Пятнадцать ножевых. Том 5

Глава 1

— Держи ступню!

— Какую?

— Правую, мегобари*, правую…

В мои руки плюхается отрезанная ступня, брызгает кровь. Я на автомате стираю брызги с лица, смотрю на усатого хирурга в заляпанном халате, который откладывает ампутационную пилу, берется за скальпель. Потом на молодого солдатика на столе. Тот лежит с закрытыми глазами, бледный, потный. На лице — маска с анестезией, в руку воткнута капельница.

— Тээкс… Теперь вот тут доработать немного. Чито гврито, чито маргалито…

В большой армейской палатке гудит бензогенератор, мигают стоваттные лампочки. Я только что вошел внутрь представиться начальнику медроты, капитану Георгадзе и сразу попал на операцию. Меня даже никто ни о чем не спросил — только успел сообщить звание и фамилию, послали быстро переодеваться, поставили к столу, ассистируй. Помылся очень условно, вряд ли где-нибудь в нормальной операционной такое пропустили. Фигли, полевые условия, рядом с палаткой лежит еще пара человек на носилках. Осколочные ранения — дозор подорвался на мине. И все срочные, жгутом перетянутые.

— А где хирургическая медсестра? — я осторожно перекладываю останки изувеченной ступни в кювету, выдыхаю. Сука, с корабля на бал. Точнее с роскошного столичного бала на тонущее афганское судно.

— Дарагой, какая сестра?! — Георгадзе смеется. — Мы тут женщин полгода не видели. Только обещают прислать. А прислали тебя

Тут — это кандагарская медрота. Которая базируется в военном лагере рядом с одноименным городом. Валы с колючкой и минными полями, КПП с врытым в грунт БТР и бесконечно длинные ряды армейских палаток.

— Если баб пришлют — это беда, — капитан закончил обрабатывать культю, вытер пот со лба рукавом халата. Мнда… выживаемость пациентов тут, поди, зашкаливает.

— Померяй давление.

Это мне привычно, это я на раз-два-три. Сорок лет на скорой. В прошлой жизни, в нынешней… В этом месте я был бы должен всплакнуть. Ведь в Кандагар меня отправили прямиком из ЦКБ — утренний кофе, четырехнедельный отпуск, доплаты за международную премию имени Коха. Если добавить в этот соус молодую невесту, квартиру в Москве, машину и даже долю в швейцарской фармацевтической компании — вот они слезки, уже текут. Это «соус» горчит. И скрипит на зубах. Афганским песочком.

— Ну что там?

— Девяносто на пятьдесят

— Бери кровь из холодильника, переливать будем.

— А почему беда?

— Что беда?

— Ну, медсестры?

— Дарагой, тут полторы тысячи мужиков. Это я буду с автоматом ходить их охранять. Иначе изнасилуют.

— Какой группы брать? — я открыл холодильник, посмотрел на пакеты с кровью.

— Вторая отрицательная.

— Нашел. Без женщин тут плохо. Анекдот хотите новый? Прямо из Москвы — меня потряхивает, включается защитный механизм

— Давай. Звать тебя как? В бумагах были только инициалы, — Георгадзе начал ушивать культю.

— Андрей. Приходит женщина к гинекологу. Тот ее посмотрел, спрашивает: «Половой жизнью живете?» Та отвечает: «Выживаю».

Хирург смеялся заразительно. Чуть ли не в грудь бил кулаками. Так вот всадит в себя иголку — вынимай потом.

Капитану было весело, а вот мне совсем ситуация не улыбалась. Торчать тут полтора года, ловить пули от душманов. Интересно, есть ли какой-нибудь способ связаться с Сусловым и Ко? Чазов меня сдал, генерал Цинев, поди, уже давно забыл. Хотя ему бы тоже весточку закинуть… авось поможет.

Я вспоминал, как бегал в тот день в поисках решения внезапно возникшей проблемы. Хотя проблема — это слишком слабо сказано. Передо мной маячила здоровенная, гигантская жопа, и выхода из нее я не видел.

Первым делом позвонил Юрию Геннадьевичу. Так, без всякой надежды. Он сам мне за три дня до этого говорил, что с шефом отправляется в командировку на Дальний Восток. Но вдруг не поехал, в Москве почему-то остался. Тишина. Следующим был Цинев. Уехал в санаторий, название не сказали. Галя Брежнева. В больнице, без уточнений. Позвонил Крестовоздвиженскому — нет, не у него. Сам нарколог мог только посочувствовать, никаких подвязок в кругах военных он не имел. Чазов. Не может же он загубить нашу работу из-за глупой обиды? Наверное, всё же может. Паровоз и без меня поедет. По крайней мере, секретарше, ответившей, что Евгений Иванович улетел в Ригу на неделю, я почему-то не поверил.

Набрал Морозова. Он тоже ошарашен был. Не такие планы он строил. Но и у Игоря Александровича военные знакомства оказались либо шапочными, либо не того уровня.

— Не спи, замерзнешь! — Георгадзе прекратил смеяться, проверил маску на солдатике.

— А где анестезиолог? — я все-таки сполоснул руки в самодельной раковине в конце палатки и поставил новый флакон в капельницу.

— Не переживай, не бездельничает.

* * *

Веселье продолжилось. Хорошо, хоть меня не заставляли ничего делать кроме подай-принеси. Ибо я и в простой хирургии с травматологией не очень-то профессионал, все навыки на уровне «хватай и тащи в больницу». А в военно-полевом варианте всё это для меня — почти китайская грамота. Старинный учебник конца пятидесятых мне подогнал Морозов, когда приехал прощаться. Сказал, что можно не возвращать, вряд ли он ему в жизни еще пригодится. Спасибо, Игорь Александрович, что не начал выедать головной мозг по поводу причин, которые привели к столь плачевным последствиям.

Армия прибрала меня в свои руки быстро и без всяких сантиментов. Стоило нам появиться перед военкоматом, тут же позвали к уазику, более известному по обидному псевдониму «козел». Похоже, ждали только меня. Наспех обнялись с Аней, в очередной раз вытер ей слезы.

Эта ночь далась мне очень тяжело. Рыдания, мольбы, новые слезы… Мгновенно приехали все Анины родственники и даже Давид с Симой. Ради меня помирились, мобилизовались… Тут же начали выдумывать планы спасения. Народный спорт — отмажь Панова от армии. Тут было и бегство за границу (как?), и прятки в Абхазии у родственников «князя», липовые справки о травмах и болезнях. Меня уламывали впятером, обещали подключить маму — Аня даже заказала звонок в Орел. Ответ был довольно очевидным — за один день что-то сделать нереально. Хотя бы два-три. Да и что-то мне подсказывало — загребут меня даже одноглазого и с любым диагнозом.

Ну и само собой новые порции женских слез, «на кого ты меня оставляешь». Сердце от этого разрывалось, я реально боялся, что моторчик не выдержит и никаких справок не понадобится.

«Спас» меня от этой коллективной истерики Азимов-старший.

— Замолчите все!

Александр Иосифович пристукнул рукой по столу кухни, где мы все собрались.

— Не явится по повестке — это статья. Те, кто все организовал, — отец Ани внимательно на меня посмотрел, дождался моего кивка, — только этого и ждут. Пусть Андрей едет на сборный пункт, все телефоны куратора, Цинева у нас есть — будем вызванивать, вытаскивать. Поди, лауреатов премии Коха в стране раз, два и все.

Предложение было разумное, понятное, все мигом успокоились. А что тут поделаешь?

* * *

Ради того, чтобы побыстрее меня проводить, вчерашний майор выскочил на улицу, где и произвел все бумажные манипуляции. Всё заняло завидные для прочих бюрократов три минуты, не больше.

Рядом со мной на заднее сиденье уселся суровый капитан, судя по выхлопу, сильно страдавший от вчерашнего перебора. Я хотел опустить стекло, дабы обеспечить приток свежего воздуха, но жестоко обломался — рукоятка просто отсутствовала. Хорошо, водила догадался открыть свою форточку. Советский офицер показал свой профессионализм и заснул практически мгновенно. Это гражданские думают, что впрок выспаться нельзя, так они даже строем не ходят, что с них взять?

Когда мы выехали на Щелковское шоссе, я начал подозревать, где скоро окажусь. И действительно, знакомый поворот — и аэродром Чкаловский перед нами. Для военнослужащих Советской Армии экскурсия бесплатно.

Капитан очнулся в нужный момент, будто выключатель сработал. Только что дрых, и вот уже проснулся и идет на КПП. И здесь нас не задерживали, какой-то сержант заглянул в салон — и шлагбаум поднялся.

Вот дальше произошла небольшая пауза. Меня сдали на руки старому, явно за сорок, прапору в довольно поношенной рубашке, который показал место в тенечке под ангаром и приказал ждать и никуда не ходить. Я и сидел, наблюдая, как в нутро АН-26 грузят какие-то ящики любимого военными зеленого цвета. Говорят, есть даже специальный кубик Рубика, все грани которого защитного колера и не вращаются во избежание поломки. Недолго грузили, кстати, часа полтора. Естественно, на довольствие меня никто не ставил, и я перебивался домашней едой — заточил один бутерброд, рассудив, что колбаса хоть и сырокопченая, а на улице лето.

Наконец, безымянный прапор вспомнил обо мне, посоветовал сходить в сортир, и скомандовал шагать внутрь самолета.

Странно, я всё еще был один. Никто со мной не летит? Что за силы провернули шестеренки военного ведомства, что меня так оперативно передают с рук на руки? Никаких ночевок на сборном пункте в ожидании «покупателя», неспешной езды и бесконечной скуки, после которой приезд в часть кажется праздником?

Но скучал я недолго — ко мне присоединилась компания из трех связистов: двух летех и одного старлея. Только от этих ребят я и узнал, что летим мы в Ташкент, но аэродром, как пошутил один из них, останется тем же — имени Чкалова.

Не надо быть особо сообразительным, чтобы не протянуть дальше линию от Москвы до столицы Узбекистана. Вряд ли меня сюда так оперативно загрузили для того, чтобы доставить в госпиталь Туркестанского округа, наверное, самый большой в Союзе сейчас.

Летели часов пять, не больше. Я включился в воинскую службу, хотя меня еще не обеспечили формой, и тупо дрых почти все время. Включаться в переполненный огненным армейским юмором разговор своих попутчиков не очень хотелось.

А в Ташкенте я понял, что такое жара. Это вам не легкое размягчение московского асфальта со слабенькой дымкой. Это был натуральный удар. Будто одетый зашел в сауну. Мне понравилось. Особенно когда организм попытался бороться с этим явлением путем выделения пота. Охладиться не получилось, но зато рубашку и брюки можно было спокойно выкручивать.

Специалисты по связям армейских подразделений между собой оказались парнями тертыми, и поели еще в полете. И меня тоже угостили, приговаривая, что в тушенке главное не вкус, а набитое брюхо. За что им большое спасибо, кстати. Потому что и в Ташкенте меня кормить никто не собирался. Родина беспокоится только о тех своих бойцах, которые поставлены на довольствие. А у кого продаттестата нет, тот может спокойно питаться праной. Или космическими лучами, кому что больше по вкусу.

Следующий самолет тоже был АН, только поменьше номером. Всего лишь двенадцатым. Зато по размерам больше двадцать шестого, на котором я сюда прилетел, больше раза в два. Наконец-то решили, что я уже никуда не денусь, и отдали мне пакет с документами. Ничего интересного, кроме командировочного предписания. А в нем… Кандагар. Отдельная медицинская рота. Родина подготовила мне путешествие за границу, причем с разнообразными, интересными экскурсиями.

Какая же сука так постаралась? Чазов? Вряд ли. Может, Щелоков? Этот в состоянии, пара звонков, добро пожаловать на передок. Вот тут меня и накрыла какая-то жестокая безнадега. То самое чувство, когда ты понимаешь, что поток тебя несет, выбраться не можешь, и остается только наблюдать за происходящим. И все твои задумки, мечты — рухнули как подпорки из спичек. До этого момента я воспринимал всю эту историю как кино про себя. Или затянувшийся сон, который никак не может кончиться и наполняется всё новыми и новыми бестолковыми подробностями. Сколько я сидел, тупо уставившись на обычный бланк, отпечатанный на дешевой сероватой бумаге с торчащей в правом верхнем углу щепочкой — не знаю. Но чувствовал себя, мягко говоря, хреново.

Пассажиров кроме меня, всего один нашелся. Подошел, познакомились. Он и рассказал, как ходят, как сдают. Оказался летуном, с такого же самолета. По имени Юра. Экипаж, те в сторонке, между собой трындят, анекдоты точат, да подкалывают друг друга. Нас к себе не звали. Но мой попутчик и без них объяснил политику партии. Самолет сейчас догружали всякой взрывающейся фигней, а нас так, незначительным бонусом. Лёту здесь всего ничего — два часа и на месте.

Я представил себе какой-нибудь «стингер», который запустят нам вслед душманы, и фейерверк, при этом возникающий. Или это позже появится? Все мои знания о полетах в Афган были из фильма «9-я рота», где местные приласкали садящийся самолет из ПЗРК и он взрывается на глазах главных героев. Сука, сука…

Юра проследил за моим задумчивым взглядом и успокоил, сказав, что до этого дня ни одного летного происшествия с этим типом самолета не случилось. Прямо камень с души упал. Если раньше не было, то сегодня точно не произойдет, правда же?

Летуны — одна из самых суеверных категорий населения. У них есть целый кодекс примет и ритуалов. Кстати, именно от этих деятелей пошла тошнотворная привычка некоторых интеллектуально одаренных персонажей говорить «крайний» вместо «последний». А так — кто-то обязан за борт подержаться, командир с трапа падать не должен, еду готовит и на стол накрывает только борттехник, поссать на шасси — святое дело. Много еще всякого. Так что я решил ничего без спросу не трогать и никуда не ходить. А то выронят на лету, а потом скажут, что такого не знают.

Наконец, кто-то принес командиру экипажа ворох бумаг, и тот махнул рукой, запросто сказав «Ну что, полетели». Только в этот момент вспомнили о пассажирах, и борттехник по имени Марат пошел за двумя дополнительными парашютами для нас. А вдруг поможет, в случае чего. Скорая тоже возит за собой здоровенный гроб дефибриллятора, хотя применяют его редко, а помогает он еще реже.

Взлет оказался неожиданно мягким, не ожидал прямо. Думал, если военный транспорт, то примерно как маршрутка по бездорожью. С нами третьим сидел тот самый поминаемый мной борттехник. Он занялся приготовлением какого-то супчика по рецепту ирландского рагу — бросай в кастрюлю всё что видишь. Я же сел обозревать окрестности. Эшелон у нас не как у «Боинга», когда с десяти километров только облака видны. Впрочем, как раз этого не наблюдалось нигде. Чистое небо, солнце светит прямо в глаз. Тут я подумал, что надо было взять солнцезащитные очки, в этих краях это ни разу не выпендреж.

Минут через тридцать начали снижаться, и вскоре сели на какой-то малюсенький аэродром. Рановато вроде, Юра же обещал два часа. Спросил бы его, да он кемарит. Марат дождался остановки самолета, открыл дверь и спустил на землю металлический трап. Выкинул какие-то мешки. С почтой?

Минут через пять на борт поднялось трое погранцов. О как! Не просто так, за бугор летим. Стражи границы проверили у всех документы, причем не для блезиру, тщательно изучили. Я поначалу подумал, что ребята тут забронзовели слегка и пытаются показать свою власть, но старший наряда после бумажных мероприятия как-то смущаясь пожал всем без исключения руки.

Ну и всё. Трап подняли — и полетели. Теперь уже точно из Союза.

* * *

— Голова? — спросил меня лысый прапор с вещевого склада.

— Пятьдесят шесть.

— Точно? А ну дай померяю, мне кажется чуть больше, — и он достал потрепанный портновский сантиметр и ловко обернул конец через лоб. — Глянь, не угадал. Ладно. Обувь? Сорок три?

— Да, — ответил я и передо мной плюхнулись ботинки с шнурками.

— Григорию Васильевичу и спрашивать не надо, сам всё вижу, — с гордостью ответил вещевик. — Я, может, за всю службу три армии одел уже. Так, хэбэ, сорок восемь. Давай сменку тебе пятидесятый дам, а то сейчас плечи раздадутся немного, как раз будет. Ты же еще растешь? Ну вот… Погоны держи, эмблемки в петлицы, как знал, для тебя держал. Теща ест мороженое, вишь, — поднял он для демонстрации знаменитую змею с чашкой. Ты не молчи, давай, рассказывай, как там в Союзе. Анекдоты свежие знаешь?

Прапор продолжал выкладывать положенное мне вещевое довольствие, а я автоматически сгребал его и пихал в вещмешок. И только когда я попытался воткнуть туда бушлат, остановил меня, помог разобраться. И даже показал как правильно застегивать броник.

* * *

После вещевого довольствия какое самое главное? Естественно, денежное. Потому что военнослужащему деньги нужны. Зубную пасту приобрести. Или сигареты, если курит. Даже рядовому семь рублей положены. А лейтенанту — и вовсе сумасшедшие деньги. Поэтому, приодевшись кое-как с помощью прапора с вещевого склада, дабы не пугать народ гражданской одеждой, я поперся в финчасть. Форма была непривычная: панама вместо фуражки, ботинки эти, хотя и полегче керзачей, но ноги в них всё равно сразу начали потеть. И полевая форма, после солдатского хэбэ в прошлой жизни, непривычно чувствовалась.

У финансистов царила тоска и скука, как и в любой бухгалтерии. Какой-то унылый мужик втолковывал сидевшему перед ним старлею в такой же необмятой форме, как и у меня, что произошла ошибка, и на него оформили аттестат, дописав лишнюю букву в фамилию, из-за чего тот вместо Иваненко стал Иваненковым. Писаря накажут, но документы ушли, теперь надо писать в Москву, всё исправлять. Но все положенные выплаты будут произведены, хоть и с незначительной отсрочкой. И я мысленно поставил в голове галочку следить за точностью записей, а то мои документы могут случайно замылить и исправлять до торжества перестройки и гласности.

Занимавшийся мной столь же безэмоциональный тип пробубнил про оклад в сто двадцать рублей, удвоение, доплаты за должность и выслугу. Ага, я буду служить два года ради прибавки в десять процентов. А можно я свои заплачу за всё время и поеду назад? Билет тоже готов приобрести на личные средства.

А местный финансовый специалист продолжал вещать про чеки «Внешпосылторга», сто восемьдесят в месяц для меня, которые положено было отоваривать только в местном «Военторге» или в магазинах «Березка», когда я дембельнусь.

— Не когда, а если, — зачем-то ляпнул я.

— Вы, товарищ лейтенант, панические настроения здесь не сейте, — раздался голос у меня за спиной.

Я повернул голову и увидел подтянутого старлея в отутюженной форме с медалью «За боевые заслуги». Поверх правой брови длинный шрам, глаза голубые, облик “арийский”. Характер поди “нордический, твердый” . Моргнул, посмотрел еще раз. Странно, у него батарейка села, что ли? Во лбу же должна гореть яркими красными буквами надпись «Особый отдел». Вот же принесло на мою голову. И я тоже хорош, нашел где шутки отпускать. Петросян, блин.

— Виноват, исправлюсь, — включил я дурака. Универсальный ответ начальству, проверено на очень большой выборке в течение длительного периода наблюдений. И здесь вроде сработало, продолжения выволочки не последовало.

Я начал выяснять у счетовода, можно ли оформить перевод части денежного содержания невесте, но меня обломили. Только официальным родственникам. И я отписал половину матери в Орел — её я попрошу пересылать часть средств Ане в Москву. Мне здесь деньги вообще не очень нужны. Разве что на мыльно-рыльные принадлежности. В итоге мы закончили почти быстро, я еще раз проверил, не стал ли я Панковым или Паниным, получил расчетную книжку и встал, засовывая ее в нагрудный карман.

— Со мной, товарищ лейтенант, — произнес тот же противный голос, который до этого рассказывал о правильном боевом духе. Особист, блин. Чтоб ты обосрался, когда воды не будет!

Впрочем,мимо этих деятелей ни один вновь прибывший не проходит. Кому короткая формальная беседа, а кому — и длительная проверка. Понятно — здесь вам не там, люди с оружием и слабой отчетностью по боеприпасам, граждане иностранных государств, с которыми возможен контакт, и прочее, до чего может дойти фантазия, направленная на бдительность.

Чекист завел меня в кабинет, уселся на свой довольно скромный стул, кивнул мне на такой же. Я посмотрел по сторонам: ничего примечательного, портрет самого знаменитого в нашей стране поляка, стеллаж с какими-то папками, сейф в углу. Даже кактуса на окне нет.

— Меня зовут Карамышев Анатолий Николаевич, я старший лейтенант особого отдела, — представился хлыщ.

Молодой. Сколько ему? Лет двадцать пять? Вряд ли сильно больше. Медальку уже заслужил. Самую мелкую, но надо же с чего-то начинать. Читал, что во время Великой Отечественной ее презрительно называли «За бытовые услуги», потому что награждали всяких писарей и военно-полевых жен. Но времена меняются.

Особист ознакомился с моими бумагами, потом начал задавать стандартные вопросы — когда родился, где крестился, учился, вступил в комсомол и прочую лабуду.

Писал он мои ответы явно скучая. А почерк красивый, прямо хоть в пример ставь. Я вспомнил, что какой-то отечественный император не мог читать печатный текст и у него был целый штат писарей, которые переписывали для государя художественную литературу от руки. Наверное, Карамышев мог бы в этой конторе карьеру сделать.

Смог его удивить ответом на вопрос, бывал ли я за границей. Он уже даже почти коснулся кончиком дешевой тридцатипятикопеечной ручки к листу, собираясь написать привычное «нет», когда прозвучало моё «Как же, случалось».

* мегобари — друг по-грузински

Глава 2

— Ну-ка! Давайте подробности, — особист заинтересовался, даже отложил ручку.

— За последний год — Вена, Австрийская республика, участие в международной конференции, Цюрих, Швейцария, тоже конференция, содокладчик. Последний раз — Франкфурт-на-Майне, ФРГ, получал премию имени Коха…

— Это за что же? — в голосе старлея прорезалась какая-то обида, что ли. Очень уж он встрепенулся, услышав про премию.

— Исследования о связи бактерии хеликобактер пилори с язвенной болезнью желудка и разработку новых методов лечения заболевания.

— Ты? — он внезапно перешел на хамовитое обращение, хотя до этого держался подчеркнуто вежливо. — Студент шестого курса?

— Так я не один, у меня соавтор есть, доктор наук…

Карамышев слушал и мрачнел прямо на глазах.

— Лауреат, готовишься к кандидатской?

— Так точно.

— А готовиться надо к рейдам! Кишки у солдатиков собирать с земли, понял! — внезапно старший лейтенант перешел на крик. Я аж вздрогнул, но сумел совладать с собой, лишь спросил:

— Зачем кричать?

— Затем, чтобы ты, Панов, задумался о жизни своей. Повспоминай. Может придет, что на ум. Поймешь, почему здесь оказался, а не в Цюрихе, — Карамышев последнюю фразу вроде как с намеком произнес, типа знает больше чем сказал.

… и мстя будет моя страшна. Значит, все-таки Щелоков. Или Андропов? Очень плохо. Жизни мне Карамышев не даст, его задача меня тут похоронить. Что же ему за это пообещали? Даже интересно стало.

— Свободен. Шагом марш в расположение медроты.

Я взвалил на себя вещмешок, вышел на свежий воздух. Ну как свежий — раскаленный. А у особиста то не палатка — щитовой домик. И кондей стоит. Огромный, гудящий. Хорошо живет на свете Карамышев. А вот мне как теперь жить?

Чем хороша армия, так это тем, что особо размышлять о жизни тут времени нет. Ать, два правой. Утреннее построение, вечернее, прием пищи. Меня словно песчинку продолжало крутить в вихре военной бюрократии. Сначала в оружейку, получить ПМ и автомат Калашникова, укороченный. Потом тут же сдать укорот в запирающуюся пирамиду в жилой палатке. Где мне выделили спальное место, тумбочку. Отдельное построение медроты. Капитан Шота Шалвович Георгадзе представляет меня личному составу, определяет в сортировочно-перевязочный взвод. Под начало старшего лейтенанта Копца, Ильи Антоновича. Уроженца… черт, города Орла! Вот свезло так свезло.

Копец был похож на принца Гамлета. В смысле, тучен и одышлив. Он сразу тащит меня в свою персональную палатку. Как же! Земеля приехал. Тут я, конечно, струхнул побольше, чем с особистом. Орловец расколет меня на раз-два-три. Я и был-то в городе пару раз, знаю его плохо, а уж всякие реалии типа кто в какую школу ходил и какой район с кем дрался — вообще темный лес. Но Копец очень любил поговорить сам. Узнав, что последние шесть лет я обитал в Москве, перевел разговор на себя любимого. Как ему тут плохо, как он за полгода потерял двадцать кило, дважды болел разными болячками. Илья заваривает нам зеленого чая — «лучше всего на такой жаре» — выкладывает на стол нехитрую армейскую снедь. Чем Родина солдата кормит? Вся та же тушенка, консервированный перец, подсохший хлеб, само собой, фляга с местным фруктовым самогоном — шаропом. Как объяснил хозяин, бывает напиток двух видов — просто забродившие плоды, это пойло больше двадцати пяти градусов не бывает, и наш вариант — чистый как слеза, градусов пятьдесят.

— Сейчас вестового пошлем за запивочкой, — обещает Илья, выкладывая «богатство» на газету «Красная звезда». — Компотика из столовки принесет. Кстати, вот и он, знакомься, сержант Полынец.

В палатку заглянулт сильно загорелый боец с живой рожей. На голове ежик, в руках бидон, в котором что-то плескалось.

— Здравия желаю. Сок из гранатов, — сообщил нам Полынец, ставя емкость на стол. — Этого добра тут, как у нас дома картошки, — это уже для меня сказал сержант. — На каждом втором дереве

— Воот! Незаменимый человек, — пояснил лейтенант. — Только мы подумали, а он уже все сообразил.

— Есть шанс еще на бараний шашлык.

— Да ладно?! — эта новость очень воодушевила Копца. — Для полковника готовят?

— Для всего штаба. Барашка зарезали.

— Э… с одного барана нам ничего не достанется. Кстати, нога у тебя какая? Сорок второй?

— Сорок третий.

— Считай, повезло, — Илья полез куда-то, достал поношенные кроссовки «Адидас», те самые, синие, в Москве шитые. — На вот пока, а то в ботинках этих ногам моментально хана. Чеки получишь, дуй сразу в «Военторг», там они по сороковнику идут, но надо червонец сверху дать. Полынец, а ты что стоишь? Иди уже.

Илья тяжело вздохнул, разлил водку. Мы выпили, закусили, и почти сразу лейтенант выдал свою кличку в бригаде — Капец.

— По фамилии дают. Тебя Паном обзовут.

— Так в институте и называли, — я постарался влить в себя как можно больше сока. Хоть под вечер жара немного спала, развезет легко.

— И как же ты, Андрей из института умудрился в армию загреметь?

Без особых подробностей я рассказал свою историю, чем очень удивил Копца.

— Постой, постой, так это тебя показывали в программе «Здоровье»?!

— Меня.

— И сейчас ты тут?

— Ага. Забрили за сутки, даже медкомиссию не проходил. Слушай, а вы тут, выходит, телевизор смотрите?

— Ну не совсем дикие! — обиделся Илья. — Даже агитбригады с артистами бывают. Зыкина приезжала, Пьеха… У нас болтали, что Эдиту очень Наджибулла любит. Это у них министр информации.

Дальше захмелевший Копец посвятил меня в местные расклады. Командовал бригадой полковник Мещерский. Недавно, с Нового года. Но то выси дальние. А медикам и на месте начальников хватает. На меня вывалилась целая куча фамилий и званий — хирургов, терапевта, стоматолога, эпидемиолога, анестезиолога, бактериолога, начальника медснабжения, аптеки и медсклада, фельдшеров, старшины, еще кого-то. Я даже не пытался запомнить. Лучше потом, при личном общении, переспрошу. Не Наполеон же я, который помнил по имени и в лицо всех своих солдат.

— Незаконно тебя забрили, — «Капец» попыл, подпер голову рукой. — Пиши жалобу военным прокурорам. Медкомиссии не было, прививок тебе тоже не сделали, так?

— Не сделали, — покивал я, отставляя водку.

— Отхватишь брюшной тиф или гепатит, и все. Закопают. Оно тебе надо?

— Мне-то не надо. А вот кое-кому очень даже…

Тут то старшой и протрезвел. Я увидел, как он резко все осознал, представил в красках.

— Что, проблемного подчиненного тебе прислали? Зассал?

Прозвучало грубо, но что делать. Лучше сразу расставить все точки над и. Нет, я не надеялся, что Копец будет меня прикрывать. Своя тельняшка всегда ближе к телу. Но хотя бы не вредить…

— Уколы завтра не забудь сделать — только и буркнул Илья — Давай сворачиваться, впереди тяжелый день.

— Есть, товарищ старший лейтенант! — я напялил панаму, козырнул по уставному.

— Ты это… Андрей, не лезь на рожон. Пересидишь московские бури, вернешься домой.

— Ага. По частям, в цинковом гробу. Ладно, это все лирика, ты лучше скажи, что за персонаж этот Карамышев?

— Ссыкло конченое, завидует всему свету, еще и злопамятный. Чекист, короче.

— А шрам, медаль?

— По лбу этому уроду от десантника Вани Богатикова прилетело, как-то его Карам подставил, а тот узнал. Так пряжкой ремня и зарядил. Вот этими руками ему лоб и шили, — он засмеялся, показывая кисти. — А медальку получил, потому что в штабе сидит. Будет сменяться, и орденок выпишут, капитана дадут. Так через год дают, но его прокатили, из штаба армии сюда прислали за что-то. Всё, давай на боковую. Завтра опять жопа.

Бараньего шашлыка я так и не поел.

* * *

Как-то еще при прошлой жизни во время эпидемии гриппа мы на скорой сделали тридцать пять вызовов. Под утро реально с ног валились, не отдохнули ни секунды, на перекус несколько минут, пока лекарства докладывали в сумку. И, само собой, уже не вопли, а усталый бубнеж диспетчера, повторяющего в эфир мантру «Бригады, на станцию не возвращайтесь, много вызовов». Так вот, по сравнению с тем, что творилось в нашей медроте, это были не цветочки, а так, бутончики мелкие.

Мою гражданскую специальность перевели на военный язык и получилась «Первичная медицинская помощь». Понятно, что с первого дня меня под танки не бросили, а вполне цивильно дали время привиться, очухаться и привыкнуть. Организм молодой, акклиматизация прошла быстро. Вот тут стажировочка и поперла полноводной рекой.

Утром вместо пятиминутки опять построение, хоть и без старшинских домахиваний, как у срочников. По крайней мере мне простили легкую небритость, хотя Георгадзе и хмыкнул, посмотрев на мое лицо. Перед этим был завтрак из стандартной каши на воде и тепловатого чая в сопровождении хлеба с маслом. Как по мне, от еды рядового состава ничем не отличается. Но гордо ведь звучит: офицерская столовая.

Командир операционно-перевязочного отделения капитан Зюганов только спросил: «Десмургию знаем?» и, не дождавшись ответа, отправил на перевязки. В принципе, место работы ничем почти и не отличается от виденных мной ранее. Разве что на стенде висят специфические для этой местности памятки про то, что нельзя целоваться со змеями и без видимой причины бросать гранаты в окна местных граждан.

Хорошо, хоть фельдшер Валера Тихонов был опытный, показал где что, и помогал во всем. Без него я бы точно опозорился со своей, как оказалось, черепашьей скоростью. Потому что работа кончаться не хотела никак. А у меня нещадно болела обгоревшая накануне шея, на которой пришлось заклеить пластырем лопнувшие волдыри. Где я хоть умудрился? И на улице был всего ничего, панамку не снимал, а всё равно не уберегся. Помощник мой хоть и замечал мои косяки, но поправлял всё молча и был предельно, мягко говоря, корректен. Хоть этот понимает, что конкретный навык у меня развит слабо и надо время, чтобы набить руку.

Воздуха не хватало даже в покое, пот тек ручьем — а тут раны, обработка и перевязки, один за другим. Я даже в сортир отойти не мог, мочевой пузырь, небось, до грудины поднялся. А ведь вчерашние посиделки вылезли боком еще с утра и легче не становилось. Я только хлебал время от времени теплую и противную на вкус воду под сочувствующими взглядами Тихонова.

Солдатика на прием притащили его товарищи чуть не под руки. Складывалось впечатление, что парень участвовал в боях без правил и бой остановили из-за рассечения брови. Судя по плавающему взгляду, на пути к техническому нокауту он пережил не один реальный.

Тихонов ценных указаний от меня ждать не стал, хлопчика усадил и лицо вытер. Свежих ссадин и наливающихся кровоподтеков хватало. Готов поставить денежное довольствие за три месяца, и под гимнастеркой у военного примерно такая же картина.

— Летающий кулак? — спросил я, но ответ не получил.

Вместо этого Валера подошел ко мне и тихо сказал:

— Тащ лейтенант, разрешите, я сам? Пожалуйста? Вы отдохните пока немного, — и легонечко даже подтолкнул животом к двери.

Я и пошел — сходить в сортир и просто посидеть три минуты в условном тенечке. Про дедовщину в армии я знал не понаслышке. Мне еще повезло в свое время, у нас в части все неуставные отношения оставались на уровне чистки картошки и мытья полов в казарме не в очередь. А про Афган разное рассказывали. Как оказалось — не врали.

Что мне сейчас делать? Пойти шум поднять, что молодого избили? А он меня просил об этом? Начнутся разборки, солдатик до конца будет придерживаться версии, что споткнулся и упал неловко. Ему в этой части служить, с дедами на одной броне сидеть. Погано всё это, конечно, но сделать ничего не могу. А то до меня этого никто не видел и не знает. Отцам-командирам эта ситуация даже на руку где-то — старослужащие поддерживают какой-никакой порядок и дают офицерам возможность иногда вздохнуть спокойно.

Блин, да и кто я такой? Летеха без права голоса. О происшествии я обязан доложить кому? Непосредственному командиру. Через его голову я прыгнуть не имею права. И что он мне скажет? Дайте догадаюсь с одного раза. «Товарищ лейтенант, идите и занимайтесь своими прямыми обязанностями».

Чтобы не изводить себя лишними мыслями, пошел проведать своего самого первого пациента — рядового Скворцова. Того парня, которому Георгадзе ампутировал ступню. Парень уже очнулся, грустно лупал глазами на потолок палатки.

— Как самочувствие, боец? — бодро начал я — Попить, утку?

— Спасибо, ничего не надо тащ лейтенант.

Скворцов, поморщившись попытался отвернуться.

— Ты это, не унывай. Ступня не хер — можно протез сделать. Будешь еще по танцулькам ходить, девок кадрить.

— Вы еще мне про Маресьева расскажите, — рядовой повернулся, губы у него задрожали. — Я сельский, из Владимирской области. Дома мать и еще трое братьев. Ну вот комиссуют меня, вернусь. И дальше что? Пенсию по инвалидности получать всю жизнь?

— Ну точно не в петлю лезть. Иди учиться, военным инвалидам полагаются льготы. Легко поступишь в любой вуз, получишь специальность. Советую идти на программиста учиться. Перспективная штука, за компьютерами будущее. И работа сидя на заднице, как раз для тебя.

— Точно? — солдатик заинтересовался. — У меня в школе была пятерка по математике!

— Ну вот… С этим разобрались. Давай ногу посмотрим.

Я размотал повязку, проинспектировал. Культя заживает пока что первичным натяжением. Есть краснота, отек, а с чего им не быть? Гноем не несет, гиперемия вверх не поползла, кость кожу не проткнула — считай, повезло. Как оно дальше сложится, не знаю, но вот сию минуту беспокоиться не о чем. Это потом уже будет реабилитация, протезирование, фантомные боли и прочие «радости» ампутации.

— Тут все пучком. Давай, держи краба, — я сунул Скворцову ладонь. — Главное, не кисни, жизнь не заканчивается, впереди полно чего интересного.

* * *

В конце дня Тихонов смог меня удивить. Порылся в каком-то ящике, и достал пузырек от раствора емкостью двести миллилитров. Открытый уже, закатка из фольги сорвана, осталась только резиновая пробка. Но прозрачная бесцветная жидкость налита была почти до краев.

— Вот, тащ лейтенант, держите, — протянул он мне пузырек.

Спрашивать, что это, было глупо. Достаточно открыть пробку, и знакомый любому гражданину в возрасте старше семи лет запах спирта сразу шибанул в нос.

— Это в честь чего? — удивленно спросил я. Понятно ведь, что дефицит и валюта.

— Ну… Работаем вместе, первый день… — почему-то замялся Валера, и вдруг спросил. — Домой позвонить хотите?

— Спрашиваешь, — ответил я. — Кто ж не хочет.

— Пойдемте, познакомлю с нужным человеком, — предложил Тихонов.

Узел связи был от нас не очень далеко, но я всё равно мысленно поблагодарил Копца за кроссовки. Пофиг, что бэу, зато насколько легче ногам!

Фельдшер на правах старожила прошел мимо всех препон на пути и постучался в дверь кунга. Появилась узенькая полоска света, прерванная посередине чьей-то головой, и после недолгих переговоров Валера подозвал меня поближе.

— Ну заходи, новый доктор, — раздался жизнерадостный голос изнутри. — Будем знакомиться.

Вы встречали абсолютно довольных людей? Ну, если они не жители Таиланда? Чтобы вот улыбка от уха до уха, и не придурочная, не фальшивая, а самая натуральная, от души? Гагарина за такую первым космонавтом сделали, чтобы весь мир полюбил нашего парня.

— Добрый вечер, — поздоровался я осторожно, заходя внутрь кунга. Хрен его знает, может, мужик просто обкурился, потому и лыбу давит. Хотя запаха травы не слышно. Обычные связистские ароматы, помноженные на жару и низкое содержание кислорода.

— Хорошо, если добрый, — засмеялся молодой, лет двадцати семи, наверное, парень в полосатой майке. — Давай знакомиться, я — Гриша. Демичев. Тому самому — не родственник, — хохотнул он.

— Андрей. Панов, — пожал я протянутую руку.

— Рассказывай, что за беда? Домой позвонить?

— Ага, вот и плата за связь, — вытащил я из кармана флакончик.

— О, медицинский, уважаю, — крякнул от удовольствия связист. — А то самогонка местная — грустная песня, достала уже. Давай, куда там тебе?

— В Москву, — и я написал на полях лежащей на столе «Красной звезды» свой домашний.

— Ну давай, жди, процедура долгая, — Гриша показал на табуретку. — Посиди пока.

Что-то он такое творил, с кем-то соединялся, бормотал непонятное, и минут через пять позвал меня:

— Ну иди, сейчас разговаривать будешь. Только учти, слушать тебя могут не одни уши, так что поосторожнее с государственной тайной, — хохотнул он и протянул обычную черную эбонитовую телефонную трубку.

Связь, конечно, аховая. Но голос Анечки я узнал и сквозь треск и шипение. Я даже не успел сообщить невесте свое местоположение, как она меня огорошила сквозь слезы:

— Андрееей! Как хорошо, что ты позвонил! Юрий Геннадиевич сказал, что Суслов вчера у-умер!

Меня как пыльным мешком по голове приложили.

— Точно?

— То-о-очно!

По ту сторону трубки лились слезки. И это я еще про Афган не сказал. Наверное, теперь и не скажу. По крайней мере сейчас.

— Не реви! Слышишь? Не реви, я придумаю, что делать. Запиши адрес. В/ч п.п. 71176 «А».

— Это всё? Я ничего не понимаю в этих обозначениях!

— Тебе и не надо. Главное, чтобы на почте понимали. Я постараюсь еще позвонить.

— Постой! А как ты устроился, что за госпиталь?

— Это не госпиталь, а медрота. Хорошо всё, сослуживцы отличные. Ни о чем не беспокойся, жди звонка.

Я повесил трубку, задумался. Размер задницы, в которую я попал все разрастался и разрастался.

По моему лицу Гриша что-то понял, переспросил:

— Случилось чего? Дома? — спросил он, глядя на меня.

— Не дома. Есть радио какое-нибудь? Лучше не наше. Можно на английском.

— Рубишь? Молодец, — отозвался Гриша, вращая рукоятку приемника. — Сейчас сколько? Ну вот новости радио Пакистана через пару минут послушать можешь.

Про Суслова сказали не в начале, потом, после местных событий — идут бои там сям, советские войска проводят операции в таких-сяких провинциях… Сообщили только, что умер внезапно, в самолете, возвращаясь из поездки. Пошли рассусоливания, кто займет его место, случайно это или нет…

— Что бают? — спросил связист, кивая на приемник. — А то я их через три слова на пятое понимаю.

— Суслов умер.

— Дедок из Политбюро? Так немолодой уже мужчинка был, песочек с трибуны сыпался, пора. Наши не сообщали ничего. А ты что так переживаешь? Прямо взбледнул маленько.

— Да были общие знакомые…

Про лечение «дедка из Политбюро» я сообщаться не стал. Оно мне надо такие слухи по бригаде?

— Ишь ты, — покачал головой Григорий. — Бывает. Ладно, давай, закругляться будем, пока не спалили. Но ты заходи, не стесняйся. Свои люди. Кстати, не глянешь ногу мою? Может, сделать что можно? Сухой мозоль, замучил уже, ерунда вроде, а ходить толком не получается.

* * *

Пока я шел к нашим палаткам, много чего успел передумать. В основном плохого. Потому что на Суслова у меня расчет был. Если меня сюда запулили большие дядечки, то перебить их карты может только начальник покрупнее. А теперь таких козырей у меня в колоде не осталось. Цинев? Так надо чтобы он хотя бы вспомнил меня для начала. А вдруг и этот приедет из своего санатория, да на Анин звонок ответит, что такого не помнит. Или еще какую отмазку придумает, типа «мы вам обязательно перезвоним, ожидайте».

Как же тоскливо мне здесь! Мама, забери меня отсюда! Пожалуйста! Я не хочу тут быть!

* * *

Утром меня отправили в командировку. Вместе с фельдшером Тихоновым сопровождать раненых в Кабул, в госпиталь, а заодно встретить аж трех медсестер.. Георгадзе моим внешним видом удовлетворился, рекомендовал только обувь уставную надеть. А как же, я ведь побрился и вообще — в порядок себя привел, чуть больше на военного похож чем в первый день.

— Шлю тебя, новенького, — капитан пригладил свои роскошные усы. — Цени! Первый увидишь наших дам.

— Это тех, что потом с автоматом охранять?

— Мы вокруг их палатки колючку натянем, — засмеялся Георгадзе. — Я уже договорился.

Ну встретить и встретить. Не сильно тяжелая задача. Валера побежал оформлять бумаги, а я остался следить за погрузкой. Двенадцать носилок в два этажа влезают в Ми-8Т. Плюс сопровождение. И три члена экипажа. А дура здоровая, метров пять с половиной в высоту, да винт метров двадцать в диаметре. Если честно, очкую я на нем лететь. Да, помню, что самый массовый вертолет, но душа не лежит. А меня спрашивают?

Погрузили быстро. Проверили еще раз по головам, документацию сопроводительную мне вручили. И полетели. Вернее, сначала пилоты надели свои наушники и начали бубнить легенду и щелкать тумблерами. Блин, неужели нельзя просто, как в машине — ключ зажигания повернул, сцепление выжал, и вперед? А тут если и захочешь, ни хрена не поймешь. Потому что даже с мануалом ничего у постороннего не получится — запутаешься сразу в этих переключателях.

— Не опасно сейчас лететь? — я потеребил Тихонова.

— Не… Если ребята высоко пойдут — никакой ДШК не достанет.

— У духов появились китайские «Стрелы», — буркнул проходящий мимо нас пилот. — Уже несколько наших сбили.

— Что за Стрелы?

— Переносные зенитные ракеты.

У вертолета заработали моторы, шум ударил по ушам. Ни хрена же не слышно. Вообще. Только грохот двигателей. Мы взлетели, пошли с набором высоты.

— Что это за зеленые черточки там внизу? — крикнул я и потыкал пальцем в иллюминатор.

— Дувалы, — Валера закрыл глаза, зевнул. — Крестьянские наделы с заборами. Вроде как от пустыни защита.

Я последовал примеру Тихонова. Закрыл глаза, попытался заснуть. Думал подремать часок, а придавил все два — когда очнулся вертолет уже заходил на посадку. Трясло сильно, пришлось даже придерживать носилки с ранеными. Так никаких кабульских красот сверху не рассмотрел. Касание, шум двигателей стихает и снова здравствуй, афганская жара.

Аэропорт, прямо как в кинофильме «Экипаж». Не в смысле здания, а со всех сторон горы. И вездесущие транспаранты на всём, к чему руки дотянулись прицепить. Как ни странно, на русском. Что-то про демократическую реформу с феодализмом да мир во всем мире. С самолетами тут негусто. Какой-то древний с виду «Боинг», парочка «Як-40», несерьезные спортивные. Ну, и основная масса — зеленого защитного цвета. Кроме таких же, как наша парочка, Ми-8, еще и Ми-6. Плюс разные транспортные Ан.

На экскурсию времени досталось обильно — вертолет не машина «Формулы-1» на питстопе, его обслужить намного больше времени понадобится. Пока заправить, пока посмотреть, короче, скука плюс жара сделали свое дело и начал ускорять приближение самым доступным и приятным способом: тупо задрых. Что там грузили нам, а что во вторую машину — было совсем неинтересно.

— Молоденький какой, мальчишка совсем, — услышал я сквозь дрему женский голос — А красивый…

Здраво рассудив, что такое может только присниться, я надвинул панаму поглубже и решил продолжить тренировку. И только через пару секунд до меня дошло воспоминание о характере обратного груза. Тут я глаза и открыл.

Ого, а тут народу прибыло. Четверо прапоров, барахло свое компактно пытаются в кучу сложить, и… аж целых три женщины. Ну как женщины… Две совсем молоденькие девушки и дама постарше, очень похожая на Дыбу — мощная грудь, резкие черты лица. На голове зачес, легкий загар. Две другие — невысокие, воздушные. Одна рыжая, другая брюнетка. Та, которая темненькая — со слегка раскосыми глазами, высокими скулами. Рыжая же была обладательницей зеленых глаз, пухлых, красных губ. А еще веснушек. Ну все. Пипец бригаде, такие хороводы начнутся. Я закрыл глаза.

Поспать мне так и не дали.

— Товарищи офицеры!

В переводе на человеческий это значит «Атас! Начальство рядом!». При подаче этой команды офицер или прапорщик должен вскочить на ноги и отдать честь, если он в головном уборе. Воинскую, ее можно раздавать направо и налево неоднократно, в отличие от девичьей она многоразовая. Тянуть время не стоит, услышал — поднялся, чем быстрее, тем лучше.

Панамка, сдвинутая на нос, естественно, упала, и перед неизвестным общевойсковым майором я предстал в не особо презентабельном виде.

— Что за вид? Товарищ лейтенант, — с укором протянул грузный, с шикарными усами и легкой проседью на висках военный. — Вы что, третий день в армии?

— Так точно, третий день, — доложил я, лихорадочно застегивая пуговицы. Поймал удивленный взгляды женщин.

— Приводите себя в порядок, — майор потерял ко мне всякий интерес и повернулся к остальным.

— Арашев, Руслан Аслаханович. старший команды. Грузимся, товарищи. Вылет ориентировочно через пятнадцать минут.

— Кто это? — спросил я у Тихонова, когда майор отошел в сторону.

— Из разведки товарищ, — пожал плечами Валера. — Начальник.

Я плюхнулся на сидение, и тут же вновь попал под прицел девичьих глаз.

— Давайте знакомиться. Я лейтенант Панов. Из кандагарской медроты.

— Товарищ лейтенант, — солировала представительная дама с начесом — А разве вы не должны были встретить нас в аэровокзале?

Моя мучительница оказалась врачом-бактериологом Антониной Александровной Дегтяревой. Две другие “туристки” оказались медсестрами — Ким и Фурцевой. Первая — старшая, вторая — простая.

— Не родственница министру? — поинтересовался я у рыженькой, игнорируя осуждающий взгляд Дегтяревой. — Ну которая у Хрущева работала.

— Нет, нет, — Фурцева почему-то испугалась. Начала копаться в дамской сумочке — типа занята. А вот брюнетка смотрела на меня не отрываясь.

— А я тебя видела по телевизору!

— Нет, это был не я.

Теперь на меня глазел весь вертолет. Прапорщики, майор…

— А кто?!

Ким оказалась бойкой и несмотря на корейскую фамилию — говорила без акцента.

— Это мой двойник.

— У тебя есть двойник?

Договорить нам не дали. Вертолет начал раскручивать лопасти, по ушам опять ударил уже привычный шум. Взлетали мы резко, девушки даже ойкнули. Уши тут же заложило и я попытался придумать шутку про ненавязчивый армейский авиа-сервис. Типа “в результате выпадения пилота из кабины создан первый советский беспилотный вертолет”. Поймав внимательный взгляд майора — предпочел промолчать. Стал разглядывать в иллюминаторе, как взлетает соседний вертолет, мелькающие мимо пейзажи — горы, пустыни…. Потом не выдержал и принялся пялиться на медичек. Обрядили их в стандартную армейскую полевую форму, даже тельняшки выдали. Но накрашенные, с прическами. Походу, еще не поняли еще куда попали.

Вдруг раздался громкий “БААМ”, нас ощутимо тряхнуло, гул двигателей, к которому я почти привык, прервался, потом вроде возобновился. В салоне запахло гарью, пошла тряска. Женщины закричали от ужаса, тряска усилилась, я выглянул в иллюминатор — увидел, как земля рванула нам навстречу.

Глава 3

Всё напоминало парк аттракционов. Только карусель нам досталась какая-то сумасшедшая — мы летали по салону, даже не пытаясь зацепиться за что-то. Вертолет дергался из стороны в сторону, вращался вокруг оси, появился едкий противный дым, и вообще, творилось нечто ужасное. Пару раз он вроде как выровнялся, но буквально на секунду, я даже прийти в себя не успевал. И опять всё начиналось сначала.

Женщины непрерывно кричали, в какой-то момент Ким упала на меня сверху, а потом мы вдвоем свалились на пол. Я попытался ее схватить за отворот куртки — бесполезно.

Казалось, что длится это очень долго. А с другой стороны, я толком и испугаться не успел. Вот когда мы стукнулись о землю, неловко, боком как-то, подпрыгнули, а потом рухнули на бок и сразу в кабину, всё круша, вломилось что-то большое, железное — то да. Попрощался с жизнью. Под пронзительные крики.

Так хотелось бы, чтобы наступила тишина. Но хрен там…. Дым продолжал есть глаза, что-то трещало, скрипело, кто-то стонал, рядом матерились. И ничего не было понятно. Вообще.

Кроме того факта, что нас подбили, конечно. Тут не надо быть экспертом в области авиации. Блин, тот летун, что про «Стрелы» рассказывал, выходит, судьбу нам накаркал.

Я попытался пошевелить руками, и у меня получилось. Вроде даже не болело ничего. В спину, правда, уперлось что-то не очень приятное, но не острое, у будто локтем кто-то воткнулся. Продолжаем сеанс поверхностной самодиагностики, товарищи. Ноги. Ощущаю. Пальцами шевелить получается. Органы чувств вроде все работают — вижу, слышу, запах есть, вкус какой-то дряни на языке — весьма выражен. Я вдохнул чуть глубже и надсадно закашлялся, пытаясь избавиться от всякой гадости, которая неизвестным образом забила мне верхние дыхательные пути.

Вдруг голове стало легче. Нет, кашель как был, так и остался, просто кто-то снял лежащий на ней вещмешок, или что-то на него похожее. А я и не заметил, пока не убрали.

— Ты как? — спросил женский голос. — Цел?

— Вроде, — выдавил я в паузе между приступами кашля. Выбрался из завала, в котором оказался, и слегка охренел.

Понять, что и где, было просто невозможно. Складывалось впечатление, что в оказавшееся довольно небольшим пространство набросали кучу всякого барахла. А потом присыпал всё пылью и напустил дыма с гарью. Хотелось побыстрее отсюда свалить — очень уж неуютно здесь я себя чувствовал.

Как оказалось, вытащила меня бактериолог Дегтярева. Убедившись, что дальше я сам справлюсь, она продолжила раскопки и сейчас оттаскивала в сторону какой-то баул. Я помог ей, и, как оказалось, не напрасно: под ним барахталась Ким. Живая.

— Там, у пилотов, кого-то слышно, — показала Дегтярева в ту сторону, где торчал кусок здоровенной железяки, напоминающий часть винта.

Источник шума нашелся довольно быстро. Майор Арашев немного постанывал и сильно матерился. Было от чего, если честно. Ибо нуждался в срочной медицинской помощи, желательно в операционной и противошоковой. Той самой хреновиной, оказавшейся лопастью винта, ему сломало левую ногу примерно в районе голени. Открытый перелом, течет кровь.

— Что там? — поинтересовался майор. — Стопы не чувствую. Оторвало?

— Открытый перелом. Я ваш брючный ремень возьму, жгут наложу.

Ответное «бл***», наверное, было согласием. По крайней мере, никакого сопротивления Арашев не оказал. В принципе, большого кровотечения там уже не наблюдалось: давление снизилось, а самая крупная артерия здесь, задняя большеберцовая вроде, успела почти полностью спасться. Но если сказано что-то сделать в первую очередь, то лучше не спорить. Особенно в учебнике по военно-полевой хирургии. Там, блин, точно каждая буква ведром крови написана.

Вот записочку со временем наложения жгута я не вставил. Не на чем писать было. И нечем.

Пока я возился с майором, отыскалась третья медичка, которая. Фурцева, неродственница министру. Лицо у нее было залито красным — похоже, рассекла бровь.

На раз два три, мы взяли с Ким и Фурцевой раненого, потащили наружу. Вот это оказалось сложно: везде покореженное железо, всякое военное барахло.

— Антонина Дмитриевна, поможете? — крикнул я, когда понял, что Дягтерева уже вылезла из останков вертолета.

— Тоня. И можно на «ты», — обозначила границы дозволенного панибратства коллега. — Сейчас.

Через час, наверное, мы нашли всех. Самостоятельно откопался Валера Тихонов, смачно приложившийся лицом о какую-то твердую поверхность. Сейчас правая половина лица у него наливалась багрянцем, а улыбаться ему не стоило, даже не будь синяка — фельдшеру выбило пять зубов. Смотрелось это просто кошмарно, можно было снимать его в фильме ужасов в роли зомби безо всякого грима.

У Фурцевой болел бок. Похоже, сломано ребро или трещина. Без рентгена не разберешь. Сразу после того, как мы выволокли Арашева, она села на камень в сторонке и тихо охала, вытирая слезы. И только мы с Дегтяревой отделались практически легким испугом, синяки и ссадины в такой ситуации не в счет.

Но всё это была фигня. Потому что все, кто был впереди, погибли. И прапора, и экипаж. И спасибо капитану Юркину, который смог посадить вертолет, практически умирая. Как выберемся, пойду в церковь, поставлю свечку за него. Летун погиб от ранения в печень.

Остальных разрубило лопастью. Смотреть на это месиво было весьма тошно, но мы вытащили останки. И уложили рядком на земле. Собрали документы и оружие. Рация ожидаемо не работала. И тут, после всей суеты, кровавой и очень грустной, до меня дошло, что старший этого коллектива — я. Потому что женщины — они вообще вольнонаемные, а Валера — прапор. И что прикажете делать? Если здраво рассудить,то я даже не знаю толком, где мы находимся. У меня нет навигатора, на котором была бы обозначена точка нашего расположения и показаны три варианта пешего пути до ближайшей автобусной остановки. Простая карта была — в планшете у пилотов, с летным заданием и маршрутом.

Летели мы минут сорок. Но это километров сто до Кабула. По оптимистичным прогнозам. Пешим ходом при наличии дороги здоровые люди преодолеют такое расстояние за двое суток. А при наличии поломанного майора, Фурцевой, которую лучше уложить в люлю и не трогать совсем? Да плюс Тихонов с сотрясом головного мозга — только за последние минут десять Валера дважды блевал, да и выглядел…

Чтобы не думать о плохом, я забрался на ближний пригорок, огляделся. Полупустыня, с вкраплениями скальных выходов. Здоровенная длинная гора. Солнце жарит вовсю, ни деревца, ни озерка. Пригляделся. Сука! В километре, или чуть больше от нас дымилась какая-то груда железа. Очень похожая на второй вертолет. Вот только добраться туда сможет, наверное, группа опытных альпинистов. Или десант с неба. Пешком… Через какие-то особо извращенные нагромождения камней…

Совсем все тухло. Я спустился обратно к нашему биваку, пронаблюдал, как Тоня с помощью Ким накладывает майору на ногу шину. Фурцева и Тихонов — не бойцы, начал сам стаскивать в одну кучу все, что было в нашем вертолете.

Из оружия — четыре целых калаша-укорота, по два магазина на каждый, и один ручной пулемет. Это, похоже, имущество тех прапорщиков, что с нами летели. Целая россыпь пистолетов. И ТТ, и Макаровы. Тоже все с запасными магазинами. В том числе и мой, который я перед полетом засунул в сумку от противогаза. Повезло раскопать. Толку, правда, от этих пукалок. По три раза застрелиться, как гласит грустная армейская шутка?

Я проинспектировал наши припасы. Сухпая на шестерых на сутки хватит, воды чуть поменьше. Есть перевязка и аптечки, добытые в результате финальных раскопок. Тогда же нашел полуразбитый бинокль и ракетницу с полным набором сигналов. Три раза запустить красную в небо хватит. Было бы кому…

Стоп! Вот придурок! Где наблюдатели? Те ребята, которые в нас пульнули ракетой, разве они не придут посмотреть на дело рук своих? Отпраздновать успех половецкой пляской на костях поверженных врагов? Добыть из трупа теплую печень и сожрать ее сырой для подъема боевого духа?

Надо срочно выставить охранение.

— Товарищ Фурцева! Как тебя по имени? Мария? Отлично. Стрелять учили? Берешь вот этот автомат, — я подал девушке калаш и бинокль. — Идешь во-он туда, крутишь головой на все 360 градусов. Приказ ясен? Только не отсвечивай сама — заляг.

— Бинокль разбит, — шмыгнула носом Маша.

— Тут один окуляр цел. В него смотри.

Надыбав себе постового, я познакомился по второму кругу с Ким. Благо ее прелести и выпуклости я уже успел ощупать при падении.

— Тебя как звать-то?

— Женя.

— Вот что, Евгения. Надо попытаться зашить чем-то брезент — я выволок из кучи порванные носилки — Или хотя бы связать.

— Лейтенант, как тебя? Подойди, — позвал Арашев.

— Панов. Слушаю, товарищ майор, — я присел у носилок.

— Оставьте меня тут, — вдруг хрипло произнес он. — Духи обязательно придут сюда. Вам срочно уходить надо!

— Уйдем все вместе! — покачал головой я. — Своих не бросаем.

Озвучивать мысль, что брось я здесь Арашева, особисты с меня не слезут, не стал. И так настроение поганое.

— Ты хоть знаешь, куда идти? — спросил он.

— Послушайте, я про третий день в армии не шутил. Ничего я не знаю. Просто врач «скорой». Поэтому говорите мне, что делать, а я постараюсь довести нас куда надо.

Майор не то крякнул, не то охнул. Ну да, у нас как в кино получается: вся надежда на неопытного новичка, который накосячит и без посторонней помощи.

— Я за полетом следил. Вон та гора, скорее всего, Гавара, — тут я подал майору планшетку пилотов, он покрутил ее, покивал сам себе. — Точно, она. С длинной седловиной, в этих местах одна такая. Идти надо так, чтобы она справа оставалась. Километров через пятнадцать-двадцать там дорога. Она под нашим контролем, по ней постоянно транспорт ходит, патрули. Есть гарнизон афганских сил дальше в Баме. Рядом почти, влево по дороге. Панов! — он даже голову немного приподнял. — Если что… вали всё на меня. Выполнял приказ майора Арашева. Понял?

Да уж, начальник на армейских разборках, небось, не одно стадо собак съел. Загодя знает, что виноватого назначить захотят. А тут готовый кандидат ответить за всё, что придумают. Ладно, хватит лирики. Сначала дойти надо. Пятнадцать кэмэ. Три часа по ровной местности. И неизвестно сколько по горам с раненым. Полдня точно проваландаемся.

— Тоня! Дегтярева! Подойди, пожалуйста, — позвал я.

* * *

Останки наших мы с горем пополам присыпали камнями. Долбить каменистый грунт для могилы не было ни сил, ни времени. Все равно за вертолетом вернутся, будут оценивать его состояние, думать, что можно сделать. Возможно, даже груз не весь разграбят. Вот тогда тела заберут для перезахоронения. Мне так хотелось надеяться. Потому что газетные байки о цинковых ящиках, набитых камнями, наркотой и даже американскими долларами, для меня сказками так и остались, вместе с московскими метрокрысами размером с небольшого теленка и демонической сущностью, выпрыгнувшей из скважины сверхглубокого бурения на Кольском полуострове. Сволочи есть везде, но не до такой же степени.

Валеру я хотел сначала отстранить от активного участия в походе и доверить ему роль подпорки для Фурцевой. Потому что барышня после пионерского по сути подъема на микрогорку совсем расклеилась, и получила на дорожку промедол из аптечки. Жалеть это добро как раз смысла не было — хватило бы на небольшую наркоманскую вечеринку. Но фельдшер отказался — наелся противорвотного из той же коробочки, хотя я и сомневался в полезности этаперазина при лечении сотрясения головного мозга.

Майору тоже укололи дополнительно промедола, накормили противобактериальным средством номер один — хлортетрациклином — схватились за носилки и потащили. Вернее, хотели схватиться, но Арашев научил, как ходят, как сдают. Оказалось, что всё давно придумано. Из ремней делаются как бы два кольца и надевают на ручки, на которых делают надрез косой, как на деревенском коромысле, и ремень не соскакивает. С самого начала совсем не бодро. потому что тяжело: мы ведь навьючили на себя всё наше барахло, автоматы, патроны… В армии ничего легким не бывает, здесь любят надежность, а изящность форм ни разу не достоинство.

Первый привал — примерно через километр. Надеюсь, что больше. Я поначалу пытался шаги считать, но сбился раз, второй, а потом и бросил. Ориентир есть — конец горы. Вот от него до дороги примерно километр и остается. А так — мы относительно этой каменюки практически и не сдвинулись.

Короче, мы отмахали примерно четыре кэмэ. С очень небольшим хвостиком. По самым оптимистичным прогнозам. Впереди маячила сильно холодная ночь и ожидание всяких неприятных сюрпризов.

Разводить костер было почти не из чего. Если ползать по окрестностям где-то месяц, сорвать каждую травинку, да собрать всё, что может гореть — вот тогда получится набрать примерно минут на пять небольшого огонька, на который можно посмотреть. Именно поэтому мы и тащили на себе обломки какого-то ящика. Вот это добро мы и планировали сжечь, когда станет совсем холодно.

Носилки с Арашевым чуть не плюхнули на грунт — так и тянуло сделать это на последних метрах, но мы тянули до каких-то камней, торчащих чуть в стороне. Хотелось всё же хоть какого-то укрытия. Майор мужественно терпел, хотя пару раз, когда его особо невежливо потряхивало, скрипел зубами и поминал маму.

Оказалось, что от выбранного места для стоянки тянется вниз чуть ли не дорога. По крайней мере, использовать таким образом довольно пологий склон можно было бы, появись нужда. Впрочем, следов на каменистой почве не наблюдалось. Хотя здесь и стадо слонов прогони — ничего кроме навоза об этом не будет говорить.

Я подошел к майору и измерил ему температуру единственно доступным способом — приложил ладонь ко лбу. Тридцать семь с половиной, может, даже больше. В принципе, для такой травмы не так уж и много. Сейчас дать еще лошадиную порцию антибиотика из аптечки, добавить оттуда же сульфадиметоксина, уколоть промедолом — и пусть попробует поспать.

— Слышишь, Панов, понимаю, устал, но оттащи носилки вон к тому камню — ссать охота, глаза на лоб лезут. А под себя ходить — сам понимаешь.

Я кивнул. А ведь действительно, за целый день он ни разу по нужде и не ходил. А я тоже хорош, доктор хренов, о таком не подумал. Схватился за головной конец и собрался тащить, когда носилки со стороны ног подняла Тоня. Вот двужильная баба! Не ныла, не стонала, привалов каждые три минуты не просила. Повезло нам с ней. Она по ходу действия еще и медсестричек приструнивала, когда они ныть начинали.

Как поставили носилки за камнем, она не ушла, отвернулась. И когда Арашев перестал журчать, вдруг насторожилась.

— Слышите, там, внизу? — сказала Тоня и для верности даже пальцем ткнула в нужную сторону.

— Что там? — спросил я. Ничего странного, сколько ни прислушивался, не было.

— Осел закричал, — уверенно заявила Дегтярева.

— Значит, по нашу душу, — прошептал Арашев. — Панов, давай, оборудуйте позиции для стрельбы. Я скажу, где.

— Стрелок из меня, тащ майор, так себе, — признался я. — Три стрельбы на сборах в прошлом году — вот и весь мой опыт.

— А замены у меня нет, — чуть не выплюнул начальник. — Сможешь хотя бы в нужную сторону целиться, и то слава богу. А у меня только нога сломана, руки и голова целы. Может, ты еще дискуссию разведешь, хорошо ли стрелять в живых людей? Тут гуманистов нет! Ждать, когда нас на куски резать начнут, пока остальные их вон насиловать будут, — он махнул рукой в сторону возившейся с вещами Ким, — я не планирую. И вам не советую. Зови сюда всех!

Да уж, майор этот — мастер народ построить. И вякнуть никто не посмел. Распределил всех по точкам, задачу поставил. Хотя что там озадачивать? По команде стрелять в сторону противника. Массовку устроить. Себе Арашев забрал РПК, укрылся за камнем. Понятно, что он пулемету найдет лучшее применение. Это мы только и способны, что попасть в воздушное пространство Афгана. А парень из разведки в любом случае лучше сможет попасть и прицелиться.

— Вы как? Стрелять раньше приходилось?

Ким, Фурцеву и Тоню я разместил рядом с собой вдоль скалы в форме куба, что торчала на склоне. Хоть вопрос и был риторический, все помотали головой.

— Лейтенант, а мне автомат?

К нам прибился и Валера.

— Их всего четыре штуки и стреляют те, у кого в глазах не двоится, — я протянул фельдшеру свой ПМ. — На, пользуйся на здоровье.

Валера обиделся, насупился.

— Мне уже легче. А стреляю все получше этих свиристелок!

Теперь огорчились дамы, накинулись на фельдшера. Тот вяло огрызался, чем привел женщин в боевое состояние. Мне осталось только проверить, чтобы калаши были сняты с предохранителей и распределить секторы для стрельбы.

* * *

Никаких авангардов, арьергардов и прочих боевых охранений у духов не имелось. Они шли довольно плотной толпой, растянувшись метров на двадцать. И насчитал я их девятнадцать человек плюс три осла и лошадка, размерами больше походившая на пони. Пожалуй, коллектив можно было бы принять за компанию местной немытой гопоты, если бы не два хлопчика, тащивших на плечах каждый по ПЗРК «Стрела-2М». Дуру эту нам сто раз показывали на сборах, трудно с чем-то спутать. Остальные тоже несли не лопаты. Почти у половины из-за плеча высовывались стволы калашей и просто винтовок. Несли их, правда, по-походному, удлинив ремень и перекинув наискосок. Снимать дольше, зато не надо поправлять каждую минуту.

Так хорошо эту группу совсем не товарищей рассмотрел, потому что подпустил их Арашев метров на пятьдесят, как в тире. Пожалуй, на таком расстоянии и я попаду. В конце концов у меня есть в активе аж три сбитых ростовых мишени и один пулеметчик на стрельбах. Если бы не майор, обещавший лично прибить того, кто осмелится даже пернуть без его команды, то давно бы уже выстрелял свой куцый боезапас.

Я так сосредоточился на подсчете шагов чуть хромающего духа, одного из тех, кто нес пусковую установку к «Стреле», что чуть не пропустил начало. Так что начало стрельбы стало для меня, как ни странно, довольно неожиданными. Арашев лупил со своего фланга от души, одной очередью на весь рожок. Только он закончил, начали остальные. С другого фланга залегшие там девчонки, с центра старались я с Тихоновым. Стреляли короткими, чтобы сдуру не высадить весь магазин. Целиться даже не пытался — тут главное, чтобы майору хватило времени на перезарядку.

Первой же очередью он положил, наверное, человек семь. Понятно, что духи сразу залегли, вот только место у них оказалось не очень для этого приспособленным. И Арашев продолжил отстреливать духов почти без промахов. Естественно, откуда по ним из пулемета поливают, поняли местные хлопцы быстро, и начали продвигаться в ту сторону. И парочка оказалась непозволительно удобно для нас с Валерой. Тут и я отметился, какой-то борец за темное будущее после моей очереди ползти перестал. Как пишут в романах, воздух наполнился пороховым дымом и криками. Громче всех орал осел, подстреленный в самом начале и рухнувший на землю. За его воплями раненых духов почти не было слышно.

Всё остановилось внезапно. Вроде Арашев негромко сказал «Стрельбу закончить», а услышали все. И только Ким пришлось хлопать по плечу:

— Женя, все! Там уже нет живых.

Пулемет Калашникова, конечно, это сила. Концентрированная мощь советской армии.

— Я так испугалась! — Евгения дрожащими руками поправила панамку. Лицо у нее было бледное, в глазах стояли слезы.

— Только без соплей! — я вытер рукой капли, похлопал по плечу. — Ты большой молодец.

Тишина так и не наступила. Со стороны духов продолжал надсадно вопить осел, но уже не так мощно, и ему вторили мужики. Один особенно громко надрывался, до визга, но потом вдруг резко затих.

— Панов, Тихонов, контроль, — гаркнул разведчик. — Всех проверить. Осторожно только, мало ли что, — каким-то совсем не военным тоном добавил он. — Чего ждем? Пока темнота не наступит? Марш!

Я нехотя поднялся на ноги, подождал, пока встанет фельдшер, и мы потихоньку двинулись к лежавшим телам.

— Ползком!

Это уже Тоня сообразила.

А ведь и правда, смеркается уже, еще немного, и точно ни хрена не видно будет.

— Слышишь, Валера, а тебе доводилось?.. — тихо спросил я, когда мы остановились передохнуть метров через двадцать. К тому моменту я уже позорно перешел с благородного передвижения по-пластунски на простонародные четвереньки.

— Только кур резать, — буркнул он. — Я и на стрельбище через раз ездил всегда, косил. Кто ж знал…

Мы подползли совсем близко, метров десять оставалось, когда осел вдруг взревел очень громко, а потом протяжно заикал, жалобно и тоскливо. Особенно гадко это было слышать в пропахшем кровью и дерьмом месте.

— Да замолкни ты! — крикнул Тихонов и, прицелившись, выстрелил животине в голову.

И сразу стало легче. Я совершенно неграмотно поднялся, подошел к лежащему ничком впереди всех телу и осторожно пнул его ногой. И вдруг этот организм, только что неподвижно показывающий небу серый халат, или как там эта одежка у них называется, перекатился на бок, и как в замедленной съемке я увидел поднимающуюся руку с пистолетом. Вдруг вспомнился Витя Мельник, шипящий мне в ухо «Пан, не стой!», когда я сомневался, лупить ли Ампулу. И будто кто-то поднял автомат моими руками и выстрелил в лицо этому хрену. Хорошо всё-таки, что флажок у меня так и остался на одиночных, иначе я бы сейчас высадил весь магазин в него.

И снова будто не я ходил и стрелял в лица, виски, и затылки. Задержался только возле несчастной лошадки, В отличие от осла, она не кричала, а только жалобно смотрела и подергивала передней ногой. Шальной пулей ей пробило грудь, и рана пузырилась красной пеной. Долго примерялся и, закрыв глаза, выстрелил ей в ухо. Шагнул дальше, но Тихонов схватил меня за руку.

— Стойте, тащ лейтенант! Всё! — крикнул он и дернул меня за рукав раз, а потом второй.

— Да? — я посмотрел на него, и тут желудок подпрыгнул, да так, что я упал на колени, и меня вывернуло практически наизнанку. Сначала той скудной пищей, что бултыхалась в моем брюхе, а потом противной смесью желчи и желудочного сока.

Глава 4

Всего ушло трое, причем судя по каплям крови, как минимум один из них был ранен. На поле боя осталось шестнадцать человеческих трупов, один осел и та самая лошаденка. Двух ишаков мы поймали — одного Дегтярева, а второго — Тихонов. Мы — слишком сильно сказано, потому что я сидел в стороне, пребывая в глубокой депрессии и холил чувство собственной вины. Сколько помню, считал себя гуманистом до мозга костей и превозносил выше всего ценность человеческой жизни, отстаивая мораторий на смертную казнь и прочие присущие докторам штучки. А тут всё это рухнуло в один миг. Все, отмораторил. Война прочно вошла в мою жизнь.

Я ведь даже не попытался возложить часть ответственности на Валеру, а просто ходил и пристреливал раненых. Человек пять, наверное, не считая того самого первого и бедной коняшки, существа насквозь подневольного и ни в чем не виновного. Сейчас меня занимало самое начало этого поворота в моей натуре. Это случилось сегодня? Или когда сломалась рука Ампулы? Или в гостинице «Орёл», где я с наслаждением любовался ломающимися ключицами и челюстями? А, Панов? Может, когда ты продал ту сраную расписку вместе с потрохами ссыкливого партнера по картам бандюкам?

— Товарищ лейтенант, вас вызывает товарищ майор, — пискнул женский голос. Ага, Ким. Это она после моего негуманного похода по полю бойни так? Помнится, чуть раньше просто Андреем называла.

Я встал и поплелся к камню, возле которого лежали носилки с Арашевым.

— Тащ майор, лейтенант Панов…

— Доклад, — совершенно сухим и даже слегка недовольным голосом потребовал Арашев.

— Шестнадцать убитых, ушли трое, предположительно один из них ранен. Оружия разного всякого, пэзээрка эти проклятые! Среди трофеев два осла, так что завтра с утра скорость нашего движения…

— Это потом. Сейчас твоя задача — собрать трофеи, обеспечить личному составу условия для отдыха, распределить и выставить часового, — майор присмотрелся ко мне. — А не изображать из себя монашку, потерявшую девственность. Понятно? Сначала подчиненные, потом ты сам, если времени хватит. Нет у тебя сейчас такой роскоши, чтобы копаться в своих чувствах. Давай, Панов, работай, темнеет!

Сам почти никакой, бледный, а команды раздает — будь здоров.

— Так точно, все понятно, — я опустился перед Арашевым на колени, посмотрел ногу. Повязка держалась, но прилично так пропиталась кровью. Надо менять, а то бактерии там и так пир устроили, еще и дополнительно их кормить. Открытый перелом в полевых условиях — это считай ампутация. Когда мы еще майора доставим в госпиталь?

— Женя, за тобой перевязка, после давай, заряжай автомат, охраняй нас, — команды начал раздавать уже я. — Тоня, Маша, вы со мной, собирать трофеи.

К нашему приходу Тихонов уже успел поймать и стреножить ослов, даже оттащить подальше трупы моджахедов. Так что медичкам блевать не пришлось. Так, взбледнули слегка, но и только. Собрали в кучу оружие, ящик с гранатами, пусковые установки к «Стреле». Духи оказались вооружены обычными калашами, скорее всего китайскими, а у одного даже старая английская винтовка Ли-Энфилд. Раритет!

— Тут рис, лепешки, — Женя Ким сунула нос в одну из сумок, испачканной кровью. — Если найдем мясо, я, наверное, смогу приготовить плов

— Где мы тут тебе казан добудем? — я пощелкал затвором винтовки. Работает. Приложился. Эх, к ней бы еще оптический прицел… Наша огневая мощь сразу возрастет. Но тяжелая, зараза! — Ты кстати, из корейцев? Фамилия специфическая.

— Из московских корейцев, — девушка поправила прядь над ухом, несмело улыбнулась. — Отец из корейского колхоза «Политотдел» Узбекской ССР. Там вырастили самую высокую в Союзе кукурузу — шесть метров — и Хрущев сказал, передовиков — взять на учебу в Тимирязевскую академию. В институте отец встретил маму. Ну и… Извини, я какую-то ерунду несу. Про кукурузу, Хрущева…

— Все нормально. Это от нервов. Так мама у тебя русская?

— Да. Я полукровка.

Я присмотрелся к Ким. От азиатов — только раскосые глаза. И черные, шелковистые волосы волной. Лоб высокий, кожа белая, чистая.

Я посмотрел в небо. Солнце уже садилось — только краешек диска был виден, ощутимо похолодало. Идти дальше или ночевать? Подошли Тихонов, Фурцева и Дегтярева. В два захода они перетащили к нам все оружие, духовские припасы.

Эх, сейчас бы, несмотря на усталость, подвесить носилки между ишаками, да рвануть к дороге! Часа за три дошли бы, сто процентов! Да только вот проблема — электрики, сволочи, не обеспечили освещение по пути следования. И у духов ни одного прибора ночного видения не нашлось почему-то. Написать, что ли, претензию их командованию, чтобы на будущее обязательно как минимум один на отряд давали?

Не удастся нам сейчас даже километр пройти. Мы и днем спотыкались, а в темноте ноги все поломают. Придется здесь и ночевать. Есть ли опасность, что ушедшие вернутся отомстить? Как бы не так. У них на руках раненый, как минимум один. И эволюция так и не смогла вывести ни одного афганца, видящего в темноте. Это только в кино всякие рэмбы бегают ночью по горам и радуются жизни. Значит, поесть, согреться, и с восходом солнца — в путь.

Арашев молча лежал, закрыв глаза. Уснул, что ли? Я подошел поближе. Свежая повязка белела в сумерках. Надо побыстрее костер развести.

* * *

Ужинали сухпаем и зеленым чаем, заваренным в душманском котелке. Я старался не думать, в каких условиях посудина хранилась до попадания к нам. По крайней мере, она подверглась термической обработке, воду кипятили. Как-то один мой приятель пошел в поход. Короче, воду они просрали, и решили набрать из ручейка. Вроде как органолептически она подозрений не вызывала. То есть, на вкус и запах, а также внешне, ничем особых опасений не было. Вскипятили, заварили чайку, вот прямо как мы сейчас. А потом знакомому зачем-то захотелось обследовать окрестности и подумать о глобальных вопросах. Взял он туалетную бумагу и пошел вверх по течению ручья. Метров через двадцать увидел, что истоки водная артерия берет в старой свалке, которую они не заметили за густым кустарником. И никто из участников похода не обосрался, светиться в темноте не начал, и от цирроза печени через месяц не скончался. Поэтому я верю в целебные свойства огня.

Дровишек было не густо. На пионерский костер до небес не хватало. Вот только на чаек, да погреться немного. Презрев брезгливость, раздал всем найденные у душманов накидки из верблюжьей шерсти, похожие на наши деревенские домотканые половички. Пахли они чем-то сильно неродным, но холод тоже не тетка. Выделил майору парочку дополнительных, ему, как говорилось в старом медицинском анекдоте, хуже чем остальным. Не бог весть что, но на безрыбье, как известно…

Разделил всех на смены, по два часа. Первой так и оставили Ким. Второй — Тихонов, потом — взял я , ну Дегтярева остаток. А Фурцеву, как покалеченную, пожалели.

Я первых две смены спал вполглаза, то и дело вскакивал, прислушивался к ночным шумам. Так свою вахту я стоял сильно вареный. Сесть боялся, сморило бы. Хорош бы я был, задрыхнув на посту. Оно бы, конечно, посмотреть на красоты звездного неба и порадоваться единению с природой, но ни хрена такого не получилось: небо заволокло тучами, и темень была библейская. Это же вроде одна из казней египетских? А у меня, значит, афганская.

Тупой я, конечно. Я ведь даже не знаю, на сколько меня сюда официально запихнуть можно. Не спросил ни у кого, обмундирование получил — и вперед. Долго ли служат пиджаки? Полтора года? Два? Где это надо спросить? В строевой части? Блин, тащил же срочку, вроде помнить что-то должен, а в голове осталось, оказывается, только подшивание подворотничков и наматывание портянок.

* * *

И снится мне не рокот космодрома… И снится мне не эта тишина… А снятся мне ковры, ковры у дома…

— Я тебе точно говорю. Берешь на канадгарском базаре персидские ковры, по 100 рублей чеками. А тут сдаем по 500 минимум.

Глаза у Давида горели, он размахивал руками, тыкал пальцем в один ковер, в другой. Мы почему-то были как раз на том самом базаре, куда меня «сватал» абхаз, разглядывали продукцию местной текстильной промышленности. Все продавцы бодро говорили по-русски, легко давали скидки.

— Вон тот! Берем вон тот

Мы дошли до лавки с огромным ковром на стене. Метра три на три!

— Это шелк и вата! — Давид профессионально потрогал ткань.

Его необычный рисунок изображал сад, разбитый на четыре части, и в центре каждой находится огромный куст с красными, белыми, желтыми и зелеными цветами. Вокруг куста расположены другие растения и животные — павлины, олени, зайцы и львы. По периметру сада находятся бордюры, украшенные геометрическими фигурами и арабскими надписями.

— Продашь Суслову за десять тысяч! Два Жигуленка купим на него!

— Суслов умер.

— Сам ты умер. Это специально объявили, чтобы Андропов и Щелоков не выжидали, а вцепились друг в друга поскорее. Пока они ослабленные зализывают раны, бац, объявляют, что Михал Андреич живее всех живых, просто отдыхал на водах.

— Ты какую-то ерунду несешь. Но ковер красивый, давай купим. Только как мы его повезем?

— Да… огромный. Человека можно завернуть. Или двух.

Я почему то начинаю спорить, продавец предлагает попробовать. Ковер снимают, кладут на землю, я ложусь сверху. Меня заматывают. Повернуться не могу, кручусь так, сяк.

— Панов!

— Грх…

— Лейтенант!

Меня трясут за плечо, я открываю глаза. Все тело затекло, спиной я прижат к камню, а хм… спереди ко мне притулилась Женя Ким. Попкой уперлась мне в пах, мои руки обнимают ее за талию. Охренеть два раза…

— Андрей, вставай, рассвет скоро!

За плечо меня дергала улыбающаяся Дегтярева. Блиин… Теперь трепу будет, когда попадем в медроту. Точнее, если попадем.

— У нас ничего не было! — тихим шёпотом отмазался я.

— Да знаю я, все спали как убитые.

Я расцепил руки, с трудом сел. Женя счастливо почмокала губами, вздохнула. На зубах скрипел песок, краешек красного солнца вылез из-за горизонта. Черт, как же я с медсестрой оказался в объятиях рядом? Засыпали же вокруг остатков костра в ямке каждый сам по себе?

— Поднимай остальных, — я встал на подрагивающих ногах, покачнулся. Тело болело. Нет, не так. Тело БОЛЕЛО. Как будто великан лупил меня весь вчерашний день громадной палкой. По спине, по груди…

— Какая все-таки пустыня утром красивая, — Тоня приложила ладонь козырьком ко лбу. — Вот бы сфотографировать!

— Что-то ты не о том думаешь, — я покопался в своей сумке. Разумеется, там не было ни зубной щетки, ни мыла. Никто же не предполагал экстремальный вояж по пустыням Афганистана в составе тургруппы.

Завтракали сухпаем. Не супер, конечно, но какой-то кирпич в желудке образовался. Пошел, посмотрел майора. Держится. На вопрос, не замерз ли, только хмыкнул. Но температура, согласно показаниям биотермометра, выше нормальной. Будем надеяться, субфебрилитет, до тридцати восьми. Кстати, всегда удивлялся, как некоторые мамаши умеют определять у своих киндеров температуру с точностью до десятой доли градуса. Я даже пытаться не буду.

Одна только надежда и греет, что скоро мы выберемся на дорогу и нас кто-то там подберет. Жалко ишаков нагружать выше крыши, но себя еще жальче. А потому мы с кряхтением и матом организовали подвес носилок между двумя животными, прицепили наши трофеи, и с божьей помощью двинулись в нужном направлении. Проклятая гора так и торчала справа от нас, ноги не хотели шевелиться после вчерашнего похода и ночного дубака, но впереди была цель, к которой мы, согласно заветам какого-то шибко грамотного китайца с каждым шагом приближались.

Ослы к переноске носилок не были приспособлены. Таскать тяжелое — это они готовы, а вот идти синхронно, чтобы Арашева не выбросило на землю, их не обучили. Они относились к непонятной хреновине, болтающейся между ними, с большим подозрением, правый крендель всё норовил достать носилки зубами и вообще проявлял себя с худшей стороны.

Майору это не нравилось совсем, но он только скрипел зубами. Наверное, чтобы отвлечься, спросил, кто я да откуда, и я довольно долго кормил его байками про скорую, в которых выступал смесью супермена и ужаса, летящего на колесах рафика.

Девчат ожидаемо заинтересовали заграничные гастроли, и я живописал трущобы Вены и Цюриха, а также красоты оперных театров и пятизвездочных отелей. Короче, каждый вечер с вами артист разговорного жанра Андрей Панов.

— Да, в квартале красных фонарей был, — соврал я, не краснея, отвечая на вопрос Ким. — И даже на стриптиз заглянул…

— Там очень стыдно? — Женя аж покраснела вся.

— Очень! Ибо все видно.

— Девушки и правда там без трусов?

— Панов! — от стали в голосе Тони перемерли все окрестные духи. — Ты же комсомолец!

— Спортсмен, красавец, — подхватил я.

— Как же ты мог на такую похабель пойти?

Ну да, ну да… В СССР секса нет, есть только любовь.

За бесконечным трындежом мы даже не обратили внимания как каменная стена справа начала заканчиваться. И потому вопль Жени Ким «Смотрите, вертолет!!!» застал нас практически врасплох.

— Где? — я начал озираться по сторонам.

— Да вон же! — ткнула она пальцем в черную точку вдали. И она двигалась!

Блин, а куда я сунул ракетницу? Была же на виду, мешалась постоянно. Поиски затянулись на долгие минуты, и когда недоразумение образца сорок третьего года нашли, то точка перевалила через горную гряду и скрылась из виду. Увидит там кто-нибудь нас, если запустим хоть все красные ракеты? На всякий случай я выстрелил. Два раза. Но Арашев сказал, что толку нет никакого, я долбодятел, ракетницу надо таскать заряженную при себе. Судя по взглядам, которые на меня кидали все — я не просто долбодятел, я занял первое место на соревнованиях этих чудо-животных. Ан нет. Женечка смотрела на меня влюбленным взглядом. В ее глазах я был настоящим героем. Теперь ясно, почему ночью она прижималась ко мне, а не к Валере.

— Ты как?

Я подошел к фельдшеру, осмотрел лицо. Синяк превратился в черное, опухшее пятно.

— Головная боль есть, но терпимо. А это, — он ткнул пальцем в гематому, — рассосется. Зубы вот жалко, тут ведь даже железные вставить, и то проблема.

— Обещаю, достану тебе золото!

Валера только скептически хмыкнул.

* * *

Я шел и крутил головой во все стороны, пытаясь высмотреть еще какое-нибудь летающее приспособление, которое отправили на наши поиски. Как объяснил Арашев, пропавшие две вертушки — ЧП огромного масштаба, искать будут, пока не найдут. Правда, останься мы возле места аварии, не факт, что до утра дожили бы. Ибо такого преимущества, как мы получили в нашей засаде, не было. Так что всё правильно мы делаем.

Небо было девственно чистым. Всякая мелкая облачность не в счет. Так что оставалось только продолжать ползти по жаре к дороге. Тем более, что она должна вот-вот показаться. Но что больше всего пугало, так это тишина. Наша компания была единственным источником звука в округе. Временами казалось, что эта относительно ровная поверхность бесконечна. Тем более, что после упущенного вертолета разговоры наши сами собой сошли на нет.

Короче, опять я погрузился в какой-то транс, и утратил связь с реальностью. Прав был наш ротный старшина, когда заявлял, что меня для пользы дела надо отправить на дембель сразу, потому что армия и я — абсолютно несовместимые вещи. Ничего не изменилось и в этой жизни. Так что когда Тоня Дегтярева крикнула «Стой!», я толком даже не понимал, где я.

А оказалось, на той самой дороге, которая была нашей промежуточной целью. Что вам сказать про вторую вечную беду этой страны? Когда про отечественные пути сообщения говорят, что у нас одни только направления, то поверьте, это граждане просто зажрались. Тут это просто тропа в колдобинах, чуть шире пешеходной. Однополоска. Уж не знаю, как там у них в столице, я дальше аэродрома в ней не бывал, но здесь вот так.

И никакой движухи не было. Пусто. Хоть вдоль передвигайся, хоть поперек, а хоть и зигзагом — никому не помешаешь.

Повернулся к майору.

— Ну что, Руслан Аслаханович, перекурчик небольшой — и в путь?

— Организуй-ка мне, Панов, отлить, — ответил Арашев. — А потом всё остальное.

После туалетных процедур ко мне прицепилась Женя. Прямо как репей. Начала издалека.

— Так ты Сеченовку закончил?

— Ага.

— Так вас же не призывают после нее? Удостоверение офицера и в запас.

— Ну а вот конкретно меня призвали.

Я сел на на пятую точку, положил на колени АКСУ. Организовал неполную разборку, достал масленку, ветошь, шомпол. Начал чистить автомат от нагара. Тоже мне, боец… Если бы Арашев не указал на косяк, так бы и шлялся с грязным оружием. Нет, вчера после стрельбы масла плюхнул в ствол, чтобы откисало, а потом забыл.

— Мой почистишь? — Женя села рядом, расстегнула пуговку на куртке. — Фу… какая жара. Просто подыхаю.

— Свое оружие каждый чистит самостоятельно, — я технично отмазался от малоприятного занятия. — Ты вообще переживаешь, что мы живых людей постреляли десять часов назад?

Ким покраснела.

— Я не целилась.

— Ага, ну тогда, конечно, легче. Разбирай пока свой автомат. Ты там патрон в патроннике хоть не оставила?

Женя ловко отсоединила магазин, щелкнула затвором, и патрон ожидаемо полетел в сторону. Пришлось ей вставать и изучать придорожную пыль.

— Ты не думай, я не халявщица! Давай я тебе пришью что-нибудь или сготовлю на обед. Я хорошо готовлю.

Я осмотрел девушку с ног до головы. Фигуристая такая, но маленькая. И активная. Психика опять же здоровая. Вон неродственница министру лежит, слезы льет на коленях у Тони. А эта в повара набивается.

— У нас не из чего готовить особо. Одни сухпаи. Разве что рис духов…

— Панов, а ты женат? — Женя просто лучилась любопытством. — Кольца на руке нет.

И что отвечать?

— В ЗАГСе не был, — буркнул я чистую правду и постарался побыстрее перевести разговор. — Ты-то как за речку попала?

— За речку?

— Так тут говорят.

— Речка, это наверное, Аму-Дарья, — сообразила Ким.

И начала мне пересказывать свою незамысловатую судьбу. Двадцать два года, после медучилища пошла работать операционной сестрой в гнойную хирургию. Встречалась с парнем, думала, замуж позовет. Он и позвал, но не ее. В расстроенных чувствах решила поехать в Афган. Подозреваю, что и за женихом тоже. Опять же, зарплата, чеки и прочие плюшки. А что весь срок контракта придется в палатке жить и задницу за ближним камнем мыть, наверное, не рассказали. Да и не мое это дело, таких девчат тут, насколько я помню, тысячи побывало. И у всех разное в голове.

* * *

Прошел один час, потом другой. Мы перевязали Агашева, перебрались в тень под большой камень. А на дороге было ни души. У меня даже закралось подозрение, что афганский гарнизон куда-то делся. Нет, ну должны они, не знаю, патрулировать окрестности, следить за этой дорогой, чтобы ее не заминировали, нас ждать, в конце концов! А сволочи эти будто попрятались в норы какие-то. И если дорога эта на Кабул, то, наверное, кто-то по ней ездит. А мы, блин, торчим уже почти полдня — и тишина. Я взобрался на камень, посмотрел в разбитый бинокль. Только обгоревший остов «газона» виднелся дальше к югу.

Настроение у всех как-то сникло. Все молчали, только ослы временами фыркали и мотали головами. Тем неожиданнее было услышать шум мотора, а потом и увидеть древний БТР-40, выехавший из-за поворота. На броне красовалась не очень тщательно нарисованная афганская звезда в черно-красно-зеленом круге. Даже я знал, что эти засранцы — из местной жандармерии, Царандоя. Они отвечают за дороги и блокпосты.

Старинная советская бронемашина, как пить дать, вызволенная с вечной стоянки со складов длительного умирания, остановилась метров за тридцать. Мелькнула мысль, что сейчас они могут на всякий случай расстрелять нас, а после скажут, что так и было.

Я быстро зашагал вперед, почти пробежал метров десять, потом остановился и крикнул:

— Салам алейкум! Я лейтенант Советской Армии Панов! Старший, подойдите!

И тут вдруг поверхность у меня под ногами закружилась и начала стремительно приближаться к моему лицу, странно покачиваясь. Я всё же успел оттолкнуть ее руками и почувствовал, как проклятая дорога ударила меня по левой коленке. Я начал подниматься, когда ко мне подбежал какой-то мужик и спросил с жестоким акцентом, всё ли в порядке?

— Там… офицер раненый, — махнул я рукой. — Я сам встану, браток, сейчас.

Походу меня достал солнечный удар.

Я еще раз попытался встать, но нет, только звездочки в хороводе закружились перед глазами.

Глава 5

Пришел я в себя чуть позже, в кузове грузовика, который наши спасители подогнали. Хорошо, когда есть связь. Нажал на кнопочку, и нате, пожалуйста. Я не видел, как раз в отключке валялся, но думаю, что именно так и было.

Наверное, удар был всё же тепловой, да плюс горы, акклиматизация. Вот оно совместно и дало результатик. Погано, конечно, но своих болезней стыдиться нет смысла. Почему-то люди эпизода диареи, когда добежать не удалось, и пришлось какое-то время без нижнего белья обойтись, дико стесняются. А вот украсть из бюджета баблишка — наоборот, гордятся. Странное дело, но так и есть.

Недолго ехали, я даже соскучиться не успел. Разговоров никаких не вели. Когда едешь по такой славной дороге, то даже в лимузине с отличной звукоизоляцией шумно будет, а уж в этой таратайке — и слова друг другу не скажешь.

Заскрежетали ворота, еще какое-то железо, и мы въехали, слегка петляя поначалу, на плац. Наверное, везде они приблизительно одинаковые. Тут всё и закрутилось. Какой-то начальник выкрикивал команды, сапоги затопали, задний борт открылся, и я увидел целую компанию афганского воинства. Сразу же в глаза бросилось, что они все делятся на две неравные группы, по физическим размерам. Усатые начальники, тройка которых наблюдала за всем действом со слегка обеспокоенными лицами, роста были не ниже метра восьмидесяти, плечистые и парочка даже пузатые. В детстве ели много манной каши, наверное. А подчиненные все как один бабушек не слушались, а потому выросли мелкими и с виноватым выражением лица. Или есть им нечего было.

У нас, кстати, после установления истинной демократии очень долго была такая фигня: призывников с дефицитом массы тела организованно вывозили в пионерлагеря, чтобы откормить. Может, и не кончилась эта затея, не интересовался. Денег у населения потому что хватало только на бояру и жидкость для разжигания каминов. Как-то мне пришлось в конце нулевых попасть случайно в какой-то деревенский магазин, и я удивился, как же возросло благосостояние селян — судя по прилавку, у каждого из них не менее пары каминов в особняке было, и они весьма интенсивно их использовали.

Казарма у Царандоя бедненькая. Не такая, как в фильме «Офицеры», но лучше ненамного. Когда выгрузили нас и приступили к барахлу с трофеями, тройка местного начальства подошла поприветствовать. Ну точно, блин, у них командиров по ширине морды выбирают. Едва афганец открыл рот, то удивил не довольно слабым акцентом, а мечтой любого правоверного цыгана — у него наверное абсолютно все зубы были золотые. Красавчик.

Нам предложили помыться-пообедать, но я настоял на перевязке Арашева в нормальных условиях. Отправил на помывку девчат, а сам пошел за местным медиком в его хоромы. И сразу же мне захотелось одновременно завыть и выругаться. Понятно, что хлопчик тут ни при чем, он рад был поделиться всем, что у него есть. Вот только не было у него почти ни хрена. Биксики коцаные, стерилизатор такой древний, что я бы рядом с ним, пока работает, старался не находиться. Ну, и остальное, бедненько и скромно.

Я снял гимнастерку, бросил в угол — один хрен ее только стирать. Умылся, и после этого обработал руки. Местный эскулап, скорее всего, санинструктор, по-русски говорил примерно как я на пушту. И на дари тоже. Саляма-алейкум — алейкум-асалям. Впрочем, мы с задачей разобрались. Пока я плюхался, он всё подготовил, повязку снял.

Да уж, товарищ Арашев, нога твоя прямо визжит уже, что ей срочно надо в госпиталь. Края покраснели, сукровица вроде как попахивать начинает. В медицине любое сомнение надо записывать в пассив, потому что запах был еще сильно сомнительный. К счастью, у парня нашлись и антисептики, и бинты, так что я там всё промыл фурацилином, края — перекисью, а потом смазал самым ходовым военным лекарством — спиртовым раствором бриллиантового зеленого. И уколол пенициллином, даже не просроченным. Других антибиотиков у Царандоя здесь не было всё равно.

— Что у меня там? Все хреново?

Майор очнулся, посмотрел на меня мутным взглядом. Я только заковыристо выругался. Вспомнил все — первую мировую, вторую, вторжение в Афган.

— Это не вторжение! — строго мне выговорил Арашев. — Мы здесь по просьбе законного правительства.

— После того, как незаконное — Амина — грохнула Альфа?

— Откуда ты знаешь про Альфу?

— Болтали в самолете лейтенанты, — отмазался я.

— Амин стал нелегитимный после того, как приказал удавить Тараки!

Зашибись разговор пошел. Майору могут ногу отрезать, а он про легитимность задвигает. Тараки какой-то… Я хотел отмолчаться, но не тут-то было.

— Если бы нас тут не было — тут были бы базы США. Амин уже пригласил американских советников и те выбирали места под пусковые шахты!

— Ну а мы бы на Кубу обратно завезли ракеты — отвечать надо соизмеримо.

— Никто бы уже не дал на остров через полмира тащить ракеты, — майор покачала головой. — Теперь все со спутников видно, любой корабль пасется круглые сутки.

— Разве нельзя было поддержать местную оппозицию Амину? Оружием, деньгами…

— Какая оппозиция, лейтенант?! Тут всего одна партия с двумя якобы фракциями, «хальк» и «парчам». Да всякие исламисты в деревнях. В основном имамы при мечетях и их огромные семьи. Им кстати, американцы сейчас через Пакистан и засылают оружие и деньги.

— Так что же делать?

— Если бы я знал, — Арашев тяжело вздохнул, поморщился. — Эти горы невозможно контролировать. Перевалы мы худо-бедно закрыли, но наше слабое место — конвои. Их легко клевать из засад. А без конвоев — нет снабжения. Раньше перевозки эффективно прикрывали боевые вертолеты, теперь сам видел — у бородатых есть китайские ПЗРК. Что делать — ума не приложу. Ну да ладно, теперь это не моя головная боль. В Союз, к семье… Комиссуют поди, эх… ребят жалко, как они без меня?

— Уж как-нибудь.

— Вот именно, как-нибудь — это считай ты сдох тут…

Я померил майору температуру. Она не радовала, тридцать восемь и две. Не скажешь уже пренебрежительно на вопрос коллег: «Да ерунда там, субфебрилитет». Давление держит, сто десять на семьдесят, пульс соответствующий, сто шесть. У меня, кстати, тоже сердце стучит за сотню, и температура тридцать семь ровно. Всё-таки перегрелся немного. Голова трещит, во рту сушняк…

Майор перенес очередную экзекуцию стоически, даже не ругался. Спросил еще раз, как там рана. Опытный. Потребовал бинты грязные показать. Но я ограничился устным ответом. Его понять можно, бегая по разным экзотическим местам, экспертом по гнойной хирургии становишься быстро, и оттенки запаха из раны начинаешь интерпретировать покруче дипломированных специалистов.

Тут и золотозубый командир нарисовался. Местный эскулап, от которого толку было меньше чем ноль, быстренько исчез, будто его тут и не было никогда. Понимание важности вертикали власти у них, наверное, из мамкиной сиси впитывается. А я задержался слегка, нанося завершающие штрихи. К тому же я тоже немного начальство, хоть и мелкое, да и Царандой мне ни разу не указ. Поэтому и услышал новости про вертушку, которую снарядят за нами в самое ближайшее время.

А остальное мне и неинтересно было. Поэтому я вежливо попрощался и отбыл для приема водных процедур и пищи.

* * *

Если честно, то обратно в вертолет залезать было стремно. И, похоже, не одному мне. Девчата тоже переминались с ноги на ногу и смотрели на зеленый корпус с опаской. Но я наступил на горло собственной песне, первым полез внутрь. Всё равно другого транспорта нет и не предвидится. Трофеи и без нас загрузили два прапора с суровыми лицами хозяйственников. И фельдшер с чемоданом там тоже имелся, хотя делать ничего и не пришлось: клиент обезболен, транспортная иммобилизация присутствует, и не из подручных материалов, а из лестничной шины имени товарища Крамера, довольно ловко согнутой по размерам афганцем Рашидом.

И внутри женская часть нашего коллектива сбилась в кучку, все как одна сцепили зубы и сохраняли напряженное выражение лиц. Фурцева даже смочила щечки слезами. Тоня, заметив — достала платок и вытерла, попутно попеняв.

— Ты в армии!

Ага. «You in the Army Now», — пропел я про себя. Прям все как в песне — vacation in a foreign land. То бишь «отдых» в чужой стране. Ни в чем себе не отказывайте.

— Я домой хочу! К маме.

Блондинка опять залилась слезами.

Я посмотрел на Ким. Та терпела все стоически. Даже умудрилась мне подмигнуть.

— Не вздумай маме ничего сообщать! — воспитывала Фурцеву Тоня. — Она с ума сойдет. Только хуже будет.

— А я хочу уволиться!

— Демобилизоваться.

— Да, демобилизоваться!

Дегтярева что-то зашептала медсестре на ухо. Не бином Ньютона что именно… Жалуйся врачам на все сразу, боли в груди, животе, глядишь, как и Арашева комиссуют. Только тут поди местные врачи собаку съели на любителях косить…

Прапорщики, глядя на это, лишь головами качали.

Ох, как я их понимаю. Это даже покруче, чем в автомобильной аварии побывать. Хотя и это по-разному переносят. Я же подбирал мужика, у которого машина в хлам разбилась, а у него цель была — в роддом к жене попасть, так что сел и поехал.

Но никаких сюрпризов полет нам не преподнес. Трясло, шумело, но буднично и даже скучно, наверное. Пейзаж внизу разнообразием не радовал — пятьдесят оттенков серого, желтого и коричневого. Мне довольно быстро надоело, и я по примеру Арашева закрыл глаза и попытался помедитировать.

Только приземлились — и нас сразу разлучили. Майор, Фурцева и Тихонов отправились в госпиталь. А мы с Тоней Дегтяревой и Женей Ким были признаны годными и нас повели в комендатуру. Для пресс-конференции, как я понял. Предварительно поселив в офицерской общаге при аэропорте, и поставив на довольствие в пятидесятом отдельном смешанном авиационном полку. Финансист посокрушался насчет продаттестатов, но так, для вида больше.

Догадка оказалась верной. Только интервью мы давали порознь и совсем не журналистам.

* * *

Первым за жабры меня взял представитель военной прокуратуры. Капитан юстиции Фролов. Вернее, он обнял меня нехотя, даже не скрывая своего отношения к рутинному занятию. Хмыкнул только один раз, узнав, как я вообще попал в армию.

— По какому приказу, говорите, они вас призвали? — спросил он, слегка удивленно посмотрев на меня.

Я и оттарабанил вколоченные в память даты с номерами и пунктом. Это как зэк, в любое время дня и ночи автоматом сообщающий статью, начало и конец срока.

— Вот ведь придурки, — сказал он, почесывая кончиком карандаша где-то у себя за ухом. — Его же отменили. Ладно, к нам это не относится, — и продолжил опрос, записывая, кто, как, и куда.

Удовлетворенно отметил, что оружие я не потерял, и оно в целости и сохранности при мне. Минут двадцать он меня мурыжил, не дольше. А мне всё не давала покоя его реплика по поводу военкоматовских деятелей. Я не выдержал, спросил при прощании у капитана, что он имел в виду, но тот только буркнул: «Служите, товарищ лейтенант». Надо дать ценные указания уточнить всё при первой же возможности.

Зато после Фролова приперлись двое из ларца, хоть и не одинаковых с лица. Один наш, целый майор из особого отдела, некто Демченко, и товарищ из местного комитета глубокого бурения, который тут называют ХАД. Вроде присадку к маслам такую выпускали, в их честь назвали, что ли? Фамилию афганца я даже не пытался запомнить, что-то жестоко-заковыристое.

Очень скоро мне стало не до шуточек. Деятели копали споро и дружно. Я быстро достал их тем, что каждый ответ начинал словами «Согласно приказу майора Арашева», и Демченко велел опустить эту присказку, мол, они уже поняли, что даже по малой нужде все ходили исключительно по воле майора.

Но мне было предложено вспомнить всё поминутно — кто где сидел, что делал, как вел себя. Милостиво разрешили только пропустить ту часть, где мы тащили Арашева по камням. А то я готов был вспомнить, кто за какую ручку носилок держался. Очень скоро у меня разболелась голова, да так, что перед глазами темнело. О чем я и сообщил своим мучителям. В отличие от дебила Карамышева эти никаких эмоций не проявили. То есть вообще, даже бровью не повели. Отпустили, и афганский товарищ любезно подсказал дорогу к офицерской общаге, где нам предстояло ночевать.

Я даже на ужин не пошел, помылся — и в момент отрубило. Мне снился долгий и бестолковый сон, в котором военкоматчик отправляет меня еще куда-то, ссылаясь на приказ от сорок третьего года, дескать, согласно ему я должен служить до конца жизни. Проснулся в темноте, поворочался, послушал чье-то тревожное сопение на соседней койке, перемежаемое долгими паузами апноэ. Вспомнил, как на скорой у нас был фельдшер, у которого вот такие задержки дыхания чуть не по минуте случались. Мы все привыкли, а один новенький доктор пытался реанимировать коллегу. Ожидаемо загрустил, и надумал вставать. Сейчас мне грусть-тоску развеют, и следа не останется.

И правда, вчерашние ребята решили не откладывать в долгий ящик разборки, и приступили почти сразу после завтрака. Вежливые, собаки, о самочувствии справились, водички в стакан налили. Попеняли, что доктор о своем здоровье не переживает, надо было сходить в медчасть. Потом сочли предварительные ласки достаточными — и понеслось.

Кто услышал приближение духов? Как расположились стрелки? Точно девятнадцать рыл было? Уверены, что трое ушли? А почему решили не преследовать? Были среди бандитов люди во фраках и цилиндрах? Среди убитых имелись негры или европейцы? И та же хрень по кругу.

А потом я понял, что именно до этого момента была прелюдия, потому что мне предоставили для ознакомления здоровенные фотоальбомы, набитые портретами разных местных мужиков. Серьезный подход. Только бесполезный. Череда бородатых лиц, которые запомнить в принципе невозможно. Хоть убейся.

И сколько я ни отнекивался, что было темно, и память на физиономии хреновая, и чужие люди для меня все на одно лицо, но хадовец не отставал. И просто вежливо пролистать, а потом отложить в сторону не получалось никак. Хрен этот сидел возле меня и постоянно тыкал пальцем, весьма азартно спрашивая, не видел ли я среди ушедших вот этого самого деятеля. Эх, дорогой товарищ из органов, да ты мне сейчас хоть мою фотографию сюда вклеивай — не узнаю и ее. Потому что достала меня эта ваша говорильня хуже даже самого факта службы!

Когда закончилась байда с семейными альбомами, Демченко воспринял мой вздох облегчения правильно. Кому такое понравится?

— Понимаю, устали, — проникновенно, мне даже на миг захотелось поверить ему, сказал он. — Но давайте еще немного поработаем, и закончим. Поймите, никто не желает вам зла. Очень даже наоборот, я восхищен тем, как вся ваша группа вела себя в сложной ситуации. Согласны?

Мне были предложены крепкий чай — почти чифирь и конфеты с замечательным названием «Радий». Создатели этих конфет, наверное думали, что съевший их будет лучиться от удовольствия.

— Куда же я денусь с подводной лодки? — буркнул я, чем вызвал тень улыбки у особиста. — Давайте.

Ну, тут всё просто было и почти не больно. Вопросы касались исключительно времени перед вылетом. А мне что — никуда не ходил, ни с кем не разговаривал, ничего не видел. Спал потому что. Поговорили — и на свободу с чистой совестью. Как раз обед подоспел. Летчиков вообще хорошо кормят, грех жаловаться.

* * *

И наступило сладостное безделие. Потому что и девчат тоже опросили, а теперь, как кто-то им объяснил, начнут сверять показания. Если вопросов не будет — отпустят. Тем более, что с медиками в Кандагаре швах. А тут вон, аж трое бока отлеживают. А летуны здесь зато серьезные, груши известным органом не околачивают. Судя по трепу в курилке, в которую я забрел, дожидаясь ужина, жизнь у них интенсивная и изобилует всякими интересными вещами.

Кто-то спросил, откуда я такой красивый у них нарисовался, я ответил, слово за слово, рассказал им краткую версию наших похождений.

— «Красную Звезду» должны дать, — пророчески произнес старлей со смешно торчащими светло-русыми на голове волосами. — Командира вынесли, духов перебили, ПЗРК принесли.

— Ага, скажи еще «Знамя».

— Не, там звездочку на погон давать надо, а он служит всего ничего. А «Звезду» и так дать можно.

— Майору «Звезда», ему, — кивнул на меня капитан, обладатель выдающегося во всех отношениях носа, — «Отвагу».

— Ну какая «Отвага», Вазген, ранения не было. Так что «Заслуги».

Летчики увлеклись прогнозами, тасуя возможные награды и условия, необходимые для их получения. Статуты они знали — дай боже. Мне, в принципе, по барабану было, дадут ли мне медаль или орден за наш поход. Остались живы — и хорошо. Но вот одну вещь я счел нужным уточнить.

— Извините, а если награду дадут, отпуск предоставляют? — спросил я носатого.

— А ты службу сразу просёк, — засмеялся он и хлопнул меня по колену. — Если «Героя» получишь, то в Москву слетаешь. А так — праздничный ужин в офицерской столовой. Да и не очень щедро сейчас награды раздают. Мы же не воюем, а оказываем помощь братскому народу. Школы строим, больницы, дороги чиним. Догоняешь?

Вестимо дело, догоняю. Я ведь всю эту брехню до конца слышал, до самого вывода.

— Спасибо за беседу, мужчины, — сказал я, вставая. — Будете у нас в Кандагаре — милости просим, заходите в гости.

— Нет уж, лучше вы к нам, — загоготал русоволосый. — Хотя и здесь, если честно… Тоже весело.

* * *

Пока шел в столовую, опять настроение на уровень плаца упало. Неужели можно было избежать этой хрени? Что имел в виду прокурорский? Или он пошутил так? Увидел, что я не очень рад службе, и решил подшутить? Нет уж, я и шутку проверю! Пусть Аня мобилизует всех еврейских адвокатов, чтобы землю рыли, что там за возможная отмена приказа этого! Нафиг мне нужны ваши медали, я и без них согласен!

Короче, к приему пищи я приступил в самых расстроенных чувствах. Так, ковырял в тарелке пресную гречку, вспоминая, как мы с Аней картошку жарили и я играл с Кузьмой в ловлю очистков. Да, понимаю, у всех в армейке на первых порах тоска по дому в той или иной степени сердце гложет, то что тут поделаешь? Надеюсь, бог отсмеется и вернет меня на старое место.

— А что вы, товарищ лейтенант, такой грустный?

Ага, Женя Ким. В белом приталенном халатике, косыночке. Вот у кого и следа уныния не наблюдается. Вся на позитиве, прямо пионер — всем ребятам пример.

— Да так, товарищ служащая Советской Армии, настроения нет, — ответил я в тон ей.

— Поднимем! Давайте, заканчивайте ужин, пройдемся, подышим свежим воздухом, развеетесь в дружеской беседе.

— Да что-то настроения нет.

— Ну вот! Выше нос, — девушка погладила меня по волосам. — Ты наш герой! А награда всегда находит героя!

Что это она имеет в виду? Мой взгляд скользнул вниз, к коленкам в прозрачных капроновых колготках. Или чулках? Тут я вспомнил, какой комплектик я купил Ане в Вене.

— Жень, у меня в Москве невеста есть.

Сказал и посмотрел прямо в глаза Ким. И знаете что? Женя мне грустно улыбнулась.

— Чем скорее ты забудешь Москву — тем лучше.

— Это почему же?

— Нельзя жить прошлым. Особенно на войне.

На что это она намекает?

— А меня тут компетентные товарищи убеждали, что это не война. Так, братская помощь афганскому народу.

— Ну так что? Пойдем в город? Ты же не был в Кабуле?

Я помотал головой:

— Только проездом.

— Ну и вот! Посмотрим столицу, прошвырнемся по магазинам. Я сейчас сбегаю переодеться!

— Женя, ты правда дура, или только притворяешься? — появилась кавалерия из-за холмов в виде Тони Дегтяревой. — Ты где гулять собралась? Кто тебя отпускал? Хочешь в ленинскую комнату подшивку «Правды» освежить? Ты что мужику голову морочишь? Приключений мало на свою задницу получила? Так подожди, сейчас в часть приедем, не до того будет, я позабочусь!

Ого, сурово. Да тут прямо личными мотивами попахивает. На свой счет я не обманывался, разница в десяток лет велика, да и не похоже, чтобы бактериолог озаботилась устройством личной жизни.

Женя вспыхнула словно местный афганский мак и мигом скрылась, не говоря ни слова. Наверное, Дегтярева уже мозги ей вправляла, и попытки сопротивления были подавлены.

Тоня тоже развернулась, но я окликнул ее:

— И что это было?

— Послушай, Андрей, — подошла она чуть ближе. — Давай сразу выясним, чтобы не было никаких иллюзий. Тот факт, что мы вместе упали в одном вертолете, а потом прогулялись на лоне природы, друзьями нас не сделал. Ты молодец, справился. Вытащил нас. А теперь кое-кто, — Тоня посмотрела в сторону выхода из столовой, — решил, что свести с тобой близкое знакомство — не такая уж и плохая идея.

— Тебя назначили следить за моральным обликом медсестер?

— Кто-то же должен, — пожала плечами Тоня.

— А знаешь что? — я резко встал, отодвинул тарелку с ненавистной гречкой. — Схожу я, развеюсь. Говорят, в Кабуле отличные базары?

— Андрей, не надо!

— Надо, Тоня, надо.

Глава 6

О чем говорят два врача на прогулке? Ладно, пусть полтора врача — доктор и медсестра? Разумеется, о медицине. Точнее об анатомичке. Это ведь главное впечатление времен учебы.

— …мозжечок оказался, кстати, тяжелым — Женя сразу после выхода из части, взяла меня под руку, прижалась — Я даже не ожидала

Шли мы по набережной вдоль реки Кабул, глазели по сторонам. Ну как набережной? Что-то типа ее — где-то есть мостовая, где-то просто тропинки. Разумеется, никаких перил, балюстрад. Сама речка грязная, местами заросшая. Плывет мусор, сидят по берегам аборигены. Некоторые, я так подозреваю, под кайфом. Смотрят на нас мутным, нехорошим взором. Оно и понятно — Женя переоделась во все армейское. Камуфляжные брюки, куртка, панама. Но местные дамы предпочитают совсем другую одежду. В основном ту, которая закрывает тебя целиком и полностью.

А Ким еще умудрилась надушиться, закатать рукава куртки. Видимо уже полученного загара под Сабом ей оказалось мало — надо добавить. Вот обгорит — что делать? Мазать сметаной? Так тут ее днем с огнем не сыщешь.

— А у вас были занятия по патологической анатомии? — поинтересовалась Женя.

— Разумеется, были. Вела замечательная докторша — Татьяна Леонидовна Горшкова. Матерщинница и доктор наук. Вот такой коктейль. Заманивала нас в патанатомию работать после института. Большая зарплата, длинный отпуск. Пациенты все спокойные, не бузят.

Ким засмеялась, поправила кобуру с ПМ на поясе, расположенную, согласно инструктажу, непосредственно на пупке, чтобы не украли. Мы на всякий случай вооружились перед выходом в город — хотя начальство нас уверяло, что в столице спокойно и почти даже не стреляют. Это «почти» умилило до невозможности.

— Ну легкие курильщиков еще, да. С этой черной то ли слизью, то ли вкраплениями.

— Надо в школах показывать ученикам, — вздохнула Женя. — Пусть поймут, к чему курение приводит.

— А также жизнь в промышленных районах. И хрустящие от бляшек артерии! — добавил я. — Пусть поймут, чем заканчивается поедание жирного-жареного.

— Так-то и жить не захочется.

— Зато у алкашей ни одной бляшки, сосуды как у молодых.

— Ну всё, надо срочно начинать пить, бороться с атеросклерозом!

Смеялась медсестра звонко, колокольчиком. Эх, пропадаю…

— Невеста у тебя красивая?

Всегда поражался умению женщин вот так переключаться.

— Ну… — я попытался описать Аню… и не смог. Какое-то расплывчатое лицо вставало перед глазами. А прошла всего неделя, как мы расстались. Но какая неделя!

— Если не хочешь говорить — не надо. Я все понимаю.

Мы молча дошли до моста через Кабул. Тут был блокпост из мотострелков. У нас проверили документы, солдатики прямо ощупывали глазами фигурку Ким.

— Это правда, что на базе в Кандагаре нет женщин? — поинтересовалась Женя.

— В финотделе вроде видел. А так да, дефицит и редкость.

— У нас будут проблемы с этим?

— Будут. Даже не сомневайся. В штабе уже составили список ППЖ.

Опять посмеялись, но грустно так.

По жаре и пыли, шарахаясь от военных конвоев, мы наконец добрели до Дар-уль-Аманского дворца. Посмотрели издалека на достопримечательность — ближе не пустили военные.

— Национальный музей закрыт — пятница, — буркнул белобрысый лейтенант, прикладываясь к фляжке. — Местные молятся.

Это было правдой. Из каждой мечети слышался азан. Причем каждый муэдзин свой призыв на молитву исполнял по-своему. Мы грустно развернулись, потопали обратно в сторону советского посольства. Судя по карте, который нам выдали в части — дальше был зоопарк.

— Так странно видеть тут дворец с элементами барокко и классицизма, — Женя кивнула назад. — Мусульманская страна и вдруг такое…

— Иностранцы поди строили, — пожал я плечами. — Тут некоторые шахи были вполне прогрессивными. Даже разрешали женщинам мини.

— Шутишь?!

— Конечно, шучу. Паранджа — наше все. Купи себе домой — будешь подружек впечатлять.

— Я лучше куплю бедлу.

— Это что еще за зверь?

— Такой платок на бедра с висюльками. Для танца живота, — Женя покраснела. — Видела в Ташкенте на конкурсе самодеятельности. Нас в местном госпитале натаскивали для Афганистана.

Я попробовал представить бедлу на бедрах Ким. А потом четверть часа пытался избавиться от этой картинки.

Увы, зоопарк тоже оказался закрыт. Удалось лишь через забор увидеть пасущихся слонов. И тут же мы натолкнулись на патруль. Опять у нас проверили документы, поинтересовались, почему мы не выполняем приказ — перемещаться по городу только группами не менее трех человек.

— Прям как у пивнух, — шепнула мне на ухо Женя. — Третьим будешь?

Мы засмеялись, я развел руками:

— Мы только прилетели сюда, всех приказов еще не знаем.

На первый раз нас простили и даже показали дорогу к местному базару. Он, несмотря на пятницу, вполне себе работал.

Я вспомнил, как мы собирались на эту прогулку. Как ни странно, узнала всё Ким. Это именно ей объяснили, что без пропуска территорию аэродрома покинуть не получится. Равно как и вернуться потом. А женщину без сопровождения не выпустят ни за что, а то слишком велика вероятность того, что назад она не вернется. И без оружия одни только дебилы в город ходят, но недолго.

Всё это Женя выяснила, пока я вяло переругивался с Дегтяревой. Странноватая немного эта Тоня. Да кто из нас без тараканов в голове? А тут возраст уже, как говорила Гурченко в одном фильме, не шишнаццать, судя по отсутствию самого ценного женского украшения, в настоящее время без семьи. А вот умение стрелять и ношение военной формы, будто делает это она далеко не в первый раз, наталкивает на некоторые мысли о ее прошлом. Сдается мне, не обошлось здесь без гарнизонного детства и порушенных надежд после замужества. И ладно, Тоня, мне вот такие дамы, которые всем подряд пытаются стать мамой-наседкой, никогда не нравились. А потому твое предложение общаться, не выходя за профессиональные рамки, очень даже к месту. Я бы тревожиться начал, если бы наоборот случилось.

В итоге нам дали пропуск. Мы же не просто так, а как бы при летунах. Вот они нам и выдали нужные бумаги, провели инструктаж, и даже карту Кабула с обозначенными крестиками самыми главными объектами предоставили во временное пользование.

Подвезла нас попутка, пожалуй, единственный подходящий транспорт. Можно было бы и пешком, что нам каких-то жалких пятнадцать километров по улицам, особенно после забега по камням и бездорожью. Вот и начали мы обзорную экскурсию с советского посольства, которое неподалеку от дворца находится. А сейчас, после культурной программы — ее естественное продолжение, а именно — шоппинг.

* * *

Денежки у нас были. Не так чтобы густо, но для потакания некоторым слабостям — да. Ну что сказать, не все трофеи оказались у родной державы. Был бы это мешок с долларами, я бы первый проголосовал за то, чтобы ни одна бумажка к рукам не прилипла. Потому что большие деньги неизменно идут рука об руку с большими проблемами. А так… Никто даже не спросил, имелось ли у духов баблишко.

Дележку того самого, что свято, ибо с бою взято, проводил Тихонов. Как-то так вышло, что начал собирать дензнаки он. Получилось на каждого по три тыщи с небольшим хвостиком афгани. В основном розовыми сотками, вперемешку королевскими с усатым военным и современными, с крестьянином. но было и несколько старых, замусоленных пятисоток. Вот их мы по братско-сестрински и раздали каждому участнику в равных долях. Сто пятьдесят долларов двадцатками и десятками, сильно нуждавшихся в стирке, я с молчаливого общего согласия отдал майору. Его участие было самым весомым, да к тому же он — самый пострадавший. Хорошо, отнекиваться не стал.

Курс местной валюты к рублю прост и незатейлив — десятка афгани за единицу советских денег. То есть у нас было по три с хвостиком сотни. Неплохие деньги для похода за покупками.

У меня особых планов не имелось. Я приблизительно представлял, чем здесь торгуют, и ничего из этого мне не было нужно. Ясен перец, для советского человека любая пластмассовая коробочка, на которой написано что-то типа «Сони» — предел мечтаний. А для меня — нет. Поэтому двухкассетные деки, которые в Союзе можно продать втридорога, пусть стоят где стояли. И джинсы, изготовленные руками пакистанских или даже местных ремесленников, не интересны. Разве что кроссовки?

Шутка из «Двенадцати стульев» про Малую Арнаутскую улицу в Одессе, где изготавливают всю контрабанду, для советского гражданина большей частью — нечто эфемерное, привет из прошлого. А меня когда-то занесло в стамбульский райончик с мелодичным названием Лалели, который специализируется на оптовой торговле. Там даже есть магазин, торгующий подошвами для кроссовок. Любых. Если нет, сделают и привезут, не проблема. Вот там я начал понимать масштабы. Это вам не вьетнамский портной, который у вас на глазах прямо на улице изготовит аутентичные «ливайсы» пятьсот первой модели.

Так что местные магазы и рынки мне не интересны пока. А вот Женя явно получила когнитивный диссонанс. Для нее все эти блестящие штучки с иностранными шильдиками — ранее недоступное и почти запретное. А тут вон, лежит в огромных количествах, торговцы с улыбками на вполне сносном русском предлагают зайти именно к ним, потому что «Нимфа», туды ее в качель, разве товар дает?

Наших на базаре было много. Я даже слегка расслабился, перестал нащупывать поминутно табельное оружие. Захотелось пить и я начал вспоминать, где видел свежевыжатый гранатовый сок. Одна надежда, что посуда чистая. Но Женю из виду не выпускал, да она и сама далеко не отходила, дальше пары шагов ни разу. Вдруг к нам подбежал мелкий хлопчик, бача. Я сначала подумал, что он работает на карманников, отвлекает внимание, но оказалось у парня свой серьезный бизнес. он подергал за рукав сначала Ким, потом меня, и завел свою мантру: «Шурави! Хороший чарс! Бери! Один палка, одна пачка! Бери!».

— Это он что продает? Конфеты? — спросила Женя.

— Ага конфеты. Местные. «Сладкие грезы» называются. Зажуешь одну и прямо до дембеля раскумаришься! — загоготал рядом усатый сержант, явный дедушка Советской Армии. — А ну кыш отсюда! — гаркнул он на продавца дури, и тот скрылся с глаз.

— Вот так, в открытую?.. Наркотики?.. — недоумевала Ким.

— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся, подбоченившись, знаток местных реалий. — Так что осторожнее, особенно с едой и напитками. Были случаи, когда травили нашего брата. Да и здесь, на Зеленом рынке, два года назад… застрелили офицера одного, случайно… так потом тут… эх, — взмахнул он рукой.

Что-то мне гранатового сока перехотелось. А то выпьешь вот так стаканчик, а потом очнешься в подворотне без штанов. И это в лучшем случае. Никак не дойдет до меня, что здесь война, и люди вокруг нас разные. Это тебе не фермерский рынок в Анталии, блин. Вот такие хлопчики с гранатами на блокпосты ходить будут, мило улыбаясь до последней секунды. Тут только паранойя и спасет. А то расслабился, дворцы, слоны, рыночек…

— Сами откуда? — сержант заинтересовался нашими персонами

— Кандагарские — коротко ответил я.

Усатый буквально раздевал Ким, захотелось врезать ему. Я поправил автомат на плече, больно наступил на ногу сержанту. Тот глянул на мои погоны, тяжело вздохнул. Каким бы ты дедушкой не был, а офицерский состав — это офицерский состав.

— Может что надо? Я тут всех знаю

— Адидасы можешь достать?

— С тремя полосками? Пойдемте, — сержант подмигнул мне. — Кто носит фирму адидас, тому любая баба даст!

Женя поморщилась на эту грубость, но промолчала. Мы протиснулись через толпу, зашли в вещевую лавку. К моему удивлению, тут на голубом глазу, в открытую торговали военным обмундированием советской армии.

— Это из поставок местным, — отмахнулся сержант на мой немой вопрос. — Тут все мигом разворовывается.

Мне на выбор были вынесены две коробки — с белыми и синими адидасами. Выбрал последние. Как менее маркие. Тут же и переобулся. Какой кайф ходить не в высоких ботинках, которые в будущем обзовут берцами, а в дышащей обуви!

С трудом отвязавшись от усатого, который звал нас отобедать в какой-то местной чайхане, продолжили свой забег по кабульскому базару. Женя долго приценивалась к зарубежным туфелькам, потом пропала возле лавки с косметикой и духами. Там мы впервые увидели афганских женщин. Двух дам в парандже, еще одну в хиджабе. Последняя была с сильно подведенными глазами, румянами. Жительницы Кабула спокойно ходили по рядам, громким, визгливым голосом торговались с продавцами.

— Как они вульгарно красятся, — заметила Женя, перебирая флакончики с разными благовониями и нюхая почти каждый.

— Тут на жаре по-другому не получится. В ход идет тяжелая артиллерия.

— Ты разбираешься в женской косметике?

— Я разбираюсь в людях. Народ тут простой, незатейливый. Женской красотой не избалован.

— Что думаешь насчет вот этого запаха?

Женя подала мне флакон с чем-то желтым внутри.

— Пахнет мускусом.

— А мне кажется здесь есть сандал или алоэ.

Мы еще побродили по базару, посмотрели на настоящего заклинателя змей. Худощавый старичок играл на дудке перед качающейся коброй. Было ощущение, что оба чего-то накурились. Такие они были… медленные и застывшие во времени. Открути назад тысячу лет — этот же старичок все также играл на флейте перед очкастым гадом.

— А если она укусит? — Женя меня взяла под руку.

— Им ядовитый зуб выдирают — нечем кусать.

— Не может быть!

— А если и есть зуб, то могли… — тут я внезапно почувствовал, что в карман моих брюк кто-то залез. Чья-то шаловливая ручка пыталась схватить свернутые в рулончик купюры.

Совсем неопытный воришка, кто же так работает? Он что, на козе тренировался? Я быстро сунул руку в тот же карман и схватил пятерню юной поросли афганского криминала. Что тут у них по законам шариата с такими делают? Руки рубят? Недолго ты, парень, с полным набором конечностей походишь.

Щипач и вправду оказался мелкий и какой-то зашуганный. Уж на что я ни разу не богатырского телосложения, но вырваться я ему не давал, даже не прилагая усилий. Заломил руку и все. Пионер только дергался и плакал, щедро надувая пузыри носом. Вокруг нас начала собираться толпа.

— Что случилось? — уставилась на меня Женя.

— Карманник местный, хотел проверить, на месте ли мои деньги.

— Вот же гаденыш! — в сердцах прикрикнула девушка, попутно ощупывая свои карманы. — А куда теперь? Может, отпустим его? Он такой несчастный…

— Да ты что? — округлил я глаза, кивая в сторону мрачных местных. — Только в милицию! Вот сейчас спрошу, где она находится, и мы дружно посвятим остаток нашего свободного времени оформлению документов. К тому же украсть он ничего не успел. Так что лети, птичка, — и я ускорил процесс расставания пендалем.

Пока повизгивающий от радости неожиданного освобождения хлопчик убегал, я посмотрел на часы — надо ведь узнать, много ли времени осталось на гулянку. И тут же усмехнулся, вспомнив детский анекдот — очень уж все подходило к нему в этой ситуации.

— Ты чего лыбишься? — сменила вектор недовольства Ким. — Ударил мальчишку, и радуешься.

— Да анекдот старый вспомнил, про новые ботинки и часы. Вот, кроссовки свеженькие, часы на месте…

— Сейчас как дам новым сапогом, через пятнадцать минут сдохнешь? — вспомнила Женя и засмеялась.

* * *

Потихонечку начали выбираться на дорогу. Расписания попуток у нас нет, а добираться пешком не очень хочется. И опять попался нам тот самый сержант. Похоже, парень немного перегрелся на солнце, а потому немного покачивался, самую малость. К тому же он болел той самой странной болезнью, что и судебный заседатель в гоголевском «Ревизоре», от которого из-за травмы, полученной в детстве, постоянно пахло водкой. А я сразу и не заметил.

Но дело свое он сделал: попутку остановил, и нас после коротких переговоров посадили в кузов, под тент. Вот там мы в соседстве с какими-то ящиками и мешками до самого аэропорта и проехали. Кстати, по дороге увидели местных дам, вполне по-светски одетых, как говорят, непокрытых. Не совсем прав я был по поводу хиджаба, а тем более паранджи.

А там нас ждало прибавление. Фурцева и Тихонов оказались недостойны лечения в госпитале и были отправлены поправлять здоровье по месту службы. Бедный Валера пережил удаление всех пяти обломков зубов в один присест и теперь пребывал в состоянии тихого охреневания. А неродственница министра культуры получила звание симулянтки и обидный диагноз «Ушиб мягких тканей груди». Лучи, обнаруженные Вильгельмом Конрадом Рентгеном, доказали целостность всех ее ребер.

Ну и фиг с ней, вон, пусть заведующая женским общежитием за нее переживает. А я подхватил Валеру и повел в комнату, определять на ночлег.

— Хреново? — спросил я, глядя как он морщится при малейшем движении головой. Да и синяк на пол лица красоты со здоровьем не добавлял.

— Сил нет, — признался он. — Может, в медчасть сходите, тащ лейтенант? Таблеточек каких полезных добудете?

Надо бы, конечно, подтащить страждущее тело к медицине, но я развернулся и пошел искать волшебное лекарство.

Минут через пятнадцать я встретил носатого летуна. Тот шел куда-то, улыбаясь от уха до уха. И тут у меня в мозгу вспыхнула логическая цепочка: летчики — спирт. Даже название вспомнил — шпага. Это вроде когда пополам с водой разведен. А чистый шило. Еще там Массандра какая-то есть, но то мне по барабану.

— Вазген! — бросился я ему наперерез.

— О, доктор! — ударил он меня по плечу. — Что скучаешь? Пойдем к нам, печаль лечить будем! — при этом кончик носа у него так смешно зашевелился, что я невольно улыбнулся.

— Да у меня там… фельдшер мучается. Помнишь, я рассказывал, он с нами был? Не взяли в госпиталь, обломки зубов одним махом выдернули, страдает парень. Нет ли часом где-нибудь… буквально капельку?

Нашлась, и даже солидная порция. Понятно, что валюта, дороже спирта здесь вряд ли что найдешь. Но не пожалели. Уснул Тихонов почти спокойно.

Наутро у Валеры поднялась температура, челюсти продолжали болеть. Я схватил его и потащил в медчасть, взывать к совести коллег.

Как ни странно, сработало. Местный стоматолог покивал на проделки далекого дантиста, поохал немного, и написал направление в госпиталь. По второму кругу, в челюстно-лицевое отделение. Я вспомнил, как устраивал в Москве в учреждение того же профиля орловского парня Константина, и снова грусть напала. Хотя что переживать по поводу того, чего изменить нельзя? Всему свое время. Теперь надо добраться до своей части, а там связист устроит звоночек домой.

Тихонов уехал, а я снова остался предоставлен сам себе. Сказали — ждать вертушку попутную, значит, так и сделаю. Лучше лежа, наукой доказано, что именно в этом положении военнослужащий несет службу эффективнее всего.

Золотозубый мент появился совсем нежданно. Он ворвался в комнату и рявкнул:

— Что валяешься? Подъем, на большую землю полетим!

Слушать этого урода я не собирался, а потому продолжил лежать. Только спросил:

— С чего это? То служить отправляют, то назад тащат, да еще и мента прислали. Ты же сидеть должен.

— Ты, Панов, обвиняешься в массовом убийстве мирных граждан. Шестнадцать человек на твоей совести, а семнадцатый, гражданин Абдурахманов, вчера скончался от ран! Пожизненное тебе светит! — и он захохотал опереточным демоническим смехом.

— Бандиты эти граждане, — попытался объяснить я, но меня никто не слушал.

— Сознательные люди несли сдавать найденное оружие в милицию, о чем у каждого из них было в кармане заявление!

Удивиться, что за чушь он несет — меня весьма неласково дергали за ногу. Я открыл глаза. Золотозубого не было, зато присутствовал солдатик, который сообщал, что мне с вещами на выход — наш вертолет скоро готов будет.

Я схватил свои нехитрые пожитки и пошел искать наших. Они уже собрались в кучку у Ми-8. Знакомая машина, что сказать. Женя улыбнулась, Дегтярева просто кивнула, а заплаканная Фурцева, погруженная в свои мысли, похоже даже не заметила меня.

Пришли еще пассажиры, десять десантников под командой старшего сержанта. Эти быстро погрузились внутрь, переговариваясь между собой. На нас, понятное дело, пялились, вернее, на девчонок, но за погляд денег не берут. Я влез первым, и тут случился небольшой, но очень громкий инцидент: Фурцева закатила форменную истерику. Она схватилась обеими руками за что-то и изо всех сил кричала, что лететь не собирается. Ну, и всякое глупое попутно. Тоня пыталась ее уговорить, но это только придавало больше громкости воплям и рыданиям.

Десантники смотрели на это дело как на бесплатное развлечение. Временами даже посмеивались. А что, служба — дело скучное, а тут дамочка клоунаду устроила. Минут пять я терпел, потом вылез наружу. Надо было с этим спектаклем заканчивать.

Пыхтящая Тоня всё пыталась оторвать Фурцеву от вертолета, но безуспешно. Я осторожно похлопал ее по плечу. А то мало ли что, от избытка чувств в ухо двинет. Дергачева повернулась, зло спросила:

— Ну что?

— Давай грузиться. Пора заканчивать с этим. Ты или я?

— Сама, — вздохнула Тоня и, прицелившись, коротким замахом от всей души влепила истеричке пощечину, сначала с правой, а потом и с левой.

Мария опустила руки и снова заплакала:

— Мало на меня всего навалилось, так еще и бьете, — пожаловалась она окружающему миру, размазывая слезы по щекам.

— Поплакала? В вертолет, — рявкнула на нее Дегтярева. — Не заставляй других ждать нас.

Глава 7

— Ай, дарагой! Герой, просто герой!

На базе в Кандагаре нас встречала вся верхушка медроты — Горгадзе, Копец, Кубарев. Прямо на вертолетной площадке. Хоть и без оркестра, но встреча оказалась торжественной. Капитан сначала познакомился с женщинами, не просто пожал руку — перецеловал всех в щечку. Потом объявил нам благодарность. Не перед строем, но почти — посмотреть на «героев» вышло удивительно много народу — какие-то техники, водители, и прочие. Будто вертолет тут, как на северной вахте, раз в месяц прилетает.

— Представили тебя, Панов к Красной Звезде! А Тихонова — на Отвагу подали. Сорока на хвосте принесла. Майора вашего — вообще к «Знамени», подполковником станет!

— А ранение у Тихонова? — спросил я. — Там же по статуту…

— Зубы потерял? Контузия, мне доложили, была? В госпитале лечится? Вот тебе и ранение. Главное, чтобы бумаги правильно оформили, а там и чирей пойдет в дело, если грамотно описать.

Женщин увели заселяться. И не куда-нибудь в палатку, а в отдельный щитовой домик, да еще с кондеем, а я пошел сдавать автомат в оружейку. Только сначала каптерщик потребовал почистить АКСУ и это заняло прилично так времени. Ибо на меня с вопросами насел Капец.

— Что, страшно было?

Старший лейтенант выставил на стол фляжку с самогоном, высморкался в платок.

— Что-то ты плохо выглядишь, — заметил я, присмотревшись.

Толстяк прямо весь горел — красный, глаза слезятся.

— Да что-то с утра прямо ломит всего.

— Может тогда без этого? — я кивнул на фляжку, разбирая укорот. Руки помнят, любой, кто это дело разбирать-собирать учился, в норматив уложится даже будучи сильно пьяным. Порядок прост — отсоединил магазин, снял с предохранителя, щелкнул затвором. Ну а потом вытащил шомпол, отсоединил крышку ствольной коробки, и всё прочее. Спрашивается, зачем я это делал? Можно было тупо плюхнуть масла, а потом поелозить ветошью в стволе. Всё равно сдавать. А у калаша, даже если от нагара заклинило, достаточно ногой дернуть затвор — и дальше стреляй. Себестоимость автомата копеечная для государства, если что, старые переплавят, новые сделают. Но это считай — старая психология. Я теперь в армии и надо воспитывать в себе новый подход. Какой? Оружие — это, может, не святое, но где-то рядом. И жизнь спасает и уважение сослуживцев завоюет. Даже для врача. Конечно, старшина носом тыкать не будет, как новобранца, но я даже для себя почищу.

— Да не, надо выпить, — Капец хлебнул из фляжки, протянул ее мне. — Скоро обед, как раз и закусим. Сегодня борщ обещали.

Я сделал вид, что пью, начал чистить ствол.

— Если пневмония — сразу попрошусь в Кабул, — принялся рассказывать мне лейтенант свои планы. — Пару недель отлежусь. А ты за меня тут порулишь

Хорошо устроился…

— Тут часто бывают пневмонии?

— Обычное дело. Пустыня, резкий перепад температур. Днем жара, ночью дубак. Бойцы в дозорах снимают форму, цепляют бронник на голое тело. А тут раз, солнышко зашло, холодрыга. Не успеваем антибиотики завозить.

Капец посмотрел на мои кроссовки.

— Смотрю, ты уже прибарахлился. Тебе же еще не выдавали денежное довольствие?

— Трофеи на духах взяли. Твои помою, отдам.

— Красавчик. Еще и орден получишь.

— А знаешь какой ценой?

Рассказал лейтенанту, как добивал бородачей, стрелял в лошадь.

— Да… дела. Чем больше я тут сижу, — Капец опять прихлебнул из фляжки, понизил голос, — тем больше понимаю. Нихера нам тут не светит. Местные плодятся как мухи, двух убил — трое новых встали в строй. Да еще озлобленных, тут же кровная месть как на Кавказе. Границу с паками не перекрыть — горы. Значит оружие будет дофига и больше. Опять же американцы.

Этот разговор мне нравился все меньше и меньше. Как бы Капец не для Карамышева меня прощупывал. Сейчас ляпну чего — а там рапорт сразу. Ведет подрывные разговоры. Если ты параноик, это еще не значит, что за тобой не следят.

Я дочистил автомат, собрал.

— Ладно, потом поболтаем — на обед скоро. Схожу в оружейку, сдам.

— Не вздумай на развод в кроссовках! Кубарев на говно изойдет

В столовой уже шла раздача, я направился к нашему «медицинскому» столику. Опа! Все три «пустынные феи» были на месте — поглощали борщ. И рядом вся элита — Горгадзе возле Тони, Кубарев протирает ложечки салфетками для Фурцевой, а Женьку окучивает Бубнов. Что-то шепчет ей на ушко. Соревноваться с начальником эвакуационно-санитарного взвода мне будет сложновато. У него бицепс как у меня бедро. Ладно, что-нибудь придумаем.

— Андрей, я тебе местечко заняла! — Ким увидела меня, помахала ладошкой. Справа от девушки и правда был свободный стул с женской сумкой.

Предусмотрительная! Я пригляделся к дамам — накрасились почти как афганки. Оно и понятно — первый выход в кандагарский «свет».

Женя убрала сумку, я сел за стол. Дневальный принес мне борщ, хлеб, поставил компот из сухофруктов.

— А на второе что? — поинтересовался я у Бубнова.

— Сосиски с макаронами, — буркнул Петр.

— А мы конину попробовали, — повернулась к нам блондинка. — У тех афганцев… ну которые… помните? Вяленое мясо

— Это ты для этого лошадку пристрелил?

Петя пошел в атаку, играя бровями и поглядывая на Ким.

— А ну цыц! — сразу заткнул его Горгадзе. — Я бы на тебя посмотрел, герой, в бою.

— Первый же рейд, и я еду! — завелся Бубнов.

Атмосфера за столом напряглась. С чего петушиться? Я попробовал борщ — вкусно. Только сметаны не хватает. Посмотрел на Женю. Она мне подмигнула. Смешливая девочка, ничего ее не берет.

— Конина очень диетична, — Тоня попыталась сгладить ситуацию. — Ее даже диабетикам рекомендуют.

Слава богу разговор перешел на еду. Кто что любит, чего афганского можно тут есть — все эти пловы, манты и прочие шашлыки. Горгадзе, разумеется, отстаивал достоинства кавказской кухни. Настоящие шашлыки только в Грузии, манты здесь не манты, а так, смех один, аджапсандали даже рядом не стояли с теми, что делает мама из кабачков дома. Ну мамина еда она завсегда лучше. Тут даже спорить не о чем.

— Мне мороженого не хватает, — вставил я свои пять копеек. — Эскимо, а еще лучше ленинградского. В шоколадной глазури…

— Черный хлеб! Ржаной!

— Глазированные сырки!

Посыпался список кулинарных бедствий коллег. Снабжение группы войск было на уровне, но армейская еда есть армейская еда.

— Скажи-ка, Панов, — внезапно оживился зам Горгадзе Кубарев. — А тебе не жалко было добивать афганцев?

Вопрос с гнильцой. И откуда только знает? Уже все доложили в бригаду? Да еще в таких подробностях?

Коллеги перестали есть, все смотрели на меня с напряжением. Даже Ким. Тут надо аккуратно.

— Евгений Александрович, майор Агашев был тяжело ранен. Фельдшер Тихонов контужен. Я отвечал за всех. И за женщин в том числе.

Ага, подействовало. Врачи начали переглядываться.

— Если бы я не добил духов — они бы навели на нас новый отряд. Или даже пустили пулю в спину. Вы бы на моем месте как поступили? Организовали бы нашими силами эвакуацию раненых бандитов? Начали оказывать первую помощь?

Безотказный вариант — давай, Кубарев, расскажи нам, как бы ты сам действовал.

— А что, товарищи, сегодня в полковом клубе показывают? — анестезиолог решил соскочить с темы. — Кажется я видел несколько коробок с фильмами, что привезли вертолетом.

— Да лишь бы не опять про горы, — вспомнил я «Синьора Робинзона».

Фильм, похоже, видели все, заулыбались, живо представив такой кинотеатр у нас.

На том обед и закончился. Меня, если честно, в первую очередь волновал сеанс связи с домом, а не название фильма. Один хрен показывать будут подъемно-патриотическое, если не «В зоне особого внимания», то «Освобождение». Или убитую копию чего-нибудь стародавнего, в которой из-за склеек обрывов ленты отсутствует минут пятнадцать.

Естественно, скучать мне больше не дали. Появился в поле зрения командования — вперед, солнце еще высоко! Мне выделили санинструктора из срочников и отправили на те же перевязки. А чего хотел? Прокрастинация — это не про военных медиков в гарнизоне воюющей армии. Особенно, когда необходимая ловкость рук еще не появилась. А с чего ей быть, если я за все время пребывания здесь умудрился всего один день полностью отработать?

Я даже провел супероперацию по извлечению осколка из-под кожи. Когда попало, боец внимания не обратил, решил, что поцарапался где-то. Кровотечения особого не было, а потом ожидаемо началось воспаление. Короче, до совместной славы Вишневского и Бурденко мне совсем немного осталось. Вскрыл, удалил, обработку произвел. Без рентгена, правда, но здесь на такие условности внимания не обращают. Молодец, Панов, смотришь, настоящим военным врачом еще станешь!

* * *

Гриша Демичев сам нашелся, искать не пришлось. Прихромал со своей сухой мозолью.

— Привет, Пан! — завалился он в перевязочную. — А я услышал, что вы вернулись, дай, думаю, зайду. А то Героя получишь, загордишься, — хохотнул он. — Будем ногу лечить?

— Ну давай, — согласился я. — Сейчас таз с теплой водой организуем.

— Боец, что сидим? — прикрикнул связист на санинструктора. — Доктор сказал организовать, ты чего до сих пор здесь? Мухой метнулся, связь под угрозой!

Пока Гриша парил ногу, я рассказывал о наших приключениях. Демичев только присвистывал.

— Везучим у вас кто-то оказался. Чудом вылезли. Мало того, что из вертушки целыми выбрались, так еще и душманы придурками оказались. Гранат у вас не было. Кстати, почему?

— Тоже по дурке, наверное. Сами не подумали, а единственный, кто подсказать мог, в отключке, считай, лежал. А потом уже поздно было возвращаться да искать. К тому же там такое внутри творилось… Не факт, что и нашли бы. Давай ногу, вот сюда.

Мозоль оказалась хоть и большой, но не сильно разросшейся, и удалить ее получилось довольно быстро. Санинструктор Егор, вдохновленный суровыми воплями связиста, бережно наложил повязку.

— Освобождение от строевой подготовки писать? — спросил я, доставая из ящика стола бумагу.

— Только от политзанятий, — засмеялся Гриша и подмигнул. — Давай, как освободишься, подходи, перевязку проверять.

Ну и всё — рутина, она и здесь такая же. Люди болеют большей частью одними и теми же болезнями, примерно одинаково. Вот медики и занимаются с разными вариациями приблизительно одного и того же. Нет, случается иногда радикальный пересмотр взглядов на что-то, но это не меняет общего течения. Так что ничего интересного не произошло в этот день.

А вот вечером случилось. Как раз когда я собрался к Грише и почти неспешно шел по направлению к связистам. Остальные, кто посвободнее, те в кино намылились. Не угадал я с репертуаром. Комедия сегодня демонстрировалась. Почти свежая, кстати, вроде прошлогодняя. «Будьте моим мужем» с Мироновым и Прокловой. Не помню подробностей, чем там дело кончилось, наверное, преодолев все преграды, всё же поженились, и даже прицеп не помешал.

Откуда вынырнула Ким, я не понял. Если честно — не очень смотрел по сторонам. Так что когда меня кто-то взял под руку, это стало для меня полной неожиданностью.

— Андрей, а ты тоже в кино? — спросила Женя. — Пойдем вместе.

Вот же нежданчик… Караулила она меня, что ли?

— Нет, хотел зайти к знакомому, у него мелкая манипуляция была сегодня, посмотреть, что там. Ну, и заодно поболтать о своем мужском, — попытался я отсечь возможное падение на хвост. Мне с Аней поговорить надо, а не шуры-муры разводить. Нет, разводить все-таки надо — один, да на войне я точно умом тронусь. Или сопьюсь, как Капец. Но точно не сегодня.

— Ну ладно, — неожиданно легко согласилась Женя. — Проведешь меня к клубу?

Пришлось согласиться, хотя провожали больше меня. Или демонстрировали? Хотя объект для показа я так себе: звание мелкое, должность мизерная. А что к ордену представили — так в этих местах такое не редкость. Или я иду в качестве катализатора, чтобы потенциальный кавалер быстрее шевелился? А вот не знаю. Скорее всего, чтобы другие не приставали.

А вот это мероприятие запланировано не было. Сначала бахнуло не сильно. Потом раздался мощный такой свист и базу накрыло несколько разрывов.

Кто-то закричал: «Мины!». В воздух сразу полетели ракеты. Народ шустро начал разбегаться. Я тоже был ученый — старшие товарищи объяснили, как действовать. Дернул за собой Ким, нырнули в ближайший окопчик. Упал прямо сверху. На все мягкое, фактурное.

— Андрей, ты мне юбку задрал.

И говорит Женя таким… ну спокойным голосом. Типа давай, продолжай. Я попытался отползти, но где там… Окопчик маленький, узкий. Как раз для таких целей и вырытый. В смысле прятаться, а не обжиматься.

— Сейчас попробую вернуть ее на место, — я нащупал ногу, провел по ней, пытаясь найти подол. Вот же засада!

— А сейчас ты дошел до трусов.

Недалеко от нас бегал какой-то солдатик, наверное, как и мы, впервые попавший под обстрел. Движения его напоминали финальный танец обезглавленной курицы. Вдруг к нему подбежал сержант, схватил за грудки, а потом отвесил подзатыльник, от которого голова первого военного ощутимо мотнулась. Из последующего вопля, если вычленить мат, можно было выяснить, что сержанта интересуют две вещи: где место бойца по боевому расписанию, и почему он до сих пор не там.

Спасли меня душманы. Следующий залп был таким, что задрожала земля. Решили, так сказать, поприветствовать новый медицинский состав. Женя вскрикнула подо мной, да я и сам испугался.

Воздух визжал от осколков, наша артиллерия открыла ответный огонь. Интересно, куда они стреляют? По каким целям? Хотелось надеяться, что скоро все это прекратится. Промчались два БТР, наверное, тревожные группы выдвинулись.

Обстрел и правда, завершился быстро, мы, отряхиваясь, вылезли из окопа. Я привел юбку Ким в надлежащее состояние, произнес сакраментальное:

— Все, кина не будет — электричество закончилось.

Увидел краем глаза сполохи. Справа за пригорком ухнуло, до меня докатилась взрывная волна. Вот же суки! В склад БК, наверное, попали.

Под крики «Пожар!», я припустился в расположение медроты. Сейчас потащат раненых. И только отбежав шагов двадцать, я догадался посмотреть, где там Ким. Блин! Чип и Дейл спешат на помощь! Ты куда, дура? Вместо того, чтобы как велит долг и все инструкции, быстренько занять свое рабочее место и готовиться к приему раненых, это чудо понеслось крупной рысью к месту взрыва. Будто без нее там некому спасательные работы проводить!

Пока развернулся, Ким уже почти скрылась за той самой микровозвышенностью, которая отделяла нас от места взрыва. В итоге догнал я ее уже когда она нырнула в толпу комендачей, оказавшихся, как и мы, поблизости.

Естественно, инициатива имеет инициатора. Как говорилось по другому поводу, исключений нет. И какая-то деревянная хрень, горящая к тому же, прилетела Жене на левое плечо за секунду до того, как я схватил ее за шкирку. Польза, конечно, от нее была — собой Ким прикрыла лежащего на земле раненого. Но меня это волновало мало.

— Ты что творишь?! — закричал я. — Тебя чего сюда понесло? А привалило бы сейчас, кто помощь оказывать будет? Бегом марш на свое место!

Женя обиженно засопела, пошла вперед, гордо задрав нос. Типа, не подходи ко мне, я обиделась. Детский сад, честное слово! Я и догонять не стал поначалу. Только когда она схватилась за плечо, я обратил внимание, что левый рукав, на который рухнула деревяшка, разорван.

Ускорил шаг, сравнялся с Женей. Ого, да тут обработать надо — ссадина довольно большая. Полоскать мозги Ким я не стал, взрослая уже, должна понимать, что у нас тут не Голливуд с Рэмбо в главной роли, и каждый занимается своим делом.

Дошли до расположения быстро, с приятным бонусом в виде молчания. Сдал Женю санинструктору. Тут она решила опять норов показать, дескать, не надо, я сама. Ага, извернешься и зубами бинт держать будешь. К сожалению, лицезреть боевую подругу без верхней одежды не довелось, да и не до того было.

Горгадзе отправил меня на площадку сортировки. Копец заболел, похоже, пневмония оказалась не мечтой. Дали санинструктора и фельдшера. Я даже не ставил под сомнение необходимость этого — количество пострадавших еще неизвестно, лучше перебдеть. Да и мне практика какая-то будет. Успел только надеть халат и перчатки. Начальник никуда не ушел, остался, не то проверять, не то помогать. Скорее всего, и то, и другое.

Ждать пришлось недолго. Первым был рядовой со скальпированной раной головы. Его комендачи притащили. Даже бинтовать не стали: огромный лоскут кожи почти лежал на плече.

— Не молчи, Панов, рассказывай вслух, что делать будем! — запустил процесс Горгадзе.

— Наша задача — выделить тех, кто нуждается в оказании помощи на данном этапе, поставить синдромологический диагноз, определить тяжесть состояния, и направить для оказания медицинской помощи, оказывая ее в первую очередь более тяжелым. К организации триажа привлекают самого опытного из имеющихся специалистов, — ввернул я цитату из учебника по военно-полевой хирургии.

— Так я здесь, никуда не ухожу. Ну пусть так, почти правильно изложил, — махнул рукой Горгадзе. — С этим что?

— В перевязочную.

— Так командуй! Эти беременные курицы без приказа в сортир сходить уже не могут! Сколько времени у тебя на одного раненого?

— На первом этапе сорок секунд…

— Ты уже на втором! — оборвал меня Горгадзе.

— От двух до пяти минут, — вспомнил я.

— Похоронишь нахрен половину с такими темпами, если поток пойдет, — заметил капитан. — Конвейерный метод знаешь?

— Фельдшер с регистратором начинают осматривать второго больного, пока врач с другим фельдшером и регистратором…

— Знаешь, хорошо, — оборвал меня Горгадзе. — Не приведи господь нам такое только, — тихо добавил он.

Прибежала Фурцева. Раскрасневшаяся, с шальными глазами. Ну да… Первый прилет в жизни. И явно не последний. Обстрелы производят впечатление. Но начальник быстро лишних разогнал, пообещав озадачить тех, кому делать нечего. А Марию моментально прикомандировал к нам.

За пригорком время от времени продолжало взрываться, но уже тише и реже. Три зеленых ракеты ознаменовали окончание шухера. Вот тут раненые и поперли. Сортировка — штука жестокая, кто ее проводит, берет на себя роль бога, напрямую говорит — вот этого лечим, а этот ждет. Если поток большой, то реально приходится принимать решение — вот этот умрет, а за этого поборемся. Сейчас не так, можно даже оказывать какую-никакую помощь тем, кому она действительно нужна. Тем более, что некоторых из-за мизерного расстояния тащили без всяких перевязок.

Где хоть я умудрился извозиться в крови? Наверное, от того, первого, со скальпированной раной.

На носилки уложили сержанта с развороченным животом. Вот черт! Неаппетитное зрелище. Большой сальник разворотило, петли кишечника торчат наружу. У меня, как у первокурсника какого-то, во рту начала обильно продуцироваться вязкая слюна. С чего бы? Всякого добра вроде в жизни навидался, даже кишки на скорой были. Во время аварий. С трудом сглотнул, дал себе мысленную пощечину. Только не проблеваться!

Ладно, дело не наше, собирать в кучку содержимое живота не я должен. Но вот с обильным кровотечением из бедра придется справляться нам, а то не доживет. Причем парню кто-то наложил жгут, но он почему-то не работал. Я ощупал ногу. Вот же долбодятлы… жгут повязали поверх пачки сигарет и еще какой-то хрени в кармане. Фельдшер вывернул карман, перетянул жгут. Рядом бессмысленно суетилась «неродственница».

— А мне, мне что делать?

— Снимать трусы и бегать! — заорал я, взбешенный. — Фломастер давай!

Медсестра протянула мне фломастер из набора, я посмотрел на часы, на лбу сержанта написал время. Тот уже закатил глаза, орать почти перестал.

— Это можно было сделать? — спросил, даже не надеясь услышать ответ. Понятно, что растерялась, но бесит, что кроме своих дел приходится и за этой звездулей следить.

Дальше будут уже работать хирурги. Рана на животе к счастью почти не кровила. Я оглянулся, чтобы оценить фронт работ. И он был. На ряды носилок, составлявших сортировку, притащили еще пятерых.

Трое сильно окровавленных солдат — поди разбери, что у них. Травматическая ампутация верхней конечности на уровне плеча. Один обгоревший на пожаре. Еще двое с осколочными ранениями груди. Боец без глаза — держит его в руках, орет так, что парень с кишками позавидует. Ага, Горгадзе понял, что я не успеваю, подключился. Спасибо ему. Тут то меня все-таки и накрыло. Блеванул супчиком на желтый афганский песок. Сплюнул кислятиной вдогонку, протянул руку санинструктору:

— Салфетки дай.

Одной вытер рот, второй протер руки — и вперед. Мой конфуз никого не заинтересовал. Вообще.

Когда сортировочная площадка опустела, я собрался идти переодеваться, но меня остановил Горгадзе.

— Ладно, почти справился, студент. Ошибка твоя какая самая главная?

Перешел дорогу Щелокову и оказался на этой долбаной войне? Из соседней палатки были слышны крики боли обожженного. На него даже наркотик не действовал.

А капитану хоть бы хны. Смотрит, гад, с какой-то насмешкой, что ли?

— Не знаю, — честно признался я. А что мне, выкручиваться, что ли? Не на экзамене в институте. Вчерашних студентов вот так и учат — постоянно тыкая носом в их косяки.

— Цветовые метки твои где? — рявкнул капитан. — Ты силой мысли передавал категорию тяжести, да? Вся работа насмарку!

— Так я…

— Знаю, дурачок со студенческой скамьи. Не переживай, я санинструкторам, которые носили, ЦУ нужные дал, — улыбнулся Горгадзе. — Но ты такие вещи впредь не забывай.

— Не забуду теперь, — буркнул я. Окунули с головой, блин. — Спасибо за науку, Шота Николаевич.

— Обращайтесь, — ответил Горгадзе. — Всё, свободен… пока.

Глава 8

Возле перевязочной палатки сидела, спустив ноги в ровик Женя. Пыталась закурить дрожащими руками. Я отобрал сигарету, смял ее.

— Не курила и не начинай.

— Тоня дала. Ей помогает.

— Заработать рак легких? — я сел рядом.

— До таких отдаленных последствий мы вряд ли доживем. Меня к обожженному на перевязку поставили. Примерно семьдесят процентов кожи сгорело. Вторая и третья степень. Наркотики не действуют, кричит, слезы льются, как из ведра.

Походу это тело так пытается охладиться. Семьдесят процентов поверхности плюс ожог верхних дыхательных путей — это не факт, что выживет даже в первоклассной больнице. А в полевых условиях… Здесь три литра водки, как тому мужику, что поборол ожоговый шок у себя на даче, не поможет. Почки блокирует в момент. Я пару раз резко вдохнул-выдохнул. Горячий афганский воздух слегка помог. А еще помог закат. Он сегодня был красивый. Огненно-красный. Или кровавый? Над нами, поднимая песок, прошла парочка боевых вертолетов.

— Пошли искать позиции духов.

— Пока не найдут — эвакуации в Кабул не будет?

Женя закашлялась, потом закопала ногой выкинутую мной сигарету.

— А я знаю?

— Евстафьев умрет.

— Это кто? Обожженный?

— Да. Рядовой.

Ким совсем пала духом.

— Пойдем ка со мной.

— Зачем?

— Пойдем!

Мы дошли до нашей к Капцом палатки. Больного лейтенанта в ней не было — его госпитализировали в инфекцию. Зато был его неприкосновенный запас. Я покопался под койкой, нашел заветную флягу с самогоном. Дал Жене.

— Пей!

— Что это?

— Серная кислота, что же еще? Пей!

Ким глотнула, поперхнулась. Я заставил еще выпить, дал закусить сухой галетой, что у нас валялась на столе. Глаза у девушки мигом осоловели, она покачнулась.

— Ложись на мою кровать, — я пересадил медсестру к себе. — Я потом у Капца лягу.

— Тоню… Тоню надо предупредить.

Черт, сейчас железная Дегтярева мне устроит головомойку. Спаиваю медсестер. Посмотрел на Женю. Оба на! Уже лежит, спит. Сопит в две дырки.

Ладно, отбазарюсь как-нибудь у командиров. Я застегнул выход из палатки, потопал в расположение.

* * *

До Гриши я всё-таки добрался. Сразу после того, как выслушал матюги Дегтяревой и Горгадзе. Мол, людей не хватает, а ты…. Впрочем, Фурцевой тоже не наблюдалось. Поди, сомлела.

Вот у кого служба как часы — так это у связистов. Все бегают наскипидаренные, а они на узле связи чай пьют и курят ядовитые болгарские сигареты. Помню, хорошо там, где нас нет. И еще не было. Но чужие проблемы не замечаешь.

Демичев кивнул на табуретку, садись, мол.

— Что, дали жару? — спросил он. — Много побило народу?

— Хватает. Скучать не будем. Гриша, можно позвонить домой? А то начальник у меня там уже скоро по стенам бегать перестанет, на потолок перейдет.

— Извини, не могу. У нас тоже тревога, линии забиты. Может, завтра.

— Ну завтра, так завтра, — я тяжело вздохнул.

— Да не переживай ты так — лица на тебе нет. На вот, глотни.

Гриша протянул мне фляжку. Опять афганская самогонка? Что это тут все бухают как не в себя? Понятно, что стресс надо снимать, но так и без печени остаться легко. Я принюхался к содержимому. Ой, коньяк! И судя по запаху, неплохой.

— Пей, это Двин.

— Тот, который Черчилль любил?

Связист засмеялся.

— Черчилль пил специальный десятилетний. Этот попроще. Ребята приехали из Союза, привезли.

Я глотнул. Хм… амброзия!

— Лимона нет, на вот, гранатом закуси, — Гриша выложил плод на стол. Тут резко открылась дверь пункта, внутрь зашел Карамышев. Произнес сакраментальное:

— Ага.

Когда скрипнула дверь, я успел по старому медицинскому рефлексу убрать фляжку вниз к ноге. Закрыл сапогом. Заметил, не заметил?

— Почему посторонние в пункте связи?

Гриша разоблачил ногу, показал повязку:

— Вот, доктор пришел глянуть.

— Смотреть надо в перевязочном пункте!

— Там битком, — пояснил я. — Не подступиться.

Старлей принюхался, подозрительно посмотрел на гранат. Погрозил нам пальцем:

— Панов, я за тобой слежу! Имей в виду.

Резко развернулся, ушел.

— Что это он такой резкий? — Гриша закрыл дверь на замок, вытащил фляжку из-за моей ноги.

— Сдается мне, ему приказали меня тут похоронить.

— Кто?

— Да есть люди.

— Это кому же ты дорогу перешел? — связист глотнул коньяка, захрустел гранатом. Выплюнул косточки. Прямо на пол.

— Зачем свинячить? — я покачал головой, подвинул к Грише ближе блюдце.

— Есть кому убрать, — отмахнулся тот, опять прихлебывая из фляжки.

— Ты смотри, не переборщи. Как на развод пойдешь?

— Не будет его. В штаб угодила мина. Прямо в канцелярию. Там все наскипидаренные бегают, пытаются документы бригады спасти. Давай, пей.

* * *

Я поплелся в свою палатку. Женя сопела в две дырочки, разметав черные волосы на моей подушке, а вот у меня сна не было ни в одном глазу. Да, устал, на душе погано. И обстрел этот с последовавшим авралом, и домой не получилось позвонить. Что ж за день такой? Или это поход по черным и белым полосам привел к ожидаемому отверстию в тылу зебры?

Снял одежду, умылся из рукомойника со сливом в обычное ведро. Космические технологии! С тоской посмотрел на зубную щетку и, превозмогая лень, выдавил из тюбика зубную пасту. А то стоматологическая помощь здесь, похоже сводится только к удалению. А как же хочется улыбаться по-голливудски, от уха до уха.

Завел будильник. Зачем я это делаю? Все равно пришлют какого-нибудь вестового, позвать пред ясны очи. Но так хоть появляется иллюзия, что ты на что-то влияешь, хоть что-то контролируешь. Например, свой сон. Погасил свет. Лег на кровать Капца, укрылся, и начал моститься, чтобы принять именно ту самую заветную позу, в которой получится уснуть быстро и желательно без сновидений. Например, эмбриона. Говорят, возвращение в пренатальное прошлое помогает забыться. Сейчас проверим.

Хрен там. Вертелся и без толку. И тут мои планы на сон грубым и нецивилизованным образом нарушили посторонние звуки. Что-то шуршало и цеплялось в темноте за предметы нашей скудной обстановки.

— Илья, ты, что ли? — спросил я, не открывая глаза. — Хорош шуметь. Что тебе в санитарной палате не спалось, сюда среди ночи приперся?

Вопросы были риторическими, это я так, поворчать немного. Хотя и правда, странно. К тому же дыхание пришлого организма было не таким, как у Копца. Он и так сопел, а сегодня особенно. А тут дышит тихонечко, хоть и слегка учащенно. Сон, если и был какой, пропал бесследно. Я думал, куда дел оружие. Получалось — лежит под кроватью, на кроссовках. Вскочить и быстро схватить вряд ли получится — надо сначала повернуться.

Я решил, что неведение — не самая лучшая штука в этой ситуации. Пришел неизвестно кто, дышит тут, молчит. Надо разобраться, может, собака? Хотя не видел я здесь свободно гуляющих по территории песелей. И только я повернулся, чтобы встать, на меня кто-то навалился и довольно бесцеремонно прижал к кровати, а потом начал целовать. Длинные волосы, нежные губы, грудь… Грудь?

— Женя?! — сумев оторваться от губ, только и спросил я.

— Тише, Андрюша, ты сейчас весь гарнизон на ноги поднимешь, — ответил мне знакомый голос и маленькая ручка оказалась у меня в трусах. Меня опять страстно поцеловали, буквально рывком сдернули нижнее белье. Я пощупал девушку. Тоже голая.

— А как же…

Договорить мне не дали, Женя взяла дело в свои руки. В буквальном смысле. Оседлала меня и… ну поза амазонки это что-то с чем-то! Контроля нет, а вот новых ощущений — полно! Ким начала тихонько постанывать, все ускоряясь и ускоряясь.

— Но я ведь… — мозг не давал расслабиться, я цеплялся за прошлое, будто за спасительную нить

— Замолчи! — Женя легла на меня, не переставая двигаться. — Здесь никаких жен и мужей. Не беспокойся, я сама всё сделаю.

«Гори оно все синем пламенем», — подумал я, перестав сопротивляться.

Сладкая судорога настигла нас уже спустя минуту.

* * *

Когда я проснулся — Жени в палатке уже не было. Лишь кровать хранила ее запах. Заткнув трезвонящий будильник, я потянулся. Чувство стыда? Угрызения совести? Я прислушался к себе. Нет, ничего не екало внутри. Ночью у меня не секс был, и не измена. Реанимация. Именно так к этому и надо относиться. Взаимная реанимация двух молодых дураков с нестойкой психикой, что оказались в мясорубке афганской войны.

Я оделся, быстро ополоснулся. Быстро перекусил в только открывшейся столовой. И сразу помчался к госпитальным палаткам.

Эвакуация в Кабул раненых еще не началась, но все уже работали. Я в основном исполнял роль старшего куда пошлют. И даже не думал обижаться, и сам понимаю, что в военно-полевой хирургии я ни в зуб ногой.

Но потом Горгадзе выдернул меня для индивидуального задания.

— Пойдем, студент, на обход. Посмотрим, что там с подготовкой к эвакуации.

Я встал, одернул халат, двинулся к выходу.

— На исходную, — скомандовал капитан. — Что забыл?

— Фонендоскоп взял, — я даже провел руками по шее, проверить, не упал ли он случайно. — Ручка, — хлопнул рукой по нагрудному карману, — на месте.

— Ээээ, генацвале, а писать на чем собрался, умник? Дядя Шота напишет? Ты что, думаешь, я за тебя свою работу делать буду? Попал в рабство, терпи! Спросил, кто идет с нами? Если только мы вдвоем, кто будет давление измерять? Догадайся с одного раза.

Ну, фельдшера с тонометром и термометрами я и сам припряг. Это я для Горгадзе никто и звать меня никак, а для среднего и младшего персонала — вполне себе начальник.

Кто хоть день в стационаре работал, тот на обходе побывал. Обязательная процедура. Бывают они очень разными. И состав варьируется. Самый маленький состоит из одного человека, когда доктор из-за дефицита времени бежит по отделению, ненадолго останавливаясь возле проблемных пациентов. Потом — когда в компанию включают медсестру. Не реже раза в неделю в отделении делают обход с заведующим. Толпа увеличивается — тут уже и старшая медсестра, и процедурная, и санитарка, которая таскает стопку историй, чтобы можно было не отходя от кассы посмотреть анализы и назначения. Но это так, рутина.

А бывают обходы как стихийное бедствие. Особенно если это не простая больница, а клиническая. Тут уже попадаются профессора и даже академики со всякими членами-их-по-корреспондентам. Большой королевский выезд получается. Главный врач, начмеды, заведующий кафедрой, доценты, преподы, ординаторы, интерны… Больным от этой оравы толку никакого. Девяносто процентов присутствующих вообще не в курсе, кто тут и зачем. Заходит светило, за ним часть свиты просачивается — сколько в палату влезает. Как правило, лечащему врачу места не хватает. Докладывает заведующий, который знает сильно примерно. Академик слушает с царственным видом, иногда задает дежурный вопрос, как генерал у Гашека про отхожие места — и дальше.

У нас был скромный забег. Четверо. Я, Горгадзе, Бубнов и Кубарев. Зашли, фельдшер термометры рассовал по подмышкам, я меряю давление, Горгадзе смотрит, что и как. Кого-то я запомнил с сортировки, но большинство для меня были будто впервые увиденные. Половина, если не больше — с минно-взрывными травмами. Понятное дело, мины летали, склад с боеприпасами горел и взрывался, так что получите — осколки, контузии, тупые травмы, ЧМТ — и шок.

Я смотрел на это месиво, и мне даже стыдно стало, что я поперся к Грише звонить домой, а потом завалился спать. Когда они успели всё это обработать, зашить, перевязать, поставить кучу капельниц? Да, видел я все эти мероприятия на бегу, но только сейчас, собранные вместе в ожидании вертолетов, они придавили меня своей массой боли, крови и страданий. В скорой все фрагментарно. Да, бывают массовые аварии. Но война… Это другое.

Что удивило — никто не пытался даже что-то там уточнить по карте. Ампутация? Без вопросов. Первичная хирургическая обработка? Быстро и много. Нет времени. Как вопил один хирург, поссать некогда. И вот всё.

Здесь только живые, те, кого эвакуируют. На месте остаются две категории — зеленые метки и черные. Как в том циничном анекдоте, что в медицине есть только два состояния — фигня и песец. Первое лечить не надо, само пройдет, а второе смысла лечить уже нет.

Обгоревший Евстафьев остался на базе. Получил черную метку. Сколько ему ни капали, через катетер удалось получить миллилитров тридцать темной как деготь мочи. Почки работать перестали. Так что мучить парня бесполезным уже перелетом никто не стал. Дали наркотика по максимуму, извини, это все, что можем.

* * *

Ким, которая после недолгого сна в моей постели бегала как пчелка Майя, ничем своих эмоций не выдала. Так, перемигнулись тайком и профессия взяла верх над чувствами. Раненые стонут, перевязки делают… Процесс прет, короче.

Как гласит старинная армейская мудрость — чтобы солдат ничего не думал, надо чтобы он хотел только есть и спать. А для этого он должен вкалывать. Мне даже есть не хотелось — только лежать. Нет, на обед я ходил — это святое. Пропустить прием пищи на службе — никто не поймет. Есть и спать военнослужащий должен при любой возможности.

Вышел на улицу, глянул на село… Что за дурацкая песня? Весело рассказчику от того, что девки гуляют. Так не с тобой же. Я представил себе эти гуляния, плохо освещенное помещение… Прямо как у нас.

— Извините, — не поднимая головы, сказал я какому-то препятствию, внезапно возникшему на моем пути. — Задумался.

— Пойдем пообщаемся.

Ага, по классике, за пуговицу тащат. Я наконец посмотрел, в кого же я врезался. Бубнов. Ну, мимо такого попробуй пройти. Петр Петрович, судя по всему, давно промышлял на ниве тяжелой атлетики — фигура приземистая, почти квадратная, бедра как у меня талия, наверное. Но красив, зараза. Слегка цыганистая физиономия, жгущий брюнет, как говорила одна моя знакомая. И вообще, располагает к себе.

— Обязательно сейчас? — попытался я соскочить с темы общения. Мало того что устал как собака, так еще и жизненный опыт подсказывает, что такое начало разговора редко приводит к дискуссиям о творчестве Гюстава Флобера. Да и не читал я его.

— А когда? — искренне удивился Петя. — Завтра тебя в рейд пошлют, там тебя убьют, а разговор не состоится.

— Шутки у вас, — огрызнулся я. — Не очень смешные.

— Слушай, мы с тобой на брудершафт не пили, но можно на ты, когда не на службе. Усёк?

— Ага. Ну излагай, пока я живой.

К этому моменту мы удалились от стандартных путей перемещения в какой-то закуток между палатками. Короче, свидетелей вокруг нас не наблюдалось.

— Она моя! — сходу заявил Бубнов, кладя мне тяжелую руку на плечо.

— Без проблем, — тут же согласился я. — Если всё, пойду я. Реально задолбался, веришь? А о чем мы говорим?

— О новенькой, Ким.

Фигасе.

— А ее ты спросить не подумал? — произнес я, скидывая руку с плеча.

— Видел я, как ты вчера ее к себе в палатку поволок, шустрила. Я те твою красивую физиономию вмиг разобью.

Мне был продемонстрирован внушительный кулак.

— Чуешь, козел, чем пахнет?

— Военной прокуратурой?

— Ах ты сученыш!

Петя попытался схватить меня за отворот куртки. И тут вариант был только один. Бубнова я не перемахаю, надо переводить в партер. Я резко присел, кинулся в ноги. Подхватил лейтенанта под колени, уперся плечом изо всех сил. И таки свалил эту махину на землю. Петя попытался меня скинуть, но я навалился ему на голову, не давая вывернуться. Посыпался заковыристый мат, меня несколько раз ударили по корпусу. Но бить лежа — это еще та затея. Вес тела не вложишь, импульса нет. Главное, чтобы не скинул. И тут масса играла против лейтенанта. Он суетился, возился и быстро уставал. Минут пять мы поборолись, скинуть меня не получилось.

— Все?

Бубнов опять довольно сложно выругался.

— Петь, не знаю, как ты, а я уже вспотел. Ты посмотри на солнце! День-то жаркий будет.

Мы еще повозились, уже вяло и без энтузиазма. Кто знает, чем бы это кончилось, но в закуток между палатками заглянул лопоухий срочник.

Парень выпучил глаза и разве что не повторил знаменитую фразу из фильма: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Вместо этого он быстро развернулся и начал удаляться ускоренным темпом. Естественная реакция.

Я отпустил Петра, а тот меня. Встал, отряхнулся. Посмотрел на исчезающую за поворотом фигуру солдата. Ага, сейчас побегу рассказывать, что он ничего не видел. Тоже мне, новость. Когда вместе собирают кучу молодых мужиков, разборки время от времени возникают, будь это зона, армия, или лагерь для юных дарований.

На всякий случай подал Бубнову руку. Тот, тяжело дыша, отмахнулся, встал. Опять сжал кулаки. Но потом развернулся и молча ушел.

* * *

С какого рожна меня понесло назад? Надумал зеленкой ссадину смазать, не иначе. И лоб заодно, чтобы быть не только самым красивым, но и самым заметным. Разумеется, меня сразу запалила Ким.

— Ты чего грязный такой? Рожа вся в пыли, И Бубнов тоже только что прошел такой же. Вы вместе были, что ли?

Приталенный белый халатик Женьке очень шел. Да так, что я оглянувшись и никого не обнаружив, попытался прихватить девушку за попу. Получив по рукам, только тяжело вздохнул.

— И форма в песке.

— Да так… повалялись с Бубновым за палатками, пообжимались.

— Это еще зачем?

— Подрались

— Из-за чего?!

— Из-за кого, — я посмотрел ей в глаза, помолчал.

— Я?

— Ты. Петя себе вообразил, что у нас медсестер можно расписывать, как пульку в префе. Кому какая причитается.

Женя нахмурилась:

— Доложу Горгадзе. Он сказал сообщать о таких заходах сразу ему. Не затягивать

— Не надо. Дурака ничем не проймешь. Оставим это на крайний случай.

— Поговорю тогда с ним.

— И этого не надо. Разговор может плохо кончиться.

— Тогда что же делать?

Я тяжело вздохнул. Дураку своих мозгов не вложишь.

— Подумаю.

— Ладно, пока думаешь, иди глянь смешного солдатика, — Женя улыбнулась мне, быстро поцеловала в губы. — У нас все угорают от него. Таких ран ты, наверное, еще не видел.

Эх, знала бы ты сколько я видел в прошлой жизни… Ничем не удивишь.

* * *

— Ампутировать будем. Готовьте инструменты, — сказал я санинструктору. — Сделать уже ничего не получится.

— Как? — белобрысый парень попытался встать с кушетки, позабыв о боли, взмахнул рукой, сбил лоток, и снова лег. — Неееет! Можно же что-то… Доктор, — жалобно протянул он, глядя на ту часть организма, которую я предложил ампутировать.

— Так комиссуют зато сразу, — попытался я его успокоить. — Может, смогут оформить как боевое ранение, пенсию получать будешь. Впрочем, есть способ… Без операции.

— Какой? Я согласен, — радостно затараторил рядовой.

— Таблетки сейчас дам, надо пить по две штуки три раза в день на протяжении недели.

— И пройдет? — с надеждой в голосе спросил наш пациент.

— Не, сам отпадет, — из последних сил сдерживая смех, сообщил я.

Вот санинструктор не выдержал, заржал, испортил спектакль. Тут даже до рядового Макогоненко дошло, с его куриным мозгом. Было бы в черепной коробке чуть больше чем у пернатого, не додумался бы ставить себе шары.

Инородные тела, вводимые под кожу члена, обычно делают из оргстекла. Для введения нужен инструмент под названием отвертка и отсутствие малейших следов интеллекта у всех участников мероприятия. Потому что обычно никто из них не считает нужным подумать о стерильности. А хрен у мужчины — образование нежное и всякие грубые вмешательства ему противопоказаны.

Делают это обычно перед дембелем. Тут работает миф, что обладатели подобных украшений якобы становятся половыми гигантами и дамы после контакта с ними о других мужиках даже думать перестают. Естественно, в большинстве случаев после тюнинга хрень эта воспаляется, что ни к чему хорошему не приводит. Вот как сейчас — чудо распухло и болит. Сейчас придется посторонние включения убирать, мазать мазью, делать потом перевязки. А главное — придумать, от чего это. А то ведь товарищи нашего совсем не товарища Карамышева могут нафантазировать что угодно, вплоть до преднамеренного членовредительства. И всем участникам организовать уголовное преследование. Хорошо хоть не расстрел на месте.

— Все понял? — я попытался донести до белобрысого хоть какую-то мораль. На самом деле этот «дурак-с-шарами» оказался просто отдушиной в общем потоки раненых после обстрела. На рядового пришли посмотреть все дамы нашей роты, ржали как не в себя, даже неприступная Тоня. Стресс потихоньку уходил, на измученных лицах появлялись улыбки.

— Все понял — парень тяжело вздохнул.

Я услышал на улице как кто-то, Кубарев вроде, начал командовать начинать эвакуацию.

Глава 9

Кстати, мне письмо пришло. Первое за время службы. Самое волнующее, хотелось бы сказать, но ни хрена подобного. Потому что не от Ани, и даже не от матери Панова, а от старинного корефана Давида, князюшки нашего. И хоть подписано оно было «наша дружная семья», мне сразу стало понятно — писал он его один.

Сумбурное немного послание — тут тебе и сожаления по поводу случившегося, имени которому Ашхацава так и не дал, и сразу после этого досада от нового квиновского альбома «Hot Space», который, если бы не полторы годных песни, слова доброго не стоил. Рваные предложения про интернатуру с плачем по поводу нехватки сил и времени. А в конце — вообще ни хрена не понял. Абхаз прямо заявил, что служить мне осталось недолго. Дескать, он замутил одно дело, после которого мы очень скоро совместно сходим попить пивка и чего покрепче в лучших злачных местах столицы.

У меня даже догадок никаких не возникло. Разве что он позвонил в Болгарию, и бабка Ванга сообщила ему точный прогноз. Так и вижу его, постаревшего, кочующего между студиями НТВ и РенТВ, с выражением легкой брезгливости на лице вальяжно рассказывающего эту историю раз за разом в бесконечных ток-шоу. А больше придумать не могу. Хотя Давид мог совершить что-то абсолютно безумное, обязательно приводящее к чувству дискомфорта в области жопы.

Следов вскрытия на конверте не было. Вернее, я не заметил. Ашхацава тайных знаков не оставлял — микрочерточки не рисовал, волосы не клеил, так что внешне конверт выглядел неповрежденным. Может, из Союза корреспонденцию не шерстят? Что там может быть секретное для военнослужащего?

Ладно, освобожусь, напишу ответ из серии «как тебе служится, с кем тебе дружится». Дождусь письма от Ани, может, она разъяснит, что там затеяло будущее светило отечественной малоинвазивной хирургии. А пока — аккуратно сложил и засунул в карман. Сохраню, первая весточка всё-таки. Надо же, тут людей пачками косят, а там он переживает, что альбом говенный. Не беспокойся, следующий точно будет отличный. Годика через полтора, если мне память не изменяет.

Сегодня со связью не повезло. Гриша устроил неограниченное количество попыток — и все безуспешные. Я позвонил сначала Ане. Никого. Её родителям. Тот же результат. Ашхацаве. Морозову. Да у них там нейтронную бомбу взорвали, что ли? В углу из магнитофона «Весна-202» звучала издевательски точно подходящая к моменту пинкфлойдовская песня со словами «когда я попытаюсь дозвониться, никого не будет дома». Посмотрев еще раз на трубку, будто что-то от этого изменится, я отдал ее Демичеву.

— Не судьба сегодня, значит, — пожал плечами Гриша. — Будешь счастлив в любви. У вас там девчата теперь, весело. Петушиные бои, наверное, уже начались, а, Пан? — засмеялся он.

* * *

— Студент, ты где шатаешься? — спросил Горгадзе. — Вас отпусти на три минуты, потом сутки не соберешь. Пойдем, прогуляемся.

Он встал с табуретки, кем-то поставленной перед палаткой и пригладил усы. Если на форму не смотреть, так и кажется, что за углом накрыт стол, на мангале подходят шашлыки, а хозяин встречает запоздалого гостя. Горы есть? Есть. Грузин есть? Есть.

— Что брать? — спросил я, наученный горьким опытом.

— Голову. Ну и ручку. Главный врачебный инструмент. Свидетельства о смерти приходилось заполнять?

— Нет, — ответил я. — Это же обычно в стационарах, а я на скорой.

— Это не страшно, генацвале, сейчас научишься. Ничего сложного, но ошибки всё равно делают, засранцы. А документ строгой отчетности, потом мне мозги ложкой выгребают за них. Так что смотри мне! — вполне серьезно погрозил он. — Напортачишь… Но лучше не надо.

— Так может, кто умеет, займется этим?

— Это ты. Врач должен всё уметь, хоть немножко. Вот ты роды принимал?

— Было дело, на акушерстве все принимали, без этого зачет…

— Вот! — показал небу указательный палец начальник. — А здесь это умение тебе… только теоретически пригодится. Давай, хватит торговаться, а то до сих пор не знаешь, где у нас морг находится.

Я патанатомию не люблю. И судебку тоже. Вовсе не потому, что трупы вызывают у меня какие-то эмоции. Я вас умоляю. Это у первокурсников случается, они чувствуют себя причастными к божественному, как им кажется, промыслу, и как всякие неофиты, лезут препарировать и вскрывать. Меня бесит въедающийся во всё запах. Упаси боже вас сходить на вскрытие в шерстяном свитере. После этого можете смело отдать его первому встречному бомжу.

Но это у меня так. И ничего не могу с собой поделать. А что, психиатрия — штука заразная, хотя это утверждение и считается лженаучным. У меня, кстати, бзик пока безобидный, и никому не мешает. А один коллега у нас всерьез был уверен, что за ним следит трехбуквенная организация. У него имелась разветвленная теория о признаках слежки, которую он рассказывал всем желающим, и он тратил довольно много времени и бензина на то, чтобы оторваться от следующих за ним повсюду машин наружки. А в остальном он был грамотный и хороший специалист.

Местный морг занимал два стандартных сорокафутовых контейнера. То есть получалась общая площадь метров шестьдесят. Тесновато, конечно. Зато аж четыре кондея. Не просто так, подобную роскошь мало кто из простых смертных мог себе здесь позволить. А тут гудят, конденсат не капает даже, а льется тонкой струйкой.

— Слушай, Панов, два раза повторять не буду. Что надо для того, чтобы отправить тело военнослужащего в Союз?

— Свидетельство о смерти, — неуверенно начал я и запнулся. — Шота Николаевич, я в этих военных бумажных делах ничего не понимаю, так что лучше сразу расскажите.

— Перед выпиской свидетельства надо подписать акт опознания. Три автографа — командира подразделения, командира части, и мой. Если бы мы делали по правилам, то командиру части и мне пришлось бы переселиться сюда, и встречать всяких старлеев. Поэтому подписи ставят, но не одновременно. Потом мы выписываем свидетельство о смерти. Внимательно смотри, чтобы на корешке и в самой бумаге всё совпадало. Записал?

— Сейчас, секундочку, неудобно на весу. Готово.

— Следующее, что от нас требуется — заключение о причинах, повлекших гибель военнослужащего. Без нас оформляют бумагу о причинах ранений, справку о невложении — что в гробу кроме покойника ничего нет, и в конце эпидемиологи свое заключение добавят. Умереть легко, отправить трудно. Готов? Пошли.

— А если труп не опознали? Бывает же такое?

— Всё бывает, — сухо ответил Горгадзе. — Оторвало голову снарядом и все, нахвамдис.

— Нахвамдис?

— До свидания.

— Что же дальше с телом делать?

— Отправляем в Кабул, в центральный морг. Это уже дело прокуратуры, устанавливать личность.

Он открыл дверь, и мы вошли. Трупный запах, конечно, присутствует, но не он главный. В нос первым делом мощно шибануло запахом конопли. Будто зашли в наркопритон какой-то.

— Что, студент, знакомый дух? — улыбнулся начальник. — Чарас. Дело распространенное, хоть и недозволенное. Но ты же понимаешь?

Я кивнул. Понятно. Не дай возможности бороться с постоянным стрессом — солдат с ума сойдет. А в таком месте — очень быстро. Потому что было здесь… ужасно. Обычно в морге кого больше? Правильно, стариков. На их фоне молодые теряются, что ли. Но когда заходишь, и видишь десятка два молодых парней, и больше никого… Пробирает.

— Егоров! Шамхалов! Вы где там попрятались? Вылезайте уже! Спите вы, что ли?!

— Никак нет, работаем, — вошел из второго контейнера приземистый паренек в трениках с растянутыми коленями и линялой футболке с олимпийскими кольцами. — Сами видите, отдохнуть некогда.

— А там?.. — кивнул я на дверь.

— В гробы пакуют. Сейчас на этих бумаги подпишут, и их уложат.

Я с трудом сглотнул слюну. И мне тут работать, заполнять документы?

* * *

— Все они — добровольцы, — объяснял мне Горгадзе, когда мы шли назад. — Никто не хочет в морге работать. Хоть и паек офицерский дают, и на дембель в первую очередь. Живут в отдельной палатке. Парии, короче. Слыхал про таких? В Индии целая каста. А ведь это мои люди. Егоров — фельдшер, остальные санинструкторами числятся. Только никто к ним за медпомощью не пойдет. Вот такая петрушка, студент. Вина хочешь? Настоящей, грузинской хванчкары?

Ну кто же от такого отказывается… Я потер себя в районе печени — доживет ли до Союза?

— Хочу. А на разводе?..

— Сегодня опять не будет. Подпол уехал в Кабул.

Мы зашли в персональную палатку Горгадзе, я осмотрелся. А ничего так. Кучеряво. Ковер на земле, кровать с москитной сеткой, нормальный, а не раскладной стол, стулья.

— Слышал, ты уже отработал медсестричку. Черненькую, — капитан достал из баула глиняный кувшин, сбил сургуч. Ох какое темное, густое вино. Ну точно, не магазинное. И пахнет… От такого вина не спиваются — хоть каждый день пей.

— Кто настучал?

— Да все уже сообщили. И о вашей драке с Бубновым тоже.

Я почувствовал, что краснею. Прямо детский сад, ей-богу. Мне стало стыдно за нашу «петушиную» стычку с лейтенантом.

— Я не вмешиваюсь — сами разберетесь, так, генацвале? А не прекратите дурью маяться, так я сочту, что у вас нагрузка маленькая. Доступно излагаю?

Осталось только утвердительно кивнуть.

— Тут все держится на старослужащих в ротах. Хороший дедушка рулит всем — лейтенанты не участвуют. Только передают команды начальства и все. Ну в бою руководят. Если не струсят.

Капитан подлил мне вина, выложил на стол виноград. И это вся закуска? Я почувствовал, что «кровь земли» мне сразу ударила в голову.

— Ты вот, что Панов, давай, рассказывай все эти свои расклады. Разные слухи про тебя ходят… Кто ты на самом деле, почему сюда попал. Да так внезапно. Мне ясность нужна.

Ясность ему нужна. Она и мне самому бы пригодилась. Я покрутил в руках стакан с хванчкарой. Вот почему капитан меня подпаивает. Хочет, чтобы я по пьяни все разболтал. Хрен ему. Буду играть в несознанку.

* * *

Утром я пошел на развод, ничего не подозревая. Всё как обычно, похмелья ни в одном глазу, бодр и почти доволен жизнью… Солнце взошло на востоке, я продолжаю дышать кислородом, армия занимается чем-то непонятным, люди болеют.

— По заявке третьего батальона в рейд выделяется военврач. Не исключена возможность боестолкновения. Бубнов!

— Я!

— Проверишь оборудование, запасы. Панов к тебе стажером. Покажешь там ему всё. Все свободны.

Вот это сюрприз! Я понимал, что рано или поздно всё равно придется в этом участвовать, но надеялся на поздно. А тут… сразу в памяти всплыла безумная по отчаянию засада, которую я пережил, наверное, только по незнанию. А сейчас? Вдруг опять стрелять придется? Я так не договаривался. Всю жизнь людей лечил, а не наоборот. Не хочется от слова совсем. Увы, есть другое слово. Надо.

Бубнов пошел вперед, ничего не говоря. Нет, так не пойдет. Бывают срачи на работе, но я такое не люблю. Мне комфортнее, когда всё хорошо. Поэтому я догнал коллегу, хлопнул по плечу:

— На обиженных воду возят. Слушай свежий анекдот. Только из Москвы. Присутствовал, так сказать, лично при создании.

Лейтенант обернулся ко мне, скептически приподнял брови.

— Сдает студентка экзамен по анатомии в медвузе. Препод ее спрашивает — сколько раз у человека за жизнь меняются зубы? Девушка выпала в осадок, потом говорит — Два раза. Мы сидим позади нее, готовим свои билеты, ну и угораем. Она, конечно, тупая была — просто мрак. Но не настолько же, чтобы не знать про зубы? Препод тоже удивился, спрашивает — и какие же смены? А та выдает — молочные на постоянные, и постоянные на золотые.

Бубнов попытался сохранить серьезную мину, но не смог. Улыбка сама просочилась на лицо.

— Ну что мир? — я протянул руку

— Проехали, — буркнул Бубнов, немного подумал, но протянутую руку пожал. — Пойдем, покажу наше хозяйство.

Вряд ли он после этого полюбит меня, но хоть так.

Машина внешне особо не выделялась. Обычный шестьдесят шестой газон, по прозванию шишига. Кунг с красным крестом на борту. Над кабиной какая-то фигня для вентиляции, хрен ее знает, как называется. С виду пошарпанная слегка. Сзади всё сооружение было закрыто на простой висячий замок.

Бубнов разложил лесенку, взобрался наверх, и распахнул дверцу.

— Ну заходи, — кивнул он и скрылся внутри.

Помню, когда-то я читал про советского миллионера, который жил в крутейшей квартире, где дверь была задекорирована под дешманский потертый дерматинчик. Вот и здесь примерно так. Насколько я помню, в санитарных машинах штатные места под носилки с двух сторон, в три яруса. Они одну сторону выбросили напрочь, на этом месте стоял операционный стол. Самодельный, но несомненно под это дело. Сверху висела лампа бестеневая, тоже явно кустарщина, из шести автомобильных фар. Стерилизатор, какие-то емкости, биксы… Я стоял и тихо охреневал.

— Это сколько же тут сделать пришлось? — спросил я Бубнова.

— Нравится, да? — с гордостью спросил Петя. — Это Шота всё организовал. Спирта немеряно пришлось отдать, но зато результат! Мы здесь всё можем сделать!

Насчет «всё» сомнительно, но согласен — в такой «санитарке» сотворить можно намного больше чем в обычной.

— На пока, почитай, — сунул он мне какой-то серый листочек с бледно отпечатанным текстом.

Явно неофициальное что-то. Памятка воина-интернационалиста. Обычные благие намерения. Специально, чтобы вымостить дорогу сюда. Местных не трогать, имущество не повреждать, баб не задевать, мулл уважать, если что надо, то через Царандой. Ничего ни у кого не брать, из колодцев не пить, еда только своя. Даже мне понятно, что в жизни это не делается.

— Что там смешного? — спросил Петя, заметив мою улыбку.

— Да вот читаю, анекдот еще один вспомнил. Про общество охотников. Где решают, сколько брать с собой. Предложили по бутылке. Возражения — в позапрошлом году так было, некоторые не вернулись, заблудились. По две — та же петрушка, в прошлом году три человека ружья потеряли. Встает один и предлагает — взять по три, ружья оставить дома, из автобуса не выходить. Так и здесь. Держи, ознакомился.

— Смешно, — буркнул Бубнов. — Обхохочешься, — и вдруг, хрюкнув, засмеялся, хлопая себя по коленям: — Из автобусов… ха-ха… не выходить… Не, придумают же, — он вытер уголки глаз.

— А в жизни как всё происходит? — спросил я, кивая на инструкцию.

— Мы сидим и ждем. Надо будет — принесут, помощь окажем. Чем меньше будешь в дела вояк лезть, тем легче служба пойдет. У них своя свадьба, у нас — отдельно от них. Чем они там в рейдах занимаются — не наше дело. Так понятно?

— Куда уж доступнее, — ответил я.

* * *

Потом подошел еще фельдшер, Саня Тарасов. Сразу видно — дедушка Советской Армии. И не потому что выпендривался, с этим как раз у парня всё в порядке было — и помогал, и сам всё проверил, и недостающее притащил, без напоминаний составив список. Просто… видно. Научился человек себя уважать и других. Я посматривал за тем, что он делает — не для контроля, скорее, чтобы узнать получше. Сам бы я половину забыл, а вторая половина не пригодилась бы.

Позанимались, сходили на обед, и снова вернулись. Петя Бубнов рассказывал, как ходят, как сдают. И показывал. Короче, к вечеру голова у меня немного распухла от новых знаний и жары. Так что после ужина я собрался до самой вечерней поверки организовать себе личное время. Сходил только сначала к Копцу, проведал его.

Илья умирать передумал, антибиотики сделали свое дело, и выглядел он лучше прежнего — и одышка исчезла, и на щеки вернулся легкий румянец. Симулянт, короче. Конечно, почему бы не полежать на кровати, книжечку не почитать. Интересно, с какой радости он ее под подушку так быстро спрятал? Антисоветчина какая, что ли?

— Что пишут? — спросил я, кивая на изголовье кровати. — Заныкал плохо, уголок торчит. Колись, про что книжка?

— Да про любовь… — смутился Копец. — Принесли вот… Увлекательно.

И он вытащил довольно объемный кирпич в бежевом коленкоре. На обложке золотые виньеточки, всё по фэншую. И название — «Анжелика». Как же, плавали, знаем. При советской власти весьма популярная книженция.

— Ну и как там? Графья, князья, прынцы? — спросил я, пододвигая поближе к кровати Ильи табуретку.

Кстати, кто не в курсе, армейская мебель весьма увесиста. При нужде можно использовать вместо холодного оружия. Мне только интересно, сколько кубических километров этого добра притащили интенданты из Союза сюда?

— Хорошо пишут эти Голоны, — выдал свое мнение Копец. — Прямо жизненно. Читаешь и представляешь…

— Так фильм же есть, — удивился я.

— Там не то, — презрительно махнул рукой Илья. — Хотя артистка красивая… Говорят, продолжение есть. Не слышал там в Москве?

— Как же, нас собирают два раза в неделю на Красной площади, по вторникам и субботам, новости рассказывают, — улыбнулся я. — Но продолжение есть. И не одно. Штук десять, наверное. Только на русский еще не переводили вроде.

— Фигня, подожду, — легкомысленно загадал Копец. — Охота узнать, чем дело кончится.

— Выздоровлением и дальнейшей службой, чем еще?

— Не трави душу, как подумаю, что до смены полтора года еще здесь куковать…

* * *

Иду к себе, думаю об уставе гарнизонной и караульной службы. А о чем мне еще думать? Только об этом. Ну, и заодно карман поглаживаю. Уж не знаю, как тут почта работает, но письмо от Ани притащили сегодня, хотя отправлено оно было за день до Ашхацавы. Писарь вручил. Рупь за сто даю, не обошлось здесь без шаловливых ручек и любопытного взгляда одного старлея. Иначе почему на день задержалось? Не верю я, что письма сюда из Кабула каждый день таскают. Хотя всё может быть. А что, мешки в подходящий транспорт побросали — и вперед. Неважно, сейчас приду, устроюсь поудобнее, и почитаю.

«Помеха слева», — просигналил мне мозг. Надо не ворон считать, а по сторонам смотреть. А то рассказы о похищенных военных — совсем не предания старины глубокой. Кого-то находили потом, а кто-то и так исчезал, с концами. Не каждый день, может, и не каждый месяц, но всё же. Я повернул голову в тот же миг, когда Женя подхватила меня под руку.

— Вас что, только отпустили? — спросила она. — С утра как ушли, так целый день не было.

Блин, как-то мне совсем невдобняк стало. Только про Аню думал, письму радовался — и на тебе, получи.

— Да, устал как собака, — ответил я.

Вот точно, у женщин есть орган, отвечающий за интуитивное восприятие действительности. Только что Ким прижималась ко мне, и вдруг раз — вроде и держит под руку, как и прежде, но отодвинулась на десятую долю миллиметра, и какое-то напряжение чувствуется.

И точно — прошла со мной Женя буквально пару десятков шагов, потом засобиралась внезапно, мол, времени нет, пора работать, и вообще. Попрощались, я прошел метров пять, вдруг слышу — бежит.

— Ты возвращайся, Андрей, — переводя дыхание, выпалила она. — Я ждать буду!

* * *

Утром позавтракали раньше других даже, и двинулись с Бубновым к нашей чудо-машине. Возле нее уже крутился водитель, вроде узбек. Представился, сначала фамилию озвучил — Саидов, а потом, когда я спросил, и имя назвал, Бахтияр. Разговаривал по-русски он почти чисто, только постоянно путал мужской и женский род, как все тюрки. Петя еще вчера сказал, что я в кабине поеду, чтобы всё увидеть. Когда я начал моститься со своим броником, Саидов подсказал, что лучше его на дверцу повесить. Будут обстреливать, дополнительная защита получается.

— Лучше, конечно, в БТР ехать, но нам пока не дали, — пошутил он.

— А это что за чудо? — спросил я, показывая на стоящий неподалеку странный недотанк с четырьмя стволами.

— Секретное оружие! — уважительно сказал Бахтияр. — Шилка. Мощь — супер. Но фотографировать нельзя, на дембель когда идешь, все фотки проверяют, найдут — накажут сильно. Духи называют шайтан-арба. Боятся очень.

Я вылез из кабины. Успею еще насидеться. Лучше погулять в тенечке, пока не сильно припекает.

На торчащий из башенки БТР ствол крупного калибра боец деловито прикреплял синей изолентой полиэтиленовый пакет.

— Давай, чтобы целку не сломали, как в прошлый раз, — напутствовал его хозяин универсального крепежа.

— Сплюнь, придурок, — отвесил ему подзатыльник борец за чистоту ствола. — Девке своей загадывать будешь.

А что, удобно, по дороге пыль не попадет, а если стрелять — то не помеха.

Рядом с «шилкой» стояли четыре офицера — три капитана и майор, явно травивший какую-то байку. Подошел поближе, услышал окончание рассказа:

— …спрашиваю его, что ж ты, чувырло, не стрелял в меня? Было бы тебе счастье, офицера завалил. А он мне — зачем стрелять, хотел в плен захватить, продать, старший сын жениться собрался, на калым. И сколько б тебе дали, спрашиваю. Миллион, говорит.

— Брехня, — влез один из капитанов. — За тебя тыщ четыреста отсыпали бы, и то не гарантия. Миллион за летуна дают, восемьсот — за полковника.

— А за него?— вдруг показал на меня майор.

— Сотку, не больше. Лейтенантов на калым много наловить надо, — засмеялся знаток местного рынка живой силы.

* * *

Я, грустный от озвученных цен, вернулся к нашей шишиге, присел у колеса в тени, и достал письмо. Не знаю, какой раз перечитываю, но еще не надоело. Хорошо, когда тебя ждут. Когда есть к кому возвращаться. Прямо тепло на душе становится от каждой строчки. Вроде и чепуха всякая, а приятно. Пишет про погоду, квартиру, проделки Кузьмы. Ну, что скучает, само собой. А про великий замысел Ашхацавы — ни слова. Давид затеял что-то в секрете от остальных? Ладно, приедем из рейда, дозвонюсь, узнаю.

Дали сигнал «По машинам». Выдвинулись.

Саидов нашел благодарного слушателя, записался в экскурсоводы.

— Через город поедем, — начал он. — Там, бывает, стреляют. Недавно один клоун обкурился, наверное, выскочил на дорогу прямо, строчить из автомата начал. Ребята рассказывали. А вот площадь Пушкина.

— Что, правда? — удивился я.

— Нет, как ее местные называют, не знаю. Это из-за пушек. Вон, видите, установлены, старинные. От войны с англичанами осталось.

Скорость заметно увеличилась, я успел только рассмотреть какую-то Черную площадь, на которой по словам водилы, тоже стреляли часто.

— А что мчали так? Дорога не очень, трясет, — спросил я после очередного полета по кабине.

— А чтобы прицелиться не успели! — весело прокричал Саидов.

Притормозили только у выхода из города, когда колонна начала собираться.

— Это мы где?

— Голубые купола, — ткнул пальцем Бахтияр. — Мечеть. Тоже всякое случается.

— Похоже, тут безопасных мест нет, — сказал я.

— Только за Амударьей, — совершенно серьезно ответил водила. — Вот впереди еще Нахаганский поворот, там твари, постоянно стреляют. Почему на этом месте блок-пост не делают, не пойму.

Наконец, все собрались, и тронулись. Впереди нас пылил БТР, на броне которого сидели бойцы, еще дальше — секретная вундервафля.

Скорость опять начала расти. Я посмотрел на торчащие из башенки БТР пулеметы, повернутые к горам четыре ствола «Шилки». Вот тут меня проняло окончательно. Сразу вспомнились съемки разгромленных в Чечне вот таких же колонн, и я понял, что больше всего мне хочется отлить.

Это желание так заняло мои мысли, что для меня оказалось совершенно неожиданным, когда что-то со свистом ударило в борт едущий впереди БТР, и он начал сползать с дороги.

Глава 10

С брони посыпались сидевшие там бойцы. А больше я ничего увидеть не успел. Саидов, как мне показалось, даже под руль немного заполз, из всех сил нажимая на педаль газа.

— Стой! — закричал я, нащупывая ручку на дверце. Проклятый броник мешался, и я никак не мог ее найти. — Там же раненые!

— Их заберут, — выдохнул водила. — Нельзя останавливаться!

Он неслабо притопил, я потом удивлялся, как это довольно неповоротливая с виду шишига могла так быстро разогнаться.

Мы нырнули в узкую щель между «шилкой» и огромным камнем на обочине, я даже успел испугаться, что не пролезем, и тут я увидел, чего боятся духи в этой самой «шайтан-арбе». Вундервафля начала лупить по зеленке из всех четырех стволов. Я сразу оглох, а через секунду мне уже хотелось не отлить, а чего побольше. Растительность вдоль дороги крошилась в салат с неимоверной скоростью. Казалось, что с помощью этой дуры можно пробить сквозной пролом в скале, если палить в одно место. Наверное, там еще кто-то стрелял, но я не слышал за грохотом, который издавала зенитка.

Это если я здесь кирпичей отложил немало, то сколько там, в зеленке, душманы произвели? Охренеть.

— Когда обстрел, не останавливаемся, — услышал я голос водителя. — Железное правило. Можно там рядом остаться.

— А раненые? Им помощь надо оказывать! — не успокаивался я.

— Сейчас вертушка прилетит, всех заберут, — терпеливо объяснил Бахтияр. — Автомат, наверное, положить можно.

А я думаю, что не так? Конечно, если пытаться раздавить калаш голыми руками, то результат будет вот как у меня — врезавшиеся в кожу выступающие детали. Хорошо хоть не проткнул.

* * *

Под конец я даже начал клевать носом. А на что смотреть? Пейзаж, мягко говоря, однообразный. Скалы, равнина, островки пыльной выгоревшей зеленки. Временами казалось, что мы ездим по кругу. А мне нравится. От скуки помирать легче, чем от работы. Хоть и не так интересно. А уж от всяких военных приключений… Бррр… Честно говоря, я теперь не знаю уже, буду ли когда смотреть столь любимый до последнего времени «Апокалипсис». Вся разница только в том, что там река и джунгли, и влажность повыше здешней.

Когда зарулили в какую-то небольшую долину между двумя горами, нам определили место подальше от основной группы. Поближе к тому пятачку, где будут садиться вертолеты. Логично, конечно, эвакуация от нас в первую очередь, и таскать носилки лучше на короткие дистанции.

Вояки занимались своим, малопонятным — ставили какие-то антенны, кричали и бегали. Вариации на тему «Солдат, бери лом, подметай плац». Круглое носим, квадратное катаем, кто не носит люминий, тот таскает чугуний. Ну и мат-перемат. Я особо и не смотрел. У нас, как сказал Бубнов, своя свадьба. Палатку санитарно-транспортную водружали, чтобы хоть какой-то тенек раненым был, возле шишиги тоже навесик сделали, носилки расставили. С кислородом я и сам разобрался. То же, что и у нас на скорой было, вид сбоку. Размер только чуть побольше.

Внутри, кстати, от тряски ничего не пострадало. Это я не догадался операционный стол и лампу проверить, спасибо Пете, напомнил. К слову, после того анекдота про охотников его будто подменили. Может, понял, что у нас тут не девятый класс, вторая четверть, и решил отложить штурм крепости Ким на потом? Не знаю, не спрашивал. И вообще, я домой собираюсь, мне Дава обещал.

Тарасов, конечно, подарок судьбы. Без него точно в три раза дольше было бы всё. На пару с Саидовым они носили, расставляли, как пазл собирали. Не успел оглянуться — а всё выглядит так, будто оно уже здесь сто лет было, именно на этом месте.

Только расставились — привели первого пациента. Водитель впопыхах и на адреналине не заметил, что душманская пуля клюнула его в предплечье. Ранение не слишком серьезное, поверхностное. Даже не пришлось извлекать пулю — под играющие желваки и сдавленный мат обработали перекисью, замотали бинтом.

— Пан, тебя насчет самострелов Шота предупреждал? — Бубнов вытер пот со лба и шеи, глотнул воды из фляжки. Протянул мне. Я тоже охладился. Пот мигом вывел всю воду наружу.

— Неа. А чего она у тебя соленая? — я потряс фляжкой.

— Так положено на жаре. Пот первым делом выводит соль из организма. Поэтому хочется постоянно пить. Кстати, у шахтеров также, везде стоят автоматы с бесплатной соленой водой.

— Воспоминания детства?

— Они самые.

— Ясно. А что там с самострелами?

— Если заметишь пороховой ожог на коже — пишешь рапорт особисту.

— Этому мудаку Карамышеву?!

— Тихо ты! — Бубнов вроде как испугался даже. — Он не один там. Толик злопамятный мужик, к тому же ходят слухи, что неровно к тебе дышит.

Вот уже и слухи идут.

— Неровно ко мне может дышать только Женя. И то не каждый день.

Лейтенант надулся. Ну да, Ким мимо его либидо пролетала. Как фанера над Парижем. Тут я вспомнил историю этой шутки и засмеялся про себя. В 1908 году известный французский авиатор Огюст Фаньер, совершая показательный полет над Парижем, врезался в Эйфелеву башню и погиб. После чего не менее известный меньшевик Мартов писал в «Искре», что «царский режим летит к своей гибели так же быстро, как г-н Фаньер над Парижем».

— Чего ржешь? Думаешь, Карамышев от тебя отстанет?

— Я же не могу это изменить. Тогда зачем переживать?

Тут я серьезно задумался. Пошла ли история другим путем? С одной стороны, Суслов умер на полгода позже, чем надо. Ушел ли Андропов с поста председателя КГБ секретарем в ЦК? Вроде не сообщали. Значит, его вражда с Щелоковым по-прежнему в силе. Последний попытается в сентябре арестовать Юрия Владимировича. Получит отлуп от Альфы и сдуется. А там уже и парад катафалков продолжится Брежневым.

— Даже не хочу обо всем этом думать — я тяжело вздохнул — Короче, самострелов сдаем особистам. Это я понял. Я вот не догнал только, что они вообще в этом рейде делают.

— Да как обычно, — пожал плечами Бубнов. — Вроде ловят банду, что обстреляла базу. А подробностей я не знаю, до нас не доводят. По слухам какой-то караван с оружием из Пакистана где-то тут шляется. Обычно разведчики садятся на тропе и ждут. Как засекут — выдвигаются основные силы. Так что если его поймает пехота с вертушками — всем сразу ордена.

— Кроме нас.

— Ты все правильно понял. Кроме нас. Но у тебя, считай, уже есть один, чего переживать теперь? Да и дают их каждый день только в кино.

Потрепались, к приему раненых приготовились и дальше положено что? Правильно, перекусить. Можно даже вместо, но тогда нас могут неправильно понять. В вырытую ямку поставили пустую консервную банку, в ней развели микрокостерчик и разогрели кашу перловую с мясом. Три звезды Мишлена, а то и все четыре. У Бубнова на крайний случай были припасены специальные модные консервы для разведчиков — с дыркой для химпатрона посередине. Но у нас тут просто прием пищи, так что пусть полежат немного. Вряд ли там что-то сверхъестественное. А кипяточек для чая — на таблетке сухого спирта.

* * *

Потом мы в основном занимались ИБД. Имитация бурной деятельности — один из самых важных навыков медика. Без этого никак, особенно в присутствии начальства и родственников. Зато никто не скажет, что загорали и ни хрена не делали.

А в час дня нас посетил посыльный — меня и Бубнова пригласили на обед для товарищей офицеров в большой палатке. Сержанты с рядовыми принимают пищу во вторую очередь. Мы перебили уже аппетит перловкой, но в армии от приема пищи не отказываются, и мы пошли. И не пожалели. Вполне пристойный супчик, пшеничная каша с тушенкой, и даже оладьи к чаю. А что, так воевать можно.

Петя объяснил, что как раз в рейдах кормят лучше, чем на базе. Должно же быть хоть что-то хорошее в этом всём. Пока Бубнов проводил разъяснительную работу, в палатке объявился подполковник Ермолаев — подтянутый, с аккуратными усиками и рыбьими глазами. Разумеется, со свитой из майора и капитана.

Не чинясь — взял ту же самую кашу с тушенкой, начал быстро есть. При этом умудрялся раздавать какие-то ЦУ. Я прислушался. Ничего интересного. «Охваты, фланги, десанты…». Но потом пошло поживее. Майор из свиты жаловался на возможные большие потери в каком-то ущелье, чье название я не выговорю и под пытками. На что Ермолаев кривя губы объяснял строгим голосом, что тут армия, приказ есть приказ и он выполнит его несмотря ни на что. Ага, ясно. Приехал за речку ордена зарабатывать. А кого там убьют или затрехсотят — его не парит. И еще объясняет так… поглядывая на нас всех, громким голосом.

* * *

А потом я спрятался в кунге и нагло продрых часа два. И даже проснулся сам, никто меня не тревожил. Но только я успел порадоваться этому обстоятельству, как действительность голосом Саидова сообщила, что тут вам не там. Везли первых раненых.

Я выскочил из фургона, застегиваясь на ходу. Оглянулся кругом — нет никого. Бубнов лениво развалился в тени, Тарасов куда-то идет совершенно спокойно.

— А где?.. — спросил я Бахтияра.

— Вон, пыль на дороге, — невежливо ткнул он пальцем в нужном направлении.

Парой минут позже подъехал БТР, чуть ли не заносом развернулся перед нашей шишигой. Наружу выскочил бравый молодец в бронике, надетом поверх полевой формы, ростом не меньше метра девяносто. Панама у него была так лихо заломлена, что я сразу заподозрил — гравитация не везде всесильна. Ну и усы… Если бы проводился конкурс «Усач Кандагара», первое место вне всяких сомнений было бы у этого старлея. Он щегольски нацепил на кончик носа солнцезащитные очки и стал похож на Джона Лорда, клавишника из «Дип Пёпл».

— Старший лейтенант Рябцев, — небрежно козырнул он. — Замполит роты. Принимайте. Один «двухсотый», два «трехсотых». Я этих молодых дебилов скоро сам убивать буду. Жарко ему стало, видите ли. Ну и получил вентиляцию. Снайпер, сука, засел хитро. Ничего, выкурим сейчас. Эй, боец! Водички дай попить, — бросил он Саидову. — Пыль аж на зубах скрипит. Выгружайте, что застряли? — обернувшись к бронетранспортеру, крикнул старлей.

Бубнов пошел смотреть раненых, я за ним. Ну и за писаря, конечно. Раз стажер, должен учиться. А лучшая учеба — через действие. Вот я сначала резал не совсем умело наложенные повязки, выглядевшие так, будто их наложили как минимум дней десять назад, осматривал раны, сообщал диагноз и план мероприятий, а потом заполнял форму сто.

Раненые, к счастью, легкие были. У одного пулевое ранение голени, навылет, у второй — осколочные непроникающие груди. Вернее, спины. Ну и ладно. Я вообще согласен, чтобы кроме потертостей ни у кого ничего не было.

Пока мы обрабатывали раненых, приперлось начальство — управление, политотдел, особист Карамышев. Странно, я с утра и за обедом Толика не видел, видать, прокрался незаметно. Начали опрашивать раненых, Рябцева — что, как, обстоятельства. Вспомнил про солдата и двух генералов. Вот и эти, особенно замполиты всех рангов. Если на ротном уровне они тянут такую же лямку, как и командиры, то чем выше, тем менее понятен смысл их существования. Они, блин, хуже их газеты «Правда» — ту хоть можно вместо скатерти использовать. Ну или вместо пипифакса. А эти ходят, индюки надутые, воспитательной работой занимаются. Дармоеды, одно слово.

Следующая порция ждать себя не заставила. Вот тут поперла работка, не приведи господь. Травматическая ампутация предплечья с шоком, проникающее живота, повреждение плечевой артерии, мелочевка без счета. Восемь раненых. И четверо убитых. Из них трое, скорее всего, были вместе с тем, у которого ампутация. Тоже МВТ, осколки, разворочено всё, у одного нога на кожном лоскуте. Мрак.

Пока возились, парень с проникающим живота тихо скончался. Судя по почти черной струйке крови на правом боку, там печень задета была. Шестой, значит. У всех надо подтвердить личность. Это у офицеров — жетон на шее. А у срочников — записочка в автоматной гильзе. Зарегистрировал — всё назад и в карман вернул. Потом в морге их опять достанут, еще раз сверят. Удивил Саидов — всем глаза закрыл, челюсти подвязал. И Саня Тарасов что-то под нос бормотал, похожее на молитву. Ну да, в окопах атеистов не бывает.

Что же там творится в этом кишлаке? А хрен его знает, товарищ лейтенант медицинской службы. Но веселья у нас теперь — вагон и маленькая тележка.

Прилетели вертушки, в одну быстренько загрузили наших — и живых, и погибших. И сразу у нас стало спокойно и почти тихо. Только Бахтияр что-то напевал под нос, собирая мусор в кучу.

— Ермолаев, гад такой, все-таки погнал ребят в ущелье, — Бубнов оттерся от крови, присел рядом.

— Он человек тоже подневольный, — пожал плечами я. — Партия сказала надо, ну и так далее…

— Сначала пусть склоны ущелья из Акаций обработают, да вертушками причешут!

Петя у нас конечно, стратег. Плох тот лейтенант, что не двигает фишки подразделений по карте как генерал.

— Если духи хорошо замаскировались или вообще зарылись — хер ты их артиллерией выгонишь. Я их видел. Фанатики. Лежит, смотрит на тебя и молится беззвучно. Так и ждешь, что сам скомандует, когда стрелять.

— Ах, ты же уже у нас был в рейде, — Бубнов скривил лицо. — Медалист долины Гавара.

— Не завидуй. Я бы с тобой поменялся. Нахер этот Афган не сдался.

— Ну конечно, сам открыватель хеликобактер. Небось, уже лабораторию в Швейцарии присматривал?

— Петь, ты чего? — я повернулся к лейтенанту. — Завидуешь?

Бубнов промолчал, ковыряя ботинком песок.

Я вздохнул, тоже стал оттирать платком кровь с ладоней:

— Когда-то давно старый индеец рассказал своему внуку одну жизненную истину. Внутри каждого человека идет борьба очень похожая на борьбу двух волков. Один представляет добро — мир, любовь, надежду, любезность, истину, доброту, верность. Другой, соответственно, зло — зависть, ревность, эгоизм, ложь.

К нам ближе подошли заинтересовавшиеся Саидов и Тарасов.

— Маленький индеец, тронутый до глубины души словами деда, на несколько мгновений задумался, а потом спросил.

— А какой волк в конце побеждает?

Лицо старого индейца тронула едва заметная улыбка и он ответил:

— Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь.

— И для чего ты мне это рассказываешь? — Бубнов набычился.

— Не корми своего второго волка. Вот для чего.

* * *

Рейд растянулся на целую неделю. Ладно, на шесть дней. В какие-то из них мы зашивались с ранеными, а пару раз просто валялись и загорали. Но всё как-то вошло в колею. И даже военные успокоились. Кроме первого дня, крупных боев не было. По слухам, добыча получилась знатная, богатый караван оказался. Акция в ущелье не задалась. Может, Ермолаев оценил донесения разведки, и понял, что возможный результат не оправдает усилий? Короче, начали собираться и готовиться к отправке на базу.

С Петей мы помирились. Он первый, вздохнув, признал свою неправоту. Не в тот самый день, но наутро после. Нормально общались. По просьбам трудящихся рассказывал про житье за границами нашей родины. Травили анекдоты и байки, делились планами на жизнь после дембеля. Короче, боролись со скукой как могли.

Да и я тоже хорош. Зачем было дразнить его воспоминаниями про Ким? И даже намекать на постельные победы? Как школьники за гаражами, честное слово. Осталось только вшить шарики в то самое место, как «дедушка» недавний. Самому стыдно.

Окончательно нас помирила штука, к медицине мало относящаяся.

В последний, как потом выяснилось, день рейда ожила рация. Сообщали о раненом и рекомендовали дождаться саперов. Интересное сочетание. Как-то мне сразу не по себе стало. Что тут у нас разминировать собрались?

Тарасов сразу бросился готовить операционную, Бубнов тоже что-то исследовал в той же области. Один я как гость бродил у машины, поглядывая на дорогу. Ага, вот и пыль как курсор по карте поползла. Подъехал БТР и из него выволокли бойца с обильно намотанными на правое бедро бинтами. Наверное, не меньше двух индпакетов извели.

— Сюда давайте, — вокруг носилок как заведенный носился лейтенант, как пел Высоцкий, бледный и встревоженный.

— Что случилось у вас? — спросил я, шагая вроде бы как им навстречу, но одновременно и чуть в сторону. Ремарка про саперов крепко засела у меня в голове.

— ВОГ семнадцать! На боевом взводе!

— Это… — я начал теряться в догадках.

— От гранатомета выстрел, — буркнул тот солдат, который держал носилки у головного конца.

— Сюда давайте, — скомандовал из кунга Тарасов.

Носилки затащили, а летеха, вытирая пот со лба, объяснил, что вот этот раненый, когда был целым, стрелял из АГС-17. Ответкой прилетело по цинку с гранатами, они рванули, вот одна долетела до рядового Горного — и застряла в бедре.

Я дослушивать не стал и бросился в кунг. Если честно, то поначалу страшно не было. Ну застряло, ладно, сейчас примчатся специалисты и всё решат.

Пока помыл руки, повязку аккуратно срезали. Вот тут меня и проняло. Кто видел эту гранату, тот поймет. Для тех, кто как я, сообщаю: представьте себе цилиндр диаметром три сантиметра, который торчит из бедра. Впечатляет? Особенно если понимать, что взрыв этой дуры разнесет здесь всё к едреней матери.

По шуму снаружи стало понятно — новые действующие лица. Кто-то поднялся по лесенке. Ну кого к нам пошлют, да еще если и приключения не исключены? Конечно, лейтенанта. Судя по топорам над бульдозерным отвалом на петлицах — инженерный воин. Сапер.

— Лейтенант Беликов, что тут у вас? — обозначил он отдание чести, махнув правой рукой где-то в районе виска.

— Да вот, — освободил ему место Бубнов.

— Ну да… она самая… ВОГ… так и есть… — бормотал Беликов, рассматривая покрытый кровью цилиндр.

— А что ж не рвануло? — поинтересовался Петя.

— Так это… ну мышцами зажало…. или еще что, — выдал гипотезу сапер. Вряд ли он в нее сам верит, сказал, чтобы не молчать, скорее всего.

— Так она должна пролететь метров десять, чтобы взорваться, — подал голос раненый. Как его? Горный вроде. Мне же сотую форму заполнять потом, не забыть бы.

— Так она сейчас не опасна? — обрадовался Бубнов.

— Точно сказать нельзя, — выдал экспертное мнение Беликов. — У нас безопасных предметов вообще не бывает.

— Как. Нам. Действовать? — начал закипать Петя. — Рожай, лейтенант! Нам пора уже жгут снимать и раненому помощь оказывать!

— Так вот! — показал сапер на цапку, которой фиксировалось белье у края раны. — Вот этой хренью схватить, а потом вот этим, — ткнул он в корнцанг, — одновременно… и осторожно на себя, плавненько, как бабу гладишь… главное, вперед-назад не дергать!

— И? В карман тебе сунуть потом?

— Так я это… минутку! — Беликов выскочил из кунга, чтобы вернуться с ведерком, скорее всего, позаимствованным у водилы. Примерно на половину емкость была заполнена грунтом.

— Стойте! — закричал я, когда Бубнов схватил корнцанг. — Броники!

Парой минут спустя мы вернулись к Горному. Парень молчал, даже не стонал. Понимал же, что если что — ему хана. Да и нам, наверное, тоже. Ни фига эти бронежилеты не помогут, если тут начнут разлетаться осколки во все стороны.

— Тарасов, фиксируй ногу! — хрипло скомандовал Петя. — Панов, крючки. Поехали!

— С богом, — добавил я, и начал разводить края раны.

— Нет, так неудобно, — вдруг сказал Бубнов. — Давай поменяемся.

— Может, я вытащу?

— Сам, — буркнул Петя и мы с ним перешли на противоположные стороны.

С цапкой Беликов угадал, граната сразу пошла, без задержек, ни за что не цепляясь. И минуты не прошло, а она вся уже показалась над раной. Едрическая сила, да она сантиметров десять в длину! Охренеть и не встать!

Бубнов начал поворачиваться, и тут я вспомнил, что ведерко, обернутое пеленкой, стоит с моей стороны.

— Сейчас, один момент! — остановил я его.

Нагнулся, начал выпрямляться, и вдруг цапка каким-то непонятным образом щелкнула и окровавленный цилиндр полетел в мою сторону.

Уж не знаю, кто вел мои руки, я в ловле взрывоопасных предметов ведрами с песком не особо до этого момента упражнялся. Но поймал я гранату в верхней точке траектории, когда она, на мгновение замерев, собралась двинуться вниз.

Я стоял у нашего операционного стола как знаменитый дурень, обняв вместо писанки пованивающее горюче-смазочными материалами ведерко. Беликов тянул ко мне руки, а Бубнов за каким-то хреном кричал что-то про лоб.

Тут я вспомнил, что неплохо бы вдохнуть, и все встало на свои места. Я дрожащими руками отдал клятую посудину лейтенанту и понял, что Пете на лоб брызнула кровь, и он не может ее вытереть.

— Быстро перемывайся, Панов, рану обрабатывать надо! — завопил Бубнов. — Работаем!

* * *

И только когда Горного перегрузили на носилки и утащили к палатке, Петя опустился на кушетку и стянул маску и перчатки.

— Сука! — выдохнул он и ударил кулаком по колену. — Вот же сука! Как же так?!

— Выпьешь? — спросил я. — У нас спирт есть.

— Потом, как вернемся… Нажрусь в говнище… — он встал и заграбастал меня своими ручищами. Даже через броник давление чувствовалось неслабо. — Спасибо, Андрюха! Просто… спасибо!

Глава 11

Это я перед Бубновым так хорохорился. У самого тоже очочко жим-жим. Думал, или поседею нафиг, или глаз дергаться начнет. Нет, для пивнухи рассказ замечательный — отпить глоточек пенного напитка, спинку тарани оторвать, и так небрежно: «Так о чем это я? Ага, беру я ведро, а дружбан мой гранатку возьми и вырони. Так я её — раз, и поймал. Потом скала обрушилась, когда саперы взрывали», — и еще глоточек.

А так — ну его в болото. Ночью, кстати, мне сон приснился про это дело. Будто сижу я у себя в квартире на диване, Анечка рядом щебечет, хочу к ней повернуться, чтобы сказать что-то, а не могу, как это во сне бывает. Приходится смотреть телек, а там показывают хренотень ужастиковую, вроде «Звонка», где из колодца непонятная чувырла вылезала. Только в моем сне она выбралась и подошла к самому краю экрана. Харя какая-то сизая, в морщинах и бородавках, нос раздавленный, из него сопли льются ручьем, волосы торчат пучком. И тут Анюта говорит, что телевизор у нас самый современный, с эффектом присутствия, и сейчас она это покажет. Я повернул наконец голову, а рядом со мной харя эта сидит, и держит осклизлую от гноя гранату ВОГ. «Не настоящая у вас была», — говорит она противным голосом. И бросает мне эту хрень. А я ловлю ее и поймать не могу. В руках прыгает, летит на пол, я рыбкой за ней, хватаю, а она сука скользкая, опять из рук и все ближе к Ане.

Проснулся в ужасном состоянии — чем кончилось не ясно и это мучает даже больше, чем если бы там был взрыв и кишки по стенам. Внутренности, они что? Уже привычные. В теле какая-то разбитость всего, такое впечатление, что перед этим дня три не просыхал. Встал, поставил чайник на спиртовку. Постепенно и остальные начали вставать. А что — у нас сегодня выезд. Вспомнил детский анекдот про мужика, который поджег в поле скирду соломы и сидит, смотрит на односельчан, бегущих тушить пожар. «Ну вот, костер развести некому было, а греться все прибежали», — говорит он.

Так и наш личный состав — на кипяточек все, кряхтя, собрались. Тарасов вынул половинку черного хлеба, порезал, щедро намазал сверху тушенку. Есть не хотелось, но я пожевал. Когда еще придется пообедать? Нам ведь нельзя полностью сворачиваться, мало ли что произойдет.

Но всему конец приходит, вот и мы выдвинулись. Опять нам определили место чуть позади «шилки». И мы поехали. Пора.

* * *

В расположение я приехал совсем никакой. Продуло где-то, что ли? Но горло не болит, и из носа не течет. Ладно, сейчас отдохнем, помоемся, всё пройдет. Вон, аспирина таблеточку на ночь съем, гранатовым сочком запью для укрепления иммунитету. И молодой организм победит мелкие неприятности.

Хорошо, что мне не пришлось участвовать в разгрузке и прочих неинтересных мероприятиях. Для этого срочники есть. Мы с Петей пошли докладываться командованию. Понятно, что начальник и так знает, но ритуалы должны соблюдаться.

Горгадзе оказался вне гарнизона. Сказали, что вроде в Ташкент срочно на недельку вызвали. На хозяйстве остался капитан Кубарев. И ладно, перед ним отчитаемся. И немедленно мыться, а потом спать. Даже на ужин не пойду. Устал как собака.

Начальник, чтоб тебе! Даже присесть не предложил. Так и стояли перед столом. Он, правда, тоже на ноги встал. Бубнов доложил, что прибыли, потерь нет, обслужили, похоронили. Кубарев с важным видом кивал, угукал. Как дошло до рассказа про гранату, оживился, подробности потребовал. Про эпизод с ведерком, который Петя расписал так, что я такой подвиг совершил, что кино снимать пора.

— Понял я всё, — подытожил Кубарев. — На орден тянешь, Бубнов. И кореша своего за компанию. Я тебе вот что скажу, — он демонстративно обращался только к моему спутнику, делая вид, что не замечает меня, — надо дождаться Шоту Николаевича. Приедет, будет решать — представлять вас или нет. Не горит. Ладно, отдыхайте до завтра. Свободны.

Вроде и не хамил начальник, а вышел от него как оплеванный.

— Что-то ты бледноват, — заметил Бубнов, когда мы вышли. — Как чувствуешь себя?

— Да фигня, устал просто. Извини, я хотел до связистов дойти, вдруг домой позвонить получится.

— Домой хорошо, — хлопнул меня по плечу Петр. — Давай, удачи.

Однако пожелание осталось невыполненным. Вечно торчащий у себя Гриша тоже уехал по службе. А те гаврики, что за него остались, знать меня не захотели. Ничего, я вас всех запомнил. Это только кажется, что в молодости люди ничем не болеют. А я не злопамятный. Как отомщу — сразу и забуду. Вы мне, дорогие связисты, за всё заплатите!

* * *

Как и думал, на ужин не пошел. Помылся кое-как, и тут Женька прибежала. Платочек на голове сбился, сама бледная. Схватила, всего ощупала.

— Целый! А сказали, у вас граната чуть не взорвалась!

— Так не взорвалась же, — я прижался к приятным выпуклостям, но как-то ничего не шевельнулось. Я даже себе удивился. Обычно все работает как часы, а тут… Посттравматический синдром? Что там в анамнезе? Кошмары? Есть. Отсутствие либидо? Ставим галочку. Флэшбэки? Тоже постоянно вспоминаю гранату и погибших бойцов.

— Что-то ты бледный какой-то, — слово в слово повторила Ким Бубнова. — Температура?

Женя приложила ручку ко лбу.

— Давай я за градусником схожу.

— Ага, а то у нас своего нет, не разжились.

Я зашел в нашу с Капцом палатку, начальника не обнаружил. Во красавчик… Продолжает косить. Может, так и надо. Сдалось оно ему ловить гранаты? Лег, думал, в кровати дождусь Женю. Хрен там. Мигом провалился в какую-то черную дыру.

Проснулся от противного звона будильника. Как же хреново! Пропотел весь насквозь, во рту сухость, язык на наждачку похож. Неужели заболел? Пойду к Кубареву, он начальник, пусть посмотрит. На столе лежал термометр, что принесла Ким. Я было собрался потянуться к нему и взять, как почувствовал странное шевеление в ногах. Хоть и с трудом, но приподнял голову. Ааааааа! Нет! Только не это! Змея! Натуральная, свернулась клубочком!

Меня мигом пробила новая порция пота. Пришлось даже проморгаться — так лило со лба вниз.

От моих телодвижений очнулась и она, приподняла голову и глянула на меня недобро. Ни фига не похожа на змеиного царя дочерь из мультика про волшебное кольцо. Голова желтая плоская, изо рта язык так и хлещет наружу. Она им вроде сканирует окружающую реальность. И что делать? Вот про этот аспект здешней жизни рассказывали, но про алгоритм действий при заползании гадины в постель не говорили.

Притвориться трупом? Да у меня грудь так и ходит туда-сюда.

Змея тем временем решила прогуляться вверх по телу. Проползла по ноге, выкатилась на живот. Покачала головой.

Сука, сука! У меня теперь свежий кошмар на подходе. Если выживу. Будет из чего выбирать.

Я лежал, замерев, и через время змея успокоилась. Свернулась клубком на животе, прямо в районе пупка.

Не дай бог, кто войдет и разбудит ее. Вопьется всеми двумя зубами. И этого, чую, будет достаточно. Я поднял глаза. В ткане палатки, прямо над кроватью был виден небольшой разрез. Отлично. Просто замечательно. Вот как ползучий гад сюда попал. Кто-то сделал дыру в палатке и закинул змею.

Тем временем афганский подарочек очнулся, пополз обратно вниз. К ноге. И так вяло, еле-еле. Я чуть не заорал, когда змея проползала мимо паха.

Наконец, гад окончательно с меня сполз, я медленно, по миллиметру начал подтягивать ноги к животу. Потом осторожно спустил их с кровати, пулей вылетел из палатки.

Тут-то меня и вывернуло на песок. Одной пустой желчью. Еле добрел до солдатского рукомойника над ровиком, вылил на себя воды. На голову, на спину. Вроде полегчало.

Вернулся к палатке, а там стоит Бубнов.

— У тебя глаза красные — вот настоящий вампир.

— Похрен. Там змея, — я ткнул пальцем внутрь.

— Да ладно…

— Кто-то подкинул ее к нам.

— Гонишь!

— Иди, смотри!

Пошли мы вместе. Вооружившись лопатами. Обыскали все. Змеи не было. Уползла.

— Ну и где?

Бубнов смотрел на меня как на вруна.

Я ткнул пальцем в разрез на палатке.

Лейтенант засунул туда руку, пожал плечами.

— Все это очень подозрительно. Ладно, надо готовиться к разводу…

* * *

Как сгорел адреналин, так и навалилась снова вялость и усталость. Я нацепил полевую форму, поперся к начальству.

Кубарев сидел в домике Горгадзе, что-то писал. На меня едва глянул, спросил:

— Что надо? Развод через сорок минут. Вы, товарищ лейтенант, за это время побрились бы, что ли? Форму на чистую поменять забыли? Вы же врач! Стыдно должно быть!

— Мне кажется, я заболел, Евгений Александрович… Ломит всего… наверное, температура…

— Хватит придуриваться, Панов! Симулянтов только здесь мне не хватало! Мамкины пирожки с повидлом по ночам снятся? Идите и приступайте к службе!

Он действительно такой придурок? Ну не хочешь сам осмотреть, не царское дело, так озадачь кого-нибудь. Пойду к себе, там температуру померю.

На улице столкнулся с Дегтяревой. Не заметил даже, врезался в нее, и на ногах не удержался, начал заваливаться. Спасибо Тоне, подхватила, не дала рухнуть.

— Привет, Андрей, что ж ты так… Ого, да ты горишь весь!

Она тут же начала осматривать меня, заглянула в глаз, оттянув нижнее веко, заставила открыть рот, недовольно цокнув языком. Ощупала шею.

— Да я сейчас к себе… Там таблетку…

— Пойдем к Кубареву! Тебе нельзя на службу!

— Так был минуту назад. Он сказал, что я симулирую, отдохнуть подольше хочу…

— А ну пойдем!

Она подхватила меня под руку, да так, что я и подумать не мог вырваться, и затащила в кабинет начальника.

— Антонина Дмитриевна! Я занят!

— Ты что творишь, сморчок? — прошипела Тоня ему в лицо, живо напомнив мне утренний инцидент с пресмыкающимся. — Не видишь, что он болен? Бледный, язык распух, обложен весь. Лимфоузлы на шее и подчелюстные вылезли. Щупал, нет? Слышишь, как кишки урчат? — заметила она звуки, издаваемые кишечником на максимальной громкости. — Давай живот посмотрим, — и не спрашивая разрешения, она оголила мне брюхо и сразу ткнула пальцем: — Глянь! Да тут печенка в малом тазу скоро будет! Болит? — она решила всё-таки узнать мое мнение, ткнув пальцами возле пупка.

— Ну неприятно… Я сяду, голова кружится что-то.

— Так вот, товарищ капитан, я сейчас возьму у него кровь, поставлю гемокультуру. Ты как думаешь, что там послезавтра вырастет? А? Ты же опытный врач, скажи мне, тупой селянке, какой результат будет?

Странно, но Кубарев молчал и только нервно облизывал верхнюю губу, на которой был едва виден шрам после ушитой в детстве заячьей губы.

— Товарищ Дегтярева, сейчас распорядимся… Здесь освещение просто… Не заметил…

Да он ее боится! Иначе чем всё это объяснить?

— А потом я рапорт напишу. Придумаю, на чье имя. Что ты здесь саботируешь работу! И не надейся, что я успокоюсь!

* * *

Как вышли от Кубарева, Тоня первым делом поинтересовалась у меня, где и какую воду я пил.

— Ну как и все. Привозную.

— Из колодцев брали?

— Тоня! — вспылил я. — Ты не уследишь за срочником, где он чего брал. Пил ли из чужих фляг? Пил. Вон, на дороге, когда нас афганцы подобрали — точно было.

— Ну вот и допился! — теперь уже на меня заорала Дягтерева. — Если это тиф… Нам надо изолировать всех, с кем ты контактировал.

— Я еще не заразный!

Прибежала испуганная Ким. В белом халатике, чулочках. И накрашенная! Может у меня нет тифа, раз я так реагирую? И вроде внутри даже потеплело. Ладно, это внутри — ниже пояса. Может не все так плохо, как я себе накрутил?

— Вы спали вместе сегодня?! — Дегтярева опять перешла на злой шепот.

— Антонина Дмитриевна! — возмутилась Женя. — Это не ваше дело.

— Это теперь дело всей медроты! У него тиф!

В меня некультурно ткнули пальцем. Вот ведь…. Все уже все знают. Не военная часть, а проходной двор. С бабками-сплетницами на лавке.

— Не спали! — выпалила Ким и отвернулась.

— Половой путь передачи, Антонина Дмитриевна, при брюшном тифе исключен, — влез я в эту бесполезную перепалку. — За помощь спасибо, но хватит уже всех достава…

Организм мой дал сбой и включил экстренное головокружение, слабость и мощную тошноту. Я попытался удержать в себе содержимое желудка, и Тоня прихватила меня за талию, совсем не нежно, и потащила в более подходящее место.

— Пойдем уже, горе ты луковое… Понабирают детей, бляха-муха… Ноги расставь! И этому учить приходится!

* * *

Интересно всё-таки, почему же грозный и неприступный Кубарев так боится Тоню? Она здесь без году неделя, раньше его не знала, а уже крепко держит капитана за очень нежное место. За два часа он организовал эвакуацию безвестного летёхи в кабульский госпиталь, да еще при этом просил задержать с вылетом вертолет?

Пока ждали, мне успели ввести в мышцу левомицетин. Пять миллилитров три раза в день с курсовой дозой десять дней. Сто пятьдесят в сумме. Да у меня в конце не задница будет, а аквариум! Дополнительно воткнули в вену капельницу. Давай, доктор, лечись, для своих не жалко самых садистских методов.

Хорошо всё-таки, что в современной медицине всё стремится к дифференциации, и бактериологи не могут участвовать в лечебном процессе. А то гражданка Дегтярева залечила бы меня до самого конца.

А легче мне ни фига не становилось. Голова звенела уже как от недельной пьянки. Я хоть такую никогда не переживал, но какие муки народ после такого чувствует — видел неоднократно. Трясло меня от озноба не по-детски, потому что тридцать восемь градусов, да еще и с хвостиком из шести десятых — не самая комфортная температура.

Я с завидным для себя спокойствием отмечал признаки нарастающей интоксикации. Ким, изображающая Флоренс Найтингейл, готова была произвести любые медицинские манипуляции. Один раз только она удивилась, когда я спросил, сидит ли под столом змея. Что-то там такое вроде шевелиться начало. Или у меня глюки от интоксикации?

И ноги. Если бы можно было отключить их, я бы согласился. Суставы будто кто-то выкручивал, мышцы отрывали от костей. Как же хреново, мама. Выживу, стану блюзменом, напишу блюз брюшного тифа. Первая строчка уже есть.

* * *

Вертолет я помнил смутно. Что-то дрожало и гремело. Так я весь такой был, без постороннего участия. Даже не заметил, кто меня сопровождал, так я сосредоточился на бедствиях своего несчастного организма. Хотелось провалиться в спасительный сон, чтобы спать долго, до самого выздоровления. Но всё мешало, не давало уснуть, и я только вроде проваливался в какое-то забытьё, но лишь для того, чтобы тут же вынырнуть назад и ощутить на своих губах фляжку с разведенным гранатовым соком. Временами напиток был вкусным и даже на какое-то время спасал от надоевшей жажды, но в следующий раз он становился противным своей кислотой и терпкостью, и я отталкивал проклятую посудину, обливаясь липким соком, который, впрочем, кто-то вытирал. Не каждый раз, правда.

Потом меня выгрузили, запихнули куда-то на носилках, и повезли. И ни одна сволочь не умудрилась за все время бесконечного наземного путешествия напоить! Я не выдержал и попросил пить. Сволочи, когда в кино кто-то говорит хриплым голосом «Пить», с трудом разлепляя засохшие губы, то тут же кто-то к нему мчится и зачем-то смачивает полость рта жидкостью. Мне же никто не ответил даже. Добавлю в свой блюз строчку о бездушных перевозчиках. Это будет самая грустная песня на земле. Дайте только выбраться отсюда.

Потом, наверное, было приемное отделение. Я уже совсем хреново соображал. Какая-то женщина ворчала стандартную мантру всех приемников на планете «Что ж вы всё возите, мест нет совсем», меня совершенно невежливо швыряли с носилок на каталку, кто-то ругался про документы… Но для меня всё это было даже не как сон, а больше походило на телепередачу, которую не смотришь — так, мелькает что-то фоном, а ты своим занят.

* * *

Проснулся я от того, что какая-то животная тварь бесцеремонно открыла мне рот, запихнула под мышку холодную стекляшку термометра и наложила на плечо манжету тонометра. Я попытался посопротивляться такому вмешательству в личное пространство, но желания, как всегда, оказались гораздо больше возможностей.

— Тише ты, — незлобливо сказал женский голос. — Ну вот, градусник чуть не раздавил. Ртуть сам будешь собирать? Ты давай спокойнее, обход скоро.

И я снова забылся. Очнулся от доклада о телеметрии. Прислушался. Это мое, что ли? Хреново твое дело, Андрюша. Давление сто на пятьдесят, температура тридцать девять почти, пульс сотка. Как это называется, когда он реже, чем надо? Такое умное слово, я же знал его! Дайте подумать…

— Относительная брадикардия еще не очень выражена, — подсказал нужный термин какой-то мужик. Ангел? Нет, человек, только люди могут так больно щупать живот. — Печень плюс семь, селезенка… плюс пять. Стул когда был?

Я открыл глаза. Ну люди в белых халатах. А чего ожидать? В сияющих одеждах с крыльями за спинами?

— Не помню… — тормознул я. — Вчера… или позавчера…

— Клизму, — коротко бросил щупавший живот. — Анализы взяли?

— Сейчас будут забирать, — женский голос сзади.

И тут я понял, что клизма мне не понадобится.

— Извините, мне в туалет… — сказал я и попытался встать. Ага, как бы не так. Рухнул сразу.

— Кто там, помогите… — сказал мужик. — Сейчас, на горшок.

Ох уж эти инфекционисты! Все им интересно, что другим не очень. Спецы по соплям и говну. Обход двинулся дальше, а я с помощью санитара примостился на простой эмалированный горшок и освободил организм от накопившихся отходов. Многовато, как по мне. Чуть не по края. Под конец из меня чуть не лилось, и запашок… Аж глаза заслезились. Зато живот вроде отпустило. Да и в целом легче стало.

* * *

Первая неделя промелькнула, густо сдобренная капельницами, инъекциями, таблетками, и анализами. А я всё валялся, и всё мне было по барабану — кто, что. Палата не очень большая, на восемь человек. Вот только знакомиться с постояльцами я начал только когда вставать начал. Вернее, когда голова на место встала. До этого как-то не до того было. А то у меня день с ночью перепутался, вопросы с третьего раза понимал. Точно не до общения.

— О, очнулся, — сказал один из сидевших у небольшого столика, широкоплечий мужик лет сорока. — А мы уж, извини, думали, что ты того…

— Пока нет, — пробормотал я. — Придется подождать.

Первые пару дней я только пытался запомнить, кого как зовут. Это еще повезло, что попал в офицерскую палату. Для срочников был просто длинный коридор с двумя рядами двухъярусных кроватей. По самым скромным прикидкам — коек на сто, не меньше. И на всё это дело — аж одна медсестра на посту. Кстати, женщин я здесь видел обильно. Совсем молоденьких и чуть постарше, в белых халатах и просто гражданском платье. Это я из окна наблюдал.

Про сам госпиталь меня просветил Игорь Михайлов, совершенно нереальный срочник на должности прапора. Это только у нас в армии случается. Так вот, мы сейчас находились в бывших королевских конюшнях. Когда война началась, госпиталь был в палатках возле аэродрома. Там медики жили, там и работали. Кто эту фигню перенес, тому ничего не страшно. Они, правда, все уже по два года оттрубили и в Союз вернулись. А потом уже госпиталь сюда переселили. Коняшки у короля в очень пристойных условиях жили — просторно, высокие потолки, хорошая вентиляция и освещение.

Вот только места всем не хватает. И это при том, что лечат и в Шинданде, и в Кандагаре, и даже и Пули-Хумри. На все эти перечисления я только с умным видом кивал, потому что тупо географию Афгана не знал даже на тройку с натяжкой. Но тот факт, что кого можно, всех тарабанят по воздуху в Ташкент, новостью не стал. Про это я читал когда-то. А инфекционный госпиталь, значит, не открыли еще. Про него нам на военной кафедре в прошлой жизни капитан Коньков заливал. Как все правильно делать по фэн-шую. Этих с этими мешать нельзя, боксы такие, сякие, полубоксы опять же…

Первых пару дней своей новой осознанной жизни я просто присматривался. Шесть офицеров в палате, включая меня. От лейтенанта Панова и заканчивая майором Лапкиным. Это он первый весьма своеобразно меня приветствовал. Кстати, оказался замполитом стрелкового батальона. Уж не знаю, как он там про политику партии вещает, а здесь — мировой мужик. Без заморочек, простой как валенок. Выпить, бабы, что привезти в Союз… Понятные и привычные разговоры. Есть еще два срочника — старшина, который секретчиком какого-то отдельного замороченного батальона служит, и Ваня Коростелев, проныра и полезный во всяких вопросах. Я так понял, сюда его как раз с целью принеси-подай поместили.

А вот Михайлов — это уже коллега по интересам. Он партнер по преферансу. Вечером товарищи офицеры втроем пишут пулю. Ленинградку до девяноста в пуле, с прогрессирующими распасами, уходом за без трех и «сталинградом». По десять копеек вист.

У меня тоже поинтересовались, владею ли я. Признался, что да, но пока нет. Голова не варит. Коллеги по болезни, два брюшнотифозника и примкнувший к ним гепатитчик капитан Баркарь, не настаивали. А я просто смотрел. Днем читал замусоленного «Графа Монте-Кристо», одолженного замполитом, а вечером молча наблюдал за картежниками.

Лапкин и артиллерист Баркарь играли так себе, не шатко не валко. Звезд с неба не хватали, сложные расклады не рассчитывали, мизера ловили только учебные. А вот Михайлов, судя по всему, сознательно принижал свой уровень. Пару раз я замечал, как он специально огребает на распасах в ситуациях, когда его взяток и не было.

Шифруется, не хочет старших по званию в неудобную ситуацию ставить. Или по деньгам заманивает? Сейчас десять копеек за вист, потом предложит поднять до полтины.

Я говорить ничего не стал, а на третий день попросился четвертым. Играть начал осторожно, только «железные» игры без риска. Пару раз упустил мизер с неплохими шансами. Проиграл пятьдесят два виста.

На следующий день не выдержал. Обидно стало, когда Баркарь своим мизером перебил мне семерную. И тут этот деятель начинает игру с семерки, оставляя девятку с валетом. А остальная масть у меня. Получи, товарищ капитан, паровоз на восемь взяток.

Артиллерист крякнул, Лапкин присвистнул, Игорь промолчал. В итоге я выиграл двести вистов.

И только после игры секретчик тихонечко мне сказал:

— Ты этих оболтусов так явно не раздевай. Не привлекай внимание. Кстати, тебе позвонить не надо? Можно организовать, недорого.

Глава 12

Пока я передвигался в пределах палаты и потихонечку ходил в сортир, трудностей не возникало. Как пошел на поправку — местные врачи сразу вцепились в меня. Давай помогай там, сям… У нас некомплект. Но поначалу даже передвижения на довольно короткие дистанции приводили к головокружению и необычайной слабости. Как при классической аллергии на работу: пока дома на диване лежишь и тупо щелкаешь пультом, попивая пивасик — все просто замечательно. Но стоит попасть на рабочее место — и сразу наваливается сонливость и слабость. Только у меня пульта не было. И пивасика тоже.

Сначала отбазаривался инфекционкой, карантином. Но тут к этому относятся сильно проще. Госпиталь небольшой, перегруженный. Все “варятся в одном котле”. Дезинфекция и мойка, конечно, проводятся, но когда срочники лежат во всех коридорах и ходят в один сортир… Сильно надеяться на карантин не приходится.

— Давай, Панов — вставай, помогай. Хватит бока отлеживать.

Во время одного из обходов меня дернул обратно на службу заведующий оотделением, майор Сергеев.

— Меня нельзя к больным, — пошел я в отказ.

— К ним никто и не отправляет. Поможешь разобрать лекарства. Капельницы снаряжать.

Выяснилось, что недавно наши бравые военные грохнули необычный душманский караван. Вез он не оружие, а лекарства. Которые десантники взяли, и передали в кабульский госпиталь.

Делать было нечего, поперся в подвал к коробкам и ящикам. Надеюсь, саперы их уже проверили. Впрочем, там до меня столько народу перебывало, что все закладки должны были рвануть задолго до меня.

Лекарства оказались в основном французские, но были и английские. В помощь мне придали мускулистого, белобрысого прапорщика Тимофеева, который сразу взял “быка за рога”.

— Тащ лейтенант, может спишем чего и толканем на кабульском базаре? У меня есть знакомые. Верное дело — это добро еще ни разу не оприходовал никто. А всем нам хорошо будет!

Вот же непуганые особистами идиоты тут работают. Когда секретчик мне за бабки предложил звякнуть в Союз — я мигом отказался. А ну как это провокация и примут с деньгами? Дача взятки должностному лицу при исполнении. Кандагарскому особисту даже делать ничего не придется.

— Я такой херней заниматься не буду. Все сдам по описи.

Прапор погрустнел, а я закопался в ящики. Ну хирургические инструменты — это понятно сразу. Иглы для инъекций и переливания крови тоже. Не вызвали вопросов термометры, тонометры. Посмеялся над утками и подкладными суднами. Раненые душманы тоже ходят в туалет. Некоторые трудности возникли с комплектами для переливания крови. Они были упакованы в странные пластиковые пакеты. Пришлось читать инструкцию.

— А где капельница? — через плечо ко мне заглянул Тимофеев.

— Судя по картинке это работает так, — я ткнул пальцем в иллюстрацию. — Накалываешь раненого, кладешь пакет под голову лежащему бойцу, он давит затылком, и плазма поступает в вену. Никаких стоек не надо. Очень удобно западники придумали. Для транспортировки в вертолетах самое оно — там рука отвалится держать капельницу.

Сердечные лекарства, обезболивающее и прочее я старательно записывал в специальную разлинованную тетрадь. Дозировки, сроки годности, противопоказания для применения… Почерк у меня был совсем не медицинский, аккуратный. Но и то задумался — а не попроситься ли в канцелярии госпиталя за пишущую машинку? Ведь от всех этих инструкций зависит жизнь людей. А ну как врач не поймет, что пациенту надо давать ренитек в дозировке 5 мг? Уже даже 20 вызывает резкое падение артериального давления и вплоть до исхода в реанимацию. Пока дотащат до палаты гробину дефибриллятора… Человек может уже и кончиться.

Финальным аккордом стал британский препарат под странным названием Тонус 2. Почему два, а не три, не четыре? Загадка. Я погрузился в описание. Английский я знал более-менее, поэтому меня сразу насторожил список ингредиентов. Ладно, витамины и микроэлементы. Это пусть. Аминокислоты и аскорбиновая кислота. Спирт? Кофеин? И вишенкой на торте — strychnine. Я еще раз вчитался. Нет, не перепутал. Стрихнин. Тот самый, который яд. Я даже вспомнил из институтского курса летальную дозу. Одна была очень простая. Один миллиграмм на килограмм веса.

— А это что за фигня?

Тимофеев добрался до коробок с Тонусом. Заглянул внутрь, встряхнул на пробу один флакон с броской желтой наклейкой. Я опять заглянул в документы. Все по 250 миллиграмм.

— Похоже, какой-то стимулятор. Со стрихнином.

Про спирт я умолчал.

— Это же вроде яд?

Прапор открутил крышку, не пугаясь, принюхался. Смелый какой.

— В больших дозах да. Но тут небольшое количество на прием.

— Раз Тонус — значит, стрихнин что-нибудь тонизирует, — задумался Тимофеев.

— Так и есть. В небольшом количестве стрихнин обостряет зрение, вкус, слух, тактильные ощущения. А еще возбуждает сосудодвигательный и дыхательный центры, тонизирует скелетную мускулатуру, а также миокард. Последнее очень хорошо в горных условиях, когда сердцу надо качать больше крови.

— Короче, десантуре.

— И спецуре.

Я посмотрел на хитрое лицо прапора. Не зря же ведь в армии их называют “кусками”. Нет, не дойдет Тонус до спецназа. И десант его не попробует.

— Я все сдам по описи!

— Да успокойся ты, Панов! — Тимофеев зачастил, глазки заблестели, и в них явно начали мелькать цифры. — Я такую бутылку каждую по полсотни афгани сдам на базаре. А то и больше.

— Нет!

— Тебе двадцать процентов.

— Нет!

— Ладно, тридцать! Больше не могу!

— Паша, послушай, — я забрал бутылку из рук прапорщика, показал на этикетку. — Тут сказано, что максимальная дозировка одного приема — одна чайная ложка! Это четыре грамма!

— И что?

— А то. Твои покупатели, к бабке не ходи, сразу выжрут целую бутылку. А потом еще, поди, второй догонятся. И знаешь, что будет при передозировке? Начнутся судороги, остановка дыхания. Ты будешь их реанимировать?

— Да не дураки же! — обиделся прапорщик. — Я предупрежу.

— Кого? А если они перепродадут? Нет и еще раз нет. Все сдам по описи главврачу.

Было у меня нехорошее подозрение, что главврач такой ценный препарат и сам может продать или раздать за ценные услуги своим хорошим знакомым. Затонизироваться под шашлычок. Как там пел Шнур? “…Я лично бухаю, но могу ускориться..”.

— Ну и гад же ты, Панов! — Тимофеев сплюнул на землю, хлопнул дверью подвала.

* * *

На следующий день после разбора лекарств, сразу с утра по палатам забегали, начали наводить дополнительный марафет. Потом всех инструктировали, чтобы никто никуда — и вообще. “Ружей не брать, из автобуса не выходить”, вспомнил я. Явно готовились к грандиозному шухеру под названием “визит большого начальства”. А когда через пару часов под окнами появились хлопцы из ларца, одинаковы с лица, а еще один стал сторожить нас от внешнего вторжения у двери из отделения, то стало понятно — не просто генерал какой-то, а большая шишка.

В палату забежал срочник, Коростелев.

— Андропов сейчас приедет!

Вот откуда люди новости узнают? Никто никуда не ходил, у двери цербер торчит, а простой боец знает, что и как.

— И к нам придет? — полюбопытствовал Михайлов.

— Начальство? В инфекцию? — я попытался вложить в ответ максимум сарказма. — Это ж ему придется ОЗК надевать и изолирующий противогаз. Так что успокойся, характером твоего стула Юрий Владимирович не поинтересуется.

— Да интересно было бы глянуть, — объяснил свой интерес Игорь. — Ты, Пан, в ЦКБ работал, много вождей встречал?

— Ну было дело, — уклончиво ответил я. — Если что, физиологические процессы в их организмах протекают так же, как и у остальных. Включая пищеварение. А так, мемуары среди сотрудников ЦКБ не приветствуются. Ты же секретчик, должен понимать.

Все замолчали. В таких случаях шутят, что где-то родился мент. Мы увеличили поголовье сотрудников внутренних дел человек на десять, наверное.

— Идут! — крикнул торчащий у окна Коростелев.

Все повскакивали с мест и ринулись занимать свои места в первых рядах. И я тоже поддался стадному чувству, поперся смотреть.

— Товарищи, предупреждаю, окна не открывать! — рявкнул из коридора опричник.

Не особо и хотелось. Стекла чистые, и так хорошо видно. Да и расстояние здесь плевое, метров тридцать, не больше. На всю свиту, включая Андропова, напялили пробковые шлемы. Колониальные головные уборы сползали и с кого-то даже упал, Хоть какое-то развлечение.

Главный чекист шел медленно, совсем не торопясь. Сутулиться больше начал вроде, седины больше. И постарел сильно с момента нашей последней встречи. Остановился, вытащил из кармана платок, снял очки, протер стекла. Надевая, мазнул взглядом по нам, не задерживаясь. И пошел дальше.

Даже если встретились, то что? Узнал бы он меня? Я сейчас на себя тогдашнего не очень и похож, наверное. Утром во время бритья заглядываю в зеркало и иногда кажется, что там чужой кто-то смотрит. А я бы бросился ему в ноги и запричитал: “Юрий Владимирович, дорогой, заберите меня домой!”? Или попросил при случае Григорию Карповичу про некоего Панова напомнить, а то страдает тут парень? Не было бы ничего. Не то место и не та ситуация.

Процессия скрылась из виду, и все рассосались. Один неугомонный Коростелев торчал у окна, решив досмотреть до конца. Он и просигналил, мол, возвращаются. На этот раз я остался лежать.

* * *

И лежал весь следующий день. Меня охватила какая-то апатия. Из разряда: “вся жизнь дерьмо, а солнце — долбаный фонарь”. Помогаешь людям, лечишь их детишек, упираешься из всех сил — на выходе полный игнор, равнодушие. В душе поднялась волна злобы. Я даже пугаясь себе, порадовался начавшейся вспышке азиатского гриппа, который, судя по слухам, гулял по Кабулу. Пусть Андропов почувствует на своей шкуре, каково тут. А потом усовестился. Ведь этот грипп добьет и так больные почки будущего Генсека. Или главой государства он так и не станет? Вон Щелоков — прет как танк. На днях по радио объявили, что Анисимовича сделали кандидатом в члены Политбюро. Это был явно аппаратный провал председателя КГБ.

Мое мрачное настроение не смогли развеять ни однопалатники, ни посылка с подарками из кандагарской медроты. Женя прислала лично связанную безрукавку. С нежным письмом, в котором рассказывала почти все новости подразделения. Кто с кем, когда и прочее… Сама она шутливо обещала и дальше хранить верность и преданность будущему Нобелевскому лауреату — Ким кто-то разболтал про наше с Морозовым открытие хеликобактер. От Горгадзе приехала фляга с грузинским вином. Бубнов отметился трофейными игральными картами. Фривольного содержания. Каждая карта содержала одну из сцен камасутры. Поднимают мне либидо, черти. А вот Копец прислал… ничего. Даже строчки не черкнул, гад такой. Чтоб ты свою Анжелику до пенсии читал и смотрел по телеку только бразильские сериалы!

Отдельным и самым ценным подарком были письма из дома. От Давида, на этот раз для разнообразия без намеков, и от матери с припиской от Феди. Типа горжусь, верю, но понапрасну не геройствуй. Так и представил, как он жует кончик уса и вещает: «Ты там жопу не рви, один хрен все награды начальство себе заберет». А от Анечки почему-то не было. И это совсем не радовало как-то.

* * *

Не успел позавтракать скромной госпитальной пищей, как меня дернули. Причем в лучших отечественных традициях — пойди туда, ну и так далее не отходя от текста. Просто пришла медсестра Малыгина, гром-девушка, мечта художника Кустодиева, и позвала меня с собой. Так и сказала: «За мной, товарищ лейтенант, я вас проведу», и ушла, рискуя при неловком движении произвести массовые разрушения локального масштаба.

А что мне оставалось делать? Подтянул пижамные штаны, пригладил пятерней волосы на голове, больше по привычке, чем по необходимости, и пошел. Малыгина перла вперед как ледокол «Ленин», раздвигая собой все помехи. Очень быстро мы вышли из нашего корпуса, и я ступил на неизведанную территорию. А хорошо жилось королевским коняшкам: аллейки ровные, дорожки широкие, клумбочки, газончики, все дела. Понятное дело, следы всенародного владения в виде неизбежных признаков тлена и распада уже сильно налицо, но и былое величие впечатляет. Что ж там такого этот король натворил, что его свергли? А на старых деньгах такой представительный дядечка с открытым и вызывающим доверие лицом.

Но долго размышлять о судьбах династий мне не дали. Боевая медсестра затащила меня в какой-то корпус без надписи на двери и подвела к такому же безымянному кабинету. Аккуратненько постучала, так бережно, как делают это только перед большим начальством. Кто-то произнес нечто разрешающее, я не расслышал. Хорошая звукоизоляция, однако.

Малыгина приоткрыла дверь, совсем немного, и, сунув в нее кончик носа, сообщила: «Панов, товарищ капитан». Оно понятно, только из одного ведомства капитаны имеют такую харизму, что даже медсестра инфекционного отделения сразу бежит к ним вприпрыжку и еле сдерживает внезапно возникший гипертонус мочевого пузыря.

Ну и ладно. У меня сфинктеры покрепче будут. Да и грехов я за собой не помню, по крайней мере за время службы. Так что не боюсь. Зашел, прикрыл за собой дверь, буркнул стандартное «Здражлаю».

— Здравствуйте, товарищ лейтенант. Вот сюда присаживайтесь, — показал он на стул. Простой такой, казенный, явно импортный, с севера. Я снова невольно начал считать кубические километры всякого барахла, которое приперли сюда из Союза. И снова очень много получается.

Молчит особист, даже представиться не хочет. Делает вид, что пишет что-то охренеть какое важное. Ничего, проведем рекогносцировку. Вот это стул, на нем сидят. Вот это сейф, у нем хранят. Вот обязательный портрет номер один, борода клинышком. И номер второй — закосивший от фронта любящий папа. Кстати, я ж его лицезрел недавно. На официальном портрете он, конечно сильно здоровее выглядит.

И все. Шкаф, конечно, графин со стаканом, вестимо дело, вентилятор с резиновыми лопастями, сейчас бездействующий. Лаконичненько, короче.

Минут через семь с половиной капитан отвлекся от своих важных дел. Вздохнул тяжело, завязал тесемочки на картонной папке с надписью «Дело», спрятал ее в сейф и приступил к беседе. Я ведь уже грамотный и знаю, что допрос — он по повестке, а если просто потрындеть без протокола — то беседа.

— Я понимаю, вы не до конца выздоровели еще… Самочувствие как? Не помешает нашему общению? — поинтересовался он.

Мягко стелет, под интеллигента косит, сволочь. Поосторожнее с таким надо, а то не успеешь погоду в Кабуле обсудить, как дело в военный трибунал передадут. Придумают за что.

— Нормальное, — ответил я. — По поводу чего общаться?

— Командование, товарищ лейтенант, интересует, каким образом информация о вашем месте службы попала к иностранным журналистам. А это, кстати, сведения, составляющие военную тайну.

А вот здесь меня особист смог удивить. Я о такой фигне даже не думал. Где я, а где иностранные журналисты. О чем я и сообщил немедленно.

— Не могу знать, товарищ капитан. С момента призыва ни с одним журналистом не общался. В письмах сведений о местоположении не разглашал. У кого хотите спросите. Вот у нашего особиста Карамышева хотя бы.

— Хорошо, так и запишем, — отмахнулся особист. Похоже, его слабо вдохновляла эта фигня.

— А что случилось хоть, можно узнать? — спросил я, когда чекист закончил записывать. — И как к вам обращаться, если не секрет?

— А я не представился? Вот дурья башка, совсем закрутился, — капитан довольно естественно хлопнул себя ладонью по лбу. — Каверзнев Андрей Никитович. Шутить по поводу соответствия фамилии и места службы не советую. Надоело уже. Про журналистов могу поделиться. Начиная с позавчерашнего дня «Голос Америки», «Немецкая волна» и Би-би-си одновременно начали сообщать в новостных выпусках, что молодого советского ученого, лауреата международной премии Андрея Панова злые силы загребли в армию, отчего наука потерпела невосполнимую утрату. А потерпит еще большую, как только его убьют, цитирую “бойцы афганского сопротивления”, ибо бросили в самое пекло. Как-то так приблизительно.

— Так ведь бросили! — завелся я. — Или вам про рейд не рассказывали? А про сбитый вертолет вы в курсе?

— В курсе, — отмахнулся Каверзнев. — Это обычная жизнь советского солдата. Который что?

— Что?

— Обязан! — особист назидательно поднял палец. — Стойко переносить тяготы и лишения службы! Между прочим, в уставе записано.

О как шпарит… Прям как по писаному.

— А можно, я вернусь в свою палату дальше переносить тяготы и лишения? Между прочим, можете заверить вышестоящие начальство, — я поднял глаза к потолку. — Тиф — это охрененные тяготы. Никому не порекомендую.

— Нет, нельзя. Мне нужно отчитаться по зарубежным публикациями и отработать твои контакты тут. Давай колись. Быстрее расскажешь, через кого вышел на репортеров — быстрее вернешься в палату. Ведь можно и другое место пребывания организовать! Про тюремные больницы слышал?

Вот уже и угрозы пошли. Но я почему-то не испугался.

— Даже не знаю, что и предположить… — я якобы в задумчивости начал тереть лоб, пытаясь не заржать вслух. Вот так Дава, вот так сукин сын! Я бы до такого не додумался. — Кстати, источник новости может быть и не у нас.

— В смысле? — встрепенулся особист.

— Ну вы же сами сказали — ученый, лауреат. Тема исследований открытая, одобрена Четвертым управлением Минздрава. Поэтому круг общения включает в себя не только отечественных ученых. Кто-то мог просто позвонить мне, невеста ответила, допустим, что буду не скоро, призван на службу. Вот коллеги из-за границы могли и проявить беспокойство.

— Вы запишите, пожалуйста, всех, кому известен ваш адрес, — особист пододвинул мне листик.

— Так тут и писать нечего. Невеста, мать, товарищ мой, работает в ЦКБ. Чазов Евгений Иванович тоже знает. Писать? — спросил я.

— Не надо. Вот эти три фамилии хватит, с указанием, кто и как. А как вы вообще у нас оказались? Добровольцем пошли?

— Хорошая шутка, — буркнул я, записывая орловский адрес. — Вызвали, сказали — сутки на сборы, согласно статьи приказа об интернатуре. Правда, потом представитель военной прокуратуры сказал, что он уже не действует. Так что неизвестно даже, что я здесь делаю.

— Ну давайте вашу статью, диктуйте, — вдруг насторожился капитан. — Проверим законность вашего призыва.

А это как понимать? То пугал и грозил, и вдруг внезапно “добрый следователь”.

— Пункт три приложения номер один приказа Министра здравоохранения СССР и Министра высшего и среднего специального образования СССР от двадцать седьмого марта 1967 года за номером двести сорок дробь сто восемьдесят семь, — отбарабанил я ненавистные слова.

— …восемьдесят семь, — повторил Каверзнев, записывая всю эту белиберду.

— Могу идти?

— Идите.

Ну я и потопал к себе. Попутно обдумывая всю эту бодягу. На верхах явно идет какая-то борьба “за Панова”. То особист был злой, отрабатывал заказ из Москвы. То вдруг подобрел, типа сочувствует моему незаконному призыву. Может он мою историю “продаст” еще кому-нибудь высокопоставленному? Или, например, Андропов меня все-таки узнал в окне и отдал команду разобраться по совести? А тут одновременно поступил сигнал про зарубежные публикации. Вот и у особиста сломался мозг.

В палате в кои веки убрали карты — забивали обычного советского козла. То и дело слышалось “пара”, “дубль”, “рыба”… Меня тоже позвали играть, но я отказался. Лег на кровать, накрылся с головой. Мне надо было подумать.

Может подать официальную жалобу? Чтобы не замотали вопрос. Будет какая-никакая бумага, ответ минобороны. Этот ответ можно дальше обжаловать. Я слышал, что советские зэки практикуют такой метод в тюрьмах. Устраивают вал жалоб — благо есть на что жаловаться и дальше ломают многочисленными документами неповоротливую чиновничью машину.

— Пан, расскажи еще про медиков, — попросил Лапкин. — Достало это домино уже.

Благодарным военным можно было впаривать байки с любой длиной бороды.

— Короче, один дружок пошел работать медбратом в больничку для ветеранов. Студент, по ночам дежурил. Вот приходит он на смену, а там в назначениях клизма очистительная. В рамках подготовки к обследованиям. Вот он зовет клиента в клизменную, говорит, мол, ложитесь на бочок. А дед мычит только что-то. Подумал товарищ, что у того последствия инсульта, у пожилых обычное дело. Ввел он наконечник, начал воду подавать, как положено, холодную и с мыльцем. И вдруг у мужика начинает изо рта струйка воды фигачить. Приятель испугался, на задницу сел. А ветеран только ржет, оказалось, что он в рот воды набрал.

Дружный гогот прервал очередной гонец. Что-то они сегодня зачастили.

— Панов! Где лейтенант Панов?!

К нам забежал какой-то запыханный сержант с ошалевшими глазами. Одетый в парадку, выглаженный и красивый.

— Ну я Панов.

— Идите скорее к главрачу! Там генерал Гуськов приехал. Награждать вас будут!

Глава 13

Сержант рванул с места как при выполнении команды «Ко мне!». Явно не для меня темп, я в последнее время предпочитаю размеренный шаг в стиле «легкий прогулочный щадящий». Пришлось служивого притормозить — знал бы дорогу, дошел сам, но как-то главный врач меня на чаи звал не очень часто.

Обслуга обычно держится возле генералов за счет личной преданности и четкого выполнения приказов. Вариант с привычкой отпадает — срочники быстро меняются. Но мне было пофиг — генерал начальник посыльному, но не мне. И надрывать свое здоровье ради ускорения встречи с каким-то Гуськовым я не стал. Но для отвлечения внимания спросил, к кому идем. Удивить — значит победить. Кто это сказал хоть? Суворов? Сунь-цзы? Макиавелли? Или это одна из фальшивых цитат Бисмарка? Неважно, просто от моего вопроса сержант выпал в осадок. Его мозг не мог воспринимать информацию, что кто-то не знает самого Гуськова. Оказалось, чин немалый. В начале заварухи тот командовал всей кабульской группировкой. И вообще, десантник, участник Великой Отечественной, куча орденов, количество прыжков с парашютом считать перестали, потому что военные такие гигантские числа воспроизвести не могут. «Тоже неплохо», — вспомнил я анекдот про дембеля и генерала.

Перед кабинетом главврача уже собрался небольшой коллектив. Шестеро в таких же пижамах, что и у меня, и один капитан. Службу обладатель четырех звездочек явно нес вдали от горных троп и прочих экзотических мест — форма его была шита по фигуре, а на лице читалась печать легкого недовольства мелочевкой, которой приходится заниматься.

Впрочем, мне руководитель церемонии ничего не сказал, хотя я и пришел последним. Потому как сразу начал инструктаж. Все как обычно при встрече с большими начальниками — отвечать на вопросы, самому инициативу не проявлять, личных просьб не передавать. Я в ЦКБ такого наслушался в достатке, даже подписался кровью под несколькими. Этот хоть недолго нудил. Рассортировал всех по росту, чтобы шеренга не походила на след от мочеиспускания вола, на секунду оставил нас одних, зайдя в кабинет, и после возвращения скомандовал заход.

Главного врача я видел впервые. Оно и понятно — человек занимается административной работой, а тащить на себе такую махину как военный госпиталь — врагу не пожелаешь. Слышал только, что туркмен, и зовут его Мурад Ахмедович Мамедов. Но как бы его ни звали, я даже сморгнул, пытаясь развидеть. Мои родственники долго жили в Туркмении, и внешность главного тамошнего писателя, а заодно и пожизненного отца всех туркмен мира была мне хороша известна. Так вот, Мамедов был один в один похож на него, только с поправкой на молодость и меньший объем щек. Бывают в жизни совпадения.

Впрочем, главным тут был не врач, а генерал, конечно. Простой вроде внешности, но, блин, суров! Такой слуга царю, отец солдатам, без лишних антимоний способный ради выполнения задачи положить сколько надо солдат в землю. А ведь приходилось, если командует таким количеством народу и в таком серьезном месте. Он встал, едва мы зашли в кабинет, и молча ждал, пока мы замрем куцей шеренгой напротив стола главврача.

Капитан выудил откуда-то папочку казенного красного цвета, открыл, и начал читать. Формулировки были примитивные, но за каждой стояли чьи-то жизни и чье-то здоровье. Потому что в нашей команде не все явились в полном комплекте — у двоих отсутствовали верхние конечности, обе левые, только у одного по середину предплечья, у второго почти по плечевой сустав. По крайней мере, подогнутый пополам и застегнутый английской булавкой рукав заполняло ничтожное количество плоти.

Награды тоже подавал капитан, коробочки были разложены на краю стола. Он зачитывал фамилию, имя и отчество, звание, вызываемый делал шаг вперед, и мы слушали краткое содержание мужества и героизма, ну, и чем наградить. После чего Гуськов пожимал награжденному руку, прикалывал орден или медаль, тот произносил «Служу Советскому Союзу!», и всё повторялось. Я слушал все эти «подавил пулеметный расчет» и «вывел подразделение из-под огня превосходящих сил», и что-то настроение у меня совсем не праздничным становилось. Вот этому Жучкину медаль «За отвагу» руку не вернет. Гордость, конечно, берет, что пацан этот девятнадцатилетний, истекая кровью, мочил духов из пулемета, прикрывая отход своих товарищей, но на хрена, а?

Вызывали по алфавиту, и я оказался предпоследним. Признаться, был очень удивлен, когда моя формулировка прозвучала «за выполнение операции». Странно, но я ожидал Красную Звезду за засаду и ПЗРК, а тут нежданчик — «За боевые заслуги» за гранату. Вот жук Горгадзе, и слова не сказал ведь! Быстро, однако, и месяца не прошло с того дня. Наверное, медали местной властью дают, минуя Москву. Я почему-то подумал, что сравнялся с особистом Карамышевым. Глупая мысль, конечно. Неужели я ему завидую? Или хочу что-то доказать? Да быть этого не может!

* * *

После седьмого — старшего лейтенанта Юрасова, получившего Красную Звезду, генерал обратился с речью, крайне короткой и эмоциональной. Она состояла из двух слов: «Спасибо вам!». Мы чуть вразнобой гаркнули «Служу Советскому Союзу» и направились было на выход, но тут Гуськов сказал:

— Лейтенант Панов, задержитесь, пожалуйста.

Я слегка офигел. Мало того, что генералу надо что-то от меня лично, так он еще и «пожалуйста» говорит. Наверное, о таком можно легенды рассказывать потом.

Все вышли, а я пытался придумать, что начальнику надо со мной почти наедине решать. Нет бы как профессиональный пофигист спокойно дожидаться того, что не в силах изменить, только нервы себе мотаю. Так и не научусь, наверное.

Когда гипотезы достигли уровня «он мой дальний родственник, о котором мне никто не сказал», мы наконец остались втроем. Мамедов, за все время обронивший от силы пару фраз, вместе со мной отыгрывал немую сцену. Гуськов подошел, внимательно посмотрел на меня, и сказал:

— За Руслана Арашева спасибо. Такого офицера спас! Слов нет! Молодец!

— Да я что… — почему-то смутился я. — Там любой бы…

— Любого там не было, а ты случился.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал.

— Николай Никитович, и давай без этих танцев вприсядку.

— Как там товарищ майор? Сами понимаете, мне узнать неоткуда.

— В Ташкенте лечится. Обещают месяца через четыре в строй вернуть. Пришлось, правда, кое-кому там хвоста накрутить, но ногу спасли. Просил найти тебя, благодарность передать. Вот, выполнил просьбу товарища. Мурад Ахмедович, а что ты как неродной? — он повернул голову к главврачу. — По сто грамм не выпьем ради такого дела?

— Так готово уже, — Мамедов гостеприимно показал на дверь, ведущую, скорее всего, в комнату отдыха. — Милости прошу, дорогие гости!

Стол от яств не ломился, но по местным меркам был вполне на уровне, даже для генерала. В тарелках была разложена вполне достойная закусь — зеленушка всякая, балычок, колбаса сырокопченая, сыр порезан. Красота, короче. А что, достойно встретить гостей любого ранга — обязательное умение руководителя. У главного врача, похоже, такой навык имеется.

Из холодильника была извлечена бутылка «Столичной», да не простой, а пузатой, с ручкой, которая, кажется, только на экспорт шла. Емкость ее вроде литра два, что ли. Хотя нет, без одного стакана, вон мелким шрифтом на этикетке 1,75. Не полная, правда, но если по сто грамм каждому, то захода на четыре точно хватит. Следом вынырнул мой любимый «Юбилейный» коньячок, а потом… Ёксель-моксель! «Тонус»! Я же предупреждал…

— А это что за бодяга? — спросил Гуськов, поднимая бутылку со стимулятором.

— В караване захватили. Бодрит необычайно, — ответил главный врач. — Говорят, вкусная штука.

— Ну, значит, попробуем, — одобрительно кивнул генерал и начал скручивать пробку.

— Николай Никитович, нельзя этого Тонуса много пить! Он вообще не про алкоголь. Да еще и с водкой мешать…

— А тут написано, что 30%! — Гуськов потряс бутылочкой. — Я английский знаю немного. Это же больше, чем в вине.

— Там стрихнин, — буркнул я.

— Да похер, — генерал отмахнулся от меня. — Очко десантника в момент отрыва от рампы самолета способно перекусить стальной лом. А тут всего лишь какой-то Тонус. Так что, лекарство?

— Стимулятор. Не больше чайной ложки в сутки. И то… в крайнем случае только, — продолжил я нагнетать страху. — При передозировке возникают судороги, плавно переходящие в мучительную смерть.

— Мамедов, ну ты и жук, — нервно хохотнул Гуськов. — А если бы я сейчас стакан хлопнул? Правда, что ли, коньки отбросить можно? Да не переживай, я тоже на этикетке только градусы смотрю, — успокоил он слегка побледневшего главврача. — Не, давай по старинке, водочки. А раствор лучше моим отгрузи, будем разведгруппам давать. Тебе что, лейтенант? — спросил он, покачивая «Столичной».

— Соку или воды без газа. Я, Николай Никитович, только отходить от тифа начал, там такой удар по организму был, что сам удивляюсь, как жив остался и до операции не дошло.

— Да, тиф… то еще говно, — кивнул генерал. — Ладно, а мы пока здоровы, накатим потихонечку. Наливай, Мурад Ахмедович.

* * *

Перед палатой поразглядывал медаль. В голове немного шумело — одну рюмку выпить все-таки заставили. Бедная печень. Алкоголь плюс лекарства от тифа. Взрывная смесь.

Дизайн у медали был почти минималистичный — вдавленные красные буквы СССР, надпись с названием, внизу винтовка с саблей. Вроде как из серебра сделана, хотя из меня ювелир тот еще, могу и перепутать. За что его ее давали? Кажется, за инициативу и смелость, сопряженные с риском для жизни. Именно наш случай. Как там Марадона сказал? Это было ведро бога, во! Не, аргентинец про руку так скахал, которой он гол забил. А у нас граната прямо в ведро упала.

В палате тем временем громко спорили. Откуда пошла вся эта бодяга с «грузом 200, 300». Как оказалось — был еще и 500. Это дезертиры. Михайлов солировал. Рассказывал, что в одной мотострелковой дивизии в закат свалил целый майор. Ему не верили — требовали деталей. Михайлов напирал на секретность.

Пока разглядывал и вертел в руках медаль, узнал, что есть «груз 100» — это боеприпасы «груз 400» — контуженый боец, «груз 600» — что-то крупногабаритное. «Груз 700» — денежные средства. Даже для ядерного оружия в армии была своя спецификация. «Груз 800».

— Все от цинковых гробов пошло, — авторитетно рассуждал Михайлов. — Как раз под мертвеца — не больше 200 килограмм.

— Контуженый, это тот же трехсотый, — я зашел в палату, показал народу награду. Все зашевелились, повскакивали с коек. — Я их уже оформлял. И там идет как раз «форма 300» в сопроводиловке. Отсюда так и начали называть раненых.

— Панов! Мы тебя поздравляем!

— Качать героя!

— Как проставлять будешь? — вперед вылез Лапкин. — Говорят в госпитале какой-то крутой Тонус появился. 30 процентов алкоголя в бутылке. Мы больные, но понюхать-то можно!

Я застонал.

* * *

Деньги у меня были. На пару с Михайловым мы потихонечку дергали Лапкина с Баркарем, не доводя дело до тысяч вистов проигрыша и подставляясь время от времени, чтобы ребята не перестали играть. Как-то, мучимый совестью, я предложил уменьшить вист хотя бы до пяти копеек, но Баркарь даже обиделся, заявив, что он не нищий студент, по пол копейки играть, и всё пошло по-прежнему. Так что сейчас у меня было на руках сто чеков и шесть сотен афгани. На проставу хватало с головой, даже надумай мы гусарствовать и катать фуражку в отдельном такси, поливая окрестности шампанским. Вот только где всё брать?

Я позвал Михайлова, как самого ушлого из своих соседей.

— Вообще не вопрос, — сказал он. — Что брать?

— Вина какого-нибудь, чтобы не заплохело, газировки сладкой, вкусняшек, колбасы, наверное…

— Ну сотку тебе выпить придется, отнекаться не получиться. Ладно, задачу понял. Скоро буду.

— Погоди, деньги…

— Потом сочтемся, — легкомысленно махнул он рукой. — Жди, я недолго.

* * *

Вечеринка и вправду получилась довольно символичной. Даже меня впечатлило, как паренек из солдатской палаты буквально пару дней назад наелся чего-то запретного, и его потом долго полоскало. Невольными свидетелями чему стали все. У нас тут как в деревне — на одном конце пукнул, а на втором уже направление на анализы выписывают. Смотреть в лицо вечности через замочную скважину чаши Генуя, или турецкого унитаза, кому как больше нравится, охотников немного. Но мне налили в кружку водки, я окунул туда медаль, и выпил. До дна. Напиток, хоть и был приобретен в военторге, был ни разу не люксовым, и мне пришлось приложить усилие, чтобы убедить его, что у меня в желудке не так уж и плохо, обижаться и уходить вот так сразу не стоит.

Посидели, поговорили, и вышли с Михайловым на улицу подышать свежим воздухом. А что, вечером вполне себе приятственно, уже не жарко и еще не холодно. Континентальный, чтоб его, климат.

— А ты же после института, как тебя в армию занесло? — зачем-то спросил я. Наверное, почувствовав родную душу, решил дать человеку выговориться. А то народу вокруг всегда до хрена, а поговорить толком не с кем.

— Это, блин, история, как из индийского кино. И то там пришлось бы сильно сокращать сценарий из-за преувеличений, — засмеялся он. — Институт у меня без кафедры, и был после выпуска выбора не было — только рядовым на полтора года. А куда денешься?

— Лучше чем два, но хуже чем ноль, — заметил я. Тут можно было и промолчать, но выпитый алкоголь давал себя знать.

— А призыву предшествовала насквозь романтическая история. Ромео и Джульетта в декорациях развитого социализма. Короче, папа-адмирал не очень хотел видеть свою единственную дочь рядом с еврейским выродком. Не тот жених оказался. Перед тобой единственный в мире представитель финско-еврейского населения.

— Да уж, что ни говори, редкое сочетание. А по профилю и не скажешь, — я пригляделся к носу старшины. Не, обычный шнобель, ничем не выделяется.

— Что там рожа, адмиралы, они такое на генетическом уровне чувствуют, — усмехнулся Игорь. — Так что со значком камээса-вольника меня отправили прямиком в ашхабадскую учебку с ВУС «командир отделения артразведки». Для справки — это, считай, смертники. Саперы и диверсанты нервно курят в сторонке. Но, говорят, наши устраивали гешефты даже в концлагере, так что я родную нацию не подвел и к концу учебки стал досрочно сержантом и вместо постижения науки воевать больше при штабе отирался. Как самого умного и сообразительного меня отправили в командировку в Термез. Попал на начало формирования двух батальонов охраны. Начинали вдвоем — я и начштаба в чине майора. И ящики с личными делами. Ну потом обросли народом, почти тысяча человек штата. Весело там было — охота, рыбалка, пьянки, стрельбы. Понравилось мне там — офигеть. Как родные все стали. Ну тут я расслабился и вписал себя замком в штат. Так и попал за речку.

— Охренеть, доброволец, получается?

— А ты думал, такие только в кино бывают? Четыре месяца, как говорится, не вынимая, по горам бегал, в рейды ходил. Пока в один прекрасный день не убило нашего секретчика, прапора. И тут наш еврейский или финский бог решил, что хватит уже. Всё дело в том, что батальон у нас отдельный, армейского подчинения, должность только через округ. А работа стоит! А пока там в Ташкенте до нашего рапорта руки дойдут, пока нужного человека найдут, да пришлют… Допуск в секретку только у начштаба и командира. Как думаешь, сильно им хотелось этим заниматься?

— Вы, сволочи, что, думаете, я за вас свою работу делать буду? — вспомнил я армейскую мудрость.

— В точку, — засмеялся Игорь. — Начштаба вдруг выяснил, что тот, с кем начинали, с ними и остался. Значит, и допуск есть. Ну и сразу: «Тащ старший сержант, ходь сюда, чего скажу». Я в отказ, да куда там. Если есть шанс не брать на себя ответственность, то его надо использовать. Так мне сразу дали старшину и ключ от секретки. И врио нач секретной части.

— В нашей стране нет ничего более постоянного, чем временные меры, — заметил я.

— Истину глаголешь! Но ладно, тут до дембеля всего ничего осталось, еще немного в госпитале покантуюсь, а там и домой пора собираться.

— Небось, богатств скопил немало? — полушутя спросил, но мне интересен был этот аспект.

— Давай завтра, там надо долго рассказывать.

* * *

Если дерьмо есть, то в него обязательно кто-нибудь влезет. Наверное, Мамедов наложил руку не на весь запас «Тонуса», хотя я ведь писал тогда большими буквами про первый класс опасности. Мне кажется, я знаю источник этой заразы — сраный ночной генерал-лейтенант Павлик Тимофеев. Видать, вращение счетчика в его глазах уничтожило остатки здравого смысла.

А случилось вот что. Прямо на смене упали одна за другой две медсестры хирургического отделения. Генерализованные судороги, проблемы с дыханием. Одну в итоге утащили в реанимацию.

Ой, что сейчас тут начнется! Я сразу включил аналогии со своей практикой в далеком будущем — что было бы при ненадлежащем хранении вещества первой группы опасности, приведшем к тяжелым последствиям. Прокуратура, наркоконтроль, департамент здравоохранения, росздравнадзор, роспотребнадзор. Эти сразу, по факту приезжают. А потом еще какие-нибудь деятели добавятся. И это не плановая проверка СЭС, с которыми всегда можно попробовать договориться. Драть будут жестко и временами с особым цинизмом. Отстранение от работы на время разборок главного врача, заведующего аптекой. Пипец, короче. И тут всё то же самое примерно, только все организации с добавлением слова «военная».

Или нет? Спустят всё на тормозах? На месте Мамедова я бы попытался сделать именно так. Типа — напились сами неизвестно чего, мы тут ни при чем. Цинично, но правильнее. Пострадавшим, которые, кстати, сами виноваты, от проверок легче не станет. Лечить их будут со всем старанием, потому что свои. А в таких случаях не смотрят, хороший ли человек, приятен ли в общении, и вообще. Главное — медик, значит, надо сделать всё возможное. Ему отдадут дефицитные лекарства, если будет стоять выбор, его анализы будут делать под особым контролем, и лучшие специалисты будут их консультировать. Сейчас это так. Благословенное время. Потом оно начнет сворачиваться, когда в профессию ринут козлы с кассовым аппаратом вместо сердца. Наверное, хорошо, что меня там уже нет. Или это я стал сентиментальным?

Конечно, я пошел и предложил свою помощь. Не сразу, после завтрака. Меня вежливо поблагодарили, ответили, что ситуация под контролем, всё будет хорошо. А что бы я сказал сотруднику сторонней организации, мальчику только после института? Да тоже вежливо послал бы. Так что я развернулся и пошел к себе, размышляя о бренности существования и феномене прапорщиков, которых, наверное, пора выделить в отдельный биологический вид. Может, взаимодействие со специфическим расположением звездочек на погонах приводит к непоправимым генетическим мутациям? Как у гайцов, к примеру.

Но долго философствовать мне не дали. Дернули к особисту Каверзневу. Теперь провожатые были не нужны, сам добрался по знакомой дорожке. Он мне даже чай предложил! С настоящими конфетами! Да уж, с этого момента надо быть осторожнее. И правда, началось: кто послал разбирать лекарства, кто там был, что говорил, а вот это, а то? Да чтоб ты сгорел, опричник хренов, со своими конфетами!

Дальше началось более интересное. А что делал прапорщик Тимофеев? Не выносил ли лекарства? Не предлагал ли похитить? А вообще, как себя вел? И вопросов таких десятки, с повторами и новыми формулировками. Всё в лучших традициях. Достало меня всё это довольно быстро. Павлика я не сдавал, понимая, что если я хоть намекну на это, сразу начнется новый вал вопросов из серии «почему не сообщил о преступном замысле?».

— Андрей Никитович, давайте прервемся на сегодня, — попросил я его. — Устал, нет сил просто. Хотите, завтра продолжим?

— Нет, не надо, будем считать, что закончили. Я вашей вины в досадном инциденте не вижу, хотя Тимофеев практически с порога начал обвинять вас в предложениях реализовать медикаменты на рынке.

Вот же сука! Досадный инцидент, значит.

— Ага, прямо в больничной пижаме, разложил бы товар и начал зазывать «А кому лекарства ворованные по дешевке?!». Его совесть, пусть говорит что хочет.

Каверзнев слегка удивленно хмыкнул. Он что, надеялся, что я куплюсь на такой примитивный развод? Или тоже устал от этих разборок?

— Кстати, поздравляю вас с наградой, Андрей Николаевич, — сказал он, прощаясь. — Когда я узнал обстоятельства, был удивлен. Такое хладнокровие! Всего вам хорошего.

И тебе не хворать. Лучше бы дембель мой торопил, а не с наградами поздравлял. И ведь не сказал ничего, гад. Наверное, ждал, что я просить начну, и тогда он торговлю устроит. Вот же люди, а?

Глава 14

Игорь Михайлов обещание сдержал, и про местные гешефты правду рассказал. Большинству простых смертных этот путь недоступен. Вернее, на месте доступно как раз многим, а вот вывезти богатства на родину — не особо. Потому что срочников шерстят как зеков, и тащат они большей частью мелочевку, не стоящую внимания. Прапорщики в куче с младшими офицерами от солдат и сержантов ушли недалеко. Но тоже не в промышленных масштабах. Хорошо устраиваются только те, кто может миновать границу не в общем порядке. А именно — летуны. У грамотного летчика в машине миллион мест, где можно что-то заныкать. А в транспортнике и вовсе всё ограничивается только фантазией.

Вот только летуны прямого доступа к боевым трофеям не имеют. Служба у них такая, что до богатства всегда хотя бы пара десятков метров остается. По вертикали. Зато простой секретчик, который знает и наземных, и воздушных ребят, может сделать всем хорошо.

В Союзе сейчас пользуются неимоверным спросом электронные часы на семь мелодий. Фуфло полное, конечно, но кого это волнует, пока эту дрянь покупают? С рейдов часы приносили десятками. Брал их Игорь в любом состоянии — десятка за поломанные, тридцатка за целые. А денежки водились, потому что преферансисты имелись не только в нашей палате, но и в штабе батальона. Начсвязи и начфин пулю были готовы писать в любое время суток. И вист у них до тридцати копеек доходил. Впрочем, партнеры по месту службы были классом повыше, но зато у начфина всегда можно было одолжиться. Из кассы, да.

Часы относили местному умельцу, который менял стекла, батарейки, полировал браслеты и корпуса. Проводил предпродажную подготовку за очень смешные деньги. Для справки — в Союзе часы с музыкой шли от полутора сотен. Короче, парень смог уже переправить товару не только на машину, но и на кооперативную квартиру. И даже выслал на родину парочку новых магнитол “Шарп-777”, для чего пришлось выгрести весь стратегический запас — швейцарские “Омегу” и “Таг”, а также мониста из золотых монет. Может, там и были редкости какие, но как-то не нашелся рядом нумизмат, и сдал он их как лом.

Короче, я узнал, что в гробах контрабанду таскают. Но, во-первых, не очень часто, а во-вторых, не с покойниками. Просто пустой ящик. А уж способов заставить проверяющего правильно эти самые гробы посчитать, много. Везде люди служат. В конце концов, это не оружие, не наркота, и не лекарства, украденные у своих. Да и прав был тот древний римлянин, который говорил, что “ворюга мне милей, чем кровопийца”.

Спросить бы насчет ребят с холодными руками и чистой головой — не крышуют ли они такое замечательное дело? Не может такого быть, чтобы вот такая штука происходила, а чекисты мимо проходили. Но кто такие вопросы напрямую задает? Я точно не рискнул.

Кстати, насчет судьбы Павлика Тимофеева. Она была решена быстро и эффективно. Не прошло и суток с момента выявления факта продажи населению опасной для жизни отравы, как “специалиста по чего бы стибрить” взяли под белы руки и откомандировали на дальний блок-пост в горах. Хорошее место, чтобы подумать о смысле жизни. Никаких тебе внешних помех, мешающих сосредоточиться, всё необходимое доставляют вертушкой. И ты такой просветляешься и просветляешься, до самого конца контракта. Восходы, закаты…

Подробности мы узнали, как это водится, от вездесущего Коростелева. Парню явно пора делать карьеру шпиона. Или журналиста. Сбор информации на ровном месте — его конек.

* * *

Письма домой я писал и отправлял. Хорошо бы, конечно, делать это с помощью авиапочты, как учил Михайлов, но этот способ явно не для госпиталя. А у себя в Кандагаре обязательно испробую. Не может такого быть, чтобы доктору навстречу не пошли. А пока я пребывал в состоянии жителя средних веков, для которого новости, дошедшие спустя пару месяцев — норма жизни.

Выписку я ждал через неделю. Покажет волшебный анализ отсутствие проклятой сальмонеллы — и прощайте, королевские конюшни! Вроде тут и спокойно, как это может быть в больнице, где каждый день кого-то оперируют, реанимируют, а временами и хоронят даже. Но мне такие обстоятельства не помеха, как живущему у железной дороги проходящие мимо поезда не препятствуют сну.

А вот человеческая глупость — очень даже. Началось всё с мелкого и ничего не говорящего стороннему наблюдателю события. Внезапно понедельничным утром в нашу палату зашла старшая медсестра отделения, Майя Андреевна. Не одна, в сопровождении дежурной, Клавочки. Они почему-то посмотрели на меня, после чего старшая коротко выплюнула ноту “Ля”, в стандартной частоте камертона, четыреста сорок герц, и удалилась. Музыкальный ликбез продолжился снаружи. Наш человек во внешнем мире, Коростелев, сунул было свой любопытный нос в форме картошки, но толком ничего не узнал. Чехвостили пятничную смену, за раздолбайство и думание исключительно посредством жопы. Обвинения неспецифичные, и могут говорить о чем угодно. Но меня взгляд мелкого начальства почему-то встревожил. Что они там, анализ перепутали? У меня вдруг нашлось то, чего быть не должно? Пропустили какое-то обследование и теперь из-за этого сдвигается выписка? Дали не то лекарство?

На каждую гипотезу я отвечал себе “нет”. Анализы я сдал все, медикаменты не путали. Не такая уж сложная болезнь, этот брюшной тиф. За месяц с копейками я стал специалистом в своей патологии, и ходовые случаи смогу вести самостоятельно. Что-то другое стряслось. Хреновое. Противный червячок сомнений всё зудел, не давая покоя. Минут через десять я нехотя закончил партию в “козла”, и, извинившись, заявил смену игрока.

Пошел я сразу к заведующему. Если косяк случился, он должен знать. Мимо него пройти не может, начальник обязан быть в курсе, хотя бы для того, чтобы знать направление удара и возможность минимизировать потери для себя и подчиненных.

Майор Сергеев был занят. Мне даже спрашивать не пришлось — особенности архитектуры нашего отделения факт обхода не скрывают. Вот сейчас они смотрели свежую порцию вновь поступивших. Мешать не стоит, пока вроде ничего остро критичного не произошло, можно и подождать немного. Но и возвращаться в палату не стал, так и остался торчать у двери, будто меня как самого молодого на шухер поставили.

И не напрасно ждал, заведующий, увидев меня издалека, сам позвал:

— Панов! Андрей Николаевич! Зайдите ко мне, пожалуйста!

И опять эта несвойственная военным и начальникам вежливость. И если в прошлый раз генеральская случилась почти нейтральной, даже с уклоном в положительную, то теперь я почему-то ничего хорошего не ждал. Не было предпосылок. Вот этот утренний визит, похожий на попытку убедиться, что я на месте и со мной ничего не случилось. А должно было? Что же, сейчас просветят, надеюсь.

Майор медицинской службы Сергеев прибыл сюда поднимать целину из Питера, из самого сердца отечественного военного здравоохранения — Военно-медицинской академии имени великого врача Сергея Мироновича Кирова. ВМА вообще сильно потрепали в самом начале войны — сюда высадили целый десант специалистов. Но южный колорит академическую жилку не выбил, и Тимофей Станиславович являл миру легкую вальяжность пополам с утомленностью рутиной, которую вот так сразу и не изобразишь, приходится полировать годами общения со студентами. А так — мужик хороший, я от него ничего плохого не видел. И работу в этом бесконечном дурдоме смог наладить очень правильно, до той степени, что его вмешательство уже почти и не требуется. Мы с ним как-то даже пообщались по поводу хеликобактер, и он меня признал за своего. Увидел, что я не хлопчик с золотой ложкой во рту, которого паровозом в науку тащат, а сам всё делал. Зауважал.

— Присаживайтесь, Андрей Николаевич, — кивнул он на стул в своем маленьком кабинетике. Может, со временем тут расширится всё, а пока здесь занят каждый клочок свободной площади. Я втиснулся между стеллажом с историями болезни и столом, и молча уставился на заведующего.

— Слушаю, Тимофей Станиславович, — подтолкнул я беседу. Боже, чем думали его родители, когда давали такой зубодробительное имя-отчество? Скороговорка какая-то получается, честное слово.

— У нас тут случилась… э-э-э… накладка, — нашел, он наконец нужные слова. Было видно, что говорить всё это ему не очень нравится. А что сделаешь — работа начальника как раз в том, чтобы заниматься и вот такими вещами, не только плюшки получать.

— Со мной? — утонил я.

— Да, — он вздохнул и продолжил: — В пятницу, в восемнадцать двадцать была зафиксирована гибель нашего пациента от печеночной комы. Так бывает, — зачем-то объяснил он. — Свидетельство о смерти было оформлено в тот же день, и тело после обработки было передано…

— Похоронной команде, — подсказал я. — Я знаю процедуру.

— Да. В субботу тела были доставлены на аэродром, погружены в транспортный самолет, и отправлены в Союз.

— Тащ майор, не томите, я тут с какого боку?

— Рядового звали Андрей Николаевич Панков, — выпалил заведующий. — Произошла накладка, о недоразумении оперативно сообщили…

Он что-то говорил, а у меня перед глазами висела картинка, как Аня поднимает телефонную трубку и специально обученный сотрудник военкомата, прошедший пять циклов углубленных курсов по правильному общению с населением, максимально корректно сообщает ей о моей смерти. Что будет? Дальше мое воображение рисовать что бы то ни было отказывалось.

— Спасибо за информацию, товарищ майор, — я аккуратно встал, стараясь не завалить ничего. — Пойду осознаю, и всякое такое.

* * *

— Слушай, Пан, случилось что? — спросил меня Лапкин, когда я вернулся в палату. — Выглядишь, будто тебе ноги отрезать собрались.

— Почти, — ответил я, падая на свою койку, которая от такого грубого обхождения тут же обиженно застонала. — Похоронили меня случайно.

— Это как? — влез Баркарь.

— Умер рядовой с похожей фамилией, дежурный документы подписал в запарке, тело отправили в Союз.

— Охереть, — протянул Лапкин. — И что дальше?

— Вроде бы отмену вдогонку послали. Но это же армия, ни в чем уверенным быть нельзя.

— И аттестат восстанавливать теперь, — невпопад ляпнул Баркарь. Ну да, кто про что, а вшивый про баню.

— Игорь, можно тебя на минутку? — позвал я. — Спросить кое-что надо.

— Звонить? — высказал догадку Михайлов, когда мы отошли в сторонку.

— Да. Любые деньги, пофиг, срочно связаться. Не представляю, что там будет, когда…

— Да понимаю я всё, — не стал он слушать мои стенания. — Сейчас схожу, узнаю.

Узел связи в госпитале был поскромнее кандагарского. Меньше народу, стоек с аппаратурой. Но для меня был важен результат. Даже если бы звонить пришлось из кладовки с уборочным инвентарём, в окружении ведер, швабр и тряпок. Ладно, успокоиться надо. Сообщить, и всё. Жив, почти здоров, чего и вам желаю. Конец предложения.

Я почему-то верил, что все эти поганки: ведро с гранатой, госпиталь, фальшивая смерть, всё это было исключительно прелюдией конца кошмара. И я поеду домой. Знаю, у психиатров это называется “магическое мышление”. Но верить всё равно хочется.

Потянулись долгие минуты ожидания. Что-то там связист говорил, слушал, и в конце концов с легким сожалением произнес:

— Нет ответа. По другому номеру звонить будете?

— Давайте в Орел, по этому, — я быстро накарябал пять цифр номера.

А вот тут повезло сразу.

— Аллё, — я услышал голос матерного сожителя.

— Федя, это Андрей.

— О, Андрюха, здравствуй, — обрадовался он. — Только вспоминали тебя. Что там…

— Мать дома? — прервал я его.

— Так Валя на работе, вот беда, — засокрушался он.

— Неважно. Слушай меня внимательно. Я живой. Вот сейчас, сегодня, понял?

— Что случилось? — наружу вылез военный, желающий точных фактов без двусмысленностей и толкований.

— На меня случайно оформили похоронку. Перепутали, фамилия похожа, имя и отчество совпали. Тело отправили в Союз. Федя, прошу, что угодно сделай, но сообщите это Ане. Я дозвониться не могу до нее. Не важно где и с кем вы ее найдете — скажите, что я живой, и со мной всё в порядке. Договорились?

— Сделаю, Андрей. Не беспокойся, — сказал Федор таким голосом, что я теперь ни на секунду не сомневался — этот найдет. И скажет. Вот и хорошо.

* * *

После этого из меня будто стержень вынули. Да и палата наша потихонечку рассосалась. Совместно отбыли Лапкин с Баркарем, а через день — выписали и Михайлова. Остальные мне были не интересны, и я тупо провалялся до выписки в постели, мучая “Слово и дело” Пикуля, очередь на чтение которой дошла до меня. Одолев за два дня едва сотню страниц по диагонали, понял, что царствование Анны Иоановны заинтересовало меня примерно так же, как и отчет профсоюзной организации, в котором детально расписали траты на производство портретов членов Политбюро, и отдал книгу следующему.

Перед отъездом зашел повидать особиста. По сути Андрей Никитович ничего плохого мне не сделал. Ну постращал слегка насчет иностранных журналистов — так работа у него такая. Зато Тимофеева принял быстро и качественно. Слышал, что были шмоны в госпитале, весь Тонус изъяли, заперли и опечатали в аптеке с наркотиками. Хрен кто теперь отравится.

— Что тезка, починился? — Каверзнев отложил писанину, внимательно на меня посмотрел. — Что-то лица на тебе нет…

Я коротко пересказал особисту свою ситуацию.

— Вот долбодятлы! — Андрей Никитович выругался, потом еще прибавил матерно. — Ну нет, какие же идиоты кругом. Дня не проходит, чтобы какой-нибудь залет не случился! Куда катимся?

Дальше особист начал жаловаться на жизнь, опять на идиотов вокруг. Рассказал, что до перевода в ограниченный контингент служил в Ленинграде, курировал один закрытый НИИ. Там яйцеголовые ребята решили проверить советскую систему образования. Которая, как известно — лучшая в мире. Но ведь всегда есть что улучшить, правда? Притащили американскую систему измерения интеллекта — IQ. Разумеется, слегка адаптировали ее для отечественных реалий. Запустили проверки в школах.

— У шестидесяти процентов интеллект не был вообще обнаружен, — особист залез в сейф, достал бутылку водки, два стакана.

— Я не буду!

Пришлось идти в отказ.

— Чего так?

— Мне такие лекарства во время лечения давали… еще год печень восстанавливать…

— Ну ладно, а я выпью, — Каверзнев набулькал себе беленькой. — Так вот. У тридцати процентов интеллект оказался ниже среднего. У семи процентов — он просто средний и только у трех процентов был больше ста. Гениальных детей вообще не обнаружили. Что тут началось! Комиссии, проверки, партком… Кого выращиваем? Кто будет строить коммунизм? Вот эти дебилы? — особист достал вслед за водкой, бутылочку Тонуса. Как я заметил, не вскрытую.

— И что было дальше?

— Ученым впаяли буржуазный метод исследований, идеологическую диверсию. Разогнали целый отдел к чертям.

— И правильно сделали, — пожал я плечами. — Тест Айзенка вообще нельзя переносить кросскультурно. Сами американцы с этим столкнулись. У них там все цветные по нему тоже выходят дебилами — от негров до азиатов.

— Да? — особист сильно удивился. — Айзенк, Айзенк… Еврей, что ли?

— Кажется, немец, — я попытался вспомнить национальность психолога. — Или англичанин…

— Ну тогда ладно, — Каверзнев тяжело вздохнул, слегка поколебавшись, еще плеснул себе водки. Мощно он так без закуси. Как бы потом вещдоком не догнался…

— Я слышал, что на Западе психологи впоследствии и обнаружили, что тест IQ содержит некорректные вопросы и неправильные ответы. Измерить нормально им интеллект невозможно. Кстати, Андрей Никитович, а что там по моему вопросу?

— А что? — переспросил особист. — Давай, дуй к месту службы, жди приказ. Когда — не знаю. Может завтра, может — через месяц. Сам видишь, что творится.

Я посмотрел на часы. Мне было пора. Попрощался с особистом и пошел собирать вещи. Хотя какие у меня вещи? В карманах вошь на цепи, да блоха на аркане.

Выписали меня на тридцать девятый день болезни, и повезли на тот самый кабульский аэродром, где я полтора миллиона лет назад влез в нутро печально известного вертолета. Неужели это со мной было?

Зато сейчас я летел с бандой жизнерадостных головорезов из разведроты, беспрерывно рассказывающих древние анекдоты и тупо шутивших друг над другом, без конца сыпя довольно обидными подначками, на которые окружающие реагировали здоровым жизнерадостным смехом. На чаморошного лейтенанта-медика, забывшегося в угол, никто не обращал внимания. Будто меня и не было. Другой бы спорил, я не буду.

По уму, конечно, надо было поговорить с заведующим, и зависнуть еще на недельку в госпитале, отдохнуть и набраться сил. К тому же он намекал, что можно решить вопрос о дальнейшем прохождении службы в королевских конюшнях, где такому специалисту обязательно нашлось бы применение. Но меня будто что-то гнало из этого места, я чувствовал себя там насквозь чужим. Знаю как это называется — астенизация после болезни, с неизбежной депрессией и дисфорией. Но хотелось побыть просто больным, а не доктором. Устал.

* * *

На этот раз по прилету меня не встречал никто. Посмотрел мельком по вертолетной площадке — представители медроты отсутствуют. Делегации не прислали. Ничего страшного — мне сейчас только встречи с оркестром не хватало для полного счастья. И сам дойду, не маленький, дорогу знаю, а пожитков у меня — раз, два, и обчелся. Попозже надо будет в строевой отдел зайти, и финансистам аттестат отдать тоже, но делать крюк, чтобы попасть в штаб именно сейчас, совсем не хотелось. После обеда как-нибудь.

Прислушался невольно к обсуждению. Оказывается, я проспал момент, когда мы чуть не попали в пылевую бурю, и нас знатно помотало. А я и не проснулся ни разу. Пожалуй, уже можно сдавать экзамены на начальника пожарной части.

Зашел к Горгадзе, доложиться о прибытии, а вместо него опять Кубарев морду лица на столе разложил. Вот как люди от казенных харчей иногда пухнуть прямо начинают. Увидел меня, радости не показал. Наверное, переживает, что я был свидетелем, как Тоня его носом в помойное ведро макала. А я не забыл, да.

— Ага, прибыл, — буркнул он. — А говорили, что похоронили тебя там.

— Ну извините, что не оправдал ваших надежд, — не удержался я.

— Иди уже! — махнул он рукой на выход. — Цирк уехал, а клоуны остались.

И уже на выходе я услышал, как он прошипел “Лауреат хренов”. Да уж, батенька, у вас тут всё сильно запущено!

Чем дальше, тем больше своих я встречал. Вот Копец выскочил и заграбастал меня в объятия. А вот и Петя Бубнов испытал мои кости на прочность.

— Выздоровел? — повернул он меня из стороны в сторону. — Медальку-то дали? Мне вручили!

— И мне тоже, — ответил я.

— А что ты смурной такой? Выжил? Вернулся? Ну и всё отлично, значит! Ты как, не на диете уже? Надо вечерком собраться, отметить это дело! Ты как?

— Да устал просто, — вздохнул я. — А собраться можно, кто же против?

А дальше мой путь проходил мимо женской общаги. Ну вот не то что в окно заглянуть, но весьма близко. И тут новая встреча — Женя. Улыбка от уха до уха, халатик приталенный, колпак накрахмаленный — прямо образцовая медсестра, хочется у нее одновременно лечиться, и быстро выздоравливать.

— Андрей, здравствуй! Я тебя так ждала! Я каждый день узнавала, не приехал ли ты! А сегодня пропустила вертолет, представляешь? Первый раз не встретила, а ты прилетел! Как ты, Андрюшенька?

И постоянно поглаживает, и прикасается. Чисто кино. Блин, не очень ли по-хозяйски она себя ведет? Что-то мне такой подход к ведению дел не нравится. Почему-то вспомнил старый фильм, где пели песню со словами “Шла бы ты домой, Пенелопа!”. А с другой стороны — ждала же девчонка, переживала. Да и не шестнадцать ей, головой думать должна. Говорил ведь, что я — жених неперспективный.

— Ты извини, я к себе пойду, — обрубил я порывы нежной девичьей души. — Устал, переодеться надо, в штаб зайти.

— Так пойдем к нам, — потащила меня Женя за рукав. — Хоть чай попьешь с дороги. У вас, там, скорее всего, кроме выпивки ничего и нет. Копец, наверное, грязь развел… Давай, хоть на пять минут!

И я сдался. Чай, печеньки, конфеты “Раковая шейка”… Когда еще до такого доберусь? А тут вот оно, в двадцати метрах, рядышком.

Через пару минут я сидел в девичьей спальне, передо мной на столе появлялись искомые вкусняшки, какая-то сугубо гражданская розеточка с вареньем. Где они хоть взяли это добро? Или не один я такой умный и воздушный путь к посылочкам открыли иные лица? Но варенье, вроде вишневое, так манило, что думать о путях его доставки сюда не хотелось. Вместо этого я, не дожидаясь, когда вскипит чайник, подцепил ложечку и отправил ее содержимое в рот. Не ошибся, вишневое, без косточек. Красота! А вот капля, упавшая на одежду — совсем не комильфо, и я, достав носовой платок, хоть и немного несвежий, начал оттирать варенье.

— Здравствуй, Панов.

Ага, Тоня. Может, кто ее и боится, но это точно не я.

— Здравствуй, Дегтярева, — повернулся я к своей спасительнице. — Вот, сказали, что здоров, выгнали из госпиталя. А тебе местный климат на пользу идет, похорошела.

— Не подлизывайся, — махнула рукой Тоня, но легкий румянец, внезапно вспыхнувший на щеках, я все же заметил. А я ведь не врал — небольшая рыхлость лица у нее ушла, и выглядела наш бактериолог на несколько лет моложе.

— Так правду говорю.

— Ладно, хорошо, что здесь. Меньше рассказывать придется. Ким, иди-ка сюда!

А вот кто ее боится, побольше Кубарева даже! Не дрожат ли у Жени ноги?

— Да, Тоня?

— Доставай!

— Что? — пискнула Женя, но взгляд ее прямо прикипел к тумбочке.

— Сама знаешь!

— Нет, Тонечка, не надо! Пожалуйста! Только не это!

Дегтярева вдруг очень ловко схватила Женю за ухо и потащила ее к злополучной тумбочке. Я вскочил было, но Тоня так на меня зыркнула, что я предпочел в дамские разборки не лезть. Она ногой распахнула дверцу и ткнула Ким головой вперед.

— Ну! Или мне это сделать?!

Женя наклонилась, и достала пачку писем. Выглядела она при этом как побитая собака. Не поднимая глаз, она протянула их мне. Знакомый почерк. Я зачем-то начал их пересчитывать. Одно, второе, третье… Всего пятнадцать штук.

— Спасибо, — буркнул я и отправился к выходу. Но только для того, чтобы с пол дороги вернуться за оставленной панамкой. А как же, походи сейчас три минуты с голой головой — солнечный удар обеспечен.

Глава 15

Сначала обидно было до одури. Вот же звезда мелкая! Не тебе писали, что ручки свои тянешь? Но пока дошел до нашей палатки, отошел. Не сожгла, только в тумбочку сложила. Да и проведывать меня в госпиталь всего раз и приезжали, в самом начале. Наверное, Тоня это дело приметила, и ждала, чем кончится. Сдается мне, одинокий статус бактериолога вызван нехорошей соперницей, которая увела у нее мужика на каком-то этапе ее жизни, вот и не любит она таких дамочек. Одно хорошо — на конвертах вместо обратного адреса было обозначено «Твой дом» и тем самым убирался соблазн написать письмо из серии «Я — твоя счастливая соперница, беременна пятый раз от Андрюшеньки, уходи во тьму».

Письма Ани были из разряда — хранить всю жизнь. От них веяло таким теплом, такой поддержкой… Ни одной негативной строчки! Я читал и наслаждался. Меня ждут, в меня верят, я герой. Вот так прямо и было написано. Несколько раз.

Пока перечитывал — подошло время обеда. А ведь еще в штаб не ходил. А там тоже люди, и им отдохнуть хочется. Как говорил один мой коллега: «В понедельник мне никого не переводи, не до того. И в пятницу тоже, потому что это свинство. А после обеда — вообще непорядочно». Собрал бумаги, помчался в штаб. Сдал кому чего надо, отметился.

В строевой части, которую я по гражданской привычке называю отделом, был один очень интересный эпизод. Пока сидящий по ту сторону стола капитан, измученный документооборотом, просматривал принесенное мной, зазвонил телефон. Начало стандартное, строевая часть, капитан Вишневецкий. А потом он на меня посмотрел и говорит: «Это точно? Так приказа нет еще. Но потихонечку готовить будем, если так, Спасибо, что предупредили». Ушел я и всё думал — это про меня было, или он просто решил на время разговора взгляд на чем-то зафиксировать?

Пришел в столовку, сел за общий со всеми медиками стол. И с Ким тоже. Смотрела на меня Женя виновато, все порывалась что-то сказать. Походу Дегтярева ей каждый раз наступала на ногу. Уж больно медсестра кривилась характерно.

За столом обсуждали подвиг разведчика Дербунова. На зачистке соседнего кишлака два наших взвода попали в засаду. Пока отходили, вызывали поддержку, обнаружили, что потеряли ефрейтора. Попытка вновь зайти в населенный пункт на поиски не увенчалась успехом. Но все слышали, что в центре шел бой, кто-то долго отстреливался. Потом раздался взрыв гранаты. В принципе было уже все понятно, дождались вертушек, повторно зашли в полуразрушенную деревню — МИ-24 отработали НУРсами. Тело Дербунова удалось найти — он подорвал себя. Рядом лежало несколько побитых осколками душманов.

— Вот, кто настоящий герой! — поглядывая на меня вещал Кубарев. — Исполнил свой долг до конца

— Второе представление на меня подписывал Шота Николаевич! — я повернулся к капитану. — Если это слишком много на одного человека, то можно потребовать и отменить.

— Дарагой, ты что завелся?! — Горгадзе всплеснул руками. — Какое отменить? Евгений Александрович вообще не тебя имел в виду — штабных. Ни на одном рейде не были, а медалями обвешаны как елки.

— На спине и то их шесть — на автомате выдал я.

— На какой спине? — удивился Капец.

Черт! А сказка о Федоте-Стрельце еще не написана! Опять спалился.

Весь коллектив смотрел на меня с любопытством. И как выкручиваться?

— Да стишок смешной слышал. Ага, про штабных — я подмигнул Кубареву — Царь обещает своему паркетному генералу:

Опосля дождя в четверг

Дам еще медальку сверх

А тот ему отвечает:

Ишь, медаль!.. Большая честь!..

У меня наград не счесть:

Весь обвешанный, как елка,

На спине — и то их шесть!..

Врачи засмеялись, а я благоразумно решил не продолжать. Там дальше про свержение царя, про то, что генерал отказывается защищать власть. А ведь так совсем скоро и будет. Ждать не долго — в девяносто первом армия и спецслужбы сольются. Какие-то танки удастся пригнать к Белому дому, но Альфа штурмовать не станет, солдаты тоже не будут стрелять в защитников. А потом таманцы пригонят свои танки, приедет на БТРах Лебедь. Последний, кстати, спасет задницу Ельцина еще раз на выборах в девяносто шестом. По всем расчетам, Ельцин проигрывал Зюганову. Но Лебедь встал во втором туре на его сторону. И чем потом все кончилось для него? Подозрительным крушением вертолета Ми-8. Нет, с властью заигрывать нельзя. Тебя всегда предадут, кинут, а не исключено, что еще и убьют!

— А что там дальше? — первой перестала смеяться Ким, серьезно так спросила. Видимо срисовала мою мрачную физиономию. — Ну в стихах? Ведь есть продолжение?

— Не помню, может, и есть.

— Ладно, посмеялись, теперь к делу, — начал импровизированную планерку Горгадзе. — Завтра в рейд. Два врача — Бубнов и Панов. Просили за вас, ребята, рука, мол, счастливая, — виновато развел он руками. — Так что после обеда проверка оборудования… ну там по плану, Петр Петрович подскажет, если что.

Буркнули с Петей вразнобой, что всё понятно. К нашему столу подошел криво улыбающийся Карамышев:

— Стихи читаем, Панов?

— Так точно, тащ старший лейтенант.

— Поправился значит?

— Ага.

— Вечер вашей поэзии отменяется. Опять пора в рейд.

— До нас довели уже. Хотя второй раз подряд…

— Ну извините, — Карамышев дурашливо развел руками. — Мы тут на войне. Есть такая профессия, Родину защищать. Слышали, может? Но для справочки — это я за вас хлопотал. Везунчики всё же, — издевательски добавил он.

Я увидел, как Женя судорожно схватилась за вилку. Которая, как известно — один удар — четыре дырки.

— А змеи там будут?

— Простите, что?!

Глаза старшего лейтенанта забегали.

— Я говорю змеи в рейде будут?! — для усиления даже привстал. — Очень люблю этих гадов. Давить и бошки отрывать.

Мой голос заполнил собой всю столовую. Стук ложек прекратился, наш стол оказался в перекрестье взглядов.

— Дрюня, ты чего, — рядом подорвался Бубнов, схватил меня за плечи. Зашептал на ухо. — Тихо, не кипешись!

Карамышев тем временем бочком-бочком, начал двигаться в сторону выхода.

— Я этим гадам бошки на раз отрывал, — меня уже несло. — Давил ногами, прикладом их, прикладом!!!

* * *

Из столовой меня увели Бубнов и Капец. Последний трясся больше всех.

— Схера ли ты разорался, лейтенант?! Это же инцидент! В бригаду сообщат.

— А что он сообщит? — пожал плечами я. Моя антреприза сработала на все сто. Теперь Карамышев будет думать, что я психованный — на пушечный выстрел не подойдет.

— Да молодца Панов, — Бубнов хлопнул меня по плечу. — Косит под психа, глядишь, и в рейд нас не пошлют. Как такому оружие доверить?

— Кто же пойдет?

— Да ты и пойдешь, Ильюха! Хватит на казенных харчах подъедаться.

Бубнов некультурно заржал.

* * *

На выходе из столовки меня поймала Ким. Губы у нее дрожали, в глазах стояли слезы.

— Андрей… Ты, пожалуйста, извини меня! Прямо какое-то умопомрачение нашло. Я так никогда в жизни не поступала, а тут…

Женя попыталась взять меня за руку, но я сам взял ее под локоток, отвел за столовку. Уж больно много лишних ушей вокруг.

— Принято. Но больше так никогда не делай!

— Просто… просто я в тебя влюбилась как дура!

Ким покраснела, шмыгнула носом.

— Почему как дура?

— Мне Дегтярева сказала.

— Что?

— Такие как ты не любят, а позволяют себя любить!

— Какие такие?

— Ну… красавчики. Еще эта международная премия. Отслужишь и умчишься к себе в Москву. А я залечу и останусь одна с ребенком. Или вообще, — Женя понизила голос. — На аборт.

Вот же стерва эта Дегтярева! Напихала в голову девчонке разное, дурацкое. Короче, в эти женские разборки влезать — точно без башки останешься. Но предохраняться надо, а то потом будет как в индийском кино.

— Я тебя прощаю, — мой взгляд опустила ниже, к подолу халата. Он открывал стройные ножки в чулочках. Небось, жарко ей по такому пеклу? После обеда солнце вдарило по полной, плюс поднялся ветерок. Который в свою очередь понес песок. Стоит всего минуту — а я уже грязный как черт, потный…

— Точно?

Женя подняла на меня глаза, несмело улыбнулась.

— Точно! Но придется прощение заслужить!

— Как?! Я на все готова!

— Я подумаю — моя рука оказалась на талии девушки. Потом скользнула ниже, к пятой точке.

— Приходи вечером ко мне… — Женя тяжело задышала. — Соседка в ночную смену, никого не будет.

— Приду!

* * *

Никуда я вечером не пошел. Ибо нас подняли по тревоге. Сначала где-то на севере здорово бахнуло, потом послышалась трескотня более мелких взрывов. Вечернее небо подсветилось странным заревом.

В бригаде началась суета, все куда-то бежали, заработали моторы машины.

— Собираемся, в аэропорту ЧП — к нам в перевязочную ворвался Горгадзе. В руках у него было аж два медицинских чемодана — У ИЛа при посадке подломилось шасси. Вынесло за пределы ВПП. А там минное поле!

Мы дружно ахнули.

— Это еще не все! Самолет вез авиабомбы

Тут народ, конечно, пооткрывал рты. А кто-то типа Копца прилично взбледнул.

— Так мины же рвутся?

В подтверждение этого послышалась новая серия взрывов.

— Я не Панов, пока саперы не отработают — не пойду туда!

— Как не пойдешь? — Шота начал натурально орать на Илью. — Да я тебя под трибунал!

— За что?!

— За отказ выполнять приказ.

— Это незаконный приказ!

Пока врачи кричали друг на друга — я отошел к Бубнову. Тот собирался. Не суетясь так, спокойно. Начал ему помогать.

Уже через несколько минут мы были на месте аварии. Примечательно — с Копцом. Но без женщин — Горгадзе запретил до разминирования.

В аэропорту, на взлетке был ад. Горел не только развороченный самолет, но и пожарная машина рядом. У санитарного УАЗика отсутствовала крыша, он тоже дымился. К нему мы и бросились в первую очередь. Три трупа, еще один с оторванными ногами. Не жилец. На всякий случай наложил ему жгуты. Просто на автомате. Меня забрызгало кровью, халат стал сразу красным. Молодой солдатик был в сознании, стонал, стиснув зубы.

— Панов! — Горгадзе дернул меня за рукав. — Ты на сортировку. Оставь его, слышишь! Оставь!

— Товарищ! — солдатик заплакал. — Не оставляйте меня, я выживу, я сильный…

Капитан уже не обращал внимание на нас, руководил остальными врачами.

— Идите к самолету по следу на песке! Там мин уже нет. Копец, слышишь? Э, не туда, левее. Вон человек шевелится… Вытаскивайте его.

Раздался громкий «баам». Меня повалило взрывной волной прямо на солдата. Тот заорал в ухо от боли. Мотая головой, я встал на четвереньки. В том месте, где только что был Копец — виднелась приличная такая яма. Еще дымился тротил, или какая там взрывчатка в мине. Солдатик продолжал кричать, но уже тише. Так, больше подвывая.

Я матерно выругался, выплюнул попавший в рот песок. Горгадзе мудак, послал Копца на смерть. Наше дело — ждать в сторонке, в безопасной зоне, принимать пострадавших. Слишком близко встали.

— Ты как? Не задело? — мне помог встать Бубнов. Тоже весь забрызганный кровью.

— Нет вроде. Где Илья? Он там был! — я ткнул пальцем в сторону недавнего взрыва.

— Сейчас гляну, — Петя побежал к месту взрыва. — Есть, тут он! Санитары!

Пока я приходил в себя, Копца притащили к нам. Да, дружище, вот и сбылась твоя мечта о раннем дембеле. Огнестрельный перелом голени, осколочное ранение лобно-теменной области, травматическая ампутация четвертого и пятого пальцев правой кисти. Это на первый взгляд. Блин, а еще у нас тут контузия — слева явно барабанная перепонка порвана. МВТ в чистом виде, степень тяжести…

— Коли наркоту, что застрял? — прохрипел Илья. — Болит же, сука!

— Панов, работать, не спать! Сортировка! — закричал Горгадзе, и рявкнул в сторону: — Жгут, промедол, в операционную! Бегом!!!

— Нам сдвинуться бы в безопасную зону, — тихо сказал я начальнику. — А то не дай бог…

— Переходим, — скомандовал капитан, и ткнул пальцем метров на пятнадцать в сторону, — вон туда. Быстрее, шевелимся!

На сортировке, к счастью, пострадавших пока было меньше, чем медиков, и всё наше барахло унесли в сторону довольно быстро. Причем гораздо дальше той точки, на которую показал Горгадзе. Его косяк, начал делать то, чего не должен был. Найдется кому таскать и без нас. Вон, комендачи прибыли, саперы, пусть работают. А мы займемся теми, кого нам предоставят.

Блин, всех жалко — и Ильюху, для которого это явно ничем хорошим не кончится, и Горгадзе — вон он, аж серый весь. И не думаю, что он за должность переживает больше, чем за сотрудника.

Рядом с нами кого-то строил усатый майор, попутно отряхивающийся от пыли:

— Где этот ваш танк? Сколько ждать можно? Немедленно чтобы в течение пяти минут здесь был!

Ответ я не услышал, но, судя по реакции распекающего, и так всё стало ясно. Аккумулятор с танка сняли и назад не поставили, что-то там с ходовой еще. Короче, саперный танк сегодня не приедет. В следующую секунду мне пришлось отвернуться, чтобы ненароком не стать свидетелем рукоприкладства. Хорошо, не расстрелял.

А вот и пострадавшие пошли, только успевай уворачиваться. И у всех ожидаемо — та самая пресловутая минно-взрывная травма. Осколочные ранения, переломы, тупые травмы живота и груди, контузии и ЧМТ. Всего двенадцать человек.

А комендачи тушат самолет. Не хочется думать про тот самый груз — если там еще раз что сдетонирует, от нас всех одни только атомы останутся. Вон, ребята дружно сыпят песком на крыло. Это ведь там керосин, да? Ёппппрст! Мама, я же жить хочу, забыли, что ли?!

От действий пожарных меня отвлекла работа. Жгут, наркотик, тампонировать, написать на лбу. Эти направо, тех налево. Адский конвейер, часть вторая. Прямо название для фильма-ужасов.

Притащили паренька, его взрывом отбросило, сразу не нашли. Ох ты ж! Как он жив хоть? От передней брюшной стенки — одни воспоминания, вместо живота сплошное месиво. Открытый гемопневмоторакс справа — рентген не нужен, там ребра вдавлены и кровь булькает. Остальное даже смотреть не стал, тут срочно противошоковые мероприятия, и в операционную. Если донесут. Только открыл рот, но понял, что всё, уже не надо. Дыхание остановилось. Реанимация при таких травмах не показана. А лицо совсем без повреждений почти. Симпатичный паренек был. Я зачем-то приподнял его руку, на фалангах пальцев красовалась нехитрая татуха «Саня» — по одной букве на каждый палец.

— Быстрее, эвакуация!!! — к нам бежал солдат из оцепления. — Там! Сейчас!

Судя по его глазам, которые размером сильно превышали пятикопеечные монеты и перекошенный рот, предупреждение было нешуточное. Мы не сговариваясь рванули вслед за ним. Отдельные чемпионы обгоняли нас как стоячих.

Первый разрыв, довольно хлипкий, но достаточный для того, чтобы мы с Горгадзе тут же рухнули на землю, послышался, когда мы отбежали метров на триста, по моим прикидкам. И сразу рвануло по-взрослому. Над нами что-то летело, а потом будто гигантская кошка лизнула меня горячим шершавым языком по спине. Охренеть… Потом раздалась еще серия взрывов, штук пять, не меньше, после чего все затихло.

— Ну что, генацвале, вроде кончилось? — подал голос Горгадзе. — Возвращаемся, надо продолжать сортировку.

— Было бы на чем, там, наверное, не осталось ничего.

— Носилки принесут, не переживай. Лишь бы остальным повезло как нам.

К концу спасательных работ общие потери составили двадцать девять человек, из них безвозвратных — одиннадцать. Самый первый раненый, который безногий, тоже умер. Прямо у меня на руках. Очень хотел жить, до последнего просил не бросать. Хреновая ночка, если не сказать чего похуже.

* * *

С утра сюрприз, и опять дерьмовый. Петя заболел. Температура почти сорок, лежит бревном. Пневмония. Плохо дело. Надышался какой гадости вчера? А кто его знает, может, и так. Но тогда уж лучше простая бактериальная, токсическую лечить и через сорок лет не особо смогут. Я понадеялся, что со мной из-за этого отбой случится, но как бы не так. Приперся Кубарев, сообщил:

— Вы, товарищ лейтенант, достаточно настажировались в прошлый раз. Аж на целую медаль. Думаю, сможете сами там и полечить, и врагу отпор дать, если нужда будет. У вас ведь и такой навык есть, насколько я помню.

— Завидуете, Евгений Александрович? Нехорошее это чувство, деструктивное.

— Было бы чему, — фыркнул Кубарев. — Покой дороже.

— Вам, значит, покой, а мне лоб подставлять?

— А вы хотели, чтобы кто-то вместо вас его подставил?

— Ага, вы, к примеру.

— Я здесь нужнее, товарищ лейтенант. Удачи в рейде.

Блин, от таких пожеланий только хуже становится. Вот же жаба! Точно, вот кого он мне напоминал! Наиглавнейшего министра Абажа из фильма про королевство кривых зеркал! Только морда не зеленая и бородавок нет.

В рейд выдвинулись поздно, после обеда. Что-то там не срослось у военных ребят. Но мы не обидчивые, поспали в кунге, благое дело, охлаждение работало, да и машину в тенек загнали. Нет, сначала с фельдшером Тарасовым все перебрали, недостающее пополнили, про избытки промолчали. И водитель наш, Бахтияр, машину облазил и проверил всё от и до. А потом — сонтренаж, любимое занятие военнослужащего вне зависимости от звания.

Колонна получилась намного скромнее прошлого раза. Вернее, наш кусок. Оказалось, мы ждали, когда сопровождение соберется, потому что нашего было — четыре БТР, три грузовика и наша «санитарка». Даже штабных никого. Довели нас до нужного места и попылили дальше.

Насчет штабных — это я погорячился. Один точно присутствовал. Корешок мой старинный, Толик. Наверное, за поголовье змей переживает. Но что порадовало — увидев меня, особист внезапно почувствовал острую зубную боль. Других гипотез, почему у старлея так рожу перекосило, у меня не было. Но мы — люди безынициативные, сами не напрашиваемся. Обратится за помощью — обязательно окажем.

Приехали мы на зачистку кишлака. Серьезно тут, оказывается, дело поставлено. На основных тропах чекисты устанавливают какой-то «Каскад», который засекает любое движение. Раз в месяц показания снимают, отсеивают всяких тушканчиков и горных козлов, и если есть караван, то отправляют на реквизицию наших. Вот вроде свежак, не больше недели, в этот кишлак прошлепал. Так что улов должен быть неслабый. А Анатолий, получается, не из праздного интереса сюда приперся. С одной стороны — представитель конторы, с другой — капитанские погоны за хороший улов могут на плечи опуститься.

Похвальное стремление. По большому счету, меня Карамышев волнует мало. Противный, завистливый, злопамятный. Да флаг ему в руки и басовый барабан на грудь. И попутного ветра в спину. Я жду приказ о дембеле и незаконном призыве. И тогда ни один особист меня волновать не будет ни одной секунды. Но в Нобелевской лекции я тебя, Толик, упоминать не стану. Извини.

Все начали разворачиваться, и мы туда же. Мотострелки быстренько собрались в кучу и попылили по своим делам в сопровождении брони. Кто-то малой группой свернул в сторону, наверное, разведчики пошли на тропу что-то там убирать или добавлять. Кто же нам такие подробности расскажет? А наше дело маленькое — подготовить место под сортировку, развернуть в кунге всё нужное, и ждать. Остались здесь одни хозслужбы, да боевое охранение.

Тарасов с Саидовым организовали всё и без моего участия. Я и не против. Как известно, наблюдение за тем, как кто-то работает, входит в классическую тройку явлений, на которые можно смотреть бесконечно. Правда, насчет огня и текущей воды у меня есть сомнения. Да и не очухался я еще до конца после болезни. Пока на месте сидишь — вроде ничего, а стоит чуть больше активности проявить, и сразу наваливается противная слабость. Я сел за столиком медрегистратора, который фельдшер Саня, глядя на меня, поставил в первую очередь, и сделал вид, что изучаю текущую документацию. А то вдруг неведомые силы совершили диверсию и расчертили журнал в отличном от заведенного порядка. Пока нет никого на сортировке, загораем. Имеем полное право.

— Не заняты, товарищ лейтенант?

Ёксель-моксель, а это чудо с какого бодуна принесло? Скучно стало и особист решил мне мозг выесть немного?

— Что-то случилось? — ответил я вопросом на вопрос. Эта привычка, вопреки анекдотам, свойственна не только одесским автохтонам.

— Нет, не беспокойтесь, — поднял руки Карамышев. — Вы извините, вчера как-то не очень корректно получилось, сорвал на вас плохое настроение.

Точно, гаденыш, поганку задумал какую-то. Что ж ты не успокоишься никак?

— Принято, — буркнул я. А что мне, более привычное «ничего, бывает» отвечать? Верный путь для поощрения сволочи, почти одобрение.

— Андрей Николаевич, вы же из Москвы? — с какой-то надеждой в голосе спросил Толик.

— Ну да, вы же мои документы видели. На девятьсот пятого года живу.

— А я на Энтузиастов, мне там от тети квартира досталась, — мечтательно произнес Карамышев.

Ностальгируешь? Ну-ну, давай. Может, надеешься, что я расслаблюсь и расскажу тебе что-то интересное? Про встречу с космонавтом? Было такое, очень познавательно.

Но впарить чекисту лекцию про политику партии и текущую международную обстановку не получилось: вдалеке забахали выстрелы, причем, даже на мой профанский слух, из чего-то довольно крупного. Я не успел дать команду готовиться к приему раненых — после такого они чаще бывают, чем не. Потому что рвануло у нас. Противно просвистев, в грузовик что-то врезалось, приподняв на секунду здоровенный «Урал» на два колеса.

— Тревога! — закричал Карамышев, срывая с плеча автомат и падая в тень палатки.

Шустер, гад, я за это время успел только вытащить свой калаш, лежащий в ногах. Но тоже плюхнулся, поближе к заднему колесу шишиги. Надеюсь, по красному кресту эти отмороженные стрелять не будут. Хотя кто ж их знает, уродов.

Место стоянки, до этого момента казавшееся небольшой горной турбазой, вдруг превратилось в ад. Кто-то еще раз выстрелил из гранатомета, пошла пальба из автоматов с разных сторон. И где наше охранение, спрашивается? Почему не лупят из пулемета? А мне куда стрелять? Что-то я противника не вижу нигде.

Пошла в ход ручная артиллерия — со стороны полевой кухни раздались разрывы гранат. Это что, духи так быстро подошли? Что за фигня здесь творится?

Ага, вот Карамышев кого-то узрел и начал стрелять короткими очередями. Только мне то направление перекрывала наша палатка и я противника не видел. А лупить в воздушное пространство Афганистана не очень-то и хотелось. А охота была куда-то спрятаться и не отсвечивать, пока все тут не кончится.

— Товарищ лейтенант, сюда! — крикнул мне Саидов с другой стороны машины. — Осторожно только! — и замолчал.

— Бахтияр! Ты что там? Ранен?! Сейчас, погоди!

Я на четвереньках побежал к палатке и схватил сумку с перевязкой. Но назад, к Саидову, попасть уже не смог. Сзади кто-то крикнул на русском, только с местным акцентом:

— Автомат на землю, шурави! А то стреляю.

Глава 16

Как же так? Почему это случилось именно со мной? Да не может быть, чтобы я — в плен!

Но действительность оказалась намного суровее — меня рывком подняли за воротник, и довольно грубо толкнули в спину. Только я попытался повернуться в попытке увидеть духа, как тот вдарил мне прикладом по пояснице, заорал: «Пирёд, пилять!».

Возле нашей палатки с земли поднимали Карамышева. Особисту неслабо прилетело по голове, и теперь там кровило, заливая Толику левое плечо.

— Раненый, перевязать надо, — показал я на него, но мой конвоир снова ткнул меня стволом в поясницу. Чувствую, такими темпами скоро буду ссаться кровью и останусь без почек.

Четко и недвузначно обрисовали мне ситуацию с правами человека и всякими конвенциями в этой местности. Вот после последнего тычка я как-то вдруг сразу понял глубину жопы, в которой оказался. В голове всплыли увещевания замполита, что в плен лучше не попадать, потому что там только пытки и смерть. Как там звали того несчастного ефрейтора, о котором говорили в столовой? Он подорвал себя. Блин, а у меня гранаты не было. Я даже позорно не снял автомат с предохранителя.

Что я читал про всё это? Ведь теперь это про меня, да? Обидно мало. Вроде бы как единственный способ выжить — принять мусульманство, отрастить бороду и начать воевать на стороне духов. В таком случае они уже будут братьями-моджахедами. И что переходящих на свою сторону командиры вяжут кровью — заставляют убивать своих. Несколько выживших, которых потом нашли в девяностые, работали электриками и строителями. Пипец. Ничего положительного.

Нет, было! Руцкого два раза из плена выкупали. Ага, он ведь генерал, а я тоже. Почти. Звездочки только побольше сделать и просвет с погона убрать. А что говорили про гонорары за пленных офицеров? Был же разговор, тогда, перед первым рейдом! Сто тысяч за летёху, точно! Меня продадут, а потом приедет Шемякин и спасет меня. Три раза, он это начал делать только после вывода войск. Фигня, осталось немного подождать, жалких семь лет. Обрезаться надо будет? Или так сойдет?

Мысли лихорадочно скакали в голове, но покоя от этого не было. И кавалерии из-за холмов я не ждал — судя по звукам стрельбы, бой там шел нешуточный. Там большая засада, здесь так, мелкий налет на обоз. Кому мы нужны сейчас?

Меня ненавязчиво подталкивали к полевой кухне. Наверное, там место сбора. Вон, на коленях стоит срочник какой-то. И тащат прапора. Как его? Лёнчик, точно. Веселый такой, улыбчивый, с утра поражал жонглированием разными предметами военного обихода. Шесть рожков от калаша летали в воздухе и радовали взоры. В цирк ему надо было попасть, а не сюда. Сейчас идет, потупившись, ухо черное, даже отсюда, метров с двадцати видно, и губы разбиты.

Вдруг прапор в каком-то неимоверном акробатическом пируэте оказался не на два шага впереди, а рядом с конвоиром, от всей души въехал ему кулаком в нос, и совсем уж чудесным образом сдернул у того с шеи калаш. А он не только жонглировать умеет! Короткая очередь в тащившего его духа, еще одна — в стоявшего в стороне с рацией хрена. Да сейчас! Надежда вспыхнула во мне, чтобы тут же оборваться — духовский автомат, скорее всего, дешевую китайскую подделку, заклинило после второй очереди. В практически безоружного Лёнчика врезались очереди сразу с двух сторон, и он упал, не переставая улыбаться разбитыми губами и продолжая сжимать в руках бесполезный уже калаш.

Блин, в короткой перестрелке задело и срочника, стоявшего на коленях — пулевое в голову, и сейчас он лежал, судорожно подергивая ногой. Карауливший его бандюк взирал на это совершенно безразлично. Убили — и ладно. И дух мой упал еще ниже. Блин, я уже со страха высокопарно думать начал. Неужели мы попали к отморозкам, которые практикуют пытки и издевательства? Память услужливо предоставила словосочетание «красный тюльпан», и картинку в виде висящего вверх ногами тела с содранной с туловища кожей, завязанной над головой. Воображение добавило рой мух и слепней. А запаха крови в смеси с порохом хватало и так.

В итоге добычей душманов стали только я, какой-то срочник, которого я пока видел со спины, и покачивающийся Толик Карамышев. Неужели все остальные погибли? Или смогли отойти? Мы самые везунчики? Или чемпионы лузеров?

Пока мы стояли, сбившись в кучку, и я безучастно наблюдал, как Карамышев пытается остановить кровотечение собственной панамой, духи начали святое для победителя занятие — мародерку. Впрочем, делалось всё наспех и крайне поверхностно. Кто-то заглянул в санитарку, и пошел дальше, не влезая в нее. У меня даже мелькнула мысль, что спрячься я там, не нашли бы.

Ох уж это сослагательное наклонение, едкая отрава для души. Бедствие уже случилось, и бередить воображение картинами, где хитроумный Панов прячется в автоклав, чтобы потом оттуда сразить врагов меткой пулеметной очередью, бесполезно. Как говорил персонаж какого-то фильма, наш разведчик, ожидающий смерти в американской тюрьме: «Что толку переживать о том, чего изменить нельзя?».

И я внутренне превратился в щепку, которую течение несет хрен знает куда.

* * *

Срочника отвели в сторону, и он больше не возвращался. Даже лицо его я не видел, только запомнил свежую прореху на правой лопатке, и пробитую флягу, из которой до сих пор капала вода, смачивая штаны. Что с ним сделали? Куда утащили? Неизвестно.

А нас с Толиком привязали веревкой друг к другу, оставив запас хода метра два, а весь образовавшийся коллектив — к ишаку, на которого навалили часть добычи, и погнали. Я даже направление потерял очень быстро — небольшой караван, состоящий из восьми духов, нас двоих, низкорослой облезлой лошадки, и трех ослов, петлял по каким-то тропам, и повторить этот маршрут самостоятельно я бы вряд ли смог.

Особист, который плелся сзади, пару раз падал, и его почти бережно поднимали. Ну то есть не били сапогами по ребрам, а только мотивировали вербально с помощью простых и понятных всякому лозунгов типа «Вставай пилять убью». А обувью по организму — разве что пару раз, без энтузиазма. Выдохлись, что ли? И это еще раз укрепило во мне веру в том, что нужны мы именно живые. Иначе Карамышева зарезали бы у ближайшего камня, чтобы патронов не тратить, да и пошли дальше. А тут возятся как с относительно ценным грузом.

Бодрости это не придало, но и похоронное настроение понижать не стало. Потому что неизвестно, зачем кому-то там нужны живые офицеры. Может, нас посадят в клетки и будут использовать для гладиаторских боев. Хотя про такую хрень я вроде не слышал. В основном про сельхозработы без конца и начала.

Очень скоро первое место среди возникших проблем заняла жажда. Я держался сколько мог, а потом потянулся к фляге, которую у меня почему-то не забрали. Единственная личная вещь. От остального меня освободили быстро и эффективно. Очень неудобно вытаскивать ее связанными руками, хотя если бы их связали за спиной, то это было бы еще хуже. Наконец я открутил крышечку и сделал глоток теплой и, при других обстоятельствах не особо вкусной воды. И я возблагодарил Саню Тарасова, напомнившего мне наполнить флягу. Ну, и бога, смягчившего сердца подлых бандитов и вложившего в их головы разумение, что в жару надо пить даже пленникам.

Однако когда я повернулся, чтобы передать флягу Толику, то услышал уже знакомое «Пирёд!». То есть по отношению к Караму смягчения сердец не произошло. А выглядел особист не блестяще. Кровь запеклась на лице лопнувшей коркой, пропитавшаяся этой же субстанцией одежда встала фанерой. А самое главное — глаза. Мысли там было — совсем мизер. Как в фильме «Марья-искусница», когда мамаша сидела и причитала: «Что воля, что неволя — всё равно». Называется «острая реакция на стресс». Пройдет сегодня. Или завтра. Или дня через три. Лишь бы пациент не впал в психомоторное возбуждение, потому что тогда я гарантий не дам.

Но пока старлей шаркал сзади, задавая темп. И дорога превратилась в бесконечный повтор переноса центра тяжести с правой ноги на левую и наоборот. А смотреть на красоты и вовсе не хотелось. Потому что наблюдать всё время одно и то же смысла я не видел. И что бы я запомнил? Что возле какого-то куска скалы, которая с определенного ракурса похожа на кошачью голову в профиль, мы свернули направо? Очень информативно.

А кавалерия из-за холмов, наверное, заблудилась. Не летали над нами вертолеты, не грохотали БТР сзади. Никому мы на хрен не сдались. Обидно. И я в который раз вспомнил застывшее в кривой улыбке лицо Лёнчика. Наверное, он умер счастливым.

* * *

Как по мне, место для ночевки было выбрано путем тыканья пальцем в случайную точку на маршруте. Ничем оно не отличалось от прочей окружающей обстановки. Но походный лагерь образовался быстро. Кто-то развел костерчик, другие разгружали животину. Нас посадили на попы ровно — и вроде как забыли. Никто не стоял возле нас на страже, не грозил автоматом в случае побега. Всё верно — связанные между собой, мы только мешали бы друг другу, задумай изображать злобного рембу. Да и узлы накладывал профи — за всю дорогу ничего не отекло, не натерлось. Хотя в движениях был весьма скован.

— Слышь, Толя, пойдем, отольем, — дернул я за веревку.

Карамышев молча встал и побрел за мной.

— Стаят! — гаркнул наш бородатый конвоир. Не то что это было ему в кайф, но, видать, дисциплина в банде держалась на высоте, и порученное дело он выполнял без балды.

— Туалет, — объяснил я, и, не дождавшись никакого ответа, мы отошли шагов на десять.

За день отлить особо не хотелось. Вся жидкость уходила через кожу, и если бы нам не разрешили, то мочить штаны не пришлось. Но я хотел отвоевать хоть такую масюпусенькую степень свободы. Возможность помочиться по своей воле. Это только кажется, что немного.

Разговор особист поддерживать не стал. Да я и не ждал. Он сейчас как зомби, механически выполняет простые инструкции. Впрочем, заполошного бормотания, которое может вылиться в беспорядочные перебежки, нет. И то хлеб. Давай, Толян, держись. Голова хоть медленно, но встанет на свое место, и ты пройдешь все пять стадий горя. Просто у тебя отрицание такое манифестное получилось.

Пополнить запасы воды было негде. А у меня во фляге болталось совсем немного. Что будет завтра? Не знаю. Встанет солнце, узнаем.

Перед заходом солнца бандюки совершили омовение, причем не мелким песочком, а водой, и дружно помолились. Интересно, как они определили направление на Каабу? По солнцу? И кто это у них такой эстет, что таскал за собой целый день явно лишний груз? Нам, может, недолго идти осталось?

Кстати, нам дали кошму, чтобы не замерзли. Драную и дурно пахнущую, но всё равно забота.

А вот поесть не дали. До такой степени Господь их сердца не смягчил.

* * *

Ночью меня разбудил Карамышев. Подергал за плечо, начал шептать прямо в ухо.

— Андрей, надо бежать. Как можно скорей.

— Иди нахер, Толик, прапор вчера уже побегал. У меня до сих пор перед глазами его пробитый череп.

— Дурак, ты не понимаешь! Нас ведут на юг, в Пакистан. Тут до границы сто километров по прямой. А потом в Пешавар отправят! Вот увидишь. Это еще неизвестно сколько идти! Мы скоро еле ноги будем переставлять. А, может, и вообще кончимся!

Я потрогал ступни. В принципе, особист прав. Первыми кончатся ноги — даже после относительно щадящей дистанции уже гудят. Я посмотрел в сторону костра. Постовой не спал. Бдил.

— Рисково. Ты заметил, что веревку намочили перед сном? Хрен перетрешь быстро. Это тебе не кино, о камень до утра тереть будешь.

Мы помолчали. Потом я все-таки решился, спросил:

— Кто меня заказал?

— Что?

— От кого ты получил приказ меня сгноить?

Карамышев попытался отвернуться, но я не дал.

— Говори!

— У меня родственник в МВД работает. Его вызывал зам Щелокова…

Голос особиста был совсем тихий. Я еще его слышал.

— А тебе что обещали? Ну?

— Шесть тысяч и новый ВАЗ. После возвращения.

— Просто вот так, за деньги?!

Карамышев все-таки отвернулся, засопел.

* * *

Утреннее омовение я пропустил, не знаю, чем они там пользовались, но намаз застал во всей красе. Все дружно били поклоны и громко произносили молитву. Наверное, их можно было в этот момент брать за шкирку, как глухарей. Вот только в связке с Толиком, даже будь я героем сериалов НТВ, вряд ли что получилось бы. Вроде как к утру он выглядел поживей, хотя глазами со мной старался не встречаться. Воды попросил, и то хлеб. Пришлось особиста силком отрывать от источника наслаждения. Тут еще переть неведомо сколько. Помог ему перевязаться.

Кстати, а какое расстояние мы вчера отмахали? Верст пятнадцать, наверное. Есть надежда? Ну как тебе сказать, Павлик. Длина окружности километров девяносто с хвостиком, а площадь круга около семисот кэмэ квадратных. Если говорить честно, то теоретически поиски возможны. Был бы со мной не Карам, а хотя бы майор-особист, наверняка начали бы землю рыть. А так… Мне кажется, спишут нафиг.

Стратегических знаний никто из нас не хранит. Я могу рассказать, сколько примерно бинтов в день расходуется. Толя? Я вас прошу: мелочевка, сплетни, вороватые прапора, спекуляция, контрабанда. Что еще доверят старлею? Чемоданчик за генералом потаскать без права заглядывания внутрь?

Завтрак полностью совпадал с ужином. Живительный воздух Афганистана в неограниченном количестве. А после вчерашнего путешествия есть хотелось до одури. Бородатый хрен в своей странной местной шапчонке простым и ясным жестом ствола калаша дал понять, что пора. Привязал ко вчерашнему ишаку, и пошли.

А ведь не боятся они ничего. Это я понял после того, как мы совершенно открыто пошли по довольно широкой тропе. Не летают здесь вертушки и не колесит советская бронетехника. Может, на наших штабных картах эта местность обозначена как «Ничего интересного вообще нет», и ее пропускают? И с каждым шагом диаметр круга всё увеличивался, площадь зоны возможного поиска тоже.

До привала мы отмахали не меньше вчерашнего, хотя темп несколько снизился. И вовсе не из-за заботы о нас. Самое невыносливое животное в караване — коняшка. Для них дневной переход в тридцатку — уже почти на максимуме. Это у Дюма бравые хлопцы способны преодолевать по сто километров в день на одной лошади. В природе таких не бывает.

В дороге я попытался было заговорить с Толяном — очень уж меня заинтриговал рассказ про кренделя из внутренних органов. Что именно было в ценных указаниях? Не должен ли был Карам пристрелить меня в темном переулке? Хотя вряд ли он скажет, чекист хренов. А змея? Точно, его рук дело! Но стоило мне повернуться назад, как прозвучал уже знакомый призыв «Пирёд!», и мы продолжили шагать молча.

Остановка случилась в просто козырнейшем месте: у небольшого ручейка. И нам разрешили напиться, умыться, и даже дали по черствой лепешке. Берегут!

Я разулся и посмотрел на свои бедные ноженьки. Слегка опухли, но терпимо. Потертостей нет, и это хорошие новости. И я даже опустил ступни на пару секунд в ледяную воду.

Карамышев рядом со мной пытался отстирать заскорузлую от крови панамку. Получалось плохо, но хоть так. Потому что ждать, когда все это дело подсохнет и само отпадет, как в анекдоте про Ржевского — тоже не дело. Пусть полощет. Каптерки здесь нет и вряд ли нам поменяют одёжку.

— Толя, а на кой ляд ты мне змею в палатку запустил? — я решил, что на прелюдии времени нет, и надо сразу задавать главные вопросы.

— Какую? — удивление его было практически неподдельным. — Да ты что! Я такое даже палкой брать не стал бы! Боюсь я змей!

Так я ему и поверил. Боится. И правильно делает. Змею можно и в ответ запустить.

— А почему про Пешавар говорил? — я решил пока поменять тему. — С местной географией у меня плохо, но кажется, что туда далековато, и дорога может свернуть в другую сторону много раз.

— В Пешаваре просто самые большие лагеря душманов, — буркнул Карам. — Там все деньги крутятся, так что и мы только туда попадем! Нас ЦРУ продадут!

— Вот когда попадем, тогда и думать будем, что дальше делать. Ты сейчас что предлагаешь? Правильно, ничего. Выжить надо, Толя. Просто выжить. А мечтать про страшную мстю — дело хорошее, только вот совершенно бесполезное. По крайней мере пока.

Толик обиженно засопел. Поразить меня сенсацией не получилось. Я и без него знаю, что для фото в газете многих наших отправили в Америку. В основном в Канаду вроде, но я не уверен. Естественно, в этом участвовали не только пропагандисты, но и спецслужбы. Удивительно, если бы их там не было.

* * *

Поход продолжился. Снова однообразное петляние по горным тропам, постоянная жажда и изнуряющая жара. А местным парням она как бы и не мешает вовсе. Я бы в такие одежки нарядился, через минуту уже выносили. А эти черти только шагают сосредоточенно, еще и автоматы тащат. Гвозди бы делать их этих людей, честное слово.

Это у меня стокгольмский синдром начинается? Ни разу, просто путевые наблюдения. Появись шанс — порешил бы всех этих деятелей, наплевав на гуманизм и прочие заблуждения. Одного только оставил бы, дорогу показывать. А потом и того бы прибил. Можно и придорожным камнем, для экономии боеприпасов.

Ночевка опять на таком же случайном месте. И снова мелкий костерчик, омовение, намаз. Зато сегодня накормили ужином — еще по лепешке, черствой и безвкусной, и даже по полоске вяленого мяса местного барана. Я гонял во рту эту жвачку сколько мог, пытаясь получить максимум питательных веществ от этого мизера.

И снова я дернул Карама отлить, сказав конвоиру «Туалет» — и бородатое чувырло ничего не сказало.

Беседовать с Толиком я не стал — во-первых, устал как собака, а во-вторых, меня всё еще возмущала цена, которую определили за моё гнобление. Зато я теперь точно знаю заказчиков своих бед и несчастий. Если особист не врет, конечно же.

* * *

А утром что-то пошло не так. Понятное дело, поначалу оно покрасило нежным светом окружающий нас пейзаж, потом бородачи собрались в кучку и совершили утренний намаз, и я уже внутренне начал готовиться к тому, что сейчас нас снова привяжут к ишаку, задающему темп движения, но нет. Бандюки снова собрались и завели беседу. Ну и ладно, вы трындите, мы сидим. Я вообще никуда не спешу, если что.

Ага, вот и наш постоянный конвоир отделился и попер к нам. Встаем? Нет, еще не грузили поклажу, а это дело не трех минут.

— Врач? — ткнул в меня пальцем бородач.

— Да, — согласился я.

А что, отрицать очевидное? Мол, змею в петлицы по приколу засунул? Боюсь, мое тонкое чувство юмора местные ребята могут и не оценить.

— Ставать, — скомандовал он.

Я поднялся и меня впервые за два дня освободили от пут. Очень мощное чувство облегчения, сравнимое с… Не знаю даже с чем. Очень приятно, короче. А потом конвоир произнес свое привычное «Пирёд» и показал рукой направление. Естественно, к единомышленникам. И я пошел. Потому что при всём богатстве выбора альтернативы просто нет.

Клиент был виден прямо сразу, как на витрине. Бледное лицо, покрытое крупным потом, дыхание, подобное издаваемому тем самым легендарным баяном, порванным на похоронах тещи. Пневмония, даже подходить не надо. Но марку надо держать, сразу диагнозы не ставить, специалисты так не делают, от этого их ценность понижается.

И я молча уставился на конвоира. Типа, рассказывайте, что случилось, какой повод к вызову. Мне непонятно.

— Лечит его, — ткнул он пальцем в своего соратника.

Интересно, чем? Наложением рук? Биополем? Ментальными посылами и совместной медитацией? Могу еще предложить заговор, надо только дождаться полнолуния и выйти на ближайший перекресток семи дорог.

Но всё это ёрничество оказалось невысказанным. Судя по всему, русским владел только наш спутник, остальные либо скрывали, либо и вправду ничего не знали.

— Раздевайте, — скомандовал я.

А что, теперь я тут главный. Братки в девяностые, требовавшие реанимировать своего дружбана с дыркой в груди, в которую пролез бы мой кулак, были ничем не лучше, но тоже инструкции выполняли. Почти все. А уже в этой реальности абхазские воры бегали по моей указке. Интересно даже, как там поживает Лакоба? Общаются ли они с Давидом…

Фонендоскопа, естественно, никто не предоставил, пришлось вспоминать, что до девятнадцатого века доктора слушали просто ухом. И ничего, некоторые пациенты выживали. Перед этим я явил миру свои навыки в пальпации и перкуссии. Пощупать, это, конечно, больше для показухи. Ну плеврита нет, скорее всего. А вот постукивание с умным видом показало притупление на целую долю легкого. Так что, товарищи, имеет место быть правосторонняя нижнедолевая пневмония. Красота. Температура градусов тридцать девять, не меньше. Я бы рекомендовал госпитализацию, покапать литра полтора для начала, не менее двух антибиотиков, и полный покой. Вдогонку десенсибилизацию, отхаркивающие, ну и прочее, по мелочи.

С аускультацией всё прошло без проблем. Произвел, стараясь не сильно прижиматься к организму душмана. Я и сам сейчас не эталон чистоты, но брезгливость никуда не денется. Это она у первокурсников отсутствует, и они считают особым шиком заточить бутеры рядом со вскрытым трупом, но я ведь уже не они. Как и ожидалось — крепитация, влажные хрипы и прочая радость. Диагноз нашел свое подтверждение.

Минут через пять я поднялся и скомандовал переводчику:

— Одевайте! — и в ответ на немой вопрос продолжил: — Воспаление легких. Пневмония. Лекарства есть? Антибиотики?

Глава 17

Естественно, совещание продолжилось. Единогласия, кстати не было, высказывались разные мнения. Ясен пень, я ничего не понимал, но интонации никуда не денешь. Наконец, победил суровый бородач с рыжиной в волосах и легким сходящимся косоглазием. Он полез куда-то в дебри поклажи и вытащил две знакомые коробочки. Наша аптечка, АИ-2. Ну, если не раздербанили, у нас будет аж десять таблеток хлортетрациклина по шесть миллиграмм. Чуть больше чем ни хрена, но ненамного. Допустим, если по уму, то надо давать хотя бы по две таблетки утром и вечером. Послезавтра утром наступит финиш. Да и эффективность этой штуки оставляет желать лучшего. Потому что препарат старый, и в природе существует неимоверное количество микрофлоры, мягко говоря, к этому препарату устойчивой.

О чем и постарался донести нашему конвоиру. Увы, оказалось, что я уже слышал практически весь словарный запас тюремщика. То есть его русский составляли несколько глаголов в императивной форме и универсальная связка, значения которой, он, наверное, не осознавал.

В отчаянии я спросил, есть ли здесь знатоки английского. Такой нашелся, тот самый рыжий мужик с непослушными глазами. Он уже мог создать конкуренцию Эллочке-людоедке, и именно этого бандита я загрузил по самую маковку сведениями, что их товарищ весьма близок к смерти в этих камнях. Нужны еще лекарства. А пока я скормил болящему утреннюю дозу антибиотика и сдал на ответственное хранение аптечки. Вернее, их у меня довольно грубо вырвали из рук. Боялись, что я сейчас решу кайфонуть и вмажусь обеими промедолинами? Было бы за что переживать. Особенно в стране, где самой мелкой единицей измерения герыча скоро будет килограмм. Может, уже и сейчас это так.

Бандюки снова начали совещаться, а меня милостиво отпустили, чтобы не мешался под ногами. Я поплелся к Карамышеву. Ого, а что это с нашим славным особистом? Глазки блестят, щечки покраснели. Заболел тоже? Или другое? Ладно, захочет, сам расскажет, продавец неприятностей для простого врача.

— Что там? — завел разговор Толик, в лучших светских традициях, ни о чем. У англичайников это называется small talk, мелкий базар. Три часа о погоде без умолку.

— Пневмония у душмана. Лекарств нет почти, по-русски никто ни бельмеса не понимает. Впрочем, по-английски тоже.

— Слушай, а ты же подтвердишь, что они нас не понимали, да? Что меня никто не допрашивал? И в плен я попал в бессознательном состоянии?

— Кому, Толя? Ишаку вот этому? Ты что, свежего воздуха слегка передышал?

— Нас скоро освободят, вот увидишь, — зашептал Карамышев. — Пока ты там… я вертолет видел, пролетел, — он кивнул куда-то в сторону, будто образ вертушки можно было вызвать для повторного воспроизведения, если посмотреть в ту же точку пространства.

— Да кому мы нужны? — махнул я рукой. Пока опять не связали, я вовсю пользовался открывшимися возможностями для жестикуляции.

— Не скажи, — особист мои сомнения в нашей ценности не поддержал. — «Каскад» — секретная разработка. Меня точно искать будут! Просто…

— Что? Есть нюансы? — спросил я, увидев следы глубоких раздумий на лице Карама.

— Да… — совсем убитым голосом сказал Толя. — Согласно инструкции, я должен… самоустраниться при угрозе захвата.

— А ты зассал, — закончил я вместо него. — Винить тебя не буду, не каждый такое сможет. Я бы точно нет.

— Но ты подтвердишь нашим? Андрей, я прошу! — кот из мультика с жалобными глазами нервно курил в сторонке. Чекист выиграл за явным преимуществом.

— Данные твоего хрена из МВД, быстро!

— Морских Ярослав Евгеньевич, сорок восьмого года рождения, Марии Ульяновой, девять, корпус один, девяносто два, — не задумываясь, выпалил особист. — Телефон…

— Не надо, в справочной скажут. Но смотри, если сбрехал, я ведь показания и изменить могу.

— Правда, Андрей! Хочешь, я и жены его данные дам, и детей…

— Хватит уже. Сказал, отмажу. Что от меня зависеть будет, сделаю.

Пока душманы грузили свою поклажу, я сидел и думал. Показалось Толяну или нет? В его состоянии любой солнечный блик можно за вертолет принять. Понятно, что его гнетет — он нарушил приказ. За такое, небось, трибунал положен. И мои слова про его бессознательное состояние вряд ли помогут, если там решат Карама наказать. И опасения про ЦРУ в этом ключе совсем не бредовые. Если будут знать, что спрашивать, то секретов у него больше, чем мне кажется. Помню, Копец рассказывал, что вроде бы особист начинал служить не где-нибудь, а на Лубянке, в центральном аппарате. Потом что-то случилось, и он спланировал сюда. Да не просто так, а в штаб армии. Это там его сожрали местные крокодилы, но для спецслужб этапы его небольшого карьерного пути — находка века. И я ему в таком случае не завидую. Потрошить будут долго, до самой смерти. Так что для всех старлей будет обычный пехотный комроты, ничего примечательного. Хоть он и козел, но такой судьбы я ему не желаю.

* * *

Мы выдвинулись минут через тридцать. Несмотря на мой высокий статус, послаблений со способом передвижения мне не вышло — точно так же связали, и мы дуэтом пошагали за ишаком. Вот безропотная скотина! На него навалили на треть больше груза, а он даже не крякнул. Как шел, так и идет. На одном ослике поехал больной. Я к нему не приближался. Не особо хотелось, да меня и не звал никто. Наверное, здесь люди не верят, что врач своим присутствием способен влиять на исход болезни.

Левой, правой. Сто шагов, двести. Привал случился через девять тысяч четыреста тридцать. Сволочи они, конечно, первостатейные, но тот, кто ведет, местность знает. Опять источник воды. Мелкий водопадик, тоненькая струйка прямо из скалы, а под ней лужа. Но хватило и напиться, и набрать в флягу. Вот Караму посудину бы выделили, жлобы. Уверен, где-то там у них лежит. Или после неверного потом западло пользоваться будет? Так вроде не староверы. Козлы, вот кто.

К больному меня подвели. Как и ожидалось, хлортетрациклин чуда не сотворил. Состояние стало похуже. Еще не тяжелое, но так, на верхней границе средней тяжести. Я бы уже подключал гормоны и оксигенацию. Глядя в глаза рыжему, я просто сказал на том примитивном варианте английского, который он мог бы понять: «Госпиталь, или он умрет». Вариант для умственно отсталых и учащихся отечественных средних школ сработал, послание дошло. Крендель кивнул, пробормотал что-то вроде «иншалла», и мы двинулись в путь. И правда, где он здесь найдет больницу? У них тут, наверное, такие смерти не редкость, когда ни медицины, ни дорог, ни транспорта. Разве что он в банде какой-то родственник шишки местной, тогда переживать будут, Но немного.

Подначивать Карама отсутствием спасательной операции я не стал. Во-первых, даже если нас заметили с вертолета, до прибытия группы специалистов должно пройти время. А во-вторых, мне по этому поводу шутить не хотелось. Я тоже желал спецназ, советских Рэмбо и возвращение к своим. Даже если потом меня будут долго таскать к военным прокурорам, вряд ли это слишком большая цена. Так что давайте, ребята, я вас тоже жду.

* * *

Еще через семь тысяч шагов с маленьким хвостиком снова встали на привал. Уж не знаю, что послужило поводом, отчета передо мной не держали. Можно посидеть — и ладно. В конце дороги нас всё равно ничего хорошего не ждет.

Но меня дернули посмотреть на болящего. Хуже стал, что ожидаемо. Вон, с ишака еле сполз, хотя, казалось бы, с такой невысокой табуретки вообще трудностей не возникло. Что там — ногу перекинул, даже прыгать не надо.

Я подождал, пока он стянет с себя одежку. С какой радости мне ему помогать? Вон, соратников по душегубству сколько стоит, а мне послушать и постучать. Пока судились да рядились, прошли минуты три, наверное. На нем же как на капусте наворочено. А сейчас, несмотря на относительное высокогорье, градусов тридцать, если не больше.

Я уже стал на колено рядом с этим хлопчиком, стараясь дышать в сторону — очень уж болезнь добавила запахов его организму, как кто-то решил выбить ковер и стукнул по висящему изделию палкой. Эхо от удара покатилось во все стороны, кто-то из бандитов закричал, и все рухнули плашмя, причем гораздо быстрее, чем на намаз. И я последовал их примеру. Тут неизвестный поборник чистоты стукнул по своему ковру еще раз, и замолчал.

Неужели это те самые спецназовцы? Давайте, ребята, мочите этих тварей! Их же тут всего восемь, и один из них совсем не боец.

Душманы сдаваться не хотели и начали постреливать. Не густо, так, обозначая присутствие. Да и вряд ли они определили точно место. Но ответного огня не было. Вообще. Что-то случилось?

Минут через пять и духи стрелять прекратили, но вставать не спешили. Так мы и лежали. Не знаю кто как, а я мордой в дорожную пыль.

Спустя какое-то время кто-то заговорил на бандитском наречии. Ему ответили из нашей кучи, и все начали подниматься на ноги. Один из похитителей стоял чуть в стороне, показывая две гильзы, вроде как от СВД, но я не уверен. Это он что, на разведку сбегал и нашел, где сидел снайпер?

Об осмотре речи уже не шло, и меня отогнали в сторону Толика. Странно, что это было? Может, Карамышев знает? Что там у них за заморочки такие? Или мы ждем основную группу, а эти решили притормозить движение похитителей?

Закричал конвоир, подзывая остальных, и я тоже поспешил, воспользовавшись образовавшейся форой, чтобы первым увидеть, что его там так взволновало внезапно. Толян лежал на спине, даже завалился немного на правый бок, выставив перед собой связанные руки. Неизвестный снайпер не промахнулся — входное отверстие прямо посередине лба. Как в тире подстрелил особиста, и стрелял в голову, пижон.

* * *

Недовольные бандюки приперлись поглазеть на труп особиста. Сколько там за старлея платят? Тысяч сто двадцать, наверное? Вот они хором и посмотрели на свои несбывшиеся денежки, а потом просто оттащили труп в сторону силами двух хлопчиков помоложе, видать, проходивших стажировку. Столкнули с обрыва вниз. И всё. Я было рыпнулся на автомате, но проклятый конвоир только дернул веревку, которой меня принайтовали к ишаку, и вякнул уже привычное «Пирёд». Чтоб ты сдох от диареи, козел драный! Неужели нельзя хотя бы номинально попрощаться с умершим? Даже с учетом прижизненного сволочизма Толик явно не заслуживал такого упокоения — где-то там внизу обрыва, в жопе мира.

Вот тебе, бабушка, и спасители. Устранили секретоносителя — и ходу. Возможно, действовала малая группа, человека три, и они решили просто тупо не рисковать боестолкновением с превосходящими силами, а номинально выполнили приказ о нейтрализации Карама. А я? А про меня ничего не было, могу и дальше гнить в плену. Спасибо, что не зарядили и мне пулю в лобешник, дорогие спецназовцы!

— Он там, внизу! Достаньте потом! — закричал я изо всех легких, в надежде, что советские рэмбы где-то замаскировались и ждут прохода каравана. Тут же получил тумаков со всех сторон и кляп в рот.

Идти стало тяжелее, болели ребра, голова. Собрал волю в кулак, даже смог ускориться. Смотрите, гады, я еще вам про «после первой не закусываю» расскажу.

* * *

Наверное, было место, куда мы должны попасть. Уже и темнеть начало, а мы всё шагали. Пневмонийный хлопец дышал так хрипло, что слышно было метров за десять. Надо бы дать ему вечерние таблетки, вдруг поможет хоть немного. Но я теперь был привязан к ослу, аптечки у рыжего хрена, и общение затруднено расстоянием. Впрочем, утром я им сказал, пацаны взрослые уже, пусть сами думают. Меня судьба их соратника волнует мало. Даже меньше, чем моя — их. Они за меня собираются получить бабки, или еще какие плюшки. Я же только желаю, чтобы они все сдохли, лучше долго и мучительно.

Дошли. Какие-то мазанки, света нет, населения тоже не видно. Или тут такая светомаскировка? Деревня-призрак, не иначе. Завели в какой-то дворик, отвязали от ишака, и затолкали в сарай без окон. Спасибо, дорогие похитители. Я так понял, ночевка здесь. Как насчет постели типа кошма? Позднего ужина? Отлить? Я сомневаюсь, что меня кто-то сторожит. Они снаружи дверь чем-то подперли, и сейчас там даже никто не сопит. Я не слышу, по крайней мере.

Света в сарайчике еще меньше чем снаружи. То есть не видно вообще ничего. Впрочем, вряд ли здесь можно рассмотреть что-то интересное — помещение два на три, пол земляной, нет ни хрена. То есть вообще — ни любимой авторами приключенческих романов охапки гнилой соломы, ни ведра в замену канализации, не говоря уже о мебели. В итоге я выбрал место в дальнем правом углу и сел там. Здесь было не лучше и не хуже, так почему бы и нет?

Мне бы заснуть, но стало пипец как холодно. Днем тридцать с хвостом, ночью можно повторить подвиг генерала Карбышева. Такой здесь великолепный климат. И почему кремлевские долгожители не пошли воевать в более комфортное для жизни место? Наводили бы демократию на Мальдивах каких. Или Бали отжимали, чтобы спасти от американской военщины местных варанов — я бы первый записался десантироваться на песчаных пляжах с лазурным океаном в придачу. Нет же, приперлись сюда, деятели.

Я с переменным успехом мысленно ругал советскую власть, американцев и персонально Бжезинского, который придумал это западло, собственную судьбу, запершую меня в это время и место, душманов, погоду и организаторов лотереи «Спортлото», но теплее от этого не становилось. Я даже решил отомстить вселенной, начав петь. В обычных условиях я так не делал из гуманных побуждений, но сейчас — почему нет. И я спел про Таганку, чьи ночи полные огня, и про Владимирский централ — ночи темные, этапом из Твери, и даже вспомнил стародавнюю песню опоздавшего пассажира про постой паровоз. По крайней мере, по куплету с припевом из каждого творения, я прохрипел, потому что голосовые связки привыкли к непродолжительным разговорам, а не к вокальным экзерсисам.

И вселенная не выдержала, и прислала моего тюремщика. Вякнув привычное «Малчат!», он выдал мне кошму, лепешку, и такое же вяленое мясо, как и раньше. Малоаппетитный запах и весьма гадкий вкус не мог перебить даже голод. Но я съел, всё до крошки. Не до жиру — это как раз про меня сейчас.

Проклятущий надзиратель отомстил мне за песнопения на чуждом ему языке. Похоже, в честь прибытия в столь славное место он слегка усугубил и дал жару. Рупь за сто даю, не обошлось без психически активных веществ растительного происхождения. Как там эта хрень называлась, что нам на базаре пацаненок втюхивал? Чарас, точно. Накурился, небось, на радостях. И, как волк из мультика, дошел до степени «А щас спою». И осуществил желание. Ему, говноголосому, никто не визжит «Малчат». Уж лучше бы ты спал, скот, потому что автохтонные песняки сами по себе не для слабонервных, а в исполнении такого уникума — натуральная пытка. Отметим, кроме голода, холода и лишения свободы передвижения, меня пытали пением местных шедевров.

А что же пневмонийный бандюк? Отмучился? Или как? Утром, наверное, узнаю.

Природа взяла свое, и завывания охранника превратились в неприятный, но всё же фон. Я смог уснуть. Приснился мне Джонас Солк, восседающий в номере отеля на берегу Цюрихского озера. Плывут лебеди, всходит солнце над белоснежными горами… Он с кем-то разговаривал по телефону, а потом на отличном русском сказал: «Андрюша, терпи. Я уже спешу к тебе на помощь. Старина Старовецки седлает коней! А пока пойдем перекусим!».

* * *

А утром ситуация изменилась. Не то чтобы радикально, я по-прежнему был в руках душманов, но состав поменялся. Ни певуна-охранника, ни рыжего хозяина аптечек, и, тем более, дышащего на ладан бандита, я не узрел. Дверца сарайчика распахнулась, и кто-то командно вякнул на местном наречии. Надеясь, что не перепутал, и это меня никто не предупреждал, что пристрелят, если я высуну нос. Слово было одно. И я подошел к выходу, щурясь от обилия света.

В дворике стояли трое. Одеждой практически такая, что и у предыдущих, а вот лицами — да. Что-то в них было, отличающее от захватившей меня банды. Не знаю, я очень скоро перестал в них всматриваться, а то сочтут поступок наглым и прибьют на всякий случай. Ну бородатые, ну опять эти пуштунки на голове… По крайней мере, разговаривать с локальными уберменшами, исключительно стоя на коленях, никто не стал требовать.

— Фамилия? — довольно чисто спросил стоящий в центре.

Лет сорок, наверное, рожа обычная, не то чтобы вот прямо из толпы, больше… торгаш, точно. Вот в чем разница, те — головорезы, а этот из другого племени. Вот по бокам поддержка силовая, да, а у этого морда похитрее.

— Панов, — коротко ответил я. Чего спрашивать, у вас документы мои на руках. Или кого другого ожидал увидеть?

— Врач? — продолжил он.

— Да.

— А какой? — не унимался крендель.

— Всякий. Терапевт больше.

— Хорошо, — подытожил допрашивающий. — Сейчас будут кормить, потом едем. Понятно?

— Да.

Двое ушли, один остался. Ничего не говорил, только курил беспрерывно какую-то дешевую дрянь. Дым сносило в мою сторону, и от него хотелось чихать. А руки, сволочи, так и не развязали.

А зачем он передо мной отчитывался? Мог ведь и не сообщать ничего. Или так, на всякий случай, чтобы я не повесился ненароком и не сбил ему бизнес? Развлекался, может? Кто ж мне скажет?

* * *

В какой-то момент я понял, почему уголовники так любят сидеть на корточках. Вот ушел начальник, а конвоир твой никаких инструкций по дальнейшим действиям не дает. Стоять устал — сесть команды не было. Выбираешь «промежуточный» вариант.

На корточках я сидел где-то полчаса. Аж ноги затекли. Потом, наконец, появился «торгаш». За ним притарахтела тарантайка с кузовом. Хоть убей, марку не определю — сборная солянка запчастей со всего мира.

— Я Ахмед, — представился «торгаш», протянул мне флягу.

Моя уже давно была пуста, я припал к живительной влаге. Все, что дают надо мигом съедать и выпивать — ведь могут и отобрать! Сейчас точно что-то от меня хотеть будет!

— Мы отвезем тебя в Шамшату. К своим.

— В каком смысле к своим?

— Там живут советские пленные.

Ага, местный «Освенцим». Ясно. Пора приготовится принимать душ из Циклона B?

— Мы их меняем на наших, — продолжал вводить меня в курс дела Ахмед. — Веди себя хорошо, проблем не будет. Подумай насчет принять ислам.

— Что?

— В Шамшату уже трое приняли. Сказали шахаду и живут на свободе, рядом с лагерем, — Ахмед улыбнулся. — Обрезаться, если ты боишься, не надо, это только для детей.

— Шамшату — это уже Пакистан?

— Да. Пуштуны не любят ваших — у многих тут родственники под советскими бомбами погибло. Скажешь шахаду — станешь своим. Только имей в виду. Был один умник, который принял ислам, его расконвоировали, а он потом сбежал.

— Там дальше было что-то ужасное?

— Про афганский тюльпан слышал?

— Краем уха. Пытка какая-то.

— Вешают тебя за ноги вниз головой. Сдирают кожу с тела. И завязывают вокруг головы. Чтобы кровью не истек — прижигают огнем.

Водичка, что выдал мне Ахмед — стала колом внутри. Конечно, про красный тюльпан я слышал, недавно даже вспоминал. Чтобы клиент умер не сразу, его накачивают наркотой по самое никуда. А чтобы практически напрямую угрожали — впечатляет.

— Тот умник — двое суток провисел. Выл до самого последнего.

«Обрезание» у афганцев для пленных все-таки есть. Просто совсем дикое.

— Я не собираюсь принимать ислам.

— Дело твое. Полезай в машину. Времени еще много, подумаешь. Ты врач, станешь уважаемым человеком, заработаешь, построишь большой дом, в Союзе такие деньги не получишь.

С трудом забравшись в кузов, я сел на какие-то мешки, попытался упереться ногами в борт. Сейчас будет трясти. Как в воду глядел — амортизаторов у таратайки, похоже, вообще не было. Но мои конвоиры воспринимали все философски, даже умудрялись, подпрыгивая, курить свою дрянь.

В полях работали местный пейзане. Сеяли мелочь какую-то. Мак, что ли? Посевная сейчас? Спросить не у кого, двое из ларца вряд ли ответят. Дыметь они горазды, прямо как персонаж из анекдота про любителя курить и женщин, который не мог выбрать, что же нравится больше.

Ехали долго, несколько часов. Я полностью пропитался пылью, афганский песок уже даже не скрипел, а хрустел на зубах. Разумеется, никакой границы я не видел, столбов с гербами тоже не наблюдалось. Останавливались один раз на небольшой привал, во время которого весь наш коллектив, включая железнозадых курильщиков, молчаливого водилы, обладателя философски настроенного лица, Ахмеда, и меня, оросили окрестности. Машинист баранки долил бензина из канистры.

Ехали дальше без остановок, если и проезжали населенные пункты, то это были в основном дуканы на десяток домишек. Еще раз сделали привал на обед, подольше. Зажгли костерчик, вскипятили воду для чая, разогрели какие-то консервы. Как я и ожидал, торгаш снова начал вариации на темы «оставайся, мальчик, с нами».

— А тебе с этого какая польза? — не выдержал я. — Ты ведь деньги получишь, за офицера, да еще и врача. Или за мой переход в мусульманство гонорар больше?

На «гонораре» он тормознул на секунду, наверное, слово для Ахмеда новое, но он быстро понял смысл и начал рассказывать, что не всё измеряется деньгами, есть и духовные обязательства — за новообращенных больше шансов в рай попасть.. Ага, я уже поверил, заверните еще одну штуку, очень понравилось.

— А вот эти крестьяне, они мак сеяли? — вспомнил я сельхозработы по ходу движения. Да и тему сменить не мешало бы, слишком уж топорно агитирует дядя.

— Да, — спокойно подтвердил он. — Здесь больше ничего не растет, а людям жить на что-то надо.

Конечно, приезжают вот такие, как ты, дают под мак весьма солидный по местным меркам аванс, а кто другое сеет, ничего не получает. Вот через пару лет и растет только одна сельхозкультура.

Блин, а какое число сегодня? Двадцать восьмого вроде выехали? Нет? Третий день пошел? Я потерял счет дням. Как писали в психиатрических историях болезней — за текущей датой не следит.

— Какой день сегодня? — спросил я у единственного доступного источника информации. — Первое октября?

— Да, — кивнул торгаш.

Ночевать, если в кузове грузовичка всё есть, довольно просто. Остановились в любом удобном месте — и пожалуйста. Я спал в поистине царских условиях — две кошмы, чай, и две лепешки с половиной банки американской тушенки. На вкус похуже отечественной, кстати.

Ахмед не то устал за день, не то счел, что хватит и уже сказанного, но молчал. Вот и спасибо ему. Единственный хороший поступок. То, что он меня кормит и прочее, к делу не относится. Эта тварь едет меня продавать, и ничего больше.

* * *

Утром всё повторилось — та же дорога с испытанием позвоночника на прочность, пыль и зной. Вот только мы нигде не останавливались, даже чтобы помочиться. Гнали как на финише. Так и оказалось. Просто в какой-то момент показался городок, возле которого мы свернули в поле. Оно было огорожено забором с колючкой и вышками. В центре стояли все те же местные мазанки, что и в городке. Паслись ишаки. Идиллию нарушил азан — пора идти на молитву. Опять Аллах Акбар, Ашхаду, Хаййя, дальше уже неразборчиво. Главное, перепутать с чем бы то ни было трудно. Кстати, местный муэдзин делал это без электроники, через обычный жестяной рупор.

Подъехали к воротам, я глянул наверх. Нет, никаких надписей типа «Труд освобождает» или «Каждому свое» тут не было. Нам просто отодвинули шлагбаум и мы въехали внутрь. Ну здравствуй новый дом. Милый дом.

Глава 18

Однако грузовик всё ехал и ехал. Ряды палаток с вкраплениями мазанок, казалось, растянулись до горизонта. Между временным жильем бегали дети, ходили женщины. Мужиков было меньше. Да и движение на этих импровизированных улочках не сказать чтобы было интенсивным. Но при гигантских размерах лагеря встреченных были тысячи.

Мы проехали этот уродливый город, наверное, насквозь, и остановились перед весьма условными воротами из колючки. Ахмет вылез из кабины и куда-то ушел, коротко бросив пару слов своим охранникам. Те знаками показали, что пора на выход. Я примерился, и аккуратно слез на землю. Колючка в пять ниток, за ней дворик небольшой, две мазанки примерно одинакового размера, без окон, где-то десять на пять. Довольно хлипкие на вид двери распахнуты настежь.

Молодой паренек в пуштунке и с какой-то древней винтовочкой на плече подошел ко мне и, подталкивая в спину, погнал к воротам. Отодвинув створку так, чтобы образовалась щель сантиметров семьдесят, он махнул рукой, и я вошел на территорию концлагеря.

Никто меня не обыскивал, не записывал в специальный журнал прибывших узников, вообще ничего не делали. Вот этот хлопчик и представлял собой всю лагерную администрацию? Я осмотрелся вокруг. Ни фига мы не на краю — палаточные улицы со всех сторон. Вот и охрана. Всякий, кто рискнет выбираться наружу, должен будет пройти через километры афганцев. А они живым никого не отпустят. Так что не нужны здесь ни высокие заборы с контрольно-следовой полосой, ни злобные собаки на блокпостах, ни часовые на вышках. Сам не захочешь никуда идти, если только не решил покончить жизнь самоубийством. Идеальная тюрьма.

* * *

Скучать мне не дали. Я даже не приступил к обследованию мазанок, как пришел еще один представитель местной власти, и вякнул что-то типа «Ходь сюда, чего скажу». На обед поведет? Или на медосмотр? Выдаст робу местного зека?

Не угадал ни разу. С помощью пинков и прочих стимулирующих жестов меня погнали по улицам лагеря. Может, сопровождающий и пытался что-то донести на словах, но я ничего не понимал. Офигенно вдохновляющий прием.

А вот и коллеги по несчастью. Осуществляют очистку территории путем складывания камней на телегу. Провожатый толкнул меня к нашим, и всё. Закончилось мое путешествие. Фронт работ определил еще один душман. Он просто подошел, стукнул мне по печени, а потом, когда я наклонился, пытаясь отдышаться, ткнул пару раз кулаком по пояснице.

— Ты, браток, не падай, а то ведь не остановится, — буркнул поднимающий неподалеку от меня камень парень. Брюнет, лет двадцати пяти. Или мне показалось, и он просто выглядит старше.

Я устоял на ногах, и надзиратель ушел в тенек.

— Давай, собирай и носи на телегу. Не спеши только, некуда.

Перезнакомился я со всеми минут за десять. Показывал и рассказывал всё Никита Андреев, лейтенант ВВС. Его не сбили, захватили на земле, когда они с приятелем зашли попить чаю в забегаловку, которая считалась всеми вполне безопасным местом. Еще был прапор-погранец, Коля Баев, сержант Валентин Марущак и двое рядовых — Саня Гавриков и Ринат Давлетов.

И был еще один член коллектива — капитан Бабич. Этот лежал в тенечке и признаки жизни подавал весьма скудные. Попал в засаду, захватили раненым, вот, никак не очухается, уже больше месяца. Так и таскают за собой. Это еще с душманами повезло, они временами даже немного на людей похожи. А то ведь могли просто пристрелить, для экономии ресурсов.

Кормят здесь без разносолов, раз в день. Так, чтобы только с голодухи ноги не протянули. Большей частью это разваренная крупа, немного овощей. Иногда могут бросить в казан рыбы чуток, в основном в виде голов. Ну, и по лепешке на одно лицо. Как говорится, ни в чем себе не отказывай. Сбалансированное питание, нечего сказать.

Рабочий день ненормированный. Пока не стемнеет, потом гонят в загородку. Так что теперь природа за соблюдение трудового законодательства — день становится короче.

Всё это мне Никита сообщал урывками, наверное, надзиратель считал, что пока мы разговариваем, то не работаем.

Вечером меня просветили по полной. И я рассказал свою историю. Удивляло ребят всё — даже то, что меня на машине привезли. Все они, за исключением Бабича, пришли сюда с караванами, потратив на поход немало времени.

Оказалось, что буквально неделю назад их ряды сильно проредили. Пятнадцать человек без разговоров собрали в кучу и куда-то увели. Что, как — не знает никто. Скорее всего, в другой лагерь.

Местный городок числился за Хекматияром. Соседний Бадабер — за Раббани. Как там содержат наших, не знал никто. Но здесь понапрасну сильно не избивали, работать на износ не заставляли, и вон, даже Федю не трогают.

Бабича я осмотрел. Неправильно сросшиеся переломы ребер, как минимум четырех. Возможно, какое-то воспаление в области поджелудочной и селезенки. Левое легкое, скорее всего спалось, и там в плевральной полости жидкость примерно до третьего ребра. Сердце работает с нарушением ритма, куча экстрасистол. Свищ на правой голени как последствия ранения. Значит, плюсом остеомиелит. И ведь это он вроде немного стабилизировался. Как жив остался при таких обстоятельствах?

Хоть и разговаривал капитан с трудом, но было видно — он тут главный. И вовсе не из-за того, что звание больше. Что-то в нем такое было… словами не сказать. Но уважать я его начал сразу.

Про ислам тоже рассказали. Да, были прецеденты. Таких моментально отделяли от других, уводили. Точно никто не знал, что с ними дальше. Так, слухи только, которые по гарнизонам ходили. Будто ребята эти должны были доказать преданность и прочее. Один из них вроде даже стал телохранителем какого-то туза и тот ему всё доверял. Ничего вразумительного. И были принявшие ислам, если верить рассказчику, прапору Баеву, все как один совершившие преступления и убежавшие от возможного дизеля или даже тюремного срока.

Точной была одна история. И имелся даже живой свидетель тому. В мае трое наших через Красный Крест уехали в Швейцарию. Должны отсидеть в тамошней тюрьме пару лет, а потом — в Союз. Переговоры шли плохо и долго. Но в итоге трое рядовых умчали отсюда на машине посредников.

Кроме лагеря беженцев и нашей тюряги имелся здесь неподалеку и центр подготовки душманов. Что там с ними делали, не знал никто. Временами с той стороны доносилась стрельба. Будущих борцов за свободное выращивание мака иногда видели, когда тех возили куда-то в грузовиках. А уж сколько их там — знают, наверное, только их руководители.

Разговоры помогали скрасить тоску и информационный голод. А то ведь так и свихнуться недолго. Пересказов книг и фильмов в первый день не было, но уверен — за этим дело не станет.

* * *

— Тут главное — вырваться из лагеря. Захватить транспорт — и на рывок. В Пешаваре есть аэропорт, я точно знаю. У них тут ограждение чисто символическое, чем угодно пробить можно в любом месте. Наши рассказывали, в Кабуле забор даже не везде был. Рвем на летное поле, а там меня только подпусти к какой-нибудь маломерке. Да хоть спортивной. Взлетаем, и на малой высоте в Индию. Прикинь, да?

Планов побега у Никиты Андреева имелось примерно миллион. Все они были осуществимы исключительно в мире, живущем по законам сценаристов из Голливуда. Скорее даже Болливуда, у индусов насчет правдоподобия вообще не заморачиваются, лишь бы картинка красивая была.

Но лейтенант надеялся, что в один прекрасный день всё осуществится, и он снова будет летать. На чем угодно. Выгонят из армии, уйдет в гражданку. Да хоть в колхозную авиацию, на кукурузнике удобрения разбрасывать. Только бы в небо.

Энтузиазм у Никиты был поистине безграничным. Наверняка остальным он с этими рассказами слегка поднадоел, но зато выискивание слабых мест планов побега помогало скоротать время.

— Кто ж тебе даст выехать из лагеря? Тут до ворот километров пять пилить… — проворчал Коля Баев.

— А мы втихую кончим парочку духов, переоденемся, и нас выпустят…

Ну всё, завелись, теперь споров на час, не меньше.

* * *

Одно счастье — кто-то всё же приучил местных беженцев складывать отходы своей жизнедеятельности в одном месте. Наша задача была — собрать всё это добро в телегу и отвезти на большую свалку. Там воняло гнилью и карболкой. С тех пор как хирург Листер спас Британию от удушья горящих свалок, ничего не изменилось. Впрочем, учитывая масштабы, запах карболки здесь — самое меньшее из зол. Тот, кто внедрил ее применение в этом месте — просто красавчик.

Тягловым скотом тоже были мы. А что, очень удобно: и бесплатная рабочая сила, и мусор убирают, хоть и без энтузиазма. И местным приятно видеть кого-то, более низкого по статусу, чем они, не владеющие практически ничем. А беженцев здесь несколько миллионов. Эту ораву ведь надо кормить и одевать. И это если не брать во внимание роскоши типа элементарной медицины и начального образования. Пипец, в этой топке сгорают миллиарды. Не удивительно, что в душманы записывается чуть не каждый, способный держать в руках автомат. Там плюшек больше, хоть и жизнь существенно короче.

Иностранцев привезли на тринадцатый день моего пребывания в Шамшату. Прибыли организованно, в микроавтобусе, и они сразу рассыпались по сторонам на небольшой площадке, расчехляя журналистское снаряжение. Вот эта парочка недалеко от нас обосновалась, я вполне сносно слышу их диалог. Тот, что с фотоаппаратом, в линялой синей футболке с эмблемой тура стоунзов в поддержку альбома «Some Girls». Ни одной песни с этой пластинки не помню. Второй чуть респектабельнее, но не вообще, а только по отношению к коллеге. На этом рубашка с короткими рукавами в мелкую зеленую клеточку. И оба явно пропускали визит к парикмахеру уже примерно с полгода.

Любитель стоунзов начал ныть, что все лагеря беженцев похожи друг на друга — хоть в Ливане или Иордании, хоть здесь. Можно даже не мучиться, а взять из архива старую фотографию, никто и не заметит. Коллега, в принципе, поддакивал, но сказал, что еще неизвестно кому больше страдать, потому что Майкл сейчас пощелкает затвором и может наливаться вискарем в баре, а кому-то придется еще и текст сочинять.

— Эй, мистер, — окликнул я измученных пакистанской минералкой работников пера.

Я в курсе, что грубо и так только негры в Гарлеме говорят перед тем, как двадцатку у прохожего потребовать. Но мне главное — внимание привлечь. Получилось. Повернулся сочинитель текстов, и нехотя изобразил интерес. Наверное, думает, что я у него закурить попрошу.

— Хотите сенсацию, мистер? Может, даже и на первую полосу. А постараетесь, и на Пулитцера потянете. Вы из какой газеты?

На меня посмотрели как на пришельца. Говорящий на английском крендель в советской форме — это уже материал.

— Чикаго Трибьюн, — ответил журналист. — И в чем сенсация?

— Вернетесь в отель, позвоните в редакцию, и поинтересуйтесь, кто в прошлом году получил премию Коха. Ее в Германии вручают, во Франкфурте. Потом попросите у них фотографию более молодого лауреата. Его фамилия Панов. А потом сравните то фото с моим. Можете проконсультироваться с профессором Джонасом Солком, институт Солка, Ла Хойя, Калифорния. Просто скажите фамилию, он меня хорошо знает.

Фотограф фишку просёк быстро, и отщелкал кадров пять с моим участием. А журналюга строчил в блокнотике, аж брызги летели. Потом приплелся разморенный жарой и безделием надсмотрщик Хасан, и американцев отогнал. Мол, не положено. Ну и мне прилетело слегка, с оглядкой на международное общественное мнение.

А вдруг выгорит? Может, эти говнюки смогут запустить маховик моего освобождения?

* * *

Утром нас повели на обычные работы. Принеси-подай-убери дерьмо. Семь человек без бригадира. Тут главное соблюсти баланс — с одной стороны не очень усердствовать, а с другой — не расслабляться. А я уже вторую неделю никак не могу войти в этот ритм. Надо тренироваться. Или нет? Когда там шевеление в газетах дойдет до Пешавара? Еще неделя? Две? Прошло уже десять дней. Остается только терпеть и надеяться. Сработает? Или Хекматияру и его приспешникам статья на первой полосе этой «Чикаго Трибьюн» и последующая волна глубоко по барабану? Может, и волны никакой? Материал сочли фигней и решили не публиковать?

Бабича уложили в сторонке. Надсмотрщику всё равно, а нам оставлять его в бараке одного — тоже не с руки, там даже воды подать некому. Да, не дело это, бросать больного без присмотра. Особенно, если наше присутствие — считай, единственная помощь, которую он может получить.

Мы таскали коробки с мусором на пару с Андреевым — офицерский экипаж, не просто так. Уникальный, можно сказать. Понятное дело, тихо переговаривались. Никита рассказывал, как учился на пилота. Так, лишь бы время занять — какие-то старшины, летные тренажеры, бестолковые марш-броски и прочие прелести курсантской жизни. А я травил байки про институт и злобных преподов. Бесконечная тема, тут про одну ныне покойную Пилипчук целую книгу написать можно. Хватит на много куч мусора.

Мы вывезли уже три больших телеги. Конечно, если бы эта таратайка была хотя бы с самым примитивным механизмом вываливания, дело двинулось быстрее. Но куда нам спешить? У нас есть всё время до конца жизни.

Вернулись, тарахтя транспортом. А что, пускай все слышат, что мы работаем. И лениво развалившемуся в тенечке надзирателю не придется вставать и раздавать пинки с целью улучшения работоспособности. Может, потом его заест совесть, и он оторвет свой тыл от земли, чтобы немного поиздеваться над нами, но не сейчас.

Машина с надписью «PRESS» подъехала с тихим шорохом. Старенький лэндровер, кабы не колониальных времен. Вот интересно, здесь есть хоть какая-то новая техника? Кроме китайских калашей? Кстати, есть еще более крутые штамповки — их в зоне племен клепают в сараюшках местные мастера. Это добро, наверное, на вес продают.

Делегация от газетки «Чикаго Трибьюн», кстати. Оба лохматых-бородатых брата-журналиста. Одежка только сменилась — у фотографа Майкла сегодня футболка c тура Deep Purple «Burn». Такое впечатление, что он набрал их в каком-то секондхэнде специально для таких поездок, чтобы на стирку не тратиться. Второй, который тогда не представился, всё так же, в рубахе с короткими рукавами. Вот только рожи у парней не очень радостные. Что там, накрылся Пулитцер?

— Привет, Эндрю, — завел беседу сочинитель текстов. Дэвид Галлахер, судя по бейджику. — Боюсь, у нас никаких хороших вестей нет.

— И вам привет. А плохие какие? Говорите!

— Мы всё проверили, и ваши слова подтвердились. Профессор Солк дал большое интервью и сумел в течение буквально двух дней организовать публикации с требованием вашего освобождения не только в Штатах, но и в Европе. Через неделю о вас говорили почти во всех новостях. Красный Крест выразил готовность участвовать в вашем спасении…

— И? Что пошло не так?

— Ваше посольство в Исламабаде, Эндрю. Они заявили, что сами занимаются вашим освобождением. Поэтому никакого посредничества со стороны не требуется. Ну, и Хекматияр после этого… пока он отказывает во встрече представителям Красного Креста.

Вот же… слов нет! Каким моим освобождением они занимаются? Наверное, отправляют душманам гневные мысленные посылы.

— Спасибо, что сообщили, — выдавил я.

— Не отчаивайтесь, Эндрю, — начал утешать Дэвид. — Красный Крест продолжает поднимать ваш вопрос… Вы сможете выехать на Запад, я уверен, предложения поступят в ближайшее время…

Ага, к тому времени меня прикопают на свалке и польют сверху карболкой, чтобы не сильно воняло.

— Дэвид, кажется, это Хекматияр! — кивнул куда-то в сторону фотограф, и американцы потеряли ко мне интерес.

Ого, вождя принесло! Два джипа зачем-то пожаловали к нам в гости. Вот и главарь, мужик в очках, с длинной красивой бородой, сильно побитой сединой. На голове для разнообразия не пуштунка, а какая-то черная чалма. Наверняка это что-то значит, тут у них просто культ цветовой дифференциации штанов. Охраны четыре суровых лба с автоматами. И что он тут забыл? Или решил перед журналистами покрасоваться? Вон они, из микроавтобуса выгружаются.

И тут началось. Вернее, начало я пропустил. Бабич застонал, и я к нему повернулся. Пора поменять повязки — раз уж доктор, бери и делай. Вот я поначалу поправлял промокшую от сукровицы тряпку, заменявшую бинт, а потом уже услышал шум. Когда посмотрел, то просто охренел. Было от чего. Охранники вождя с отвисшими челюстями наблюдали за крахом своей карьеры. Потому что после такого мало что могут доверить. Охраняемое лицо оказалось в заложниках. И не у Джона Рембо, а летехи простого, Никиты Андреева. Он вполне грамотно прижимался спиной к джипу, прикрываясь Хекматияром, а чтобы тот не особо рыпался, держал у его головы… ну да, Стечкин. Или что-то очень похожее. И откуда только взял?! Не из расстегнутой ли кобуры левого охранника?

Сейчас тут будет шухер вселенского масштаба. И ничем хорошим это заведомо не кончится. Не дадут духи Никите прорваться в аэропорт или куда он там мечтает. И позор на себя брать не будут, потому что вождь движения в заложниках у советского пленного — явно потеря лица. У своих потом авторитета не будет.

А чем черт не шутит, хуже ведь не будет. Сейчас все взгляды прикованы к одной точке, на меня наверняка никто не смотрит. Я подергал замок багажника лэндровера — не заперто. Открыл. Ага, то что доктор прописал — куча всякого мусора. Какие-то тряпки, пустые упаковки, брезент — всё, что бросали журналисты в своих поездках.

Кое-как освободил место и затащил оказавшегося неожиданно легким Бабича. Тот хотел застонать. Я зажал ему рот. Извините, дорогие американские товарищи, за подставу. Выберусь — обязательно бутылку поставлю. Расчет простой — они сейчас выедут в суматохе, досматривать их вряд ли будут. Обнаружат Федю — и отвезут в Красный Крест. Или в госпиталь, неважно. Хоть какую помощь получит. Капитан не сопротивлялся — может, сил уже не было. Или согласился с моим планом. Понимать тут недолго.

Бабич открыл глаза. Оглядел весь пейзаж. Позади уже раздавались гортанные крики. Прохрипел:

— Давай вместе, Панов! Не ссы, получится — ты на свободе, нет, так хуже не будет.

Думал я недолго. И правда, что я теряю? Гнить здесь, пока кто-то сможет договориться? А после сегодняшнего — когда это будет? И я полез. Отодвинул немного Федора, освобождая место для себя. Потом тихо захлопнул дверцу багажника и начал зарываться в мусор.

Вовремя. Снаружи послышался одиночный выстрел. Началось. Андреев берет на понт бородачей? Хрен там этих фанатиков испугаешь! Эх, летеха, что же ты делаешь…

Бам, бам… Поднялась стрельба. Потом хлопнули двери машины.

— Эндрю! Ты с ума сошел?! Такой материал будет!

— С нашими трупами в главных ролях! Гони, гони!!!

Машина взвизгнула, с пробуксовкой рванула вперед. Нас с Бабичем бросило друг на друга. Стон раненого потонул в новой стрельбе.

По дороге журналисты продолжали ругаться. Один сокрушался, что пропала сенсация, он так и не понял, кто в кого стрелял. Другой объяснял, что у него семья и двое спиногрызов, в Исламабаде они все узнают и дадут материал от себя — они же там были!

Охренеть и не встать! Мы в Исламабад едем? А я думал, они в Пешаваре сидят в гостинице.

Журналисты закончили ругаться, врубили музыку.

А вот и забойное кантри. Никогда не любил этот жанр, а вот сейчас мне офигенно нравится. Да что угодно, лишь бы нас не слышно было. Да мало ли что: Бабич застонет от боли, я пошевелюсь… Журналисты не имеют права участвовать в событиях. Обнаружив нас, они должны, наверное, сдать нас властям. Даже такой вариант развития событий лучше лагеря. С паками Красный Крест намного быстрее договорится. А в идеале, конечно, посольство или миссия Красного Креста. Оттуда, как с Дону — выдачи нет. Могу я попросить политического убежища в Швейцарии на основании владения собственностью? Блин, доехать бы для начала, а потом думать.

* * *

Спалили нас где-то в чистом поле, часа через полтора. Журналисты остановились облегчиться. Федя неловко повернулся и громко ахнул во время резкой парковки. Музыка не играла, так что внимание мы привлекли.

К чести американцев, кричать никто не начал. Майкл открыл багажник, увидел нас — и сразу захлопнул. И они вместе поперли куда-то в сторону, совещаться. Впрочем, решение они приняли довольно быстро. Сели сзади, и Дэвид сказал, без капли укоризны в голосе:

— Эндрю, ты и твой товарищ должны покинуть машину. Мы не можем вас куда-то отвозить. Если станет известно… Нам тут не дадут больше работать.

— Если вы промолчите, не узнает никто. Я никому не скажу, мой товарищ — тоже. Но он нуждается в медицинской помощи. Без нее он погибнет! А вы будете убийцами.

Ну да, грубая манипуляция. А что делать?

Дэвид предпринял последнюю попытку:

— Но по дороге возможно будут проверки!

— Думаю, вы знаете, как их объехать или дать взятку. Да и кто станет проверять американских журналистов?

— Хорошо. Куда вас отвезти? — американцы сдались. Разрешили переложить Бабича на заднее сидение, накрыли его брезентом. Я остался в багажнике.

Потянулись долгие часы пыльной дороги.

* * *

Квадратный красный флаг с белым крестом подтверждал — не обманули акулы пера, привезли куда надо. Ворота были закрыты, а калитка — открыта. Неподалеку стоял полицейский, но, если он и посмотрел на меня, то сделал это крайне незаметно.

— Подожди меня тут! — я прислонил шатающегося Бабича к стенке. Потом подумав, посадил на скамейку у входа. Капитан был — краше в гроб кладут. Опять промокли кровью повязки, новых у меня уже не было.

— Я подожду, давай, иди.

Я шагнул в проходную и уперся в турникет. Из окошка выглянул парень европейской внешности в застегнутой на все пуговицы белой рубашке. Я почему-то подумал, что у него наверняка установлен кондиционер, чтобы он не перегрелся. С мощным немецким акцентом он спросил, чего я тут забыл.

— Меня зовут Андрей Панов, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я и мой товарищ были захвачены в плен в Афганистане и незаконно вывезен на территорию Пакистана. Помогите!

— Товарищ?

— Да. Он на улице. Ему нужна скорая!

Никогда еще мой английский не был столь убедителен.

Эпилог

Телефон звонил долго, на том конце провода кто-то решил взять нас измором. Первой не выдержала Анечка, зевнула и пошла брать трубку. А я перевернулся на другой бок. Снился мне Никита Андреев. Он держал Стечкин возле головы душмана и сам был на мушке у толпы бородачей. Мелкими шажками, дергая головой туда-сюда отступал назад. А я знал, что лейтенант сейчас оступится, взмахнет руками и его тело изрешетят пули. И ничем, совсем ничем я не смогу помочь. Даже предупредить не получится. Старый сон. Надеюсь, когда-нибудь мне перестанут его показывать.

— Это тебя, — сказала она, поздоровавшись с неизвестным, но весьма назойливым собеседником.

— Я же просил меня не трогать сегодня! Скажи, что все вопросы — в понедельник, и ни секундой раньше.

Попытка закрыть глаза и досмотреть какой-нибудь другой сон, где Андреев не погибал — не увенчалась успехом.

— Говорят, из Стокгольма, это очень важно.

— Что может быть такого важного в этом самом Стокгольме, способного оправдать прерванный выходной? — вздохнул я, но трубку взял. — Слушаю.

— Герр профессор Панофф? — с жестоким скандинавским акцентом спросил мужской голос.

— Да, он самый.

— Добрый день, господин профессор Андрей Панофф, — продолжил говорящий. — Меня зовут Ян Линдстен. Я председатель Нобелевского комитета в Каролинском институте и имею удовольствие сообщить, что вам присуждена в этом году Нобелевская премия по медицине. Вам и господину профессору Морозофф, — добавил он.

— Спасибо за известие, — сказал я и повесил трубку.

— Чего хотели? — спросила Аня, вставая. — Я чайник поставлю.

— Срочно надо купить тебе новое вечернее платье, — сказал я. — И не строй никаких планов на начало декабря. Мы едем в Стокгольм.

— Зачем? — спросила моя любимая. — Ты яичницу будешь?

— Получать Нобелевскую премию! — я потер лицо, пытаясь окончательно проснуться — Сейчас позвоню Морозову и надо будет отключить все телефоны! А то через пол часа об этом узнают все, и тогда — прощай, отдых.

* * *

Организовали поездку как президентам или арабским шейхам: бизнес-класс, встреча с цветами у трапа, «вольво-пульман» с водителем, готовым двадцать четыре часа в сутки — специально только для нас. Про машину, естественно, самого черного цвета из всех возможных, мы после пограничного контроля узнали, но эта помеха была крайне малозаметной. Я вспомнил, как нас в Вене возили в автобусе и поселили в иммигрантском районе. Почувствуйте разницу, как говорится. А тут и чемоданы за тебя грузят, и в салоне напитки предлагают. Эх, на такое я согласен.

Аня тоже была под впечатлением. На лимузинах ей и раньше случалось кататься, но в качестве жены лауреата Нобелевской премии — в первый раз. И хотя пыталась моя спутница держать покерфейс, мол, нашли чем удивить, но получалось это у нее не очень успешно.

Первым, кого я увидел в лобби стокгольмского «Гранд-Отеля», был еще один нобелевский лауреат. По литературе. Бродский стоял у стойки регистрации и курил, посекундно стряхивая пепел прямо на ковер. Вряд ли он это замечал — вид у него был весьма задумчивый, но я на всякий случай поздоровался:

— Здравствуйте, Иосиф Александрович.

Аня где-то сзади командовала белл-боем, который выгружал наши чемоданы, так что с великим поэтом мы оказались, что говорится, тет-а-тет. Бродский даже дернулся немного, и слегка недоверчиво посмотрел на меня.

— Мы знакомы?

— Нет, но не беспокойтесь — я не журналист и не охотник за автографами. А вот моя жена, наверное, захочет с вами сфотографироваться.

— А вы? Нет? — взгляд стал ироничным, даже насмешливым.

— А мы и так сфотографируемся. Причем неоднократно.

— Панов?

— Ну не Педерсен же, — улыбнулся я. Американский химик дождался своего Нобеля в восемьдесят три.

— Очень рад! Наконец, будет с кем выпить водки, — Бродский засмеялся, потом глубоко затянулся. Сейчас выпустит в меня клубы дыма, а оно мне надо, провонять табаком? Но все-таки уходить не хотелось. Когда еще можно будет неформально поболтать с Нобелевским лауреатом по литературе…

— Жена? — поэт кивнул в сторону Ани.

— Да, вторая половина.

Куда-то эта реплика завела мысли моего собеседника. Задумался. Вспомнил о чем-то? Кто ж их знает, творческих людей, у них всё не так как у других.

А вот и поклонница. Уверен, она втихаря положила на дно чемодана все сборники стихов лауреата, надеясь при случае выцыганить автограф. Издалека узнала, подошла, уже являя миру всю ширь своей крышесносной улыбки.

— Аня, познакомься, — сказал я в тот самый момент, когда ей осталось сделать последний шаг. — Это Иосиф Бродский. Наш большой поэт и…

— Тоже Нобелевский лауреат, — жена иронично на меня посмотрела. — Андрей, я филолог, не забыл? Мы зачитывались стихами Иосифа! Очень приятно познакомиться.

— Как насчет ужина лауреатов?

Судя по лицу Ани — она сегодня получила собственную премию.

* * *

Номер Морозова оказался на моем этаже — всего метров тридцать по коридору. Портье сказал, что он у себя. И я пошел. Соскучился. Мы очно не виделись года два, наверное. На конференции пересеклись. Так созванивались часто, чуть не каждую неделю, но в глаза живому человеку посмотреть — намного лучше.

Постучал, дождался «Открыто» из номера, и зашел. Игорь Александрович стоял спиной ко мне и разбирал вещи.

— Там поставьте, — буркнул он на английском, не поворачиваясь.

— Можно было бы и десять крон на чай дать, — ответил я тихо на русском. — Жлобы советские.

— Кто жло… — повернулся он, и улыбка сразу начала ползи в стороны вслед за моей. Он шагнул навстречу и обнял меня. — Андрей! Как же я рад тебя видеть! А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой! Морду наел.

— Хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу! — продолжил я цитату и мы засмеялись.

Похудел Игорь Александрович. Щеки ввалились, и профессорская бородка это не скрывает. Да и седины добавилось изрядно. Не бережет себя. Надо будет к нам пригласить, уложить в клинику какую-нибудь пристойную, пообследовать. Да и отдохнет заодно.

* * *

— Бабочку поправь.

— Что?

— Ай, ладно, я сам.

Морозов поправил бабочку на моей шее, прямо как заботливая мамаша. Я вспомнил как он обещал гонять меня перед написанием кандидатской, улыбнулся. Не пришлось, диплом Сеченовки мне засчитали за бакалавриат, магистратуру я закончил на второй космической скорости в Цюрихском университете. Не только в Союзе есть традиция сдачи экзаменов особыми людьми. И что с того, что у Швейцарии есть уже три нобелевских лауреата по медицине — Арбер, Гесс и Кохер? Четвертый не помешает. Не то что местные меня откровенно за руку водили, но препятствий я нигде не встречал. И докторская далась мне легко и почти не напряжно — ну побегал годик с языком на плече, и всё в ажуре.

Из динамиков раздалась торжественная музыка, открылись двери ратуши. Мы начали медленно, по одному входить в зал, занимать кресла. На репетиции каждое место было помечено бумажкой с фамилией, но сейчас они убраны.

Десятки пожилых господ в смокингах садились на стульях, поставленных вплотную, женщин среди них были единицы. Но те, что были — все в сложных вечерних платьях, драгоценностях. От блеска бриллиантов слепило глаза.

На входе стояло аж две съемочные бригады шведских телеканалов. Я прислушался. Правый репортер по-английски рассказывал, что в зале находятся члены голосующих организаций, а также некоторые нобелевские лауреаты прежних лет. Для нынешних — на переднем плане поставлены обитые красным бархатом кресла.

Я прошел к своему месту, сел, аккуратно расправив фалды фрака. Какая же неудобная все-таки одежда — чувствуешь себя дирижером на странном концерте. Посмотрел наверх. На одном балконе теснился Королевский шведский филармонический оркестр. На другом — сидели члены семей лауреатов. Нашел взглядом Аню. В голубом приталенном платье с глубоким декольте и высокой, сложной прической — она выглядела чудо как хорошо. В наличии было даже бриллиантовое колье на шейке. С ним нам помогла королева Сильвия — дала поручительство в ювелирной компании. И даже договорилась о бесплатной аренде на два дня. Не то, чтобы я испытывал какие-то денежные затруднения — к восемьдесят седьмому году я ожидаемо стал многократным долларовым миллионером. Но это на бумаге и по бухгалтерской отчетности. В Швейцарии мы с Аней жили довольно скромно. Все средства вложены в Ферринг, вынимать их из оборота ради колье… обсудили и решили не шиковать.

Я посмотрел на пюпитр для выступающих — за ним стояли кресла для королевской семьи. Шведские «помазанники» оказались весьма демократичным, участвовали во всех репетициях, волнения у меня не было совсем. Еще раз кинул взгляд на Аню, подавил в себе желания помахать рукой.

Справа от меня сел Бродский. От лауреата пахло табаком — опять смолил где-то. Иосиф Александрович прикуривал сигарету от сигареты и верно двигался в сторону рака. Или еще проще — инфаркта. Что быстрее наступит. Я был на его нобелевской лекции перед вручением наград. Выступал Бродский ярко, интересно. Топил за всеобъемлющую литературную деятельность, которая отличается ясностью мысли и поэтической интенсивностью. Запомнил фразу почти дословно. А еще про стихосложение как колоссальный ускоритель сознания. Никаких антисоветских выпадов и даже намеков Бродский себе не позволил, поэтому часть публики осталась разочарованной. «Империи зла» на лекции не случилось — чего приходили?

— Волнуетесь?

Тихо разговаривать до выхода королевской семьи дозволялось. Устроители просили только не вставать со своих мест и не вертеть головами. Поэтому говорили уголком рта, даже не глядя друг на друга.

Дуя в полую дудку, что твой факир,

я прошёл сквозь строй янычар в зелёном,

чуя яйцами холод их злых секир,

как при входе в воду. И вот, с солёным

вкусом этой воды во рту,

я пересёк черту…

Я процитировал один из самых знаменитых стихов Бродского, аккуратно кивнул в сторону небольшой, малозаметной черточки на ковре, за которой виднелась вписанная в окружность буква N. Рядом с ней полагалось встать лауреату на вручении премии. Возле другой — встанет король.

— Пересеку черту и сразу жизнь поменяется.

— В Союз пустят?

— Мне и не запрещали въезд.

— А я слышал другое.

Слухов обо мне ходило много. Что я дезертир, сбежавший из части. Что я продался душманам и являюсь позором советской армии. Чуть ли не участвовал в расстрелах. Особенно один журналист из Известий изощрялся в придумках. Первая порция слухов и газетных пошла, когда меня с Морозовым выдвинули первый раз на Нобелевку. Вторая волна случилась после того, как я с Бабичем, который пошел на поправку, оказался в Швейцарии и дал интервью местным СМИ о всех своих злоключениях в Афгане. Фамилий особо не скрывал, описал все беззаконие с призывом, с попытками меня прикопать по-тихому. Журналисты как-то прознали, что я работал в Кремлевке и пользовал «небожителей». Выезжал на прокапывание к деткам, спасал жизнь высокопоставленным наркоманам. Все хотели «жареных» подробностей, скандала. Но тут у меня хватило ума уйти в несознанку. Дескать, врачебная тайна, не имею права. Зато перевод некоей суммы Красному Кресту на, прямо говоря, выкуп наших пленных, никто не афишировал. Я — в первую очередь. Не для рекламы делалось.

Попутно Паульсен через своих знакомых в Минздраве довел до «небожителей», что Аню бы надо выпустить из Союза. Невесте все никак не давали выездную визу. Только в восемьдесят третьем году, когда покончил с собой Щелоков и Андропов плотно сел на «трон», дело сдвинулось. Со мной встретился тайком советский консул в Швейцарии. Обговорил условия. Никаких тайн я не раскрываю, мемуаров не пишу. Советский строй не порочу, а доходами от димебона надо бы поделиться. В Союзе узнали, что мы продали лекарство Пфайзеру за сорок семь миллионов долларов. Подтвердился его эффект, облегчающий болезнь Альцгеймера — американцы рассчитывали поднять в ближайшие годы стольник, а то и больше. Само собой, я отказал хитрозадым дипломатам. Советская медицина получила от меня ингибиторы АПФ на несколько лет раньше. Они одни, если с умом распорядится, принесут стране миллионные прибыли. Может даже больше, чем димебон. Плюс исследования по хеликобактер. Тут у нас тоже приоритет, в ЦКБ приезжают иностранцы лечить язву. Валюта!

Консул взял время переговорить с Москвой, а я, не надеясь особо, послал весточку Чазову. Хоть и не помог он мне в моей афганской эпопее, но запомнить Панова должен был. И вот вдруг Евгений Иванович прилетает в Швейцарию! Телефонный звонок, обед в лучшем цюрихском ресторане.

Андропов решился на трансплантацию почек. Найден наиболее подходящий донор, все готово. Требуется только иммуносупрессивный препарат — циклоспорин. Высокой очистки. Дескать, у Ферринга самая лучшая лаборатория в Европе, давайте поможем Генсеку. А уж он в долгу не останется. Чазов заверил меня, что уже завтра Аня вылетит в Швейцарию.

Тут я, конечно, задумался. Сильно так. В моей истории Андропов так и не решился на пересадку почек, до упора лежал на гемодиализе. Судя по обмолвкам Чазова, проблема с диализом была в том, что стопроцентной стерильности достичь невозможно. Периодически возникают флегмоны — гнойные воспаления. Похоже, от одной из них Андропов скоро и загнется. Если не помочь.

Но почему он решился на пересадку? Что в этой ветке истории пошло по-другому? Где я успел раздавить бабочку? Загадка. Циклоспорин высокой очистки я нашел, передал Чазову — меченый все хуже в Кремле, чем Андропов. И уже на следующий день обнимал Аню. Досталось ей — мама не горюй. Военкомат сообщил о моей смерти, у девушки последовал сильный нервный срыв, два месяца в психушке. Еще полгода восстанавливалась, родители не давали нам общаться — выкидывали письма и телеграммы. Потом как-то получила доступ к международному телеграфу — похоже, Брежнева поспособствовала — дозвонилась сама. Это был очень тяжелый разговор. Причем приходилось учитывать, что нас слушают «глубоководные бурильщики». Но как утрясли все, я пообещал забрать девушку из Союза. И обещание сдержал.

Поженились мы весной того же восемьдесят третьего года, церемония была скромная — только мы со свидетелями. Еще через неделю состоялась успешная пересадка правой почки Андропова. Через два месяца — левой. Генсек быстро пошел на поправку. Спустя год он уже разъезжал по командировкам, по телевизору выглядел бодрым, румяным. Еще больше закрутил гайки в стране — прижал региональные элиты хлопковым делом, даже посадил каких-то первых секретарей обкомов. Я не вникал, но немного следил за делами на родине. А также внимательно наблюдал за карьерой Давида. По моей просьбе Чазов взял его себе под крыло, продвинул на должность старшего хирурга. Дела «князя» пошли в гору — он провел несколько сложных трансплантаций, установок стентов, плотно занималось эндоскопией. Мы тоже переписывались, я старался отправлять другу все самые передовые публикации по малоинвазивной хирургии, что выходили на Западе… Пусть в Союзе будет первым.

Обо мне начала писать советская пресса. И что удивительно — в положительном ключе. Дескать, ведущий советский ученый, разработал то, се… Молодая надежда советской медицины. Нас с Морозовым повторно подали на Нобелевку. И опять прокатили. В восемьдесят пятом году премию получили американцы — Джозеф Голдстайн и Майкл Браун. За исследования наследственной гиперхолестеринемии и открытие рецептора липопротеинов низкой плотности. Оно и понятно — холестерин — наше все. Больше всего народу в мире погибает от тромбов. Инфаркты, инсульты.

Через год у Андропова случился обширный инфаркт. Спасли почки — не выдержало сердце. Новым Генсеком стал… Романов. Начальник Ленинграда, тот самый, что упустил свой шанс после смерти Брежнева. Хотя его тоже прочили в преемники. Я так понимаю, в Политбюро выбирали кого помоложе, Черненко уже умер, а за Горби Громыко не вступился. Он проиграл гонку за престол, его вывели из состава Политбюро и куда-то сослали. Да и последствия перенесенной в начале восьмидесятых автомобильной аварии здоровья ему не прибавили.

В этом же году нас с Морозовым подали на Нобелевку в третий раз. Подключился не только Солк, но и другие влиятельные ученые. И вот он, заветный звонок от оргкомитета. Поздравляем, приезжайте в Стокгольм на репетицию. И вот же день двойная радость — Аня сообщила, что беременна. Вот такой поворот. Не было ни гроша и вот алтын.

— Все, что вы слышали, — ответил я Бродскому после длинной паузы, — полная ерунда. Меня даже наград не лишали.

Я залез во внутренний карман фрака, достал «За боевые заслуги» и «Красную Звезду». Последнюю дали за засаду и ПЗРК уже задним числом, спустя пару лет. Типа вспомнили. Переслали через посольство и даже устроили торжественное вручение.

— Дресскод! — хмыкнул Бродский. — Нас предупреждали…

— Да помню я, но помечтать ведь можно!

— Уберите! Вон на нас камеры наводят. Будут потом гадать, что это вы из кармана доставали.

Раздалась барабанная дробь, возвещающая о появлении королевской семьи. Все в зале встали. «Помазанники» вышли на сцену через боковой вход. Статный, высокий король Карл XVI Густав. Миловидная, улыбчивая королева Сильвия. И порция королевских деток — кронпринцесса Виктория, принцесса Лилиан, принц Карл Филипп и принцесса Мадлен. Когда они вплотную подошли к предназначенным для них стульям, барабанная дробь без паузы перешла в национальный гимн.

Мы покорно стояли, потея во фраках и слушая возвышенную музыку. Сейчас главное сосредоточиться и не уронить медаль. Были прецеденты. В основном от волнения.

Гимн закончился, нобелевские лауреаты начали выходить на сцену. Каждого сопровождают две девушки с повязками через плечо в национальных цветах Швеции.

Опять звучит торжественная музыка, первый лауреат с поклоном принимает от короля медаль и диплом. Кланяется. В зале плещутся аплодисменты, вспышки фотоаппаратов слепят глаза. Кто там дальше? Ага второй химик. Первый был француз — Жан-Мари Лен. Второй — американец, Чарлз Педерсен. Получили премию за какие-то суперсложные молекулы. Поздравительная речь выдержана в шутливо-остроумном ключе. Оно и ясно. Кто тут в зале разбирается в химии сложных молекул?

Ну вот и наша очередь. Опять звучит торжественная музыка. Сначала на сцену выходит Морозов. Ведущий сначала по-шведски, потом по-английски говорит: «А теперь я прошу вас принять Нобелевскую премию из рук его величества, короля Швеции».

Вот и мой черед. Бродский вслед шепчет: «Удачи!».

На подрагивающих ногах я выхожу на сцену. Самый молодой лауреат в истории премии.

Встаю, где указано, жду «А теперь прошу…». Беру из рук короля кожаную папку, коробочку с медалью. Кланяюсь — сначала его величеству, потом комитету, и после этого — публике. Грома аплодисментов нет — хлопают как и остальным.

А теперь к пюпитру. Вдох, выдох.

— Ваши Величества! — у меня в горле встал ком. Мог ли, обычный врач скорой надеется на такую трибуну?! Я кинул взгляд на балкон. Аня улыбнулась мне успокаивающе. — Ваши королевские высочества, уважаемые члены Нобелевского комитета, уважаемые гости! Я недолго думал, с чего начать эту речь. Слова пришли мне в первую же секунду, когда я узнал о присуждении премии. Эту награду я посвящаю своей семье и своей стране!

Content

Пятнадцать ножевых. Том 5

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог