговаривала. Маринка домой звонила из города. Как билет купила, так и кинулась к телефону. Так что завтра она уже будет дома чай пить и плюшками заедать. Гусеву из секции исключают. За де-зер-тир-ство.

Сбежала и никому не сказала?

Стало обидно. Так обидно, что и не сказать. В сердцах Цыганова забросила ненужный уже дневник в кусты.

А она-то Светку чуть с обрыва не сбросила. Заступаться начала. Тьфу, дура!

Никакой Чумочки не было. Это все выдумка. И вычеркнула все Маринка сама. Небось жаловалась там на тяжелую жизнь, на бесконечные тренировки, на плохую кормежку. А перед побегом стыдно стало, и чтобы никто не узнал, решила уничтожить свои записи.

– Чего встала? Пойдем, – позвал замершую Томку Богдасаров. – Может, еще на тренировку успеем.

– Слушай, раз ты все знаешь, – Цыганова догнала Мишку и пошла рядом, – расскажи про дельфинов. А то дед что-то такое говорил, а я не поняла. Что они, мол, всех местных ученых в воду утащили.

– Это какой дед? На красной машине? – Мишка поправил сползающую со спины флягу и пошел быстрее. – Он чокнутый. Этот дед нам первый раз такой бредятины нарассказывал, что Наталья Ивановна запретила слушать.

– Какой бредятины?

Тамарке на секунду показалось, что земля с небом меняются местами. Вот уже неделю она живет в этой бухте. Вокруг происходят странные вещи. Все их видят и знают, одна она, как с необитаемого острова – а что? а кто? а куда?

– Мы же об этом еще в первый день договорились никому не рассказывать. – Они уже были около столовой, и Мишка с облегчением сгружал флягу со своей многострадальной спины. – На общем костре.

А где она была в первый вечер? Вместе со всеми. И ничего не слышала? У нее затычки в ушах стояли? Нет.

Тамарка почесала макушку и вдруг вспомнила. Все сидели у костра, а ее понесло на ночное море посмотреть. Посмотрела. А ребята в это время самое интересное обсуждали. И никто ей потом об этом не рассказал. А еще подружки называются…

Обидеться окончательно она не успела. Из кухни с чашкой чая в руках вышла Наталья Ивановна.

– Значит, так, голуби мои, – Наталья Ивановна сделала большой глоток.

Она редко когда кричала. Ее холодный взгляд говорил больше. Сейчас тренер на ребят смотрела именно так. Равнодушно. Но ребята поняли, что спасения им ждать неоткуда. Казни не миновать.

– Еще один пропуск тренировки, – Наталья Ивановна обхватила чашку руками, грея свои вечно холодные пальцы, – и можете собирать вещи. Отправитесь следом за Гусевой. Заодно ей привет передадите.

– Мы молоко принесли! – Тамарка не считала себя виноватой в этом прогуле.

– Значит, так! – Наталья Ивановна недовольным поворотом головы дала понять, что никого слушать она не собирается. – Плавать будете в тихий час. А сейчас идите переобуваться. Кросс пять километров. Заодно принесете почту из поселка.

Она пошла к морю, где в радостных всплесках соленой воды проходила тренировка.

Мишка обиженно сопел. С Натальей Ивановной спорить бесполезно. Это ребята усвоили еще в первый год занятия плаванием.

Богдасаров на удивление быстро переобулся и убежал вперед без Тамарки. Но так как бегал он не ахти как, Цыганова быстро догнала его и пристроилась рядом.

– Так что вам этот дед рассказывал? – вернулась она к прерванному разговору.

Мишка молчал, всем своим видом показывая, что его сегодняшние беды происходят исключительно по вине Цыгановой, поэтому общаться с ней он больше не намерен.

– Мне он говорил про каких-то мертвяков. И что меня за мертвую принял, – не сдавалась Томка. – И что место, где стояла лаборатория, теперь проклято. Я и подумала, что Маринку духи утащили. – Если нет информации, ее нужно придумать. – А тут еще Чумочка. Я ее как раз недавно видела. Она мне и сказала…

– Что ты ко мне привязалась? – Богдасаров остановился и зло уставился на Томку. – Хочешь услышать какую-нибудь байку, иди к девчонкам. От тебя одни неприятности!

Ничего себе заявочки! Это от нее-то неприятности? Кто бы говорил? Да если бы не Мишка!..

Тамарка глянула вверх на дорожку, где в жарком мареве исчезала бегущая фигура.

Хорошо! Богдасаров сам нарвался на неприятности.

Цыганова окинула взглядом склон и начала карабкаться наверх, срезая приличный кусок дороги.

Они с Мишкой встречаться не будут. Сейчас она его легко обгонит, добежит до поселка, заберет письма, и пускай потом Богдасаров сколько угодно доказывает, что он пробежал свои пять километров.

Поднималась Тамарка долго. Сыпучий камень выбивался из-под ног. Она ободрала все коленки и около поселка оказалась в весьма запыленном и изрядно побитом виде.

– А письма уже все забрали, – из-за окошка почты на Тамарку смотрели удивленные глаза служащей. – Минут пятнадцать назад прибегал мальчик и все взял.

Вот так-так!

Томка вылетела из почты.

Пятнадцать минут! Это с какой скоростью он мчался? Надо было внимательно посмотреть Мишке на ноги. Вдруг у него там сапоги-скороходы.

Цыганова сжала кулаки и побежала вниз по дорожке. Но чем быстрее она бежала, тем непонятнее становилась ситуация. Два с половиной километра легко пробегаются за десять минут. А именно такое расстояние от лагеря до поселка. Если Мишка был на почте пятнадцать минут назад, то он не только до лагеря добрался, но и письма отдать успел. Но это невозможно! Богдасаров бегает не быстрее черепахи. Он не мог за те десять минут, что Тамарка штурмовала склон, пробежать два с половиной километра. Не мог!

Томка прибавила ходу. Сейчас она его догонит и все выяснит. Наверняка у Мишки есть какая-то своя тайная тропа.

Дорога вниз была не очень крутая. Тропинка словно сама подталкивала вниз. Тамарка бежала легко, найдя нужный ритм.

Бежала, бежала… Бежала, бежала…

А потом посмотрела на часы. В хорошем темпе она работала минут десять, а вокруг был все тот же кустарник, белесые камешки на тропинке и никаких признаков моря. Как будто она не бежала, а все это время на месте простояла.

Цыганова споткнулась на ровном месте и растянулась, добавляя к своим ссадинам еще парочку.

– Черт! – выругалась Томка, звонко чихнула и поднялась на ноги. И побежала. А что оставалось делать? Тропинка какое-то время шла вниз, а потом стала взбираться.

Родилось нехорошее предчувствие, что это не та дорога. Видимо, от поселка вниз шло несколько троп, и сейчас Томка уверенно двигалась прочь от бухты.

– Ладно, уговорили, – пробормотала Цыганова, разворачиваясь.

Внизу она и подавно потеряется, а из поселка ее направят в нужную сторону.

Камешки, колючие кусты, белесая пыль. Тамарка стала выдыхаться. Все-таки свои законные пять километров она уже отпахала. Дорога резче взяла вверх, неожиданно став чуть ли не отвесной.

Такого спуска Цыганова на своем пути не помнила. Дорога в ту сторону была более-менее пологой.

Опять не туда?

Томка оказалась на пригорке. Даже отсюда море было не видно. Она зябко передернула плечами.

День странный. Сначала дневник, потом дед с молоком. Теперь загадочная тропинка, которая не хочет никуда вести.

Силы кончились. Для очистки совести Тамарка прошла несколько шагов. Сверху посыпались камешки, предупреждая: «Не туда идешь».

Она не была уверена, что тропинку спутала. Скорее всего, ей просто не хватило терпения добежать до конца. Выступ в скале загораживает и море, и их лагерь. Его нужно обогнуть, а там уже свои… Осталось чуть.

И вновь Цыганова бежала вниз. Перед ней подскакивали мелкие камешки. Обрадовавшись, что Тамарка возвращается, тропинка опять стала пологой и очень удобной.

Раз, два, раз, два. Гулко отдавалось сердце в такт бегу.

Поворот, поворот, еще поворот, и вот оно – долгожданное море. А внизу домики лагеря.

Так, так, проверим, что успел наговорить про нее Богдасаров.

Она бодро сбежала вниз и… остановилась.

Это был не их лагерь.

Она узнала бухту, узнала обрыв, на котором совсем недавно выясняла отношения с Хохряковой-Хомяковой. Узнала все, кроме домиков, стоящих около воды.

На первый взгляд это были те же четыре строения: корпус мальчишек, корпус девчонок, тренерская и столовая. Только на берегу был еще выстроен помост, длинным языком выдающийся в море. Слева от него был отмечен водный загончик. От помоста вверх поднималась антенна. Между домиками ходили люди. Взрослые. Мужчины и женщины.

Незнакомые.

Из домика вышел мужчина в облегающем черном костюме, как у аквалангистов. Мужчина бодро дотопал до загончика, ступил в воду и вскоре скрылся из виду. Потом что-то такое произошло, из-за чего у Тамарки стрельнуло в ухе, заболела голова.

И появились дельфины. Они приближались небольшой стаей. Вожак уверенно шел впереди, высоко выпрыгивая из воды.

Зрелище было невероятное: Тамарка никогда не видела сразу столько дельфинов.

Вожак легко перемахнул заграждение и оказался в загончике. Мужчина вынырнул из воды.

Цыганова и не заметила, как ноги сами собой спустили ее в бухту.

– Ты как сюда попала?

Около кухни стояла невысокая плотная женщина с платком на голове.

Цыганова изобразила на своем лице улыбку, пошла к женщине.

– Я заблудилась, – звонко начала она. – Вроде по правильной тропинке шла, а попала к вам. Я из спортивного лагеря. Мы рядом стоим. У нас бухта совсем как ваша. Прямо копия. Наверное, я через перевал перемахнула. Вы не знаете, тут вдоль моря нет короткой дороги?

Вместо ожидаемой умильной реакции глаза у женщины продолжали быть удивленными, брови собрались недовольными морщинками.

– Ты как сюда попала? – повторила женщина, словно Томка только что беззвучно открывала рот, а не выдала, может быть, лучшую речь в своей жизни.

– Я же говорю, заблудилась, – смутилась Тамарка, неуверенно оглядываясь. Может, поблизости окажется кто-то более понятливый. – У вас здесь научная станция? Я дельфинов видела.

Женщина развернулась и с криками «Валера!» побежала к домикам.

Томка пожала плечами. Психи, они везде встречаются.

Но из ненормальных в бухте была не одна женщина. Из домика, куда она убежала, выскочили люди. И лица их не обещали ничего хорошего.

– Эй, – попятилась Томка, – вы чего? Мне же только дорогу спросить! Я ничего не трогала!

Но люди продолжали бежать на нее. У одного мужчины в руках было ружье.

– Мама! – Томка бросилась обратно.

Что же за день такой? Она постоянно куда-то бежит!

Карабкаться в поселок сил не было, поэтому Цыганова повернула к берегу, надеясь найти проход в свою бухту. Но успела она сделать шагов двадцать.

– Она здесь! – перед Цыгановой стояла кроха лет шести с плюшевым мишкой в руках. – Сюда!

Цыганова застыла и во все глаза уставилась на ребенка.

Куда она попала? Это было какое-то наваждение.

– К морю! К морю гони! – орали люди.

У Цыгановой все перевернулось в голове. Почему за ней гонятся? Что она успела сделать? Чем занимаются эти люди? Может, они ее с кем-то спутали?

– Погодите! – Томка затормозила, выставила руку, словно этим жестом могла остановить окружающее сумасшествие. – Я из спортивного лагеря. Мы здесь тренируемся!

– Из лагеря? – загудели в толпе. – Чужие. В море ее! К дельфинам! К дельфинам!

Тамарка почувствовала, что если она и дальше будет так пятиться, то окажется в море без посторонней помощи. Она глянула на далекий горизонт. Если очень постараться, то можно обогнуть мыс и оказаться в своей бухте. Только времени на это уйдет…

Эх, была не была! Спортсменка она или нет?

Пока в толпе решали, что с ней делать, Томка по мелководью добралась до помоста. Толпа ринулась следом.

Она успеет.

Доски под ее ногами жалобно ухнули. Помост оказался предательски скользким. Томка чуть не упала в загончик слева. Прыгая то на одной ноге, то на другой, она сдернула с себя кроссовки. Без них ей будет удобней плыть.

Вот и конец дорожки.

Тамарка набрала побольше воздуха и рыбкой прыгнула в море. Успела подумать, что получилось у нее хорошо. Преследователи должны были заметить и оценить.

Под водой продержалась, сколько смогла, чтобы не сразу поняли, куда она собирается плыть. Сбоку мелькнула огромная тень. Цыганова сначала решила, что ей померещилось. Но вот еще одна тень начала ее догонять. Томка повернулась, и из ее легких вышел последний воздух.

За ней несся дельфин. Пасть остроносой мордочки была приоткрыта. И ничего доброжелательного, как рисуют на картинках или рассказывают в мультфильмах, в этом дельфине не было. Распахнутый зев не обещал мирного приема, а множество зубов говорило о смерти быстрой и ужасной.

На рассматривание дельфиньей морды у Томки ушли последние силы. Она поплыла вверх. Ноги коснулось что-то холодное и жесткое. Цыганова изо всех сил заработала руками. От нехватки кислорода кружилась голова. Взбитая морская вода клубилась. В водовороте мелькали огромные туши животных. Казалось, что их здесь сотня и они сейчас раздавят тощее Томкино тело.

Она пулей всплыла на поверхность и стала жадно глотать воздух. Тут же показался темный плавник. Он разрезал воду в полуметре от Тамарки и скрылся.

В голове перепуганной Цыгановой родилась жуткая картина, как дельфин хватает ее за ноги и утаскивает на дно. В ужасе она завизжала и саженями устремилась прочь.

Никогда она еще так не плавала. Все тело натянулось, как струна. Ноги и руки работали в бешеном ритме. Она неслась вперед. Волосы закрывали глаза. От этого ничего не удавалось увидеть. Вода была со всех сторон.

Рядом с характерным шорохом пронеслось большое тело. Тамарка крутанулась на месте, уворачиваясь от дельфина, поднырнула и снова поплыла.

В голове стучалась одна мысль – от дельфина ей не уйти.

Но она все равно работала руками и ногами, кидаясь из стороны в сторону, ныряя, выпрыгивая из воды и опрокидываясь на спину.

Горы, небо и море смешались. Вдруг ей показалось, что она одна создает весь этот шум и что рядом уже никого нет.

Тамарка замерла. Море ходило ходуном. Далекий берег подозрительно кренился вбок. За каждой волной ей чудился жесткий серый треугольник плавника.

Но вокруг никого не было. Поднимались и опадали небольшие волны, легкие бурунчики с шипением сбегали вниз.

Томка сжала кулаки. Ладони пронизала боль. Она с удивлением посмотрела на руки. Ладони до крови были изрезаны. Значит, дельфины подходили к ней очень близко, и их острые плавники сделали свое дело.

Она изучала свои руки, пока не заметила, что снизу, со дна, на нее надвигается черная тень.

Тело среагировало быстрее головы. Руки и ноги уже работали, а голова только сообразила, что дельфины никуда не делись, что они по-прежнему за ней охотятся.

В шуме воды расслышать что-либо было невозможно. Но в уши настойчиво лезло негромкое шипение, с каким плавник прорезает воду, еле слышный всплеск, с каким дельфин выныривает на поверхность.

Дельфины догоняли Тамарку. Они хватали своими острыми зубами ее за пятки. Жесткими носами подталкивали в бок. Уводили в открытое море, откуда уже не выплывешь.

Силы заканчивались.

Тамарка еще взбивала вокруг себя воду. Но руки уже работали с трудом, ноги еле-еле шевелились, а голова все труднее поднималась из воды. Воздух в легкие не шел. Цыганова хрипло вдыхала воду и ее же выплевывала.

Вот она последний раз вскинула руку и ушла под воду.

Вода… Небо…

Тамарка сдалась и замерла. Все, пусть теперь дельфины жуют ее хоть с кетчупом, хоть с горчицей. Она больше не сдвинется с места.

Море еле слышно плескалось.

Тамарка посмотрела на бирюзовое небо. Оно покачивалось вслед за волной. И было таким спокойным и далеким.

Шелестели волны.

Больше никаких звуков не было.

Еще боясь признаться себе в чем-то, Томка огляделась.

Бухта. Горизонт. Спокойное море.

Никого.

И снизу никто всплывать не собирался.

Цыганова отплыла подальше.

Тишина.

Не веря в свое спасение, она медленно поплыла к берегу.

Издалека было не видно – то ли это их бухта, то ли бухта сумасшедших ихтиологов, исследователей дельфинов, до такой степени не терпящих чужаков, что топят их в море.

Сколько она плыла, Тамарка не знала. Берег приближался с явной неохотой. В какой-то момент ей показалось, что он удаляется.

Потом ей в голову пришла мысль, что это не берег, а навязчивый мираж. Что на самом деле ничего нет. Только бесконечное море.

Но вот бухта приблизилась настолько, что уже можно было разглядеть домики. Там ходили люди. Много людей.

Ну и пусть.

Мысли лениво текли в Томкиной голове.

Пускай что угодно делают. В воде она вечно быть не может.

Мир медленно вращался вокруг нее.

Цыганова плыла и плыла, пока коленка не стукнулась о камень. Тогда она встала. Ноги не держали. Она опять плюхнулась в ненавистную воду. И чуть не захлебнулась, не в силах поднять голову.

Потом она долго ползла на карачках. Вода все не кончалась и не кончалась.

Вокруг кричали. Размахивали руками.

– Да ну вас, – отпихивалась от подбежавших Тамарка. – Убивайте прямо тут. Я в море больше не пойду.

Ее куда-то тащили, а она все отстраняла тянущиеся к ней руки и требовала убить ее немедленно, но не отдавать на съедение дельфинам.

– Ну ты, Цыганова, совсем рехнулась, – произнес голос Мишки Богдасарова.

И Томка закрыла глаза.

Глава 3

Как Тамарка не доехала до дома

Ей не поверили ни про дельфинов, ни про таинственную бухту, где живут ученые, убивающие всех, кто к ним приходит.

Наталья Ивановна грела свои вечно холодные пальцы о стакан с горячим чаем и недовольно поджимала губы.

– Кто тебе разрешил купаться, да еще в одежде? – строго спросила она.

Тамарка уже и не знала, что говорить.

Богдасаров сопел сбоку, всем своим видом показывая, что он тоже не верит Томкиным россказням. По его словам выходило, что он один бегал в поселок, забрал письма и благополучно вернулся. А Тамарка, вместо того чтобы выполнять задание тренера, потихоньку вернулась с полдороги и преспокойно отправилась купаться.

– В рубашке? – от долгих криков голос Цыгановой охрип.

Мишка пожал плечами, мол, что ждать от таких, как она.

Томка переводила взгляд с одного лица на другое. Ей никто не верил. Девчонки смотрели с сочувствием, ребята откровенно усмехались. Еще бы! Сама виновата. Решила втихаря поплавать, не рассчитала силы, еще и дельфины ее напугали. Вот пускай теперь и расхлебывает заваренную кашу.

– Но все было именно так! – из последних сил прошептала Тамарка. – Это совсем рядом, можно сходить и проверить. Бухта! Такая же, как наша! Я потому и спутала!

– Значит так, голуби мои. – Стакан звонко стукнулся донышком о крышку стола. – Закрываем эту тему. Все идут в столовую обедать, потом отдыхать. Ты, Цыганова, тоже.

– А тренировка? – подал голос Мишка.

«Все-таки Богдасаров чокнутый, – вяло подумала Томка. – Этого хлебом не корми, дай в воде поплескаться. Псих».

– Тренировки на тихий час отменяются. Всем спать. И хватит обсуждать этот бред.

– Почему бред? – вскочила Томка. – Тут идти полчаса!

– Рядом с нами нет никаких бухт, – отрезала Наталья Ивановна. – Если не веришь, можешь посмотреть карту, она есть в тренерской. На несколько километров в округе Волчья бухта единственная. Никаких дельфинов и никакую научную станцию с кровожадными учеными ты видеть не могла. Я уже несколько раз предупреждала, чтобы вы носили на голове панамки. Сначала бегают на солнце, а потом всякие глупости им мерещатся. Еще один такой фокус, Цыганова, и ты отправишься домой. И на этом твоя спортивная карьера закончится. Спорт – это прежде всего дисциплина, а в тебе ее нет. Все. Обед.

Рядом с Томкой в столовой образовалось пустое пространство. От нее все шарахались, как от зачумленной. Словно общение с ней неминуемо приносило несчастье. Цыганова в гордом одиночестве вздыхала над своим супом, задумчиво водя ложкой по тарелке, и не понимала, что происходит.

Дельфины были? Были. Станция со странными людьми была? Была. Она даже лица этих сумасшедших ученых запомнила. Встретит на улице – обязательно узнает. И все это солнечный удар?

Томка подняла глаза и встретилась взглядом с улыбающейся Хохряковой-Хомяковой. По ее виду было ясно, что она что-то знает и сильно радуется Томкиному невезению.

Цыганова вскочила. Все головы повернулись к ней.

Светка не шелохнулась.

Ладно. Она поговорит с ней потом. В другом месте.

Тамарка выбралась из столовой. Наталья Ивановна в купальнике, с полотенцем через плечо шла к морю.

– Наталья Ивановна!

У Томки было очень много вопросов к тренеру. И про старика, и про тот разговор у костра, который она пропустила.

– Наталья Ивановна, а почему Маринка домой сбежала?

Тренер смотрела недовольно. Она не любила, когда ее подопечные приставали с вопросами.

– Не каждому дано быть в спорте, – начала она строго, но Цыганова затрясла головой. Не то! Из-за такой ерунды Маринка не сорвалась бы с места. Гусева так хотела поехать. Одна неделя изнуряющих тренировок не выбила бы ее из колеи.

– Но она любила плавать! – упрямо пробормотала Тамарка.

Наталья Ивановна перестала хмуриться и бросила быстрый взгляд на побережье. Они были одни. Убедившись в этом, тренер положила Томке руку на плечо и мягко сказала:

– Никто тебя выгонять отсюда не собирается. Только, пожалуйста, не наводи паники на пустом месте. Мы уже об этом говорили. Мало ли какие легенды рассказывают. Местным делать нечего, вот и выдумывают невесть что. Не становитесь похожими на них. И не надо приносить сюда их рассказы.

– Но я все это видела! – Тамарка была готова разрыдаться.

– Знаешь, Гусева тоже утверждала, что что-то видела. – Наталья Ивановна обвела рукой бухту. – Но что здесь можно видеть? Море? Берег? – Она снова пошла к воде. – Иди, отдыхай. Вечером тренировка.

Наталья Ивановна положила полотенце, легко разбежалась, и вот уже ее руки замелькали вдалеке от берега. Она очень хорошо плыла. Тамарка любовалась сильными красивыми движениями тренера, пока в ее голове не всплыли слова: «Гусева тоже что-то видела…»

Видела, видела, видела… Ну, конечно! Гусева тоже видела станцию, ей тоже угрожали. Маринка испугалась и сбежала. Все она записала в дневнике. А потом кто-то это вычеркнул. Выкрал и вычеркнул, иначе тетрадка так бы и осталась у Маринки. Дед говорил про мертвяков. А что, если?..

Тамарка и сама пока не могла объяснить свое загадочное «а что, если…». Все связано. Мертвяки, непонятная станция с дельфинами, Чумочка…

На всякий случай Цыганова сбегала в тренерский домик и посмотрела карту местности. Действительно, Волчья бухта была одна. Дальше шли бесконечные горы. За ними начинались новые бухты. Но они были другие по форме и находились далеко. Ни за что Томка не проплыла бы такого расстояния. Даже если бы за ней гнался крокодил.

А это значит, что по тропинке она спустилась в свою бухту. Только там вместо спортивного лагеря оказалась научная станция, которая была здесь много лет назад и которую закрыли, потому что творились в ней странные дела.

Хорошая картинка вырисовывается. Выходит, что здесь, на этом месте, время от времени возвращается прошлое. То-то дед говорил про мертвяков. Вот эти пришельцы из прошлого здесь и ходят. Почему же их все остальные не замечают? И что такого страшного видела Маринка?

«Надо попробовать прочитать дневник», – решила Тамарка и вышла из тренерской. На нос ей упала дождевая капля.

На море погода непредсказуемая. Только что светило яркое солнце и ничего не обещало непогоды. А вот уже и облачка набежали. И не просто легкие перистые облачка, а настоящие грозовые тучи, несущие с собой хороший ливень.

Цыганова побежала наверх. Такой дождь не только все слова в тетрадке размоет, но и сам дневник превратит в мокрую тряпку.

Дело осталось за малым. Вспомнить, куда она эту тетрадь забросила.

Дождик закапал настойчивей, и Тамарка стала соображать быстрее. Ее сегодня уже искупали в одежде. Второй раз мокнуть не очень хотелось.

В старом месте, в кустах на обрыве, тетради не было. Там, где останавливался дед на красной машине, тоже.

Цыганова поскакала вниз по тропинке. Дождь лил сплошной стеной, и о сухости одежды можно было больше не беспокоиться.

Мгновенно потемнело, и от накатившего ужаса Томка присела.

Не хватало еще, чтобы и эта тропинка привела ее не в лагерь, а неизвестно куда.

Дорожка тем временем превратилась в небольшой бурный ручей. Вода несла с собой приличного размера булыжники. Они больно стучали по ногам и подгоняли Тамарку вниз.

Цыганова стала медленно спускаться. Все равно в такой темноте она ничего не найдет.

Дойдя до места, где они вместе с Богдасаровым утром мучились со злополучной флягой, Томка остановилась.

Сверкнула молния. Грохнул гром.

Тамарка вскрикнула от испуга. И вдруг вспомнила.

Мишка сказал, что Маринка просто уехала домой, и от расстройства, что все так легко объясняется, Тамарка забросила тетрадку в кусты. Взамен фляги.

Цыганова повернулась на пятках. И вопль ужаса застрял у нее в горле.

Среди колючих кустов возвышалась темная фигура. Легко ступая по колючкам, фигура сделала несколько шагов вперед и застыла посреди бурного потока.

Вспыхнула молния.

Из-под черного капюшона на Томку смотрели темные холодные глаза. Мраморно-белое женское лицо. Черные волосы выбивались из тугой прически.

Тамарка еще толком не успела разглядеть незнакомку, как над головой у нее ударил оглушительный гром. На секунду показалось, что все другие звуки для нее исчезли.

– Не советую ничего выяснять, – среди этой тишины прозвучал голос женщины. – Уезжай!

Так вот что произошло с Маринкой! Ее просто заставили сбежать.

Пока Тамарка думала, что бы ответить, незнакомка подняла руку и показала на горы.

– Смотри!

Цыганова проследила взглядом за рукой таинственной собеседницы. Из-за дождя видно было не очень хорошо. Вечные колючие кусты, камни. Камни, кусты. Дождь. Камни…

Томка ахнула и тут же закрыла рот ладошкой, чтобы не заорать.

Перехлестывая через камни, сминая кусты, с горы обрушился водный поток. И это был не один маленький ручеек, в котором сейчас стояла Цыганова. Это был настоящий водопад. Как будто наверху находилось еще одно море, и какой-то великан решил выплеснуть его вниз. Загрохотали огромные валуны, сдвинутые водой. Они увлекали за собой все новые и новые камни.

– Нет!

В панике Тамарка заметалась на месте. Нужно срочно бежать вниз, предупредить своих об опасности. Поток оказался быстрее ее мыслей. Он уже был там, в лагере. И бежать было некуда. И сделать ничего нельзя.

– Убирайтесь отсюда, – все тем же неспешным голосом произнесла женщина. – Не кличьте беду на свою голову. Она может прийти внезапно и принять неожиданную форму.

Казалось, молния сверкнула прямо у них над головой. Цыганова на секунду зажмурилась. От грома заложило уши.

А потом все закончилось.

Женщины не было, только в кустах мелькнуло что-то маленькое и неразличимое. Томка протерла глаза, решив, что от ужаса ослепла.

Но нет. Были кусты. Была дорожка с обмелевшим ручейком. Ливень перешел в мелкий противный дождик.

Тамарка не выдержала и плюхнулась прямо в грязь. Руки от волнения дрожали. Она потрясла головой, чтобы лучше соображать.

И увидела тетрадку. Она висела на колючих ветках обложкой вверх. На четвереньках Цыганова проползла сквозь кусты и сняла с колючек дневник. Вымок он не сильно. Обложка, словно зонтик, спасла его от окончательной и бесповоротной гибели в воде.

Томка тупо вертела тетрадку в руках, пытаясь сообразить, что же теперь делать. То ли лезть наверх, в поселок, и звать на помощь, то ли бежать вниз и пытаться самой что-нибудь сделать.

Так она и сидела, шмыгая носом, не в силах сдвинуться с места, прижимала к себе многострадальную тетрадку и боялась посмотреть вниз.

Дождик закончился. Выглянуло солнце. Его яркие лучи заставляли жмуриться.

Тамарка засунула дневник за пояс и протерла глаза.

Лагерь внизу стоял целый и невредимый.

От неожиданности Томка икнула.

Значит, ее опять разыграли? Устроили здесь спектакль. А она поверила. Чуть с ума не сошла от переживаний!

В сердцах Цыганова топнула ногой, поскользнулась на слякоти и кувырком покатилась вниз. Она пыталась затормозить, но сильно размытая тропинка оказалось слишком скользкой и хвататься здесь было не за что. Тамарку неминуемо несло к столовой. Она уже приготовилась к столкновению с деревянной стенкой, как вдруг обо что-то зацепилась, и ее скольжение прекратилось. Цыганова быстро ощупала себя, пытаясь определить размеры ущерба. Все было на месте. На месте… Кроме дневника!

Томка вскочила на ноги.

В пяти шагах от нее стояла Хохрякова-Хомякова. В руках у нее была перепачканная тетрадка. Она помахала «добычей» перед носом Тамарки.

– Спасибо, что нашла, – бросила Светка и скрылась за столовой.

Тамарка на всякий случай ощупала себя еще раз. После недавних событий можно было допустить, что таких дневников в округе валяется не два и не три, а целая россыпь. На каждом кусте висит.

Она похлопала по бокам. Дневника не было.

Он выпал, когда Томка кувыркалась на скользкой дорожке!

Цыганова бросилась следом за похитительницей. Светкин хвостик уже мелькал около тренерского домика.

Когда надо, и Хохрякова-Хомякова бегать может.

Томка припустила.

Слишком много вокруг тайн. Ни один нормальный человек с таким количеством неизвестности долго не протянет.

Тамарка смело врезалась в колючие кусты, оставляя после себя широкую тропинку. Но Харитоновой и след простыл.

– Одни появляются, другие исчезают, – ворчала Томка, бродя среди колючек.

От расстройства, что ничего у нее не получается, она начала топтать хрупкие растения. Под ногой они ломались со звонким хрустом. Из-за этого шума она не сразу расслышала, что рядом кто-то говорит. Если бы не коряга, за которую Томка задела ногой и упала, она бы в открытую налетела на разговаривающих.

– Теперь у меня все получится… – хрипел знакомый голос. – И ты тоже: встретимся на берегу…

Томка приподнялась на локте.

Среди вечных кустов стояла ее хорошая знакомая. Черная Дама. Вернее, некто, умеющий вызывать виртуальные потоки воды и охотящийся за чужими дневниками. А перед ней без тени испуга стояла Хохрякова-Хомякова и преспокойненько передавала Маринкину тетрадку.

Так они из одной шайки! Ее, Тамарку, дельфинами травить, а Светочку на берегу ждать с распростертыми объятиями!

Цыганова вылетела из кустов.

– А ну, отдай тетрадь, чучело огородное! – завопила она. – Не твое!

В глазах Харитоновой появился испуг. Она тихо ойкнула, хватаясь за щеки, а потом резво побежала прочь.

– Стоять! – В Цыгановой проснулся азарт охотника. Она смело помчалась следом. Бегать, так бегать, раз выдался такой день!

Перед ней возникла Черная Дама.

Томка подавилась криком и закашлялась.

Глаза у Дамы были большие и какие-то нехорошие. Вскинув правую бровь, Дама смотрела на Тамарку, как будто ожидала увидеть перед собой как минимум слона, а тут что-то мелкое попалось.

Цыганова кашляла, не в силах унять приступ. Дама терпеливо ждала, когда перед ее носом перестанут трясти головой.

Томка разглядела в глазах Дамы свое отражение. Долгое время она больше ничего не видела. Только темный силуэт. Словно она забралась в этот серый неприятный глаз и решила там немного пожить. Потом мгла разошлась. Она увидела свой кулак с зажатой цветной бумажкой. Губы сами собой прошептали:

– Один. До города.

В ее руке оказался синий билетик. Перед глазами заскакали бесконечные цифры.

Над ухом кто-то произнес:

– Что же они все оттуда бегут-то?

Тамарка подняла голову.

На автобусной остановке кроме нее стояла еще бабка. Судя по виду, была она местной, из поселка.

– Почему бегут? – прошептала Томка.

– Место-то проклятое, – наклонилась к Цыгановой бабка. – Кто ни поселится, все убегают. Зачем только детишек туда пустили? Поубиваются они там.

Туман в Томкиной голове потихоньку расходился. Перегретый асфальт остановки пыхал жаром, солнце слепило. От этого казалось, что она все еще сидит в глазу у Дамы.

Цыганова медленно оглянулась.

Какими судьбами ее в поселок занесло? Она не собиралась сюда идти. Да и тихий час скоро кончится. Если она пропустит еще одну тренировку, ее точно выгонят.

– Не зря говорили, что эту чертову бухту нужно колючей проволокой обнести, – бухтела старуха. – Мертвяков ничего не остановит. Так хоть люди туда соваться не будут. Не послушались. Все отстроили заново и сдавать начали. Им что? Главное, чтобы деньги были. А люди гибнут. Или бегут. Так что езжай, деточка, домой. Нечего вам тут делать.

– Кто не послушался? – Томка подозрительно покосилась на бабку. Странная она какая-то была. Вообще в этом поселке все были странные. Старые, неприятные. Они навязчиво лезли со своими рассказами и советами поскорее уехать.

– Да есть тут один, – бабка недовольно пожевала губами. – Бухту эту выкупил, дома построил. Из местных никто бы не взялся. А этот ни черта, ни дьявола не боится.

– А что в этом месте плохого? – Тамарке показалось, что она сейчас все поймет. Еще два слова – и точно поймет.

– Бухта-то Волчья, – торжественно сообщила бабка, словно открывала страшную военную тайну. – Недаром ее так прозвали. Волк-оборотень там двести лет жил. Всю округу в страхе держал. А до него там колдун в пещерах прятался. Он-то порчу на это место и навел. Там до сих пор бродят души умерших. Это те, что оборотень покусал. Ходят, маются. Все покой найти не могут.

– Ну и пусть ходят. Они же безобидные. – По фильмам ужасов Цыганова знала, что покойники еще какими буйными бывают. Но местные мертвяки особо кровожадным нравом не отличались. Пока, во всяком случае.

– Мертвяки-то, может, и безобидные. – Бабка глянула по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и приблизила свое морщинистое лицо к Томке. – Да вот сила, говорят, в земле спрятана, из людей душу выпивает, злыми их делает, заставляет друг дружку убивать. Да и как ты отличишь, кто рядом с тобой сидит. Живой аль мертвый?

Бабка засмеялась, мелко тряся головой.

«Во чушь-то, – восхитилась Томка, во все глаза глядя на старушенцию. – Это же надо было такое придумать! Чистые сказки. То-то Наталья Ивановна запретила об этом говорить».

– Давай скорее! Чего сидишь?

Цыганова вынырнула из раздумья. Около остановки тарахтел небольшой автобус. Всезнающая бабка взобралась по ступенькам в салон и оттуда звала Тамарку.

– Уснула? – не унималась старушка. – Ты же билет до города покупала.

Томка машинально поднялась по ступенькам. За спиной с нехорошим шипением захлопнулись двери. От этого звука у Цыгановой по всему телу пробежали неприятные мурашки. Она глянула на свои руки, которые безжалостно трепали билетик.

В городе можно сесть на поезд и поехать домой. С этой мыслью Тамарка пришла в поселок. Но почему она решила ехать домой – упорно не вспоминалось. До недавних пор у нее и мысли не было бежать из лагеря.

Но в то же время… Маринка ведь уехала, хотя и не собиралась. Значит, ее заставили это сделать. Как сейчас Тамарку вынудили купить билет.

Томка представила странные глаза незнакомки и свое отражение в них. Что же тут все-таки происходит?

Тамарке недвусмысленно намекнули, что ей нужно убираться отсюда, иначе… Иначе что?..

Так-так… Таинственная Дама в черном избавляется от свидетелей. Сначала Маринка, теперь Цыганова. Гусева перед исчезновением успела что-то записать в дневнике, и за ее тетрадкой началась охота. Что же за роль в таком случае у Хохряковой-Хомяковой? Почему ее не гонят домой? А может, она уже дома?

Полтора часа до города пролетели незаметно. Тамарка вышла из автобуса, проследила, чтобы сердобольная бабка отошла подальше, и снова запрыгнула на подножку.

Нетушки! Не дождетесь! Чтобы она уехала в самый интересный момент.

Водитель еще раз проверил Тамаркин билет, и автобус попылил в обратную сторону. Цыганова вышла, не доезжая до поселка одной остановки. Огородами сбегала на почту. Предупредила маму, чтобы она всем говорила: ее дочь из лагеря едет домой.

– Все подробности потом, – многообещающе прошептала Томка и повесила трубку.

Все-таки полезно иметь правильную маму. Тамарке даже прогуливать школу изредка разрешали. Так что фокус с временным исчезновением из лагеря не вызвал у мамы сильного удивления. Лето. Ребенок отдыхает.

Убедившись, что на нее никто не смотрит, Тамарка перебежала дорогу и спряталась в кустах, неподалеку от лагерной тропинки.

Пускай в лагере думают, что она уехала. Цыганова же тем временем выяснит все странности, связанные с Волчьей бухтой. Для начала нужно разузнать про загадочного хозяина, что раз за разом восстанавливает домики в бухте. И сколько этих разов уже было. Кстати, становится понятно, почему домики такие похожие. Строит-то один человек. Интересно, что произошло с научной станцией и что за эксперименты на ней проводились. Кто такая Черная Дама и какое ко всему этому отношение имеет Хохрякова-Хомякова? И главное – как Тамарка ухитрилась попасть не в свой лагерь, а на научную станцию, когда шла знакомой дорогой. И почему с Богдасаровым ничего не случилось, если он шел по ней же?

Вон сколько дел.

Для начала неплохо было бы изучить тропинку.

Цыганова медленно стала спускаться, внимательно глядя себе под ноги. Если ей не изменяет память, то коварная дорожка в какой-то момент должна пойти круто вниз. И если это произойдет, значит, приведет она к сумасшедшим ученым.

Но в этот раз тропинка и не собиралась подводить Томку. Бежала плавно. Внизу виднелось море и краешек Волчьей бухты.

Тамарка до того увлеклась изучением дороги, что чуть не налетела на поднимающихся Богдасарова и Павлова. Она вовремя нырнула в кусты, и ребята благополучно протопали мимо. Мишка, как обычно, ворчал, часто поминая Томкино имя. Значит, ее исчезновение заметили, и ребят послали в поселок узнать, не уезжала ли со станции девочка из лагеря. На всякий случай вместе с Богдасаровым пошел Андрюха Павлов. Так-так… События становятся все интересней и интересней.

Цыганова довольно хмыкнула. Рассказам ее не верят, а все-таки опасаются. Значит, ее приключения не все приняли за выдумку. Панику не поднимают, но меры предосторожности приняли – одного Богдасарова в поселок не отпустили.

Тамарка проследила за мальчишками, подождала, пока они сходили на станцию и на почту, и проводила их вниз.

Тропинка вела себя безукоризненно. Не капризничая, привела всех к лагерю.

Томка еще раз прошла туда-сюда и ничего необычного не обнаружила. Оставалось ждать, что произойдет дальше. Цыганова выбрала удобное место в кустах, откуда хорошо был виден лагерь и дорожки, ведущие к нему, и приготовилась к скорому представлению.

В лагере тем временем пополдничали и отправились на тренировку. Светка была вместе со всеми. После дождя море было спокойным, просматривалось до самого горизонта.

Часа два Тамарка поддерживала себя мыслями о своей высокой миссии и о том, как ее будут хвалить, когда она все узнает.

Но время шло. Живот настойчиво урчал, напоминая, что его не мешало бы покормить. А подвиги все не свершались.

Тренировка закончилась. Ребята разбрелись по домикам. Томка начала подумывать, что не все идеи, приходящие в ее голову, гениальны. Иногда проскакивают весьма посредственные, а порой и глупые.

От столовой вкусно запахло едой. Цыганова проглотила слюну и попыталась представить, как долго ее будут ругать, если она явится на ужин. Картины представлялись самые мрачные. Рядом с ними купание в море с дельфинами было детской сказкой.

Медленно наползали сумерки. Тамарка покинула свой наблюдательный пункт и перебралась поближе к лагерю. Бесконечно длинный день путался в голове. Ей одновременно хотелось спать, есть, домой и чтобы поскорее хоть что-то произошло.

В темноте море уже было неразличимо. Кухарка, закрыв столовую, ушла. Но Тамарка еще днем приметила открытое окно.

Конечно, еды на кухне осталось мало. Но Томка до того была голодная, что готова была есть все, что угодно.

Она доедала батон с вареньем – больше ничего не могла найти, – когда в окне что-то зашуршало.

Цыганова подавилась горбушкой и на четвереньках забралась под стол.

Неизвестный залез на подоконник и щелкнул фонариком.

– Ну и где ты? – пробубнил знакомый голос. – Вылезай. Я для тебя котлету с ужина оставил.

Тамарка перестала сдерживать рвущийся из груди кашель. Свет фонарика тут же метнулся в ее сторону.

– Цыганова, могла бы придумать что-нибудь более интересное, чем прятки, – проворчал Богдасаров, спрыгивая с подоконника.

– Как ты догадался, что я здесь? – прохрипела Томка, вдоволь накашлявшись.

– Весь день просидела в кустах на пригорке и думаешь, тебя никто не видел?

Тамарка хлопнула себя по лбу. Она тоже хороша! Выбрала место, откуда все хорошо видно, а о том, что и ее так же хорошо видно, не подумала.

– И что, – буркнула она, чувствуя, как щеки наливаются румянцем стыда, – все знают, что я здесь?

– Кому ты нужна! – Мишка вынул из кармана бутерброд, где между двумя кусками хлеба лежала приплюснутая котлета. – Тетка в поселке сказала, что ты уехала в город. Твоя мама подтвердила, что ты уже купила билет на поезд.

– Меня исключат? – Томка вгрызлась в хлеб.

– Наталья Ивановна велела не забивать голову ерундой и тренироваться, пока есть хорошая возможность.

– А ты чего здесь делаешь? – Тамарка умяла угощение и теперь стряхивала с себя крошки.

Мишка выключил фонарик и прислушался к шуму моря за окном.

– Было интересно, что ты на этот раз придумаешь. Организуешь шайку и будешь по ночам нападать на мирные караваны, груженные шелком и пряностями?

– Где-то здесь бродит мировое зло, и я хочу его найти.

Мишка включил фонарик. Яркий луч ударил Цыгановой по глазам.

– Совсем свихнулась? – спросил Богдасаров. – Тебе, кажется, действительно в город пора. В психушку.

Он выключил фонарик и прислушался. Среди шума моря появился еще один звук – шуршание гальки. Кто-то шел по берегу.

Томка первая выбралась в окно, пробежала вдоль столовой, выглянула из-за угла. Мишка сделал проще – выглянул из противоположного окна. Именно он заметил еле приметную фигуру, удаляющуюся в сторону гор.

– Кошка, что ли, прошла, – пожала плечами вернувшаяся Томка, которая ничего не успела рассмотреть.

– Ага, кошка, – кивнул Богдасаров. – Харитонова это была. И что это у всех девчонок такая страсть к ночным прогулкам?

– Где? Быстро за ней!

Что там ворчал Мишка дальше, Томку уже не интересовало. Она выбежала из столовой.

Богдасаров пожал плечами, прикрыл окна столовой, чтобы не так было заметно, что ночью сюда кто-то ходил, и не спеша пошел за девчонками.

Глава 4

Хозяин Волчьей бухты

Светка шла, не скрываясь. Уверенно так топала, точно у себя по квартире гуляла при полной иллюминации, а не по горам лезла в абсолютной темноте. А ведь если Наталья Ивановна узнает о ее походах, то следующая, и последняя, вылазка Светки будет иметь направление в сторону поселка, на автобус до вокзала, и прости-прощай море, солнце, пальмы и песок.

Какое-то время Светка шла к поселку, а потом свернула влево и сквозь кусты полезла в гору. Она петляла по одной ей известной тропинке, ни разу не споткнувшись.

На предусмотрительной Харитоновой были джинсы и кофта с длинными рукавами. Томка посмотрела на свои короткие шорты, перепачканную рубашку, тяжело вздохнула и потопала следом. Утренние и дневные ссадины на руках и ногах заныли, напоминая о своем существовании и предупреждая, что места для новых уже нет.

В голову Цыгановой настойчиво лезли мысли, что страдает она фигней, что Светка нагоняет вокруг себя таинственности и никакого смысла в ее прогулках нет. Маринка тоже все что-то писала, а наверняка ведь просто хотела привлечь внимание.

Харитонова шла вперед, Тамарка пыхтела следом. Слева то появлялось, то исчезало темное море, с одного края подсвеченное луной, которую из-за высокой горы видно не было. Сейчас, ночью, от моря веяло угрозой, как будто эта спокойная махина воды могла выйти из берегов и пойти проверить, чем там занимаются две девочки, которым давно пора спать.

Перевалив через горный перевал, Хохрякова-Хомякова исчезла. Цыганова даже в полный рост встала, но в темноте видно ничего не было. Вернее, ее-то, наверное, видно было очень хорошо. И если у Харитоновой еще были сомнения в том, что за ней следят, то теперь она могла не сомневаться в этом. Следят, да еще как!

Отсюда особенно хорошо было слышно море. Оно шуршало неподалеку. Шуршало, шуршало… А потом стало приближаться.

Уже готовая ко всему, Томка пригнулась, и шуршание накрыло ее с головой. Цыганова зажмурилась, втянув голову в плечи.

– Чего на самом виду стоишь? Пошли.

Тамарка приоткрыла один глаз. Все с тем же шуршанием Богдасаров прошел мимо нее и стал спускаться.

– Ты как здесь?..

– За тобой иду, – отозвался Мишка.

– Идет он! Надо не за мной идти, а со мной. И не пугать своими внезапными появлениями. Тоже мне собака Баскервилей.

Тамарка шагнула за Богдасаровым, и земля ушла у нее из-под ног.

– Так и будешь всю дорогу падать? – проворчал Богдасаров, подхватывая Томку. – Разуй глаза! Здесь ступеньки!

Несмотря на все Мишкины старания, Цыганова все-таки упала. И только сейчас с удивлением разглядела открывшийся перед нею вид.

С этой стороны горный склон был хорошо освещен луной. Вечный спутник Земли висел низко над горизонтом. Огромный, желтый, злой. В его свете виднелись выбитые в склоне ступеньки. Они зигзагом спускались к небольшому домику. Отсюда домик был плохо виден, все-таки луна – не солнце, светит не так ярко. Но и этого отраженного света было достаточно, чтобы разглядеть бегущую к домику темную фигурку.

И чего Светка во время тренировок прикидывается немощной? Вон как бегает, когда захочет.

– Ну, все! – вскочила Томка. – Сейчас я ее на запчасти разберу!

Она помчалась вниз. Но успела спуститься всего на десяток ступенек.

Луна одним своим краем коснулась далекой горы, и на ее фоне показался отчетливый силуэт огромной собаки.

Память услужливо напомнила рассказ бабки о колдунах и оборотнях. Фантазия мгновенно дорисовала картину, превратив в общем-то безобидную Харитонову в зловещую убийцу с волчьей шкурой на спине.

Собака завыла.

Около домика появилась еще одна фигура. Богдасаров тоже обнаружил невероятную прыть. У одной Тамарки от всего увиденного и услышанного ноги идти отказывались.

– Ты так и будешь здесь сидеть? – раздался сверху голос.

Богдасаров стоял несколькими ступеньками выше и нетерпеливо постукивал мыском ботинка.

– Сидеть можно было и дома, – ворчал он. – Идем. А то твое мировое зло спать ляжет.

Тамарка испуганно переводила взгляд с Мишки на долину, где только что видела идущего к дому Мишку.

– А ты разве не там? – спросила она, тыча рукой вниз.

– Там, но без тебя, – хихикнул Богдасаров и пошел, куда ему показали.

Томка потрясла головой. Сначала Мишка обогнал ее на склоне, когда она поднималась. И сделал это так, что она не заметила. Потом он спустился по ступенькам, потоптался около дома, снова поднялся и прошел мимо нее. И она опять его не увидела. Очень интересно.

Цыганова побежала вниз. Еще пара таких фокусов, и она начнет бояться собственной тени. И почему это Богдасаров начал командовать? Это ведь ее идея следить за Хохряковой-Хомяковой, значит, он должен стоять рядом и по возможности не высовываться.

Тамарка посмотрела на дом. На крыльце вновь кто-то стоял.

– Богдасаров! – позвала Томка, испугавшись, что Мишка сейчас все сам выяснит и слава шпиона будет принадлежать ему. А ей – ничего.

Фигура повернулась. В свете луны Томка разглядела, что никакой это не Мишка, а кто-то худее и выше.

Ступеньки кончились.

Цыганова выбежала во двор. Но теперь здесь снова никого не было.

– Прятки начинаются? – сама себя спросила Томка, ставя ногу на крыльцо. – Кто не спрятался, я не виновата.

Неожиданно дверь дома распахнулась. Тамарка юркнула за угол.

На пороге стояла Светка. Она еще продолжала с кем-то говорить и, к счастью Цыгановой, на улицу не смотрела.

– Не надо больше ничего делать, – послышался недовольный мужской голос. – Ты только мешаешь!

Харитонова резко повернулась и сбежала по ступенькам во двор.

– Никому я не мешаю, – обиженно крикнула она. – Ты все врешь!

В дверях появился высокий красивый светловолосый парень. На нем был яркий халат до пят, перевязанный изящным шнурком. Рукава халата оказались такими длинными, что кистей рук видно не было. Мужчина выпрямился, с шумом вдохнул в себя воздух.

– Я чувствую чужих, – тихо произнес он. – Мне это не нравится.

– Это я чужая? – Светка так и подскочила от злости. – А еще брат называется!

«Брат? – От удивления Тамарка чуть не вышла из своего укрытия. – Вот это новость!»

– Уезжай отсюда! – Мужчина взялся за ручку двери, готовый закрыть ее. – Грядут перемены. Мне сейчас нет дела до фантазеров, воображающих себя волшебниками. Здесь уже побывало достаточно народу, чтобы события стали развиваться так, как надо мне. Дальше я все сделаю сам. И хватит устраивать охоту на оборотня.

Томка выглянула за угол. Незнакомец зашел в дом и закрыл дверь.

– У, занудина, – погрозила Светка кулаком. – Ты еще обо мне услышишь!

И Харитонова пошла к ступенькам.

Когда Светка скрылась из виду, Тамарка выбралась из своего укрытия. От услышанного у нее кружилась голова. Так, значит, Хохрякова-Хомякова на юге не из-за любви к спортивному плаванию, а из-за брата, который отшельником живет в долине, ни с кем не общается, но все знает.

А не он ли загадочный хозяин Волчьей бухты?

Томка пошла вдоль дома, заглядывая в окна. Из-за плотных штор толком разглядеть ничего не получалось. Где-то виднелся краешек дивана, где-то разноцветный ковер, где-то угол стола. В одной из комнат ходили. Тамарка прилипла к стеклу. Эх, оказаться бы внутри и все разузнать как следует!

Некто, явно не хозяин, потому что был заметно ниже и уже, да и одет не в халат, а во что-то более уличное – джинсы, темный свитер и кепку, изучал содержимое письменного стола. Делал он это быстро и аккуратно, а не разбрасывал книги и бумаги по всей комнате, как непременно поступила бы Томка.

Значит, за таинственным жильцом следит не только она. Кому-то еще интересна его жизнь.

Человек в комнате повернулся, и Томка отпрянула от окна.

Незнакомцем оказалась Маринка Гусева.

Нет, все-таки день у Цыгановой сегодня был сложный. Сначала дневник, потом дельфины, ураган, голод. Конечно, после такого всякое мерещиться начнет. Маму родную в каждом встречном разглядишь.

Томка полезла обратно к окну.

В комнате на этот раз стоял хозяин. Он возвышался над письменным столом, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Потом он качнулся особенно сильно и упал на пол. Раздался глухой стук.

В попытке рассмотреть, что же происходит, Тамарка сильно подалась вперед, треснулась лбом о стекло и испуганно отбежала в сторону.

Не дом, а шкатулка с привидениями. Для полной картины не хватает только, чтобы в комнате появилась Наталья Ивановна в ластах и плавательной шапочке, и тогда Тамарка окончательно распрощается со своей крышей.

На четвереньках она в третий раз подобралась к окну, прислушалась.

Вроде тихо.

Цыганова медленно привстала.

Из окна на нее смотрел огромный пес. Гигантский волкодав с лохматой шерстью и распахнутой пастью. Какое-то время собака с удивлением изучала Томку. Потом из груди зверя вырвался хриплый звук, отдаленно напоминающий лай. И псина бросилась вон из комнаты.

Тамарка попятилась, споткнулась и упала. В голове снова вертелся бабкин рассказ про оборотня. Огромный пес очень на него смахивал. Парень стоял, потом упал, как говорится в сказках, ударился три раза о землю и обернулся… лохматой собакой. И если такая укусит, все, ты тоже станешь любителем ночных прогулок и подвывания при луне.

Из-за дома вылетела псина. Она радостно залаяла на нарушительницу спокойствия.

– Я уже сегодня бегала! – простонала Томка и помчалась в противоположную сторону от той, куда ей следовало направиться. То есть не к ступенькам, которые благополучно привели бы ее к Волчьей бухте, а куда-то в темноту и неизвестность.

В панике ей казалось, что звуки раздаются отовсюду. Что страшная собака обогнала ее и сейчас кинется справа или слева или возникнет прямо перед ней.

– Цыганова! – завыла собака.

Дожили, оборотни ее фамилию знают.

– Цыганова, стой!

– Не дождетесь! – Петляя, как заяц, Тамарка отбежала и упала в кусты.

Ход был, конечно, глупый. В такой темноте собака вряд ли ориентировалась глазами. Скорее всего, она шла на запах, и потому Томкины фокусы со следа ее не собьют.

Не сбили.

Цыганова лежала на земле, всем телом ощущая, как кто-то огромный бежал к ней. Собака бухала лапами, словно это не один зверь, а стадо маленьких бизончиков резвилось на полянке.

Тамарка сжалась, прикрыв голову руками.

Бизончики добежали до нее и голосом Богдасарова спросили:

– Ты чего тут валяешься?

Мысленно Томка чертыхнулась и приподнялась на локтях.

– Богдасаров, – простонала она. – А ты-то что здесь делаешь?

– Это я что здесь делаю? – В голосе Мишки было возмущение. – Какого лешего ты побежала? Я тебя еле догнал!

– Так это ты за мной гонялся? Я чуть с ума не сошла от страха, а это всего-навсего был ты!

– А чего ты испугалась, если я тебя звал? – Мишка тоже стал заводиться. – Вот навязалась на мою голову!

– Я навязалась? – От такой наглости Томка растерялась и какое-то время хлопала ресницами, не в силах подобрать правильные слова. – Это ты за мной пошел! Никто тебя не звал!

– Как это не звал, если ты первая попросила помочь разобраться с Харитоновой! – Казалось, что от возмущения Богдасаров сейчас заискрит.

– Это когда было! – не сдавалась Цыганова. – Сам в столовую пришел. А котлету я тебе завтра в обед отдам.

– С таким везением до обеда не доживешь! Куда ты одна денешься?

Томка собралась возразить, но смысл Мишкиных слов дошел до нее, и она так и застыла с открытым ртом и разведенными руками. Мишка, решив, что его красноречие достигло своей цели, удовлетворенно кивнул и протянул Томке руку, предлагая взяться за нее, как за спасательный круг.

– С чего это меня все стали считать невезучей? – тихо спросила Тамарка.

– А какая ж ты? – Мишка терпеливо ждал, когда Цыганова воспользуется его помощью и наконец встанет. – Слушай, ты точно с луны свалилась. Да в такую дурацкую ситуацию могла попасть только ты!

Тамарка обиженно засопела.

– Цыганова, хватит придуриваться! Пошли, – Богдасаров требовательно тряхнул раскрытой ладонью. – Ну, правда! Скоро утро будет, а мы еще не ложились.

– Катись отсюда! – крикнула Томка. – И не ходи за мной! Не нужна мне твоя помощь!

– На что ты обиделась? Это же правда! – Мишка все еще держал руку на весу. – Помнишь, окно в бассейне разбилось? Никто не порезался, одна ты ухитрилась осколок найти. А на соревнованиях? Все нормально в воду прыгали, а ты тогда еще лоб разбила, попав на бордюр. И с поселком. Все же нормально ходят, никто ни на какую научную станцию не попадает.

– Отстань от меня!

Тамарка поднялась, оттолкнула Мишкину руку. И он тогда просто повернулся и ушел. Повернулся и ушел…

Ее душили слезы. Какой дурацкий день. Когда же он кончится? Как она устала бороться с неизвестностью! Почему ей никто не верит?

– Бросил, да? Бросил? – зло шептала Цыганова, вышагивая туда-сюда. – Спать пошел? Гад! – Она уселась на камнях и зарыдала в голос. – Тренировка у него завтра! Ему отдыхать надо! А у меня, может быть, этого завтра не будет! – Ей вдруг стало нестерпимо себя жалко. – И тренировок больше не будет. И обедов с завтраками.

Голова ее сама собой упала на колени. Какая беспросветность вокруг.

– Сами вы невезучие, – бормотала она, слизывая с губ соленые слезы. – Я вам еще докажу! Вы у меня еще увидите!

Ее считают невезучей. Кто бы говорил! Подумаешь, руку стеклом распорола, с кем не бывает? Ну, прыгнула неудачно. Этот бортик сам под ней оказался. Мишка однажды тоже поскользнулся на мокром кафеле и плюхнулся в воду. Над ним тогда смеялись.

Зябко передернула плечами.

Выходило неубедительно. С ней действительно постоянно что-нибудь приключалось.

– Ладно! – Цыганова встала, одернула на себе рубашку. Смахнула с носа остатки расстройства. – Я вам докажу, что мне можно верить.

Значит, все считают ее рассказы выдумкой? Хорошо, она приведет в лагерь оборотня. И когда ребята увидят, как он превращается обратно в человека, ей поверят и про дельфинов.

Почему-то именно за дельфинов ей было особенно обидно.

Луна уже спряталась за хребтом, и в долине стало совсем темно.

Тамарка никогда не имела дела с оборотнями, поэтому плохо представляла себе, как их ловить, а главное, как потом переправлять в лагерь.

Дом уже был в двух шагах от нее, а правильной мысли в голове так и не родилось.

– Хорошо, на месте разберемся, – шепотом подбодрила она себя.

Бодрее на душе не стало. Наоборот, где-то в подсознании билась тревожная мысль, что нужно бежать отсюда. И чем скорее, тем лучше. Но Цыганова велела сама себе не впадать в панику. Во-первых, еще рано – ничего не происходит. А во‑вторых, в душе у нее сидела слабая надежда, что Мишка далеко не ушел, вдвоем они с оборотнем как-нибудь справятся. Сложнее будет не добычу в лагерь тащить, а уговорить Богдасарова помогать.

Без света луны, с темными окнами, дом перестал выглядеть нарядным и красивым. Сейчас он был похож на старый обшарпанный сарай, заброшенный двести лет назад.

Наверное, если бы Тамарка не была так рассержена на Мишку, она бы хорошенько подумала, прежде чем соваться в дом, где живет оборотень. Будь у нее за весь этот длинный день свободная минутка, Цыганова бы давно поняла, что судьба всеми возможными способами предупреждает: держись подальше от непонятностей и неизвестностей. Но времени на раздумье у Томки не было. Поэтому она шла, заглушая всякие мысли о возможных последствиях.

Цыганова три раза обошла вокруг дома. Собаки не было.

Заглядывала в окна, пытаясь рассмотреть, где спит хозяин. Но и это ей узнать не удалось.

Заканчивая третий обход, Томка чуть не столкнулась с незнакомцем, входящим в дом. Она как раз вовремя вышла из-за угла, чтобы заметить темный плащ, мелькнувший в дверном проеме.

«Какое оживленное место, – хмыкнула про себя Томка. – Ночь, а гости так и идут».

Ну, где один гость, там и второй не помешает. И Тамарка уверенно шагнула на крыльцо.

Дом был все так же тих. Ни шорохов, ни звуков. Даже часы не тикали. Хотя в таком месте обязательно должны были быть огромные напольные часы с громким ходом.

Цыганова медленно шла из комнаты в комнату. Все они были очень похожи. Везде на полу лежал большой ковер, вдоль стен стояли диваны и кресла, в углу письменный стол. Дом походил на жилище десятка близнецов, которым нравится спать в одинаковых условиях.

«Белоснежка и семь гномов», – вспоминала она похожие ситуации. – «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях».

Опять не то… Если ей не изменяла память, то в сказках красавиц травили. И только прекрасный принц был в силах их спасти. А вот с принцем у Цыгановой дела обстояли не очень хорошо.

Помня о том, что здесь помимо нее есть еще один гость, Томка старалась ходить как можно тише. Добралась до конца коридора. А не послать ли все куда подальше и не отправиться ли в лагерь? Рассказать Наталье Ивановне, и пускай взрослые сами решают, что с этим делать. На то они и взрослые, чтобы расхлебывать подобные дела.

Убедившись, что последняя мысль гениальна, Томка развернулась в сторону двери, а потом с еще большей скоростью крутанулась в обратную сторону.

Дорогу к выходу загораживал гигантский волкодав. Собака и сама была удивлена таким поздним гостем, а потому не гавкала, не пыталась разорвать Цыганову на мелкие лоскутки. Она только открывала и закрывала пасть, с всхлипыванием втягивая в себя воздух.

Тамарка прыгнула за последнюю дверь и захлопнула ее перед черным мохнатым носом. Собака возмущенно царапнула возникшую между ней и добычей преграду и затихла.

– Так ты меня и достала, – торжественно прошептала Томка, уткнувшись лбом в косяк двери, хотя руки и ноги у нее тряслись от пережитого страха.

А потом она забыла, как дышать. Потому что за спиной у нее явно кто-то был.

Представьте, что вы бежите по коридору, спасаясь от завуча. Забегаете в первый попавшийся кабинет и облегченно выдыхаете. Но по характерному покашливанию за спиной понимаете, что стоите вы не в обыкновенном кабинете, а в кабинете директора, и этот самый директор с удивлением изучает сейчас ваш затылок.

Тамарка чувствовала то же самое. Она медленно повернула голову. За спиной у нее был, конечно, не директор, а кое-кто похуже.

По середине комнаты в свой полный неумолимый рост стояла Черная Дама (сколько раз Томка ее встречала, она все время стояла и ни разу не была в другой позе). Перед ней в кресле сидел хозяин в своем длинном халате.

Дама пристально смотрела на молодого человека, и вряд ли в этом взгляде было что-то дружелюбное, потому что хозяин мелко дрожал, бледное лицо блестело от пота. Если ко всему этому добавить, что происходило все это в полной тишине, и только повизгивание собаки за дверью доказывало реальность кошмара, то нетрудно догадаться, что Тамарка завопила.

– Мама! – орала она, при этом изо всех сил дергая ручку двери на себя, совершенно забыв, что открывается она в противоположную сторону. – Пустите! Мамочка! Я больше не буду.

Краем глаза она заметила, что Дама прервала свое ужасное занятие и стала поворачиваться в ее сторону.

– Ты?! – прохрипела Дама. – Еще жива?

Видимо, Дама собиралась много что сказать несчастной Тамарке. Популярно объяснить, кто она и куда сейчас отправится. Но Томка слушать ее не стала. Из последних сил она рванула на себя дверь. Дверная ручка жалобно всхлипнула и осталась у нее в кулаке. В сердцах Цыганова швырнула ручку в дверь, и от толчка та приоткрылась. Томка на секунду обернулась. Она успела увидеть Даму, пронзительным взглядом буравящую ее насквозь. Хозяина, поднявшегося из кресла и… превращающегося в волка.

Нет, нет! Она ничего не видела!

Цыганова зажмурилась, бросилась всем телом на дверь, споткнулась о мирно сидящую на пороге собаку, какое-то расстояние пробежала на четвереньках. Сзади раздался хриплый лай.

Тамарка бежала, уже не понимая, куда бежит. Стены стали сужаться. Двери совершали дьявольский хоровод вокруг ее несчастной головы.

– Не подходи! Зашибу! – заорала она, кидаясь головой вперед в темноту.

Под ее руками стена ушла в сторону. Томка споткнулась о порог и кувырком влетела в комнату. Она потянулась, чтобы закрыть за собой дверь, но не успела. На пороге уже стояла черная фигура.

– Я больше не буду! – завизжала Тамарка, пряча лицо в ладони.

– Не будешь, – эхом отозвалась Черная Дама.

Цыганова отклонялась в сторону от прожигающего насквозь взгляда, но Дама была неумолима.

В Томкиной голове прочно поселилась мысль о скорой гибели.

«Пропала, пропала, пропала! – билась она молоточками внутри черепушки. – Зачем я сюда пошла?»

Над ее ухом оглушительно залаяла собака, раздался звук рвущейся материи.

Томка сжалась, понимая, что теперь ей точно не спастись. Если не Черная Дама, то уж собака наверняка разберется с ней. Сверху что-то упало, еще больше пригнув к полу. Потом Цыганова долго ползла и все никак не могла выбраться на свободу. В отдалении слышался собачий лай, звенело разбитое стекло, сыпала проклятьями Дама. Казалось, сам дом качается, готовый развалиться.

Когда Тамарка уже была готова сдаться и умереть, она вдруг освободилась. Матрац, под которым она ползала кругами, свалился. В лицо пахнуло ночной прохладой. Неподалеку еще продолжали бороться, но Томка больше не хотела в этом участвовать. Из последних сил она взобралась на подоконник и выпала на улицу через разбитое окно, вместо твердой земли встретившись с чем-то мягким.

– Мама!

Тамарка с ужасом схватилась за горло, потому что она только собиралась закричать, а звук уже раздался.

– Ай!

Цыганова наконец очутилась на земле. Рядом с ней кто-то копошился, пытаясь встать.

Решив, что, пока она была в комнате, коварный колдун сделал ее копию и пустил на улицу, Томка шустро вскочила на ноги и бросилась прочь.

Бежала она недолго, потому что очень скоро споткнулась и оставшийся путь проделала кувырком. Звезды у нее над головой совершили небольшой круг почета. И наступила ночь. Глубокая и непроглядная.

Цыганова зажмурилась, чтобы больше ничего не видеть и не слышать. Для выполнения второго желания нужно было как минимум зажать уши. Этого она не сделала, поэтому какое-то время тихо выла от ужаса, прислушиваясь к собственному голосу. А потом к ее вою присоединились другие звуки.

Вот негромко прошуршала трава. Послышалось тяжелое дыхание. Потом вздохнули и звонко чавкнули.

Томка приоткрыла один глаз.

Прямо над ней сидел волкодав. Он покосился на Цыганову нехорошим темным глазом и зевнул, с чмоканьем закрыв пасть.

– Ты меня есть будешь? – Видимо, у Тамарки случилось временное помутнение мозгов, иначе она ни за что не стала бы разговаривать с собакой.

– Обязательно, – ответила собака, не разжимая пасти. – Сначала распилю на кусочки, а потом буду долго варить.

– Подавишься, – со злобой в голосе произнесла Томка. Больше сомнения не было – перед ней сидел настоящий оборотень. Если бы ей только удалось привести его в лагерь…

– Не подавлюсь, я аккуратно. – Волкодав тяжело задышал, свесив набок язык.

– Ну и жуй, – смирилась она. – Только предупреждаю, я буду громко орать.

– И откуда вы на мою голову свалились?

Оборотень почему-то раздвоился и стал говорить с двух сторон. Собака завиляла хвостом и убежала.

– Кстати, я должен сказать тебе спасибо, – произнес уже неизвестно кто, потому что собака успела уйти, а голос остался. – Ты меня избавила от большого количества проблем.

Цыганова удивленно приподняла голову.

На камне неподалеку от нее сидел хозяин домика. Он успел переодеться в темный костюм, на руках у него были перчатки.

– Ой, – пробормотала Томка, хватаясь за макушку. – А я думала, собака говорит.

– Никогда не слышал о говорящих собаках, – улыбнулся хозяин.

– Так ведь она оборотень!

Молодой человек на секунду замер, словно для переваривания Томкиных слов ему понадобилось время. А потом снова улыбнулся.

– Интересная версия, – произнес он. – До недавнего времени оборотнями были волки, а не ньюфаундленды. Но если все изменилось, то Чаку эта новость понравится. А ты, я так понимаю, из лагеря?

– Мы тут плаваем, – Тамарка подумала, что надо обязательно объяснить, что ничего плохого они в бухте не делают. – Очень хорошее место для тренировок. Только ходить у вас тут некуда, скучно.

– Я заметил, – кивнул парень и поднялся. – Ну что же, вставай.

– Зачем? – Томка насторожилась. В доме ее ждали одни неприятности, так что идти туда не хотелось.

– У тебя три варианта. – Хозяин был на редкость терпелив. Наталья Ивановна на его месте давно бы уже возмущенно велела не приставать к ней с глупостями, а выполнять, что велят. А этот объясняет: – Ты можешь вернуться обратно в лагерь. Но в темноте ступеньки ты не найдешь, тем более тропу на противоположном склоне. Значит, тебе придется сидеть здесь до восхода солнца, это еще часа три-четыре. А может, и больше, потому что в долину солнце приходит поздно. И, наконец, ты можешь пойти со мной, спокойно попить чаю и лечь спать. Наверняка в лагере тебя уже не ищут.

– Не ищут, – сокрушенно покачала головой Тамарка.

– Значит, вставай.

Об оставшихся двух вариантах Тамарка даже не вспомнила. Она с готовностью вскочила на ноги и пошла следом за молодым человеком. Какое-то время они двигались молча. Томка удивлялась, что успела так далеко убежать, что еще минуту назад готова была умереть, а сейчас идет рядом с незнакомцем и ей хорошо и спокойно. Вдруг она вспомнила о своем намерении привести в лагерь оборотня. Цыганова посмотрела на весело прыгающего Чака. Нет, наверное, он не тот, кто ей нужен.

– Скажите, – робко начала она, – а правду говорят, что где-то здесь живет оборотень?

– А правду говорят, что если долго заниматься плаванием, жабры отрастают?

– Я серьезно, – нахмурилась Томка. – Мне очень оборотень нужен.

– Я бы тоже не отказался с оборотнем познакомиться, – кивнул хозяин. – Говорят, они веселые.

– А вы видели здесь дельфинов? – Тамарка решила поговорить про оборотней позже.

– Отсюда море не видно, – послышалось в ответ.

Томка закусила губу. Ей хотелось задать столько вопросов, ей так хотелось все выяснить. А вредный хозяин, видимо, не собирался облегчать ее жизнь подробным рассказом.

– Что от вас хотела Черная Дама? – Цыганова попробовала зайти с другой стороны.

– Черная Дама? – удивленно переспросил хозяин. – Интересное имя. Впрочем, неважно, как называть, смысл остается один и тот же. Считай, что это то самое мировое зло, с которым ты собиралась бороться.

Томка на секунду отстала, удивившись, что хозяин об этом знает.

– Здесь хорошая акустика, – он обвел рукой далекие горы. – Я слышал ваш разговор.

– Что она от вас хотела? – Тамарка догнала ушедшего вперед хозяина.

Молодой человек остановился, так что Цыганова чуть мимо не пробежала.

– Запомни, все идет так, как должно. – Хозяин стоял, засунув руки в карманы. – Все правильно. Я рад, что сейчас в бухте именно вы. Ничему не удивляйся. Просто старайтесь здесь продержаться как можно дольше. Ваша тренер права – лучшего места для тренировок не найти. Просто плавание – это не твой вид спорта…

Его перебило хриплое гавканье Чака. Псина сорвалась с места и тяжелыми прыжками унеслась в темноту. Издалека раздался его злой, кашляющий лай. А потом по долине пронесся неприятный вой. Хозяин перестал улыбаться. Он жестко взял Тамарку за плечо и подтолкнул к дому.

– Иди, занимай любую комнату, ложись отдыхать. И больше ни в коем случае не выходи сегодня на улицу. Поняла?

«А как же чай?» – подумала Тамарка, которая не прочь была бы сейчас подкрепиться.

– А чай мы с тобой потом попьем, – крикнул хозяин и, сильно пригнувшись к земле, побежал за собакой.

За Томкиной спиной скрипнула, открываясь, дверь. Цыганова медленно поднялась по ступенькам, заглянула в темный коридор. Никого там не было. Дверь открылась сама по себе.

– А чего это она? – начала Тамарка, но отвечать на вопрос было некому.

Томке очень хотелось побежать следом и все выяснить. Она сделала шаг с крыльца. Налетевший порыв ветра бросил ей в лицо новую порцию воя. Тамарка запрыгнула в дом и захлопнула за собой дверь.

Все, приключений на сегодня хватит! Ни одна тайна не стоит бега по пересеченной местности в темноте с вероятным оборотнем где-то поблизости.

Цыганова выбрала первую направо комнату и закрыла за собой дверь на замок. А то ходят тут всякие. Да и черную собачью морду Чака перед своим лицом спросонья увидеть тоже не большая радость.

Диван оказался застелен простыней. В ногах лежал аккуратно сложенный плед. Для головы предлагалась диванная подушка.

Очень мило.

Можно было пойти и проверить соседние комнаты, вдруг там диваны так же застелены. Или ей просто повезло? Но сил уже ни на что не было. Вид белой простыни и подушки напомнил, что у Тамарки сегодня был тяжелый день. Она забралась под колючий плед и мгновенно уснула.

Глава 5

Бухта проклятых

Есть такой закон – ты можешь спать сколько угодно, хоть пять часов, хоть пятнадцать. Но для полного счастья все равно не хватит десяти минут. Тебя разбудит вой машинной сигнализации за окном, радостное чириканье воробьев, будильник или громыхание посуды на кухне.

Дверь в Тамаркину комнату скрипнула, и Цыганова демонстративно завернулась в одеяло. У ее мамы был талант будить в самый интересный момент сна. Как будто сонная Тамарка будет соображать на уроках лучше, чем отдохнувшая. И кто только придумал начинать занятия в восемь тридцать? Может, на первый урок не пойти?

Томка попыталась вспомнить, что сегодня первым уроком, и не смогла. Хотя бы какой день недели.

По спине пробежали противные мурашки.

Какие уроки, она же…

Быстро села на диване.

Дверь слегка покачивалась от сквозняка.

Томка моргнула. Дверь осталась приоткрытой.

Но она отлично помнила, как закрывала ее ночью на замок. Чтобы собака не заходила, да и вообще…

Значит, пока Тамарка спала, в комнату отперли. Зачем?

Она посмотрела на себя. Руки-ноги на месте, рубашка и шорты тоже. А может?..

Цыганова быстро оглянулась. Комната неуловимо изменилась. На окнах висели другие шторы. Диван превратился в кровать, а колючий желто-бежевый плед в черное покрывало. Стул был отставлен от стола, словно на нем кто-то сидел, ожидая, когда Тамарка проснется. И в последний момент этот кто-то не выдержал и вышел.

Томка вытаращила глаза на дверь. Та продолжала покачиваться. Словно за ней кто-то стоял.

Тамарка на цыпочках подкралась к порогу.

В щель между косяком и дверью на нее смотрел немигающий серый глаз.

Первым желанием Цыгановой было спрятаться под одеяло и проснуться где-нибудь в другом месте. Она даже к кровати подбежала и схватилась за покрывало, но тут же откинула его, поняв, что этим сейчас не спасешься. Дверь качнулась. Тамарка бросилась к ней, потянула на себя ручку. От грохота дом дрогнул. Если кто-то еще спал, сейчас он должен был проснуться и прийти на помощь.

Со стороны коридора немедленно дернули дверь обратно.

– Мамочки, – всхлипнула Томка, мысленно прося, чтобы помощь пришла как можно быстрее.

Слишком уж неожиданно появилась эта дурацкая Дама. И слишком уж все было хорошо, чтобы сейчас стало совсем плохо.

Дверь дернули сильнее.

Томка сжала зубы и уперлась в косяк ногой.

Шалишь! Она так просто не сдастся!

– Помогите! – заорала она в сторону окна.

Вряд ли Черная Дама бродит здесь с согласия хозяина. Стоит его только разбудить, и с ней будет покончено. Кажется, у хозяина с этой мадам свои счеты.

– Помогите! Эй, есть кто?

В доме стояла подозрительная тишина.

Вдруг Тамара почувствовала, что за руку ее кто-то трогает. Она перестала орать и повернулась.

Сквозь дверь торчала кисть в черной перчатке. Дама играючи отгибала Томкины пальцы, заставляя отпустить ручку. Тамарка рухнула на пол. Рука между тем просунулась в дверь по локоть. Щелкнул замок.

На пороге стояла Черная Дама. Она холодно смотрела на свою жертву.

Тамарка на четвереньках проползла всю комнату и уперлась в стену. У нее оставался единственный выход – окно.

– Дети! – Дама как обычно была немногословна. – Вы должны были уехать. Вас вообще не должно здесь быть! Вы мешаете мне.

Дама резко повернулась. По комнате словно сквозняк прошел. Упали стулья, шевельнулись шторы, сдвинулся стол. Томку откинуло на пол. Она больно стукнулась затылком, мысленно ругая себя за то, что занялась таким опасным видом спорта, как плавание. Играла бы в шашки – ничего бы этого не было.

Когда мини-ураган в отдельно взятой комнате прекратился, Цыганова торопливо вскочила.

– Все, считайте, меня уже нет! – крикнула она, распахивая окно. Мысленно. На деле окно не открылось. Томка пошарила рукой по раме в поисках шпингалета. Его тоже не было. Окна и не должны были открываться.

– Ладно, выйду в дверь! – пробормотала Цыганова и, стараясь не смотреть на Даму, направилась к выходу. – Больше вы меня не увидите! Я и другим скажу, чтобы не отвлекались от своих занятий.

Дама, не шевелясь, смотрела на нее. На мгновение Тамарке показалось, что она снова увидела свое отражение в ледяных глазах. Цыганова отвернулась. Не хватает в очередной раз очухаться в автобусе, идущем в неизвестном направлении.

– Я больше не буду, – прошептала Томка, чувствуя, как от волнения у нее начинают потеть ладони. – Отпустите меня.

– Не будешь, – согласилась Дама. – Иди.

Она чуть отошла в сторону, показывая, что путь на волю свободен.

Мысленно выдохнув, Тамарка выскочила в коридор. Она хорошо помнила, что ночью дошла до первой справа комнаты и легла спать. Сейчас же она стояла в начале небольшого коридора. Дверь на улицу маячила далеко впереди, хотя должна быть совсем близко.

Томка неуверенно оглянулась на Даму. Та кивнула, давая понять, чтобы Цыганова не особенно мешкала.

Ладно, предположим, что от усталости она все перепутала, длинный коридор на самом деле оказался коротким, и зашла она чуть дальше, чем ей показалось вчера.

Цыганова выбежала на крыльцо. В лицо ей пахнуло солнцем, морским воздухом. В глазах заискрило от бликов на воде.

В десяти метрах плескалось море. Оно лениво накатывало волну и так же лениво отбегало обратно. Слева длинным языком вперед уходил помост, рядом загончик, у начала помоста вверх поднимается высокий хлыст антенны.

– Ты смотри, опять они появились!

Томка затравленно оглянулась.

– И лезут, и лезут! Как тараканы!

К Тамарке шли люди. Из-за спин взрослых вперед пробивалась маленькая девочка с плюшевым мишкой.

– Подождите… – Цыганова попятилась. Голова ее отказывалась принимать то, что видели глаза. – Я здесь случайно! Мне, видимо, нужна была другая дверь. Извините.

Она крутанулась на пятках, чтобы вернуться в дом. Дверь перед ее носом захлопнулась.

«Я сплю, – решила Томка, утыкаясь лбом в дверь. – Это все мой персональный кошмар. Сейчас зазвенит будильник, и мама позовет завтракать. Надо только проснуться. Проснуться…»

– Убирайся отсюда! – Тамарку столкнули с крыльца, так и не дав выбраться из странного «сна». – Вон из бухты. Отправляйся в ад!

Все-таки не сон.

– Уже иду! – заторопилась Цыганова.

С ходу она никак не могла сообразить, куда бежать, непривычно ватные ноги отказывались слушаться. Она сидела на песке, бормоча:

– Сейчас, сейчас…

И встретилась взглядом с девочкой. Той самой, державшей в руках игрушку. Для ребенка у девочки оказались необыкновенно ледяные глаза. Она внимательно посмотрела на Томку, шмыгнула носом, переложила мишку из руки в руку и закричала тоненьким голосом:

– В море ее! К дельфинам!

От неожиданности Тамарка закашлялась. Но глаз от девочки не отвела, поэтому успела заметить свое немного искаженное отражение в ее серых ледышках. Кашель застрял у нее в горле.

– Не может быть, – прошептала Томка, вспоминая такие же странные глаза у своей недавней знакомой – Черной Дамы.

Как только она об этом подумала, силы тут же вернулись. Цыганова прикинула свои шансы на победу. Шансов этих было маловато.

«На старт! Внимание! Марш!» – скомандовала она себе мысленно и сорвалась с места. На четвереньках проскочила мимо замерших людей и побежала подальше от моря. Тело работало четко и слаженно, как на соревнованиях. Люди еще только поворачивали головы, а Томка уже мчалась прочь от домиков. Но далеко уйти ей не удалось. Под ноги попалось что-то мягкое. Тамарка кувыркнулась на жестком песке, и ее тут же подхватили на руки. Пока Цыганову поднимали, она успела заметить на земле плюшевого мишку, о которого как раз и споткнулась.

– Не хочу! Пустите! – завопила Цыганова, пытаясь вырваться. Страх от увиденного прибавил ей силы. – Я обыкновенный человек! Помогите!

Ее несли к морю. У загончика появились черные спины с треугольниками плавников.

– Вы же сейчас человека убьете! – из последних сил орала Томка.

– Да куда уж тебя еще больше убивать? – добродушно гудел бородач, в прошлый раз названный Валерой. – Ты и так уже мертвая.

– Я не мертвая! Я живая. Сами вы мертвые.

Дельфин взметнулся над загородкой. Второй, третий. Цыганова замерла, с удивлением глядя на бесплатное представление.

Вдруг всплески воды перекрыл надрывный собачий лай. Томка оказалась на земле. Ее недавние преследователи теперь сами бежали кто куда. Они натыкались на Тамарку, падали, сыпали проклятьями и спешили дальше. Оглушенная падением, Томка смогла разглядеть скачущего по берегу Чака. Он гонялся за людьми, набегал на них, и потом что-то такое происходило, из-за чего люди под его огромными лапами исчезали.

Из толпы вынырнула еще одна собака. Она была заметно крупнее Чака, со светло-серой короткой шерстью. Незнакомый пес злобно рыкал в сторону бегущих людей, и те словно сквозь землю проваливались.

Чак радостно запрыгал вокруг Тамарки. Потом цапнул ее за рубашку и потащил за собой.

– Погоди! Дай встать! – Одной рукой Цыганова вытирала слезы, другой отмахивалась от псины, которая все норовила лизнуть ее в лицо.

Вдвоем они побежали к горам. Чак вел Томку к перевалу. Напоследок она бросила взгляд на бухту.

Дельфины большой стаей шли к горизонту. На берегу никого не осталось. Только светлая собака бегала вдоль кромки воды, к чему-то принюхиваясь. А по противоположному склону к поселку бежала сломя голову невысокая фигурка. Двигалась она неестественно быстро, в несколько крупных скачков преодолев весь подъем, и скрылась из виду.

– Просто фантастика какая-то! – ахнула Томка, но Чак не дал ей подивиться вволю. Он нетерпеливо потянул Тамарку дальше.

Солнце поднялось высоко. Ступеньки нагрелись и со звоном откликались на быстрые шаги. Цыганова всю дорогу оборачивалась, ожидая, что их сейчас нагонит вторая собака, которая после трех ударов о землю должна непременно превратиться в хозяина. Но сзади никто не шел. Они спустились почти до самого домика, а на ступеньках так никто и не появился.

– Может, за ним нужно сходить? – спросила Тамарка Чака, посмотрела вперед и от неожиданности села на последнюю ступеньку.

На пороге дома стоял хозяин. И хотя светило жаркое солнце, одет он был в теплый костюм, да еще зябко ежился, рукой в перчатке прикрывая глаза от ярких лучей.

– А разве вы?.. – Томка глянула на перевал. Она была абсолютно убеждена, что светлая собака это и есть хозяин. Значит, он никак не может быть здесь и изображать из себя учителя литературы, которому вместо поэмы «Бородино» прочитали «В траве сидел кузнечик». А именно такое лицо сейчас было у человека, стоящего на крыльце.

– Мы квиты. – Сегодня хозяин явно не собирался вести с Тамаркой светские беседы. – Иди к себе в лагерь.

Он отвернулся, намереваясь зайти в дом.

– Да вы что! – Тамарка взбежала на крыльцо. Дверь перед ее носом захлопнулась. – Я теперь отсюда ни ногой! – Она забарабанила руками и ногами в неожиданно возникшее препятствие… – Или вы мне все объясняете, или я не знаю, что сделаю!

Ответом ей была тишина.

– Так нечестно! – Томка навалилась на дверь. – Сами сказали, что я вам помогаю, а теперь прячетесь. Как можно помогать, когда не знаешь, что происходит! – Тишина за дверью была такая, как будто в доме вообще никого не было. – Я все равно войду. – Тамарка последний раз пнула дверь ногой и спрыгнула с крыльца. – Ночью входи, кто хочет, – возбужденно бормотала она, – а сейчас чайником прикидываетесь?

Томка побежала по привычному маршруту вокруг дома. Где-то здесь должно быть разбитое окно. Оно нашлось, но оказалось плотно занавешено тяжелыми шторами.

– Да пустите вы! – Цыганова врезалась в пыльную ткань в тщетных попытках найти, где она заканчивается. – Меня там чуть не убили!

Она всем телом навалилась на штору и оказалась в комнате.

– Чуть не считается!

Хозяин сидел в кресле и даже не шевельнулся, пока Томка, охая и причитая, возилась на полу.

– Еще как считается! Я, что ли, добровольно с дельфинами наперегонки плавать отправилась? Кто просил остаться в бухте?

– А… – Хозяин перевел на нее хитрый взгляд. – Я вообще-то думал, что ты будешь мирно тренироваться, а не дельфинов пугать.

– С вами потренируешься… – Тамарка отпихнула от себя надоедливую штору. Та сорвалась с карниза и свалилась к Томкиным ногам. – Я сделать ничего не успела, как это черное чучело на меня напало. Лучше сразу все расскажите, а то…

– А то ты сама не знаешь, что сделаешь, – закончил за нее хозяин. – Я слышал. Но пока больше ничего делать не надо. Просто возвращайся в лагерь и старайся вести себя как можно аккуратней.

– Это я себя неаккуратно веду? Да аккуратней меня не существует на свете человека. Это просто так получается – то Хохрякова-Хомякова лезет ко мне со своими тайнами, то Богдасаров под ногами путается, то от дельфинов приходится удирать, то эта сумасшедшая дамочка все время куда-то меня посылает. Хотя бы объясните, что все это такое?

Хозяин перевел взгляд на штору и покачал головой.

Томка обиженно надула губы. Безобразие какое! Сначала спасают, а потом говорить отказываются.

– Чак гораздо приветливее вас, – буркнула Цыганова, отворачиваясь к окну. Вообще-то со взрослыми так нагло она себя еще никогда не вела. Но сейчас ей было не до приличий.

– Чак собака, ему можно, – после долгой паузы ответил хозяин.

– А вы кто?

Вопрос был вполне закономерен. Хозяин дома выглядел слишком загадочно, чтобы быть обыкновенным человеком.

– В крайнем случае тебе помогут друзья. – Молодой человек медленно поднялся. – Вам нужно всего-навсего продержаться в бухте еще одну ночь. И старайтесь быть все время вместе. Одновременно со всеми она не справится. Будет выживать вас по одному.

Томка удивленно захлопала ресницами. Ее настолько удивило слово «друзья», что все остальное она прослушала.

– Если вы не хотите ничего рассказывать, то я сама во всем разберусь, – пообещала она, направляясь к двери.

В душе Цыганова очень надеялась, что ее сейчас остановят и станут упрашивать вернуться. Но этого не произошло. Томка мгновение помедлила около двери и взялась за ручку.

– Да, да, все выясню, и никто мне для этого не понадобится, – гордо бросила она. – У спортсменов друзей не бывает, каждый борется сам за себя.

Тамарка шагнула за порог.

– Ты в этом уверена? – остановил ее голос хозяина. – Мне всегда казалось, что в спорте работает команда.

– Сразу видно, что вы никогда ничем таким не занимались! – Цыганова вернулась в комнату, решив, что говорить с ней все-таки хотят. – В спорте побеждает сильнейший. Дружбе тут не место. Только честное соперничество, – без запинки повторила она любимые слова Натальи Ивановны.

– Кто же в таком случае за тобой вчера ходил? – хозяин снисходительно улыбнулся. – Он не похож на соперника. Мне показалось, что он пытался тебе помочь.

Вчера? Она весь день одна разбиралась со своими проблемами. И ни одна сволочь…

– Вы о Мишке? Так это не друг, – радостно хихикнула Тамарка, вспоминая, с каким выражением лица Богдасаров уходил вчера из долины. – Это так…

Продолжение фразы не складывалось. Так – это как? Просто так или зачем-то?

А потом мысли стремительно поскакали в другую сторону. «Вчера?» Это значит, хозяин видел ее и днем, и вечером, и ночью. А она-то надеялась на свою невидимость и неуловимость.

– Тебе видней, – продолжал между тем хозяин.

Он подошел к многострадальному окну. Отсюда хорошо был виден склон со ступеньками. По ним сейчас медленно спускались двое.

– А ты говоришь, нет друзей, – снова усмехнулся хозяин. – Кажется, они за тобой?

Тамарка бросилась к окну. Один из идущих был явно Богдасаров. Вторым, судя по подпрыгивающей походке, шел Андрюха Павлов.

Как же мальчишки сейчас были не вовремя! Они с хозяином только-только начали разговаривать. Глядишь, и до оборотня дело дошло бы…

– Они у меня сейчас отсюда птичками полетят! – пообещала Томка, выпрыгивая в окно.

– Держитесь вместе и старайтесь не расставаться, – крикнул хозяин напоследок.

Цыганова хмыкнула в ответ, потому что очень надеялась послать эту парочку так далеко, как только возможно.

– Вот она! – Мишка заметил ее первый. – Я уж думал, тебя здесь волки съели.

– Вы зачем сюда приперлись?

Церемониться с мальчишками Тамарка не собиралась.

– Тебя спасать идем, – жизнерадостно ответил Павлов.

– И что меня все спасать берутся, если ничего не происходит? – Цыганова уперла руки в бока, всем своим видом показывая, что с места не сдвинется, даже если сюда весь лагерь придет. – Где вы были, когда меня дельфинам хотели скормить?

– Опять ты про своих дельфинов! – Мишка схватил Тамарку за руку и потащил наверх. – Тебе же объяснили, что это обыкновенный глюк. А теперь все серьезно. Наши уезжать собираются. Наталья Ивановна велела складывать вещи.

– Что? – Томка вырвалась и обернулась на дом. В окне никого не было. Больше того, злосчастное окно вновь оказалось задернуто шторой.

– У тебя уши ватой заложены? – заорал Андрюха. – Говорят тебе, уезжаем!

Павлов не обладал Мишкиным терпением, поэтому сгреб Цыганову в охапку и встряхнул.

– А все из-за таких, как ты! Зачем вы сюда ехали? Чтобы потом домой сбежать? Наталья Ивановна сказала, что уж лучше она всех домой сама отвезет, чем волноваться, что мы туда по отдельности сбежим.

– Ты чего, с дуба рухнул? – Томка высвободилась и вздохнула свободно. Андрюха ее чуть не задушил. – Никто никуда не бежит. Я секретное задание выполняю. И вы мне мешаете!

– Мировое зло готово сдаться? – хмыкнул Богдасаров, заступая ей дорогу. – Последняя битва – и в мире воцарится спокойствие с умиротворенностью? У тебя со слухом плохо? Ты сейчас пойдешь с нами, а мировое зло немного подождет. Пускай передохнет, а то оно скоро помрет от хохота, наблюдая, как ты с ним борешься.

– Я никуда не поеду, – упрямо замотала головой Цыганова. – Мне надо остаться здесь. Спасибо, что пришли проведать. Теперь можете идти обратно.

– Я тоже не хочу никуда ехать. – Андрюха подтолкнул Тамару в спину. – Никто не хочет. Но в спорте главное дисциплина. Тренер сказал надо. Значит, надо.

К нему присоединился Богдасаров. Вдвоем дело у них пошло веселее.

– Вы не понимаете! Нам нельзя уезжать. Здесь в доме живет человек, которому нужна наша помощь. Без нас его убьют!

– А с тобой он сам повесится, когда поймет, кто к нему в спасители записался, – не сдавался Богдасаров. – Двигай ногами, тебе еще рюкзак собирать.

– Какой рюкзак? – взвыла Томка. – Черная Дама всех уничтожит, и никому никакие рюкзаки будут не нужны.

Павлов с восхищением уставился на Цыганову.

– Ну ты и даешь, – хлопнул он в ладоши. – Я думал, у тебя и правда был солнечный удар. А ты просто на голову стукнутая.

– Сами вы стукнутые. – Томка зашагала наверх, надеясь улучить удобный момент и сбежать. – Вы не знаете, что делаете. Ведь если бы я все разведала, мы быстренько разделались бы с Черной Дамой и могли бы преспокойно остаться. А теперь мы уезжаем, так и не узнав, чем все закончится.

– Хеппи-эндом, – сказал Богдасаров. – В наше время все истории заканчиваются хорошо. Телевизор надо больше смотреть.

– При чем здесь телевизор? – Томка бросила прощальный взгляд на долину. – Вопрос жизни и смерти посильнее всяких там телевизоров.

– Давай, давай, иди! – Мишка подтолкнул готовую вернуться назад Тамарку. – Про Черные руки и Красные глаза в поезде расскажешь. У нас будет две ночи в дороге.

– Здесь не глаза, здесь хуже! Глупые вы, не понимаете.

– Может, и глупые, – Богдасаров за руку вывел Тамарку к перевалу, – но неприятности себе на голову не ищем.

– Никаких неприятностей, – убеждала Томка. – Ничего делать не надо. Нас попросили остаться здесь всего на одну ночь. Вот и все.

– Зачем? – влез в разговор Андрюха.

– Это-то и надо выяснить, – обрадовалась Цыганова. – Если бы вы меня не увели, я бы все узнала.

– Выясняли уже, ничего не вышло! – покачал головой Богдасаров. – И у тебя не получится. Лучше отсюда уехать, пока нам всем по шее не дали.

– Я видела Гусеву, – выложила последний козырь Тамарка. – Она где-то здесь, в долине.

– Марина? – Мишка неуверенно посмотрел в сторону бухты, потом глянул на начало ступенек. – Ладно, уговорила. Идем обратно.

– Ненадолго. – Павлову было все равно, куда идти. – А то в лагере скоро обед.

– А тебе лишь бы пожрать, – сказал Богдасаров Андрюхе и посмотрел на Томку. – Пошли, покажешь, где видела Марину.

Томка радостно рванула обратно к ступенькам.

– Гусева была в доме, что-то искала, – торопилась она. – А потом сбежала. Но она наверняка рядом прячется.

Цыганова пошла к ступенькам, но через пару шагов остановилась.

Вокруг все осталось по-прежнему, только ступеньки как были в десяти метрах от нее, так там и остались.

– Что это? – Богдасаров с удивлением смотрел себе под ноги. Земля у него под ботинками шевельнулась.

– Чертовщина какая-то! – Томка снова пошла вперед, но какая-то неведомая сила вернула ее обратно.

– Смотрите, там кто-то не из наших! – Андрюха вглядывался в бухту. Остальные тоже повернули головы. Между домиков стояла крошечная фигурка, к себе она что-то прижимала, большое и коричневое.

– Черт, черт, черт, – выругалась Тамарка, бросаясь к ступенькам. – Только не сейчас.

Действительность на ее рывок отреагировала странно. Склон дрогнул и медленно пополз вниз. Словно какой-то гигант потянул на себя земную поверхность, решив расправить складку.

– Эй, что происходит? – Павлов не удержался на ногах и бухнулся на колени. – Куда это нас несет?

– Спасайся, кто может, – прошептала Цыганова, с ужасом наблюдая, как вместе с ними по склону поползли кусты и трава. – Это все Дама колдует. Хочет нас к себе заполучить.

– Она людоед? – Богдасаров цеплялся за все, что подворачивалось под руку, но безрезультатно. Сейчас в сторону моря двигалось все.

– Вроде не похожа. – Томка догнала Мишку, и они покатились вместе. – Но я бы с ней лишний раз встречаться не стала бы. У нее шутки странные – либо к дельфинам бросает, либо домой отправляет.

– Я бы выбрал второе. – Андрюха ехал на ногах, балансируя, словно скатывался на скейте. – А классно идем! Еще бы скорость побольше – и будет вообще замечательно.

– Зря смеетесь! – Тамарка попыталась упереться ногами, отчего из-под пяток у нее взлетел фонтан камней. – Все очень серьезно. Мы чем-то не угодили этой странной мадам. Она все время появляется в черном, и я ее называю Черная Дама. Гусева ее почему-то Чумочкой прозвала. А по мне так настоящая Чума. Уедем, она здесь такое устроит! Мертвяки из всех щелей полезут.

– Какая чума? – Мишка барахтался, стремясь остановить падение. – Ее уже пятьсот лет как извели. У нас тут только одна чума – это ты. Пока ты во все это не полезла, мы жили мирно и спокойно. Ты одна страшнее десятка колдунов и сотни болезней.

– На себя посмотри, – огрызнулась Томка. – Еще неизвестно, кто притягивает больше неприятностей – ты или я.

– Вы еще подеритесь, – попытался остановить их Андрюха. – Тут черт знает что творится, а они ругаются.

Так за разговорами они доехали до моря и как только оказались на берегу, камнепад прекратился.

– Доставили всех в целости и сохранности, – проворчал Богдасаров, выкапывая ноги из камней. – И что дальше? Это сколько же теперь обратно идти?

– Обратно идти не понадобится. – Томка поглядывала по сторонам, но пока ничего необычного не происходило. Камнепад уничтожил все: домики, столовую. Девочки с плюшевым мишкой тоже не было. Только встревоженные чайки летали над водой.

– Хорошенькое дело, – фыркнул Андрюха. – Привезти – привезли, а делать нам теперь что? Здесь же вообще ничего не осталось. Хоть бы корпуса оставили. Эй, кто нас там слышит? Как мы теперь вещи собирать будем? А обедом нас кормить собираются? Без обеда я сам что-нибудь разрушу.

И он побрел вдоль берега.

– Держитесь вместе! – крикнула ему Тамарка. – Дама скоро появится!

– Да хоть три дамы! – зло отозвался Павлов. – Что за фигня творится?

В сердцах Цыганова пнула камни у себя под ногами, хотела еще добавить, но остановилась. Из-под камней виднелось что-то странное. Не то белый листок, не то тетрадка. Не веря своим глазам, Томка стала осторожно освобождать находку от песка и грязи.

Вскоре в ее руках оказался Маринкин дневник, сильно помятый, но в общем-то целый и невредимый.

– Смотрите, что я нашла! – повернулась Тамарка к мальчишкам и застыла.

Богдасаров сидел на земле и вытряхивал из ботинка камешки. Над ним гигантским знаком вопроса склонилась Черная Дама.

– Эй, а это что за чучело? – Андрюха ткнул пальцем в Даму. – Откуда она здесь взялась?

– В глаза не смотрите, – предупредила Томка, пряча тетрадку за пояс.

– Эй, тетя! – Остановить Павлова было уже невозможно. – Куда все делись? Тут еще человек двадцать должно быть. Или они уехали?

Дама повернулась к Андрюхе.

– Ничего себе! – Ботинок выпал у Богдасарова из рук.

– Не смотрите на нее. – Цыганова подбежала к Андрюхе и закрыла его глаза ладошкой. – Это опасно!

– Сейчас все решим. – Мишка пошел вперед. – Здравствуйте, – он изобразил на своем лице приветливую улыбку. – Здесь какое-то недоразумение. Мы, видимо, ошиблись тропинкой и не туда пришли…

– Вы ошиблись жизнью, – свистящим шепотом произнесла Дама, и у Томки по спине побежали нехорошие мурашки. – Вас здесь быть не должно.

– Отстань от меня, – отпихнул ее от себя Павлов. – Лагерь куда дели? Тут вот дома стояли.

Андрюха перестал размахивать руками и застыл.

– Я же говорила, нельзя на нее смотреть. – От отчаяния Цыганова готова была зарыдать.

Она бросилась к Богдасарову, но Мишка уже стоял с глупой улыбкой на лице.

– Просыпайтесь! Нам надо уходить! – трясла их Тамарка. И вдруг почувствовала, как на плечо ей легла тяжелая рука.

– Человек так слаб, – зашептала Дама Томке прямо в ухо. – Он всего боится. Он постоянно болеет и быстро умирает. Ему вообще не место на земле. Так что убирайтесь отсюда!

Тамарка вжала голову в плечи и зажмурилась. Ей очень хотелось уйти, сесть на поезд и оказаться дома. И никогда-никогда больше здесь не появляться.

– Мы уйдем, уйдем, – заторопилась она. – Вы нас больше не увидите.

Цыганова схватила Мишку за руку и потянула за собой. Богдасаров с места не сдвинулся.

– Вы думаете, что вы здесь главные? И можете меня обмануть?

– Мы не обманываем, мы уходим. – По щекам у Тамарки потекли слезы, но она упорно тянула Богдасарова на себя. – Мишка, мы уходим.

– Поздно, – взмахнула широким рукавом Дама. – Никуда они теперь не уйдут. Они останутся здесь. Мне как раз не хватало двух человечков. – Дама медленно шла по кругу. Ее длинный плащ оставлял на песке четкую линию. Как границу. – А ты пойдешь туда, к нему, и скажешь, что ему уже ничего не поможет. И не надо было вас сюда звать. Это меня ни на секунду не остановило.

Тамарка следила за плащом. Еще чуть-чуть, и круг замкнется.

Дама остановилась.

– Ты знаешь, что такое пятьсот лет сидеть и ждать своего часа?

Томка не шевелилась.

– Не просто разозлишься. Озвереешь. Так что не надо вставать на моем пути. Пятьсот лет назад у вас получилось меня остановить. Но теперь будет по-другому. Я смету с лица земли все живое. А начну с этой бухты и этих двух мальчиков.

Дама завершила свой круг.

– Если бы не ты, моя самая большая проблема была бы решена еще вчера, – прошипела Дама.

– Говорят, я приношу неприятности, – покорно согласилась Цыганова. Ей очень хотелось выйти из странного круга. Она понимала, что внутри ее не ждет ничего хорошего. Ноги не слушались.

– Приносишь, – согласилась Дама. – Над этим поработали. С человеком можно сделать все, что угодно. И зачем только вы по этой земле ходите?

Круг замкнулся. Тамарка почувствовала, как у нее закружилась голова.

– Вы все станете моими призраками! – ледяным голосом произнесла Дама. – Подними голову.

Помимо ее воли голова у Тамарки начала медленно подниматься.

– Нет, нет, нет, – зашептала Томка, зажмуриваясь.

– Открой глаза.

Веки дернулись и стали подниматься. Никогда с Томкой такого не было. От попытки сдержать не слушающиеся веки на глаза навернулись слезы. Поэтому, даже открыв их, она все видела расплывчато.

– Посмотри на меня.

Веки пару раз моргнули, прогоняя слезу. Томка тут же скосила глаза вбок. Но нечто странное привлекло ее внимание.

Кто-то бежал к ним по кромке воды.

Пригляделась.

Действительно, кто-то приближался. Томка мгновенно забыла о Даме и сделала несколько шагов вперед, легко преодолев странный круг.

Это была Маринка Гусева. Она легко бежала по берегу и что-то кричала.

Томка помахала в ответ рукой.

– Смотри на меня! – приказала Дама.

– Да отстаньте вы, – отмахнулась от нее Тамарка. – Маринка, мы здесь! Мишка, смотри, это Гусева!

– Беги наверх, к поселку! – донеслось до Цыгановой. – Не стойте все вместе! Поодиночке она не сможет вас поймать!

– Маринка! – Мимо Томки пробежал Богдасаров. – Где же ты была?

– Прекратите! – Дама металась между ребятами, теряя над ними власть. – Всем стоять!

– Бежим, – Томка схватила Павлова за руку. – Давай по склону обратно к ступенькам!

– Опять к ступенькам? – Андрюха, как всегда, ворчал. – Сколько можно бегать? А обед?

– Потом поешь! – гаркнула Томка, и Павлов побежал вдоль моря.

Богдасаров с Гусевой тоже бежали туда. За ними летела черная тень, но догнать их не могла.

Тамарка с облегчением перевела дух.

Глава 6

Дневник прочитан

Так бывает, сидишь ты, пришиваешь пуговицу. Раз кольнул – в дырочку попал, второй – не попал. Хотя колешь в одном месте. И тебе нужно вытащить иголку и повторить попытку. С третьего раза обычно получается.

В этом заколдованном месте тоже действовал закон пуговицы. Вроде бы идешь по одной дорожке, но попадешь или нет «в дырочку», то есть туда, куда тебе необходимо, неизвестно. И нужно заново пройти путь, чтобы оказаться в правильном месте. Опять вернуться к ступенькам или поселку и второй раз попробовать спуститься вниз.

Именно об этом думала Томка, взбираясь по крутому склону. Два с половиной километра туда, столько же обратно. Остается надеяться, что тот же фокус получится у остальных. Они поднимутся наверх, постоят у начала лестницы, ведущей в долину, повернутся, и в бухте появится их лагерь.

И как ловко Маринка придумала! Не будет же Дама бегать за каждым в отдельности.

Она представила, как Дама, подобрав длинный подол, высоко забрасывая ноги, бежит за Андрюхой. А тот удирает от нее, петляя на сыпучем песке, как заяц.

Классно, что Маринка вернулась. С ней будет гораздо интересней. Вдвоем они быстро во всем разберутся. И никому не надо будет никуда уезжать. Ночь они просидят в долине, и все проблемы будут решены. Может, к тому времени хозяин станет разговорчивей…

До поселка оставалось совсем ничего, когда тропинка неожиданно раздвоилась. Томка остановилась на развилке.

Такого раньше здесь не было. Тропинка вот уже неделю была одна, и никакого раздвоения здесь до сегодняшнего дня замечено не было.

На душе вновь стало нехорошо. Может, уже самое время возвращаться? Или обратной дороги не будет? Цыганова помнила, что оборачиваться – плохая примета. Уходишь – уходи. Все равно что, переступив порог, вновь вернуться домой. Верный признак – случится что-то нехорошее.

Но Тамарка обернулась, досчитала до десяти и снова посмотрела перед собой.

Впереди – разбегающиеся в разные стороны тропинки.

Сзади – совсем никаких тропинок не было. Сплошная стена кустов.

Вот тебе и закон пуговицы.

Тамарка ущипнула себя за коленку. Наглая тропинка даже не собиралась возвращаться.

– Не смешно! – прошептала Томка. Куда ей теперь идти? Обратно через кусты? Или по одной из тропинок? Главное, как же она теперь к ступенькам попадет? Ее же там ждать будут!

Цыганова побежала по крайней правой тропинке, но та вдруг изменила направление и начала спускаться вниз и вскоре пересеклась с другой, левой, тропинкой.

Тамару вдруг накрыл жуткий страх. Она упала на колени и поползла в кусты. Там она забралась в самую гущу и затихла. Цыганова попыталась съежиться в комочек, но тетрадка за поясом помешала это сделать.

А все из-за этого дневника! Не начала бы Маринка его писать, никакой таинственности вокруг их лагеря не было бы. Если бы не Гусева, сама бы Тамарка спокойно тренировалась, а не обдирала бы колени и локти в дурацких кустах, не попала бы в долину. И все бы прошло хорошо. Нет, понесло ее неизвестно куда! Решила все выяснить! Во всем виновата тетрадка, в которой и прочесть-то ничего нельзя!

Томка в сердцах отбросила от себя ненужный дневник. Далеко он не улетел, а повис на кустах, распахнув свои беззащитные белые листочки.

– Ну и виси тут, – буркнула Цыганова, пряча нос в коленках. – У тебя это неплохо получается.

Она уже собралась окончательно расстроиться, когда что-то странное привлекло ее внимание. У дневника были светлые страницы, исписанные аккуратным Маринкиным почерком.

Томка схватила тетрадку. Не веря своим глазам, пролистала ее сначала в одну сторону, потом в другую.

«3 августа. Вот мы и в лагере… Мрачноватое местечко…»

Не может быть!

Томка закрыла тетрадь и открыла снова. Все слова были на месте!

Цыганова начала жадно читать.

«…С одной стороны море, с остальных горы. Так и ждешь, что оттуда полезет нечистая сила. Харитонова все твердит, что поблизости бродит оборотень, а сама эта долина – прибежище древнего колдуна. Вот навязалась подружка на мою голову. Название у бухты соответствующее – Волчья. Скоро полнолуние. Интересно, увидим ли мы кого-нибудь. Местные на нас косятся, говорят, мы здесь не выдержим, сбежим. Нашли дураков – бежать от моря! Ночью надо обязательно обследовать бухту. Никого с собой брать не буду, даже Тамарку, хотя она очень хочет. Пусть спит».

Вот и доспалась. Целую неделю происходили чудеса, кто-то куда-то ходил, кто-то что-то узнавал… А она? Спортом занималась. Наверное, большего дурака за всю неделю среди их группы не было.

Тамарка провела пальцами по строчкам.

И как это так получилось, что вчера в тетрадке все было зачеркнуто, а сейчас зачеркивания исчезли?

Она с удивлением смотрела на исписанные странички, боясь, что если она отведет сейчас глаза от дневника, то все опять станет нечитаемым.

«4 августа. Наталья Ивановна запретила говорить о странностях бухты. Мало ли когда и что здесь происходило. Дела давно минувших дней нас волновать не должны. Нам необходимо тренироваться. В сентябре будут зачеты, и кое-кто вылетит. Тамарка куда-то ушла. Опять завтра будет спрашивать, что было и о чем говорили. А как тут скажешь, что было? Ночью Харитонова мотается через перевал. Вроде бы там какой-то дом, но в темноте я так далеко не пошла. Видела Богдасарова. Он тоже отправился на ночную прогулку. Не думала, что все такие полуночники. Около моря бродит еще кто-то, я в темноте не разглядела. Поймала Богдасарова, он сказал, что не знает, все ребята в палате спят. Кроме Харитоновой, у нас тоже все тихо. Мишка предположил, что тренеры пошли в ночном море купаться. Но это не они, а кто-то невысокий. Надо будет завтра взять с собой фонарик. Проверим, что за призрак».

«5 августа».

На этой странице почерк изменился. Маринка стала писать быстрее, буквы заскакали по строчкам.

«Поймала вчерашнюю «тень». Мелюзга какаято, лет семи-десяти. Таскает за собой игрушечного медведя. Говорит, что она стихийное бедствие и что всем нам грозит несчастье, если мы не уберемся. Она мне в пупок дышит, а туда же – бедствие. Чума, а не бедствие. Да и не чума, а так, Чумочка какая-то. Записала мне в дневник всякую чушь. Что такое ручка не знает, корябала, как курица. Откуда взялась – непонятно. Говорит, местная, пятьсот лет здесь живет. Так я и поверила! Ходит ночью купаться. Показала дельфинов. Они приплыли на ее зов. Я близко таких огромных зверюг в жизни не видела. Чумочка делала страшные глаза и надувала щеки, хотела показать, какая она важная. Я чуть не померла от смеха. Надо же, какие бойкие дети пошли. Сказала, что теперь всегда здесь будет. Ну-ну. Куда ушла, не заметила. Нужно будет завтра проследить».

«6 августа. Такого веселого лета у меня еще не было…»

Томка подняла глаза.

Обхохочешься! Все куда-то бегут, никто ничего не знает, и снова эта девочка с мишкой. Может, Чумочка дочка Черной Дамы? Они и ведут себя похоже…

«В долине за перевалом кто-то живет. К нему и шастает Харитонова. Там ступеньки есть! Светка увидела меня, прикинулась валенком, говорит, случайно сюда забрела. Ну-ну. Но в долину бегает не только она. Моя Чумочка тоже туда заглядывает. Сначала все руками перед моим носом водила, уверяла, что место это плохое и всем надо срочно уезжать, а потом нырнула в темноту. За две ночи я тут все склоны облазила, от меня так просто не ускользнешь и всеми этими сказками про колдунов не напугаешь. Уж лучше бы про какой-нибудь вирус рассказывала, было бы правдоподобней. А так придумала детскую небылицу про мага и чародея, которого извели местные жители, но обиженная душа его все еще где-то здесь летает и наказывает каждого, кто в бухте селится. Очень страшно… Я бы в ядовитого таракана быстрее поверила, чем в подобную чушь. Скорее всего местные что-то в этой бухте делают, а наш лагерь им мешает. Дельфинов ловят или жемчуг со дна достают.

Дед из поселка не перестает твердить о проклятье, наложенном на это место. Вроде бы все, кто здесь селится, неизменно погибают. Рассказывает про ученых. Они изучали дельфинов, а потом их станцию смыло ураганом. Опять дельфины. Уж не те ли это самые, дрессированные? Если бы были дикие, не стали бы подплывать так близко. Я этого деда спросила про мою Чумочку, а он начал креститься, руками замахал, как будто я ему предложила душу купить. Убегая, бросил, что я мертвеца видела. Интересная версия. Нужно проверить».

Цыганова поежилась. Тут от одного чтения не по себе становится, а Маринка все это пережила, и по ней незаметно было, что она сильно волнуется. Вот это выдержка! И что, интересно, так не нравилось Даме, что из-за этого дневника нужно было скачки с препятствиями устраивать?

«7 августа. Не бухта, а кастрюля с привидениями! Харитонова прошлую ночь никуда не ходила, да и на эту, видимо, останется в палате. Выглядит расстроенной, как будто ей в доме за перевалом чай предложили, а сахар не насыпали. Я пыталась с ней поговорить, она отбрыкивается, говорит, сладкого на ночь не надо есть. Мол, у меня глюки. А потом поймала меня вечером около столовки и стала рассказывать, что в доме живет оборотень, ему уже триста лет, и он ее дальний родственник, какой-то там брат…»

«Брат?! – удивилась Томка. – Так вот почему она его так назвала. Интересно… Что там дальше?»

«…она только из-за него сюда поехала, а так ни за что плаванием не начала бы заниматься. Мол, семья о нем беспокоится и хочет помочь. Верное средство освободить оборотня от проклятия – найти замену».

Тамарка снова прервалась.

Все-таки оборотень? Она была рядом, он легко мог ее укусить…

Цыганова быстро ощупала себя. Видимых повреждений не было, на руках и ногах только царапки, никаких укусов.

Она прислушалась к себе. Что там должны чувствовать оборотни? Непреодолимое желание превратиться в волка? У нее должны прорезаться клыки и расти шерсть?

Томка еще немного посидела, зажмурившись.

Если внутри что и происходило, то это никакого отношения к оборотню не имело. Ей хотелось есть, и желудок громко напоминал хозяйке о необходимости бросить в него хотя бы горбушку.

Это можно будет сделать позже:

«…найти ему замену. И она уже выбрала среди ребят. Но пока никого не называет. Конечно, врет. Никакая она ему не сестра. Все Харитошка выдумала, и зачем туда бегает, непонятно. Ладно, тоже сегодня никуда не пойду. Меня спасает только то, что морская вода лучше держит, чем вода в бассейне, иначе от усталости я давно пошла бы ко дну. Самой в этом деле все равно не разобраться. Надо к этому делу подключать Баксика…»

«Это она о ком?» – Томка пролистала несколько страниц назад в надежде, что там будет объяснение странному имени. Но «Баксик» встретился впервые. «Это она о Богдасарове, что ли?» – предположила Цыганова, возвращаясь к чтению.

«…Баксика. Сходим в долину днем и все узнаем. А то я от любопытства помру».

«Помрет она, – проворчала Томка, удобней усаживаясь на жестких камнях. – Это я сейчас помру от того, что они тут навертели. Могли бы сразу предупредить».

«…А Чумочка моя раз от раза все злее и злее. Глаза блестят, того и гляди бросится и начнет душить. Требует, чтобы мы уезжали. Кто же она такая? Кажется, пора сходить в долину и спросить там, раз уж моя ночная «подружка» молчит».

«8 августа. Все-таки она меня вытащила. Я думала, чего это мне не засыпается, а это, оказывается, моя Чумочка в гости пришла. Дерганая какая-то. Говорит, что мы суем свои носы, куда не следует. Местным это не нравится. Я говорю, где местные, а где мы? Как они могут нас видеть? И главное, как мы можем им мешать? Из-за горизонта начала выплывать луна. Такой огромной я в жизни не видела. Чумочка тут же занервничала и смоталась. Все они тут стукнутые. Баксик долго упирался, все твердил, что тренировки пропускать нельзя. Сон тоже. Ну и занудина этот Мишка!..»

«Ага! Значит, все-таки Богдасаров. Так-так. И он здесь замешан? Ну, попадется он теперь, просто так не уйдет».

«…Ну и занудина этот Мишка! Все у него по правилам. Хоть бы раз улицу на красный свет перешел. Так. Ради разнообразия. Отправилась одна. Смотрю, бежит. Говорит, не может меня одну оставить, а у самого глаза горят – интересно. Мог бы и не прикрываться общими словами о моей безопасности. Договорились смотаться с середины тихого часа, дождавшись, когда все уснут.

Сходили. Что-то в этом доме нечисто. Внутри никого. Комнаты все одинаковые. И постоянно кажется, что за тобой кто-то следит. Пошумели, поаукали, никто не отозвался. Решили, что призраки днем не видны. Я заглянула в ящик стола, нашла какие-то листочки, сунула в карман. Поднялись обратно на перевал, и у меня случился солнечный удар. Прямо около берега я увидела дельфинов, стаю, штук десять. Может, больше. И в бухте дома такие же, как наши, но не наши. Крикнула Баксика, он сказал, что мне голову лечить надо, ничего внизу нет, никаких дельфинов. Только наши идут на полдник. Даже если мы побежим, все равно не успеем. А на голодный желудок он плавает плохо.

Мишка, и правда, плавать не смог. Его всего скрутило, отправился отлеживаться в палату. Врач говорит «солнечный удар». Мне тоже плоховато. Сижу в палате, все вокруг ходит ходуном. Кажется, что в окно сейчас кусты полезут…»

Томка покосилась на своих «стражников». А может, с ней тоже что-то случилось? Может, это всего-навсего глюк или какая-нибудь местная зараза?

Она протянула руку и коснулась ближайшей ветки. Укол об колючку был весьма ощутим, так что версия с глюком пока откладывалась.

«…кусты полезут. Уж не заразились ли мы с Мишкой какой-нибудь жутко смертельной болезнью. Вдруг в этом доме живет прокаженный? Или сама бухта заражена каким-то вирусом? Что-то местный дед говорил про чуму? Я уже и не помню. Да и местная эта все чумой себя зовет…»

«9 августа. Все-таки дед говорил правду. Нечистое это место. Про бумажки, взятые из загадочного дома, вспомнила только сегодня. На них какая-то белиберда и ни одного русского слова. От бумаги веет жаром, словно ее кто снизу поджег. А с виду вполне обыкновенный листок. Надо отнести его обратно, пока не случилось какого-нибудь несчастья».

Да, да! Точно. За день до исчезновения Маринка чувствовала себя плохо, на тренировку не пошла.

«10 августа. Нет сил стоять. Все перед глазами плывет. Ночью что-то снилось, что – не помню. Как будто кто всю ночь бубнил на ухо. Постоянно вспоминается моя Чумочка, что она сидит около моей кровати и твердит, чтобы я немедленно отсюда уезжала. Что климат в бухте смертелен для моего здоровья. А сама в глаза смотрит, смотрит и растет. На самом деле увеличивается в размерах и превращается в здоровую тетку в черном плаще с капюшоном. И все бормочет, бормочет:

«Уезжай, уезжай: и тебе опасно, и ты опасна. Здесь все против вас, даже природа. Ты умрешь, ты уже умираешь. Эта бухта высасывает из тебя силы. Она не успокоится, пока всех вас не попереубивает».

Чушь все это. Голова все сильнее болит.

Скоро тренировка. Надо взять себя в руки. Надо…»

Дальше ручка скользнула вниз, оставив завиток. Словно Маринку отвлекли. Что-то такое произошло. Важное. Потому что позавчера Гусева не только выздоровела, но и смогла уйти, сделать вид, что едет домой, а сама добралась до перевала (с ее-то слабостью!) и спустилась вниз, проведя ночь в долине. Дневник при этом совершил маленькое путешествие. Какое-то время он был с ней, потому что Маринка успела вспомнить свой сон и записать его. А потом он немного полетал и оказался на обрыве в кустах. Или его туда принесли? Если принесли, значит, у Гусевой есть сообщник. И Тамарка догадывается, кто это. Распрекрасный Баксик, Мишка, который вроде бы ничего не знает, но с радостью готов всем помочь.

Вопросов было несколько:

Кому так помешал дневник, что он все в нем повычеркивал? Харитошке-капитошке? Она испугалась, что узнают про брата и ее ночные вылазки? Ничего криминального. А если и испугалась, то могла бы просто разорвать тетрадку на мелкие кусочки. Зачем тратить время и чернила на зачеркивания? Черная Дама? Про нее тут толком ничего и не написано. Только то, что Чумочка и Черная Дама одно и то же? Смешно, но несмертельно. Черная Дама могла прихватить с собой дневник, а не оставлять на видном месте, чтобы потом создавать вокруг столько суеты. Вон как Хохрякова-Хомякова за ним охотилась. Кто еще остается? Хозяин долины? Маринка у него что-то взяла. И потом что-то искала в его доме. Может, он не хотел, чтобы про него вообще знали? Три ха-ха! Еще день, и про его дом будет гудеть вся бухта. Кое у кого, не будем показывать пальцем, у кого, хотя это Андрюха Павлов, язык слишком легко подвешен, и запросто все разболтает. После таких рассказов найдется человек пять-шесть, кто, несмотря на строгий запрет, с удовольствием совершит ночную экскурсию по ступенькам в долину.

Теплее.

Хозяин нелюдим, ему гости не нужны. Был бы людоедом, ел бы каждого. А он отпускает. О здоровье заботится. Уж не он ли спас Гусеву от ее загадочного недомогания? Тогда понятно, что она делала в долине. Провела там такую же ночь, что и Томка.

Разгадка была близко. Цыганова до красноты потерла лоб, но больше никаких стоящих идей не приходило. Она глянула на кусты, надеясь, что они ей что-нибудь толковое подскажут…

Над кустами возвышалась Черная Дама.

Как вовремя Томка подняла глаза!

Черная Дама бесшумно скользила по склону.

Вот, значит, как! Загнала в ловушку, а теперь ищет?

Тамарка прижалась к земле и поползла в самую чащу. Кусты немилосердно затрещали. Цыганова кожей чувствовала, что Дама ее сейчас найдет. Эх, если бы земля по желанию могла бы расступаться. С каким удовольствием Томка провалилась бы сейчас сквозь землю к антиподам. Что там у нас? Австралия? Вот-вот, к самым кенгуру.

Но земля расступаться не собиралась. Тамарка плотнее к ней прижалась и только сейчас вспомнила про дневник, который все еще был у нее в руках.

А не принять ли ему участие в этом спектакле?

Цыганова на секунду приподнялась и зашвырнула дневник подальше. Кусты захрустели, принимая неожиданный подарок.

Дама резко повернулась. Тамарка смотрела на ее удаляющуюся спину. Дождавшись, пока Дама уйдет подальше, поползла наверх.

Уже через минуту ей казалось, что продираться сквозь кусты она будет вечно. Она ползла и ползла, а они все не кончались и не кончались. Но вот вокруг уже кустов не было, а сама Томка оказалась на дороге. И на нее неслась красная легковушка. Хрипло крякнув, легковушка вильнула. Мотор чихнул и замолк.

– Куда же ты ползешь, окаянная? – закричал водитель, хлопая себя по бокам. – Кто ж за тебя на дорогу смотреть будет? А как бы я не повернул? Сделала бы старика убийцей на всю жизнь?

– А чего вы едете там, где я иду? – спросила Тамарка.

– Ты идешь? – ахнул старик. – Ты ж, окаянная, по дороге ползала, меня ждала!

Томка пригляделась к ругачему водителю.

Иногда и ей улыбается удача!

Это был дед, что вчера флягу с молоком передал.

– Здравствуйте. – Цыганова чуть не бросилась на шею водителю, но тот вовремя дверцей машины отгородился. – Довезите меня до поселка, а то я что-то заблудилась. Тропинок у вас здесь натоптали, любой нормальный человек запутается.

– Что ж тут путать? – Старик с недоверием смотрел на лохматое, в кровь исцарапанное явление. – Тропинка у нас одна. Это ты решила свою проложить.

Тамарка проследила за взглядом деда. Неширокая аккуратная тропинка была на своем обычном месте. А рядом с ней проходила пространная колея, сделанная лично Цыгановой.

– Что ж ты, окаянная, напролом шла? – более миролюбиво спросил старик. – Вот же она, дорога.

– Я не заметила, – призналась Томка. – Ногу подвернула. До поселка не довезете?

– Садись, садись, – нехотя согласился водитель. Конечно, ему не хотелось Томку никуда везти. – К врачу, что ли? У вас же свой.

– Наша заболела, – соврала Томка. – И вообще у нас там все заболели, – зачем-то добавила она.

– А я говорил! Еще когда вы приехали! – Дед возился с замком зажигания. Машина, расстроенная, что ее так неудачно остановили, заводиться отказывалась. – Делать вам здесь нечего. Не везде хорошо, где дешево. Молодая у вас тренер, не понимает, что детишек надо в проверенные места везти, а не абы куда. У нас в этой бухте даже туристы не селятся. Хотя они-то уж, как тараканы, на любом камешке поместиться могут.

– А здесь что? – Тамарка блаженно развалилась на жестком, грязном, корявом кресле и вытянула ноги. Нет, все-таки жизнь иногда бывает приятной.

– Ничего хорошего здесь нет. – Водитель в сердцах стукнул по рулю, и машина ожила, издавая всевозможные звуки от уханья до оханья и тарахтения. – Деды запрещали туда ходить. А они знали толк в запретах.

– Что ж там такого дурного? – Томка решила прикинуться дурочкой и глупо улыбнулась.

– А то ты сама не заметила? – Дед лукаво посмотрел на пассажирку.

– Заметила, – честно призналась Цыганова, прекращая ломать комедию, – но ничего не поняла.

– Вот то-то. – Старик, с трудом крутя руль, стал разворачивать машину, которой, наверное, было столько же лет, сколько и ее хозяину. – Не знаете, а лезете. И слушать старших не хотите. Я предупреждал, а вы в ответ – сказки, сказки. Не сказки все это, а быль.

Скорость машины оставляла желать лучшего. Но народная мудрость гласит – лучше медленно ехать, чем хорошо стоять, а тем более ползти. Так что Тамарка наслаждалась движением и вполуха слушала говорливого водителя.

– Лет пятьсот, а то и поболе, сюда чума пришла. Слышала о такой болезни? – Томка лениво кивнула. Кажется, в учебниках об этом писали. – Вот. Народу померло… Смерть никого не щадила, целые семьи умирали. Ничто эту чуму не брало. Чем больше с ней боролись, тем больше она людей косила. И позвали тогда колдуна. Больше уж некого было. Он всю эту чуму собрал да в этой бухте и похоронил. А сам сторожить ее принялся. Да не углядел. Помер. Заразился и помер.

Томка заерзала на кресле. Неправдоподобно выглядело. Что это за колдун, который от обыкновенной человеческой болезни умирает? Но перебивать деда не стала.

– Ну, а как помер, так смотреть за этой заразой некому стало. Народ снова потянулся в бухту, и опять начались смерти. Но не простые. – Дед вошел в раж и стал свой рассказ в лицах изображать. Смерть у него оказалась с выпученными глазами и подвывающая. Все остальные с трясущейся головой и испуганным взглядом. – Всяк, кто умирал, на этой земле и оставался. Так мертвяком и ходил. А кого простая смерть от чумы в бухте не брала, того природа наказывала. Оползень какой случался или ливень. Даже живность эту заразу цепляла. У меня лет тридцать назад корова подохла. Все ничего, ничего, а утром прихожу – лежит, милая. А потом я ее мычание по ночам слышать стал. А как-то утром вижу – забор повален. Это она приходила, в хлев просилась, да пройти не смогла. Вот. И набралось этих мертвяков с мильон.

– Сколько? – Томка оторвалась от изучения пейзажа за окном.

– Мильон. – Дед даже глазом не моргнул. – И никто теперь с этой заразой справиться не может. Но и она дальше бухты не идет. О‑хо-хо, кто бы всем этим занялся…

Да, кровожадненькая история получается. Что же это за место такое? Один рассказ хлеще другого.

– Что-то я не помню, чтобы про ваш аномальный поселок по телевизору показывали, – произнесла Цыганова.

Дед покачал головой.

– Все-то вы не верите, во всем-то вы сомневаетесь, – грустно произнес он. – Как же про нас станут говорить, если никто не верит? Каждому же саму смерть увидеть надо. А кто ее видел, тому подтверждения не нужны, сами мертвяками по побережью ходят. Есть тут один защитник природы. – Голос у водителя изменился, он крепче вцепился за руль, и машина пошла быстрее. – Все бухту заселяет, деньги зарабатывает. Оно, конечно, его дело. Но на чужих жизнях зарабатывать грех.

Мысленно Тамарка отсекла все лишнее, чтобы лучше понять, о ком говорит дед. Уж не о хозяине ли идет речь?

– Ему и так говорили, и сяк, – продолжал бубнить старик. – А он все стоит и усмехается. Мол, земля его, что хочет, то и делает. Это он дельфинов не видел.

– Дельфинов? – Томка вынырнула из задумчивости. – А что с ними?

– Так они ж мертвяки и есть, – обрадовался дед, словно Цыганова уже признала правоту его слов. – Видела, какие они здоровые? Таких в природе не существует.

Тамарка не стала спорить. Размеры дельфинов она не знала. Но в воде они не были похожи на мертвых, толкались очень живо.

– Так что бегите из этой бухты, – снова повторил дед. – Нечего вам там делать.

– А как вы мертвых от живых отличаете?

Впереди показался поселок, и Томка была рада, что эта бесконечная поездка с мрачным рассказом наконец-то закончится и она сможет освободиться от тарахтения старой машины.

– Живой-то мертвого всегда учует, – произнес старик, широко улыбаясь беззубым ртом.

И Томка поняла, что бежать ей отсюда нужно, и чем скорее, тем лучше. Как отличать одних от других, она не знала, но очень ей этот дед перестал нравиться. Никто ничего не знает, а этот в курсе всех дел. Странно это…

Как только машина затормозила, Томка быстро попрощалась и выпрыгнула на улицу. Но далеко не ушла. Остановил ее вопрос:

– Ты что же, опять уезжаешь?

Цыганова испуганно обернулась. На остановке сидела вчерашняя бабка.

– Пока не собиралась, – отозвалась Томка.

Почему все эти деды и бабки постоянно попадаются Тамарке на дороге? Словно их кто-то подсовывает ей.

Цыганова поглядела на тихий поселок.

Ой, не нравилось ей все это…

Поселок словно вымер. По пустым улицам ветер гонял пакет.

У нее было два варианта. Первый – спуститься в бухту по тропинке, которая уже подвела ее один раз, и оттуда подниматься к ступенькам в долину. Или искать спуск в долину с другой стороны и уже от домика идти к своим.

Томка собралась спросить у бабки про дорогу в долину с домом – все-таки этот путь был безопасней, – как бабка вдруг всполошилась, подхватила свою корзинку и поспешила прочь по пустой улице поселка. Тамарка хотела ее окликнуть – больше узнавать дорогу было не у кого, как вдруг кто-то толкнул ее под коленки. Что-то мохнатое и теплое потерлось о ноги.

Глава 7

Все едут домой

– Чак! – крикнула Тамарка так громко, что собака отпрянула и заискивающе завиляла хвостом. – Ты чего меня пугаешь, псина страшная! – Цыганова протянула руки к собаке. – Кто ж сзади нападает? Я думала, все, убивать идут!

Чак взвизгнул и попытался прыгнуть на Тамарку, но Цыганова вовремя увернулась, потому что если бы такая тушка на нее свалилась, то одними ушибами Томка не отделалась бы.

– И что же ты тут делаешь, морда твоя слюнявая?

Чак отошел от нее и тявкнул, мотнув головой.

– Опять за тобой идти? – догадалась Тамарка. – Спасать будешь?

Самое время было облегченно вздыхать и начинать радоваться своей судьбе. Уж кто-кто, а Чак точно приведет ее к хозяину. Но произнесла она нечто обратное:

– А я не хочу.

Цыганова отряхнула шорты, поправила сбившиеся носки и демонстративно засунула руки в карманы.

– Не пойду и все. Чего я там забыла?

В глазах у Чака было вселенское удивление. Сначала он посмотрел на Тамарку одним глазом, потом другим, потом открыл пасть и требовательно гавкнул.

– Я там уже была, и меня оттуда прогнали. Я лучше обратно в бухту пойду или где-нибудь здесь эту ночь пережду. У меня в поселке куча знакомых.

Томка пнула попавшийся под ногу камешек и сделала шаг в сторону.

Чак упал на передние лапы и зашелся в лае.

– Все равно ничего не объяснят, – продолжала упорствовать Цыганова, делая еще один шаг. – Опять заставят куда-то бежать и что-то делать. Если ты мне сейчас же все не расскажешь, я с места не сдвинусь.

Чак в два прыжка догнал ее и лизнул в коленку.

– Что ты делаешь! – засмеялась Томка. – Щекотно!

Решив, что они обо всем договорились, Чак неспешной рысью побежал вперед. Тамарка осталась стоять.

Конечно, ей хотелось пойти в долину, встретить ребят и вместе во всем разобраться, что тут и почему. Ей страшно надоело бегать одной, скрываться. И главное, ей надоела неизвестность. Уж лучше еще раз бросили бы к дельфинам, а потом все объяснили, чем бояться непонятно чего.

Но она отлично понимала, что никто ей ничего просто так объяснять не будет. Богдасаров неделю все знал, Маринка строчила свой дурацкий дневник, девчонки перешептывались, делясь последними новостями, Светка устраивала ночные вылазки, и только Цыганова ни сном ни духом не знала о происходящем в лагере. Тогда никто не сказал и сейчас не скажет. Потому что в спорте каждый за себя. И не надо ее убеждать, что Мишка пошел в долину только из-за нее. Он там был, вот и пошел. Не ее он спасал, а искал Маринку. Это ясно. Они были в сговоре.

От подобных мыслей Томке стало так жалко себя, что она уселась на землю и стала размазывать по перепачканному лицу горькие слезы.

– Никто мне ничего не говорит, никому я не нужна.

Эти слова оказались кодовыми, и слезы потекли в три ручья.

Чак удивленно поднял уши и тявкнул от негодования. Но увидев, что его «слова» не подействовали, подбежал к Томке и больно тяпнул ее за локоть.

– Ты чего? – возмутилась Тамарка. И так жизни никакой, а тут еще всякие бешеные собаки кусают. – Больно! – Но с места не сдвинулась.

Чак загавкал, хлестнул ее хвостом по лицу и попытался укусить за другую руку.

– Отстань! – Цыганова вскочила, поднимая руки вверх. – У, зверюга!

На ее резкое движение Чак зарычал, припал на передние лапы, готовясь к прыжку.

– Мама! – Томка испугалась не на шутку. Если эта махина прыгнет да еще укусит посильнее, то с рукой или ногой можно прощаться. – Спасите!

Томка бросилась сначала в одну сторону, потом метнулась в другую. Везде на ее пути оказывался Чак, с его морды уже капала слюна.

«Бешеный», – пронеслась мысль, и Тамарка, зажмурившись, побежала. С громким лаем Чак помчался следом. Цыганова спиной чувствовала его дыхание. То справа, то слева ноги касалась жесткая шерсть. Из-за этого приходилось менять направление, стараясь уйти от укуса.

Томка бежала и бежала, пока не поняла, что хитрющая собака ведет ее в долину.

– Чак! – Цыганова так резко остановилась, что псина налетела на нее сзади, сделала мастерскую подсечку под коленки, и вдвоем они снова оказались на земле. – Чак!

Собака распласталась на земле, прижала морду к камням, скулила и вопросительно смотрела на Томку.

– Эй, ты чего? – Она коснулась черных ушей. Но Чак заскулил громче, мотнув мордой куда-то вверх.

Томка повернулась как раз вовремя, чтобы заметить бредущую по кустам Черную Даму.

– Тебя тут только не хватает, – прошептала Цыганова, тоже прижимаясь к земле. Чак удовлетворенно закрыл глаза.

Дама прошла мимо. Судя по всему, эта загадочная личность в черном не обладала ни хорошим зрением, ни отменным слухом, а уж с шестым чувством у нее вообще была беда.

– Вставай, – толкнула Томка псину, когда беда миновала.

Но собака заскулила и не сдвинулась с места.

– Чего разлегся? – заволновалась Тамарка. – Эй, Чак, ты чего?

Псина переложила морду с одной лапы на другую и закрыла глаза.

– Поднимайся, – Томка попыталась сдвинуть его с места, но Чак был тяжел, чтобы это у нее с ходу получилось. – Давай, родной! Что же ты лежишь?

Чак снова жалобно заскулил, и Цыганова испугалась. Вдруг, когда они падали, она придавила собаке какую-нибудь лапу или помяла бока.

– Чак, у тебя что-то сломалось? – Тамарка склонилась над собакой, положила ладонь на жесткую шерсть. – Слышишь меня? Не умирай!

Ей показалось, что Чак сейчас действительно умрет. Он не только закрыл глаза, но и хвостом вилять перестал. Лишь жалобно поскуливал при каждой попытке Цыгановой его растормошить.

Забыв про Даму, Томка вскочила.

– Кто-нибудь! Помогите, – завопила она. Испуганное эхо вернулось к ней от далеких гор. – Сюда!

Место для криков она выбрала неудачное. Они уже начали спускаться – ни из поселка, ни из бухты ее видно не было. И тем более не слышно.

– Потерпи, мы сейчас!

Она просунула руки под собачьи бока и рывком подняла Чака. В Тамаркиной спине что-то хрустнуло, в глазах потемнело, и Томка побежала вниз.

– Потерпи еще чуть-чуть… Мы скоро…

Цыганова не видела, куда ее несет. Ей все казалось, что она падает. Но ноги пока держали.

Впереди показался домик. Такой же безжизненный и заброшенный, как утром.

– Эй! – Из Томкиного пересохшего горла вырвался хрип, а не крик. Да еще от резкого вдоха на язык попала шерсть. Цыганова закашлялась, потеряла равновесие и ухнулась на коленки. Она старалась удержать Чака от падения, но боль в коленках была невыносимой. Тамарка взвыла и выпустила свою ношу.

Хотелось одного – закрыть глаза и больше их никогда не открывать. Сердце стучало где-то в области гортани, болезненно пульсировали коленки. В ушах стоял звон… лай… голоса… топот ног…

Цыганова перестала умирать и приподнялась на локте.

Чака рядом с ней не было. Он вертелся около ног хозяина, тот улыбался собаке и похлопывал рукой в перчатке по черной голове. Потом эту идиллию загородили ноги. Одна, две, три, четыре… Томка подняла глаза выше и в бессилии опять откинулась на спину.

– Я с вами не разговариваю, – прошептала она.

– Томка, вставай! – присела около нее Маринка.

– Ничего себе она коленки разбила, – присвистнул Андрюха. – Кровища хлещет.

Цыганова быстро села, ожидая увидеть стертые по бедро ноги и лужу крови. Но ничего этого не было. Было только две небольшие ссадины, спешно затягивающиеся корочкой.

– Павлов, и ты туда же?! – В голос Тамарка пыталась вложить все свое отчаянье, но от попавшей на язык шерсти она поперхнулась и закашлялась. – А ты предатель, – бросила она Чаку, заискивающе заглядывающему ей в глаза. – Думаешь, обманом заманил меня сюда и я тебе спасибо скажу? Не дождешься!

– Зато ты здесь, – толкнула ее в плечо Гусева. – И мы вместе что-нибудь придумаем.

– Чтобы что-нибудь придумывать, нужно разбираться, – пробурчала Томка, вставая. – А я ничего не понимаю.

– Ну и занудина ты, Цыганова, – загудел у нее над головой Богдасаров. – Не понимаешь – сейчас объясним. Чего ты так торопишься?

– А чего вы сразу мне ничего не сказали, – не унималась Тамарка. – Все видели, все знали – и молчали!

– Ты бы на себя со стороны посмотрела, – сказал Мишка. – Первые три дня носилась по бухте, как ненормальная. Тебя же совершенно не интересовало, что вокруг происходит. Ты только и твердила: «Море! Море! Какое красивое! Какое большое!»

Тамарка попыталась вспомнить прошедшую неделю, и это у нее получилось с трудом. Она помнила море, какие-то цветочки около домика, коллекцию камешков, тут же поселившуюся в ее рюкзаке, попытки застать рассвет и не пропустить закат, дикую усталость после тренировок. Дальше этого память у нее не шла, в ушах только шумело море, в глазах искрилось море, и на губах были соленые морские брызги. Она действительно ничего, кроме моря, не видела.

– Я на юге первый раз, – смутилась Цыганова. – Уже и порадоваться нельзя?

– Я же говорил, что с такими бедовыми связываться бесполезно, – обреченно махнул рукой Мишка. – Ты, Цыганова, не человек, а мешок несчастий. Твоя специальность – падать на ровном месте.

– Тоже мне удачливый нашелся, – огрызнулась Томка. – Могли бы предупредить. Не развалились бы.

– Так я тебе целый дневник оставила! – искренне удивилась Маринка, словно перед исчезновением положила тетрадку Тамарке на тумбочку с подробными инструкциями, как ее читать и с какой страницы.

– Ничего себе – оставила! – воскликнула Цыганова. – Я его случайно нашла! И чего там было читать? Все позачеркнуто. Кто-то постарался, чтобы твои писульки никому не достались.

– А ты хочешь, чтобы я дневник тебе под подушку положила? – хихикнула Гусева. – Я именно там, на обрыве, его и прятала. Иначе бы вы давно его стащили. А кто зачеркивал – не знаю. Я его оставляла вполне себе читаемым. Это уже ваши лагерные дела.

– «Ваши лагерные», как будто бы ты не из лагеря, а с соседнего острова. Я тоже не знаю, кто там все вычеркивал и зачем потом эти зачеркивания исчезли. Я только сегодня все прочитала, но все равно ничего не поняла. Что это за кикимора с мишкой? Чего хочет Харитонова и зачем она скорефанилась с Черной Дамой? Что это за легенда про чуму? И почему мы постоянно попадаем в бухту с дельфинами? И что вообще здесь происходит?

– Ну, ты и загнула, – удивился Андрюха, который больше одного вопроса в голове не держал. – Вот это речь!

– Кажется, надо кое-что объяснить, – раздался тихий голос.

Хозяин сидел в удобном складном кресле, ноги ему укрывал плед.

– Садитесь, – кивнул он.

Тамарка могла поклясться, что минуту назад на земле ничего не было. Сейчас же там был расстелен большой клетчатый плед, один угол у него был прикрыт салфеткой, на которой стояли ваза с пирожными и печеньем, тарелки с бутербродами и бутылки с газировкой.

Бесцеремонный Андрюха первый плюхнулся на плед и потянулся к бутылке.

– Вот это дело, – произнес он, встряхнул бутылку и повернул крышечку. В следующую секунду все вокруг было забрызгано коричневой жидкостью, но Павлова это нисколько не смутило. Он весело заржал и потянулся к бутербродам.

«Сейчас помрет», – почему-то решила Тамарка. Хозяин долины ей не нравился, и ничего хорошего от него ждать не приходилось. Но Павлов помирать не собирался. Он с аппетитом трескал бутерброды и мог съесть все, если ребята и дальше собирались стоять и с удивлением на него смотреть.

Смотреть они не стали. Томкин желудок напомнил, что его не мешало бы чем-нибудь наполнить, рука сама потянулась к песочному кольцу, и работа челюстей началась.

– А в лагере уже, небось, пополдничали, – вздохнул Павлов, придвигая к себе большую вазу с печеньем. – Одни мы без еды целый день бегаем.

– Ты о чем-нибудь, кроме еды, думать можешь? – Маринка отобрала у Андрюхи вазу и сама запустила в нее руку. – Тут такие дела творятся, а ты все о своем желудке печешься.

– У меня от него все зависит. – Павлов благодушно погладил заметно увеличившийся после десятка бутербродов живот. – Как он – так и я.

– Не быть тебе спортсменом, – изрекла Гусева.

– Это мы еще посмотрим.

– Может, кофе?

Тамарка с удивлением смотрела на друзей. Они спокойно сидели на пледе, перехватывали друг у друга самые вкусные бутерброды, хихикали, словно еще час назад не было этой страшной бухты, не охотилась на них Черная Дама и не сидел сейчас рядом с ними загадочный тип в перчатках.

– Держи чашку.

У Томкиного локтя показалась фарфоровая чашка с блюдцем. Цыганова машинально взяла ее. О белые стенки плеснулась пахучая жидкость.

– Нам вообще-то кофе нельзя, – попыталась отказаться она.

– Ничего, ничего, – рука в перчатке легко похлопала ее по плечу. – У вас была тяжелая ночь, а впереди длинная дорога. Это перед самой тренировкой кофе нельзя. А сейчас можно.

– Вы нам обещали все рассказать, – напомнила Тамарка.

– Всему свое время.

Ответ Цыгановой не понравился. Ее снова хотели обмануть. Она взяла еще один бутерброд и за раз откусила половину. Все, все ее хотят обмануть. Спят и видят, как бы оставить ее в дураках. И зачем им рассказывать? Между собой они всё знают, а она обойдется.

– А Чак молодец! – Маринка кормила псину бутербродами с колбасой. Собака глотала их, не жуя. – Он меня тоже один раз спас. Отвел в долину. Без него бы я точно померла, – говорила она это, глядя на склонившегося над своей чашкой Богдасарова. Мишка понимающе кивал. – Хозяин сделал так, чтобы все подумали, будто я уехала к родителям. Сказал, что из этого дома ничего брать нельзя – заболеешь. Здесь вообще находиться опасно, легко какую-нибудь заразу подхватить. Я весь дом облазила, думала найти какие-нибудь записи, дневник или журнал. Ничего нет, пусто. Наверное, это и есть тот самый колдун, который чуму победил. Он ее пятьсот лет охранял, а сейчас она вырвалась и хочет снова силу набрать. Вот она и прикидывается то взрослой теткой, то маленькой девочкой.

– Зачем это ей? – спросила Мишка. – Ходила бы с железной косой, все бы сразу всё поняли.

– Какая разница, какой вид принимает зло. – Маринка отставила чашку. – Чем оно невинней выглядит, тем страшнее. Чак у нас вон какой грозный, а на деле – сама доброта.

Ребята говорили между собой, Тамарку в разговор не брали, это ее особенно задевало. После всего, что она сделала! И зачем Чак привел ее сюда? Осталась бы в поселке, здесь она все равно никому не нужна.

Чак, словно почувствовав, что про него думают, повернулся к Тамарке. На нее глянули грустные человеческие глаза. Томка сморгнула, и наваждение прошло. Перед ней снова сидела большущая собака, и глаза у нее были собачьи, и хвостом она виляла вполне по-собачьи.

«Здоровая псина побывала в лагере, и ее никто не заметил. Хоть кто-то должен был видеть, как Чак уводит Маринку. Или они все превратились в невидимок?»

Мысли в Томкиной голове легко бежали вперед, и ни одна не задерживалась. Постепенно гул голосов превратился в фон. Глаза стали слипаться. От усталости чашка выскользнула из рук. Звякнуло потревоженное блюдце.

«Это из-за еды, – лениво думала Тамарка. – Если бы не ели, так спать не хотелось бы».

Томка смотрела на ребят сквозь ресницы.

Андрюха что-то рассказывал, широко жестикулируя. Богдасаров, как всегда с серьезным выражением лица, размешивал сахар в чашке и кивал словам Павлова. Маринка хихикала, разворачивая конфету. Им всем было хорошо. И только Тамарка опять была одна, и ей страшно хотелось спать.

Она недовольно оглянулась и увидела, что хозяин сидит в своем кресле и даже раскачивается на нем.

Вперед-назад, вперед-назад, скрип-скрип, скрип-скрип.

– А как же рассказ? – Тамарка повернулась к ребятам, надеясь на их поддержку. История должна ее взбодрить.

Но Андрюха уже развалился на пледе, собираясь, видимо, спать, Маринка копалась в вазе, выбирая конфету. Богдасаров откровенно зевал.

– Вы же обещали все объяснить, – не отставала Цыганова.

Скрип-скрип, скрип-скрип.

– Слушай, – согласился хозяин, перегибаясь вперед.

Томка испугалась, что он опрокинется на нее вместе с креслом, и откинулась назад. Вот только выпрямиться у нее никак не получалось, ресницы смыкались, голова стала тяжелой.

– Да ты и сама уже все знаешь, – заговорил хозяин. – Место здесь нехорошее, люди ходят злые. Это я вас сюда пригласил. Это я каждый раз строю здесь дома. Бухта не должна пустовать, здесь должны звучать людские голоса. Вы мне были нужны, чтобы заманить Черную Даму обратно. Раньше ее называли чумой, сейчас ей можно придумать любое другое имя. Это беда, с которой нужно бороться…

– Мировое зло, – понимающе кивнула Цыганова.

– Пускай так, – согласился хозяин. – Пятьсот лет назад она убила всех в округе. Ее остановили. И вот сейчас она опять освободилась. Ей удалось уничтожить базу ученых, убить всех в поселке. Она бы пошла дальше, но в бухте появились вы. Она из-за вас вернулась. Сначала она была маленькой слабой девочкой, потом она стала сильнее. Ей нужно уничтожить здесь всех, чтобы начать творить свои черные дела. Поэтому она вас отсюда выпроваживала – чтобы убить ребенка, ей нужно много сил, которых у нее сейчас нет. Победит меня, сможет делать все, что угодно. Я вас просил как можно дольше быть в бухте, чтобы задержать ее здесь. Скоро я буду готов ее остановить. Но я вижу, что вам эта задача не под силу. Да и Дама слишком сильна. А я не хочу, чтобы кто-то из вас погиб. Отправляйтесь домой. Через неделю все забудется. Дельфины, старик на красной машине, Дама в черном, дом в долине… Вы обыкновенные дети и ничего здесь сделать не можете. Прощайте.

«Чего нас все домой отправляют? – забеспокоилась Томка. – Мы сюда, между прочим, не просто так приехали. Мы здесь тренируемся. В следующем году нас будут в сборную переводить. И если кто-то не сдаст зачет, значит, плохо занимался летом. Пускай тот, кто хочет, убирается к мамочке. Лично я буду тренироваться. Немного отдохну и начну. От суеты я что-то устала. Бегаешь, страдаешь, пытаешься людям помочь. А из благодарности одна ругань».

Тамарка повернулась на другой бок. Скрипнула пружинная кровать. Секунду помолчала и снова скрипнула. Только уже в другом месте, в ногах. Цыганова приподняла голову. В темноте палаты виднелся нечеткий силуэт. Кто-то сидел в ногах. Но рассмотреть, кто мешал неизвестно откуда взявшийся туман.

Фигура склонилась к коленям и начала бормотать:

– Ветер воет, рвет листву, Гнет фонарик на мосту…

Чур меня, чур! Чурило-мерило, уйди! За далекие горы, в горючие моря, пусть тебя дельфины унесут, чайки склюют, суховей растрясет. Чур меня, чур! Небо, земля… Суша, вода… Вместе сойдись, закрути дорожку, засыпь глаза, запутай следы… Чур меня, чур! Чур-чура чурочка, ударь по ноженьке, косточку преломи, путь-дорогу закажи.

С этими словами неизвестный стал слегка постукивать по Томкиной ноге ниже колена. Легонько так, аккуратненько. Но от этого прикосновения леденела нога и начинала ломить коленка. Хотелось сбросить противную руку. Для этого достаточно было шевельнуть коленкой, но она не шевелилась. От малейшего движения по всему телу разливалась боль, словно нога и действительно переломилась.

– Отстаньте вы от меня! – не выдержала Цыганова, садясь в постели. Пружина истерично взвизгнула, зашипела. В глаза ударил яркий дневной свет.

В ногу впился миллион маленьких иголочек. Тамарка чуть не взвыла от боли и проснулась окончательно.

Вредный Павлов устроил свою лохматую голову на ее коленке. Нога затекла, и теперь от каждого прикосновения отдавала адской болью. Еще и сиденье под ними немилосердно скрипело. На дороге, как назло, попадались одни ухабы, автобус подпрыгивал, и все пассажиры вслед за ним.

Цыганова посмотрела в окно, зевнула и потянулась. Задрав голову, проверила, на месте ли рюкзак. Все было на месте и в порядке. Рюкзак был надежно прижат Маринкиной сумкой. Сама Маринка спала напротив, ее голова моталась по оконному стеклу вверх-вниз, в такт движению. Богдасаров занял отдельную лавку, лег поперек, выставив ноги в проход. Потревоженный Павлов вновь норовил пристроиться на Томкиной коленке.

За окном тянулся унылый пейзаж.

Еще не приехали.

Мурашки по ноге бежать перестали. Тамарка села удобней, Андрюха тут же уронил ей на колени голову, Томка, согнувшись пополам, легла на него сверху и закрыла глаза.

Дорога впереди была долгой.

Ее сознание уже собралось в путешествие по очередному сну, когда в памяти всплыло последнее, что она видела перед тем, как уснуть.

Они все вместе садились в автобус. Галантный Богдасаров, страдая от галантности, тащил свой чемодан, Маринкину сумку и Томкин рюкзак. С шумом погрузившись, они расселись по диванам. Автобус нехотя закрыл двери и тронулся. Тамарка обернулась как раз вовремя, чтобы заметить подходившую к остановке Хохрякову-Хомякову. Она встретилась взглядом с Цыгановой и улыбнулась.

Эта улыбка сейчас уже прогнала сон и заставила поднять голову.

За окном был все тот же унылый пейзаж. Автобус натужно тарахтел в гору.

Какой автобус?

Тамарка в панике завертела головой.

Куда они едут? Откуда у них сумки? Где все остальные?

Цыганова сбросила с себя вновь задремавшего Павлова и побежала к водителю. От долгого сидения ноги ее затекли и дрожали.

– Эй! Подождите! – забарабанила она в перегородку. – Куда вы едете?

Водитель усмехнулся, довольно покачав головой.

– Тебе сон плохой приснился? – Мужчина не отрывался от дорог. – Спи, до города еще не скоро.

– До какого города? – Тамарка снова постучала в перегородку, отчего та предостерегающе затрещала. – Куда мы едем? Поворачивай обратно!

– Ишь, расшумелась! – погрозил ей пальцем водитель. – Села, так сиди! Что орать? Или забыла, куда билет купила?

Тамарка сунула руку в карман шорт. Там лежали скомканные бумажки. Она развернула их.

На билет это было мало похоже. Половинка тетрадного листа, исписанная непонятными словами. И не то чтобы написано было неразборчиво. Закорючки очень хорошо просматривались. Просто такой алфавит Томке был незнаком.

Где же она слышала про нечитаемые записки? Кто-то такие уже находил. А потом, кажется, у него голова кружилась, и вообще он чувствовал себя неважно.

Цыганова тоже почувствовала себя плохо и побрела обратно по салону. Ей опять страшно захотелось спать. Только для этого нужно было отодвинуть расположившегося на ее месте Павлова. Или бросить его и устроиться на соседнем диване. Автобус пустой, а они жмутся на одном пятачке…

За окном был все тот же подъем. Изредка за обрывистой скалой виднелось море.

Вот они и уезжали…

Тамарка села на диван, откинулась и почесала макушку. В голове вертелась какая-то мысль, не позволяющая расслабиться и снова уснуть.

Что-то такое надоедливое и не очень важное.

Она почесала нос и лоб. Но этого было недостаточно. Хотелось просунуть пальцы под черепушку и почесать там.

– Ну вот, опять обманули, – вздохнула она, на секунду закрыла глаза и тут же вскочила.

Обманули! Их опять обманули!

– Павлов, вставай! Хватит дрыхнуть!

Андрюха блаженно улыбнулся во сне и чмокнул губами.

– Богдасаров! Подъем! Тренировку проспишь!

– А я и не сплю вовсе, – четким голосом произнес Мишка, не открывая глаза.

– Маринка! – Цыганова потрясла Гусеву за плечо. – Ты-то хоть меня слышишь?

– Слышу, только не вижу, – честно призналась Маринка, тоже не прерывая своего сна.

– Вставайте! Нас обманули! Мы едем в город!

Глава 8

Про бабушку-ведьму и клуб юных колдунов

Автобус возмущенно фыркнул и попылил дальше.

– И чего мы теперь будем делать? – Андрюха с тоской посмотрел на свой объемный баул. – В поселок топать? Могли бы на этом же автобусе вернуться. Зачем было панику поднимать?

– Как у него это ловко получилось! – Томка клокотала, как закипевший чайник. – Посадил всех на плед, усыпил, узелочком связал и сонными в автобус посадил. А я еще удивлялась, что это он нас кормить вздумал?

– Ты мне объясни, почему мы до конца не поехали? – Павлов являл собой картину – поднять подняли, а разбудить забыли. – Как же мы теперь домой попадем? Ведь договорились, что в городе нас ждать будут.

– Проснись! – накинулась на него Цыганова. – Никто тебя нигде не ждет! Нас провели как маленьких детей. Все интересное без нас покажут! Там сейчас в долине что-то происходит, а мы здесь!

Андрюха сладко зевнул, поежился и непонимающе уставился на Томку.

В автобусе она устроила настоящую истерику, бегала по салону, размахивала руками и своей бурной энергией разбудила-таки спящих мертвецким сном ребят.

– Зачем он нас четырех собирал? – Со сна Богдасаров выглядел особенно хмурым. – Чтобы одной посылкой домой отвезти? Глупо. Мог бы отправить вместе со всем лагерем, а не возиться с каждым по отдельности.

– Надо сходить с автобуса и возвращаться в бухту, – твердила Цыганова. – Он решил, что мы ничего не можем сделать. Да мы там всех на уши поставим!

– Ты-то поставишь. А мы что там забыли?

Услышать такие слова от Маринки Тамарка не ожидала. Она открыла рот, чтобы в сотый раз объяснить, что без присмотра бухту оставлять нельзя, но нужные слова в голову не приходили.

– Нас пытаются спасти, – Гусева была невозмутима. – Отправляют домой, потому что оставаться там опасно. А ты хочешь вернуться, чтобы на твою голову обрушились какие-то неведомые неприятности? А если тебе там акула голову откусит, как ты потом домой вернешься? Здравствуй, мама, так получилось, что я теперь буду жить по частям – голова отдельно, туловище отдельно?

Томка сильно сомневалась, что в бухте ее ждет именно акула. Но уезжать просто так, не узнав, чем все дело кончилось, она не могла.

– Я схожу. – Цыганова дернула на себя рюкзак с верхней полки. Оттуда же свалилась Маринкина сумка, мирно лежавшая на Тамаркином рюкзаке.

– Сумасшедшая! – Богдасаров потер ушибленную макушку. – Хочешь обратно? Иди, тебя никто не держит!

Томка посмотрела на ребят.

Ее бросают? Сначала в лагере, а теперь в автобусе? И это называется дружба?

Цыганова плюхнулась обратно на диван. Идти одной ей совершенно не хотелось.

– А чего, мы так все и оставим? – подал голос Павлов. – Надо ведь разобраться…

Автобус как раз подкатил к остановке. Застонали, открываясь, двери.

– Ну что, бузотеры? – высунулся из-за своей перегородки водитель. – Кто там рвался выходить? Давайте скорее.

– Идем, – Цыганова толкнула Павлова и потащила свой рюкзак по проходу. – Всем пока! Может, когда еще встретимся!

Сзади послушно громыхал чемоданом Андрюха.

И вот теперь они стояли на дороге. Маринка с Мишкой уехали домой. Без них Тамарка чувствовала себя крайне неуютно. Она ничего не понимала, и зачем вылезла из автобуса – не знала. Одно хорошо – нести рюкзак на плечах было гораздо легче, чем тащить чемодан. Эта мысль немного примиряла ее с действительностью.

– А что мы делать будем, когда вернемся? – Павлов пыхтел, сопел, шепотом чертыхался, но от Томки не отставал.

– Для начала изучим обстановку и займем оборонительные позиции.

Цыганова глянула на Андрюху. По его лицу ручьями катился пот. Выглядел он довольно несчастно.

– Не бойся, – утешила она его, – никто тебя не будет убивать. Кому ты нужен? Местные что-то в этой бухте делают, и мы им мешали. Я думаю, они там жемчуг добывают. Подглядим, как они это делают, и сами пару раз нырнем. Представляешь, какими мы богатыми вернемся?

Грядущее богатство Павлов представлял слабо. Оттягивающий руку чемодан волновал его больше.

– А если там никакого жемчуга нет? – Андрюха перекинул чемодан в другую руку и какое-то время шел быстро. – Может, они там организовали общество защиты природы? Нас выгнали, колючей проволокой все обнесут, заповедник откроют. Будут на приплывающих дельфинах деньги зарабатывать.

– Тоже вариант. – Рюкзак уже порядком натрудил Тамарке плечи. Его хотелось поскорее снять и отбросить подальше, как совершенно ненужную в ее жизни вещь. Но она еще держалась. – Все равно интересно. Сходим, узнаем, а завтра на первом же автобусе поедем в город. Там встретим наших и с чистой совестью помчимся навстречу родителям. А то ведь от неизвестности я в поезде с ума сойду.

– Мишка говорит, что ты чокнутая.

– Больше слушай этого Баксика, – фыркнула Томка. – Ему лишь бы ворчать да на людей наговаривать…

Каких-нибудь два часа неравной борьбы со своими вещами, и ребята вошли в поселок. Выглядел он вымершим.

– Я и раньше думал, что народу здесь не так много, – Андрюха устало опустился на свой многострадальный чемодан. – А сейчас что-то совсем никого нет.

Тамарка посматривала в сторону запертой почты и большого амбарного замка на двери магазина. Ветерок гнал по площади одинокую конфетную бумажку. Скрипел покореженный указатель «Волчья бухта».

– Самое время яблоки собирать, – пробормотала Томка, вглядываясь в пустые улицы. – Вот все и ломанулись. Сегодня последний день. Не соберут – все, пропал урожай.

– А еще можно бананы собирать, – поддержал ее Андрюха. – Или грецкие орехи.

– Пошли в лагерь, бросим вещи и отправимся на разведку. Если мы сразу в долину завалимся, этот фокусник нас опять загипнотизирует, и проснемся мы уже не в городе, а около дверей собственных квартир.

Павлов тяжело вздохнул и стал примеряться, какой рукой лучше поднимать чемодан, ставший раз в десять тяжелее.

Тамарка крепче вцепилась в лямки рюкзака.

Зачем она сюда вернулась? Да ни за чем. Просто стало обидно, что все всё знают, а она нет. И еще хотелось доказать, что она тоже может быть в гуще событий, совершать подвиги. И если уж ее попросили помочь, то слово свое она сдержит.

Они подошли к тропе, ведущей в бухту.

Два с половиной километра в одну сторону… Им же ничего не надо. Они только посмотрят, победят мировое зло, переночуют и отправятся обратно. Все мирно, никаких опасностей.

Павлов уже громыхал чемоданом по тропинке. Вот кого совсем ничего не смущает, так это Андрюху. Удивительно, как он вообще в это дело ввязался.

– Андрюха, – Томка догнала своего спутника. – А ты-то как во всем этом оказался? Зачем тебя Богдасаров с собой потащил?

– Это нас Наталья Ивановна еще вчера за тобой послала. Сказала, что по одному не надо ходить, так мы теряемся. Вдвоем вернее. Мы и пошли. Мишка мне тогда же рассказал, что они вместе с Гусевой ходили через перевал и что там живет какой-то дядька. И что после того, как Гусева из того дома взяла какую-то бумажку, она исчезла. Мишка предложил вечером сходить в долину, но я отказался. Что я – дурак, чтобы просто так исчезать?

– А что же ты сегодня туда пошел?

– Интересно ведь. А потом мне Харитонова все уши прожужжала про эту долину. Все ходят, я тоже решил посмотреть, что это за дом такой. Не обязательно из него что-то тащить. А посмотреть можно.

– И как? Посмотрел?

Спускаться оказалось гораздо тяжелее, чем подниматься. Рюкзак норовил опрокинуть Тамарку на спину, и она шла, с трудом балансируя между падением вперед и падением назад. Андрюха же поступил проще. Одним краем чемодан его волочился по земле, не давая Павлову быстро бежать вниз, но и не особо оттягивая руку.

– А что? – Андрюхе приходилось кричать, чтобы перекрыть грохот своего чемодана. – Дом как дом. Ничего необычного. У моей бабки в Луховицах круче.

– При чем тут твоя бабка? – Томка глянула на лохматый затылок Павлова, тут же споткнулась и таки проехалась на заду. Тормозить ей пришлось об Андрюхин чемодан.

– Так ведь она у меня колдунья.

Андрюха остановился, давая возможность Тамарке подняться. Но сил вставать после такого заявления у нее не было.

– Здрасте, приехали, – буркнула Цыганова. – Колдуны со всех сторон обступили. Ты еще скажи, что она директор в школе чародейства и волшебства, а твою сестру Гарри Поттер зовут.

Андрюха обиженно выдернул из-под Тамарки чемодан да еще демонстративно рукой провел по тому месту, где она успела потоптаться.

– Нет у меня сестры. Бабка приколдовывать умеет. Порчу снять или сглаз, судьбу может предсказать. Знаешь, сколько людей к ней приходят!

– Очень интересно! – Остановить бесконечный неудобный спуск Цыганова смогла, а вот встать с тяжелым рюкзаком у нее не получалось. – А сглаз это как? Когда свои глаза на других кладут?

– Темная ты! – Павлов сжалился и протянул Тамарке руку. – Сглаз – это когда плохое другому человеку желаешь и это сбывается. Или, наоборот, когда чересчур хорошее нахваливаешь.

– Вот-вот! – Цыганова так резко дернула за протянутую руку, что Андрюха чуть сам не свалился. – Мне тут нужно срочно глаз положить на одну дамочку. А то уж больно она шустрая. Пускай ногу подвернет или насморк у нее начнется. Короче, отдохнуть бы ей дня три. А лучше вообще на месяц в теплые края податься.

– Куда уж теплее? Тут и так жарко. – Павлов снова взялся за чемодан. – Сглаз по таким мелочам не наводят. Там что-нибудь серьезное нужно – чтобы кирпич на голову упал или чтобы муж с женой разошелся.

– Нашел серьезное! – Тамарка попыталась поправить рюкзак, чуть снова не растянулась и уцепилась за чемодан. – А как сглаз наводят?

– Для этого нужно силой обладать, «дурным глазом». – Андрюха стал невероятно серьезным. – Нам с тобой это не грозит, на детей это не распространяется. Потому что сглазить можно только из зависти к чужому счастью.

Томка вздохнула. Она много кому завидовала. Отличницам в классе за то, что те всё всегда понимали, манекенщицам за хорошую фигуру, да той же самой Маринке Гусевой за то, что плавала лучше. Но это сейчас было не к месту.

Они продолжили свой мучительный спуск.

– А знаешь, почему сглаз так называется? – Андрюха решил развеселить вдруг резко погрустневшую Тамарку.

– И откуда ты такой умный взялся? – огрызнулась Цыганова. В утешениях она сейчас не нуждалась.

– Если человеку в глаза посмотреть, то там человечек отразится. – Андрюха приблизил свое лицо к Тамарке и широко распахнул глаза. – Раньше думали, что этот человечек из глаза может выбраться и всяких пакостей натворить.

– Чего ты несешь? – Томка отпихнула от себя Павлова. – Кто там у тебя выскакивать будет? Если такой же надоедливый, как ты, то поубиваю обоих. Ты идти будешь или так здесь и останешься?

– Злая ты, Цыганова, – обиженно пробормотал Андрюха, усаживаясь на чемодан. – Я с тобой по-хорошему. Хотел сказать, что дом в долине совершенно не похож на дом колдуна. А ты сразу ругаешься. Не пойду я с тобой больше никуда. Поеду-ка я обратно.

И он потащил чемодан в гору.

От такого поворота событий Тамарка опешила. Она и не думала ссориться с Павловым. Слова сами собой выскакивали из нее, и ничего поделать со своим противным характером она не могла.

Чемодан подпрыгнул на крупном камешке.

– А зачем ты вообще со мной пошел? – крикнула Томка. – Сидел бы в этом дурацком автобусе.

– Сама ты дура! – Лезть вверх Андрюхе было неудобно, чемодан за все задевал. – Я думал, с тобой весело будет, а ты занудней Гусевой.

Тамарка остановилась.

– С чего это я веселой стала? – не поняла она.

– С тобой всю смену что-нибудь происходило. – Оказывается, у Андрюхи было еще много сил. Он не только тащил свою поклажу, но и кричать ухитрялся: – Кто соленой воды наглотался в первый же день? Кто головой стену пробил? Кто булыжники в рюкзак насовал и теперь бегает с ним, как с ценностью?

Про воду и стену было чистой правдой. Воды наглоталась она случайно. Вернее, не совсем случайно, а на спор. Противная Харитонова утверждала, что Томка не сможет глотнуть соленой морской воды. И Цыганова не просто глотнула, а выпила целую чашку. Правда, потом у нее живот болел и слегка подташнивало, зато она доказала, что шутки шутить с ней не стоит. А стену не она пробивала. Вернее, не совсем она. Нет, не так. Она подсматривала через щель в деревянной стене, что Маринка делает в пустой столовой. Сзади подошла тренер, и от неожиданности Томка стукнулась лбом о стену. Доски оказались гнилые, и Тамаркина голова прошла сквозь них. Между прочим, она тогда ухо оцарапала. А вот камни…

Томка скинула с плеч рюкзак. То-то он у нее такой тяжелый.

Она быстро отстегнула клапан, ослабила веревку и запустила руку внутрь.

Объемный пакет с камнями был аккуратно завернут в свитер. Отдельное спасибо тому, кто собирал ей рюкзак. Упаковали так, что заметить было невозможно!

Она действительно сама собирала эти камни, но еще неизвестно, дожили бы они у нее до конца смены. Может, она и не собиралась их домой тащить? Полюбовалась бы да оставила. Гулять с ними по такой жаре несколько часов в ее планы точно не входило.

Цыганова заметила среди камешков пару увесистых булыжников, и внутри у нее стала подниматься ярость. Этих камней у нее не было. Кто-то специально их подложил, чтобы Тамарке тяжелее было.

– Ну все! – От бешенства у нее закружилась голова.

Когда над кустами она увидела черное пятно, то сначала подумала, что это в глазах у нее темнеет. Но пятно сдвинулось в сторону и направилось к карабкающемуся по склону Павлову.

– Андрюха! – Томка стала вставать. – Эй! Стой! Там Дама! Андрей! Ложись!

Она сунула руку в пакет, нашла камень побольше и побежала наверх.

– Вот еще, – бубнил Павлов. – Командовать она будет! Ложись… Стой… Что я тебе, зайчик? Погуляли, и хватит…

– Не поднимайся!

Андрюха рухнул на землю, потому что чемодан зацепился за кусты и застрял капитально. В этот момент мимо пробежала Тамарка.

Черная Дама медленно шла по тропинке. Не заметить их она не могла.

– Не подходи! – Цыганова подняла руку. – Еще один шаг, и одним синяком не отделаешься.

Дама остановилась. Была она заметно ниже и худее. «Опять маленькой стала», – решила Томка, вспомнив Маринкин дневник.

– Что она тебе сделала? – Андрюха попытался остановить Тамарку.

– А пускай тут свои права не качает. – Томка удобней перехватила булыжник. – Ну, где твои дельфины? Свисти, пускай приплывают.

Камень взлетел вверх.

– Ты же ее убьешь! – завопил Павлов, сбивая Цыганову с ног.

– А она меня не убивала? – Тамарка рвалась в бой. – Один раз чуть не утопила, второй раз людей на меня натравила. Пусти! Сейчас она мне за все ответит!

Томка извернулась, подхватила рассыпавшиеся камни.

В этот раз Дама не спешила общаться. Никаких тебе загадочных взглядов и странных слов. Томка бежала через кусты, обходя Даму стороной.

– Не уйдешь! – За последние два дня Томка навострилась бегать по колючкам. Она их уже и не замечала. А вот Даме в длинном балахоне бежать было неудобно. Расстояние между ними сокращалось.

– Куда же ты? – Томка бросила камень, он пролетел мимо. – У меня к тебе пара вопросов.

У Дамы неожиданно оказались светлые волосы – из-под капюшона выбилось несколько прядей. Очередной камень попал ей в плечо. Дама взвизгнула, забарахталась в длинной одежде и упала.

– Ага! Не нравится!

В два прыжка Тамарка догнала ее, рывком перевернула на спину. Дама сопротивлялась. Она царапалась, орала, прятала лицо под капюшоном. Но в Цыгановой клокотало слишком много ярости – последние два дня сделали свое черное дело. Ее сейчас даже Наталья Ивановна не могла остановить. Если бы она вдруг появилась тут и своим негромким голосом произнесла: «Значит, так, голуби мои. Сейчас вы расходитесь, а после тихого часа бежите лишние пять километров», Тамарка своего занятия не прекратила бы.

– Хватит дергаться, я тебя узнала! – Томка рванула на себя плащ. Светка перестала дергаться и замерла, сжавшись клубочком.

– Ничего себе, – присвистнул вовремя подошедший Павлов. – Это же Харитошка-капитошка. Эй, ты чего так вырядилась?

– Вот-вот, – Томка перевела дух, – где ты такой прикид раздобыла?

– Отстаньте от меня! – перешла на ультразвук Хохрякова-Хомякова. – Вы дураки и ничего не понимаете!

– Куда уж нам. У нас бабушек-колдуний нет.

– Сейчас кто-то в лобешник схлопочет, – мрачно пообещал Павлов. – Слышь, Харитонова, а чего ты не вместе со всеми?

– Я сама по себе. Мне все не нужны! А за то, что вы здесь остались, вы умрете. Ей как раз не хватало двух жертв.

Харитонова сидела, обхватив руками колени, и зло посматривала на ребят. Тамарка предусмотрительно наступила на ее плащ, чтобы Светка не могла сбежать.

– Но-но. – Павлов недобрым взглядом посмотрел по сторонам и сжал кулаки. – Мы еще посмотрим, кто здесь жертва. А ну, колись, что здесь делаешь?

– Щаз! Разбежалась! – Харитонова попыталась встать, но из-за плаща, на котором стояла Тамарка, не смогла это сделать и снова плюхнулась на землю. – Все равно вы обречены! Скоро солнце сядет, и все будет закончено!

Все задрали головы. Утверждение, что «солнце сядет скоро», было не совсем верным. Если что солнце и собиралось делать, то явно не садиться. Оно замерло над самыми макушками и жарило не меньше, а скорее больше, чем два часа назад.

«Какой длинный день», – успела подумать Томка. За эти бесконечные сутки она успела устать, отдохнуть и устать снова. Сейчас бы она с удовольствием поспала.

– Ладно, хватит дергаться. – Цыганова высыпала из пакета последние камни. – Рассказывай, что здесь и как, и можешь убираться. А нет, я тебя с бабушкой Павлова познакомлю. Она у него страшная колдунья. Достанет тебя, даже если под землю заберешься, и превратит в жабу.

– Так я тебе и поверила, – хмыкнула Светка, дергая свой плащ из-под Тамаркиной ноги.

– Павлов, подтверди! – кивнула Цыганова.

– Чего ты к моей бабушке привязалась? – начал Андрюха, но, поймав хитрый Тамаркин взгляд, понимающе кивнул. – Ну да, бабка у меня что надо. Правда, в жаб она не превращает, это сейчас не модно. Она сразу распыляет на атомы. Так берет, – Павлов сплюнул на ладони, – и распыляет. – Резко свел руки. Получился звучных хлопок, от которого Харитонова вздрогнула.

– И всё! – радовалась Цыганова.

– Вы чего, правда, что ли? – В глазах у Светки появился страх. – Я же пошутила.

– Его бабка шуток не понимает. – Светкин испуг вдохновлял Тамарку на все новые и новые «ужасы». – У них с Андрюхой телепатическая связь. Он сейчас мигнет, и от тебя мокрого места не останется. – Она повернулась к довольно улыбающемуся Павлову. – Готовься. Сейчас будешь контакт осуществлять.

– Не надо никаких контактов, – заверещала Харитонова. – Я все расскажу!

– Андрюха, не теряй связь с бабушкой. – Тамарка величественно подняла руку. – А мы пока послушаем ее сказки. Если соврет, тут же посылай сигнал.

Павлов сдерживал смех, поэтому уши у него стали пунцовые.

– Слушайте, я тут совершенно ни при чем, – заторопилась Харитонова, заискивающе заглядывая то в Томкины глаза, то в Андрюхины. – Я только посмотреть хотела.

– Что посмотреть? – Говорила Харитонова не совсем то, что хотела услышать Тамарка, поэтому приходилось подгонять путающую слова и заикающуюся Светку.

– Долину. Это же самое известное место! – От волнения Светка часто-часто заморгала. – У нас в клубе об этом все говорят.

– Андрюха, ты готов? – Томка схватила Павлова за руку. – Еще одно слово не по делу, и считай, что тебя уже нет.

– Да подождите вы! – Харитонова задергала руками, пытаясь выбраться из балахона. – Я в клуб хожу, мы там магией занимаемся.

На этих словах Павлов перестал улыбаться, а Томка тихонько убрала ногу со Светкиного балахона.

– Чем? – переспросила Цыганова.

– Ну, всяким гипнозом и мелким колдовством.

– Это вы на Гарри Поттера учитесь? – хмыкнул Андрюха.

– Гарри Поттер – это детские сказки! – А мы серьезными делами занимаемся. Только для колдовства талант нужен, дар или сила.

– А ты у нас, значит, бесталанная. – Томка медленно наклонилась и подняла брошенный недавно камень.

– Ничего подобного! Наш магистр говорит, что у меня есть задатки. Я гипнотизировать умею и сглаз накладывать.

– Ага, – понимающе кивнула Тамарка. – И у тебя человечки из глаз выскакивают?

– На себя посмотри! – Харитонова перестала нервничать. – Ты думаешь, почему всю первую неделю такой странной была?

– Почему? – Цыганова подбросила в руке камень.

– Моя работа, – гордо выпрямилась Светка. – Я тебе глаза отводила. Ты легко поддаешься внушению. Вот всю неделю, как дурак, ничего и не видела. И с тетрадкой я тебя провела. Не было там зачеркиваний. Я тебя просто убедила, что в дневнике ничего нет. Это самое легкое упражнение.

– А зачем? – Камень взлетел в воздух и снова упал на раскрытую ладонь.

– Если бы вы знали, в какое место вы приехали! – Харитонова вскочила и забегала взад-вперед, в глазах у нее появился лихорадочный блеск. – О таком месте любой колдун мечтает!

– Что же здесь хорошего? – Андрюха покосился на кусты, обвел взглядом унылый пейзаж. – В Ялте интересней.

– Ялта – это болото, – отмахнулась Светка. – А здесь Сила.

– Кто? – Камень пролетел мимо ладони.

– Не кто, а что! – Харитонова это произнесла таким тоном, словно ее обидели в лучших чувствах. – Самая настоящая Сила. За ней, знаешь, сколько людей охотится?

– Двух знаю точно, – понимающе кивнула Тамарка. – Люк Скайуокер и Оби-Ван Кеноби. Что ты мне «Звездные войны» пересказываешь? Ты давай дело говори!

– Погоди, – Андрюха нахмурил лоб, словно вспоминал что-то. – Это ты, Светка, про колдуна того говоришь?

– Вот! – Харитонова метнулась к Павлову, словно хотела его расцеловать на радостях. – Хоть один человек продвинутый, понимает, что к чему. Не то что вы – темнота!

– Вы тут не умничайте, – насупилась Цыганова. – А будете своих человечков из глаз напускать, я на вас тоже кого-нибудь натравлю.

– При чем тут человечки? – Светка вцепилась в Андрюху, как в спасательный круг. – Пятьсот лет назад сюда пришел великий волшебник. Его позвали с чумой разобраться. Он и разобрался. Запер ее в долине большой силой. Он поэтому ее и охранять взялся, что сила эта – очень ценная штука. Тот, кто ею владеет, таким могучим становится, вы себе не представляете!

У Томки были большие подозрения насчет всех этих волшебников и колдунов. Чтобы какая-то выскочка, одного возраста с ней, могла что-то необычное делать… Хотя плавать Светка научилась быстро и бегала, когда надо было, очень даже хорошо…

– А как же чума? – за размышлениями Цыганова потеряла нить повествования.

– А что чума? – пожала плечами Светка. – Если силу забрать, чума освободится. Но это не главное. Подумаешь, сотня-другая людей. Главное – открывающиеся перспективы.

Вот в этот момент Цыгановой очень захотелось Харитоновой врезать по голове чем-нибудь тяжелым.

Ишь, сотня-другая людей для нее ничего не значат! Подумаешь, какая бессмертная нашлась!

Но Томка сдержалась, потому что обидевшаяся Светка могла замолчать, а рассказ, видимо, был еще не закончен.

– Так, с этим все понятно, – сквозь зубы процедила она, пытаясь сдержать клокотавшее внутри возмущение. – А что за «брат» у тебя в долине живет?

– Это не родной брат, – хихикнула Светка. – Он из наших, из посвященных. А мы все братья и сестры.

– Он не оборотень? – уточнила Томка. Уж больно ее волновал этот вопрос.

– Он тот самый волшебник и есть! – Харитонова восторженно захлопала в ладоши. – Просто он каждый раз меняет свой внешний вид, чтобы не сильно досаждали любопытные. Вы думаете, он молодой? Ничего подобного! Ему лет семьсот, если не больше. Он потому руки и прячет, что это единственное, что он не может изменить.

– Значит, колдуна не уничтожили, как говорил местный дед? – Кажется, все становилось на свои места.

– Это тот, что на машине приезжал? – переспросила Светка. – Так это и не местный вовсе. Он мертвяк. Здесь из живых никого не осталось. В этой долине столько магических битв произошло, живых поблизости и не осталось. Только мертвяки бродят. Они живых на дух не переносят. Живые им мешают, напоминают о том, что они мертвые.

– Это мы, что ли, мешаем? Напоминаем, значит? – Цыганова и не заметила, как кулаки у нее сжались. – Ну а ты каким боком ко всему этому делу пристала?

Черт возьми, выходит, хозяин долины сказал правду. Сами мертвяки с этой Дамочкой убить их не могут, поэтому они и выгоняли ребят из бухты. Что ж, при таком раскладе ночь одну перекантоваться можно.

– Меня в ученики взяли, – нижняя челюсть у Харитоновой надменно выдвинулась вперед. – Я помогаю черной колдунье. Она сюда за силой пришла. Если у нее все получится, она меня с собой возьмет.

«Ничего себе, как Харитоновой мозги запудрили», – мысленно восхитилась Томка, но вслух спросила другое:

– А зачем твоя колдунья с Маринкой общалась, если она такая великая и могучая?

– Я же говорю, простые люди нам мешают. – Светка всем своим видом показывала, как ей тяжело объяснять тупым людям вполне очевидные вещи. – Гусеву никто не звал не в свое дело лезть. Спала бы ночью, как все остальные, никто бы ее не трогал. Отправили бы вместе со всеми домой, и все. Еще дневник этот. Мы думали, там что-нибудь опасное написано. А там всякая ерунда.

– Так, с этим тоже пока разобрались. – Томку коробило гордое «мы», но говорить об этом она пока не стала. – Зачем она меня к дельфинам бросила? И что вообще эти дельфины означают?

– Вполне обычное явление, – пожала плечами Харитонова.

Светка говорила невероятные вещи. Цыганова от удивления хлопала ресницами. Андрюха же стоял с таким видом, словно лично принимал участие во всех этих событиях и все, по его мнению, было нормально.

– Перед битвой покойники собираются и выступают за какую-нибудь одну сторону. Здесь раньше была станция, колдунья ее уничтожила, устроила маленький камнепад. Ерундой эти ученые занимались, дельфинов изучали. Подавали разные сигналы через антенну, и дельфины команду выполняли. Во время лавины антенну завалило, и она теперь подает один сигнал – тревоги. Дельфины агрессивными из-за него становятся, на всех нападают. Даже после смерти его слышат. Вот они и напали на тебя. Тогда все подумали, что ты утонула. А когда пришла второй раз, решили, что это кто-то другой, и погнались за тобой. Даме для уверенной победы не хватает двух покойников. Она посчитала, что набрала нужное число. Но от дельфинов ты спаслась, а утром тебя колдун спас. Дама хотела новых подобрать, но колдун из долины увел из бухты весь лагерь. Мы думали, что за жертвами придется отправляться в город. Но вы сами вернулись. Так что считайте, мы уже победили.

Томка во все глаза смотрела на Харитонову и не узнавала ее. Не то чтобы она Светку хорошо знала. Харитонова занималась всего пару месяцев, но и за это время можно составить какое-то мнение о человеке. Сейчас же перед ней стояло совершенно незнакомое существо, напыщенно поджимающее губы и задирающее подбородок. Не зря, ох, не зря эта Хохрякова-Хомякова не нравилась Тамарке.

Былая обида проснулась с новой силой. Цыганова шмыгнула носом и отстранила стоящего слишком близко Андрюху.

– Павлов, отойди. Сейчас я из Харитоновой буду Таню Гроттер делать.

– Как это? – заинтересовался Андрюха.

– Летать научу. – Сейчас об Томку можно было спички зажигать, до такой степени она раскалилась от ярости. – В книжке Гроттер на контрабасе летала. Подручных материалов у нас нет, так что Харитончик без посторонней помощи полетит, одной силой мысли.

Она шагнула вперед.

– Эй, эй, полегче! – попятилась Светка. – Вы все равно обречены. Так что не дергайтесь!

– Считай, одна жертва у нас уже есть!

Томка понеслась вперед, Светка нырнула в сторону, пару раз подпрыгнула над кустами и пропала.

– У меня что-то с глазами? – Тамарка крутила головой, не веря в произошедшее.

– Все нормально у тебя с глазами, – подбежавший Андрюха сбил Цыганову с ног, и вместе они повалились в ненавистные кусты. – Это она тебе глаза отвела, чтобы ты на нее не смотрела. Гляди, вон она скачет, – он показал рукой, и Томка действительно увидела подпрыгивающую фигурку.

– Кузнечик…

Глава 9

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих

Они полчаса бродили по пустому лагерю и не находили даже намека на таинственную Силу и предстоящую битву. Тамарка по пятому кругу пошла обходить домики. Андрюха не отставал от нее ни на шаг.

– Может, обратно? – спросил он без всякой надежды.

Павлов начал уговаривать Томку вернуться сразу же, как только они оригинально распрощались с Харитоновой. Но Цыганова была неприступна.

– Все она врет, – отрезала Томка. – Напридумывала всяких небылиц. Ей бы книжки писать. Никаких колдуний здесь, конечно, нет, и покойники из земли не выходят. Неужели мы с тобой живого от неживого не отличим? Отличим. А все вокруг нас были живые. Мы тут ночь пересидим, утром в долину сбегаем, узнаем, как и что, и если все спокойно – домой поедем. Если нет – поможем. Не бросим же мы человека в беде!

Цыганова остановилась посреди тренерского домика и посмотрела на оставшуюся карту на стене.

– А если нам помощь понадобится? – Тамаркиного энтузиазма Павлов не разделял. – Кто меня спасать будет?

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. – Цыганова встала на цыпочки, чтобы лучше видеть карту. – Андрюха, ты же знаешь, в нашем деле каждый сам за себя.

– Неправда! – В голосе Павлова слышалась обида. – Если бы ты тонула, я бы тебя обязательно пошел спасать.

От неожиданности Томка качнулась и всей пятерней уперлась в карту.

– Ну, ты и скажешь… – начала она и не закончила, потому что карта под ладонью повела себя необычно. Она зашуршала. В воздух взлетела легкая пыль. Под осыпавшейся краской проступили другие линии. Их бухта исчезла. На ее месте была ровная линия берега, и там, где они сейчас находились, должно было быть море.

– Черт возьми, как это может быть? – ахнула Томка. – Эй, Андрюха, тут что-то странное происходит!

– Тут тоже, – отозвался Павлов. Он стоял около окна и смотрел на бухту. – И даже хуже…

– Что может быть хуже?..

С гор в бухту шли люди. Сотни людей. Они спускались огромной толпой в полном молчании. Кусты послушно ломались под их ногами. С края, нарушая все законы физики, ползла красная машина. С другой стороны Тамарка разглядела людей с научной станции. За спиной море вспенилось десятком плавников. А впереди всех шла девочка с плюшевым мишкой в руках.

Андрюха выскочил на улицу и глянул из-за угла.

– Что-то расхотелось мне тут ночевать, – сказал он. – Кажется, сейчас самое время сбежать.

– Они нам ничего не сделают. – Томка попыталась спрятаться за Андрюхиной спиной, но Павлов оказывался шустрее: первым встал за Тамаркой. – Эти мертвяки безобидные, людей не тронут.

– Не верится. – Андрюха мертвой хваткой вцепился в Томкины плечи. – Я бы не стал испытывать их терпение и потихонечку смотался бы.

– Интересно, куда? – Ребята медленно пятились и уже дошли до моря. Больше им деваться было некуда.

– Поплыли, – предложил Павлов. – Мы сможем обогнуть мыс. Там они нас не догонят.

– В воду не суйся, – предупредила Тамарка. – От дельфинов не уплыть.

Она бросила взгляд на перевал. По правилам сказки оттуда сейчас должна прибежать собака и разогнать нечисть. Но оттуда к ним пока не спешили.

– Что же к нам никто не идет? – От прикосновения воды к ноге Томка вздрогнула. – Почему нам никто не помогает?

– Спасение утопающих… – напомнил Андрюха. – Бежим! Сами мы не справимся, нам нужна помощь!

– Стой! – Томка попробовала поймать Павлова за куртку, но он вырвался и побежал прочь. – Нам нельзя уходить! Мы должны остаться!

Андрюха убежал, а Цыганова осталась бестолково топтаться на месте. Она могла точно предсказать, что будет, если они вернутся в долину. Их погладят по головке, поблагодарят и отправят домой. Нужно было вырваться из замкнутого круга. А для этого надо оставаться в бухте, как и просил хозяин.

Толпа наступала. Тамарка попятилась. Ее вновь вынуждали идти к морю.

– Стойте! – Цыганова подняла руку вверх. – Вы ничего не можете мне сделать! Потому что вас нет!

И толпа остановилась.

– Еще как сделаем. – Девочка с мишкой одна шла вперед. – Меня никто никогда не мог остановить.

– Врешь! – крикнула Тамарка. – Останавливали. И сейчас остановят.

– Попробуй. – Девочка склонила голову. На Томку глянули ледяные глаза.

– Разойдись! – Цыганова бросилась в толпу. Люди шарахнулись от нее, образовав коридор. – Не подходи! – надрывалась Томка, хотя к ней и так никто не направлялся.

Тамарка бежала, оставляя за собой море, дельфинов и застывшую девочку с игрушкой под мышкой.

– Взять ее, – негромко приказала девочка. И толпа перестала расступаться перед Томкой. Цыганова налетела на неожиданно возникшее препятствие. Мысленно она еще двигалась вперед, но десятки рук уже подняли ее в воздух. И с той же скоростью, с какой она бежала от моря, ее теперь понесли обратно к берегу.

– Пустите меня! – Цыганова изворачивалась, как могла, но из-за этого только быстрее перекатывалась с рук на руки. – Не трогайте! Убирайтесь обратно!

Ответом ей были бесцветные улыбки и холодные глаза. Ледяные пальцы касались ее голых ног, цеплялись за волосы, трогали лицо.

– Павлов! – из последних сил заорала Тамарка.

Ее крик долетел до гор и с многократным повторением вернулся обратно. Но с криком не вернулся Андрюха.

Цыганова осталась одна, опять одна. Рассказы про дружбу и верность болтовня. В жизни каждый выступает сам за себя! Плывет по своей дорожке и ничем не может помочь плывущему рядом. Больше того, он и не думает об этой помощи.

Тамаркино движение закончилось. Она снова оказалась на берегу. В метре от нее плескалось море. Оно тянуло к ней свои жадные руки-волны, желая поскорее забрать в свои объятия.

– Убирайтесь отсюда! – визжала Цыганова. – Я вас все равно не боюсь!

Она, конечно, врала. От ужаса у нее кружилась голова, она готова была орать и биться о песок, чтобы только не оказаться опять в море наедине с дельфинами.

– А чего нас бояться? – Девочка улыбалась, и в ее серых глазах больше не было ничего страшного. – Мы не кусаемся. – Она звонко щелкнула челюстями. Толпа дружно загоготала, Тамарка отползла от нее подальше. – Где второй?

– Домой поехал, – буркнула Тамарка. – Уже, наверное, на автобусе к городу подъезжает.

– Вас видели здесь пять минут назад, – голос у девочки стал заметно крепчать. – Где он?

Над Томкой нависла темная тень. Цыганова подняла глаза, и рот у нее от удивления открылся.

На месте девочки стояла Черная Дама. Ледяными серыми глазами она сверлила Цыганову насквозь. Под этим взглядом Томке сразу стало хорошо. Она заулыбалась и как старой знакомой подмигнула Даме.

– Привет, давно не виделись!

Ей страшно захотелось говорить, говорить, без остановки. Благо слушателей у нее сейчас было предостаточно.

– А я смотрю, куда ты пропала. Даже скучать по тебе начала. Видишь? Меня, как обычно, все бросили. Обманули, – Тамарка глянула на тарахтевшую поблизости красную машину, за лобовым стеклом которой виднелся дед, – и бросили. А между прочим, не я во всем этом виновата. Они там бегали, что-то выясняли, ночные прогулки при луне устраивали. А я спала, как все нормальные люди. И что? Они готовятся мамины пироги есть, а я тут за всех отдуваюсь. И так всегда. А этот, из домика, еще говорил, что мне друзья помогут! Тоже обманул. Нет у меня друзей. В спорте есть только соперники.

– Где он? – Дама склонилась к Цыгановой.

– Где же ему еще быть? – пожала плечами Томка. – В долину побежал, прятаться. А я здесь останусь. Мой автобус только завтра.

– В долину? – Дама повернулась к своим приспешникам: – Значит, вернется. Его там никто не ждет. Ищите его. Он скоро появится здесь опять.

– Дурак он был, – сказала Тамарка, хотя сама с надеждой вглядывалась в горы, надеясь заметить там если не возвращающегося Павлова, то хотя бы Чака. – Вернется он, как же! Ждите! Вы же туда не сунетесь, там собаки. Вот Андрюха и отсидится где-нибудь в доме. Там комнат много. Как в гостинице. Правда! Да ты и сама видела. Даже спать там можно. А вы ждите, ждите. У вас теперь времени много. Вечность.

Солнце медленно закатывалось за перевал. Мертвяки стояли, не шевелясь. Томка недовольно покосилась на них.

– И нечего на меня пялиться! – Ей очень хотелось показать им язык или состроить рожицу, но она пока могла еще себя сдержать от таких крайних проявлений. – Вон, на свою королеву смотрите. Я вас не боюсь!

– А тебе не нас надо бояться. – Дама прохаживалась взад-вперед, поглядывая на перевал, куда убежало несколько мертвяков в поисках Павлова. – Ты, вон, их бойся, – она кивнула на море, где от нетерпения выпрыгивали из воды дельфины. – Они тебя ждут. И твоего товарища. Как только он окажется тут, вы отправитесь на дно, а мы все вместе пойдем туда, – она показала на долину, – и сметем там все, пока не добудем то, зачем пришли. Кстати, – она на секунду замерла перед Тамаркой, – ваши рыдающие души к нам присоединятся.

– А кого-нибудь другого взять нельзя? Местного старика или старушку. Им-то терять нечего.

– Беда в том, что здесь нет ни стариков, ни старушек. Все повымерли. Одни вы остались. Мне для полного счастья двух не хватает, и тогда моя армия будет укомплектована.

– Да? – Томка покосилась на «армию». – И какие мы будем по счету?

– Миллионные, – с гордостью произнесла Дама. – Сама понимаешь, на мелочи я не размениваюсь. А миллион это как раз то, что нужно. Я сама себе такой рубеж назначила. Думала, быстро соберу. Но получилась неувязочка. А тут вы со своим лагерем мне мешать стали. Я бы и одна справилась, но… Это ведь ты пришла тогда в комнату? Он был слаб, а я сильна. Это был мой шанс! И ты мне помешала им воспользоваться!

– Я тоже однажды перед соревнованием ногу потянула. – Томке бы сидеть и молчать, но она ничего не могла сделать со своей разговорчивостью. – И все – соревнования для меня накрылись медным тазом. А могла, между прочим, первое место взять. Я тогда была самая сильная в группе. А вместо меня победила Ирка, и ее послали на городские соревнования, где она, ясное дело, провалилась. А все из-за чего? Из-за того, что на моей дороге попался камень. Во!

– Человек! – За своей болтовней Томка не заметила, как потемнели глаза ее собеседницы. И произошло это не из сочувствия. Какая еще реакция могла быть на Тамаркин рассказ? Конечно, гнев. – Смертный! Прекрати сравнивать свою ничтожную жизнь с моими великими планами. Мне будут подчиняться вселенные, а тут червяк решается мне перечить!

Цыганова вжала голову в плечи и изо всех сил сомкнула губы, но неведомая сила была сильнее ее. Губы раскрылись, язык во рту шевельнулся.

– Знаете, в великих планах всегда мешает что-то уж совсем незначительное. – В трезвом уме и здравой памяти Тамарка такого ни за что не сказала бы, но сейчас откуда что бралось. – Всем известно, что в битве при Бородине Наполеону помешал насморк и плохое настроение. А так бы точно победил. А у Тохтамыша перед решающим сражением страшно разболелся зуб – и все, конец великой империи Золотая Орда.

– Человек! Я, пожалуй, не буду ждать возвращения твоего друга. Он, наверное, уже сам свалился с тех ступенек и свернул шею. Ты пойдешь в море одна.

Из толпы мертвяков вынырнула Харитонова и с готовностью посмотрела на свою госпожу.

«Неужели она меня в море загонит?» – ужаснулась Томка, но проклятый язык делал свое дело.

– О! Светочка, – заорала Цыганова во все горло. – Как живешь, подруга? Кстати, – Томка бесцеремонно подергала Даму за длинное одеяние, – она тоже человек, сойдет вместо Павлова. Я согласна с ней наперегонки сплавать. Заодно узнаем, кто быстрее.

Дама уставилась на Светку.

– А действительно! – Глаза Дамы снова стали светлые. – Как я раньше об этом не подумала? Две жертвы – и не надо никого ждать. Эй, там, обеих в воду.

– Подождите! Как это обеих? – засуетилась Харитонова. – Я же своя. Я же вам помогала!

– В таких делах помощников быть не может! – Дама величественной походкой пошла прочь от воды.

– Стойте! – орала Светка, но ее уже обступили со всех сторон и легонько подталкивали вперед. – Так дела не делаются! Вы же обещали! Я сама колдовать умею! Мы же братья! В смысле – сестры!

– Не смеши, смертная! – Дама бросила презрительный взгляд через плечо. – Кто тебе забил голову этой чушью? Ты умеешь колдовать? Вам, смертным, это не дано. Книжки надо правильные читать, а не всякую муть.

– Ну что? – Томка хихикнула и ногой подняла фонтан брызг. – И снова ты среди нас, простых людей. Давай сюда! Сейчас будешь показывать свои способности.

– Отстань от меня, я избранная! – Светка вырвалась из рук мертвяков, которые, впрочем, особо в воду не лезли, и побежала вдоль кромки воды. – Подождите, – заорала она уже прилично отошедшей Даме, – вы без меня не справитесь. Я знаю, как победить хозяина!

– Я тоже. – Дама не остановилась. – Как только вы к нам присоединитесь, победа будет нашей.

– Нет, не так! – завизжала Харитонова. – Дураки! Вы не понимаете, что теряете!

– Мы знаем, что приобретаем.

Дама сделала знак рукой, и бассейн, отгораживающий дельфинов, распахнулся, освобождая зверей. Вода вспенилась. Тамарка прикинула расстояние до ближайшей скалы, где можно было бы скрыться и от дельфинов, и от мертвяков. Но доплыть она туда быстрее преследователей не успеет. У дельфинов бешеная скорость.

Мертвяки в воду не суются, значит, можно отсидеться на мелководье. Светка сыпала проклятиями на голову всех колдунов, вместе взятых. Если бы ее слова сбылись, то сейчас долину дополнил бы не один десяток мертвяков.

– Не трать силы, – посоветовала Тамарка. – Ты говорила, что штуку, которая передает дельфинам сигнал, засыпало. А где был этот передатчик?

– Перестаньте со мной говорить так, словно я дурочка и ничего не понимаю!

Дама стояла на возвышении и, задрав подбородок, смотрела на перевал.

– В чем дело? – раздался ее голос. – Они еще не утонули?

Мертвяки заволновались.

– Что? – Дама резко повернулась. – Немедленно вытолкните их на глубину!

Мертвяки напирали, готовые выполнить волю хозяйки. Началось маленькое столпотворение.

Тамарка пыталась вспомнить, где в тот раз видела помост и где относительно него была антенна. Она шагами мерила берег то в одну сторону, то в другую. Наконец остановилась на месте и сама себе кивнула. Оставалось самое сложное – зайти на глубину и начать нырять.

– Харитончик, иди сюда.

Светка растеряла все силы, проклиная существующих и выдуманных колдунов, и теперь сидела в воде, опустив голову на колени. На предложение Цыгановой встать и куда-то идти она лишь дернула плечами.

– Да вставай же ты!

Томка встряхнула горе-колдунью, пытаясь поставить на ноги. Но Светка была для нее слишком тяжелой, поэтому Харитонова снова плюхнулась в воду, а Томка заскрежетала зубами от ярости.

– Слушай, – зашипела она в ухо Светке, – я тебя сейчас на берег вытолкаю, будешь потом со своими «друзьями» разбираться. Или ты мне помогаешь, или я не знаю, что с тобой сделаю!

– Все по местам! – ругалась Дама. – Олухи! Обыкновенное задание выполнить не можете!

Она подлетела к воде и топнула ногой. Действительность вздрогнула и добавила к своему содержимому мостик и длинный хлыст-антенну. Девчонки сидели как раз на пути вновь появившегося мостика, и море их аккуратно подвинуло в сторону.

– Доставайте их оттуда и бросайте на глубину! Не стойте! Время идет!

Мертвяки затопали по доскам.

Томка подпихнула Харитонову.

– Иди, отвлеки их ненадолго, а я сейчас.

Светка не успела ничего сказать, как несколько рук подхватили ее и поставили на мостик. Тамарка же поплыла к хлысту-антенне. Настоящая антенна должна была быть рядом.

Раздался всплеск – Харитонову бросили «на съедение» дельфинам. Цыганова нырнула. Мелькнули темные тени, забурлила вода.

Минут пять Харитонова должна продержаться.

Томка вынырнула, набрала побольше воздуха и, держась за хлыст, пошла на глубину. Укреплен он оказался чуть глубже, чем она предполагала. Воздуха опять не хватило. Пришлось выныривать.

– Гады! Сволочи! – раздавалось над морем. Светка держалась.

Цыганова вдохнула столько воздуха, что у нее закружилась голова. Море попыталось вытолкнуть ее, но Томка забила ногами по воде, задергала руками и стала погружаться. Пальцы коснулись долгожданного дна. Рядом с шестом действительно был приличный завал. Она начала раскидывать камни. От каждого толчка ноги взлетали вверх, и приходилось тратить лишние усилия, чтобы вернуться к своей работе.

Над спиной что-то проплыло. Водный поток смыл Тамарку в сторону. Она забарахталась, возвращаясь обратно.

Легкие разрывались, уши заложило, перед глазами ходили цветные круги. Но Тамарка не зря три года занималась плаванием, упорства ей было не занимать.

Из-под камней показалась настоящая антенна. В ту же секунду кто-то больно ткнул ее в бок. От неожиданности она выпустила воздух. Забулькавшие пузырьки на секунду отпугнули дельфина. Томка снова ринулась вниз и из последних сил вцепилась в погнутую антенну. Дельфин повторил ее маневр и, подплыв снизу, больно поддал ей под живот.

В голове стучал огромный молоток. Томка из последних сил боролась с желанием вдохнуть, а руки намертво вцепились в колючий ус антенны.

Дельфин подплыл с другой стороны и снова поддел Тамарку носом. Словно Цыганова была не человек, а мячик.

Толчок был сильный, Томку отбросило, вместе с ней полетела антенна. Дельфин увернулся от нее. А потерявшая сознание Тамарка пошла на дно.

Глава 10

«Всегда ваш – Хозяин Долины»

Когда-нибудь этот бесконечно длинный день должен был кончиться.

Так оно и случилось. Солнце село, день завершился. Наступила очень темная ночь, потому что луна (хоть и было полнолуние) находилась с другой стороны земного шара и должна была появиться только под утро в виде бледного белого диска. На такую неуверенную луну даже собаки не воют, а сумасшедшие, которых так волнует полнолуние, спят спокойно.

Море отдыхало от дневных событий. Ночью редко когда что на море происходит. Все битвы и абордажи обычно устраивают на рассвете, а бури и цунами приходят либо днем, либо ближе к вечеру.

Сейчас на море был полный штиль. И спало бы море спокойно, если бы по берегу не бродили темные фигуры да дельфины, приплывшие сюда из далекой Турции, не выбрали бы именно эту бухту своим местом ночевки.

Дельфины – существа привычные и не сильно раздражающие. А вот людям-то что не спалось?

– Прикинь, – раздавался над тихой бухтой жизнерадостный голос Андрюхи, – столовой нет, а холодильник остался.

– Ты бы вместо холодильника чего-нибудь толковое нашел, – бубнил Богдасаров. – Померзнем ведь.

– Можно сгонять в долину, попросить одеяла. – Судя по чавканью, Павлов нашел что-то стоящее.

– А еще можно тебе по кумполу дать, чтобы ты наконец догадался снять с себя куртку! – подала голос Маринка.

– Еще чего! – Хлопнула дверца холодильника, и лучик фонарика скакнул в сторону. – Я заболеть могу.

– А еще утонуть, – философски изрек Богдасаров. – Давай сюда куртку!

– Ой, испугали! – фыркнул Павлов. – Мама! – завопил он дурным голосом, и потревоженное эхо отозвалось от далеких гор.

Послышались звуки борьбы, затрещала ткань.

– Вот ведь гад, – ахнула Маринка. – У него спички в кармане были!

– У меня вообще много чего в карманах лежит. – Андрюха хлюпал разбитым носом. – А вы все плохие! Только о себе и думаете! Я фонарик потерял.

– Чья бы корова мычала! – Гусева чиркнула спичкой. – Мальчики, соберите дрова, мы сейчас костер разведем.

– В такой темноте только сломанные ноги собирать. – В свете спички показалось перепачканное лицо Павлова.

– Иди, иди, – махнула в его сторону спичкой Маринка, и огонек погас.

Минут пять в темноте слышался хруст ломаемых кустов, тихие проклятия уколовшихся. Неожиданно бухта вздрогнула от радостного крика.

– Нашел! Народ!

Несколько ног прошуршали по гальке.

– А орать так зачем? – спросил Богдасаров. Тут же раздался легкий хлопок, словно кому-то дали подзатыльник.

– За что? – возмутился Андрюха.

– Чтоб не орал так, – отозвался Мишка. – Тащи рюкзак вниз.

– Опять я? – Павлов попытался улизнуть, но был пойман, получил еще один подзатыльник и покорно потащил Тамаркин рюкзак вниз.

Через полчаса костер освещал лица ребят. К огню потянулись три пары дрожащих рук.

– Нужно переодеться, – скомандовал Богдасаров. – А то в мокром мы точно простудимся.

– Я девчачью рубашку не надену, – заспорил Андрюха.

– И не надевай! – Маринка изучала содержимое рюкзака. – Рубашек тут не так много, на тебя, может, и не хватит.

– Чего сразу не хватит? – Павлов потянул на себя рюкзак. – Как всех спасать, так Андрюшенька, помоги. А как в сухое переодеваться, так подвинься, Павлов, на тебя мест нет.

– Не ворчи, найдем тебе что-нибудь, – успокоила его Гусева, запуская руку в рюкзак. – А вообще, можешь идти свой чемодан искать. Он где-нибудь поблизости лежит, тебя ждет.

Андрюха вырвал из Маринкиных рук первую попавшуюся одежку и исчез в темноте.

Огонь пожирал сухие веточки. Маринка провела рукой по мокрой голове. От капелек воды костер недовольно зашипел.

– Ну, как она? – вернувшийся Павлов остановился около груды одежды, сваленной неподалеку.

– Отстань от человека, – тут же вскочила Маринка. – Не видишь, спит она!

– Уже не сплю! – раздалось из-под тряпок, и груда зашевелилась.

– Я говорил – оклемается! – захохотал Андрюха. – Сейчас мы ей что-нибудь пожрать сообразим.

– Это ночь какая? – Томка выбралась из-под своего многослойного одеяла и остановилась передохнуть. – Сегодняшняя или завтрашняя?

– Сегодняшняя, сегодняшняя, – ответил Мишка, подходя ближе. – Как ты?

– А дельфины где? – забеспокоилась Тамарка.

– В море спят. – Маринка сияла улыбкой. – Утром увидишь.

Наконец Цыганова перестала крутить головой, потому что все равно ничего, кроме костра, разглядеть было нельзя, и уставилась на ребят.

– А вы что здесь делаете?

– То же, что и ты. – Богдасаров, как обычно, был суров и неразговорчив. – Ждем утра. Будем тогда в город добираться.

– Опять? Вы же там уже были. – Тамарка стряхнула с себя последнюю куртку, ту самую, что отобрали у Андрюхи, и попыталась встать.

– Сиди, – приказал Мишка. – Набегаешься еще. Если бы кто-то вчера из автобуса не вышел, мы бы давно в городе были! А вместо этого здесь сидим и в море купаемся.

– Ой, на себя посмотри! – воскликнула Тамарка. – Я, между прочим, человечество от мирового зла спасла.

– Тоже мне дело! Человечество она спасла! – Мишка бросил в костер большую охапку веток. Огонь взметнулся до небес.

– О! Сейчас точно согреемся! – подошел довольный Павлов. – А я перекусить нашел. Тут сгущенка, – он выгрузил на камни три банки, – а тут хлеб, – рядом на те же камни он положил буханку. – Только чем открывать все это, я не знаю. – Андрюха задумчиво посмотрел на свою добычу и неуверенно добавил: – Можно и один хлеб поесть.

– А ты откуда здесь? – Цыганова наконец рассмотрела Павлова. – Ты же в долину убежал.

– Я за помощью пошел, – стал рассказывать Андрюха. – Хотел того чувака из дома позвать. А там никого, даже собаки нет. Тут наши приходят, – он кивнул в сторону Мишки. – Мы обратно пошли. Глядим, весь склон мертвяками усеян, топчутся на месте, глазами хлопают. Бр-р‑р, жуть! А по берегу тетка в черном бегает и орет. И тут вас как раз в воду сталкивают. Ха! Ты бы видела, как Гусева с обрыва в море сиганула. Ровно вошла, без всплеска. Ну и Мишка следом пошел.

– Вы прыгнули к дельфинам? – удивилась Тамарка. – Это же верная смерть!

– А чего такого? – засмущался Богдасаров. – А то я в дельфинарии ни разу не был, дельфинов не видел. А со смертью мы бы разобрались.

– А ты что делал? – повернулась к Павлову Томка.

– Я командовал, – важно ответил Андрюха. – Тетка как увидела, что в море еще двое появилось, с ней совсем плохо стало. Давай визжать, чтобы немедленно их вытаскивали, а то у нее все сорвется. Эти чучела огородные стояли, стояли, да и пошли в море. Ровными шеренгами. Так туда все и зашли. Я боялся, что из-за них море из берегов выйдет. А тетка эта орет: «Уроды! Недоумки! Куда вы все потопали? Вернитесь!» Мимо нее как раз дед на красной машине проезжал. Она машину за бампер схватила, кричит: «Вернись!» Ну, он ее в море вслед за собой и затянул.

– Все утонули? – удивилась Цыганова. – Что же, они плавать не умеют?

– Это ты плавать не умеешь, – фыркнул Павлов. – Кто тебя тонуть просил?

– Я не тонула, – обиделась Томка. – Я дельфинов спасала. Надо было сигнал сбить, чтобы они больше агрессивными не были.

– Опять выдумываешь, – поморщился Богдасаров. – Если бы не эти дельфины, мы бы тебя не нашли.

– А Хохрякова-Хомякова куда делась? – спросила Тамарка.

– Ушла куда-то, – пожал плечами Андрюха. – Между прочим, это я ее из воды вытащил, а то она так бы и барахталась в море до сих пор.

– Лучше бы не вытаскивал. – Мишка подбросил хвороста. – Я думал, она нас тут всех поубивает. Сначала орала, что ее обманули, потом орала, что мы гады, потом стала выяснять, куда все делись. А когда узнала, что они в море ушли, чуть следом за ними не отправилась. Еле оттащили. Утром найдем ее. Куда она одна денется?

– Да, бывает… – вздохнула Тамарка.

Долгую минуту над бухтой стояла тишина.

– А давайте все-таки попробуем сгущенку открыть, – подал голос Андрюха, который под рассказ успел съесть полбатона. – Жрать хочется. Чем бы ее стукнуть? Может, камнем?

– Нашел чем открывать, – вырвал у него банку Богдасаров. – Тут нож нужен или открывалка.

– Где я тебе открывалку возьму? – Андрюха отобрал банку обратно. – Давай камнем.

– Камнем ты только погнешь…

Они еще долго препирались, перекидывая банку друг другу. В конце концов необходимый нож нашелся в кармане все той же Андрюхиной куртки. Потом они еще чуть-чуть поспорили, и над бухтой вновь повисла тишина. А когда над морем показалось солнце, все крепко спали, закопавшись в груду одежды из рюкзака.

По песку пробежала большая лохматая собака. Обнюхала лежащих, чихнула, что-то оставила на камнях и побежала дальше. Наткнулась на спящую Харитонову, обошла ее стороной и потрусила к перевалу.

В долине около аккуратного беленького домика в кресле сидел молодой мужчина. Несмотря на грядущую жару, на нем был теплый костюм, на руки были натянуты перчатки.

– Молодец, Чак, – похлопал он собаку по широкому черному лбу. – А теперь пора домой.

Он поднялся, пропустил собаку вперед, сам взошел на крыльцо и плотно закрыл за собой дверь.

Еще секунду домик выглядел красивым и нарядным, но вот краски на его стенах потускнели, крыльцо осело, одна ставня на окне отошла. И дом стал таким, как будто в нем давным-давно никто не живет.

Набежавший с моря ветерок качнул отставшую ставню, пробежался по стертым ступенькам, поиграл страницами брошенной на берегу тетрадки.

Этот шелест разбудил Цыганову. Она сбросила со своего плеча удобно устроившегося Андрюху и вылезла из-под одежды.

Ветер пробежал обратно, задев странички дневника.

Тамарка с удивлением уставилась на него.

– А ты что здесь делаешь? – спросила она, на четвереньках подбираясь к тетрадке.

Странички снова шевельнулись и открылись на последней записи.

Другим почерком, не Маринкиным, аккуратными крупными буковками было написано:

«13 августа, суббота.

Ребята, большое спасибо вам за все! Вы здорово мне помогли. Только вы со своей непосредственностью могли это сделать. Простите, что пришлось вас во все это втянуть, другого выхода не было. Я не верил, что у вас получится – но вы продержались в бухте последнюю ночь, и эта ночь решила все. Да, я специально пригласил вас в долину, даже позволил перебраться через перевал и прийти ко мне. Вы везде совали свои носы и всем мешали, вы заставили Ее совершить множество ошибок, из-за чего Она не добилась того, чего хотела. Когда через пятьсот лет мне снова понадобится ваша помощь, я вас позову. А теперь прощайте. Утром в поселке вас будет ждать автобус. Всегда ваш – Хозяин Долины».

Тамарка перевернула пару страниц, надеясь, что найдет еще какую-нибудь запись. Но больше там ничего не было. Цыганова встала и пошла обратно. Туда, где спали ее друзья.

Примечания

1

Ильин день отмечают 2 августа. Считалось, что после этого дня в воду возвращаются русалки, поэтому купаться нельзя. Календарный конец лета. Говорили: «Илья лето кончает».

2

Домовой.

3

Водяной.

4

Древний аппарат времен наших бабушек, совмещал в себе радио и проигрыватель пластинок.

Content

Елена Усачева
Большая книга ужасов. 65

Юлечка

Глава 1 Танцуем от гробов

Глава 2 Средства защиты

Глава 3 Крыша поехала, и потолок обвалился

Глава 4 Купание железного коня

Глава 5 Буря мглою небо…

Глава 6 Беломорканал, шлюз № 18 и другие достопримечательности

Глава 7 Организованной толпой олени шли на водопой

Глава 8 «Рассвет» уходит в рассвет

Глава 9 Прием в Доме Мертвых

Глава 10 Настоящая Юлечка

Проклятие Волчьей бухты

Глава 1 Дневник Марины Гусевой

Глава 2 Бег по пересеченной местности

Глава 3 Как Тамарка не доехала до дома

Глава 4 Хозяин Волчьей бухты

Глава 5 Бухта проклятых

Глава 6 Дневник прочитан

Глава 7 Все едут домой

Глава 8 Про бабушку-ведьму и клуб юных колдунов

Глава 9 Спасение утопающих – дело рук самих утопающих

Глава 10 «Всегда ваш – Хозяин Долины»

Примечания