Изабель Каньяс

Асьенда

Посвящается маме, которая первой дала мне свободу писать.

И мужу, благодаря которому у меня есть смелость продолжать это дело.

1

Андрес

Асьенда Сан-Исидро Ноябрь 1823

Тонкая полоса южного горизонта казалась идеальной линией — незапятнанной даже кляксами лошадей, стоящих вдали и вскидывающих головы. Дорога зияла пустотой.

Экипаж уехал.

Я стоял спиной к воротам асьенды[1] Сан-Исидро. Высокие оштукатуренные стены белого цвета возвышались надо мной, словно кости давно почившего зверя, торчащие из темной, растрескавшейся земли. Где-то там за стенами, за домом и за свежевырытыми могилами позади капеллы, тлачикеро[2] несли мачете на поля колючей агавы. Скитаясь мальчишкой по этим полям, я узнал, что плоть агавы не поддается так же, как человеческая; тлачикеро поднимают мачете и обрушивают их раз за разом, и с каждым тупым ударом, нацеленным на добычу сладкого сока из сердцевины, они все лучше понимают, каково это — ощущать податливую мякоть под металлом и каково это — пронзать сердцевины.

С мрачных холмов в долину пробрался легкий ветер; его сухая прохлада жалила мне щеки и увлажнившиеся глаза. Пришла пора возвращаться. Возвращаться к прежней жизни. Но от одной мысли, что придется обернуться и в одиночестве созерцать тяжелые деревянные двери Сан-Исидро, мои ладони стали липкими от пота.

Однажды я, сжав челюсть, переступил порог Сан-Исидро, и тому была причина. Причина, по которой я вошел в эти ворота, словно безрассудный юноша из легенд о путешествиях в подземелья.

Теперь этой причины не стало.

И все же я стоял посреди грунтовой дороги, ведущей прочь от Сан-Исидро, прочь от Апана, устремив взгляд на горизонт с одержимостью грешника, восставшего перед святым. Будто лишь силы моей скорби было достаточно, чтобы противостоять Божьей воле и вернуть экипаж. Вернуть женщину, которую у меня отняли. Эхо удаляющихся копыт и облака пыли, что они оставили за собой, вились в воздухе подобно зажженному копалу, насмехаясь надо мной.

Говорят, земная жизнь пуста без любви Господней. Что послушание утоляет боль от ран одиночества, ибо в служении Богу мы обретаем истинную любовь и целостность.

Но если Бог — это Отец, Сын и Святой Дух, если Он и есть Троица, то Бог ничего не знает об одиночестве.

Бог ничего не знает о сером утре, которое занимается у тебя за спиной, и коленях, что оказываются на пыльной дороге. О ссутулившихся плечах, на которые опускается тяжесть понимания, что можно быть не одиноким, и острого ощущения пустоты в груди.

Бог ничего не знает об одиночестве, потому что Бог не познал дружбы, как смертные: прижавшиеся друг к другу в темноте, кромешной и колючей, будто кто-то сдирает с костей кожу, доверяющие друг другу — даже когда Дьявол дышит им в затылок.

Острые камешки впивались мне в колени сквозь потертые брюки; я был слишком измучен, чтобы плакать, дыхание стало тяжелым.

Я знал, что чувствует агава. Я слышал свист мачете. Я ощущал, как грудь поддается тяжести удара. Я ведал, как мое сердце, мою сердцевину, пронзают, и сладкий мед агавы прокладывает влажные извилистые дорожки по впалой груди. А раны мои, стигматы грешника, дрожат и гноятся на солнце.

Бог ничего не знает об одиночестве.

Одиночество — это стоять на коленях в пыли, глядя на пустой горизонт.

В конце концов, не чернильные тени и не эхо многоголосого смеха Сан-Исидро сломили меня. И не страх вспарывал грудь.

Дело в том, что я потерял ее.

2

Беатрис

Сентябрь 1823 Двумя месяцами ранее

Родольфо распахнул дверцу экипажа, и та скрипнула. Я заморгала, привыкая к свету, разлившемуся по юбкам и лицу, и как можно грациознее взялась за протянутую руку Родольфо. После нескольких часов заточения в экипаже и поездки по неровным проселочным дорогам мне хотелось выбраться из этой душной коробки и вдохнуть свежего воздуха полной грудью, но я сдержалась. Мне была уготована роль чуткой и покладистой жены. Благодаря ей я унеслась прочь от столицы, подальше от мучений в доме дяди — в долину Апан.

Благодаря ей я оказалась перед высокой дверью из темного дерева, глубоко врезанной в оштукатуренные белые стены. Благодаря ей я сейчас щурилась от ослепительного марева лазурного сентябрьского неба, а широкие плечи и уверенные руки дона Родольфо Элихио Солорсано были рядом. В солнечном свете его волнистые волосы отливали бронзой, а глаза были почти такими же ясными, как небо.

— Вот и Сан-Исидро, — сказал он.

Асьенда Сан-Исидро. Я окинула взглядом тяжелую дверь, ее кованую отделку, высокие темные колья на заборе и увядающую бугенвиллею, которая обвивала его, — соцветия и шипы, казалось, потеряли цвет и теперь погибали.

Я выросла среди пышных зеленых садов асьенды в Куэрнаваке и ожидала совсем другого, тем не менее таковой была моя победа. Мое спасение.

Асьенда была моей.

* * *

В нашу первую встречу с Родольфо, на балу в честь провозглашения Мексики республикой, он поделился, что его семья около двухсот лет владеет асьендой, где производится пульке[3].

Вот оно что, подумала я, наблюдая за тем, как граненые черты его гладко выбритого лица играют с тенями свечей в бальной зале. Вот как ваша семья сохранила деньги во время войны. У промышленности будут взлеты и падения, мужчины будут выжигать земли и убивать друг друга за императоров или республики, но страсть к выпивке никуда не денется.

Мы станцевали еще один круг, а за ним — еще. Родольфо наблюдал за мной с проницательностью, которая, как я тогда поняла, была для него бесценным оружием.

— Расскажите мне об асьенде, — попросила я.

Это большое имение, ответил он, раскинувшееся на невысоких холмах к северу от Апана, откуда открывается вид на поля остроконечной агавы. Целые поколения его семьи жили там до войны за независимость[4], выращивали агаву и делали пульке — кислую брагу, которую потом отправляли на измученные жаждой столичные рынки. По его словам, их сады полны райских птиц и ласточек, парящих в воздухе, там есть большие шумные кухни для всех тлачикеро, слуг и членов семьи. Они справляют праздники в местной капелле — часовне, убранство которой составляют иконы и алтарь. В семнадцатом веке один из предков Родольфо вырезал этот алтарь, а последующие, более богатые, поколения позолотили его.

— Вы по ней скучаете? — спросила я.

Он не ответил; по крайней мере, прямо. Вместо этого он описал, как в долине Апан садится солнце: сначала насыщенный золотой цвет переходит в глубокий янтарный, а затем ночь резко и уверенно накрывает светило, будто задувает свечу. Темнота в долине густая и едва ли не осязаемая, и когда гроза крадучись спускается с холмов, молнии ртутью разливаются по полям агавы и серебрят острые листья растений, как шлемы конкистадоров.

Она станет моей, решила я тогда. То был проблеск интуиции, подхватившей меня в танце вместе с сильной и надежной рукой возлюбленного.

И асьенда стала моей.

Впервые с марта мне принадлежал весь дом.

Так почему же я не ощутила безопасности, когда громоздкие двери Сан-Исидро распахнулись перед нами и мы с Родольфо вошли во двор имения?

Едва заметная дрожь, словно порхание крыльев монарха, защекотала горло, когда я стала осматривать асьенду.

Постройки были прочные и нескладные, похожие на неуклюже расставленные конечности зверька, который никогда не вырастет. Сезон дождей подходил к концу, и в сентябре саду полагалось переливаться оттенками изумрудного, но скудная растительность во дворе была цвета земли. Дикая агава, больше похожая на сорняк и чахнущая по обеим сторонам посеревшей капеллы — которая наверняка когда-то была белой, — усеивала всю лужайку перед домом. Угасающие райские птицы гнездились по разбросанным клумбам, а их покорные головы склонялись перед нашими шагами, шуршащими по гравийной дорожке. Воздух внутри Сан-Исидро был тяжелее и плотнее, будто я очутилась в странном, беззвучном видении, где штукатурка поглощала даже пение птиц.

Обойдя капеллу, мы прошли во внутренний двор. Родольфо жестом указал на два ряда слуг, выстроившихся перед своими жилищами и кухней в ожидании хозяев. Не успели они опустить головы, как десятки черных сияющих глаз окинули меня холодными оценивающими взглядами.

Объяснив, что тлачикеро не вернутся с полей до заката, Родольфо представил мне слуг. Хосе Мендоса, некогда правая рука рабочего Эстебана Вильялобоса, который уже покинул службу, более десяти лет был учетчиком и отвечал за имение, пока Родольфо находился в столице. Мендоса снял и приложил к груди выцветшую шляпу, — его руки были в узлах от старости и труда; по возрасту он годился мне в дедушки.

Домоправительница Ана Луиза была женщиной лет пятидесяти. Ее стальные волосы были разделены пробором по центру, а косы туго оплетали голову, образуя внушительную корону. Рядом стояла ее дочь Палома, один в один мать, но с иссиня-черными волосами и круглым лицом. Остальные имена влетали мне в ухо и тут же вылетали; я слышала их, но ни одного не запомнила, так как моим вниманием завладела фигура в арочном проеме, ведущем во двор для слуг.

К нам подошла женщина — высокая, точно солдат, и с такой же развязной походкой. На ней была блеклая синяя юбка, обнажающая кожаные ботинки для езды в пятнах от пота; со шнурка вокруг шеи на спину свисала широкополая шляпа, которую, судя по цвету лица, обладательница носила не часто. Из-за долгого пребывания на солнце ее кожа стала бронзовой, а волосы — золотистыми.

Не стой под солнцем, иначе у тебя никогда не будет мужа, ехидно прошептала мне как-то тетя Фернанда, больно ущипнув за руку. Несмотря на то что она никогда не встречалась с моим отцом, а мать не рассказывала о его происхождении, тетю Фернанду это не заботило: цвета моих волос и лица ей было достаточно, чтобы признать меня нежеланной. Чтобы не позволить стоять рядом с ее молочно-бледными дочерями на балу, где я встретила Родольфо.

Поведение Фернанды свидетельствовало лишь о том, что это мне уготовано выйти замуж за «золотого» мужа, а не ее дочерям. Судьба не была ко мне благосклонна, но иногда ее мелочность играла мне на руку.

Женщина остановилась прямо напротив меня. Ее бледные глаза в точности отражали глаза Родольфо, волосы были того же цвета, позолоченные солнцем и разметавшиеся от ветра. Она быстро окинула меня откровенным взглядом — от начищенных черных туфель, на которые быстро оседала пыль, до перчаток и шляпы.

— Ты рано, — заявила она. — Полагаю, это моя новоиспеченная сестра?

Я приоткрыла рот от удивления. Кто? Родольфо лишь однажды упомянул сестру, и то вскользь. Ее звали Хуана, и она была на несколько лет моложе самого Родольфо. Ему минуло двадцать восемь, и я предположила, что в таком возрасте Хуана, должно быть, уже замужем. Родольфо никогда не говорил о ней и Сан-Исидро вместе.

— Кажется, вы расстроились, — сказала Хуана, после того как Родольфо представил меня. Ее повеселевший тон показался мне наигранным. — Разве Родольфо не предупредил вас обо мне? — Губы у нее были сухие и тонкие — настолько тонкие, что привлекательными их было сложно назвать. Они полностью исчезали, когда Хуана говорила; а зубы цвета слоновой кости, яркие и ровные, напоминали клавиши пианино.

— Не переживайте, я обычно сама по себе. Не буду даже путаться под ногами. Я живу вон там. — Она выпятила острый подбородок, указав на низкие здания между домом и капеллой.

Хуана живет не в доме семьи?

— Почему? — выпалила я.

Лицо Хуаны изменилось, вернувшись к прежнему выражению.

— В это время года в доме ужасные сквозняки, — произнесла она негромко. — Не правда ли, Родольфо?

Родольфо, слегка напряженный на вид, все же согласился с сестрой и улыбнулся ей в ответ.

Он ее стыдится, осознала я с удивлением. Но почему? Конечно, Хуана выглядела необычно, но была в ней некая непосредственность, которая напоминала мне папу и строгость его манер. Как будто они оба обладали ненавязчивой, естественной властью — такой, которая заслуживает уважения слуг.

Я даже будто почувствовала, как воздух смещается к Хуане, к ее неоспоримой важности. И тогда мне стало ясно. Не Родольфо хозяин этого дома. А Хуана.

В груди заворочался страх; в ответ я сменила позу, расправив плечи, как это делал отец. Мне нечего было бояться. Асьенда принадлежала мне. Я вышла замуж за ее хозяина, а Хуана сама предпочла жить среди слуг. Мне стоило бы радоваться, что Родольфо так стыдится сестры, что едва говорит о ней. Она мне не угроза. Пусть остается в этом дворе, в покоях слуг. Домом буду управлять я. Это мои владения.

Подобные мысли утихомирили тревожное чувство в груди. Мы еще недолго поговорили с Хуаной и, оставив слуг работать, прошли через арочный проем на главный двор.

Родольфо дважды спрашивал, не желаю ли я остаться в столице, в старой квартире его семьи, отделанной в стиле барокко, но я отказалась. Мне нужен был дом. Я хотела забрать маму от тети Фернанды, привезти ее сюда и показать асьенду. Я хотела доказать, что замужество с Родольфо было правильным решением. Что мой выбор откроет перед нами дверь в новый мир.

Но сейчас, когда я увидела наконец дом, его покосую щербатую крышу, темные окна и белые оштукатуренные стены, состаренные непогодой, меня охватило дикое чувство.

Убирайся.

Я оцепенела. Захотелось броситься со двора, будто меня чем-то обожгло. Но я не позволила себе дрогнуть. Лишь крепче сжала руку Родольфо и прогнала это чувство. Глупости. Меня смутила встреча с Хуаной, только и всего, но это ведь не причина для побега. Не сейчас, когда я одержала такую победу. Не сейчас, когда мне некуда бежать.

Воздух был спертым и неподвижным, и только звук наших шагов прорезал тишину. Мы подошли к невысоким широким ступеням, ведущим ко входной двери. Я сделала один шаг и замерла, с губ слетел вздох.

На третьей ступеньке лежала мертвая крыса с неестественно выгнутой шеей и жестким языком, торчащим из-за желтых зубов. Может, она упала с крыши? Хотя расколотый череп скорее свидетельствовал о том, что кто-то со всей силы швырнул ее об пол. Поблескивающие мозги разлетелись по каменной ступеньке розовыми брызгами, и на гниль уже слетелись черные мухи.

Потрясенный Родольфо закричал и потянул меня со ступеней. За нашими спинами раздался беспечный смех Хуаны — она шла прямо позади нас и в мгновение приблизилась ко мне.

— Ах, коты слегка увлеклись, — сказала она весело, будто оправдываясь за проделки непослушного племянника. — Вы же не имеете ничего против котов?

3

Родольфо показал мне дом, но осмотр был недолгим. Он пообещал, что домоправительница Ана Луиза позже объяснит, как здесь все устроено. Хотя Родольфо и провел в этом доме все детство и имел много нежных воспоминаний, связанных с ним, во время войны он приезжал сюда очень редко, и Ана Луиза управлялась здесь гораздо лучше.

Стены дома были толстыми, оштукатуренными и побеленными. Несмотря на то что на улице светило яркое солнце, коридорами завладели тень и прохлада.

Здание было построено в форме дуги, огибающей главный двор; только самая большая, центральная постройка возвышалась на два этажа. В южном крыле располагались кухня и кладовые, за них отвечала Ана Луиза. В северной части центральной постройки была лестница, ведущая на верхний этаж, который занимали спальни, господские покои и несколько пустующих гостиных. Когда мы с Родольфо спустились вниз, я обнаружила узкий проход справа от лестницы. Было похоже, будто кто-то заколотил его досками и ржавыми гвоздями на скорую руку.

— Хуана говорила, что в северном крыле что-то повреждено, — объяснил Родольфо, заметив заминку. Мое внимание было приковано к дверному проему. Он осторожно взял меня за руку и увел оттуда. — После землетрясения или наводнения, не припомню. Я прикажу Мендосе заняться этим.

Мы вошли в обеденную залу, и я подняла голову, обратив внимание на мавританскую плитку[5], которая украшала стены от пола до высокого потолка, — должно быть, ее привезли с полуострова предки Родольфо. По периметру комнаты, почти на двенадцать футов от земли, тянулись балки. Родольфо проследил за моим взглядом.

— Когда родители устраивали тут приемы, слуги ставили наверх канделябры, — сказал он. — Было ярко, как в оперных театрах. — Вдруг улыбка и воспоминания померкли, и по его лицу пробежала тень. — Никогда не поднимайтесь наверх. Однажды оттуда упала служанка.

Что-то в его словах было не так — они показались мне холодными и даже слегка противоречивыми. По телу пробежала дрожь. Вопреки тому, что сказала Хуана, я бы не назвала холод в доме «сквозняком». Он пробирал до костей, будто в меня впивались чьи-то когти. Застоявшийся воздух был спертым, как в погребе. Меня охватило желание открыть все окна настежь и впустить в комнату свежего воздуха и света. Но Родольфо быстро провел меня дальше, резко захлопнув за собой дверь.

— Сегодня отужинаем в более приятном месте, — сказал он.

Завтра, пообещала я комнате.

Завтра я пролью свет на все твои темные углы и прикажу приготовить краску для потемневших от копоти стен.

Вдруг за дверью комнаты раздался смех.

Я застыла. Родольфо продолжил путь, но моя рука выскользнула из его.

Неужели мне послышалось? Или это все воображение? Я ведь точно слышала легкий заливистый смех, будто за тяжелой деревянной дверью играл непослушный ребенок.

Но в комнате никого не было. Я знала, что там пусто. Я только что была там.

— Пойдемте же, querida[6]. — Улыбка Родольфо была слишком яркой, слишком натянутой. — До ужина нужно многое успеть.

Родольфо оказался прав. Сады, конюшни, покои слуг, поселение тлачикеро и рабочих с фермы, склад, капелла… Сан-Исидро был отдельным миром.

После этого Родольфо передал меня на попечение Аны Луизы для дальнейшего знакомства с домом, и я сразу же пожалела об этом. Женщина не обладала ни приятными манерами, ни чувством юмора.

— Это зеленая гостиная. — Она указала на комнату, но входить не стала. Внутри был камин, грязный от сажи, белые стены и исцарапанные, потертые половицы.

— Но она не зеленая, — мой голос прозвучал глухо в пустом пространстве.

— Ковер был. — Единственное, что ответила мне Ана Луиза.

Как и ее голос, дом был абсолютно лишен цвета. Белый и коричневый, тени и сажа — такой была тусклая палитра Сан-Исидро. К тому моменту, как начало садиться солнце и Ана Луиза провела меня по территории для слуг и показала капеллу, у меня не осталось сил. Имение и все его участки находились в разном состоянии непригодности, и меня пугало количество усилий, которые придется приложить, чтобы привести их в надлежащий вид к приезду мамы. Но когда мы с Аной Луизой вернулись в дом и я еще раз осмотрела его со двора — от зловещей темной двери до потрескавшейся черепицы на крыше — во мне поднялась целая буря эмоций, и я не могла этому препятствовать.

Дом принадлежал мне. И здесь я буду в безопасности.

* * *

Семь месяцев назад меня разбудили прогремевшие удары и доносившиеся с улицы крики. Я подскочила с постели посреди ночи. С замиранием сердца, спотыкаясь о ковер, я вбежала в темный коридор и ухватилась за ручку двери в кабинет. Свет и тени насмешливо плясали на изящных стульях и тонких обоях, на потрепанной карте папиных сражений, приколотой к стене. Окна комнаты на втором этаже выходили во двор.

Я подбежала к окну. Всю улицу охватило пламя; десятки мужчин в военной форме размахивали факелами и темными мушкетами с острыми штыками. Огонь освещал их жадные ухмылки. Один из них стал колотить в дверь и выкрикивать имя моего отца.

Но где папа? Он бы, конечно, понял, в чем…

Отец открыл им дверь. Он вышел в аккуратно запахнутом вокруг жилистой фигуры халате и с растрепанными волосами. Он выглядел более усталым, чем когда-либо, залегшие тени подчеркивали его исхудавшее лицо.

Но во взгляде, которым отец окинул окружавших его мужчин, горела ненависть. Он заговорил, но, даже если б я приложила ухо к окну, все равно ничего бы не расслышала — они стояли слишком далеко, и крики заглушали любой звук. Мужчины схватили папу под руки и вытащили его из дома на улицу. Я не могла пошевелиться. Он казался таким хрупким, таким слабым…

Предатель. Всего одно слово, различимое среди криков.

Предатель.

Потом мужчины ушли.

Но те из них, что остались, скрыв лица в тени, схватились за приклады мушкетов и наставили их на окна внизу. Стекла разбились вдребезги. Мужчины стали бросать в пасти разбитых окон блестящую жидкость и факелы. Наконец они растворились в ночи, но я все еще стояла неподвижно — даже когда почувствовала запах горящего дерева, проникающий в комнату, и теплеющие половицы под ногами.

Папа не был предателем. Даже несмотря на то, что они с будущим императором начали войну по разные стороны — папа с повстанцами, а Агустин де Итурбиде[7] с испанской армией, — в конце они сражались вместе. Папа боролся за независимость. За Мексику. Каждая битва, которую мы отмечали красными чернилами на его карте, была за Мексику, каждая…

Крик мамы пронзил мой слух. Я отпрянула от окна, но, зацепившись за ножку стула, упала и растянулась на ковре. Жар опалил легкие, густой воздух стал проникать внутрь. Дым клубился тонкими колечками сквозь половицы. Я встала на четвереньки.

Карта. Я поднялась на ноги, бросилась к стене и потянулась к кнопкам, на которых держалась карта, — они обожгли мне пальцы, и я зашипела.

— Беатрис!

Я сорвала карту, сложив ее дрожащими руками, и побежала на голос мамы. Дым застилал глаза, легкие сводило от кашля.

— Мама! — Ничего не было видно, я не могла дышать, но все равно бежала вниз по лестнице к черному ходу. Мама схватила меня и вытащила на улицу. Наши спины блестели от пота и волдырей, появившихся из-за пламени, кашель никак не прекращался… Мы были босые и застигнутые ночным холодом врасплох.

Мама отправилась в покои к слугам, чтобы разбудить их, но обнаружила лишь пустые и холодные постели. Неужели они знали обо всем? А если так, то сбежали, спасая свои шкуры, и не предупредили нас?

Наверняка они знали. Наверняка кто-то рассказал им о том, что мы узнали только в бледном и слабом свете утра следующего дня: императора Мексики, Агустина де Итурбиде, свергли. Изгнали. Отправили в Италию на корабле. А что же с его союзниками? И теми, кто был на стороне повстанцев, как папа? Их собрали и казнили.

— Я слышала, их застрелили в спину, как трусов. Они это заслужили, — сообщила за завтраком моя кузина Хосефа, задрав свой римский нос. В ее водянистых глазах читалась насмешка.

Так как податься больше было некуда, мама привела нас в дом семьи, оставшейся у нее в Мексике. Они были единственными, кто не перестал разговаривать с мамой после того, как она вышла замуж за мужчину из низшей касты. Она привела нас в дом Себастиана Валенсуэлы, своего троюродного брата.

— Но дядя Себастиан нас терпеть не может, — скулила я, пока мы шли, дрожа от холода и высыхающего пота, в который нас бросили пламя и ледяная ночь. Под ночной сорочкой хрустела папина карта — я прижимала ее рукой к груди, будто бы защищая.

Мы бежали по темным и петляющим переулкам столицы. Обогнув дядин дом сзади, мы бросились на грязные ступени, которые вели ко входу в комнаты слуг.

После случившегося мама не доверяла ни своим, ни папиным друзьям. Нам пришлось прийти сюда.

— У нас нет выбора, — сказала тогда мама. Но у Себастиана он был.

Его жена Фернанда ясно дала это понять, впуская нас в дом. Она могла бы вышвырнуть нас. Могла бы даже не пустить на порог, и Себастиан ни на секунду не усомнился бы в ее решении.

Так обстояли наши дела, и я это понимала. Мой дядя не питал к нам никакой любви и впустил нас в свой дом лишь из-за оставшейся детской привязанности, которую он питал к кузине, давно отверженной и лишенной семьи. Он впустил нас, но весь ужин следующего дня провел за самодовольными проповедями о том, что мой отец во время войны постоянно поступал неверно: сначала обратился к повстанцам, а позже участвовал в сговоре и создании коалиции с монархистами-консерваторами.

Хотя я и выбилась из сил и была очень голодна, аппетит испарился. Я уставилась на остывающую тарелку с едой и замерла.

— Да, это трагедия, но она была неизбежна, — с важным видом заключил дядя Себастиан. Его слишком длинные и седые бакенбарды вздрагивали с каждым прожорливым укусом, который он делал.

Я не могла распознать чувство, застрявшее в горле: мне хотелось то ли плакать, то ли вывернуть себя наизнанку. От унижения заалели щеки. Папа рисковал своей жизнью ради независимости, и у меня была карта, доказывающая это. Его враги могли предать или оболгать его. А теперь его убили. Я подняла голову от тарелки, и мой взгляд остановился прямо на дяде. Я открыла было рот, но… почувствовала ласковое прикосновение к руке. Мамино прикосновение. Она никогда не была особенно нежной, и ни одно ее движение нельзя было назвать изящным или спокойным, но этот сигнал был ясен как никогда: молчи.

Я прикусила язык, и свинина на тарелке превратилась в размытое пятно от обжигающих глаза слез.

Мама была права.

Если б дядя Себастиан выпроводил нас за дверь, нам некуда было бы идти. Осознание этой простой истины будто дало мне пощечину: никто нам не поможет. Наши жизни зависели от того, как хорошо мы будем угождать маминому брату и его мелочной глазастой жене, лившей яд ему в уши.

Я заставила себя съесть кусочек, но он прилип к иссохшему горлу, словно клей.

Лежа той ночью вместе с мамой в узкой постели, которую нам выделила тетя Фернанда, мы прижимались друг к другу — лоб ко лбу, и я плакала, пока не почувствовала, что ребра вот-вот треснут. Мама смахивала мокрые от пота волосы с моего лба и целовала горячие щеки.

— Ты должна быть сильной, — говорила она. — Нам нужно вынести это с достоинством.

С достоинством.

Она имела в виду, что нам нужно молчать.

Я не могла унаследовать собственность отца. Я не могла работать. Я не могла заботиться о маме, чье лицо все больше серело и чахло. Полагаясь лишь на доброту дяди и слабое расположение мерзкой тетки, у меня не было ровным счетом ничего. Я донашивала вещи за кузинами. Мне не разрешалось учиться или выходить в люди, иначе доброе имя Валенсуэлы потерпело бы непочтение со стороны других креолов[8] и полуостровитян. Я была безголосой плотью, тенью, растворяющейся в стенах тесного дома.

А потом я встретила Родольфо.

В миг, когда он появился на балу в честь провозглашения Мексики республикой — его широкие плечи стали видны в дверном проеме, — бальную залу будто накрыло ощущением покоя. Все взгляды были направлены на него, гул затих. Родольфо выглядел внушительно. Надежно. Голос у него был властный, глубокий и бархатистый. Бронзовые волосы переливались в свете горящих свечей. Движения его были плавными и выверенными, в нем чувствовались уверенность и скрытая власть — будто он был божеством в своем святилище.

У меня перехватило дыхание — но не из-за его легкой, слегка кривой улыбки или робких, застенчивых манер, которые он проявил, пригласив меня на танец. Не из-за того, что молодость и положение вдовца придавали его образу в глазах Хосефы и ее болтливых подруг налет романтизма и трагичности. Дыхание перехватило из-за тишины, с которой все наблюдали за ним. Я жаждала этого. Мне хотелось сжать всю бальную залу в ладони и приказать им замереть, замолчать.

Если Родольфо и знал, какой силой обладает его очарование, он этого не показывал. Ох, конечно, он этого не показывал. Родольфо был военным, протеже Гуадалупе Виктории — одного из тех генералов, кто собрал Временное правительство и сверг императора, чтобы занять его место.

К тому моменту, как закончился наш первый танец, я поняла, что политик вроде Родольфо не сможет долго закрывать глаза на наследие моего отца. Если это не отпугнуло его, когда нас впервые представили друг другу и он услышал мою фамилию — Эрнандес Валенсуэла (сначала отцовская, потом матери), то это наверняка произошло бы позже.

В двадцать лет передо мной встали выбор и утекающее время: выйти замуж сейчас, пока я свежа, девственна и желанна, или не выходить замуж вовсе. Поэтому, когда стало ясно, что мой смех влечет Родольфо, как сироп из панелы — пчел, а в моих глазах он видит яркий чьапасский[9] нефрит, я ухватилась за эту возможность.

Когда я объявила матери, что выхожу замуж за дона Родольфо Элихио Солорсано Ибарру, она спокойно положила на колени вышивку, которой занималась, но рот ее открылся от удивления. Месяцы, прошедшие после смерти отца, отразились на ней: бледная кожа теперь напоминала не изящный фарфор, а выцветшую, рассыпающуюся бумагу. Пурпурные тени залегли у нее под глазами, утерявшими всю живость. Точеные скулы, некогда выдававшие надменность, ввалились, истощились от усталости.

— Ты… Солорсано, — на выдохе произнесла она. — Он в свите Виктории…

Я сложила руки на груди. Да, он служил лидеру политической партии, которая свергла власть и предала моего отца.

— Если тебе хочется уйти из этого дома и больше никогда не штопать простыни тети Фернанды, он — наш единственный шанс. Разве ты не понимаешь? — вспылила я.

Мама вышла замуж по любви и сожгла за собой все мосты. У меня таких привилегий не было. Я не могла позволить себе ее идеализм, ведь Родольфо сделал мне предложение, и у меня появился шанс выбраться из дома тети Фернанды. Я могла обеспечить нам достойную жизнь. Имя Родольфо, его деньги, его земля — благодаря им у нас бы выросли крылья за спиной.

Мама прикрыла рот, вернула взгляд к своему рукоделию и больше не произнесла ни слова. Ни тогда, ни за все время подготовки к свадьбе.

Я не придала значения тому, что мама не пришла на мою свадьбу. Я высоко держала голову в кружевной мантилье и делала вид, будто не слышу перешептываний о семье Родольфо. О его прошлых похождениях и загадочных заболеваниях — тетя Фернанда болтала об этом каждому человеку, готовому слушать; губы ее чавкали, словно ботинки, застрявшие в грязи, а заговорщический шепот напоминал скрежет длинных ногтей по шее.

Я слышала, его первую жену убили разбойники по дороге в Апан. Правда? А я слышала, что она умерла от тифа. Мне говорили, ее похитили повстанцы. Или, может, отравил повар?

Родольфо стал моим спасением. Я ухватилась за него, как утопающий хватается за корягу во время наводнения.

Надежность. Имя. Титул. Плечи, заслоняющие ослепительное небо Апана, будто горы, окружающие долину. И наконец, мозолистые, честные руки, что привели меня к воротам Сан-Исидро.

Он — безопасность. Он — правильное решение. Я приняла его, единственно верное, чтобы спастись от суровой участи, на которую нас обрекло убийство отца. Мне оставалось лишь молиться, что однажды мама увидит мое решение выйти замуж за Родольфо в том же свете, что и я: он был ключом к новой жизни.

4

К ужину мы с Родольфо и Хуаной перебрались в небольшую комнату у кухни, которую сейчас использовали в качестве столовой. Ее окна выходили на задний двор: отсюда была видна терраса, увенчанная колоннами и арками и ведущая в мертвый сад, — там обосновались поникшие райские птицы и черные кости, оставшиеся от цветочных клумб. На долину надвигались тяжелые тучи. Когда мы сели за стол, Палома, дочь Аны Луизы, закрыла ставни на окнах, чтобы дождь не попал внутрь. Учитывая, что нас было трое, эта комната казалась гораздо уютнее главной столовой, но уже достаточно скоро я об этом пожалела.

— Прошу, примите мои извинения за то, в каком состоянии находятся наши цветы, — сказал Родольфо, посмотрев на ставни, пока Палома, робея, отправилась в сторону кухни. — Хуана больше заботится об агаве, нежели о садах.

Хуана фыркнула. Удивившись, я подняла взгляд от тарелки. Какое бы сильное презрение я ни испытывала к своим кузинам и обитателям дома дяди Себастиана, я привыкла к их утонченным манерам — и саму меня воспитывали так же.

— Агава — выносливое растение, — сухо ответила Хуана. — Черта, достойная восхищения.

Взгляд Родольфо проскользил по столу и вперился в сестру; обычно голубые глаза его теперь были не сияющими, а ледяными.

— Красота тоже достойна восхищения. — Реплика хоть и была лукавой, но совершенно лишенной теплоты. — Этого, я полагаю, агаве недостает.

— Значит, ты плохо смотрел.

В резкости голоса Хуаны ясно читалось безразличие ко всему, что думает ее брат, — будь то агава или что-либо еще.

Неудивительно, что Родольфо никогда не рассказывал мне о сестре. Воздух между ними искрился от напряжения.

— Сад чудесен, querido, — солгала я, пытаясь изобразить в голосе живость, но в тесной комнате слова прозвучали глухо.

Родольфо бросил на меня косой взгляд, явно не поверив мне. Я накрыла его колено ладонью и стала поглаживать большим пальцем сквозь ткань брюк, пытаясь снять напряжение.

— Мама немного обучила меня садоводству, когда мы жили в Куэрнаваке, — добавила я. — Дайте мне время, и к вашему приезду сад будет не узнать.

Через две недели Родольфо предстояло вернуться в столицу. Он сопровождал меня до Апана, чтобы защитить от разбойников, но занятие политикой не позволяло ему долго оставаться за городом. Временное правительство вот-вот должно было провести выборы президента, и, если верить корреспонденции Родольфо, в которую я украдкой заглядывала, именно его наставнику, Гуадалупе Виктории, предназначалось выиграть их.

Родольфо открыл было рот, чтобы ответить мне, но сестра его перебила.

— Нам не нужны сады, — грубо отрезала она, не удосужившись даже посмотреть на меня. Такое пренебрежение было сродни пощечине. — Нам нужно, чтобы Сан-Кристобаль прекратил вторгаться на наши земли.

— Здесь я решаю, что нам нужно, а что — нет! — рявкнул Родольфо. От резкой перемены его настроения по коже побежали мурашки. — Если донья Беатрис желает сад, она получит сад. Слово моей жены в этом доме закон, тебе понятно?

Если Хуане и было понятно, она этого не показала.

— Кланяюсь, — фальшиво и громко объявила она на всю комнату и швырнула салфетку на стол. Я застыла. Хуана резко встала со своего места и, бросив короткое «доброй ночи», ушла.

* * *

Если Родольфо и Хуана остыли после перепалки за те две недели, что он провел в Сан-Исидро, я этого не заметила. Признаться честно, я вообще не видела Хуану. Она как будто растворилась в бесконечных рядах агавы, заполонившей поля за домом, и стала эфемерной, словно призрак.

Хуана не присоединилась к нам с Родольфо, когда мы отправились в Апан на воскресную мессу. Это был мой первый визит в город, и мне впервые предстояло встретиться с другими землевладельцами и их женами.

Как только мы выехали за ворота асьенды, в воздухе будто что-то переменилось, и я с наслаждением откинулась на сиденье. Моя голова покоилась у Родольфо на плече и подскакивала с каждым движением экипажа. Он рассказывал о всех тех землевладельцах, с которыми хотел познакомить меня после мессы.

— Их взгляды на политику весьма устойчивы, но они были союзниками моего отца, а теперь станут и нашими. Если, конечно, лояльное отношение к Хуане — хоть какой-то показатель их терпения.

Он переложил мои руки в перчатках себе на колени и теперь держал их, рассеянно проводя пальцами по кружеву.

Даже с закрытыми глазами я представляла его кривоватую полуулыбку, с которой он произнес следующие слова:

— К тому же загородное общество, по сравнению со столичным, весьма узколобо.

Поездка до центра Апана заняла у нас час. По приезде Родольфо помог мне выбраться из экипажа, и меня поразило, насколько маленьким оказался город. Судя по словам Родольфо, его населяло около трех тысяч человек и еще около тысячи были разбросаны по близлежащим асьендам. Но что для меня, выросшей в столице и привыкшей к густоте толпы, эта цифра? Теперь мне это было отчетливо понятно. Город сам по себе — его главная площадь перед приходом, почта, казармы и всякого рода другие заведения — был таким маленьким, что мы могли бы объехать его весь минут за десять.

Вдоль всей дороги до церкви росли хилые кипарисы. Передний фасад здания был прост и отделан лишь резным камнем, а оштукатуренные стены были так сильно выбелены, что храм казался облаком на фоне яркого лазурного неба. На единственной башне зазвенел колокол, возвещающий о начале мессы.

Я выбрала наряд в скромных цветах — нежно-сером и зеленом, но, войдя в церковь, порадовалась, что отдала предпочтение именно им. Даже несмотря на то, что мое платье не отличалось особой затейливостью, оно было самого высокого качества и привлекало взгляды горожан, пока я шла за Родольфо по проходу. Мантилья нежно касалась моей щеки; я поклонилась и заняла место на специально отведенной для нас скамье у алтаря, рядом с другими землевладельцами.

В столице я едва ли была кем-то большим, чем еще одной дочерью еще одного генерала, здесь же я была доньей Беатрис Солорсано, женой одного из богатейших землевладельцев, — утонченной и загадочной женщиной. В тишине по скамьям позади нас побежали шепотки.

Я наслаждалась ими. Я схватила эту власть и прижала ее к груди, когда началась месса. Сан-Исидро совершенно не соответствовал тем ожиданиям, что сложились у меня, когда я выходила замуж за Родольфо. В отличие от ощущения власти. Таковой была моя новая жизнь. Таковой была моя победа.

Месса растянулась на целый час — все это время люди бормотали, зажигали благовония, вставали и садились. Мы все двигались, говорили и отвечали, как единое целое, после многих лет повторения эти движения были встроены в нас, будто ритм колыбельной. Я всегда находила латинские обряды в лучшем случае скучными, и теперь, имея в поле зрения землевладельцев, они занимали еще меньше моего внимания. Вместо того чтобы смотреть на седовласого упитанного священника и его похожего на ворона метиса-помощника, стоявшего за алтарем, мой взгляд порхал по рядам, подобно колибри. Кто из этих незнакомцев станет мне другом? Кто окажется врагом?

Когда месса закончилась, Родольфо приступил к представлениям: Северо Пинья-и-Куэвас со своей женой Энкарнасьон — из асьенды Окотопек, братья Муньос из асьенды Алькантарилья и достопочтенный Атенохенес Морено с женой Марией Хосе — из Сан-Антонио Ометуско. Во всех этих асьендах производился пульке и, судя по роскошным шелкам на женщинах и фасонам их нарядов по последней моде полуострова, все они пережили одиннадцать лет гражданской войны так же удачно, как семья Родольфо.

— Как хорошо, что сестра вашего мужа больше не будет в одиночестве, — произнесла вдруг донья Мария Хосе, аккуратно взяв мою руку и положив поверх своей. Мы шли к выходу из храма вслед за ее мужем Атенохенесом и Родольфо. Волосы Марии Хосе блестели серебром под мантильей, спина была слегка сгорблена от возраста. — Некоторые вдовы самостоятельно управляют асьендами, это правда. Нужно представить вас вдове старика Эрреры. Она раньше тоже жила в столице, но вот уже почти десять лет управляет асьендой Буэнависта. Но донья Хуана… она вызывает некий интерес. Тем не менее я рада, что теперь у нее есть вы в качестве такого изысканного примера.

Она отстраненно похлопала меня по руке — проявив ласку, как это могла бы сделать бабушка, но в мягком голосе улавливалось предупреждение. Я сохранила прежнее выражение лица, отложив только что полученную информацию в дальний ящик. Возможно, землевладельцы были не так уж лояльны к Хуане, как думал Родольфо.

Донья Мария Хосе подняла слезящиеся глаза, пытаясь разглядеть меня сквозь свою мантилью.

— Вы почти так же прелестны, как донья Мария Каталина, только чуть темнее. Возможно, вы будете переносить загородные условия лучше нее. Бедняжка. Такая нежная конституция.

Меня будто окатили ледяной водой. Первая жена Родольфо… И как я не подумала, что о ней будут говорить.

Я изобразила на лице озабоченность и кивнула в знак согласия. Впервые я встретила человека, который действительно знал первую жену Родольфо, а не просто передавал очередные гадкие сплетни о ней. Стоило расспросить Марию Хосе о преждевременной кончине первой доньи Солорсано…

Но сама идея была мне отвратительна. Не такая прелестная, темнее ли, светлее — теперь я была доньей Солорсано. Родольфо и все, что ему принадлежало, было моим. Я честно выиграла эту битву.

Отвращение зудело у меня под кожей, когда я наблюдала за доньей Марией Хосе. Женщины вроде нее любили раздавать советы молодым женам, поэтому я увела разговор в сторону от мертвых женщин и цвета лица и стала задавать донье пустяковые вопросы о браке. В ответ на ее реплики кивала и улыбалась — тогда, когда требовалось. Но мысли мои были далеко.

Она вызывает некий… интерес.

Интерес всегда приводил к сплетням, а сплетни, будь они злонамеренные или нет, всегда откуда-то происходили. Может, поводом для разговоров послужило безразличное отношение Хуаны к своему внешнему виду. Может, дело было в ее грубости. Она решительно не вызывала у своих знакомых той же симпатии, что ее почившая невестка.

Эти мысли преследовали меня весь вечер, закручиваясь в голове, словно пряди, которые я при свете свечи вплетала в косу, сидя на стуле у трюмо. Я не рассказала Родольфо о разговоре с доньей Марией Хосе, хотя вопросы разрастались в груди сорняками и их корни прочно укоренялись в ребрах.

Я все еще не могла расспрашивать его о многих вещах. Наша новообретенная близость была неравномерна: я помнила запах, исходящий от его теплого горла, я знала ритм его дыхания во сне, но я даже не догадывалась, что за мысли скрывались у него в голове. Между нами тянулось неизведанное молчание, долгое и полное тайн. Чего Родольфо боялся? Зачем скрывал от меня Хуану? Если он так любил Сан-Исидро, то почему избегал его столькие годы?

У меня было так много вопросов… Но я прикусила язык и обернулась. Родольфо, лежащий в постели, завернулся в белые простыни, и дыхание его стало глубже; локон бронзовых волос упал ему на лоб и прямой, заостренный нос. Спящий принц под воздушным саваном.

Но каким бы красивым он ни был, я не испытывала к Родольфо никаких чувств, когда принимала его предложение. Хотя он и привлек меня сладостными похвалами моих чу́дных качеств — силы, доброй улыбки, смеха и глаз, — я не верила, что он взял меня в жены за то, каким я была человеком. Возможно, внешность убедила его не обращать внимания на прошлые дела моего отца; в конце концов, на тот момент я лишь недавно вошла в общество в столице, и я знала, что красива. Две эти вещи делали меня заманчивой загадкой для мужчин, любящих завоевывать женщин.

Но ведь и я тоже притворялась, что не слышу шелеста слухов о том, почему Родольфо стал вдовцом. Он хотел себе жену, которая не будет задавать лишних вопросов. Я поставила все на его секреты. Наши отношения строились на одной-единственной истине: мой мир был темной комнатой без окон, а он стал для меня проводником наружу.

Я вновь повернулась к зеркалу и продолжила заплетать волосы. В груди медленно нарастала боль — сильная, сладкая боль, острая, как разбитое стекло. Я скучала по маме. Я скучала по папе. Я скучала по старой себе — той, которая еще ничего не потеряла; той, которая наблюдала за родителями, что дразнили друг друга и смеялись; той, которая, вечерами читая у камина, смотрела, как они держатся за руки или перешептываются за неплотно закрытой дверью.

Когда-то мне тоже хотелось иметь то, что было у них. Я жаждала этого. Хотела чувствовать то же, что и мама, когда папа целовал ее в лоб, проводил пальцем по щеке и уходил в бой. Жаждала того же чувства, из-за которого мама сидела у окна, беспокойная и неспособная успокоиться, каждый раз, когда папа должен был вот-вот вернуться. Того же, что заставляло их видеть друг друга такими, какие они есть, — не взирая на классы или касты.

Родители боролись за то, чтобы пожениться, несмотря на различия, несмотря на предубеждения маминой семьи, — потому что им было за что бороться. Этого я хотела. Человека, который будет видеть во мне не просто женщину с цветом кожи темнее, чем у кого-то, или не такую прелестную, как кто-то еще. Не чью-то дочь. Не пешку, которую используют для крупной игры. Я хотела человека, который видел бы во мне меня и ценил это.

И что я получила?

Незнакомца, чьи губы оставляли лишь холод и чьи тяжелые касания в темноте не пробуждали во мне желания. Вопросы без ответов, все больше занимающие мысли. Письма маме — отправленные и оставшиеся без ответа. Дом без семьи. Пустоту в грудной клетке, зияющую, когтистую и растущую — как бы я ни пыталась ее подавить.

Я прикусила губу, по телу пробежала дрожь. Да, я взяла имя Солорсано, едва зная человека, которому оно принадлежало. Да, я вышла замуж за мужчину, который встал между мной и мамой, мужчину, которого я не любила.

Я пожертвовала своей мечтой ради выживания, потому что это было важнее одиночества.

А теперь у меня была крыша над головой. Асьенда на мое имя. Доход от земли, прочно укоренившийся и защищающий меня от штормов войны и чумы.

Будущее.

Я была благодарна Родольфо за то, что он вытащил меня из пучины неизвестности и спас от бедности. Наверное, в хорошие дни я даже чувствовала к нему какое-то подобие нежности — за то, что изменил мою жизнь. Быть может, однажды я даже научусь любить его за это.

Вдруг в зеркале что-то промелькнуло, и это привлекло мое внимание. Из темного угла около окна на меня таращились два красных огонька.

Я моргнула, и они исчезли. Волоски на шее встали дыбом. По всему телу разлилось вязкое ощущение.

За мной наблюдали.

Я резко обернулась, пытаясь всмотреться в темноту широко раскрытыми глазами. Бледный свет затухающей свечи едва доходил до ножек кровати. Черные тени заполонили пространство, сгущаясь около стен.

В комнате был только спящий Родольфо. Ничего больше. Я глубоко вдохнула и отрывисто выдохнула, чтобы очистить голову. Я просто устала после поездки в город и встречи со столькими людьми. Меня захлестнули мысли о том, какую колоссальную работу придется проделать, чтобы привести дом в порядок. Я сама выдумала эти красные огни. Чувство, что за мной кто-то наблюдает, всего лишь у меня в голове. Или так, или это просто-напросто один из котов, про которых упоминала Хуана, когда я только приехала в Сан-Исидро.

Да, наверняка это кот.

Разум удовлетворился этим объяснением, и я, повернувшись обратно к трюмо, задула свечу. Сквозь вязкую темноту я на ощупь пробралась к кровати и скользнула под одеяло, позволяя себе приникнуть к теплому телу Родольфо, как моль к лампе. Он вздрогнул, почувствовав мои холодные ступни, и сонно перевернулся, прижимаясь ближе. Покой его сна и сама его надежность взяли верх. Я закрыла глаза.

Вес тела Родольфо на матрасе ощущался совсем не так, как мамин, когда мы делили постель в доме тети Фернанды. Как бы благодарна я ни была, я позволила себе поразмышлять о том, что с его отъездом в столицу, впервые за многие-многие месяцы, вся постель будет принадлежать мне. И не только. У меня будет собственный дом.

Мой собственный мир.

Я стала перебирать, какими цветами хочу выкрасить комнаты на первом этаже, и мысли замедлили ход — сон медленно пробирался в сознание.

Лишь много позже ко мне, покачивающейся на грани мрачных снов, закралось осознание, что с самого приезда в Сан-Исидро я ни разу не видела здесь кота.

5

Андрес

Апан Декабрь 1820 Тремя годами ранее

Я проезжал по сельской местности Тулансинго, и долина Апан настигла меня, словно летние сумерки: горько-сладкое чувство, что я почти дома, поначалу было мягким, дразнящим ощущением на задворках сознания, но позже все же охватило меня — стремительно и полностью. В нескольких километрах от города я сообщил своим компаньонам, что у мула в копыте застрял камень, попросил ехать без меня и обещал догнать, как только смогу. Я спешился.

Все семь лет обучения в Гвадалахарской семинарии Святая инквизиция маячила у меня за спиной, будто готовый погребальный саван, — всегда настороже, липким дыханием опаляя шею. С шестнадцати лет и до самого рукоположения я подавлял свои чувства, утопая в латыни, философии и послушании. Я молился до хрипоты в голосе. Я носил власяницу, когда было сказано, что она очистит меня. Я сворачивал самые темные части своей души и складывал их, искаженные, в самый дальний ящик, который никогда не отпирал.

Но когда ноги коснулись земли родной долины, ось заметно пошатнулась под ними. Обдуваемая ветрами зимняя местность и низкое серое небо обратили на меня свои сонные взгляды. Они увидели, узнали и медленно одобрительно закивали, эти античные гиганты. Я всмотрелся в низкие, темные холмы, которые, словно костяшки пальцев, огибали долину. Впервые за семь лет я почувствовал духов, что гудели в этом маленьком уголке, созданном природой, даже когда имена их были забыты.

Понимание, что долина чувствует мое присутствие, накрыло меня оглушительной волной, и, одетый в сарапе[10] не по размеру, я задрожал. Годами я скрывался за толстыми стенами и был в одиночестве, ведь мой секрет отделял меня от других студентов семинарии. Страх разоблачения управлял каждой моей мыслью и каждым шагом; я скрывался так долго, что жил на грани удушения.

Теперь же меня видели.

Теперь то, чего я боялся больше всего, разрасталось тенью у меня в груди: здесь, вдали от глаз Инквизиции, те части моей души, что я упрятал в шкатулку, стали выбираться — тихие и пытливые клубки дыма, проверять замок и петли на прочность.

Я заставил их утихнуть.

Передай ему, что я молюсь о его возвращении в Сан-Исидро. Птицы молятся о его возвращении в Сан-Исидро.

Молитвы бабушки были услышаны. Я почти был дома. Но что станет со мной теперь?

* * *

Сразу после прибытия меня поглотили приготовления к празднику Девы Марии Гваделупской. У падре Гильермо и падре Висенте было свое видение шествия с Девой Марией и святым Хуаном Диего[11] по улицам Апана, и они ясно обозначили мое место: мне предполагалось нести статую Девы Марии и святого у ее ног вместе с другими мужчинами из города. Падре Гильермо для этой задачи был слишком стар, как сказал падре Висенте, а он… он, конечно же, возглавит шествие, как это я мог не догадаться.

Подобному месту я был обязан своим статусом — молодой курат, священник sin destino[12], без прихода и надежды на продвижение в городе. В глазах падре Висенте только такое место и подходило священнику-метису. Он был прав. Больше, чем подозревал.

Даже если б я был человеком амбиций и стал священнослужителем, чтобы связать свою жизнь с деньгами и удобствами, как многие из тех, кого я встретил в семинарии, я бы все равно не смог изменить свою сущность.

Я был знаком с падре Гильермо еще до того, как отправился в Гвадалахару. Как часто он находил меня, спящего мальчишку, под скамьями в храме и на рассвете относил к матери, пока я сворачивался у него на руках, будто сонный котенок… Если Гильермо и знал причину, по которой я сбегал из дома посреди ночи, чтобы найти покой в храме Божьем, он никогда об этом не упоминал. Именно Гильермо написал в Гвадалахару и поспособствовал моему переводу в маленький приход в Апане, а когда я прибыл, пыльный и измученный после нескольких недель в пути, именно он радушно меня встретил. Гильермо, при всей его суетливости, помпезности и желании угождать богатым землевладельцам, которые давали деньги на содержание храма, был человеком, которому я мог доверять. Но столькие вещи были ему неведомы…

Висенте же был новичком, пришедшим на смену падре Алехандро, за которым уже долгие годы присматривала Смерть. С того самого момента, как я встретился с ясным соколиным взглядом Висенте, во мне зародился страх. Ему нельзя было доверять — ни мысли, ни секреты, ни страдания моих людей.

Священники покинули храм через заднюю дверь, чтобы начать шествие, а я занял место рядом с тремя горожанами, выбранными, чтобы нести Деву. То были пожилой работник почты, седой пекарь и его худощавый сын, которому на вид было не больше двенадцати лет. В городе не осталось ни одной семьи, которую бы не затронули девять лет мятежей. Каждый горожанин, каждый землевладелец и каждый деревенский житель потерял сына или племянника в расцвете сил.

Потерял если не в битвах, которые охватили всю сельскую местность и окропили ее кровью, то из-за туберкулеза, гангрены или тифа.

Я встал на свое место и поднял носилки с Девой Марией на левое плечо.

Мы никак не могли найти баланс; ростом я был выше пекаря, поэтому приходилось нагибаться, чтобы держать Деву на одном уровне с остальными.

— Все в порядке, падре Андрес?

Я оглянулся через плечо и утвердительно хмыкнул сыну пекаря. За ним виднелся низкий каменный забор кладбища. Я быстро отвернулся.

Большая часть моей семьи ныне была под землей, а не на ней. Но я не отдал дань уважения тем, кто покоился на кладбище за приходом Апана. Моих братьев здесь не было: Антонио с Ильдо погибли в битвах за Веракрус и Гвадалахару — один лишь Господь знал, где они похоронены. Третий брат, Диего, в прошлом году пропал где-то в Тулансинго. Я знал, что он жив и его удерживают, но ни одно из отчаянных писем, отправленных всем повстанцам, кого я знал, не привело меня к нему.

Бабушки тоже здесь не было. Ее похоронили у дома — в поселении асьенды Сан-Исидро. Я жалел, что мама была не рядом с ней, не в том месте, где родилась и которое считала своим домом, не на земле, где прожило семь поколений ее семьи. Нет, мама была на кладбище позади меня. Скоро я к ней приду. Но не сейчас. Пока нет.

По команде падре Висенте мы обошли церковь и стали двигаться в сторону главной площади. Весь Апан составляли четыре большие улицы и переплетение переулков; серый и тихий в обычные дни, сегодня, в праздник Девы Марии, город едва ли не трещал по швам. Люди из асьенд съехались сюда на мессу и шествие. Все они надели свои лучшие праздничные наряды, на мужчинах были накрахмаленные рубашки, на платьях женщин — яркие вышивки. Но чем дальше мы продвигались, миновав падре Висенте и падре Гильермо, тем виднее становились заплатки и выцветшие одежды жителей. Тем больше я видел исхудавших лиц и босых ног — хотя была середина зимы. Война не оставила после себя ни куска нетронутой сельской земли, и самые глубокие раны она нанесла тем, у кого и так ничего не было.

Но каждый раз, поднимая взгляд, я видел яркие, как осеннее небо, глаза. Они горели любопытством и смотрели не на Деву Марию и не на упоенного Хуана Диего, а на меня. И я знал, что они видели.

Не сына Эстебана Вильялобоса, который когда-то служил старому Солорсано из асьенды Сан-Исидро, а потом стал помощником каудильо — местного военного офицера, чьей работой было поддерживать порядок в Апане и близлежащих асьендах. Не сына местного разбойника и пьянчуги, который семь лет назад вернулся в Испанию.

И не недавно рукоположенного падре Хуана Андреса Вильялобоса — курата из Гвадалахары, который каждый день молился перед ретабло, сверкающим золотом, какого жители никогда в своей жизни не встречали.

Они видели мою бабушку — Алехандру Перес. Мою sijtli[13], мою Тити — как звали ее внуки и добрая половина жителей поселения. Вряд ли они находили во мне отражение ее черт, ведь во мне было больше от отца-испанца, чем от матери.

Нет. Я знал, что они чувствуют присутствие Тити. Возможно, даже чувствуют, как из-под ног уходит земля и как обращают на меня свой взор небеса. Вот, говорят они. Вот он. Воззрите.

И жители не ослушались. Они лишь делали вид, будто Дева Мария привлекает их внимание, и крестились, когда падре Висенте благословлял их качающимся золотым кадилом, но на самом деле наблюдали за мной — шествующим под деревянными коленями статуй. Я смотрел на пыльную дорогу перед собой.

Обитатели Сан-Исидро сбились в небольшую кучку в самом конце шествия, перед храмом. Я поднял голову и обнаружил среди них свою кузину Палому — она стояла вместе с девочками, своими ровесницами. Палома переминалась с ноги на ногу в нетерпении и вертела головой, оглядывая шествие. Стоило нашим взглядам найти друг друга, улыбка озарила ее лицо, будто молния. Я едва не упал, как Иисус по пути на Голгофу, — от удивления, что встретил кого-то знакомого спустя столько лет. Да, я вернулся в Апан, но только сейчас, увидев Палому, я почувствовал себя дома.

Сегодня здесь присутствовали люди с асьенды, которых я знал всю свою жизнь: моя тетя и мама Паломы Ана Луиза и старый рабочий Мендоса, заменивший моего отца в свете его прегрешений. За мной пристально наблюдали несколько пар черных глаз, принимая меня — впервые за последние семь лет, признавая своим человеком.

Я знал, чего они ждут: что я займу место Тити.

Но разве это было возможно? Я стал священником. Я пошел по пути, намеченному мне Тити и мамой: я не пал жертвой за десять лет войны — ни от гангрены, ни от штыка гачупина[14]. Я отвлек от себя внимание Инквизиции и стал человеком церкви.

Они научат тебя тому, что мне неведомо, говорила Тити много лет назад, провожая меня в путь до семинарии. К тому же — в глазах ее сверкал лукавый блеск, а ладонь хлопала меня по груди, прямо по тому месту, где жила и клубилась вокруг сердца тьма, — разве там у тебя не выйдет укрыться?

Люди Сан-Исидро нуждались в чем-то большем, чем в очередном священнике. Им нужна была моя бабушка. Так же, как и мне. Мне недоставало запаха соснового мыла, что всегда исходил от нее, мягких на ощупь ладоней, покрытых венами, и бугристых пальцев и запястий, которыми она собирала белые волосы в косу или измельчала в ступке травы, чтобы излечить боль одного из членов семьи.

Мне недоставало озорного огонька в ее глазах, который унаследовала моя мама, Люцеро, а мне оставалось об этом лишь мечтать. Иногда мне недоставало даже ее невыносимо таинственных советов. Я хотел, чтобы бабушка показала мне, как быть и священником, и ее наследником, как заботиться о ее пастве и спокойно отводить испепеляющие подозрения падре Висенте. Но бабушки уже не было в живых.

Я закрыл глаза. Шествие остановилось у парадного входа в церковь.

Прошу. Молитва моя была обращена к небесам, к Господу и к духам, что почивали в недрах холмов, окольцовывавших долину. Я больше не знал, кому молиться. Укажите мне путь.

Открыв глаза, я увидел, как падре Висенте пожимает руки и благословляет нескольких землевладельцев. В своих шелках и изящных шляпах, ярко выделяющихся на фоне толпы, они напоминали павлинов, бродящих по городу во время голода. Старые хозяева асьенд Окотопек и Алькантарильи снимали шляпы, кланяясь падре Висенте, а их светловолосые жены и дочери сжимали руки священника в своих, облаченных в перчатки. Разрушительные последствия войны не обошли даже землевладельцев. Их сыновья отправились сражаться за гачупинов, за испанцев, и в деревнях остались только старики да мальчишки, которым предстояло защищать имения от повстанцев.

У единственного молодого человека в их компании были светло-каштановые волосы и пронизывающие голубые глаза; его лицо, подобное святому, напоминало вырезанную и расписанную для позолоченного ретабло статую. Он стоял поодаль от остальных и встретил бурное приветствие падре Гильермо расчетливой полуулыбкой. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы понять, почему его лицо кажется мне таким знакомым.

— Дон Родольфо! — крикнул падре Гильермо.

То был не кто иной, как сын старого Солорсано. Предположительно, он стал хозяином асьенды Сан-Исидро. В детстве я наблюдал за ним, но лишь издалека; хотя деревенские дети иногда играли с ним, вместе вылавливая лягушек в ручье за домом.

Теперь же он разительно отличался от местных жителей: одежда его была сшита на заказ и точно сидела по фигуре. Под руку с ним стояла женщина, из креолов, и он представил ее падре Гильермо как донью Марию Каталину, свою жену.

По словам дона, он привез ее из столицы, чтобы уберечь от тифа. В ближайшем будущем донья будет жить с его сестрой в асьенде Сан-Исидро.

— Значит ли это, что в скором времени вы возвращаетесь в столицу, дон Родольфо? — спросил у него падре Гильермо.

— Все верно, — Родольфо обернулся через плечо, обвел взглядом землевладельцев и, наклонившись ближе к Гильермо, произнес низким голосом: — Все быстро меняется, и столица в опасности.

Он понизил голос еще сильнее; обычный человек не смог бы услышать его дальнейшие слова из-за шумной толпы, но бабушка оставила мне много даров. Например, слух, давно привыкший разбирать переменчивые настроения полей и небес и бывший острым, как у койота.

— Присматривайте за доньей Каталиной, падре, — попросил Родольфо. — Понимаете ли… Мои политические взгляды не совпадают с таковыми у друзей отца.

— Царствие ему небесное, — пробормотал падре Гильермо; в его тоне и медленном кивке головой я прочитал согласие.

От любопытства я навострил уши, пытаясь при этом сохранять беспристрастное лицо, как у святого. Иметь взгляды, отличные от взглядов консервативных креолов-землевладельцев — тех, кто хотел сохранить богатство и монархию, значило лишь одно: Родольфо были не безразличны идеи повстанцев и независимости. Для сыновей землевладельцев поменять ход игры и встать на сторону повстанцев было не редким явлением, но я не ожидал подобного от сына старого, жестокого Солорсано. Быть может, Родольфо отличался от других креолов. Быть может, после смерти старика Солорсано под надзором его наследника народ Сан-Исидро познает меньше страданий.

Я принялся рассматривать женщину рядом с Родольфо. Она будто только сошла с картины: аккуратное, заостренное личико венчали бледные, словно кукурузный шелк, волосы. Глаза ее были как у лани — темные и широко посаженные; взгляд их метнулся в мою сторону и проскользнул мимо — мимо горожан, будто не замечая никого вокруг, и остановился на падре Гильермо.

Ох. Так это были те самые глаза, которые не видели никого, кроме полуостровитян и креолов. Таких среди землевладельцев и их семей было предостаточно. И как могла женщина вроде нее выжить без своей родни — одна, за городом, в огромном доме посреди асьенды Сан-Исидро?

Она выглядела так, словно была сотворена из дорогого белого сахара, который я видел только в Гвадалахаре. Эфемерная, будто видение, бледное и переливающееся на берегу реки. Я видел женщин, подобных ей, в Гвадалахаре — праведных, богатых, с руками мягкими, как весенняя шерстка ягненка, неспособными к какой-либо работе. Такие не протянут долго за городом.

Мне стало любопытно, приведут ли перемены, о которых упомянул дон Родольфо, к окончанию войны. Но когда бы это ни произошло, я был уверен: к тому времени его сахарная жена сбежит в столицу, даже если будет буйствовать тиф.

Как же сильно я ошибался.

6

Беатрис

Настоящее время

Одним утром после завтрака Родольфо оседлал свою лошадь и приготовился прощаться со мной. Мы стояли у ворот Сан-Исидро, он обхватил мой подбородок рукой и взглядом изучал лицо.

— Вы уверены? — Это был третий по счету раз, когда Родольфо спрашивал, все ли со мной будет в порядке в Сан-Исидро.

Той ночью я крепко спала и, проснувшись раньше него, долго рассматривала паутину, висящую на балках из никарагуанского кедра. В воздухе этого дома витало слишком многое…

Возможно, причиной тому были те поколения, что жили здесь до меня и спали под этими самыми балками. Дом принадлежал всем им. Как и мне сейчас.

— Конечно, querido, — ответила я. — Мне нужно обустроиться и привести дом в подобающий вид для мамы. Вы ведь знаете, как она относится к чистоте.

Родольфо этого не знал. Но улыбка его доказывала обратное. Политик и актер — даже для собственной жены. Я сделала паузу, тщательно раздумывая, что сказать дальше, но решила не осторожничать:

— Пообещайте, что передадите ей мои письма. И сделаете это лично, если удастся выкроить время.

Мама ненавидела все, чем занимался Родольфо. Она не одобрит его присутствия — и уж точно, если он доставит письма от меня, ее предательницы-дочки. Но мне стоило хотя бы попробовать, даже если все предыдущие письма остались без ответа.

— Разумеется. — Родольфо поцеловал меня — то было быстрое, невинное касание губ. Его кожа пахла цитрусовым средством после бритья. — Без раздумий пишите мне, если вам что-нибудь понадобится. Любая ваша прихоть.

После этого Родольфо сел на гнедую кобылу и забрал на юг. Я дождалась, пока его темная шляпа станет пятном на горизонте, и вернулась к дому через двор. Утреннее солнце уже пекло голову сквозь шляпу. Теперь, так как Родольфо уехал, я могла выполнить одно важное дело, и оно не требовало отлагательств.

Оказавшись в доме, я взбежала по лестнице. Господские покои составляли четыре комнаты: первая представляла своего рода гостиную, в которой практически не было мебели, зато стояли сундуки с моей одеждой, привезенной из столицы. Единственные окна были слишком узкими и находились слишком высоко, отчего мне не нравились; они были не застекленные и закрывались старыми ставнями из кедра. Так обычно строят дома за городом, объяснил Родольфо. Я знала, что будет трудно привыкнуть к такому после многих лет, проведенных за шитьем у больших стеклянных окон в маминой комнате, в нашем доме в столице.

Следующая комната была чем-то вроде кабинета. Родольфо оставил там несколько книг, пригодившихся ему самому во время учебы: труды на военную тематику, Библию, «Республику» Платона. Дверь по левую сторону вела в спальню, а за спальней следовала комната для мытья.

Я опустилась на колени у сундуков. Замок щелкнул, и я подняла тяжелую крышку. Поверх постельного белья, исподнего и чулок лежал небольшой квадрат сложенной бумаги. Я достала его, поднесла к носу и сделала глубокий вдох. В запахе бумаги я почувствовала папу. Это была его карта — частичка дома, которую я успела умыкнуть, когда сбегала. Я отнесла карту и горстку булавок для вышивания в кабинет Родольфо и закрепила все это на стене над письменным столом. Да, комната все еще была слишком пыльной, темной и откровенно нуждалась в проветривании. Но теперь здесь чувствовалось папино присутствие. Аккуратные крестики, поставленные им красными чернилами, следы от угольного карандаша, которым он помечал движение армии. Теперь этот уголок напоминал мне дом, и я не хотела останавливаться, пока то же самое не произойдет с остальными его частями.

* * *

В ожидании новой мебели из столицы я решила заняться садом. Я потуже завязала шнурки на шляпе, достала из сундука пару перчаток и отправилась в сторону террасы. Пока Родольфо был дома, мне приходилось бороться с собой и с каждым порывом самостоятельно вычистить весь дом. Родольфо до сих пор не знал, как огрубели мои руки во время работы в доме тети Фернанды, и я намеревалась оставить это в секрете.

Я прошла по прохладным коридорам и вошла в комнату, откуда крупные двойные двери из кедра вели на террасу. Я распахнула их и глубоко вдохнула запах свежего утра.

Обычно меня возмущала каждая мозоль, заработанная при выполнении заданий тети Фернанды, и каждый порез, случайно полученный на кухне. Но сейчас… Этот сад принадлежал мне, и мне же предстояло его оживить — и, хотя он был увядшим и тусклым, во мне росла страстная привязанность. Я подготовлю его к приезду мамы. Я даже представляла, как она стоит рядом со мной на этой террасе, а ее зеленые глаза рассматривают яркое лазурное небо.

Раннее детство я провела на асьенде в Куэрнаваке, на большой сахарной плантации, с неохватной папиной семьей, Эрнандесами. Теми, в ком течет чуть меньше андалузской крови — так папа описывал темный цвет своей кожи и густые черные волосы.

В покрытом лозой каменном особняке, лениво раскинувшемся среди пальмовых деревьев и двухсотлетних фонтанов, обитали папины кузены. Мы же жили в доме чуть поменьше, поодаль от всей семьи. Несмотря на то что тетя — матриарх асьенды — любила папу, лишь она одна приняла его выбор присоединиться к повстанцам и восстать против Испании. Наш домик раньше принадлежал то ли рабочему, то ли садовнику, который давно умер, и теперь с особняком его соединяли арки, увитые густой виноградной лозой, пышную зелень которой подчеркивала бугенвиллея.

Мама никогда не возражала против этого. Ей нравилось, что буйно растущие сады всегда как будто грозились завладеть домами в асьенде и завлечь их в свои изумрудные объятия. Она умела найти подход ко всему живому и зеленому, и у нее это удивительно хорошо получалось. Каждый раз, когда папа отправлялся на сражения, мама в своей широкополой шляпе проводила часы, гуляя с главным садовником и обсуждая полив и подрезку растений.

Сухой воздух и мертвая трава на лужайке передо мной вряд ли бы сравнились с роскошью, которая досталась маме в Куэрнаваке, но я не сомневалась, что она сотворила бы чудо и с садами Сан-Исидро.

Длинные травинки перешептывались и сплетничали, будто тетушки, пока я шла по саду к каменному ограждению. К нему была прислонена высокая деревянная лестница; нижние перекладины раскололись и потрескались, но я ступила на пару следующих, и они выдержали мой вес. Я забиралась вверх, пока не достала до выложенных в ряд кирпичей, щербатых от старости.

Сан-Исидро построили на холмах к северо-западу от города. Сезон дождей только подошел к концу; зелень, простиравшаяся от подножия холмов до городских окраин, казалась мне такой же мягкой, как один из маминых ковров. Цвета этой местности были коричневее и землянистее ярких мазков Куэрнаваки, их разбавляли лишь белые точки овец и ровные ряды агавы. И где-то там, в отдалении, на поле виднелись темные очертания тлачикеро, размахивающих мачете и продирающихся сквозь агаву.

Время от времени тишину прорезали мужские голоса: то возглас удивления, то смех, пока они сливали агуамиэль — медовый сироп, который добывался из сердцевины агавы и после брожения становился пульке.

Я сощурилась от восходящего солнца. Среди мужчин мелькнул женский силуэт. Я узнала в нем Хуану — по решительным движениям, взмаху юбки и широкополой шляпе.

Возможно, я и пойму ее яростную преданность асьенде.

Для Родольфо Сан-Исидро был источником надежного дохода в то время, как власть переходила от Испании к Мексике, от императора к республике. Асьенда была для него божьей благодатью. Что же касается Хуаны… Деньги, которые асьенда приносила ее семье, подарили ей свободу. Она спокойно жила, не будучи замужем, — завидная привилегия как в мирное, так и в военное время. Насколько мне было известно, Хуана провела в асьенде всю свою жизнь. Так почему же тогда, во время ужина с Родольфо, она так резко воспротивилась моему желанию улучшить сад? Неужели мои попытки оживить увядающие земли были ей так отвратительны?

Хуана, Хуана.

Позади меня раздался голос. Такой слабый, что это вполне мог быть ветер, колышащий траву. Я оглянулась через плечо и посмотрела на дом. Крыша из красной черепицы казалась слишком тяжелой для его стен. Расположение на пологом склоне придавало ему приземистый вид. Крылья, теснившиеся и налегающие друг на друга под всеми углами, будто чьи-то плечи, напоминали кривые зубы во рту.

И тут вдруг перекладина, на которой я стояла, с треском разломилась.

Из легких вырвался скорее выдох, чем крик, и я полетела вниз, но успела ухватиться обеими руками за ограждение. Я задела лицом штукатурку и зашипела.

Madre de Dios[15].

Я так и продолжала висеть на ограждении, пока сердце бешено колотилось. Все будет в порядке. Падение с такой высоты никак мне не навредит. Ограждение по высоте было примерно таким же, как Родольфо, — то есть не таким высоким. Я приготовилась и отпустила руки. Приземлившись, я выпрямилась. Ветер ужалил меня за щеку — должно быть, после столкновения со стеной там осталась ссадина.

— Добрый день, донья Беатрис.

Я обернулась. В дверном проеме стояла Ана Луиза — седовласая, одетая в белую блузу и светло-голубую юбку по местной моде.

— Что вы здесь делаете?

— Осматриваю территории, — ответила я, гордо подняв подбородок, и принялась разглаживать складки на юбке. Я надеялась, что Ана Луиза не видела, как я упала и поставила ссадину на щеке. — Почему сад в таком состоянии? — добавила я, надеясь, отвлечь домоправительницу от моего встревоженного состояния.

— Я не обращала на это внимания, донья Беатрис, — отрезала Ана Луиза. Тон ее голоса был суше, чем коричневая трава, хрустящая под ногами. Подойдя ближе, я почувствовала сильный запах благовоний, исходящий от ее одежды.

— Я не бывала в этом саду месяцами. С тех самых пор… — Взгляд ее вдруг сделался отрешенным, и я была уверена, что она придумывает, как закончить предложение. — С последнего раза, как хозяин приезжал домой. Мы в основном остаемся в своих комнатах или хлопочем по кухне, а донья Хуана не желает находиться здесь одна.

Занимая должность главной домоправительницы, Ана Луиза пользовалась большим уважением среди тех, кто работал на асьенде. Важнее ее был только Хосе Мендоса. Проработав вместе со слугами тети Фернанды, я знала, что такое положение в иерархии дома, вкупе с доверием сеньоры, означали независимость.

Свободу. Я познала ее, и для меня вкус этот был таким же острым, какой бывает зубная боль. Я научилась распознавать ее в других женщинах: в искре, мелькавшей в их глазах, когда им казалось, что никто не смотрит; в решительно сжатых под столом кулаках. Война продолжала отбирать братьев, мужей, отцов и хозяев, поэтому все больше и больше женщин из столицы могли обнажить свои кинжалы и забрать наконец то, что им принадлежало. И я ничем от них не отличалась.

Едва ли отличались и деревенские женщины: будь они дочерями, вдовами землевладельцев или главными домоправительницами, как Ана Луиза.

Мое появление помешало Хуане остаться в роли главной хозяйки, и вся иерархия асьенды сместилась. Может быть, и Ана Луиза видела во мне угрозу привычному распорядку ее мира. Может быть, она была права.

— Я намерена сделать это место пригодным для жизни, и сады не исключение, — заявила я, задрав подбородок, как это тысячу раз делала тетя Фернанда. — Через несколько недель из столицы приедет моя мать, и я хочу, чтобы к ее приезду все было идеально.

От тона моего голоса темные брови Аны Луизы поползли вверх. Она кивнула — со всей серьезностью, но без преувеличения, — после чего взяла с крючка у кухонной двери тряпку и вернулась к уборке.

— Как пожелаете, донья Беатрис.

Ана Луиза вошла в дверь, и запах благовоний только усилился. Горло сжалось. Не от сильного запаха — его я находила скорее необычным, чем неприятным, — но от внезапно накатившего на меня стыда. В своем приказе я услышала голос тети Фернанды. И вдруг я снова очутилась у нее дома, где меня схватили за руку и отвели на кухню, чтобы я присоединилась к вовсю кипящей подготовке к званому ужину. Званому ужину, на который меня никто не пригласил.

«Ты ведь понимаешь, тебя не должны видеть», — сказала тогда моя тетя — ее ногти впились мне в руку, оставляя следы в виде полумесяцев. Щеки — слишком темные по ее мнению — залила краска. Она ясно дала понять, что думает о «наследии» моего папы. Его нельзя продолжать. «В ближайшее время будь полезной. — Елей ее голоса будто стекал у меня по затылку. — Может, тогда ты чего-то будешь достойна».

Как бы я ни старалась избегать этого, голос тети Фернанды всегда был со мной, будто слабая вонь гнили, от которой никак не избавиться. Он эхом раздавался в голове каждый раз, стоило мне надеть шляпу и перчатки или взглянуть на себя в зеркало. Это из-за тети каждый раз, беря Родольфо за руку, маленькая, уязвленная часть меня хотела отпрянуть от него — ведь я этого не заслуживала. И вот я услышала отзвук ее голоса в своем, когда давала поручение Ане Луизе. От стыда у меня запершило в горле.

С отъездом Родольфо я стала хозяйкой. Я ждала этого момента неделями, но теперь же, когда власть принадлежала мне и только мне, я понятия не имела, как ею распоряжаться.

Я отвернулась от Аны Луизы и отправилась по темному, неприветливому проходу к палисаднику. Оказавшись там, я уперла руки в бока и, как генерал на поле битвы, окинула взглядом увядающих райских птиц, сорняки дикой агавы и поросшие травой цветочные клумбы у входной двери.

Мне было страшно от того, как открыто Ана Луиза выражала свою неприязнь. Я еще неустойчиво стояла на ногах и сорвалась на ней. Не стоило так грубить… Я не стану укреплять за собой власть, как тетя Фернанда, — высокомерием и холодностью, иначе они посеют ненависть и боль, как это произошло со мной и большинством слуг тети.

Но каким тогда образом мне утвердить положение хозяйки? Мне не повезло иметь прирожденную власть, как у Родольфо или как у других мужчин. Или как у Хуаны — дочери землевладельца и креола. Мне предстояло найти собственный путь. Так или иначе, я должна была сделать это до приезда мамы.

Если, разумеется, она все же ответит на письма, в которых я умоляла ее приехать. Мне оставалось лишь надеяться, что мама вынесет присутствие Родольфо.

Я отбросила эти мысли прочь и, натянув на руки кожаные перчатки, принялась за клумбы. Я яростно вырывала сорняки, оставляя за собой кучки мертвых цветов. Не учитывая перерыва на обед и небольшую сиесту в тени дома, я продолжала свое занятие, пока сад не настигли сумерки.

— Что, бога ради, вы делаете? — Я подпрыгнула.

Надо мной стояла Хуана. Сощурившись, она осматривала следы пота и грязи на моей шляпе и платье. От солнца ее щеки приобрели розовый оттенок, на ткани у горла и под мышками виднелись пятна пота.

— Мой брат сказал бы, что для этого у нас есть слуги, донья Солорсано, — процедила Хуана.

Я вытянула руки из грязи и отряхнула перчатки. Хуана насмехалась надо мной? Я не видела выражения ее лица, пока вставала и отряхивала юбки. После нашего совместного ужина мне стало понятно, что Хуана ни во что не ставит мнение Родольфо. Так же, как и он — ее. К тому же она не считала нужным ухаживать за садами, в отличие от агавы. Но почему?..

— А мой муж сказал бы, что он восхищается женщинами, которые понимают, каких усилий требует управление имением.

Я слышала, как Родольфо обсуждал со своими соратниками важность женского образования и возможность управлять асьендами во время войны, — поэтому я переврала его слова, чтобы они звучали так, будто он одобрил бы мое поведение.

Хуана фыркнула и оглядела отметины в земле, оставшиеся после моей работы.

— Восхищение — одно дело, а замужество — совсем другое.

Я сделала вид, что занята своими перчатками, чтобы спрятать удивленное выражение на лице. Так, значит, Хуана никогда не находила Марию Каталину за вырыванием сорняков… Что еще ей было известно о первой жене Родольфо? Они ведь какое-то время жили в асьенде вместе.

— Я присоединюсь к вам за ужином, — бросила мне Хуана.

Она объявила о своем намерении так, будто хозяйкой была она и дом принадлежал ей, а не мне. Я прикусила язык, чтобы не ответить колкостью.

Вражда между мужем и его сестрой, интерес, который Хуана представляла для доньи Марии Хосе и других жен землевладельцев, а также слухи о почившей Марии Каталине… Мне было неведомо так многое об асьенде Сан-Исидро. В отличие от Хуаны.

Если она потеплеет и перестанет видеть во мне угрозу, быть может, она даже станет мне доверять. И тогда я стану полноправной хозяйкой. Асьенда будет принадлежать только мне. Но пока что я не могла рисковать и объединяться с Хуаной. Слишком рано.

Она зашагала к дому, и я последовала за ней.

— Что вы думаете о доме? — поинтересовалась Хуана, подняв голову и заскользив взглядом по высокому потолку в прихожей. Это был пустяковый вопрос, безупречный и безобидный на поверхности, но все же под ним что-то таилось.

— Я… — Слово повисло в воздухе. Хуана повернулась ко мне. Вечерний свет из открытой двери освещал ее лицо, отбрасывая блики на растрепавшиеся бронзовые пряди, которые выбились из узла на затылке. Во взгляде ее широких бледных глаз читалась такая честность, что я не могла ответить чем-то, кроме доброты, и решила озвучить именно то, что было у меня в мыслях. Я развязала шнурки на шляпе и сняла ее с волос, пропитавшихся потом. — Я хочу снести крышу. Мне кажется, только так можно впустить сюда столько свежего воздуха, сколько мне требуется.

Хуана неожиданно разразилась смехом, звук которого взлетел до потолка и остался там, запутавшись в паутине.

— Мне казалось, Родольфо говорил о вас как о дочери генерала, а не артиллериста.

В груди слегка потеплело от смеха Хуаны, но я быстро охладела. Родольфо рассказывал ей обо мне, так почему же он не сказал мне ни единого слова о ней? Какие секреты он еще от меня таил? О Сан-Исидро. О своей первой жене.

— Имеются ли у вас еще чудовищные планы?

Чего мне действительно хотелось, так это отобрать у тлачикеро мачете и прорубить в стенах окна.

— Добавить цвета, — бросила я.

— А что, если дому не понравится цвет? — подразнила меня Хуана. Это была издевка или она проявила дружелюбие? В столице женщины привыкли играть словами в шахматы — они изящно кружились вокруг фарфора и шелков, наблюдая друг за другом, защищая свою территорию и готовясь сбросить соперниц с доски. По этой причине я не была близка ни с кем, за исключением мамы. Даже мои кузины и подруги — в то время, когда папа был жив, — держали когти наготове, оставались недоступными и не подпускали меня близко своими колкостями и косыми взглядами.

— Дому понравится то, что я скажу. — Я сложила руки на груди и тихо добавила: «Потому что этот дом принадлежит мне». — Начнем с синего.

Хуана растянула рот в ухмылке, отчего ее тонких губ стало совсем не видно.

— Вы мне нравитесь, — заявила она. — Какие оттенки синего вам хочется видеть, генерал Беатрис?

Я расслабила сложенные руки. Все случившееся после смерти папы укладывалось камень за камнем у меня в груди, и возведенная стена была такой непробиваемой, что даже мама говорила: «До твоего сердца так просто не добраться». И все же мне было приятно слышать, что я кому-то нравлюсь.

Я махнула Хуане, чтобы та шла за мной в сторону лестницы.

— Я привезла из столицы шелка. Такого синего цвета, который вы никогда не встречали.

Посомневавшись мгновение, Хуана все же последовала за мной по коридору. Она молчала, пока мы шли, поэтому мне приходилось заполнять тишину рассказами о том, что я хочу сделать с каждой комнатой. Я бы превратила столовую в копию той, что была у нас дома, — где папа с мамой принимали генералов, а гостиные я бы украсила на мамин вкус, в желтых и розовых тонах.

— Я соврала, что в доме сквозняки, — тихо произнесла Хуана, когда мы поднимались по лестнице. Я бросила на нее взгляд через плечо: выражение лица у нее было отрешенное. Она следовала за мной по пятам, но взгляд ее был обращен к кованым перилам, ведущим к северному крылу. — Правда в том, что… Я не справляюсь со всем этим. Слишком многое здесь нужно сделать.

Хуана продолжила, и с каждым словом голос ее становился ярче и бодрее:

— Раньше здесь было так много людей… Я намного лучше Родольфо помню довоенное время: когда наши родители устраивали приемы, дом был полон людей. Кухни кишели слугами, а вокруг не было ни пятнышка.

— И где сейчас все слуги? — Я открыла дверь и впустила Хуана в свою комнату, продолжая внимательно ее слушать.

— Я их распустила, — отрезала Хуана. — Мы не могли позволить себе такого во время войны. Когда отец умер, а Родольфо присоединился к повстанцам, я осталась одна. Землевладельцы не стали мне помогать после того, что сделал Родольфо. Представить только, Солорсано в рядах повстанцев. Он с таким же успехом мог грабить асьенды с индейцами. Отца здесь уважали, но после такого…

Хуана покачала головой и причмокнула, выражая презрение.

Ее голос отчетливо выделил слова «повстанцы» и «индейцы». Я тихо цыкнула в знак неодобрения. На мгновение я даже подумала сказать ей, что эти люди и есть та власть, к которой в конце войны присоединились все консервативные землевладельцы и приверженцы монархии, и что именно повстанцы сейчас управляют республикой. Именно благодаря им установился мир, а асьенда Сан-Исидро продолжила существовать и получать прибыль от продажи пульке. Благодаря им Хуана жила так, как жила. Я снова обернулась и взглянула на нее; черты ее лица приобрели каменное, решительное выражение. Я решила прикусить язык.

— Управление асьендой легло на мои плечи. Одна лишь Ана Луиза была мне в помощь, — продолжила Хуана, игнорируя мое молчание. — Нужно было бережно обращаться с деньгами. Или так, или земли пошли бы на продажу.

Теперь я лучше понимала, почему дом так обветшал. Не потому, что Хуану больше заботила агава, чем сады. Она забросила дом, который принадлежал ее семье целыми поколениями, потому что была готова сделать все, чтобы сохранить землю. Асьенда, пусть и в таком виде, дарила ей свободу. Мне тоже пришлось принести жертвы, чтобы быть независимой.

Может быть, у нас было больше общего, чем мне сначала показалось. И, может быть, нам не придется бороться за место хозяйки — мы станем союзницами. Или даже подругами, несмотря на то как сильно различаемся.

Я села около сундука, где хранились шелка; внутри лежала юбка насыщенного синего цвета — ее мне купила мама, еще до того как я объявила о помолвке с Родольфо. Тогда я злилась на маму за то, что она потратила наши скромные сбережения на подарок в честь именин, но сейчас мне хотелось покрыть этим цветом весь дом в ее честь. Я хотела, чтобы синей стала обивка стульев, фарфор, стекла…

Раздался щелчок замка, я открыла сундук.

— Боже правый! — закричала Хуана. Она отскочила назад, ботинки заскользили по полу.

Шелка в сундуке пропитались темной жидкостью. Я не могла даже пошевелиться. В нос ударил металлический запах, голова пошла кругом. Мои шелка… Подарок от мамы, памятные вещи со времен, за которые я держалась, которыми дорожила. Все они… промокли. Но как такое возможно? Две недели назад, когда мы ехали сюда через горы, шел дождь, но сундуки были накрыты… Я потянулась к содержимому.

— Не прикасайтесь! — Это был пронзительный крик Хуаны. Кончиками пальцев я почувствовала липкое тепло и в ту же секунду отпрянула.

Шелка были красными. Яркими, кроваво-красными. Мне в уши будто влетела тысяча пчел, и стало слышно только гудение.

С руки соскользнула густая алая капелька, приземлившаяся в сундук с тихим всплеском.

Мои шелка были пропитаны кровью.

7

Хуана схватила меня за плечо и оттянула от сундука.

— Мы идем на кухню, — приказала она; голос пробился сквозь пелену потрясения. Хуана перехватила мою руку и резко подняла на ноги. — Идемте. Сейчас же.

На кухню? Чего ради нам идти туда, если в моем сундуке сейчас столько крови, что ею можно было бы залить весь ковер, стоит только перевернуть сундук? Лицо Хуаны побелело, расширившиеся глаза забегали по комнате.

— Мне нужно поговорить с Аной Луизой, — выдала она. Слова прозвучали пусто, будто Хуана намеренно придала им такой тон. — Чтобы разобраться, кто стоит за этой проделкой.

Я все еще неспособна была произнести ни слова. Кто-то испортил мои шелка стоимостью в тысячи реалов, а для Хуаны это всего лишь «проделка»? Она наполовину протащила меня к лестнице. Мы быстро спустились вниз, перепрыгивая через ступеньки, и вновь оказались в тени большой гостиной. Температура здесь упала. Я охнула, когда Хуана протащила меня за угол, ведущий к северному крылу, славящемуся своим неестественным холодом.

Я услышала насыщенный запах благовоний, не успели мы дойти до Аны Луизы. Повернув за последний угол, мы увидели свет, исходящий из кухни. Клубы дыма выползали оттуда в прихожую, будто пытливые пальцы. На земле, у порога, лежали веточки и травы — те растения, которые я сегодня пропалывала. Хуана аккуратно обошла их, я же смела все юбками, пока она вела меня к задней части кухни, двери которой выходили в сад.

Ана Луиза громко цокнула, заметив, что я нарушила порядок, и принялась раскладывать травы на свои места. Хуана схватила кувшин с водой и обернулась ко мне.

— Вытяните руку, — рявкнула она. Я подчинилась, так как побыстрее хотела смыть кровь.

Но… теперь ее не было. Кровь исчезла.

Хуана вылила мне на руку полкувшина ледяной воды, разлив часть на юбки, и я вскрикнула. Затем она взяла брусок мыла и стала так тщательно оттирать мою руку, будто пыталась избавиться от чернил.

— Все чисто, чисто! — крикнула я, когда Хуана снова что-то на меня вылила. Рука болела и дрожала от холода. Хуана убрала кувшин. Взгляд у нее был твердый как сталь. Меня поразило, насколько сильно они с Родольфо были похожи, но я никогда не видела на его лице такого выражения.

Меня одолело желание отойти от Хуаны, но она все еще крепко держала меня за руку; обручальное кольцо впилось в палец, продавливая кожу чуть ли не до костей.

— Я доберусь до правды. Допрошу слуг. Они меня знают и подчиняются, — своим тоном она дала понять, что мне бы никто не подчинился. — Не говорите с ними об этом. Ясно?

Я кивнула и отрывисто вздохнула, как только Хуана отпустила мою руку. Я ожидала снова увидеть кровь в том месте, где кольцо впивалось в кожу.

Хуана наконец отпустила меня полностью и зашагала в сторону кладовой. Вернувшись, она принесла глиняный кувшин. Взгляд затуманился от сизого дыма: у хозяйственной печи, где готовила Ана Луиза, стояла неглубокая глиняная миска с зажженным в ней копалом.

Я оглянулась. От дома до выбеленных стен, окружающих сады, распластались густые тени. Над домом, с южной и западной стороны, нависало небо, тяжестью как будто прибитое к темноте. В сумерках раздавались негромкий собачий лай и неразборчивые голоса — наверное, из поселения. Все это звучало так недостижимо далеко, словно из какого-то сна, который заканчивался в том месте, где начинались оштукатуренные стены дома. А может, наоборот, реальность начиналась за его стенами, и это я попала в ловушку бесконечного, сбивчивого сна.

— Проходите, — бросила Хуана, приглашая меня сесть за маленький столик. Сама она откуда-то достала калебасовые[16] чаши и принялась наливать в них прозрачную жидкость из кувшина.

Ана Луиза задула огонь в печи. Богатый запах подогретых тортильяс и бобов привел меня обратно на кухню. Я села за стол, и Хуана с громким стуком поставила на него кувшин.

— A su salud[17], — сухо сказала она и, поднеся к губам чашу, сделала большой глоток.

Ана Луиза осуждающе цокнула.

— Не дождавшись ужина, донья Хуана?

Хуана не ответила. Ее лицо так и оставалось бледным, но напряженные плечи понемногу расслаблялись. Она больше не была похожей на змею, готовую вот-вот напасть на тебя. Постепенно, благодаря теплу и запахам кухни, потрясение Хуаны от увиденного в комнате рассеивалось.

То же самое кухня проделала и со мной. Это было место, недоступное мужчинам, — ни Родольфо, ни кому-либо еще. Кухня в доме тети Фернанды была для меня чем-то наподобие тюрьмы, местом, куда меня бросили за неимением лучшего. Эта же кухня стала для меня убежищем. Дым, что вился у дверей из чаш с копалом, напоминал часовых. Взглядом я проскользила по угольным отметкам, начинающимся у дверного проема и уходящим дальше в дом. Темные символы геометрической формы омрачали белую краску до самых стен, где лежала мавританская плитка. Отметки выглядели свежими, как будто появились совсем недавно.

Хуана вложила мне в руки чашу.

— Что это? — спросила я.

— Мескаль, — ответила она, наливая себе еще одну порцию. — Вместо того чтобы добывать агуамиэль для пульке, тлачикеро вырезают сердцевины агавы, потом запекают их в земляной яме, измельчают и перегоняют.

Я внимательно изучила прозрачную жидкость. Женщинам не положено было пить.

В мыслях вдруг раздался голос тети Фернанды: ты никогда не выйдешь замуж.

Что ж. Я уже вышла… За мужчину, который дал мне дом и слуг, любителей грязных проделок. Алкоголь обжег язык, и я почувствовала вкус дыма, исходящего от открытого огня.

— Допивайте, — приказала Хуана.

Я остановилась. Ее чаша снова наполнилась. Я вспомнила, как на балах в столице звенели бокалы, как сияло в свете свечей шампанское и в перерывах между танцами раздавались громкие, живые голоса танцующих. Алкоголь развязывает языки, поэтому мне стоило быть аккуратнее и следить за собой. Но что, если Хуана этого не сделает?.. Что я смогу узнать от нее, если она продолжит выпивать?

В голове роились вопросы: кто вылил кровь на мои шелка? Из мыслей никак не выходил скрипучий голос доньи Марии Хосе. Бедняжка. Такая нежная конституция. Почему мой муж стал вдовцом? Что Хуана думает о своей почившей невестке?

Поэтому я подчинилась Хуане. Я подняла чашу и дождалась, пока она сделает то же самое. Мы одновременно приложились к своим напиткам. Алкоголь снова обжег мне язык, и я закашлялась.

— Добро пожаловать в Сан-Исидро, — сухо сказала Хуана.

— Что не так с этими людьми? — Я наконец восстановила дыхание и задала вопрос. — Кто мог так поступить?

Хуана с важным видом плеснула себе еще мескаля, Ана Луиза поставила на стол тарелки и села слева от меня, напротив Хуаны. Та наполнила и передала Ане Луизе чашу, после чего потянулась к корзинке с тортильяс, завернутыми в ткань, чтобы те не остыли.

— Думаю, лучше нам об этом забыть, — сказала она, не встречаясь со мной взглядом.

— Забыть? — повторила я в неверии.

Хуане легко было говорить, ведь это не она дотронулась рукой до теплой, липкой… Я мотнула головой, чтобы избавиться от этого ощущения. Хуана оттерла мне руку ледяной водой, она была чистой. Так почему же?..

— Но…

— Ешьте, — отрезала Хуана. — Мы обе не в себе.

Мы так и оставались «не в себе», даже когда отужинали сытной домашней едой Аны Луизы — из-за мескаля. Хуана все время подливала его мне, несмотря на то что я протестовала и мне явно было достаточно.

Но я оказалась права. Алкоголь раскрепостил Хуану, и ее холодное лицо оживилось. Я никогда не видела Родольфо опьяневшим — таким ли он был? Веселым и открытым, непринужденно касающимся моей руки мозолистыми пальцами и воркующим о том, какие у меня красивые зеленые глаза? Брат с сестрой оба были от природы невероятно обаятельные, — я и сама не заметила, как хохочу над историями Хуаны и над тем, как они с Аной Луизой обсуждают местные скандалы, хотя мне было неизвестно, о ком в этих историях идет речь и что они вообще значат.

Ставшие громкими от алкоголя голоса, запах огня и копала и несущие вахту часовые из дыма убаюкали меня до состояния покоя. Я была уверена, что обе женщины уже достаточно выпили и я могла наконец задать им вопросы, зудевшие под кожей. Я вклинилась в их разговор, пытаясь сделать голос как можно нежнее и невиннее.

— Мне так хочется о ней узнать, — сказала наконец я.

— О ком? — уточнила Ана Луиза.

— Как же ее звали? — я остановилась, будто пытаясь вспомнить имя. Разумеется, я его помнила. Как я могла забыть? — Мария Каталина.

Глубоко внутри дома, вдали от теплой кухни, хлопнула дверь.

Все мы подпрыгнули. Хуана с Аной Луизой сидели на краешках своих стульев, будто загнанные зайцы, их внимание было приковано к двери.

— Что это было? — на выдохе спросила я.

— Сквозняк, — глухим голосом ответила Хуана.

Но он не тронул дым благовоний. Тот продолжал виться, неспешно, как танцовщик, и утекать в застывший, мрачный дом.

Хуана взяла кувшин и вылила остатки себе в чашу.

Ана Луиза протянула руку в попытке остановить ее, но Хуана бросила на нее взгляд, оставшийся для меня загадкой, и та замерла. Я потеряла счет чашам Хуаны, но, судя по тому, как прикрылись ее глаза и как перекосилась поза — локти теперь оказались на столе, она тоже.

Я переняла ее положение и опустила подбородок на руки — чтобы казаться маленькой. Невинной.

— Какой она была?

Расскажи, заклинала я Хуану, будто сила моих путаных от выпивки мыслей могла поколебать ее. Расскажи, почему Родольфо молчит о ней. Расскажи, почему другие землевладельцы тебя недолюбливают.

Лицо Хуаны сделалось отстраненным; я хорошо знала этот взгляд — как и Родольфо в такие моменты, она теперь была не со мной, а где-то в своей памяти, где-то далеко отсюда.

— Именно такой, какой полагается быть жене землевладельца, — в ее голосе засквозила резкость. — Утонченная. Изысканная. Богатая, разумеется, потому что тогда Родольфо еще заботили деньги. Проницательная. Она видела все.

Мое лицо онемело от выпивки, и я молилась, чтобы оно не выдало задетой гордости. То есть я не была образцовой женой землевладельца? Я знала, что небогата и что мало чего привнесла в этот брак, но ведь это не значило, что после женитьбы на мне Родольфо потерял всякое чутье к деньгам. И тогда смысл слов Хуаны дошел до меня. Ее насмешливый тон приоткрыл завесу, и на долю секунды я успела взглянуть на правду.

— Она вам не нравилась.

Глаза Хуаны впились в меня, изучая лицо. Теперь-то она была здесь, резкая и пугающая.

Я сболтнула лишнего.

Хуана улыбнулась мне едва заметной, приторной улыбкой. Затем встала, взяла меня за руку и подняла на ноги. Как ей удавалось стоять так ровно, в то время как я едва держалась на ногах, а кухня ходила ходуном? Она обвила меня рукой за талию и повела в сторону выхода из кухни, к двери, ведущей в дом.

— Я соврала, — проговорила она мне в ухо. Горячее и сладкое от алкоголя дыхание опалило кожу. — Даже дважды. Дело в том, что… Я боюсь этого дома. Я не могу войти внутрь, особенно когда темно. Ана Луиза тоже. Но вот вы… — Она отпустила меня, и от внезапности я шагнула в темноту, пытаясь удержать равновесие. — Вам пора спать, донья Беатрис.

Она сунула мне в руку горсть трав. Разжав свою потную ладонь, Хуана высвободила их землистый травяной аромат. В другую мою руку Ана Луиза вложила зажженную свечу. Дым закружился вокруг них, насмешливые пожелания доброй ночи перекликались друг с другом и отдавались эхом, пока я уходила, а тепло и свет кухни все больше и больше отдалялись.

Я завернула за угол: ноги точно знали дорогу до спальни, а вот тело подводило меня. Слова Хуаны не спешили доходить до меня из-за мескаля, но, стоило оставить кухню позади, стоило холодному сквозняку ударить мне в лицо, я наконец поняла, что она сказала. Хуана боялась дома.

Холод просочился сквозь платье, до самых костей, ввинчиваясь в грудь ледяными ручейками.

Хуана с Аной Луизой захлопнули дверь в кухню.

Я осталась одна.

Единственная свеча едва-едва прорезала темноту. Я подняла горсть измельченных трав, и в носу защипало от их землистого запаха. Голова закружилась. Позади меня вдруг раздался детский смех. Пламя свечи бешено заплясало, и я отпрянула, сердце ударилось о ребра.

Здесь никого не было.

Рукой с травами я подхватила юбки. Вперед. Мне нужно добраться до комнаты. Свеча отбрасывала крошечный ореол света, которого едва хватало, чтобы видеть на фут перед собой.

Снова раздался смех — на этот раз еще звонче; он был робким и легким, совсем непохожим на смех Хуаны. Я это все выдумала? Я никогда до этого не пьянела, а, судя по заплетающимся ногам и расплывающемуся взору, именно это со мной и происходило. Опьяневшие люди слышат разные вещи? Чувствуют липкое и холодное прикосновение к щеке, будто это чья-то плоть?

Я не хотела знать ответ. Я решила как можно скорее взобраться по лестнице. И вдруг шеи коснулись холодные пальцы. Нет же, мне просто показалось, я выдумала и ощущение мертвецки холодных пальцев на мочках ушей, и чувство, как они пробираются к волосам… На плечах оказались две ладони, которые толкнули меня вперед. Я вскрикнула и упала на колени, виском задев перила.

Голос становился все разборчивее, переходил от искаженного смеха к беспорядочной речи, как будто разговаривал с кем-то; тон его делался все выше и злее — задавая вопросы и требуя ответов.

Из-за страха я забыла о боли в коленях и черепе, весь мир сузился до свечи в руках и щекочущих пальцев, снова тянущих меня за волосы.

Мне нужно было выбираться. Что, если эти руки сбросят меня с лестницы? Я кончу так же, как та крыса на ступеньках Сан-Исидро — с мозгами, разлетевшимися по холодным камням?

Осторожно выставив свечу вперед, я заставила себя подняться на ноги и, согнувшись, бросилась по ступенькам к покоям, при этом спотыкаясь на каждом шагу. Всем телом я навалилась на дверь, пока она не распахнулась, и едва не упала на пол. Дверь захлопнулась. Голос стих.

В дальнем углу комнаты показался темный силуэт сундука, крышка которого все еще была открыта, будто зияющая пасть животного. Я обошла его стороной и направилась в свою спальню, но споткнулась на пороге. Я выставила вперед руку, чтобы не упасть, но слишком поздно осознала свою ошибку.

— Нет! Нет! — крикнула я, когда пламя свечи погасло из-за резкого движения.

Темнота обрушилась на комнату, как удушающая шерстяная накидка. Воздуха не хватало.

Нет. Я не могла находиться в этой спальне в темноте. Не могла, не без Родольфо.

В груди все сжалось при воспоминании о вспышке красных глаз в темноте. На этой богом забытой асьенде не было никаких котов.

Хуана солгала. И отправила меня сюда в одиночку.

Сердце билось все быстрее, пока я на ощупь добиралась до трюмо, где хранила спички. Руки дрожали, потому что я не разжимала кулак с травами. Вот. Вот они где. Чирк, чирк, и вспышка пламени ожила.

— Хвала небесам, — хрипло прошептала я и принялась зажигать свечи на трюмо.

Я зажгла их все. Теперь у меня был алтарь трепещущего пламени, и отражение в зеркале рассеивало свет по всей комнате.

Я обернулась.

Темнота, словно животное, отпрянула назад. Дикий инстинкт, пробудившийся у меня на загривке, под кожей и в мышцах, сбежал вниз по спине.

Я была не одна.

8

Следующим утром я проснулась с несвежим привкусом во рту и ощущением липкости и сухости на губах. Сквозь окна, высоко врезанные в стены, мне подмигивали горстки голубого неба. Я потянулась и тут же поморщилась, почувствовав боль в глазах и вспомнив, почему уснула в платье, а свечи растаяли и превратились в бесформенные лужи на подносе.

Я перевернулась на спину и уставилась на потолок с балками.

Что-то с этим домом было не так.

Что-то рыскало по нему днем и только крепло ночью.

Я спала, свернувшись в клубок, крепко прижимая к груди травы, будто они были моим талисманом. Я разжала затекшую руку: корешки и листики оставили на ладони и пальцах красные следы. Я нахмурилась. Неужели мой разум играл со мной? Прошлой ночью я была не в себе.

Но… кровь в сундуке. Холодные руки, толкнувшие меня на лестнице…

Я вздрогнула. Может быть, это слуги так меня проверяли? Они боялись, что я помешаю их порядку, заставлю разбираться с заброшенным домом и решили так меня спровадить?

Я не торопилась принимать ванну и одеваться, но постаралась разделаться с этим как можно быстрее, после чего отправилась в кабинет. Я подошла к стене, на которую повесила папину карту, и остановилась.

Слабая часть меня была вполне готова к тому, чтобы ее спровадили. В столице я могла бы полноценно играть роль жены Родольфо из высшего общества и принимать гостей в позолоченных комнатах дома, принадлежавшего его семье.

Во рту сделалось кисло, как только я вспомнила, кого бы мне пришлось развлекать. Членов правительства. Людей, которые свергли императора. Людей, которые боролись на одной стороне с моим отцом, а потом предали его.

Смогла бы я простодушно им улыбаться и наливать шоколад? Смогла бы бездумно болтать с их женами и ворковать с детьми? Как бы мне сейчас ни было плохо, какое бы изнеможение и тошноту я ни чувствовала, меня одолело страстное желание схватить с трюмо стеклянную бутылочку с парфюмом и со всей мочи швырнуть ее в оштукатуренную стену.

Нет. Я бы не смогла. Я бы так не поступила.

Это мой дом. Я не стану избегать его, как Хуана и Ана Луиза, и не стану подпрыгивать каждый раз, как где-то скрипнет половица. Я начисто отмою стены от копоти. Я смахну «защитный» слой пыли и выпрямлю его кривые крылья, переломаю и заново вправлю сломанные кости. Я превращу дом в дом, сделаю его своим. Своим убежищем.

В конце концов, у меня не было другого выбора.

Даже если это значило бы видеть сундук, полный одежды в крови. Рано или поздно мне бы пришлось с этим столкнуться — чтобы посмотреть, можно ли еще что-то спасти. Так лучше сделать это сейчас, когда солнце высоко и светит ярко.

Я развернулась. Сундук был открыт, как мы с Хуаной и оставили его. Я собралась с духом, готовясь увидеть рой мух. К горлу поднялась тошнота. Я подобралась ближе, чтобы посмотреть внутрь.

Синий.

Шелк был темного, насыщенно-синего цвета — как выдувное стекло. И он был чистый.

Я опустилась на колени, стиснув зубы от резкого движения: больная голова звенела. Я осторожно коснулась шелка, потом разворошила его в поисках любого следа крови. Комнату заполнил звук шуршащей ткани.

— Какого черта… — пробормотала я.

Издалека, как будто за три комнаты от меня, донеслось девичье хихиканье.

Я встала — так быстро, как того позволяла больная голова, — и захлопнула сундук.

Комната погрузилась в тишину.

Этого я выдумать не могла. У меня из головы никогда не выйдет выражение лица Хуаны, которая отчаянно терла мои руки, пытаясь смыть кровь, которой там уже не было.

Хуана видела то же, что и я, и мне нужно с ней поговорить. Если сейчас позднее утро, она наверняка где-то в поле или за пределами асьенды — занимается делами, в которые я не посвящена. Значит, я найду ее вечером. Но сначала нужно позавтракать.

Дом с опаской наблюдал за тем, как я спускаюсь по лестнице. Я стряхнула с себя это ощущение, будто лошадь — надоедливых мух. Дома́ не наблюдают. Это не правда, и вообще такого не бывает.

И все же я ускорила шаг. Меня окутал слабый запах копала; когда я причесалась и собрала волосы в низкий узел на затылке, от них пахло благовониями. Я вспомнила кухню и часовых из дыма: в этой комнате я чувствовала себя в безопасности.

Но когда я добралась до кухни, надежда, зародившаяся в моем сердце, испарилась.

Благовония выгорели, у двери больше не вился дым, а на пороге не лежали травы. Я не почувствовала облегчения, зная, что за мной присматривают…

И тут на пол с грохотом упала миска. В горле застыл крик, я подпрыгнула и обернулась к источнику звука.

Это была Палома, сдержанная дочь Аны Луизы. Она наклонилась подобрать миску и затем вернула ее на место, на полку.

— Донья. Я вас не ждала.

Я постаралась выдавить улыбку, но сердце бешено колотилось. Я приказала ему успокоиться. Как это глупо — испугаться Паломы.

— Я надеялась увидеть Ану Луизу, — объяснила я. — Разве не она занимается готовкой?

— Да, когда хозяин здесь, — тихо ответила Палома. — Но она и сейчас может, если вы пожелаете. Она отправила меня убраться и дала вот это. — Палома показала на яйца, тортильяс и кувшин с чампуррадо[18], над которым поднимался пар, заметный в стылом утреннем воздухе. — Это для вас.

Я горячо поблагодарила Палому и села завтракать, пока она подметала пол. Легкая пряность чампуррадо успокоила тошноту, и я с наслаждением пила его.

Я ужасно боялась, что утро придется провести за оттиранием засохшей крови с шелка, но теперь в этом не было никакой нужды, и это было приятно. Я смогу вернуться к составлению списка того, что мне нужно из столицы, — вещи должен прислать Родольфо. Я оглянулась на дверной проем через плечо. Он зиял передо мной, увенчанный черными отметками. В тени послышался шепот.

Не шепот, твердо поправила я саму себя. Всего лишь скрип столетнего дерева. Ветер, колышущий сухие дубовые листья в саду за кухней. Только это, ничего больше.

— Палома, — начала я.

— Слушаю, донья Беатрис. — Она обернулась и застыла: вся внимание, подбородок покорно опущен, взгляд направлен куда-то в пол, на мои туфли. Палома была зеркальным отражением своей матери, но, в отличие от Аны Луизы, со мной она себя вела совершенно по-другому.

— У тебя есть занятие на утро? — Палома ответила, что не занята, и я попросила ее составить мне компанию, пока буду обходить комнаты. — Я выросла в оживленном доме, с большой семьей, — объяснила я, забыв упомянуть, что эта «большая семья» едва ли считала меня своей частью и низводила до прачки и обжигающего пара прачечной, когда того хотелось тете Фернанде. — Я не люблю, когда в доме так тихо, и нуждаюсь в компании, пока буду работать.

— Хорошо, донья Беатрис, — сказала Палома. Что-то в ее голосе подсказало мне, что с такой просьбой к ней обращаются не впервые.

Я указала на дверной проем:

— Тебе известно, что это за знаки?

— Я не знаю, донья, — произнеся эти слова, Палома продолжила смотреть в пол. Мне было непонятно, говорит она правду или лжет.

Я быстро поднялась наверх за бумагой, угольным карандашом и шалью. Эхо собственных шагов повсюду следовало за мной.

Если не учитывать кухню, покои хозяина и гостиную, которую превратили в столовую, где мы с Родольфо обычно ели, дом был пуст; комнаты поменьше казались мне одновременно пещерами и душными каморками. Я заходила в каждую, размышляла, как их можно обставить, и рассказывала Паломе, что здесь нужно убрать. Все это время я делала заметки.

Зеленая гостиная. Вернуть зеленый цвет. Свежий слой краски. Переложить кладку камина.

Столовая. Счистить копоть сверху; добавить перила на балкон для безопасности. Из кованого железа, чтобы сочеталось с дверями. Цвета: золотая обивка в тон столам из темного дерева.

Коридоры: ковры. Избавиться от проклятого эха.

Палома мягко рассмеялась, когда я записала последнее предложение. Я бросила на нее быстрый взгляд. Палома рассматривала листок, который я прислонила к стене, чтобы было удобнее писать.

— Ты умеешь читать? — удивилась я.

Наши с Паломой взгляды встретились: теперь, когда она не отворачивалась, я заметила, какое выразительное у нее лицо и сколько можно увидеть в выражении ее бровей — еще до того, как сама она разомкнет губы.

Палома пробормотала что-то не то утвердительное, не то отрицательное.

От изумления я подняла брови. Слуги тети Фернанды были неграмотными, и я не ожидала подобного от кого-либо здесь, разве что от старшего рабочего.

— Чудесно, — сказала я, правда имея это в виду. Я передала Паломе бумагу и карандаш. — Тогда будешь записывать то, что я говорю, ладно?

Не смотря мне в глаза, Палома покорно взяла приспособления для письма и приступила к своему заданию. Мы работали, пока за час до полудня Палома не сказала, что ей нужно помочь Ане Луизе с обедом для тлачикеро и работников фермы. Вскоре она ушла.

Последняя осмотренная комната осталась позади, и я остановилась у подножия лестницы. Почувствовался резкий перепад температуры. Сама не знаю почему, мой взгляд остановился на заколоченном входе в северное крыло.

Там что-то повреждено, сказал Родольфо. Землетрясение или наводнение. Если он и поручил Мендосе разобраться с этим, работа явно была не выполнена.

До чего странно. Я положила бумагу с карандашом на ступеньки, твердо решив самой изучить повреждения. Первая доска поддалась легко, и я отбросила ее в сторону. Звук удара о камни эхом разлетался по проходу, и я стала одну за другой снимать доски. Наконец вход был открыт. Я подняла со ступеней листок и карандаш и шагнула внутрь.

Над домом все еще сияло солнце, но влажность в этом узком коридоре была густой, как туман. Она тяжелым весом укладывалась мне на грудь, будто кто-то давил на нее руками. Может, рядом был колодец или подземный источник?

Я протянула руку и кончиками пальцев коснулась стены, ожидая почувствовать влагу. Но ее там не оказалось. Стена на ощупь была прохладной и сухой — будто глина, которую на ночь оставили на морозном зимнем воздухе.

Температура в этом доме странным образом менялась тогда, когда я меньше всего этого ожидала. Наш дом в столице был построен из дерева, дом в Куэрнаваке — из камня, поэтому я мало что знала о штукатурке, плотных стенах и тонких окнах.

Наверное, эту часть дома можно использовать в качестве кладовой. Здесь идеально будет хранить вещи, которым нужен холод. Например, воск летом.

Или даже лед, если в Апане была такая роскошь. Я улыбнулась, посмеиваясь сама над собой, — в тщетной попытке ослабить тяжелое давление на грудь. Я годами не видела в домах лед. Надо будет написать Родольфо и спросить, пользуются ли в столице льдом.

Я приложила бумагу к ближайшей стене и начала писать.

Северное крыло: кладовые с естественным охлаждением. Еще раз проверить температуру посл…

И вдруг под моим весом стена пошатнулась. Я попятилась назад, чтобы не упасть. Со стены хлопьями стала осыпаться штукатурка, и от неожиданности я врезалась в противоположную стену с глухим звуком, приложившись об нее головой.

В глазах заплясали звезды, я поморщилась от болезненных ощущений. Утихшая за последний час головная боль накатила с новой силой.

Из-за прошлой ночи я сделалась слишком нервной. Умница, Беатрис, подразнила я себя. Жеребенка напугать и то сложнее.

В стене передо мной образовалась выбоина. Куски штукатурки осыпались, как засохшая глазурь с черствого торта. Я нахмурилась. Если стена передо мной была такой же прочной, как и та, что позади, такого рода выбоина могла образоваться разве что от тарана, а никак не от двадцатилетней девушки, которая прислонилась к ней, чтобы что-то написать.

А если она все же была не такой прочной? Стиснув зубы от боли, я шагнула к стене, чтобы самостоятельно осмотреть ее. Как мне казалось, все стены в доме были сделаны из прочных материалов местного изготовления — кирпичей из вязкой почвы, волокон агавы и глины. Такие могли выстоять столетия, вынести все землетрясения и наводнения, но эта стена заметно отличалась.

Я провела пальцами по растрескавшейся штукатурке. От прикосновения она разлетелась, словно перхоть. Вряд ли это вообще была штукатурка, да и на качественную краску не похоже. Я взяла кусочек и понюхала — известковая побелка, нанесенная на выложенные кирпичи. Как же странно… Стены в этой части дома строили наспех? Я нахмурилась. Этот коридор был у́же и тусклее других, но я смогла рассмотреть кладку. О Сан-Исидро можно было сказать многое, но в некачественной постройке его не обвинить. Сан-Исидро строили на совесть.

Я отложила бумагу с карандашом и попробовала вытянуть кирпич: тот поддался и оказался у меня в руках. Я сделала шаг назад, удивившись и тут же испугавшись, что все это сейчас рухнет.

Но ничего не произошло. Я аккуратно положила кирпич на пол и заглянула в дыру в стене: там что-то блеснуло. Значит, за стеной что-то было.

Движимая любопытством, я вытянула еще два кирпича, из-за чего половина стены обрушилась, и я с визгом отскочила. Снежинки побелки полетели вниз, поднялись клубы пыли. Да, никудышная была работа, подумала я. Нужно сказать Родольфо, что…

И тут мои мысли замерли. Выпавшие кирпичи закрывали собой… череп. Мне игриво ухмылялся белый, как известняк, череп.

Шея у скелета была свернута, но не так, как у дохлой крысы на ступенях, позвоночник изогнут в неестественном положении — хотя я мало что знала о человеческом теле, чутье подсказывало: с ним что-то не так.

На сломанной шее тускло поблескивало золотое ожерелье. Вот что я увидела.

Кирпич выпал из рук.

В стены Сан-Исидро замуровали тело.

Мне срочно нужно было поговорить с Хуаной.

Я развернулась на каблуках и бросилась бежать.

На летней кухне, во дворе для слуг, я обнаружила Ану Луизу, которая подавала тлачикеро посоле[19] на обед.

— Где Хуана? — прокричала я.

Тлачикеро, слуги и Палома все обернулись на мой крик. Должно быть, я была похожа на умалишенную — выбежала из дома, будто за мной гонятся, вся перепачканная в пыли и известняке, с бешеным взглядом и растрепавшейся прической. Но меня мало это волновало.

— Мне нужна Хуана, — сказала я Ане Луизе. — Немедленно.

Она окинула меня взглядом с головы до ног, после чего кивнула дочери.

— Делай, как просят. Отведи донью Беатрис к донье Хуане.

Тяжелые взгляды окружающих меня людей легли на плечи, словно тысяча рук. Мне хотелось уйти отсюда, мне нужно было убраться. Палома бросила на мать взгляд, выражающий явное нежелание что-либо делать, и очень-очень медленно встала.

— Это срочно, — бросила я ей.

Палома развернулась, лицо ее было неподвижным, как у статуи. Мои слова прозвучали твердо, хотя сама я чувствовала, что вот-вот разобьюсь, подобно стеклу.

Палома жестом велела мне следовать за ней в заднюю часть двора для слуг. Здесь ярко светило солнце, и с каждой секундой я чувствовала себя легче, как будто с каждым шагом дальше от дома с меня снимали по тяжелому слою одежды.

Может, я схожу с ума?

Нет. Это уж вряд ли. Я уверена в том, что видела…

У конного двора нас встретил запах лошадей. Палома провела меня внутрь конюшни, в небольшую комнату у главного входа. Там на табурете, сгорбившись, сидела Хуана — ноги скрещены, голова опущена. Пряди светлых волос падали ей на лицо, пока она чинила уздечку.

— Донья Хуана, — Палома обратилась к ней холодно и бесстрастно; вместо того чтобы выставить руки вперед в знак уважения, она оставила их болтаться вдоль тела. Палома переступила с ноги на ногу, как будто готовилась вот-вот бежать.

Если меня она боялась или стеснялась, то Хуану однозначно ненавидела. Это было написано у Паломы на лице — девчонка едва не зудела, чтобы поскорее избежать общества Хуаны. Мне это показалось удивительным, ведь мать Паломы Ана Луиза была достаточно близка с Хуаной.

Увидев меня, Хуана вскинула брови и бесцеремонно заявила:

— Неважно выглядите.

— Здесь кто-то умер, — выпалила я. — Я нашла тело. Скелет.

Хуана замерла.

По пути из Мехико в Апан мы с Родольфо провели ночь в придорожном постоялом дворе. В одиночку он мог бы проделать этот путь за один день — верхом на лошади, как гонцы, но экипаж ехал медленнее. Чтобы вернуться к дороге, мы встали рано — еще не рассвело, и было бархатное утро, лиловые и розовые цвета на восточном горизонте окрашивали пурпурно-серый купол неба.

Когда мы шли к конюшням, Родольфо резко остановился и схватил меня за руку.

— Замрите, — на выдохе произнес он и указал на восток.

Не более чем в десяти метрах от конюшни затаилась пума. Если до этого она выслеживала цыплят или козлов, сейчас ее внимание переключилось на нас. Мы глядели на пуму, пума глядела на нас. До этого я никогда в жизни не видела пум и не ожидала, что плечи у нее будут такими большими, а глаза — такими широко расставленными и умными, оценивающими. Не знала я и что она может быть неподвижной, будто на картине.

Тишину прорезало лошадиное ржание, донесшееся из конюшни.

Родольфо свистнул конюхам и подтолкнул меня, чтобы я медленно пятилась назад, не поворачиваясь к пуме спиной. Он поднял тревогу и велел принести ему оружие, но к тому моменту, как конюхи выбежали с мушкетом, кошки уже и след простыл. Она растворилась в рассвете, как дым на ветру.

Так вот Хуана, смотрящая на меня, была такой же неподвижной, как та пума.

— Что? — переспросила она, отбросив в сторону уздечку, и встала. Что-то в ее плавных движениях тоже напомнило мне пуму.

— Стена обрушилась, — объяснила я.

Почему вдруг у меня перехватило дыхание? Сердце бешено колотилось — возможно, с того самого момента, как я увидела мерзко ухмыляющийся в темноте череп.

— Идемте. Вам нужно пойти со мной. — Я сделала шаг назад и стала разворачиваться, чтобы пойти обратно к дому, но даже мышцы отказывались это делать. Меньше всего на свете мне хотелось возвращаться туда и снова ощущать на себе тяжесть.

Хуана нехотя последовала за мной, а Палома за ней. Каждый раз, оборачиваясь через плечо, я видела, что Палома — настороженная, как гончая, — прожигает взглядом дыру в затылке Хуаны.

Когда мы вернулись к дому и свернули в сторону северного крыла, Хуана вся будто посерела, стала медлительнее, и мне даже пришлось рявкнуть на нее два раза, чтобы та поторапливалась.

Вместо того чтобы повернуть направо и пойти в мою спальню, как мы сделали с Хуаной вчера перед тем, как обнаружить вещи, вымокшие в крови, я повернула налево — к северному крылу и разрушенной стене.

Мои заметки так и лежали на полу в проходе, карандаш валялся в нескольких метрах от них.

Но стена была целой. Нетронутой.

— Нет… — прошептала я. — Но…

Хуана с Паломой остановились, пока я понеслась дальше по проходу, проводя пальцами по стене, — по той самой стене, из которой я собственноручно вытянула кирпичи и из-за которой в переполохе чуть не оказалась задавлена. Стена была прохладной и сухой, но теперь я не видела кладки.

— Нет!

Я ударила по стене ладонью левой руки и прикусила губу, когда грубая штукатурка врезалась в кожу. Штукатурка. Не известковая побелка. Не может быть… Я побежала дальше, ощупывая стены в поисках кирпичей и побелки, которая осела на мне пылью. Ради всего святого, на ладонях до сих пор оставались белые следы! Я остановилась в том месте, где на меня чуть не обрушилась стена, и от разочарования шлепнула по стене ладонями.

— Донья… — начала было Палома.

— Оно было здесь! — Я вихрем налетела на них. — В стене была дыра, а там — тело. Там был мертвый человек! Кто-то замуровал его в стену. Оно было здесь, клянусь вам.

Глаза их расширились, но не от страха. В них мелькнуло что-то другое.

Они думали, я сошла с ума.

Удары сердца отдавались у меня в горле.

— Это правда! — прокричала я. — Я прислонилась к стене, и она стала рушиться. Это правда!

К глазам подступили слезы, горло сжалось от разочарования. Я подобрала с пола свои заметки и отброшенный карандаш и сделала так, как и тогда — прислонила бумагу и начала писать.

Прочная стена насмехалась надо мной.

Хуана подняла одну бровь.

— Что это такое? — поинтересовалась она, взглядом указав на мои заметки, после чего подошла ближе и заглянула мне через плечо.

— Список для Родольфо. Я хочу обставить дом и привести его в надлежащий вид. Почему вы меня не слушаете?

Хуана просмотрела список: заметки о столичных торговцах фарфором и плитке «талавера» из Пуэблы, напоминание спросить маму о заморских коврах.

Ее лицо сделалось черствым. Но, повернувшись к Паломе, Хуана натянула на себя маску радушия.

— Вчера донья Беатрис испытала потрясение, — сказала она мягким голосом, будто мама, оправдывающаяся за истерику своего плачущего ребенка. — Думаю, могло возникнуть недопонимание.

Потрясенная, я уставилась на Хуану.

— Нет, — звук вышел полузадушенным. — Никакого недопонимания нет. Зато есть что-то — а точнее, кто-то — в этой стене.

— Можешь быть свободна, Палома, — мягко сказала Хуана. — Я об этом позабочусь.

Взгляд Паломы метнулся ко мне. Я не могла разобрать выражения ее лица: будь у меня больше времени или знай я ее получше, может, все бы поняла, но она развернулась и ушла. Ее шаги отдавались эхом в коридоре.

Хуана взяла меня под руку.

— Пойдемте.

Я уставилась в пол.

— Не нужно унижать меня перед слугами, — огрызнулась я — возможно, это прозвучало более резко, чем следовало. Встретившись взглядом с Хуаной, я не просто тряслась — смущение заливало щеки. — Вы слышали, что сказал Родольфо. Пока его нет, мое слово закон. Слуги не станут уважать меня, если вы продолжите так со мной обращаться.

Может быть, этого Хуана и добивалась, но в любом случае вида она не подала: с ее лица так и не исчезла маска радушия.

Она зацокала.

— Вы хорошо спали прошлой ночью? — ласково спросила она. — Может, вам это приснилось? Мне снились ужасные кошмары, когда я была ребенком.

Меня накрыло волной ненависти. Да как она смеет? Я в ярости передернула плечами, пытаясь сбросить руку Хуаны со своей, но хватка только усилилась.

— Отпусти меня, Хуана.

— Почему бы вам…

— Нет!

На мое удивление, Хуана отступила. От внезапности я чуть не упала.

— Как пожелаете, донья Беатрис, — проговорила она шелковым голосом, расшитым ниточками яда — тонкими, как паутина. — Ваше слово закон.

Хуана улыбнулась мне, бледно и безрадостно, и пошла прочь. Размашистая походка унесла ее за угол и за пределы моего зрения еще до того, как я успела произнести хоть слово. Я услышала, как вдалеке с грохотом захлопнулась огромная входная дверь. Долгое время я продолжала стоять на месте, в ушах бешено стучал пульс.

А потом со стороны моей спальни вдруг донесся слабый звук: женский голос напевал имя.

Хуана, Хуана…

Волосы на руках встали дыбом. Стоя в этом проходе, обездвиженная от страха, я открыла для себя несколько вещей:

В этом доме кто-то умер.

Мне нужна помощь.

В Сан-Исидро ее ждать не от кого.

9

Через два дня Палома принесла письмо Родольфо, отправленное в ответ на мое. Я пропалывала сорняки в саду перед входной дверью, широкая шляпа скрывала мое лицо от солнца. Мне хотелось расцеловать Палому, когда она вручила мне письмо, но я заметно поникла, когда увидела ее настороженность. Я не знала, что хуже — презрение во взгляде Аны Луизы или явное смущение Паломы?

Как только я сорвала печать с письма, грязными пальцами пачкая бумагу, Палома ушла.

В этот раз я попросила не только мебель.

Дорогая Беатрис, — начиналось письмо. Родольфо сообщил, что понимает мое желание позвать священника, чтобы тот благословил дом, закопал в саду статую такого-то и такого-то святого, а также окропил святой водой порог дома и комнаты. Передайте вложенное письмо падре Гильермо. Они с помощником будут более чем любезны оказать Вам эту услугу.

Губы искривились в мрачной ухмылке. Я не была набожной. Взгляды на духовенство я позаимствовала от папы, а он часто повторял слова Мигеля Идальго-и-Костильи[20]. О своих недругах из церкви священник-повстанец говорил, что те стали католиками «лишь для того, чтобы извлечь выгоду для себя: их бог — деньги. Под видом религии и товарищества они хотят сделать вас жертвами своей ненасытной жадности».

Я не верила священнослужителям — по меньшей мере, пока такие люди, как мой муж, могли купить их самих и их услуги. Тем не менее мне нужно было как-то помочь самой себе. Хотя я и не доверяла священникам, отчасти — и то была совершенно глупая надежда, рожденная бессонницей и отчаянием, — я верила, что они в силах сделать нечто, не подвластное мне.

Мне не было дела до святой воды или до молитвы, которую священники обычно бормочут на пороге.

Мне нужен был обряд изгнания.

А благодаря письму Родольфо священники придут в мой дом, и я докажу им, как отчаянно он мне нужен.

* * *

Наступило воскресенье. Я надела свой лучший наряд, как мы обычно делали с мамой по воскресеньям, и пощипала себя за щеки перед зеркалом, чтобы придать бледному лицу цвет. Я провела несколько беспокойных ночей — сны мои населяли мрачные тени, от которых я просыпалась с криком на губах и колотящимся сердцем и тянулась за спичками, чтобы снова зажечь свечи: я попросила Ану Луизу принести толстые сальные свечи. Я обыскала клумбы, на которых она высадила свои травы, и, не имея иного оружия, чтобы усмирить страх, срезала душистые, сочные пучки, которые затем разложила у порога в спальню.

Я размышляла об угольных отметках на кухне, но едва не рассмеялась от одной только мысли, что задам вопрос о них священникам — нелепее будет только спросить об этом отстраненную Ану Луизу.

Палома составила мне компанию по дороге в город. В экипаже стояла темнота. Девушка сдвинула одну из шторок и уставилась в окно, старательно избегая моего взгляда. У нее явно не было намерения вести по пути в Апан светскую беседу — собственно, у меня тоже.

Как и в наш с Родольфо первый визит, люди перешептывались, видя, как я иду по проходу, и их любопытные взгляды давили мне на плечи, пока я совершала коленопреклонение. Заняв свое место в передней части храма, я схватила эту власть и прижала ее к груди, и расползающееся тепло сожгло воспоминание о взгляде, которым Хуана наградила меня в том проходе. Я не сошла с ума. Не впала в ступор. Мне не показалось.

С этим домом что-то было не так.

И благодаря замужеству за Родольфо, благодаря тому, что за меня просит мужчина, я могла уговорить священника помочь мне все исправить.

Я наблюдала за падре, который совершал Евхаристию. Когда он говорил, кожа под его подбородком тряслась — как и полагалось упитанным людям. Война обошлась с ним милостиво, в отличие от его прихожан. Я потеряла счет вдовам, пока рассматривала людей, толпящихся у церкви, чтобы получить причащение. У многих мужчин с костылями, кто по возрасту годился в солдаты, виднелись заколотые пустые брючины и рукава.

Благословив их всех, падре Гильермо стал один за одним прощаться с горожанами у арочного проема. Я заколебалась, увидев, как он сжимает смуглые руки прихожан в своих собственных — белых, пухлых и пятнистых от старости. Клочки волос на его лысеющей макушке становились силуэтами на фоне ослепительно-лазурного неба Апана.

Я подошла последней, Палома следовала в моей тени.

— Донья Беатрис. — Падре очевидно был рад моему появлению. — Надеюсь, вы хорошо устроились.

Руки его были такими же потными, как я и представляла. Я выдавила из себя что-то, как надеялась, похожее на сияющую улыбку, на деле же считая мгновения, когда приличия позволят падре отпустить мою руку. Я насчитала по крайней мере на два мгновения больше, чем ожидала, но все равно продолжала улыбаться.

Мне пришлось залезть в свою плотно заполненную копилку светских разговоров и вытянуть оттуда несколько тем: «красота сельской местности», «доброта и великодушие моего мужа» и «покой нашего дома», чтобы заболтать падре. Только после этого я достала из сумочки письмо Родольфо. Я прочла его, а потом запечатала обратно: до чего приятным было обнаружить, что взамен на исполнение моих желаний Родольфо пообещал священнику серебра.

Их бог — деньги.

Если бы только падре знал, за что получит свою плату.

Я написала Родольфо длинное письмо с просьбой привести в Сан-Исидро священника, но я не затронула тему, которая действительно меня волновала: тело в стене, которое не видел никто, кроме меня.

Менее желанной, чем дочь предателя, была только сумасшедшая. А я таковой не являлась. Мне всего лишь, как и любой набожной католичке, хотелось, чтобы священник переступил мой порог своими пухлыми ногами и окропил святой водой кое-какие вещи в обмен на деньги моего супруга. Вот и все мои желания.

Ну, или по крайней мере так я сказала падре Гильермо в ярком свете воскресного утра.

Как только он придет в мой дом, мы заведем совершенно другой разговор.

— Ко мне присоединится падре Андрес. — Гильермо жестом указал через плечо на второго священника, задержавшегося у двери, чтобы попрощаться с горожанами. Это был худощавый молодой человек с серьезным выражением лица, обычно присущим воспитанникам. Я заметила его еще во время мессы — во́рона, порхающего у алтаря за внушительной фигурой падре Гильермо. — Он хорошо знаком с имением.

Падре Андрес бросил на меня взгляд поверх головы Паломы. Они вели разговор на приглушенных тонах, и только сейчас мне бросилось в глаза, что строгая линия его носа и форма глаз напоминают мне Палому — как если бы они были родственниками. Хотя, в отличие от Паломы, глаза у падре были светлыми, а под прямыми солнечными лучами даже ореховыми. Вряд ли он был намного старше меня: продолговатое и гладко выбритое лицо выдавало в нем юность. Я подумала о мужчинах с костылями и вдовах; среди горожан молодых людей осталось совсем немного. Наверное, если б падре Андрес не стал священником, ему бы сейчас тоже недоставало конечности. Или бы он вовсе тут не стоял.

Он разорвал наш зрительный контакт, и лишь тогда я поняла, как непозволительно долго удерживала на нем взгляд. От стыда я почувствовала тепло, разливающееся по шее.

— Донья Беатрис, — пробормотал Андрес в знак приветствия, застенчиво опустив глаза. — Добро пожаловать в Апан.

* * *

Уже следующим утром я ждала священников у ворот Сан-Исидро, слегка покачиваясь от усталости. Прошлой ночью я спала особенно плохо. Казалось, дом прознал о моей проделке — что я пошла и наябедничала родителям, а теперь мужчины с большими книгами и еще большим чувством собственной важности придут и вытрясут из него всю душу.

И дом решил отомстить.

Выходя вчера вечером из кухни, я почувствовала дуновение холодного ветра. Сначала я подумала, что где-то распахнулась дверь, но ветер ворвался в коридор, растрепал мою прическу и льдом проник в кости, после чего сжал грудь когтистой лапой. Я побежала, пытаясь прорваться сквозь него, но ветер был слишком силен. Тогда я пошла медленным шагом, зубы стучали, тело сопротивлялось. Мне сквозь силу пришлось пробираться к лестнице, пока ветер хватал меня за руки.

В руке я сжимала кусок копала, который собиралась зажечь в комнате, — как Ана Луиза тогда в кухне. У меня не получилось купить копал в городе, как планировалось, поэтому, пока Аны Луизы не было, я пробралась в кладовую и опустошила ее запасы. Выбор был скудным — должно быть, она хранила все у себя дома, в поселении.

Неизвестно, сколько времени мне понадобилось, чтобы попасть в комнату. Холод сковывал мои конечности и давил на грудь; чувство это только ухудшилось, стоило мне войти в покои. Я словно шагнула в ледяной поток. Наверное, от моего дыхания даже шел пар, но его было не рассмотреть в этой кромешной, густой, чернильно-тяжелой темноте.

Онемевшими пальцами я нащупала в спальне спички и стала зажигать свечу раз за разом, но ветер все время тушил ее. К глазам подступили слезы.

Казалось, ветер не тревожил сами комнаты — ни занавески, ни бумаги, ни папину карту в кабинете. Лишь меня. Меня и свечи.

Мне нужно было сконцентрироваться на копале. Наверняка это благодаря ему на кухне с Аной Луизой было так спокойно и «пусто» — по сравнению с остальным домом. Копал принесет мне облегчение. Он должен.

Я аккуратно зажгла столбик смолы — кончик заалел и стал дымить. Затем обернула его ладонями и ласково заговорила, пока завиток дыма не взмыл вверх и не стал закручиваться у потолка. Медленно воздух в комнате становился теплее, холод отступал, а темнота будто нагревалась и рассасывалась.

Вдруг краем глаза я заметила мелькнувшую в кабинете, в полутора метрах от земли, вспышку красного цвета. Она все приближалась и приближалась к спальне, двигаясь со спокойной решимостью охотника. Я вскочила на ноги и захлопнула дверь в спальню, после чего как можно быстрее вставила в скважину ключ и провернула его.

Щелк.

Я вытащила ключ.

В комнате было тихо. Учащенное сердцебиение стало замедляться. Пальцы больше не немели, и я знала, что скоро окоченевшие ноги и руки тоже придут в норму.

Теперь, с копалом, я смогу поспать.

Я отошла от двери.

Но за дверью, ведущей в кабинет, раздался грохот, будто тысяча кулаков обрушились на нее и стали молотить с неиссякаемой силой.

Я отшатнулась и, слегка промахнувшись мимо края кровати, упала на пол. Стук прекратился, а потом возобновился с большей силой — так, что дверная ручка задребезжала и отскочила от дерева.

Я представила руки, толкнувшие меня на лестнице, — ледяные и бесплотные, все колотящие и колотящие в дверь.

Дверь вот-вот слетела бы с петель. Еще немного, и она ввалилась бы внутрь, а то существо, что издавало этот звук, то существо, у которого были красные глаза и которое двигалось беззвучно, как призрак, пробралось бы в комнату — по мою душу.

Но этого не произошло. Стук то прекращался, то начинался снова, но дверь оставалась на месте. Я проследила, чтобы копал не потух, и зажгла свечи, после чего села, прислонившись к оштукатуренной стене и прижав колени к груди, а руки — к ушам.

Так я и провела ночь.

Стук в дверь, затем тишина.

Стук, тишина.

Промежутки тишины никогда не длились одинаково, и далеко за полночь я начала засыпать, если они были достаточно долгими, а потом, когда грохот тысячи кулаков снова обрушивался на дверь, просыпалась с задушенным криком.

Солнце взошло. Копал истлел. Мой рассудок превратился в клочья, разорванный тысячей когтей.

Лишь когда утренний свет пробрался в комнату и тишина осела, мне хватило смелости заглянуть в кабинет сквозь замочную скважину.

Он был пуст.

Ну, разумеется.

А что я ожидала увидеть? Тысячу людей, свернувшихся на полу в калачик, сладко спящих после того, как всю ночь запугивали хозяйку дома?

После этого мне понадобился еще целый час, прежде чем я отважилась открыть дверь. И к тому времени уже нужно было встречать священников.

Я надеялась увидеть падре Гильермо — свежего и отлично отдохнувшего, с ярким, как вишня, лицом после прогулки от конюшни и по холму. Но первым священником, кто вошел в Сан-Исидро, оказался мужчина моложе Гильермо, чьи редеющие бледные волосы были тронуты сединой только на висках. Он шел прямо ко мне, на лбу его поблескивал пот. Падре Андрес шел следом, его грудь вздымалась и опускалась так же медленно, как если бы он лениво прогуливался по главной площади своими длинными ногами. Хотя он тоже был одет во все черное, ни капли пота не проступило на его лбу. В лучах утреннего солнца пряди его темных волос сверкали рыжим. Он последовал примеру другого священника и кивнул мне в знак приветствия.

— Добрый день, донья, — сказал мне первый священник. — Я падре Висенте.

— Добро пожаловать, падрес, — поприветствовала я. — А где же падре Гильермо?

— Занят. — С этими словами Висенте достал носовой платок и промокнул пот. Он не счел нужным пускаться в подробности.

Падре Висенте был выше Гильермо, и не такой полный. Человек средних лет с не сильно морщинистым лицом, беспристрастное и холодное выражение которого вызывало во мне страх. Было ли дело в том, что непоколебимая уверенность выдавала в нем яростного праведника, или в том, что оценивающий взгляд слишком сильно напоминал мне тетю Фернанду и от этого делалось неуютно?

Я прочистила горло.

— Благодарю вас за то, что проделали такой путь в его отсутствие. Прошу, входите в дом.

Я позаботилась о том, чтобы достаточно долго очаровывать священников, и усадила их на террасе, выходящей в сад, теперь наполовину очищенный от сорняков. Я попросила Ану Луизу принести прохладительные напитки, но она отправила вместо себя Палому. Я обсуждала погоду и других землевладельцев с падре Висенте, стараясь при этом придерживаться тех великосветских манер, которым успела обучиться в столице, — чтобы произвести на него впечатление. Такие мужчины жалели лишь женщин, которых считали достойными: богатых, принадлежащих к высшему обществу. По рождению я не была ни той ни другой. Мне пришлось полагаться на свое новое имя и играть соответствующую роль. Несмотря на то что я выбилась из сил и чувствовала себя разбитой после минувшей ночи, я направила всю свою энергию на попытки добиться его расположения.

Но как бы я ни старалась, падре Висенте слушал меня вполуха. Комок страха внутри меня все разрастался, плотно обвивая позвоночник.

Падре Андрес молчал. Боковым зрением, как мне показалось, я уловила странное выражение его лица — он принял отстраненный вид, как будто подслушивая другой разговор.

Но ведь в доме больше никто не разговаривал…

Мгновение спустя лицо его прояснилось. Он стал спокойным и внимательным и теперь кивал, соглашаясь с тем, что говорит падре Висенте.

Может, падре Андрес что-то услышал? Или догадался, зачем я их пригласила?

Поверит ли он мне?

Где-то в горле стал зарождаться маленький росточек надежды. Я ласково сжала его, молясь неизвестно кому, чтобы хотя бы один из священников не счел меня сумасшедшей, когда я поведу их в северное крыло.

Накануне, когда солнце стояло в зените, — а я не могла заставить себя делать что-то, когда было чуточку меньше света, — я вернулась в северное крыло. Там все было так же, как когда я привела туда Хуану и Палому. Гладкая, безупречная штукатурка насмехалась надо мной.

Бывало, поднимаясь по лестнице, краем глаза я замечала обломки кирпичей и тут же поворачивалась, но… там ничего не было.

Может, я все выдумала? Были ли они там когда-то?

Наконец пришла пора покончить с этим раз и навсегда.

— Вы желаете начать освящение здесь? — Падре Висенте обвел взглядом темный проход и нахмурился, заметив паутину. Меж бровей у него залегла складка.

Я повернулась к священникам и случайно встретилась взглядом с падре Андресом — он смотрел на меня с ученой внимательностью. Что-то такое было в его глазах… понимание и честность… Я забыла, что хотела сказать.

Он знает.

Интуиция была словно холодной рукой, приложившейся к моему горячему лбу.

Он меня выслушает.

— Я понимаю, это может вас ошеломить, падре Висенте, но в этом доме кто-то умер, — начала я, и мой властный голос эхом разнесся по узкому проходу. — Здесь кто-то умер, а потом его замуровали в стене. Заложили кирпичами. Я знаю, потому что нашла тело. И этот дом болен. Здесь… здесь есть дух. Злой…

— Достаточно, донья Беатрис! — резко прервал меня падре Висенте, теперь его брови были сведены вместе.

Щеки залились краской. Не знаю, чего я ожидала, — уж вряд ли того, что все пройдет хорошо. Может быть, это из-за моих слов, что дом болен? Или из-за того, что у меня нет доказательств, что я действительно нашла в стенах дома чье-то тело?

— Я сделаю то, за чем пришел. На этом все.

Падре Висенте развернулся на каблуках и направился в сторону парадной гостиной, бормоча при этом молитвы благословения и окропляя святой водой стены. Но мне нужно было не это.

— Проведите в доме обряд изгнания, падре, — попросила я, следуя за ним ко входной двери. — Умоляю вас.

— Я сказал: достаточно, донья Беатрис. — Падре Висенте посмотрел на меня таким острым взглядом, что сразу стало понятно: да, он знает, что в Сан-Исидро нужно провести обряд изгнания, но только не с домом, а кое с кем другим. — Иначе я решу, что вы насмехаетесь надо мной и прибегаете к языку Сатаны.

Дыхание перехватило. Я ступила на опасную территорию. Мама часто говорила: мы должны вынести это с достоинством, и хорошо выученное чувство страха заставляло меня молчать. Стоило придержать язык за зубами. Но холод северного крыла вонзил свои когти мне до самого мозга костей. Я не могла от него избавиться. Я никогда не смогу от него освободиться. Мне нужна помощь. Человек, да кто угодно, который меня выслушает.

— Прошу, — тихо повторила я и ухватилась за предплечье падре Андреса, который шел за Висенте.

Молодой человек замер, взгляд его упал на наши руки. Я тут же отпустила его, как будто обожглась — женщина, а тем более жена Родольфо Солорсано, не стала бы хвататься за священника. Да никакая женщина в своем уме не стала бы.

Но я схватилась.

Потому что в том, как падре Андрес держался и как горбил плечи, я видела страх. Он будто говорил мне, что чувствует хищника поблизости. И что готов пуститься в бег, потому что тоже чувствует, как нечто дышит ему в спину.

Он поднял на меня взгляд.

Он мне поверил.

— Падре Андрес, на этом моя работа окончена, — позвал падре Висенте. К этому моменту он уже был в саду.

— Нет, прошу вас, — на выдохе проговорила я. Святой воды и благословения было недостаточно. Я не вынесу еще одной такой ночи. Я потеряю рассудок или…

— Андрес! Мальчик! — Это уже был рев человека, который не терпит, когда подчиненные его ослушиваются.

— Почаще посещайте мессы, донья Беатрис, — сказал падре Андрес. Голос у него был низкий, звучный — падре Висенте бы его не услышал. — Благодаря таинствам мы понимаем, что не одиноки.

После этого он наклонил голову и шагнул к свету. Я наблюдала за его темным силуэтом — стройным, как молодой дуб, — пока он шел по двору вслед за падре Висенте.

В его последней фразе и в оттенке настойчивости, мелькнувшей в его глазах, я распознала приглашение.

Приходите в церковь. Я вам помогу.

10

Следующее письмо Родольфо снова начиналось со сладких, как сироп, любезностей, но очень скоро перешло к суровой встряске.

Очевидно, падре Висенте счел благоразумным сообщить моему супругу о беспокойном поведении его жены. И либо он приукрасил мое состояние, либо в действительности поверил, что я лишилась рассудка.

Я стояла в кабинете, прислонившись к стене, и читала письмо. С визита священников прошло еще две бессонные ночи. Где бы я ни находилась и где бы ни пряталась — не важно, дом как будто знал, где я. Холодный ветер проносился по коридорам, как ливневые паводки в реках, ненасытные после дождя, и уносил меня с собой.

В то утро, разминая затекшую спину и наблюдая за резвыми кляксами летучих мышей, которые возвращались под окно спальни, я задумалась, не попробовать ли спать снаружи — подальше от дома, а не в самом его чреве.

Но сама мысль о том, что я буду беззащитна и не смогу ни прислониться к стене, ни захлопнуть дверь, если эти глаза…

По коже пробежали мурашки.

Не совершайте больше таких глупостей, писал Родольфо. Я понимаю, Вам, должно быть, одиноко — как и мне, ведь Вас нет рядом. Но если за городом Вы чувствуете себя неважно, прошу, возвращайтесь в столицу. И больше не привлекайте внимание Церкви подобным образом.

Возможно, Родольфо написал это письмо не из-за чувства стыда. Инквизиция поумерила свой кровавый пыл, ведь ее отменили несколько лет назад, но подозрения оставались в силе. Мы с Родольфо никогда не обсуждали этого, ведь какой новобрачный политик станет делиться своими антиклерикальными взглядами с женой? Но я подозревала, что он не слишком высоко ценит институцию Церкви и тем более не доверяет ей. Послание Родольфо было ясным: если вас не устраивает Сан-Исидро, приезжайте в столицу.

И что же я буду там делать? Принимать генералов, которые приказали сжечь мой дом и убить моего отца? Жеманничать и улыбаться их послушным женам?

Нет. Сан-Исидро означал свободу. Сан-Исидро стал моим домом.

Который постоянно пытался сломить меня… И я не сомневалась в силе его воли.

Но мне нужна была помощь.

Прекращайте или возвращайтесь в столицу.

Должен ведь быть третий путь.

Благодаря таинствам мы понимаем, что не одиноки. Так сказал падре Андрес.

И хотя я едва была с ним знакома и не имела никаких причин доверять незнакомцу — а уж тем более представителю духовенства, я будто костями чувствовала, что найду у молодого священника помощь.

* * *

В церковь я отправилась с Паломой, следующей за мной тихой тенью.

Увидев, что по проходу к алтарю движется падре Висенте, а не падре Андрес, я почувствовала горькое разочарование.

Почаще посещайте мессы. Но ведь падре Андрес не сказал, когда именно их посещать. Значит, я приду завтра. А если его не будет, то и послезавтра тоже.

Но мысль о том, что придется провести еще одну ночь в одиночестве, сжала горло, будто кто-то завязал в нем узел. Склонив голову в молитве, я сложила дрожащие руки в кружевных перчатках; дыхание стало неглубоким и отрывистым. Не получив помощи, я утону в Сан-Исидро. Тяжесть тьмы раскрошит мне легкие и кости, сотрет меня в пыль и сметет…

Я вдруг почувствовала на себе взгляд.

Пожив немного в Сан-Исидро, я привыкла ощущать на себе чье-то пристальное внимание. Я медленно подняла глаза. За алтарем возвышалась фигура, сливающаяся с тенью от прохода, который вел в ризницу. Падре Андрес. Он задержался еще на мгновение, проследив взглядом за моей мантильей, и исчез.

Он меня видел. Он меня найдет.

От облегчения узел в горле ослаб, но не до конца. Я все еще не знала, поможет ли мне падре. Если да, то каким образом? И не сочтет ли он меня сумасшедшей…

Месса тянулась бесконечно долго. Бессонница тяжелым грузом отпечаталась у меня на лице — хрупком и болезненном, будто синяк. Когда падре Висенте наконец отпустил нас с миром, я подошла к боковому нефу, где находилась часовня Девы Марии Гваделупской. Деревянное лицо Хуана Диего только недавно выкрасили, и его глаза с темными зрачками взирали вверх в упоении. В руках он держал накидку, осененную изображением Девы, к его ногам падали резные красные розы.

Я преклонила колени на скамье и достала из сумки четки — Родольфо подарил их мне в день свадьбы. Я пробежала пальцами по распятию и первым пяти бусинам, расслабив при этом плечи, и подняла лицо к Деве Марии, как будто настраивалась читать полный розарий[21].

Позади зашуршали юбки Паломы. Она комкала в руках носовой платок и поглядывала на дверь, откуда в церковь проливался свет белого дня. Мне было хорошо знакомо это нетерпение. Сколько раз я с таким же тоскливым выражением лица смотрела на открытую дверь церкви и наблюдала, как свободно передвигаются за ней людские силуэты?

— Ступай, если хочешь. На рынок или к подругам. Я еще побуду тут, — сказала я и, помедлив, добавила: — Сегодня день рождения моего отца.

Папин день рождения был в апреле, но об этом никто не знал. Даже Родольфо.

Палома резко вскинула голову, ее рот сочувствующе округлился.

— Прошу прощения, донья Беатрис, я и не знала, что это сегодня…

Так, значит, слугам была известна моя печальная история.

Я одарила Палому слабой улыбкой и отпустила ее, после чего принялась читать первую молитву Аве Мария, отсчитывая пальцами деревянные бусины. Эхо быстрых, птичьих шагов Паломы все удалялось от меня. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою. Из-за двери доносилось бормотание. Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Голоса затихли.

Раздался скрип тяжелых деревянных дверей; усталые и довольные собой, они с грохотом закрылись. Я подняла голову и заморгала, пытаясь приспособить зрение к сумраку.

От дверей отступила стройная фигура падре Андреса. Одним едва заметным кивком он указал на деревянную исповедальню, которая находилась прямо напротив часовни Девы Марии.

Благодаря таинствам мы понимаем, что не одиноки.

Ну, конечно.

Поднимаясь, я медленно перекрестилась. Лишь шорох юбок и стук шагов падре Андреса заполняли тихую полость церкви. Когда я подошла к исповедальне, он уже скрылся внутри.

Дерево пахло свежим лаком; в исповедальне было тесно и тепло, но меня это не смутило. Я словно ступила в торжественную тишь чужих мыслей. Я опустилась на колени — юбки улеглись следом — и приблизилась к решетке, разделяющей стороны исповедальни.

— Простите меня, падре, ибо я согрешила, — пробормотала я, по привычке опустив подбородок.

— С этим домом что-то творится.

Я вскинула голову. После того как падре Андрес побывал в моем доме, я узнала, что голос у него низкий, с легкой хрипотцой, как будто только после сна. Сейчас же в его голосе гудело волнение. Я крепче сжала сцепленные руки, будто в яростной молитве.

— Слава богу, — прошептала я. Слова прозвучали задушенно, горячие слезы подступили к глазам и застыли там, обжигая их. — Вы понимаете.

— Я почувствовал это сразу же, как прошел через ворота, — сказал падре Андрес. — Раньше такого не было. Моя тетя — кухарка доньи Хуаны, и раньше я…

В дверь исповедальни резко постучали.

Я дернулась.

— Carajo[22], — выругался падре Андрес.

В изумлении я поднесла руку ко рту. Священник? Сквернословит?

— За ризницей есть кладовая, — прошептал он. — Поговорим там. Я…

Исповедальню залил свет.

— Падре Андрес!

Он повернул голову к двери, и прядь прямых черных волос упала ему на глаза. Внешность падре привлекла мое внимание еще в нашу первую встречу — да и как могла она не привлечь, если солнечный свет разливался по нему, словно по святому с картины? Сейчас же, скрытая за решеткой исповедальни, я могла наблюдать за ним незамеченной. Тень вырезала его точеные скулы и строгую линию орлиного носа. Чувствительные глаза орехового цвета пытались привыкнуть к свету. Падре Андрес нахмурился, глядя на кого-то, кого мне не было видно.

— Падре Висенте, прихожанка желает исповедоваться, — искренне и невинно заявил он.

Падре Висенте. В груди все сжалось.

— Тогда почему же вы здесь? — Тон падре Висенте был потрясенным, обвиняющим.

Очевидно, принятие исповедей не входило в обязанности падре Андреса. А значит, он не являлся полноправным приходским священником. Может, был слишком молод, а может, этого не позволяла смешанная кровь, ведь в приходе всем заправляли священники-креолы вроде Висенте и Гильермо.

Падре Андрес моргнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но вместо этого схватил что-то в исповедальне и быстрым движением вытянул на свет книгу.

— Все дело в молитвеннике. Падре Гильермо одолжил его и, наверное, по случайности оставил тут.

Сквозь решетку я рассмотрела золотистые буквы, проглядывающие меж длинных смуглых пальцев падре Андреса. Святое Евангелие.

Из горла рвался смешок, и я прижала руку ко рту, чтобы не выдать себя.

— Вон! — рявкнул падре Висенте.

Андрес подчинился. Его уход не был ни изящным, ни мгновенным; судя по стуку, раздавшемуся от удара головой о дерево, исповедальню явно строили не для людей его роста.

Падре Висенте уселся напротив меня. Его бледные, редеющие волосы на свету казались едва не прозрачными. Он с щелчком закрыл дверь исповедальни и вздохнул, ожидая, пока я начну.

— Добрый вечер, падре, — сказала я, сведя губы в сторону, чтобы скрыть свой настоящий голос, и попыталась вложить в него как можно больше благочестия.

Сердце пропустило удар. Мне что, правда придется исповедоваться падре Висенте, прежде чем я смогу пойти к падре Андресу? Вот уж точно, carajo.

— Простите меня, падре, ибо я согрешила…

* * *

Десять мучительных минут спустя я вышла из исповедальни и быстрым шагом направилась в заднюю часть церкви, откуда прошла через небольшую боковую дверь. Я была глубоко благодарна, что правила приличия не позволяют падре Висенте покинуть исповедальню, пока прихожанка не скроется из виду.

Солнечный свет ослепил меня. Я тряхнула головой, моргнула, чтобы прояснить взгляд, и пошла вдоль белой оштукатуренной стены церкви. А если случится наткнуться на другого священника, что ему сказать? Не хватало только, чтобы меня поймали на краже в ризнице, как обычного воришку. И это спустя всего несколько дней, как я впала в немилость у падре Висенте…

Но ведь я могу просто вернуться в Сан-Исидро, не получив помощи.

Нет, этому не бывать.

Я завернула за угол. Потертая деревянная дверь, примерно такой же высоты, что и я сама, была приглашающе открыта. Это и есть кладовая за ризницей? Я как можно скорее проскользнула внутрь и сразу столкнулась с падре Андресом.

Он отшатнулся.

— Простите! — потрясенно выдала я, на что он прижал палец к губам, призывая меня к молчанию.

Падре Андрес закрыл дверь, и я отстранилась от него, тут же споткнувшись о заброшенную скамью. В углу комнаты громоздился старый алтарь в паутине, заваленный алтарными облачениями; вдоль стен тянулись хлипкие полки, заставленные чашами и деревянными потирами, покрытыми тонким слоем пыли.

Я стыдливо прошмыгнула к алтарю, оставив между нами с падре как можно больше пространства. Этого все равно было мало — даже не учитывая захламленность, комнатушка в лучшем случае была тесной. Я удивилась, как падре Андресу удалось не стукнуться головой о потолок, когда он развернулся ко мне лицом.

— Приношу свои извинения за происшествие в исповедальне, донья Беатрис, — начал он. — Думаю, здесь…

В дверь снова постучали.

Падре Андрес застыл. И только сейчас меня будто громом поразила серьезность ситуации: что, если кто-то откроет дверь и обнаружит тут нас одних?

Вот тогда — будь Андрес священником или нет — мне придется объяснять мужу кое-что похуже, чем просьба о проведении изгнания.

Мы смотрели друг на друга в напряженном молчании, на мгновение потеряв способность двигаться. В густом, как копаловый дым, воздухе повисло осознание затруднительного положения, в котором мы оказались.

В дверь постучали еще раз.

— Падре Андрес! — Это был голос Гильермо.

Я обошла алтарь и нырнула под него, одернув юбки и подтянув колени к груди. Ноги падре Андреса в черных брюках и туфлях в полтора шага пересекли комнату; по каменному полу заскрежетал ящик, закрывший меня под алтарем. Падре развернулся на каблуках.

Кладовую залил дневной свет.

— Падре Андрес! — раздраженно выдал Гильермо. — Падре Висенте доложил мне, что вы были в исповедальне с прихожанкой.

— Я искал молитвенник, падре Гильермо, — спокойно объяснил Андрес. — Разумеется, это была случайность.

Конечно, это была не случайность… И если что-то в их разговоре пойдет не так, я не смогу объяснить, почему свернулась в клубок за пыльным алтарем и почему падре Андрес скрывает меня тут.

Пыльная и выцветшая красная ткань, которой накрыли алтарь, скрывала меня от глаз, но мне была видна полка с такой же пыльной статуей Девы. Она стояла, широко раскинув руки, и ее лицо выдавало полнейшее блаженство.

Прошу, помоги мне. Мысль мелькнула еще до того, как мне стало бы стыдно настолько, чтобы ее не допустить. Как будто эта молитва стоила того, чтобы ее услышали. Кто вступится за меня в такой ситуации? Богородица Пыли и Тайн? Покровительница Неверных Жен?

Падре Андрес плавно сменил тему — с происшествия в исповедальне он перешел к какому-то городскому делу, включающему в себя воскресного звонаря и его пристрастие к пульке. Вскоре он выпроводит священника, и опасность минует.

Из-за того, что я пряталась под алтарем, вокруг поднялось облачко пыли. В носу засвербело… В груди зашевелился страх, и я попыталась подавить чих, боясь пошевельнуться. Ведь если я чихну, мое местоположение быстро раскроют.

— И все-таки что вы здесь делаете? — напоследок спросил падре Гильермо.

— А-а, — невинно протянул падре Андрес, как будто только сейчас вспомнил, где находится. — Послушание, падре.

— Вы здесь молитесь?

— Вытираю пыль. Навожу порядок. Как вы и велели две недели назад. Только тогда я этого не выполнил.

Падре Гильермо глубоко вздохнул. Вздох его был страдальческий, но присутствовала в нем и нежность. Я часто реагировала так на маму — как человек, которому приходилось терпеть выходки мечтателя.

— Эх, Андрес, и что мне с тобой делать?

— На все воля Божья, падре, — ответил он. — Доброго вам вечера.

— Доброго вечера.

Скрип — и дверь закрылась. По гравию зашуршали шаги, которые вскоре совсем утихли.

Падре Андрес развернулся и присел на корточки. Затем отодвинул ящик в сторону и поднял алтарное облачение, скрывавшее меня. Между нами опустилась тонкая завеса пыли.

Прошло мгновение, пыль осела. Я вдруг поняла, что сижу на пыльном полу кладовой, словно ребенок, прижимающий колени к груди, и рассматриваю лицо непозволительно красивого священника.

Я чихнула.

— Salud[23], — со всей серьезностью пожелал мне падре Андрес.

Эта его серьезность была настолько неуместна в данной ситуации, что с моих губ сорвался смешок.

Его палец подлетел к губам:

— Ш-ш-ш!

Я зажала рот рукой, чтобы заглушить звук, но уже не могла остановиться. Меня трясло от беззвучного смеха, из глаз текли слезы.

Падре старался сохранять спокойствие, но, выбираясь из-под алтаря, я заметила, что он в ужасе. Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться, и я приняла ее, все еще задыхаясь от сдавленного смеха.

Падре Андрес выпустил мою руку сразу же, стоило мне оказаться в вертикальном положении. Он стал бормотать извинения, скромно опустив взгляд.

— Я был уверен, что нас тут не потревожат. И как падре Гильермо узнал…

Я махнула рукой, наконец-то переведя дух.

— Все в порядке. — Я принялась вытирать слезы с щек и смахивать пыль с юбок. И когда я в последний раз так хохотала?

Бессонница, безусловно, помутнила мой рассудок как никогда прежде. Я сделала глубокий вдох, чтобы привести себя в порядок, и подняла взгляд на падре Андреса — на складку меж его бровей, выдающую беспокойство и залегшую там, казалось, навеки.

Папа, как правило, не доверял Церкви. Он говорил, что священники консервативны и нечисты на руку. Я же никогда не делилась со служителями церкви чем-то большим, чем того требовала банальная, пустая исповедь или светская беседа. Я знала, им не стоит доверять — ни тогда, когда был жив папа, ни сейчас, когда я осталась один на один с мучениями холодного и враждебного дома. И все же некое чувство притянуло меня к падре Андресу, как мотылька тянет к пламени. Прежде ты таких не встречала, шептало мне оно.

— Здесь можно говорить спокойно, — тихо произнес падре.

Так я и сделала.

Он сдвинулся в мою сторону, прислонился к алтарю и стал слушать. Исповедальня осталась позади, но мне никогда еще не доводилось быть такой откровенной с незнакомым человеком. Я выложила все как есть, начиная с нашего с Родольфо приезда из столицы, — в ту ночь я впервые увидела красные глаза. Я ничего не упустила. Рассказала даже о странном поведении Хуаны, которая в один день поверила мне, а в другой признала сумасшедшей. Упомянула и о копале Аны Луизы.

Задумчиво потирая подбородок рукой, падре Андрес внимательно слушал, как я описывала грохот и стук в дверь и холод, который проносился по дому и не давал мне спать. Затем я рассказала о скелете, который обнаружила в стене и который исчез сразу после этого.

Закончив, я взглянула на него в ожидании увидеть выражение ужаса и недоверия. Вместо этого задумчивый падре Андрес беспокойно кусал губу и барабанил по алтарю пальцами левой руки.

— Думаю, я смогу вам помочь, — наконец произнес он.

Меня охватило чувство облегчения.

— Прошу… — начала я. Попытка произнести слова благодарности провалилась — начни я говорить, голос бы сорвался, а вместе с ним исчезло бы и все самообладание. — Прошу, возвращайтесь в асьенду.

Наступила долгая пауза. Я знала, что приглашение было не особенно изящным и скорее походило на мольбу сумасшедшей. Но несокрушимая уверенность — повисшая на шее ужасным весом предречения — убедила меня: без помощи я умру.

И больше мне обратиться было не к кому.

Прошу…

— Если кто-нибудь спросит, скажите, это ваша прихоть. Вы хотите, чтобы жителям в поселении чаще служили мессу, — тихо произнес падре. — Это довольно распространенная практика, так что… Так что никто не подумает лишнего.

Под «никто», очевидно, подразумевался Родольфо. Значит, падре Андрес знал о письме падре Висенте и все равно решил помочь мне. В груди снова поднялась волна благодарности. Мне не придется объяснять, что все нужно сохранить в тайне. Он уже знает, потому что поверил мне.

Я кивнула, не решаясь что-либо сказать. Он оттолкнулся от алтаря.

— Я… Думаю, я вынужден попросить вас об услуге, донья Беатрис. Мне нужно будет остаться до наступления ночи, чтобы обойти дом.

— Разумеется. Когда вы придете? — Голос пробила дрожь.

— Как можно скорее. Завтра. — Теперь все внимание падре было сосредоточено на мне. Он был здесь, и он был внимателен. — Как думаете, вы будете в безопасности до этого времени?

Нет! — крикнуло мое сердце. Грудь сжало тисками. Нет.

Его взгляд упал на мои руки. До этого я держала их сцепленными перед собой, теперь же они были сжаты. Слишком сильно.

Для него этого оказалось достаточно.

— Жгите копал, — твердо сказал падре. — Заполните дымом все комнаты, в которых будете находиться.

— Как это поможет?

— Копал очищает пространство.

Так, значит, это работало. Если мне придется обороняться сегодня ночью, мне нужен копал. Я не искала защиты, я искала инструменты, которыми смогу защитить себя.

— У меня его не осталось. У вас…

Падре Андрес посмотрел поверх моей головы, разглядывая полки, выстроившиеся в задней части комнаты.

— Мы храним немного тут, на случай если кончится заграничный, который так любят падре Гильермо и падре Висенте. Подождите секунду.

Комната была слишком тесной, а пространство между ящиками, алтарем и заброшенными скамьями — слишком узким. Невозможно было не коснуться друг друга; руки падре были проворными и легкими, будто взмах крыла, — он взял меня за плечи и отодвинул в сторону, чтобы пройти.

Богородица Пыли и Тайн, заглянув за плечо священнику, встретилась со мной взглядом со своего укромного местечка на полке. Щеки вспыхнули жаром. Наверняка она и это увидела.

— Вот. — Падре Андрес развернулся и вложил мне в ладонь три больших куска смолы. Кончиками пальцев он коснулся моего запястья, но тут же отдернул руку и прочистил горло. — Я соберу кое-какие вещи и приду в имение завтра после мессы. — Вернулась его серьезность.

— Спасибо большое, — выдохнула я, сжав пальцами смолу. — И как мне отплатить вам за помощь?..

Он опустил взгляд — ресницы коснулись щеки — и внезапно снова стал застенчивым.

— Забота о заблудших душах — мое призвание, донья Беатрис.

Нежность в его голосе вырвала что-то из груди, оставив меня уязвимой и потерянной.

— Разве это не относится и к падре Висенте? Однако ему до меня не было дела. — Горечь от сказанного повисла в воздухе, как дым. Мама раз за разом отчитывала меня за этот тон, а тетя Фернанда однажды даже назвала неблагодарной и резкой.

Падре Андреса это ничуть не смутило. Он пожал своими птичье-тонкими плечами. Медленная, всезнающая улыбка заиграла в уголках его рта.

— Ему недостает опыта в некоторых вещах.

— Но разве вы не менее опытны, чем он?

Падре Андрес поднял глаза и выдержал мой взгляд. Чутье подсказывало: в этих делах он смыслит больше.

— Вы мне доверяете, донья Беатрис?

Да. Уверенность в этом накрыла меня волной.

Я кивнула.

— Тогда увидимся завтра. Я буду в капелле около полудня. До свидания, донья.

На прощание я склонила голову — формальность этого жеста слишком сильно противоречила близости нашей беседы. Мы стояли в тесной комнате всего в футе друг от друга. Я быстро проглотила эту мысль и подняла голову со всем достоинством, которое могла вложить.

— До свидания, падре Андрес.

— Пожалуйста, — сказал он, когда я уже направлялась к двери. — Зовите меня просто Андрес.

11

Следующим днем я сидела на ступенях у входа в дом и ждала наступления ночи. По правую сторону стояла зажженная свеча, хотя небо еще было янтарного цвета. По левую — курильница, в которой вились струйки розовато-лилового дыма от копала.

Рядом лежала брошенная книга. С тех пор как папа умер, чтение было моим постоянным спутником и способом избежать замкнутого круга. Но все изменилось, когда я приехала в Сан-Исидро. Постоянный страх лишил меня способности теряться в словах, особенно в послезакатное время. Вдруг я зачитаюсь и не замечу, как наступила ночь? Буду не готова к ее приходу? Страх разбудил меня в послеполуденную сиесту. Поскольку никто не осуждал меня и никому не было дела, я вынесла одеяло на залитую солнцем террасу и задремала на ступенях, ведущих в сад. Солнечный свет согревал меня, а зажженный копал убаюкивал.

Иногда я с тоской вспоминала первые ночи, проведенные в Сан-Исидро, — когда меня обволакивало тепло тела Родольфо; я крепко спала, ощущая на другой половине кровати его вес, и слышала ровный ритм его дыхания…

Сегодняшнюю ночь я тоже проведу не одна, но сегодня все будет совсем иначе.

Падре Андрес должен прибыть на закате.

Мы встретились в капелле около полудня. Когда я попросила Ану Луизу приготовить для гостя покои, примыкающие к капелле, она наградила меня любопытным взглядом, но вопросов задавать не стала. А может, стоило. Тогда бы на ее лице не возникло удивления при виде падре Андреса, который, перебросив через плечо сумку из волокна агавы, шагал от главных ворот асьенды к капелле. Длинные ноги несли его в самое сердце имения с легкостью и изяществом.

— Добрый вечер, донья Беатрис. Сеньора, — Ану Луизу он поприветствовал официально и сухо.

В ответ она прищурилась. От меня не ускользнуло, каким жестким и холодным оставался ее взгляд, пока я благодарила падре Андреса за то, что он согласился поселиться в капелле и лично удостовериться, что для жителей Сан-Исидро чаще служат мессу.

Мы с Аной Луизой должны были вместе вернуться в дом, но она при первой же возможности избавила меня от своего присутствия и направилась во двор к слугам. Наверное, чтобы поскорее рассказать обо всем Хуане. Но что именно смутило ее? Что я, полноправная хозяйка асьенды, пригласила в имение священника, чтобы тот донес слово Божье до мужчин и женщин, которые работают на семью моего супруга?

Мой поступок — не преступление, и он не должен вызывать подозрений.

Тогда почему Ана Луиза продолжала бросать на меня косые взгляды через плечо, пока уходила все дальше? Этим вечером она, как и обычно, пришла и ушла сразу после раннего ужина. Размышлять, не странно ли она себя ведет, было бесполезно, — а кто в этом доме ведет себя по-другому? Даже днем я иногда вздрагивала при малейшем движении теней. Я стала носить на поясе связку ключей: не только потому, что лязг металла, раздающийся, когда я пробиралась по пустому дому, был успокаивающим, но и потому, что каждый раз, когда я входила в комнату и намеренно оставляла дверь открытой, — стоило мне отойти, как я обнаруживала себя запертой.

Когда это случилось в первый раз, Ана Луиза была в доме и готовила ужин. Я кричала и ломилась в дверь, пока она не открыла ее с перекошенным лицом. Мне было стыдно, но я понимала, что, не будь тут Аны Луизы, я бы на всю ночь застряла в кладовой без окон, куда обычно складывают кукурузу.

Без копала. Без свечей.

Отныне ключи стали моим постоянным атрибутом.

Если б я была честна сама с собой, если б я не пыталась держаться от дома подальше в страхе, что он заразит меня своим безумием, я бы призналась, что даже при свете дня чувствую, как он оседает вокруг меня. Словно я всего лишь муха на шкуре огромного зверя, который ворочается во сне.

А теперь дом просыпался.

Как только солнце скрылось за горизонтом гор на западе, он задвигался. Поначалу лениво, вытягивая свои призрачные конечности, а потом все расторопнее — по мере того как сгущалась темнота.

За стенами Сан-Исидро Апан погрузился в вечернюю прохладу. Лающие собаки загоняли овец, с полей доносились неразборчивые голоса тлачикеро, возвращающихся домой. За городом возвышались темные очертания гор, лениво раскинувшихся защитным кольцом вокруг долины.

В арочном проходе, ведущем в главный двор, показалась стройная фигура падре Андреса. На плече у него висела сумка поменьше той, что я видела днем. Звук гравия, шуршащего под его туфлями, заполнил двор.

Я взяла свечу и поднялась, чтобы поприветствовать его. Я была на целую голову ниже падре; свеча в руке высветила его впалые скулы, сделав лицо похожим на череп. От воспоминания об ухмыляющемся скелете из стены по спине пробежали мурашки.

Я едва знала этого мужчину. И тем не менее добровольно отдавала свою репутацию и, возможно, даже жизнь в его руки.

Но почему? Все дело в черной сутане и белом воротничке?

Как я могла быть уверена в нем, если священники сдавали своих прихожан-повстанцев в руки испанской армии, а такой могущественный человек, как Родольфо, боялся протянутых когтей Инквизиции?

Но падре Андрес был другим. Я знала это, я была уверена до боли.

— Добро пожаловать, падре, — сказала я.

Он поблагодарил меня и посмотрел мимо, в углубляющуюся тень дома.

— Ох, Сан-Исидро… Как ты переменился. — У него был мягкий, даже успокаивающий голос — будто он клал руку на лоб больного лихорадкой. — После вас, донья Беатрис.

Я наклонилась поднять курильницу и передала ее падре Андресу, после чего забрала со ступеней книгу.

— Что вы собираетесь делать, падре? — спросила я, когда мы вошли в темный проход. Я зажгла толстые сальные свечи и расставила их везде, где было место. Они ютились у дверей и в вырубленных нишах с изображениями святых. Аккуратная линия свечей тянулась вдоль коридора, ведущего к гостиным.

— Андрес, — поправил он меня рассеянно и, вздернув подбородок, стал рассматривать деревянные балки под потолком. — Я еще не уверен. Прежде всего мне нужно увидеть дом вашими глазами.

— Для этого вам придется остаться одному. — Я повела Андреса по освещенному коридору. Канделябры входили в длинный список вещей, который я послала Родольфо и который, как он сообщил мне, должно быть, затерялся по дороге, так как он его не получал. Список терялся дважды, а я начинала терять терпение в отношении почтальонов, которые возили почту в столицу.

Падре Андрес кивнул.

— Вы можете оставить меня, если желаете. Поспите немного.

Видимо, он заметил фиолетовые тени, залегшие у меня под глазами. Я сухо рассмеялась, хотя мне было не смешно.

— Я не могу спать в этом доме, па… Андрес, — исправилась я.

Обращение к священнику по его мирскому имени должно было показаться мне странным, но тем не менее оно слетело с языка естественно. Может, потому, что Андрес был так молод, а может, потому, что он обращался со мной как с равной, а не как со своей прихожанкой.

Мы дошли до зеленой гостиной, и я открыла дверь. Из углов комнаты расползлась темнота. Холод окатил каменные полы ледяной водой.

Дом проснулся.

— Это зеленая гостиная. — Даже несмотря на то, что я говорила тихо, от стен отразилось эхо. В комнате была одна дверь и привычные высокие окна. В отличие от моей спальни, где была дверь в кабинет и комнатку с ночным горшком, эта гостиная имела прочное и защищенное положение: можно было прижаться к стене и наблюдать за дверью напротив. Такую комнату я бы хотела занять, если б впервые ночевала в этом доме одна.

Я повторила объяснение Аны Луизы:

— Гостиная так называется, потому что…

— Потому что когда-то была зеленой, — пробормотал Андрес себе под нос, заходя в комнату. Внутри по-прежнему не было мебели; по просьбе падре я принесла несколько одеял и разложила их у камина, рядом с двумя курильницами для копала и многочисленными подсвечниками.

Он жестом указал на плитку, сам при этом рассматривая стропила.

— Ковер был зеленым.

— Падре Гильермо сказал, вы знакомы с Сан-Исидро. Откуда?

Андрес ответил не сразу. Он наклонил голову в сторону, словно услышал вдалеке звук музыки.

Последовало долгое молчание. Андрес был таким неподвижным, а темнота вокруг него такой кромешной, что казалось, он почти растворился в ней.

Затем он повернулся, и свет свечи отразился от его острых черт.

— Моя мать прожила на этой земле почти всю свою жизнь, пока не вышла замуж за отца. Здесь также жила моя бабушка. Я часто оставался с ней, когда был маленьким.

Так он знал этот дом и знал, что в нем что-то изменилось. Должно быть, это еще одна причина, по которой он ослушался приказов падре Висенте и решил помочь мне. Привязанность к детству.

— Где она сейчас? Ваша бабушка.

— Похоронена за капеллой. — Падре Андрес поставил свою сумку и зажженную курильницу рядом с одеялами. — Это происходит каждую ночь?

Он принялся зажигать свечи, освещая комнату, как часовню, и голос его теперь был резким и серьезным. Я прочистила горло, ощутив стыд за то, что влезла куда не следует.

— Чувство, что… что за мной кто-то наблюдает, не уходит даже днем. Нехорошие вещи случались и средь бела дня.

— Ваша находка.

Скелет в стене.

При мысли о нем на спине образовалась липкая пленка.

— Как правило, хуже всего с полуночи и до рассвета.

Падре Андрес поднялся, похожий на взмывающую струйку дыма.

— С вашего позволения, я осмотрю дом без копала.

— Вы сошли с ума, — уверенно произнесла я. Или сойдете к концу вашего пребывания в Сан-Исидро, если будете настаивать. В голове промелькнула вспышка красных глаз в темноте. — Если с вами что-то случится…

Что тогда станет со мной? Я смогу защищаться с помощью копала, но рано или поздно он сгорит. Мне нельзя оставаться в темноте одной. Теперь нельзя.

— Я буду в безопасности, донья Беатрис.

Но не я… Если я и знала что-то о доме — и в последнее время даже переживала, что знаю слишком многое, — то такие люди, как мы с Андресом, его возмущали. Люди с планами и идеями.

При мысли о том, чтобы вернуться в свою комнату и сидеть там в темноте, зная, что Андрес бродит по дому и ворошит его внутренности, в груди нарастал ужас. Он не понимал, что такое этот дом. Он и не смог бы.

Но я понимала.

— Я пойду с вами, — твердо заявила я. — Это мой дом. И я несу за вас ответственность.

— Донья Беатрис. — Он взял свечу, и теперь у каждого из нас в руке было по одной. — Я знаю, что делаю.

Тогда рядом с ним я буду в безопасности. Так ведь? Я бросила тоскливый взгляд на дым из курильницы.

В присутствии священника со мной не случится ничего плохого.

По крайней мере, так я себя успокаивала.

— Можем начать с гостиных, — предложила я, вкладывая в голос гораздо больше уверенности, чем на самом деле ощущала. — Дойдем до кухни, а потом вернемся в северное крыло.

Мы начали путь, и все это время Андрес шел рядом со мной, иногда спрашивая разрешения зайти в некоторые комнаты. Когда мы добрались до кухни, дом стал покладистее. Его щупальца держались на расстоянии от падре Андреса, но я знала, что он все продумывает, наблюдает с осторожностью. И это ощущение извивалось под моей кожей, будто многоножка.

Что, если дом ничего не сделает Андресу? Что, если все это происходит лишь у меня в голове? Что, если я выдумала и холод, и громыхающие удары в дверь спальни, и — ладони сделались липкими от пота — чувство, что за мной наблюдают? Холодные руки, тянущие за волосы? Голоса?

Что тогда? Может, стоит попросить падре провести обряд изгнания со мной?

Свет от наших свечей прыгнул и лизнул дверную раму кухни. Под обувью захрустели травы Аны Луизы, которые в изобилии росли в саду. Андрес опустился на корточки и провел по корешкам пальцами, после чего поднес их к носу, чтобы понюхать. Он издал неясный звук, поднялся и обвел взглядом комнату, как будто в поисках чего-то.

Его внимание привлекли угольные глифы, которые Ана Луиза оставила около двери. Он резко вдохнул, ноздри раздулись. Взгляд его пробежал по отметкам.

— О чем ты только думала? — на выдохе проговорил он с мягким недоверием. Кажется, это было больше предназначено ему самому, чем мне. Что-то в его голосе выдавало едва ли не злость.

— Что-то не так? — спросила я неуверенно. За находкой последовала внезапная перемена в его настроении, и я почувствовала, будто стою на палубе корабля, который вошел в бурные воды.

Он не ответил на мой вопрос.

— Вы упомянули, что именно в северном крыле нашли… — Андрес остановился, подбирая слово, но потом решил оставить все как есть. — Давайте пойдем туда.

— Конечно. — Я облизала пересохшие губы и повернулась к дверному проему, ведущему из кухни.

Темнота зияла открытой пастью.

Меня затошнило.

Дом нас слышал.

Падре Андрес зашагал вперед, но остановился, заметив, что я не следую за ним.

— Донья Беатрис?

Стены были близко, слишком близко. Темнота была слишком густой. Я вспомнила непроницаемый взгляд Хуаны, когда она толкнула меня в темноту. Как вращались стены после выпитого мескаля. Она знала этот дом. Она знала, каков он. И все равно отправила меня в эту темноту.

— Я хочу зажечь копал, — сказала я напряженно задыхающимся голосом.

— Не хотите вернуться в гостиную? — спросил падре Андрес.

Часть меня отчаянно хотела прижаться спиной к стене и почувствовать безопасность. Часть меня кричала о свете. Умоляла зажечь тысячу свечей, бросить в камин все, что горит, и развести огонь. Часть меня хотела сжечь этот дом дотла.

Другая же часть меня не могла вынести одиночества. Падре Андрес был здесь. Еще одно живое существо в этом доме. Человек, не желающий мне зла. Еще одна душа среди тьмы. Еще одна пара глаз, которые присмотрят за мной, если сама я буду не в состоянии. Я не могла вырвать себя из этого ощущения безопасности — даже ради того, чтобы сидеть в комнате, полной копала и свечей, и вдыхать дым до головокружения.

— Мой дом — моя ответственность, — заявила я. — Вперед.

Я сжала челюсти и посмотрела в темноту. Темнота посмотрела на меня в ответ, и чувство больной радости задребезжало в ней.

Мы намеренно оставили за собой приоткрытые двери, чтобы убедиться, что их за мной закрывает не Ана Луиза.

Дойдя до лестницы, Андрес сделал резкий вдох.

— Холод, — хрипло произнес он почти шепотом. Мы могли бы кричать что есть мочи — никто бы нас не осудил и не услышал, — но не могли позволить себе повысить голос. Андрес как будто тоже понимал: за нами наблюдают, слушают. Хотя я осознавала, что дом бы услышал его в любом случае.

Холод был такой, словно мы попали в течение. Еще три шага назад его не существовало вовсе, сейчас же он был вездесущим. Пробирался вверх по позвоночнику, мокрый, скользкий, тяжелый, как грязь, и оседал на груди. Из-за этого дыхание стало отрывистым и болезненным; как бы сильно я ни старалась, дышать глубоко не выходило.

Справа от меня раздавался клацающий звук: у падре Андреса стучали зубы.

— Что это такое? — выдавил он.

— Ужасный сквозняк, — ответила я, и мои челюсти тоже сжались от холода. Дом заглотил шутку.

— Это в северном крыле вы нашли?..

Я кивнула, так как для разговоров было слишком холодно. Сейчас все ощущалось по-другому. Раньше, когда холод пытался добраться до меня, это был ветер, кусачий и сухой, готовый разорвать меня на половины. Сейчас же я как будто продиралась сквозь толщу воды: холод пытался оторвать мне конечности, тяжесть обволакивала бедра и хватала за талию.

Все же мы добрались до северного крыла.

Кладовые с естественным охлаждением — так я тогда написала.

Из горла рвался дикий смех, и я прикрыла рот рукой, чтобы заглушить его.

Андрес шел впереди и вел меня по узкому коридору. Сердце гулко стучало в груди, пока мы медленно пробирались сквозь холод.

Какое-то время тишину нарушал лишь звук шагов Андреса, отдающийся от каменного пола.

И вдруг он резко остановился.

В мерцающем свете я увидела узкий проход перед нами, засыпанный кирпичами. Кирпичами, которые выпали, когда я…

Над ними вспыхнули красные глаза — на достаточно большом расстоянии от земли, чтобы принадлежать человеку.

Я ахнула. Андрес схватил меня за руку.

Красная вспышка мигнула в темноте и исчезла.

Свет плясал на кирпичах и разрушенной стене… А затем блеснул на золотом ожерелье, все еще обернутом вокруг сломанной шеи скелета.

Волосы на затылке встали дыбом, и тут же появился гудящий страх, прокатившийся по всему телу. Нас обнаружили. Некуда было бежать, негде было выстроить преграду между нами и этим, негде было спрятаться.

Андрес поднял свою свечу, затем опустил ее и повел из стороны в сторону, повторяя знак креста.

— Во имя Отца и Сына, и Святого…

Тьма со стены, со скелета и с пространства позади нас начала сползать. Я закричала.

Холод вбирал в себя тени с такой свирепостью, что свет наших свечей прыгал и трепетал.

И тут свеча Андреса потухла.

12

— Назад, — его голос дрогнул от страха, рука сильнее сжала мою. Он отступил на шаг. — Медленно.

Тени метнулись за нами. Ключи на поясе зазвенели колокольчиками, пламя свечи накренилось вперед. Мне хотелось, чтобы Андрес отпустил мою руку, и я могла прикрыть ею свечу. Пламя подскочило вверх, борясь так отчаянно, будто его что-то душило, будто воздух в проходе был слишком душным и не давался пламени.

В конце концов оно погасло.

Тихое «нет» вырвалось у Андреса, когда на нас обрушилась темнота.

— Возвращаемся в гостиную, — велел он. — Вы смотрите вперед, я назад.

Мы задвигались как единое целое, прижавшись друг к другу спинами и наблюдая за темнотой.

У нас не было копала. Не было оружия для защиты. Не было ничего, что скрыло бы нас от силы, кипящей внутри дома, охотящейся на нас, на ослабевшую добычу.

Не было и свечей. Была лишь рука Андреса, сжимающая мою. Но этого казалось недостаточно. Не тогда, когда дом окружил нас. Отсюда невозможно было сбежать, разве что попасть глубже в его недра. Холод хватал меня за ноги, налипал, как грязь, пока мы пробирались к гостиной, где оставили копал.

Я полагалась на память, которая вела меня к развилке, мимо лестницы. Страх не давал мне касаться стен, чтобы идти на ощупь, потому что они могли снова обрушиться от моего прикосновения и обнажить новые ужасы… Становилось все сложнее передвигать ногами, сложнее дышать, будто что-то тяжелое давило мне на грудь. Холод, тьма, тяжело, так тяжело…

Со стороны рухнувшей стены до нас донесся девичий смех, слабый и колеблющийся, будто принесенный издалека ветром.

Хуана, — раздался смех. Тонкий и птичий голос. Хуана.

— Идите, идите, — Андрес прибавил скорости, подталкивая меня вперед, в темноту. Его хватка была такой крепкой, что я едва чувствовала пальцы. Ноги знали путь и вели нас в главную гостиную, мимо столовой.

Хуана, Хуана…

Дверь в зеленую гостиную была закрыта, хотя мы оставляли ее открытой. Я потянулась к ручке — заперто. Разумеется. Черт бы побрал этот дом.

Андрес влетел в меня, прижав к двери. Зубы стукнулись друг о друга, свеча выпала из рук, и я вскрикнула. Свеча, упавшая на каменный пол, разлетелась на кусочки.

— Carajo, — выругался Андрес. — Простите, я…

Хуана. Голос стал разборчивее. Он преследовал нас, становился все ниже, делался менее певучим, менее девичьим. От этого многоголосия у меня сводило зубы.

Хуана.

Оно приближалось.

— Сможете открыть дверь? — Дыхание Андреса стало неровным. Сердце пульсировало где-то в горле, пока я возилась с ключом. Наконец мы ввалились в темную комнату. Андрес плечом захлопнул за нами дверь. Копал зашипел. Все свечи потухли.

Он выпустил мою руку.

— Заприте дверь. Я зажгу свечи.

Меня не нужно было просить дважды. Я сделала как велено и последовала за Андресом, который неровной походкой прошел глубже в комнату.

Нет ничего прекраснее, чем звук спички, чиркающей о бумагу, — ловкая янтарно-золотая искорка и тихий треск фитиля, охваченного пламенем.

Я опустилась на колени рядом с тремя зажженными свечами, тело мое неудержимо дрожало. Всего Андрес зажег их десять или одиннадцать. Затем он расставил толстые сальные свечи по всей комнате, чтобы свет был в каждом углу. Движения его стали резче от страха. Закончив со свечами, Андрес принялся за курильницы с копалом. Две он поставил по обе стороны от меня, третью — между нами и дверью. Проделав все это, он сел справа от меня и подтянул колени к груди, чтобы можно было положить на них подбородок, — зеркально моему положению. Дыхание у Андреса было тяжелым, руки дрожали.

Из курильниц медленно вился дым, наполняющий воздух пряным ароматом копала. Андрес сидел так близко, что наши руки касались друг друга.

Я была не одна. Его присутствие успокаивало колотящееся сердце. Я была не одна.

Андрес сделал длинный, дрожащий вдох.

— Я… Я не ожидал этого.

Его внимание было приковано к двери. На лбу подсыхали бусинки пота.

— Я вам говорила, — слова сорвались с губ, прежде чем я успела остановиться.

— И я вам поверил. — Его плечи напряглись, по телу пробежала дрожь. — Но одно дело поверить, и совсем другое — увидеть.

Мы сидели в тишине, глядя на дверь. Наблюдали, как копал взвивается к потолку.

Медленно мое сердцебиение возвращалось в привычный ритм.

— Я останусь тут до утра, — тихо сказал Андрес. — Когда будете готовы, можете уйти и поспать. Я буду в безопасности.

— Вы что, думаете, я выйду из этой комнаты? — От возмущенного тона в моем голосе он вздрогнул. — Вы, возможно, и будете в безопасности, но я осмелюсь напомнить, куда мне придется идти, чтобы добраться до лестницы. Вам самому захотелось бы бродить там в одиночку?

Из-за теней Андрес казался еще более хмурым.

— Я бы мог вас проводить.

— Нет, — отрезала я. Мне не хотелось быть одной. — Я останусь.

Андрес сдвинулся, крепче обхватив колени. Он не сводил взгляда с двери. Мне стало ясно, что ему было отчего-то не по себе.

— Если дело в том, что вам придется провести ночь с женщиной… — заговорила я. — Спешу напомнить, что я замужем, и, более того, я хозяйка этого отвратительного места, и это я здесь принимаю решения, что прилично, а что нет.

От удивления он резко повернулся ко мне.

— Cielo santo[24], донья, нет! — Андресу хватило приличия сделать вид, будто он возмущен. — Прошу прощения. Дело в том, что…

Недосказанная мысль повисла в воздухе, он поджал нижнюю губу и снова посмотрел на дверь. Андрес явно что-то взвешивал, думал, стоит ли говорить. Стоит ли позволять мне тут остаться.

Он должен мне позволить. Он ведь понимает, каково это — быть одной в этом доме.

Тени закручивались вокруг нашего маленького ореола света, тянулись к Андресу, как нити удушливого тумана. Как будто в его присутствии они делались гуще, оживали.

Андрес выдохнул, хрипло выругался себе под нос и, вытянув длинные ноги, поднялся.

— Если хотите остаться, я вынужден попросить вас ничего не рассказывать другим священникам. Ничего. — резко сказал он. — Особенно падре Висенте. Понимаете?

— Падре Висенте? — повторила я. Требование — а по его тону было понятно, что это именно требование, хотя и выраженное вежливым языком — застало меня врасплох. — Я могу рассказать ему все что угодно, и он все равно мне не поверит.

Я честно представила, как заявляю прямо в раскормленное, краснощекое лицо падре Висенте, что небо голубое, и его глаза расширяются, щеки начинают трястись, и он тут же тянется за пером, чтобы написать моему мужу о его истеричной жене.

Андрес посмотрел на меня сверху вниз, совершенно невеселый и мрачный. Потом снова уставился на дверь. Что бы он там ни услышал, этого оказалось достаточно, чтобы склонить чашу весов в его молчаливом споре. Он похлопал по карманам брюк в попытке что-то найти, а потом выудил оттуда кусочек угля.

Раскатав уголь между указательным и большим пальцем, Андрес отвернулся от меня и стал считать шаги от первой курильницы до той, что стояла ближе к двери.

— Siete, ocho, nueve[25]…

Затем он присел, сделал отметку на полу и выпрямился. Принялся снова считать. Присел, сделал отметку, встал. Математически выверенными шагами он обошел меня по кругу и расчертил пол отметками. Затем поднял курильницу и еще раз прошелся по кругу размеренными и ровными шагами, бормоча что-то себе под нос.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что Андрес говорит совсем не на кастильском. Этот язык был шелковистым, изгибистым, как вьющиеся струйки копалового дыма. Я много раз слышала его в Сан-Исидро, на нем говорили тлачикеро и их семьи.

Пламя свечи плясало на точеных чертах лица Андреса, как лучи солнца на воде. Слова заговора пробивались сквозь дым с ленивой грацией водяной змеи.

Он ведун.

Мысль зазвенела в голове так ясно, будто это был церковный колокол.

Я тряхнула головой, чтобы избавиться от нее. Нет. Невозможно. Падре Андрес — священник.

Тем временем он закончил заговор, сел на пол и принялся чертить еще больше ровных фигур. Наконец Андрес отложил уголь и достал откуда-то из черной ткани своего одеяния маленький предмет.

В свете свечи зловеще блеснул острый перочинный ножик. Падре раскрыл его и кончиком надавил на большой палец.

Я ахнула.

Под острием ножа расцвела крупная бусина крови. Андрес без промедления опустил руку над полом и окропил своей кровью ровные нарисованные отметки. Затем убрал нож обратно в карман и достал носовой платок, чтобы промокнуть кровь.

Он поднял взгляд на меня, и выражение лица у него было вызывающе дерзкое. Андрес как будто испытывал меня: давайте, скажите, что вертится у вас на языке.

— Вы ведун, — на выдохе проговорила я.

Он кивнул — покорно, один раз.

— Но вы священник.

— Да.

Андрес стоял, склонив голову набок, оценивая отметки, которые сделал на полу. Затем его взгляд вернулся ко мне. Если падре ожидал возгласов страха или любой другой моей реакции, то он этого не получил. Я была ошеломлена.

Прежде ты таких не встречала.

— И что вы думаете? — снова с вызовом спросил он.

— Я нахожу странным, что ведун стал священником, — заявила я.

От удивления, которое последовало за моим ответом, Андрес рассмеялся, низко и хрипло.

— Есть ли в мире призвание, более подходящее человеку, который слышит дьяволов?

Волосы на затылке встали дыбом. Мне следует его бояться. Следует. Людям свойственно бояться ведунов.

Но в круге воцарилась тишина, напоминающая робкий рассвет. Воздух сделался легче, спокойнее. Пламя свечей жадно упивалось им и танцевало в вышине, дотягиваясь до горла ведуна, освещая его, пока сам он повернул голову к двери и сощурился.

— Но Инквизиция… — начала я.

— Я боялся ее, да. Но она покинула Мексику.

Андрес издал тихий звук, выражающий пренебрежение. Хотя напряжение в его плечах еще не спало, движения вернулись в свой привычный, медлительный темп. Он поправил курильницы с копалом.

— Не знаю, искали ли когда-то инквизиторы таких людей, как я, — задумчиво произнес он. — Их целью было поражение политических соперников. Власть над людьми, которые преступили черту, мистиками и еретиками. Меня они так и не раскрыли.

Андрес поднял уголь и передвинулся на другую сторону круга, чтобы продолжить рисование. Теперь я поняла, что он намеревался оградить нас плотным слоем таких отметок.

Как глифы внутри дверного проема на кухне.

— Ана Луиза ведунья?

— Вы так думаете из-за кухни, но нет. — Андрес не отвлекался от своей работы. Воск вокруг фитиля свечи, которая стояла рядом со мной, сделался совсем жидким, и густая капля лениво скатилась по боку свечи. Андрес продолжил говорить, и в его голосе я уловила осуждение и суровость: — Ана Луиза знает, что эти знаки обладают силой. И при этом понимает, что сама она не в состоянии сделать все как полагается. Это было опасно. Ей следовало бы знать лучше.

— В каком смысле?

Рука с углем замедлилась, потом остановилась вовсе. Может быть, Андрес поймал себя на мысли, что слишком многое мне рассказал. Может быть, он осознал, что страх развязал ему язык и сблизил нас, чего допустить было нельзя, и что мне нельзя доверять это знание… Он резко поднял голову.

— Вы никому не скажете. Вы не можете так поступить, — сказал Андрес. — Поклянитесь, что не расскажете.

— Как будто падре Висенте мне поверит, — сухо ответила я, но шутка повисла в воздухе.

— Если он узнает об этом, — Андрес обвел своей длинной рукой сделанный им круг, — то сошлет меня подальше. В Испанию, в тюрьму — не знаю, да меня это и не волнует. Я нужен людям здесь. Война оставила шрамы. Оставила демонов. Она разрушила людей. — Пыл ожесточил его голос. — Им нужно, чтобы их выслушали, чтобы их услышали. И есть такие вещи, о которых они не могут рассказать другим священникам.

— Потому что те не говорят на их языке?

— На науатле? Это не так важно. Я тоже на нем не говорю. Потерял язык в детстве. — В ответ на мой вопрошающий взгляд он продолжил: — Я запомнил то, чему меня научила бабушка. То есть… остальные священники — богачи из столицы и Гвадалахары. Они не говорят на языке человеческих проблем. Они не видят того, кто я есть, и да будет так. Апан, Сан-Исидро… это мой дом. Я знаю этих людей. Их жены мне как матери, их сыны мне как братья. Я знаю. И я слышу их.

Андрес вернулся на свое прежнее место, ближе ко мне, и сел, скрестив длинные ноги. Теперь, находясь в самом центре колдовского круга, он достал из кармана четки. Серебряный лик Девы мелькнул в свете свечи, и медальон исчез под его изящными пальцами.

Воистину прежде я не встречала таких священников, как он.

— Обещаю, — прошептала я. — Клянусь, не скажу ни слова. Спасибо. За все это. За то, что поверили мне.

— Вам даже не нужно было говорить, чтобы я поверил. — Теперь взгляд Андреса на дверь был скорее настороженным, чем испуганным; пальцами он вдумчиво перебирал бусины. — Все было написано на вашем лице. А потом я вошел в дверь… Я не хотел прибегать к этому, — он кивнул на круг с темными глифами, — но за все то время, что я очищаю больные дома, с таким я еще не сталкивался. — Он на мгновение прервался, словно вспомнил что-то, и теперь это воспоминание удерживало его. — Сколько вам удалось поспать за последнее время?

Я сухо рассмеялась, звук из горла вышел инородным и хриплым. Я могла по пальцам сосчитать часы, в которые спала, — не больше пары за ночь — с тех пор, как Родольфо уехал… девять? десять? дней назад.

— Ответ «недостаточно» вас устроит?

— Вот. — Андрес потянулся за одним из одеял и передал его мне. — Я присмотрю за вами.

Пальцы погрузились в густую шерсть. Я могла позволить себе упасть, отдаться тишине, пока кто-то другой был на страже. Покой от пребывания внутри круга окутал меня туманом, прохладным и успокаивающим. Сон. Мысль о нем была настолько пьянящей, что меня совсем не волновало, что спать придется рядом с мужчиной, который не приходится мне мужем и которого я встретила всего пару дней назад.

Рядом с ведуном.

Я подложила часть одеяла под голову вместо подушки и свернулась на нем, как кошка, устроившаяся у теплого очага.

Было так тихо, что я слышала треск фитилей, несущих свое пламя, и касание мозолистых пальцев Андреса к бусинам четок. Его голос превратился в низкий, ровный шум.

Я больше не была одна.

И пока Андрес читал молитвы Аве Мария, я скользнула за темную границу сна и падала, падала, падала…

* * *

Во сне я очутилась в кабинете асьенды: складывала покрасневшими от жесткого хозяйственного мыла руками узорчатое постельное белье тети Фернанды. Вместо привычных высоких окон, разрезающих стену сверху, тут были большие окна в пол, пропускающие много света, — как те, что украшали дом нашей семьи в столице. Одно из них было открыто, и в комнату проникал ветерок, доносящий с собой пение птиц из сада. Простыни, которые я складывала, колыхались на ветру. Я взяла в руки стопку чистого белья и отправилась в спальню. Шагнула через порог, завернула за угол и замерла, не в силах пошевелиться.

Белые простыни и матрасы были разорваны в клочья. Раскромсаны сотней острых ножей, яростно порезаны клинками. Деревянное изголовье было испещрено длинными царапинами, подушки — изрезаны на куски, а перья, которыми они раньше были набиты, беззаботно парили в воздухе, ничего не ведая об окружающей их кровавой бойне.

Пение птиц умолкло.

Я шагнула вперед, чтобы дотронуться до кровати и убедиться, что все происходит взаправду. Простыни ускользнули из моих рук, как это бывает во снах, и, дотронувшись до кровати, я поняла, что она пропиталась кровью. Простыни были чистыми. Я нахмурилась.

Из кабинета раздался тихий звук шагов по ковру.

— Падре Андрес? — позвала я, ведь во сне мне казалось вполне естественным, что он должен быть где-то здесь. Ему необходимо взглянуть на это.

Я обернулась к двери. В кабинете, в поле моего зрения, появилась фигура: женщина с копной длинных и бледных, как кукурузный шелк, волос; одетая в платье, сшитое по столичной моде, из серой ткани, переливающейся на свету. Она развернулась ко мне лицом, и у ее горла сверкнул золотой отблеск.

Вместо глаз у нее были дыры — дыры, горящие сумеречным сиянием угольков, адским огнем. Она двинулась, плечи ее изогнулись, как у пумы, и она зашипела на меня, обнажая сотни длинных, напоминающих иглы зубов, которые только удлинялись. Она вскинула руки, на пальцах которых были длинные, закручивающиеся когти цвета плоти.

Дверь в спальню с грохотом захлопнулась.

Я резко проснулась, сердце колотилось в горле.

Бах!

Я вскочила. Свечи догорали — должно быть, я проспала несколько часов, — но копала в комнате не убавилось.

Андрес был бледен, бусины пота поблескивали у его волос. Он продолжал бормотать молитвы Аве Мария и не спускал взгляда с двери.

Я услышала, как где-то сверху раздался протяжный скрип — там открывалась дверь. Ожидая, что она тоже сейчас захлопнется, я придвинулась ближе к Андресу — так близко, что мы соприкасались ногами, лодыжками и руками.

Тишина затянулась, густая и тягучая, будто оползень.

В глубине коридора со страдальческим стоном открылась дверь одной из гостиных. Следом еще одна, ближе.

Как будто кто-то методично обходил дом, комнату за комнатой, и что-то искал.

Я прижалась к плечу Андреса, в горле стоял ком.

Мы ждали.

Напряженные, молчаливые, сосредоточенные на двери, мы ждали. Ждали, что дверь вот-вот распахнется и… что? В темноте сверкнут красные глаза? Они бросятся на нас, прорвав круг?

И что же будет потом?

В сознании промелькнули обрывки сна: длинные, глубокие следы от когтей на изголовье кровати. Изрезанные простыни. Рука, отскакивающая от испорченного матраса, липкого от крови. Шаги позади меня…

— У меня есть теория, — тихо начал Андрес, — о домах. Я думаю… Я верю, что они напитываются эмоциями людей, которые в них живут. Иногда эти эмоции так сильны, что их можно почувствовать, просто войдя в дом. А когда они отрицательные… Зло порождает зло, и тогда таким становится весь дом. Обычно я работаю с этим. Но сейчас все по-другому. Сейчас… — Пауза тянулась мучительно долго. — Я думаю, что — а точнее, кого — бы вы ни нашли в той стене… Оно все еще здесь.

— Здесь? — На этом слове мой голос сломался. — В доме? Или это и есть дом?

— Я не знаю. — Андрес жался ко мне так же сильно, как я к нему. — Это всего лишь теория.

Где-то в северном крыле захлопнулась дверь.

Мы подпрыгнули.

Теория.

Всего лишь теория.

13

Я проснулась с онемевшей спиной и затуманенным взором; одеяло, слегка пахнущее копалом, было натянуто до самого носа. Через окна в комнату вплывали пение птиц и отдаленное ржание лошади. Беспорядочный поток образов помог мне вспомнить, где я нахожусь.

Зеленая гостиная.

Свечи выгорели. Осталась лишь одна зажженная курильница с копалом. Дым забавлялся в утреннем свете, притягивая взгляд к Андресу, который сидел на корточках и отряхивал с ладоней уголь, оставшийся там после того, как он стер с пола колдовской круг. Теперь на полу были только еле заметный след и пятна окислившейся и потемневшей на сером камне крови.

— Я должен идти в капеллу, — сказал Андрес. — Я пообещал начать мессу в шесть.

Поддавшись сну в предрассветных часах, я уронила голову ему на плечо. И помнила — хотя воспоминание это было настолько туманное, что я не знала наверняка, не приснилось ли мне — как меня уложили на пол и обернули одеялом. Я спала крепче, чем за всю неделю; ощущение, что Андрес присматривает за мной, пробуждало в груди тепло, похожее на нежность.

Я поерзала и, смутившись, натянула шерстяное одеяло на плечи. Я замужняя женщина. Чувство зарождающейся привязанности к человеку, который не приходится мне мужем — и более того, является священником — имеет опасную близость к греху.

— Днем я буду в поселении.

Цвет схлынул с лица Андреса, уставшие глаза оттеняла терзающая его настороженность — слишком знакомая мне по собственному отражению в зеркале.

— Боюсь, после этого я вынужден буду уйти.

Уйти.

Меня будто обдало ушатом холодной воды. Пальцы крепче ухватились за одеяло.

— Почему?

— Я получил известие, что жители асьенды Ометуско нуждаются во мне, — сказал Андрес. — Они страдают от вспышки кори.

— Откуда вам известно? — Я нахмурилась.

— Донеслись молитвы.

— Люди вам молятся?!

— Cielo santo, нет. — Андрес снова отряхнул ладони в тщетной попытке избавиться от угля. — Я слышу… Я чуток к молитвам.

Ночью оконный ставень распахнулся, и теперь проскользнувший в него ветерок колыхал старые стонущие петли. Андрес замер: сквозняк привлек его внимание. Недвижимый, он был похож на вслушивающегося кота, внимающего далекому зову птички.

Затем Андрес сдвинулся и, испустив длинный вздох, поднялся на ноги.

— Мне нужно отбыть днем, не позже полудня. Я вернусь через два дня. Самое большое — три.

Он протянул руку — ладонь у него была широкая, мозолистая, вся перепачканная в угле, — чтобы помочь мне подняться.

— Но что, если вы заболеете? — Я часто слышала от папы истории, как врачи подхватывали ту же хворь, что и солдаты, которых они лечили.

— Со мной такого не случается. — Андрес пожал плечами, и в этом беспечном жесте была уверенность юноши, который знает, что непобедим. — Я поставлю защиту на некоторые ваши комнаты. Но прежде всего нам нужно обсудить… возможные меры.

Я приняла руку Андреса, и он помог мне встать. От того, что я поднялась так резко, перед глазами заплясали звезды, и я крепче сжала его руку, чтобы устоять на ногах.

Но тут же отпустила ее и прочистила горло.

— Можем пообедать вместе, если вы не возражаете.

Андрес с серьезным видом кивнул.

— До встречи.

* * *

Принятая ванна и прогулка под солнцем расслабили мои скованные конечности и смыли те запутанные чувства, что я испытывала по отношению к отъезду Андреса. Утро я провела в полудреме на задней террасе, то проваливаясь, то выныривая из туманного королевства снов. Один раз мрак пронзила вспышка красных глаз, но тут раздался низкий мужской голос, зачитывающий молитвы, и я, успокоившись, снова задремала.

Когда я проснулась, дом позади меня был неподвижен. Неподвижен был и сад. Даже травы прекратили перешептываться.

Дом как будто чувствовал присутствие Андреса. Взвешивал его, пробовал на вкус. Решал, как поступить с эхом колдовства, расплывающегося из зеленой гостиной в его липкие проходы, дымом просачивающегося сквозь многочисленные трещины.

Из дома я отправилась на общую кухню в поселении, где, как мне было известно, Ана Луиза готовила обед слугам и тлачикеро.

Мое внимание привлекли голоса: около капеллы собралась группа жителей, одетых в ослепительно-белые, накрахмаленные рубахи и ярко-цветастые юбки.

В центре стоял падре Андрес, сбоку от него молодая женщина с праздничными лентами, вплетенными в косы, качала на коленях малышку. Ребенка совсем не впечатлял дух праздника; ее волосы, блестящие от воды, сверкали на солнце, как грива новорожденного жеребенка. Она с подозрением глядела на Андреса.

Крещение.

Невзирая на чудовищную ночь, невзирая на все еще болевшую после сна на плитке спину, радость молодой матери оказалась для меня заразительной даже на расстоянии. Губы растянулись в улыбке, пока я шагала на кухню.

Радостное приветствие вызвало у Аны Луизы подозрение. По затылку будто скользнуло ее недоверие.

— Я пообедаю у капеллы, — объявила я. — Падре Андрес будет со мной. Если у вас есть что-то, чем можно заменить поднос, я отнесу еду, а после верну тарелки, чтобы не причинять вам неудобств.

Я постаралась, чтобы это звучало так, будто я не хочу нарушать привычный ей порядок работы. По правде говоря, я не хотела, чтобы Ана Луиза была поблизости, пока мы с Андресом обсуждаем дом.

Она долгое время молчала. Я помогла ей поставить на поднос две накрытые миски с посоле, ложки и завернутые в салфетку теплые тортильяс.

По наваристому бульону скользили кусочки свиного сала, плавали целые зубчики чеснока и толстые белые зерна кукурузы — Ана Луиза размешивала суп деревянной ложкой.

— Донья Хуана этого не одобрит. — Резкость в ее голосе застала меня врасплох.

— Не одобрит чего? — спросила я.

Речь уж точно не шла об аппетитном посоле.

Испытывая острую нехватку отдыха, я не сразу поняла, что имеет в виду Ана Луиза. Она избегала моего взгляда, помешивая суп в котелке.

Дрова, горевшие под плитой, потрескивали; тишина между нами заполнилась сизым дымом. От жара по лбу Аны Луизы скатилась капля пота.

— Вы привели на ее территорию ведуна, — сказала наконец Ана Луиза.

Грудь пронзило паникой.

Она назвала Андреса ведуном.

Со стороны капеллы донесся смех, и я обернулась. Люди, принимавшие участие в крещении, расходились, но Андрес задержался со счастливой молодой матерью и, наклонив голову, слушал ее. Она что-то сказала, и на его лице промелькнула улыбка. Он положил руку малышке на мокрые волосы, и девочка застенчиво подняла на него широко раскрытые глаза, после чего уткнулась лицом в шею матери.

Если ведовство Андреса раскроется и падре Висенте узнает о его истинной природе… я уверена, за этим последует жестокое наказание. И такие моменты, как сейчас, тоже будут утеряны. Случись что с Андресом, и в жизни тех людей, которые в нем нуждаются, останется зияющая дыра…

Ана Луиза наверняка обо всем знала. Ее мать обучала Андреса, а сама она первой показала мне силу копала. И отметки на кухонной двери — тоже ее рук дело.

Но я дала Андресу обещание, что никому не скажу. И теперь клятва уберечь его секрет пылала в моей душе яростным огнем. Я сохраню его тайну — и скрою, что знаю об этом, — даже если придется лгать всем.

Даже Родольфо. Даже матери.

— Не может быть, чтобы вы говорили о падре Андресе. — Я сделала вид, будто меня, как верующую, это оскорбило, и для пущей убедительности поднесла руку ко лбу и перекрестилась. — Он Божий человек.

— Он много кто, — сухо сказала Ана Луиза. — Но точно не друг доньи Хуаны. Я бы не водила его в дом, будь я на вашем месте.

Я раскрыла рот от удивления. Это моя собственность, а не ее и не Хуаны. Я вышла замуж за хозяина дома, и, когда речь заходит о гостях, последнее слово должно быть за мной.

— Благодарю вас, что поделились своими опасениями, — я сохранила резкий и при этом холодный, тон. — Однако мое гостеприимство не будет поставлено под сомнение из-за каких-либо обид, которые предпочитает держать донья Хуана. В Сан-Исидро желанен каждый гость. Особенно тот, кого я пригласила нести Божье слово и таинства тем, кто в этом нуждается. — Я чинно взяла поднос.

Ана Луиза бросила на меня косой взгляд, не принимая во внимание мое притворство. Она, без сомнений, взвешивала мои слова. Взвешивала, как далеко я могу зайти.

Если Ана Луиза и правда знала, на что способен Андрес, разве ей не хотелось, чтобы в стенах дома был человек, способный его исцелить? Разве этого не хотелось Хуане?

Ана Луиза потянулась к корзинке с тамале[26], умелыми руками достала четыре штуки и аккуратно уложила их между мисками с посоле. От листьев поднимались изящные струйки пара.

— Для вашего гостя, — произнесла она мрачно. — Не стоит недооценивать, сколько влезает в этого flaquito[27].

Мы с Андресом встретились за скромным столиком у южной стены капеллы. Залитый солнечным светом, он стоял перед крохотными покоями для приходящих священников, примыкающими к капелле.

Я позвала Андреса по имени, и он появился в дверном проеме. При виде дымящегося подноса его глаза засветились от нетерпения, и он шагнул вперед… тут же с громким стуком ударившись головой о верхнюю часть проема.

— Carajo.

Я попыталась скрыть, что меня это развеселило. Андрес злобно посмотрел на дверь, прошел через нее и присоединился ко мне за столом. Он несколько раз поблагодарил меня и потом умолк. Посоле и тамале исчезли, как будто их смел голодающий призрак, и на лице Андреса снова расцвел румянец. Если я не так уж и сильно доверяла Ане Луизе в остальных вещах, в отношении аппетита своего племянника она оказалась права.

Андрес вздохнул и откинулся на стуле, наслаждаясь солнцем, будто долговязая ящерица на теплом камне. Его прикрытые глаза оттеняли фиолетовые круги.

— Вам удалось поспать? — спросила я.

Он издал нечленораздельный звук. Я оторвала кусочек от тортильи и выловила им свинину из супа.

Мама бы не одобрила моих манер, но какой был толк притворяться кем-то перед Андресом? Бессмысленное занятие. В его поведении было нечто такое, заставлявшее меня расслабиться. Что-то было и в его взгляде: когда он смотрел, я чувствовала, что меня видят. Мне совсем не хотелось и дальше возводить те каменные стены, за которыми я так долго скрывалась.

Я задумчиво жевала свинину с тортильей, чувствуя, как вместе с бульоном в меня возвращается жизнь.

— А в капелле… так же, как и в доме? — поинтересовалась я.

— Нет. Тут тихо, — мягко произнес Андрес. — Очень, очень тихо.

Есть ли в мире призвание, более подходящее человеку, который слышит дьяволов?

Быть может, он имел в виду, что нет убежища надежнее.

— Так во всех священных местах?

— В некоторых. Моя мама очень переживала, когда я был ребенком и пропадал среди ночи. Обычно утром она находила меня в церкви, заснувшим под скамьей.

Андрес открыл глаза, затем выпрямился. Застыл. Его напрягшиеся плечи значили одно: он думает, что сболтнул лишнего.

Но у меня в груди все сжалось при мысли о черноволосом мальчишке, свернувшемся в клубок под скамьей, и мое сердце требовало еще.

Я хотела, чтобы Андрес продолжал говорить.

— По этой причине ведун стал священником? — спросила я. — Потому что в церкви тихо?

Невозмутимый, он встретился со мной взглядом; уголок его рта пополз вниз, словно ему показалось, что я над ним насмехаюсь. Но я совсем не насмехалась. Может быть, я проявила излишнее любопытство? Возможно. Но я все равно жаждала, чтобы он ответил.

— По этой причине мать хотела, чтобы я стал священником. — Голос Андреса зазвучал отстраненно, подтверждая мысль, что я действительно чересчур любопытна и теперь он будет начеку. — В мире существует мало мест для людей, которые слышат голоса. Тюрьмы. Сумасшедшие дома.

— Рим, — уверенно добавила я. Брови Андреса взлетели. — Многие святые слышали голоса. Роза Лимская[28], к примеру.

— Я не святой, донья Беатрис, — ровно произнес Андрес. — А такое легкомысленное отношение к святости можно счесть богохульством.

Он снова откинул голову и прикрыл глаза, раз и навсегда закрывая эту тему. Взглядом я проследила, как вороново-черные волосы падают ему на брови и пляшут от дуги горла к воротничку, резко обрываясь у белой вспышки, сияющей на фоне его черной сутаны.

Щеки залило жаром. Раз уж в мысли закрался грех, богохульство было наименьшей из моих забот.

Я опустила взгляд в суп.

— Кем бы вы стали, если не священником? — Не самая изящная смена темы, но, безусловно, необходимая.

Андрес не ответил. Я опять переступила черту.

— Я мечтала стать генералом. — Я задала вопрос и сама же ответила на него, так как Андрес промолчал. — Мой отец был генералом. Он показывал мне планы сражений и рассказывал о движении армий, о том, как занять высокие позиции и выиграть битву, даже если мушкетов настолько мало, что солдаты бросаются камнями. — Я вспомнила, как темная папина рука накрывала мою и мы вместе обмакивали перо в баночку красных чернил. Представив, как перо царапает бумагу, я почувствовала ужасную тоску по дому. — Больше всего я любила его карты. Наверное, именно этого мне хотелось, когда я говорила, что мечтаю быть генералом. Мне хотелось карт. Но я не понимала, что командовать армией значит вести мужчин на смерть.

— Поэтому вы вышли замуж за «Лорда пульке». — Насмешка в его голосе жалила.

— У меня не было выбора. — Слова, слетевшие с губ, отдались нервным эхом. Это было мне знакомо; то же самое я сказала маме, когда она заметила на моем пальце кольцо Родольфо. — Не глумитесь над тем, чего вам не понять, — пробормотала я, зачерпнув суп ложкой — сильнее, чем следовало. Капли бульона забрызгали стол. Я уставилась на них, понимая, что Андрес внимательно за мной наблюдает.

— Неужели? — спросил он.

И, кажется, этот простой и тихий вопрос прорвал во мне плотину.

Ему было не понять, каково это — быть женщиной, неспособной защитить свою мать. Ему было не понять, что я поставила на карту, когда приняла предложение Родольфо.

Или?..

Я потерял язык в детстве. Так Андрес сказал тогда. Кожа и глаза у него были светлее, чем у кузины; очевидно, он был метисом и происходил из касты ниже, чем другие священники. Так чувствовала себя я в доме тети Фернанды. Возможно, он тоже передвигался по миру креолов на нетвердых ногах: осторожно, не оступись, осторожно, будь начеку. Осторожно, никогда не отвечай на колкости, впивающиеся в тело.

Мы происходили из разных миров и разных классов, мы проживали разную жизнь: городская дочь генерала и парень из асьенды. На первый взгляд у нас не было ничего общего. Возможно. Но, возможно, наши жизни различались не так уж и сильно.

И возможно, если я покажу Андресу это, он поймет.

— Мой отец был умным. Он был добрым. Он так сильно любил маму, что с ними невозможно было находиться в одной комнате. Но мамину семью волновала лишь limpieza de sangre, — сказала я, вкладывая в последние слова всю злобу от раны, что так долго меня терзала. Чистота крови. Валенсуэлы лелеяли ядовитую одержимость кастой креолов и верили, что любое наследие, произведенное кастами извне, замарает то, что так желанно и чисто. — Они отреклись от нее, потому что она вышла замуж за метиса.

То была правда, которую мне никак не удавалось донести до мамы, потому что — как бы сильно она меня ни любила, и, быть может, из-за самой ее любви — она не видела того, что видели другие креолы. Вы почти так же прелестны, как донья Мария Каталина, только чуть темнее.

— Взгляните на меня. Очевидно, я пошла в отца. — Страхи, для которых я никогда не находила слов, хлынули из меня, будто переполненный в сезон дождей ручей. Начав, я уже не могла остановиться.

Андрес и не пытался меня остановить. Он наблюдал, задумчивый и молчаливый, пока я показывала на свое лицо и черные волосы.

— А потом его убили, и мы потеряли все. Я поняла, что, если мне хоть когда-то удастся выйти замуж, это будет чудом. Что еще мне оставалось делать, когда Родольфо предложил выйти за него? Скривиться от запаха пульке и оставить мать жить на объедках с дядиного стола? Позволить ей голодать, когда у дяди кончится терпение и он выставит нас вон? — Я жестом указала на дом; страх перед тем, что таилось в его стенах, сделал это движение резким и полным ненависти: — Этот дом предназначался ей. Он должен был стать доказательством того, что я приняла верное решение. Доказательством того, что ей не стоило злиться на меня из-за Родольфо. — Мой голос дрожал то ли от злобы, то ли от боли — сложно было разобрать. Возможно, и от того, и от другого. Я сложила руки на груди, ограждая себя. — Но она до сих пор не отвечает на мои письма, а я ничего не могу поделать.

После моей бурной речи между нами надолго затянулось молчание, нарушаемое лишь отдаленными разговорами с кухни.

Пара деревенских ласточек опустилась с неба и закружила над головой Андреса, напоминая бабочек. Он потянулся к оставшимся тортильяс, покрошил одну из них и вытянул левую ладонь.

Ласточки подлетели к нему. Одна тут же направилась к тортилье, умостившись маленькими когтистыми лапками на большом пальце Андреса, и принялась клевать подношение на ладони. Другая же настороженно зависла у его рукава. Сначала она наклонила голову вбок, оценивая Андреса глазами-бусинками, но затем подпрыгнула ближе, присоединяясь к своей подруге, разделывающейся с крошками.

— Врач для повстанцев. Вот, кем я хотел стать, — наконец сказал Андрес. Он продолжал наблюдать за сладостным стаккато ласточек и за тем, как радостно они чистят перья. — Я видел, как люди лишаются конечностей из-за гангрены. Видел, как дети умирают от туберкулеза. Мои старшие братья… присоединились к повстанцам и погибли. Двое в битве, третий пропал. Позже я обнаружил, что он умер в тюрьме, немногим позже окончания войны. Я думал… — Он прервался. — Мне хотелось все исправить. Помощь раненым — каких было очень много — казалась мне очевидным выбором. Я уже умел лечить. Но последним, чего хотелось моей матери, так это потерять на войне еще одного сына. Она хотела, чтобы я стал священником. Бабушка проследила, чтобы ее последнее желание было исполнено, и отправила меня в Гвадалахару.

Ласточки чирикнули друг другу и одновременно вспорхнули с руки Андреса. Я проследила за тем, как стремительно они полетели — вверх, вверх, вверх, к стройной колокольне капеллы.

— Они отправили вас сражаться в другой войне.

Его рот искривился в грустной, сардонической улыбке.

— Ах да. Война за души. Война, в которой все мы — солдаты Архангела Михаила, которые должны с пылающими мечами противостоять силам Дьявола. — На мгновение он задумался. — Думаю, моя мать больше переживала, чтобы я спас собственную душу, чем отправился спасать чужие.

Все из-за голосов.

Очень, очень тихо.

— Вы слышите голоса в доме? — спросила я.

— Да, — твердо ответил Андрес.

Я вздрогнула. Не знаю, действительно ли я ждала от него утвердительного ответа, но, произнесенный вслух, он пустил по моей спине мурашки.

— Это не должно вызывать удивления, — продолжил Андрес. — Семь поколений моей семьи жили в тени этого дома. Любое здание, которому столько лет, хранит воспоминания с самого основания. Но сейчас голоса другие. Один преобладает над остальными, и его намерения мне неясны. Мне казалось, усмирить его будет просто, как испуганную лошадь, но после прошедшей ночи… — Тревога промелькнула на его лице. — Я должен подумать о том, как все исправить. Сменить стратегию, если вам угодно.

Андрес сложил длинные пальцы и прижал их к губам, тихо размышляя.

Хуана, Хуана.

— А вы слышите… — Я запнулась. — Слышите, как голоса зовут кого-то по имени?

Он поднял на меня взгляд, брови изогнулись, выражая озабоченность. Вниз по спине скользнул холодный, липкий страх.

— Нет, — ответил он. — Не слышу.

14

Андрес

Я вывел мула из конюшен Сан-Исидро после полудня. Солнце сползало с вершины к западному горизонту, голоса кузнечиков поднимались вместе с жаром послеобеденных часов.

Я обернулся и взглянул на стены, окружающие дом, на их неровную верхушку и просевшее основание — позвоночник древнего чудовища.

Дом наблюдал за тем, как я ухожу, своим обнажающе-оценивающим взглядом.

Едва ощутимый, но пронизывающий до костей страх провел пальцем по моей шее.

Что стало с Сан-Исидро, пока меня не было? Еще мальчишкой я так часто искал утешения в доме — пробирался мимо хозяйской семьи, чтобы потеряться в забытой всеми кладовой и ее древних пересудах.

Прежде дом признавал меня — одного из немногих, кто слышал его, — и приветствовал всякий раз, как я входил. В его тенистых коридорах хранились столетия воспоминаний — такие густые, что могли окутать стены дома мягкой, вечной дымкой осязания, отвлеченной и не интересующейся делами живущих.

Но теперь? Это был не тот дом, что я знал в детстве, не те тайные и благодушные разговоры. Земля, на которой он стоял, пропиталась заразой, скверной, и ее черные вены вели меня к воротам на холме и путались под ногами подобно корням проклятого дерева.

Такая перемена не могла произойти единовременно.

Она наверняка случилась до приезда доньи Беатрис. И наверняка была каким-то образом связана с появлением тела в стене. Несомненно, злоба, пульсирующая глубоко в основании дома, имела к этому отношение. Она гноилась, как старая, зараженная рана — открытая и мокнущая.

Я обязан это исправить. Моя преданность дому сильна так же, как преданность семье; асьенда — мой дом. Я принял решение, стоило переступить ее порог: асьенда будет очищена от гнили.

Вот только как мне это сделать?

Мысли, следуя неизбежному притяжению, тут же устремились к запертой в груди шкатулке. Каждая частичка тьмы внутри нее рвалась на свободу.

Прошлой ночью, загнанный яростью дома в зеленую гостиную, я делал все, чтобы защититься. Я отпер шкатулку. Ведомый страхом, я проник внутрь себя и выпустил оттуда тонкую струйку тьмы, до этого тщательно запертую.

И теперь, всякий раз закрывая глаза, я чувствовал под веками выгравированные символы. Всякий раз, когда мои мысли блуждали, их нечестивым, неотвратимым желанием притягивало к запертой шкатулке.

Когда я был младше, Тити рассказывала мне, что слышала о ведуньях с севера, которых пытали и бросали в темницы по обвинению в повсеместной одержимости демонами. Те, кто голодал в тюрьме или умер от зараженных ран, оставшихся после пыток, были метисами, как я, или креолами. Индейцы не подпадали под законы Инквизиции.

— Есть вещи, от которых я не смогу тебя уберечь, — с грустью сказала тогда Тити.

И была права. Я — ее наследник, и всегда им был, но ее кровь и дары — лишь половина того, что течет по моим венам, где также есть и тьма, которой ни она, ни я не могли дать имени.

Поэтому Тити отправила меня в семинарию и верила, что там я смогу на самом видном месте укрыться от военной службы и инквизиторов.

Так и произошло. И, как бы я ни сомневался в убежденности Тити, что мне стоит присоединиться к Церкви, теологическое образование стало той самой структурой, которой мне так не хватало. Я получил карту с четкими отметками и ясными указаниями, где верный путь, а где — неверный, где начало, а где — конец. Ясность же дала мне силы уверовать в Бога — хотя поначалу вера эта была робкой, ведь я боялся презрения за свое происхождение и учения Тити. Но, к моему бесконечному удивлению, меня приняли. И приняли радушно. Доверились мне.

До той поры, пока греховные части моей щербатой, разломанной души подавлялись в состояние покорности, мне было даровано место, к которому я мог принадлежать. До той поры, пока эти части души были скованы цепями, мне была дарована Его любовь.

И даже после возвращения в Апан я не касался этого. Чтобы быть истинным наследником бабушки, я опирался на то, чему она обучила меня, и лишь на это. Я уверил себя, что не нуждаюсь во тьме. У меня было то, чему меня научила Тити. Я заслужил наставление и доверие Господа путем послушаний и преданности.

Теперь же я знал, что всему виной страх. Прошлой ночью я действовал из боязни. И в ответ получил еще большее чувство страха: смогу ли я снова когда-нибудь обрести покой без тяжелого, ноющего знания о шкатулке в груди? Но смогу ли я излечить Сан-Исидро без него? Что, если у меня не выйдет?

Асьенда Сан-Исидро, мой дом, была отравлена. Она страдала. Такого рода гниль распространялась за стены дома, высасывая жизнь из земли, заражая поля, принося несчастья в дома поселения. Это болезнь. Болезнь, которую нужно остановить, а после уничтожить.

Мысли тихо преклонили колени перед запертой шкатулкой.

Когда я отпер ее минувшей ночью, когда освободил тьму, чтобы уберечь себя и Беатрис от злых умыслов этого дома, она не вздрогнула, не взглянула на меня с отвращением. Она не сказала, что мне суждено гореть, как это сделал отец, узнав, что тьма его рода проявилась во мне. Даже при свете свечей я видел: ее глаза полны доверия.

Что-то в груди приятно затрепетало от этого воспоминания.

Если б я только мог открывать шкатулку на одно мгновение и выпускать лишь часть того, что кипит внутри… И если б я только мог иметь такую власть над этой тьмой, что после всего она бы возвращалась в запертую комнатку, откуда я достал ее… Тогда я мог бы излечить дом.

Быть может, это сработает.

Мул мотнул головой и, выражая легкое раздражение, пожевал удила. Затем опустил голову и потерся о мое плечо гривкой. Пойдем же, говорил он мне, своевольный и нетерпеливый. Чем скорее мы продолжим путь, тем скорее он освободится и от уздечки, и от удил, и от меня, чтобы отдохнуть в тени.

Я повиновался, все еще погруженный в собственные мысли. Осторожные расспросы жителей поселения о доме не принесли никаких плодов. Они гораздо охотнее посвящали меня в события, произошедшие с ними за время моего отсутствия, и рассказывали о болезнях, от которых страдали. К несчастью, здесь было что обсудить: холеру из-за загрязненной питьевой воды; весеннюю вспышку кори, отнявшую жизни детей. А после в поселение пришел тиф. Сердце сжалось, стоило мне узнать, какой ущерб он нанес, пока меня не было. Тиф! Я скорбно покачал головой, пока мы с мулом двигались в сторону западной дороги. Уже в тринадцать лет я мог бы избавить поселение от паразитов, распространяющих тиф, за час.

Но меня изгнали.

И как хорошо, что чума забрала донью Марию Каталину с собой.

Палома рассказала мне, как быстро болезнь охватила дом. В один день донья Каталина, как всегда язвительная и полная энергии, спорила за ужином с Хуаной о деньгах. На следующий день хозяйская жена уже была прикована к постели; Ана Луиза сообщила, что она слишком слаба, чтобы двигаться и принимать посетителей. На протяжении трех недель донья отлеживалась в своей комнате, и ухаживала за ней только Ана Луиза. Затем она вдруг умерла.

Палома наблюдала за скромными похоронами с дальнего выступа на кладбищенской стене: она ждала, сжимая руки в нетерпении, пока гроб с ненавистной ей женщиной не засыплют землей.

Но даже после смерти доньи Каталины я оставался изгнанным с земли, где жила моя семья. Два года я жил в Апане один — стебель, вырезанный из сердцевины агавы, истекающий злобой и обидой на семью Солорсано.

Слухи о том, что Родольфо женился во второй раз и вот-вот должен вернуться в Сан-Исидро с новой женой, разнеслись по Апану за несколько недель до того, как они действительно ступили в городскую пыль. Их появление в храме было для меня сродни просыпанной на незаживающую рану соли. Я едва одарил его новоиспеченную жену взглядом. На какую бы участь она ни обрекла себя замужеством за этим чудовищем, это не моя забота. Так я сказал себе.

Пока она не сделала это моей заботой.

В день, когда Беатрис попросила падре Гильермо об освящении дома, я задержался после мессы лишь потому, что Палома была там. Хуана с Аной Луизой запретили ей приезжать в город и искать меня. Мы не виделись два года, и мне необходимо было поговорить с ней.

Первым, что произнесла Палома, стало отчаянное шипение:

— Донья Хуана что-то скрывает. Мама тоже. Что-то ужасное.

Ее глаза были такими дикими, что у меня замерло сердце: то был животный страх добычи.

— Сеньора будет просить священников освятить дом, но этого недостаточно. Ты должен помочь.

Палома была в опасности. Тогда я понял, что буду бороться за право вернуться в Сан-Исидро, изгнан я или нет. Однажды я уже позволил причинить ей боль в этом доме. И снова я этого не допущу.

В этот самый момент я поднял глаза и встретился взглядом с новоиспеченной доньей Солорсано.

Темноволосая, маленькая и гордая. Ее зеленые глаза, глаза цвета агавы, резко выделялись на фоне черной кружевной мантильи. Они-то и удерживали взгляд: донья оценивала меня с откровенностью, вытянувшей мою душу и поставившей ее на весы правосудия.

В спокойном разуме пронеслась мысль, непрошеная, быстрая и четкая, как щелчок замка: она другая.

Беатрис и правда была другой. Она попросила меня прийти в Сан-Исидро. Она открыла передо мной ворота асьенды и положила конец моему изгнанию.

Ощущать под ногами землю Сан-Исидро было пьяняще… пока я не приблизился настолько, чтобы почувствовать скверну и ярость, разлагающие сам воздух. Когда донья Беатрис Солорсано молила меня о помощи, я знал, что не откажу ей. Я должен был воспользоваться любой возможностью остаться в асьенде Сан-Исидро подольше и защитить Палому от яда, сочившегося из дома. Но отчаяние в голосе Беатрис пробудило во мне сострадание, которое, как я думал, из-за гнева на Солорсано было навечно предано земле.

Она была одна. И никто — ни муж, ни друг, ни член семьи — не стоял рядом с ней перед пастью этого пещероподобного, отравленного существа.

Забота о заблудших душах — наше призвание, сказала однажды Тити.

Именно это я и делал прошлой ночью, когда накрывал спящую в зеленой гостиной Беатрис одеялом; прикосновения мои были легкими, как перо, хотя и длились чуть дольше положенного. Заблудшая душа искала помощи, и я оказал ее. Вот что я делал. Такова была моя сущность, такова ответственность, которую я перенял от Тити, и крест, который предпочел нести.

Так по какой же причине я все еще не искал покаяния за свои неудачи?

Сквозь агаву пробирался ветерок, доносящий голоса пары тлачикеро, которые прохаживались по рядам полей, пока их товарищи устроили сиесту.

Я рассеянно покусывал губы, пока шел.

Прошлой ночью я открыл Беатрис свою истинную сущность. Она поклялась никому не рассказывать, но дело в том, что она была единственной, не учитывая людей Тити и жителей асьенд, с кем я был так откровенен. Быть может, бессонница развязала мне язык? Или это все из-за того, как Беатрис слушала? Слегка склонив голову набок. Или, быть может, это была гораздо более серьезная слабость? Человеческая слабость, которая слишком часто притягивала к ней мой взгляд.

Слабость, из-за которой я следил за изгибом талии Беатрис, пока она ставила на столик у капеллы поднос с посоле, проводил линию от ее спины до шеи и локонов, касающихся ее кожи, до самого горла.

Взгляните на меня.

Ох, и я взглянул, и в этом крылся грех.

И вдруг резкой вспышкой, белым проблеском солнца в пустыне, ко мне пришло осознание: как бы сильно я ни презирал Родольфо, я завидовал тому, чем он обладал.

Стоило немедленно прогнать эту мысль. Молить за нее о прощении и наказании. Стоило отступить, чтобы собраться и вернуть себе холодную отстраненность, которой я мог управлять и которой так упорно добивался. Я уважал в себе отречение от мирских страстей, достигнутое в нелегкой борьбе.

Я жаждал жену хозяина.

Полученная за время обучения карта давала весьма ясное указание: покайся.

Так почему же я снова и снова возвращался в мыслях к этому греху, рассматривал его, как старую монету, вместо того чтобы изгнать из сердца как можно дальше? Или это все потому, что происходили вещи гораздо серьезнее? Или потому — упаси Господи — что упрямая часть меня не хотела, чтобы ее прощали?

На моем пути возникла тень. Я резко поднял голову, крепко сжимая поводья мула.

Прямо передо мной стояла Хуана Солорсано. Ее ноги твердо увязли в грязи дороги, она смотрела на меня с безразличием и выдающей едва ли не скуку злобой.

— Вильялобос, — ее голос полоснул по коже, будто власяница. Никто не обращался ко мне по этому имени, кроме нее. То было постоянное напоминание, что мой отец однажды служил ее отцу, что моя семья все еще служит ей и что, как бы я ни вырос, как бы далеко ни уехал, сколько бы ни выучил и как бы высоко ни поднялся, она все равно будет смотреть на меня свысока. — Тебе не положено быть на моей территории.

Хуана, все еще соблюдающая требование доньи Каталины о моем изгнании, удивила меня. Возмутила. Возможно, мне следовало бы преодолеть это.

Возможно, следовало бы простить ее со временем.

«Следовало» — удивительно сильное слово. Стыд и злость прилипают к нему, как монеты к магниту. Я достиг отречения от многих мирских вещей, но подобное все еще саднило, как рана от оторванной с пальца кожи. Как будто змея вонзила свои клыки так глубоко, что они доставали до самых костей, и пустила яд мне в кровь.

— Добрый вечер, донья. — Я потянулся к шляпе левой рукой и приподнял ее. Пусть Хуана увидит каждую унцию тихого неповиновения, которое я вложил в этот жест. Пусть знает, что я умею держать обиду так же долго, как и она. — Я прибыл по приглашению доньи Солорсано. — «Той, что жива», про себя добавил я. — И вернусь через несколько дней, также по ее приглашению.

Я прищелкнул языком и повел мула вперед и слегка вбок по дороге, чтобы обойти Хуану.

Она сказала, что я это все выдумала. Голос Беатрис эхом отозвался в сознании, когда я вспомнил нашу беседу в кладовой за ризницей и ее сгорбленную позу, выдающую постоянный, истощающий страх. Но она сказала, что Хуана боится дома. И Хуана, и Ана Луиза.

Я верил, что Беатрис сделала обоснованный вывод. Я знал Хуану — хотя и на расстоянии — большую часть своей жизни, и я знал, что она зоркая. Наблюдательная. Если она, по словам Беатрис, и правда все время избегает дом, то ей известно, что с ним что-то не так.

Что еще ей известно?

Лицо Хуаны закрывала пропитанная потом шляпа, но я был уверен, что она сощурилась, когда я проходил мимо.

Она нам не поможет.

Я сел на мула и попрощался с Хуаной, не оборачиваясь:

— До свидания, донья.

Ответа не последовало. Когда я оглянулся, Хуаны уже не было: она растворилась среди рядов агавы, безмолвная, как видение.

Какова была вероятность, что она доложит падре Висенте о моем присутствии? Видимо, хотя это и не точно, падре Висенте не одобрял ее образа жизни. Она отказывалась выходить замуж и редко посещала мессы. А ее нежелание жеманничать с падре, когда они пересекались, и вовсе выводило его из себя. В какой-то мере я уважал ее за такое действие на нервы Висенте. Ей было наплевать на мнение других людей — как бы опасно это ни было для женщины в ее положении.

Но что, если она упомянет о моем присутствии в разговоре с Родольфо? Разозлится ли он, что Беатрис ослушалась его и обратилась ко мне за помощью?

От этой мысли по коже пробежали ледяные мурашки.

Я знал, на что способно это чудовище.

Но мне все еще было неясно, какую опасность Родольфо представляет для Беатрис. Каким бы жестоким он ни был со слугами, на донью Каталину он не поднял руку ни разу.

Мысленным взором я увидел, как скелет в стене ухмыляется мне, обнаженный и насмехающийся в мерцающем свете свечи.

Или все же?..

15

Беатрис

В те ночи, что Андрес провел в асьенде Ометуско, я спала урывками, но этого оказалось достаточно, чтобы сохранить здравый ум, когда из столицы прибыла первая партия мебели, любезно предоставленная Родольфо. С помощью Паломы, Хосе Мендосы, временно выполняющего задачи старшего рабочего, и нескольких молодых тлачикеро, с боем отпрошенных у Хуаны на утро, я обставила дом. В столовую отправился стол из никарагуанского кедра и роскошно обитые стулья. В гостиные и спальни положили ковры. Канделябры, двухместные диванчики и пустые книжные шкафы заполонили комнаты, как будто зажатая, испытывающая неудобство компания, собравшаяся к ужину.

Зеленую гостиную я оставила пустой. От того, что в остальных частях дома теперь виднелись признаки обычной жизни, голые стены и длинные тени этой комнаты делали ее похожей на кровоподтек.

Когда Палома, Мендоса и последние тлачикеро ушли, дом вздрогнул, словно недовольный бык стряхнул со шкуры мух. После прибытия священника я стала реже чувствовать на себе внимание, тянущееся холодными нитями: будто дом знал, что защитные символы на пороге моей комнаты обещают скорое возвращение Андреса. И был озадачен этим в его отсутствие, наращивал зловещую силу под оштукатуренными стенами и в резком полуночном хлопанье дверей.

Я тоже ждала. Когда было не с кем свободно поговорить о своих терзаниях, мысли плотно переплетались в голове и в груди. От внезапных движений я вздрагивала, и Палома любезно стала предупреждать меня о своем присутствии за несколько мгновений до того, как окажется в дверном проеме, чтобы я не вскакивала на ноги с широко раскрытыми глазами и сбитым отрывистым дыханием.

Если Палома и считала, что я сошла с ума, то виду не подавала. Возможно, то была ошибочная надежда или отчаянная нужда в компании, но мне начало казаться, что она скорее поверит в обратное. Или что она хотя бы одобряет те шаги, которые я предпринимаю в борьбе с домом.

В тот день, когда должен был вернуться падре Андрес, Палома помогала мне собрать постельное белье из спальни для стирки. Она взглянула на отметки на пороге и издала тихий звук, похожий на удовольствие. Или одобрение?

Позже, покидая дом, чтобы устроить сиесту, Палома остановилась у прохода с кухни в огород.

— Я так и не поблагодарила вас, донья, — тихо сказала она, скорее обращаясь к дверному проему, чем ко мне.

Я склонила голову. Паломину сдержанность я приняла как данность; ее добровольное проявление каких-либо эмоций — а тем более благодарности — заставило меня застыть.

— О чем ты? — осторожно спросила я.

— За то, что вернули его.

И она ушла, бесшумно заскользив по саду, будто ворон.

* * *

Когда тучи собрались над холмами и их тяжелые от дождя брюха окрасились в цвета заката, падре Андрес вернулся в Сан-Исидро. Я ждала его, стоя в проходе, ведущем в главный двор, и заламывала руки. Завидев, как он поднимается по холму к капелле, а не желающий исчезать свет отбрасывает его стройную тень на чапараль, я замерла.

Дело не в том, что теперь я буду не одна. А в том, что он вернулся.

Друг. Союзник. Плечо, на которое можно опереться.

За час до наступления темноты, пока на улице лил дождь, мы — два солдата, готовящиеся к ночной битве, — разбили лагерь в зеленой гостиной. Одеяла и свечи, копал и травы. Уголь для колдовского круга. Святая вода. Золотое распятие на шее у Андреса, поблескивающее в свете двух дюжин сальных свечей. Он стоял передо мной, ведун в одеянии священника, с карманным ножиком в одной руке и курильницей — в другой.

Запертая дверь за его спиной, камин — за моей. Мы были защищены с обеих сторон.

Андрес поставил курильницу у своих ног — дым взвился, будто туман на рассвете, — и протянул мне нож.

— Готовы? — Голос у него был низкий, как если бы он читал молитву. Я приняла нож.

Андресу необходимо было, чтобы я как хозяйка дома изъявила свое намерение и свою волю, чтобы помочь ему вытянуть наружу все, что находилось в стенах. Чтобы изгнать это, а затем — если все пойдет согласно плану — очистить комнаты.

Впиться пальцами в истертые насечки деревянной рукоятки было все равно что взять Андреса за руку. Свет свечи плясал на заостренном кончике ножа. Я сделала глубокий вдох и поднесла кончик к большому пальцу, давя до тех пор, пока не появилась рубиново-красная кровь.

Затем, следуя указаниям Андреса, я шагнула к нему, чувствуя, как забилось сердце, когда он принялся расстегивать и ослаблять воротник, обнажая нежную кожу горла. Там, прямо под адамовым яблоком, бился пульс, спокойный, ритмичный, гораздо более ровный, чем мой.

Я прижала палец к его пульсу, размазывая кровь по коже медленным, аккуратным движением.

— Я, Мария Беатрис Эрнандес Валенсуэла, жена Родольфо Элихио Солорсано Ибарры и хозяйка этого дома, — проговорила я хриплым голосом. — Как хозяйка я дарую вам право говорить от моего имени. Воззвать к силам, что кроются в этом доме и за его пределами, и убедиться, что воля моя будет исполнена.

Моя рука осталась на горле у Андреса. Он закрыл глаза. Пальцем я почувствовала его голос гораздо раньше, чем он произнес хоть слово. Андрес заранее рассказал мне о вступительном заклинании, но все же волоски на руках встали дыбом, когда он заговорил и в плавную речь науатля его бабушки вплелась молитва на латыни.

— Я взываю к Заре, воскресшему повелителю дыма и ночи, хранителю ведуний и нагвалей[29]. Учителю тех, кто услышит, брату тех, кто возродится в новолуние. Проведи нас сквозь ночь. Дай нам язык, чтобы говорить с теми, о ком позабыл владыка подземного мира, дабы направить их на путь истинный.

Окружающий нас дым задвигался. Андрес предупреждал меня, что копал поведет себя так. Но я должна была стоять смирно, не сводить взгляда с Андреса и сосредоточить всю свою волю на нем. Не смотреть на формы, которые мог принять дым. Боковым зрением я все же разглядела вкрадчивые движения пронырливой пумы и бьющиеся крылья совы.

Но я сосредоточилась на Андресе. На том, как двигается его горло, пока он говорит, на том, как мягко бьется его пульс. Я сосредоточилась, чтобы мы дышали в унисон.

Вот и все. Стоит мне в точности выполнить его указания, и болезни Сан-Исидро придет конец. Конец придет гнили в стенах, яду из тьмы.

Андрес дочитал молитву. Клубящиеся у круга тени померкли, и тишина — словно мы очутились в глубоком, прохладном колодце — осела в комнате.

— Очень хорошо, — прошептал Андрес. Я подняла глаза, наши взгляды встретились. Я все еще держала палец на его пульсе. Он был спокоен, в отличие от меня, но я доверилась ему. Андрес знал, что делает. Он очистил многие дома от обитателей, которым там давно были не рады, и хотя поначалу асьенда застала его врасплох, теперь он был готов.

— Отойдите, — сказал Андрес. Я убрала руку с его горла и повиновалась. — Что бы ни случилось, не выходите за пределы круга, — добавил он своим низким голосом и широко раскинул руки ладонями вверх.

Я кивнула. Он объяснил и это: круг черпает свою силу из наших желаний и молитв, которые Андрес должен читать одну за одной, — непрерывно, постоянно. Круг сам по себе был проходом. Путем.

Для того чтобы изгнать заразу — прочь из Сан-Исидро, прочь из Апана, туда, где это ждут.

Сверху донесся тихий гул, но Андрес заглушил его. Он закрыл глаза и принялся читать новую молитву — сиплые ноты, проявившиеся в этот момент в его голосе, сделались еще грубее.

Богатый тембр и слова, которые он произносил, проникали в мое тело, обвиваясь вокруг ребер и позвоночника, словно лозы и корни — крепкие, сильные, живучие. Хотя я и не понимала их значения, я чувствовала, как слова движутся, как становятся насыщеннее, притягательнее, как их сила устремляется к Андресу.

Подойди, звали они меня, дразняще и тихо. Подойди ближе.

Голова закружилась от желания приблизиться к Андресу, но ноги оставались прижатыми к полу. Зов предназначался не мне. Грубая сила его сосредоточилась не на мне.

Она сосредоточилась на доме.

На мгновение он прислушался. Быть может, он — или она — тоже почувствовал, как врастают корни, почувствовал этот дурманящий призыв.

Войди в круг.

Дом взбунтовался.

Где-то в моем затылке нарастал низкий вой; он сгущался до гула, делался все громче, пока с ревом не прорвался сквозь круг.

Нет! — крик исходил от самих моих костей. Нет! Она этого не хочет.

Только когда дыхание стало сбиваться, я поняла, что кричу, что зажимаю руками уши и что едва могу дышать от боли из-за этого звука. Мой череп вот-вот разлетелся бы на кусочки.

Андрес стоял передо мной, безмятежный среди этого рева. Глаза закрыты, руки вытянуты, губы шевелятся в такт молитвам. Копал клубился у круга, словно ураган, угрожающий и густой. И тогда Андрес поднялся.

Он взмыл в воздух.

То была не обманка теней, не ловушка дыма. Он по-прежнему держал глаза закрытыми, а руки вытянутыми, словно великодушный святой. Распятие поблескивало на его шее. Андрес взмыл в воздух и остался там, туфли его были на два фута от пола.

Одним яростным движением он сжал руки в кулаки.

Рев прекратился, будто его придушили.

Круг омыло тишиной, как наводнением. Воцарилась глубокая, тяжелая тишина, нарушаемая лишь моим хныканьем. Руки все еще прижимали уши, из носа к губам текла струйка теплой и соленой жидкости.

Я опустила дрожащие руки. Брови Андреса изогнулись от сосредоточенности, и вдруг он резко прижал кулаки к груди — как будто притянул что-то к себе.

По комнате пронесся яростный вопль. Я упала на колени, снова зажимая уши руками.

Воздух содрогался. Перекатывался и срывался, живой и гневный.

Я склонила голову к Андресу. Пожалуйста, прекрати, тихо умоляла я, но вопль становился все громче, воздух яростно сотрясался, пока…

Все не прекратилось.

На мгновение Андрес застыл в тишине, энергия волнами накатывала на него.

И вдруг невидимая сила выхватила его из воздуха и швырнула о стену гостиной. Он влетел в нее с треском, ударился головой о камень и, вскрикнув от боли, упал.

Рухнул на пол бескостной грудой, словно тряпичная кукла.

— Андрес! — закричала я, вскакивая на ноги. Он не двигался, не издавал ни звука. — Андрес!

Не выходите за пределы круга.

Мне было все равно. Треск, с которым он ударился головой о стену, сломал меня и разрушил все остатки здравого смысла.

Я бросилась к нему. В горле запершило, когда я прорвалась сквозь пелену копалового дыма.

— Андрес!

По комнате пронесся холодный ветер, сбивающий свечи, сотрясающий дым. Он стиснул мне грудь тисками и перехватил дыхание так, что пришлось опуститься на колени. Раздался низкий вой, который тут же перерос в рев и закружился вокруг меня, так сильно сжимая грудную клетку, что едва не сломал ребра.

Я не могла дышать.

Кровь капала из носа и изо рта, горячими струйками текла по подбородку, душила меня. Я задыхалась и отплевывалась. Кровь, не прекращая, лилась на юбки красными потоками; я кашляла и плевалась, но она все никак не останавливалась. Я накрыла рот рукой, чтобы задержать кровь, но на ладони оказались два окровавленных зуба на розовых, мясистых деснах. Вопль не прекращался — в череп будто воткнули кинжал. Я хотела, чтобы все это закончилось, мне это было необходимо, это должно было закончиться. Но в попытке перевести дыхание и снова закричать, позвать Андреса, меня вырвало кровью на пол.

Андрес. Мне нужно добраться до Андреса.

Я заставила себя двигаться и подползла к нему.

Накрыла рукой его рот, пытаясь почувствовать дыхание. Моя кровь размазалась по его губам.

— Андрес. Андрес.

В пальцах отдались стоны. Он был жив.

Тени резко очерчивали его лицо, делая потусторонним, темным и заостренным, как на изображениях Дьявола.

Но мое внимание привлекло внезапное задымление. Дым пах не копалом. Я обернулась.

Потухла свеча. Затем вторая. Третья. Медленно, намеренно. Как будто кто-то подходил и накрывал пламя рукой, чтобы потушить все свечи, одну за другой.

В комнате никого не было.

— Андрес! Андрес, прошу, очнись, — прошептала я.

Погасла последняя свеча.

Дом, он — нет, она… Ее больше не было в стенах. Не было больше холода, выкриков имени Хуаны и даже вспыхивающих красных глаз.

Теперь она стала тьмой.

Неоконченный ритуал Андреса выпустил ее наружу…

А я разорвала круг.

В воздухе гудел триумф, тяжелый и металлический.

Меня охватил инстинкт хищника, дыхание участилось. Я поняла, что передо мной два пути: остаться в этой комнате и умереть или сбежать и выжить.

Андрес не двигался. Я взглянула на его тело и увидела маленького мальчика, свернувшегося под церковной лавкой. Я не могла оставить его. Не одного. Не в темноте.

Я схватила его руку и забросила себе на плечо. Поднимая его, я оперлась о грубую оштукатуренную стену; ноги дрожали, мне не хватало сил, я была слишком маленькой, чтобы вынести человека его роста из комнаты, я…

Тьма обвила Андреса за шею и потянула вниз, все его тело повисло у меня на руках.

Нет! Невзирая на липкий пот, покрывавший ладони, горло и спину, я крепче обхватила Андреса руками.

— Назад! Он мой! — Слова прозвучали как грубое рычание, я едва узнала саму себя. Я закричала в темноту животным, безмолвным лаем.

И после этого потащила Андреса так быстро, как могла, вкладывая все силы.

Андрес стал помогать мне. Он очнулся. Еще не до конца пришел в сознание — голова откинулась в сторону и упала на плечо, — но теперь мог сам удерживать свой вес.

— Бежим, — прошептала я ему. Он слегка приподнял голову. — Нам нужно бежать.

Очень-очень тихо.

В капелле мы будем в безопасности.

Наполовину таща на себе Андреса, я бросилась к двери. От силы ритуала ее сорвало с петель, и она вылетела в противоположную сторону коридора, попутно разбив вазу из дутого стекла. Мы споткнулись об нее, и под обувью захрустело битое стекло.

Ко входной двери. Ноги пылали с каждым шагом. Потными ладонями я нащупала ручку, и мы прорвались сквозь дверь.

Дождь, заливающий двор, смешал дорожки с грязью. Он остудил мне голову и теперь стекал по лицу и мочил платье, пока я, спотыкаясь, продиралась сквозь ночь.

Чем дальше мы были от дома, тем легче становилось Андресу. К тому моменту, как мы припали к деревянной двери капеллы, он уже держался на ногах. Я распахнула дверь, и мы ввалились в тусклую часовню.

Кто-то зажег церковные свечи у скромно раскрашенной деревянной статуи Девы Марии Гваделупской. Света хватало, чтобы видеть обстановку… Было так светло, что к пересохшему от криков горлу подступили рыдания.

Дверь с грохотом захлопнулась за нами. Наконец ноги подкосились, и мы упали в проход между скамьями. Колени стукнулись о пол из плитки, и я бросилась вперед в попытке поймать Андреса, чтобы он не ударился головой во второй раз, но он упал на плечо и перекатился на спину, кашляя и хрипя от боли.

Я стояла на коленях, упираясь руками в пол, — прямо как в гостиной, когда кровь стекала…

Я опустила взгляд на руки.

На них не было и следа крови. Как и на юбках.

Я рывком села на колени и прикоснулась к подбородку. Крови не было. Я ощупала рот, чтобы… Я в ужасе вздрогнула, но зубы оказались целы. Крепко держались в десне и челюсти.

Глаза и щеки щипало от слез, пока я жадными глотками втягивала воздух. Наше с Андресом дыхание было единственным звуком в пустой часовне. Это и стук моего колотящегося сердца, которое все замедлялось, замедлялось, замедлялось.

Очень-очень тихо.

Даже темнота здесь была иная.

Тени окрашивали углы комнаты в мягкий, глубокий, угольно-серый цвет. Темнота сна без сновидений, темнота ночной молитвы. Темнота, которой коснулись обнадеживающие пальцы рассвета.

Андрес открыл глаза и нахмурился, глядя в потолок.

— Где…

— Капелла. — Какое-то хриплое карканье, совсем непохожее на мой голос.

Его серое изнуренное лицо побледнело еще больше, когда он услышал мои слова.

— Не… выходите за пределы круга.

— Вам было больно. И становилось только хуже. Я не могла вас оставить.

— Разорвали круг… — пробормотал он в потолок.

Неужели я совершила ошибку, приведя его сюда? Нет, ведь что-то пошло не так. Что-то швырнуло Андреса через всю комнату. Оно могло убить его. Могло убить нас обоих. Кому было дело до разорванного круга, если он мог погибнуть?

— К черту круг, — прошептала я, слезы застилали мне глаза. Андрес лежал на спине между скамьями, бледный и истощенный, кровь стекала у него из носа. — Вам больно. Это важнее.

— Не больно. — Кашель сотряс все его тело. Он скривился. — Порядок.

— Ложь — это грех, падре Андрес.

Хриплый смешок. Он повернул голову в мою сторону, и глаза, лихорадочные и слишком яркие, блеснули. Андрес без стеснения улыбнулся — улыбка вышла перекошенная, на зубах алела кровь.

Он протянул руку и нежно провел костяшками пальцев по моей щеке. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки.

— Ангел, — пробормотал он. — Вы ангел?

Видимо, Андрес сильно приложился головой… Вряд ли бы он сказал такое в здравом уме.

— Скажите, где болит, — на этих словах голос дрогнул.

В его глазах промелькнуло понимание, брови изогнулись, пока он сосредотачивался.

— Думаю… ребро сломано. — Андрес поморщился, опустив руку к туловищу. — Или два.

— Мне стоит позвать врача?

— Нет, — пробурчал он.

— Но что, если у вас внутреннее кровотечение?

— Врачи — не ведуньи. Искалеченных ведунов не вылечат.

Сейчас мы были в безопасности, спасены от какой бы то ни было ошибки, которую совершили, но поведение Андреса подымало во мне волну страха. Какой вред его голове мог нанести тот удар? Переживет ли он вообще эту ночь?..

— Ну, разумеется, врач сможет вылечить искалеченного ведуна, — спокойно настояла я.

— Пиками проткнуть да сжечь ведунью, — пробормотал Андрес, его глаза под закрытыми веками затрепетали. — Землю посолить, а прах развеять.

Виток страха, обернувшегося вокруг моих легких, только разросся. В словах Андреса не было никакого смысла.

— Вас никто не собирается сжигать, падре Андрес, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал властно. — Не на моей территории. А теперь посмотрите на меня.

Он распахнул глаза, и в его взгляде читалось такое открытое обожание, что еще немного, и в моей груди бы что-то оборвалось.

— Вам станет гораздо лучше после того, как вы поспите.

— Поспите, — мечтательно повторил Андрес.

Да, отправить его в постель — отличная идея, но я была совсем не в состоянии протащить Андреса до покоев в задней части капеллы. Я проверила его конечности на наличие переломов, но не обнаружила никаких других повреждений, кроме ушибленной головы и поломанных ребер.

— Вы можете стоять?

Он утвердительно промычал и стал подниматься.

— Подождите. — Я встала на ноги; голова закружилась, в груди все сжалось. Лучше всего было бы довести Андреса, снова забросив его руку себе на плечо. Я собралась с силами, и он прижался ко мне теплым телом, слишком тяжелый.

— Нет, вам нужно стоять самостоятельно.

Андрес выровнялся, и мы, слегка покачиваясь, отправились по извилистому проходу часовни. Иисус наблюдал за нами с деревянного распятия над алтарем. Свечи с алтаря отбрасывали тени на Его впалые скулы, придавая резному лицу снисходительный вид.

— Или помоги мне, или хватит осуждать, — пробормотала я себе под нос.

— М-м? — удивился Андрес.

Я не ответила. К счастью, он стал меньше опираться на меня и больше идти сам, когда мы приближались к комнатам в задней части часовни. Я предупредила Андреса, чтобы он был поаккуратнее с головой, и мы вошли в дверь.

В покоях стояла темнота, но то была темнота кроткая. Безопасная, мягкая, угольная темнота часовни.

Я прошла за Андресом к постели и помогла ему улечься.

Затем принялась искать свечи со спичками — они лежали на небольшом круглом камине. Я зажгла больше свечей, чем требовалось, — скорее из привычки, чем из настоящего страха. Здесь за нами никто не наблюдал. Здесь было тихо. Тихо, и только дождь барабанил по крыше; Андрес вздыхал, сбрасывая туфли и укладываясь на тонкий матрас.

Свечи заливали теплым светом скудно обставленную комнату. Я огляделась. Над камином висела икона Богоматери. Выбеленные стены, деревянный крест напротив Девы. На столе — глиняная миска и кувшин. Один стул и стопка книг с потертыми корешками у постели.

Андрес свернулся калачиком. На лбу у него поблескивали капли пота. Он вдруг свел брови от внезапной тревоги.

— Вы в порядке? — спросила я.

— Меня сейчас…

Я схватила глиняную миску и бросилась к Андресу через крошечную комнату — как раз вовремя. Его сильно вырвало. Я прикусила губу, продолжая держать миску, пока его не перестало тошнить и он, пораженный, не опустился щекой на матрас.

В один из дней я заметила за капеллой водяной насос.

Нежно откинув волосы с лица Андреса и пообещав ему скоро вернуться, я вынесла кувшин и запачканную миску под дождь. Прошло всего несколько минут, но дождь хлестал меня по лицу и едва не вымочил насквозь платье, пока я мыла миску и набирала кувшин.

Я уже возвращалась к комнате Андреса, с тяжелым кувшином в одной руке и миской в другой, когда почувствовала, как что-то аккуратно касается моей шеи — словно слегка дотронулся любопытный тарантул.

Чувство, что за мной наблюдают вернулось.

Я развернулась и прорычала:

— Не смей!

Но там ничего не было. Лишь густая, непроницаемая тьма, окутавшая долину Апан.

Я сверкнула глазами в темноту. А затем вошла в комнату к Андресу, поставила кувшин на стол и выудила из кармана платья маленький кусочек копала, который взяла за правило хранить там.

Как только у двери показался завиток дыма, я наполнила глиняную чашу водой для Андреса, но он уже погрузился в сон.

Я опустилась на колени у постели и прислонила голову к матрасу — аккуратно, чтобы не касаться его. Паника и страх высосали из меня силы до последней капли; теперь я была словно мокрая тряпка, которую все выжимали, выжимали и выжимали, а потом повесили сушиться.

Дыхание Андреса стало ровным и глубоким, и вскоре я присоединилась к нему, к его поднимающейся и опадающей груди.

Очень-очень тихо.

* * *

Я распахнула глаза, услышав резкий стук в дверь.

Совсем не помню, как уснула. Я ведь не собиралась… Из высоких окон в комнату проливалось яркое утро, озаряющее догоревшие свечи и тончайшие завитки копала.

Снова раздался стук в дверь.

Я подняла голову и повернулась к Андресу.

Carajo — так бы он наверняка выругался.

Но мужчина лежал неподвижно и ничего не говорил. Кровь засохла и потрескалась в уголках его рта, а лицо в утреннем свете было таким же бледным, как и минувшей ночью.

— Андрес! — Стук усилился. Паника в голосе Паломы пробивалась сквозь деревянную дверь. — Андрес, ты мне нужен! Просыпайся!

Это была Палома. Слава богу. Тогда единственным оправданием, которое понадобится для нашего неподобающего вида, станет очевидное недомогание Андреса и моя ему помощь.

Я поднялась на онемевших ногах и расправила юбки, чувствуя, как по икрам побежали мурашки. Заправила за ухо локон, выбившийся ночью из узла. Прочистила горло. Губы все пересохли и потрескались.

Молясь, чтобы голос не пропал, я открыла дверь.

Лицо у Паломы было перепуганное и заплаканное.

— Андр…

Она замерла на полуслове, увидев меня; глаза расширились от удивления, рот округлился.

А затем Палома заметила кузена.

— Что с тобой случилось?! — вскрикнула она. Я отпрыгнула, когда Палома ворвалась в комнату и опустилась на колени у Андреса. — Болван! Во что ты впутался на этот раз?

— Я в порядке, — прошептал Андрес, нежно похлопывая Палому по руке. — Не переживай, все в порядке.

Все было не в порядке. Его едва не убили прошлой ночью, а у меня внутри все переворачивалось от мысли, что мы до сей поры не знаем, какой ущерб нанес разорванный круг.

Но Андрес без труда солгал, и хрипотца в его голосе успокаивала — даже когда он выглядел так, словно сама Смерть стояла над ним в ожидании.

— Нет, не в порядке! — прокричала Палома. Ее голос прорезали рыдания. — Мама мертва! Она мертва, Андрес!

16

Андрес ополоснул лицо водой, набранной из насоса, и мы втроем отправились к жилищам слуг. Андрес шел с осторожностью, закрывая лицо от беспощадного утреннего солнца ладонью. Он не произнес ни слова с тех пор, как Палома объявила, что Ана Луиза мертва. Если такое вообще было возможно, теперь он выглядел еще хуже, чем когда только проснулся.

— Что случилось? — спросила я Палому, пока она вела нас к Ане Луизе. Точнее, к ее телу.

— Я проснулась, а она уже мертва, — коротко ответила Палома. Она шла на полшага впереди нас, и ее темные туфли так уверенно касались земли, будто лишь их четкий ритм удерживал девушку от слез, что пробивались сквозь голос. — Она ничем не болела и ни на что не жаловалась… Я думаю, все дело в сердце.

Андрес кивнул, но тут же скривил рот, почувствовав боль. В груди защемило от жалости к нему. От удара по голове ему, судя по всему, пришлось гораздо хуже, чем я предполагала.

Мы подошли к дому Аны Луизы, у дверей которого уже собралась небольшая толпа людей. Они расступились, когда появилась Палома, а за ней падре Андрес и я, и стали перешептываться, как только мы переступили порог и шагнули в темноту дома.

Палома повела нас прямо в спальню. Просто убранная и скромно обставленная, она была похожа на покои Андреса. Но, в отличие от его комнаты, травы здесь устилали порог и окаймляли стены. В воздухе витал ни с чем не сравнимый, застоявшийся запах копала, перемешанный с чем-то гадким.

По обе стороны комнаты стояли кровати. Одна из них, со смятыми простынями, пустовала. Другая, судя по подобию ведовских отметок, которыми пестрил пол, принадлежала Ане Луизе.

А вот и она…

Я остановилась, пройдя всего несколько шагов от двери. Дыхание перехватило.

Я не особенно любила Ану Луизу, как и она меня. Меж нами стояла Хуана — непроницаемая стена, сделавшая нас врагами еще до того, как мы узнали друг друга. Я не знала, выйдет ли у нас когда-либо преодолеть разногласия, но от этого представшее передо мной зрелище не делалось менее ужасающим.

После смерти на лице Аны Луизы застыло выражение, какого я никогда не видела на нем при жизни: рот опущен и округлен от удивления, глаза от страха распахнуты так сильно, что зрачки кажутся обнаженными, пустыми и круглыми. Окаменевшая рука вытянута вперед.

Ана Луиза показывала на стену у кровати своей дочери.

У меня свело живот.

Понимая, что проявляю неуважение таким пристальным разглядыванием, я все равно не могла отвести глаз от застывшего, обескровленного лица Аны Луизы.

Страх.

Он был мне знаком. Я чувствовала его прошлой ночью. Я чувствовала его каждую ночь в стенах Сан-Исидро.

— Я проснулась, а она такая, — Палома говорила почти что шепотом. — Я даже глаза ей закрыть не могу. Я пыталась… — Ее голос сорвался.

Андрес сдвинулся с места. Он положил руку на спину Паломе, и она тут же прижалась к его груди и стала плакать в его объятиях. Андрес бережно успокаивал ее.

Я вдруг осознала, что вторгаюсь в очень личный семейный момент. Палома заслуживала такого же уединения, какое было у меня, когда забрали папу, — покой мне удалось заполучить только ночью: я рыдала в подушку, а мама гладила меня по спине. Я отступила и развернулась, чтобы уйти, но перед этим взглянула на стену, на которую Ана Луиза показывала в последние секунды жизни. Ничем не примечательная оштукатуренная стена, так похожая на ту, в которую прошлой ночью швырнули Андреса. Белая, шероховатая и простая. Взгляд опустился к полу, где валялся обычный деревянный крест — такой же, как у Андреса в комнате.

Но он был сломан.

По центру проходила трещина, едва не разламывающая крест пополам. Как будто кто-то наступил на дерево каблуком, и сделал это не один раз, а несколько, намеренно вдавливая крест в пол.

По ладоням, липким от пота, пробежал холодок.

Что-то было здесь минувшей ночью.

Что-то напугало Ану Луизу до смерти.

Я вздрогнула и вышла из дома, пытаясь привыкнуть к болезненно-яркому утреннему свету.

Жители поселения отступили от двери, но все еще топтались рядом, образуя своего рода арку. Я узнала женщину, которая стояла рядом с Хосе Мендосой: несколько дней назад Андрес проводил крещение ее дочери. Она плакала, а ребенок на коленях печально глядел на меня.

Что мне им сказать? Ана Луиза их друг, и они годами жили рядом. Быть может, они знали ее дольше, чем я живу на свете. Кто я такая, чтобы велеть им уходить?

Но я видела, как вздрагивала от рыданий Палома, и видела в ней себя.

Я прочистила горло:

— Думаю, Паломе нужно уединение.

Перешептывания утихли, когда позади меня оказался Андрес. Он поднял руку и заслонил ею глаза.

— Заупокойная месса состоится через час, — объявил он. — Затем будет погребение. Нам нужны добровольцы, чтобы вырыть могилу. Да благословит вас Господь.

Невзирая на мрачность его заявления, напряжение в моих плечах ослабло. Было такое ощущение, что все мы, стоящие у дверей Аны Луизы, как один откликнулись на мягкую властность в его голосе. Что-то в воздухе переменилось, расслабилось. Я здесь, говорило его присутствие. И раз уж я здесь, все будет в порядке.

Несколько голосов повторили за ним его слова, и люди стали расходиться — кто-то возвращался домой, кто-то шел в другие части асьенды, чтобы приступить к работе.

Андрес испустил долгий вздох.

— Что, бога ради, стряслось?

— У тети было слабое сердце, — сказал он, не повышая голоса. Рыдания Паломы стихли, но все еще были слышны. — Некоторые члены моей семьи страдают от этого. Смерть могла быть естественной, но…

Но ужас на ее лице заставил нас обоих думать иначе.

— Вы видели крест? — пробормотала я.

Андрес медленно и осторожно кивнул, будто его голова была сделана из дутого стекла и, тряхни он ею сильнее, разбилась бы. Он так и не опустил руки, которой прикрывал лицо.

— А что, если, разорвав круг, мы…

— Вы разорвали круг? — перебил он.

Я уставилась на него. Это что, шутка?

— Ночью. Сначала вы, а следом я.

Складка меж его бровей углубилась. В глазах промелькнула тень страха.

— Что?

— Разве вы не помните?

— Я… — Он прикусил нижнюю губу. — Нет. — Голос дрогнул, едва не сломавшись на этом слове. — Я знаю, что мы начали ритуал, а потом… Палома стучит в дверь.

Между нами затянулось молчание. Как может Андрес не помнить?.. Кажется, эта мысль пугала его самого не меньше.

— Что произошло?

Я понизила голос до шершавого, сухого шепота — во рту стояло такое же ощущение.

— То… то, что вы вытянули из дома… Оно сделало вам больно. Швырнуло о стену. Ваша голова… вы пострадали, и я бросилась к вам, а оно…

— Оно теперь на свободе, — мрачно закончил Андрес. Остатки цвета исчезли с его лица полностью. — И наверняка побывало здесь прошлой ночью.

Внутри все перевернулось. Я знала, что Андрес прав. Дикая, необузданная тьма бродит вне стен дома. Я почувствовала ее прошлой ночью, когда набирала воду из насоса.

— Думаете, поэтому она указывала на…

Андрес кивнул, движение вышло медленным и осторожным.

— Оно наверняка побывало здесь.

— Андрес, — голос Паломы разнесся по воздуху с такой резкостью, будто кто-то захлопнул книгу. Падре подпрыгнул и поморщился от резкого движения. Палома стояла прямо за ним, ее глаза были налиты кровью, руки сжаты в кулаки. — О чем ты говоришь? — в ее тоне проскальзывали обвиняющие ноты.

— О дожде, — Андрес быстро нашелся с ответом. — После обеда пойдет дождь, примерно за два часа до захода солнца. — Он остановился, взвешивая, стоит ли ему продолжать. — Я хотел спросить… может быть, ты слышала что-то необычное прошлой ночью?

Какое-то время Палома смотрела на него отсутствующим взглядом. Но тут на ее лице расцвело понимание, и следом — разочарование.

— Хватит. Прекрати, — ее голос трещал от возмущения. — Неужели так сложно быть обычным священником? Иногда семья в этом нуждается!

Палома развернулась на пятках и скрылась в доме. Андрес наблюдал за тем, как она уходит, с видом жалкого щенка, которого только что пнули.

Затем он поднял руки к вискам и прикрыл глаза, слегка покачиваясь. Может быть, ему снова плохо?

— Вы в порядке? — тихо спросила я. Моя рука потянулась к его, но я быстро одернула себя.

— Мне нужно внутрь, — пробормотал Андрес. Он был ужасно бледен.

— Я пока что займусь уборкой гостиной.

— Не касайтесь круга. — От серьезности в его измученном голосе по спине побежали мурашки. — Не заходите за отметки. Я все еще чувствую… Оживленность. Прошу вас, будьте осторожны.

— Постараюсь, — пообещала я, опустив руку.

Он аккуратно пригнул голову, проходя сквозь дверной проем, и растворился в темноте дома Аны Луизы.

Что мы наделали?

Я поднималась к дому на онемевших от ужаса ногах. Что я обнаружу внутри?

— Беатрис.

Я обернулась на голос. По тропинке, ведущей к покоям слуг, шла Хуана. Она держала в руке два письма и махала мне ими, призывая подойти поближе. Лишь одно из двух писем было распечатано, и мое сердце затеплилось надеждой. Быть может, второе от матери?

В любой другой день я бы уперлась и настояла, чтобы Хуана сама подошла ко мне. Я бы стояла на своем в этой битве, предполагающей выяснить, кто настоящая хозяйка Сан-Исидро. Но не сегодня. У меня совсем не было сил с ней бороться.

На юбках у Хуаны была грязь. Коса растрепалась, и пряди падали ей на лицо, из песочно-коричневых волос торчали тонкие травинки сена.

— Что с вами случилось? — спросила я.

— Напилась и уснула в конюшне, — прямо ответила Хуана.

Я моргнула от удивления. Что за черт? Прежде чем я успела спросить, почему Хуана позволяет себе такое поведение, она передала мне нераспечатанное письмо.

На меня взирало собственное имя, написанное элегантным, отточенным почерком Родольфо.

— Он ненадолго возвращается, — произнесла Хуана ровным и незаинтересованным тоном. — Прибудет послезавтра.

— Вот так подарок, — проговорила я, так как сказать мне больше было нечего. По крайней мере, Хуане. Мои мысли пронеслись мимо нее, вверх по тропинке к дому, в котором колдовской круг все еще гудел от своей мощи, а вырвавшиеся из стен тени рыскали по территории.

— И какие бы шарлатанские игры ни затеял в доме ваш священник, кончайте с этим, — сказала Хуана, ее бледные глаза всматривались в мое лицо с такой силой, что по коже побежала дрожь. — Ему не просто так запретили появляться в Сан-Исидро. Возможно, вас забавляют местные суеверия, но вам должно быть известно, как мало терпения у Родольфо.

Я понимающе кивнула, хотя на самом деле ничего не понимала. Запретили появляться? Я не обсуждала с Родольфо многих вещей, в том числе и изгнание с асьенды священника. Но и Андрес не упоминал об этом. Я не решилась что-либо ответить — не тогда, когда в горле пузырился гнев, вызванный снисходительным тоном Хуаны.

Шарлатан! Местные суеверия! Да кем она себя возомнила, чтобы с таким неуважением говорить об Андресе? Она что, не видела, как люди на него смотрят? Как нуждаются в нем? Или ей попросту было наплевать? А знала ли она, что именно Андрес воодушевил Ану Луизу жечь копал для защиты? Его работа была даром. И могла спасти жизни в той битве, что мы вели с домом.

Со стороны дома Аны Луизы раздался протяжный тонкий вопль.

Сердце сжалось в комок. Бедная Палома.

— Что происходит? — резко спросила Хуана, будто только сейчас заметив угрюмое настроение, повисшее над двором.

— Разве вы не слышали? — Выражение лица Хуаны не изменилось после моего вопроса, и она ждала, пока я продолжу. — Ночью Господь забрал Ану Луизу.

Я не знала, чего ожидать от своей невестки. Было ясно, что они с Аной Луизой близки — их отношения, рожденные вследствие долгого пребывания в компании друг друга, были легкими и проверенными временем. Ожидала ли я, что она разразится рыданиями, как Палома? Что будет выглядеть словно из нее вышибли дух, как Андрес?

— Что ж, — холодно сказала Хуана. — Что ж.

И это было все.

Она резко развернулась на пятках и зашагала к конюшне.

* * *

Входная дверь в дом была приоткрыта, как я и оставила ее ночью, когда выбежала под дождь с Андресом. На меня скалилась мрачная, беззубая пасть со зловонным дыханием. Мгла окутала коридоры. Сейчас утро, напомнила я себе. Днем ничего плохого не случается.

Но плохое случалось и днем… Температура воздуха резко менялась. Я обнаружила в стене скелет.

Но все это произошло в северном крыле, а я направлялась в зеленую гостиную.

При воспоминании о том, как я упала на колени, а темная кровь стекала с подбородка на пол, меня затошнило.

То был обман. Тьма не могла мне навредить.

Но она убила Ану Луизу, раздался голос на задворках. Я подумала о холодных руках, столкнувших меня с лестницы, о том, насколько пугающе настоящими они ощущались. Насколько настоящей была ненависть. Тьма едва не убила Андреса.

Стараясь не задрожать, я бросила взгляд на недостающую на крыше красную черепицу и бурую бугенвиллею, криво свисающую с оштукатуренных стен. Сан-Исидро должен был стать моей победой. Моим будущим. Моим домом.

А сейчас мне оставалось лишь надеяться, что он не станет моей могилой.

Я сделала глубокий вдох, сжала руки в кулаки, чтобы набраться смелости, и шагнула внутрь.

Дом иначе стоял на своем основании. Если раньше он был покосившимся, расползшимся — будто конечности впавшего в спячку зверя, обернутые вокруг главного здания, то теперь…

Теперь он пробудился.

Ощущение, что за мной наблюдают, перестало быть нежным касанием, робким и застенчивым чувством. Оно стало нахальным, его пристальный взгляд — распахнутым и зловещим, и теперь за каждым моим шагом в сторону гостиной наблюдали с неприкрытым интересом, как пес, разглядывающий кусок мяса.

Мне всего лишь нужно убрать в гостиной. Андрес позаботится о круге.

Мы должны убедиться, что не останется никаких следов того, что мы предприняли — и в чем провалились, — пока не приехал Родольфо.

Дверь в зеленую гостиную лежала в коридоре, как бездыханное тело, ее будто сорвало с петель взрывом. Я вошла в комнату, и под туфлями захрустело стекло.

Внутри было холодно, от чего я вздрогнула. Дело ведь не в том, что комната находилась на западной стороне, и солнечные лучи еще не проникли внутрь после длинной, холодной ночи…

Все лежало на прежних местах: свечи, одеяла, аккуратно сложенные у камина и неиспользованные, так как мы с Андресом не спали по очереди, как изначально задумывали.

Сердце пропустило удар, когда я вспомнила, как Андрес обмяк тряпичной куклой после удара о стену. Стена была шероховатая, белая, простая. Никаких признаков потустороннего. Ни крови, растекшейся по полу. Ни копала, наполняющего воздух.

Я принялась за уборку, повиновавшись приказу Андреса не переступать круг. Каждый раз, приближаясь к угольным отметкам, чтобы собрать свечи, я тут же вспоминала настоятельность в его голосе. На полу вокруг отметок ощущалось тепло, как будто на камне лежало живое тело. Как будто в нем билась жизнь.

Это настолько не соответствовало холодной комнате, что, впервые прикоснувшись к полу, я отдернула руку, как если бы обожглась.

Андрес сказал, что чувствует оживленность.

У меня не было совершенно никакого желания проверять, что это значит.

Пока я убиралась, меня занимала не менее насущная проблема: как, черт побери, встречать Родольфо в этом доме? Даже сам воздух в этих стенах на вкус стал другим, не тем, каким Родольфо застал его. Я не могла находиться в доме по ночам без успокаивающей пелены копалового дыма. Я не могла спать в темноте, как это нравилось Родольфо.

Может быть, я заберу одеяла, которые только что сложила, и сбегу в капеллу? И смогу спать под скамьями, как Андрес в детстве. А может быть, я расскажу Родольфо…

Вам должно быть известно, как мало терпения у Родольфо.

Правда то была или нет, но в своем письме Родольфо приказал мне впредь не искать помощи у Церкви. Посмотри он на Андреса, тут же увидит священника. Увидит Церковь. Человека, которого изгнали из Сан-Исидро, хотя мне было до сих пор неизвестно, по какой причине.

Родольфо увидит, что я ослушалась. За то короткое время, что мы провели в браке, мне еще не доводилось расстраивать его. Страх заскользил по позвоночнику неуверенными и неслаженными шагами, когда я вспомнила, как Родольфо набросился на Хуану за ужином. Как скоро этот же гнев обернется против меня? И в каком виде?..

— Беатрис.

В высоком дверном проеме появился Андрес, в руке у него была корзинка с чем-то, что пахло как теплая маса[30].

Я нахмурилась. Андрес впервые обратился ко мне без привычного «донья» вначале, и это ощущалось как обнаженная кожа, почти что богохульство.

Он показывал на стену — ту стену, о которую ударился прошлой ночью. На сером лице широко распахнулись глаза.

Я повернулась.

Густые мазки крови расплывались по белой штукатурке и складывались в одно-единственное слово, которое повторялось раз за разом.

Родольфо Родольфо Родольфо Родольфо Родольфо.

Она была пуста! Всего несколько минут назад стена была белой, но сейчас…

С последней «О» упала капля крови. Кровь была свежая, еще влажная, как краска, и стекала по стене.

Родольфо Родольфо Родольфо.

Я не могла отвести взгляд. Не могла дышать.

Родольфо Родольфо.

— Она… — Андрес запнулся.

Она. Она.

Я слышала, что она умерла от тифа. Мне говорили, что ее похитили повстанцы.

— Вы знали первую жену Родольфо? — требовательно задала я вопрос.

— Я… — Андрес остановился. — Встречал ее. Да.

— Как она выглядела?

— Как будто прибыла из Испании, — тихо начал Андрес. — Высокая, белая. У нее были самые бледные волосы, какие я когда-либо видел. Похожие на кукурузный шелк.

Я наконец оторвала взгляд от стены, чтобы посмотреть на Андреса. Если он ел или отдыхал, то это никак не улучшило его вид — лицо оставалось болезненным, выражение было таким, будто его вот-вот вырвет.

— Андрес. В прошлый раз, когда вы были здесь, мне кое-что приснилось.

Я рассказала ему, что было в моем сне: женщина в сером, с волосами как кукурузный шелк и глазами, похожими на угли. Когти цвета плоти. Раскромсанные простыни, глубокие царапины на деревянном изголовье кровати.

Андрес молча выслушал меня, все еще стоя в дверном проеме, — то ли слишком измученный, то ли слишком потрясенный, чтобы сдвинуться с места, пока я не закончу говорить.

— Хуана сообщила, что Родольфо возвращается через два дня.

Андрес повернулся к стене и взглядом проследил за густой каплей крови, прокладывающей свежую дорожку по штукатурке. Каракули были грубыми, лихорадочными.

Могло ли это быть написано в страхе? Или это предупреждение?

— Я думаю, вы в опасности, Беатрис, — выдохнул Андрес.

Я знала, что он прав.

Но от кого исходила эта опасность?

17

Андрес

Январь 1821 Двумя годами ранее

Холодный дождь размыл дорогу из Апана до Сан-Исидро, и все вещи оказались перепачканы в грязи. Путь занял большую часть дня, и прибыл я, когда на западе вечерело.

Я вернулся в Апан около шести недель назад, но наконец был дома.

Пройти через ворота имения было все равно что пройти сквозь воспоминание о том, чего больше нет. Вернувшись на земли своего детства, я, поддавшийся влиянию внешнего мира, был чересчур высокого мнения о себе. Дорога до Сан-Исидро казалась дорогой в сон. Я покинул будничный мир Церкви и горожан и перешел в иной мир, где низко висящие брюха туч обращались в слух и где койоты боялись приближаться к дому Тити. Где когда-то все части моей души наконец обрели смысл. И я надеялся, что это произойдет снова.

Конечно, то была ложная надежда. Грязь с асьенды ничем не отличалась от городской. И все тревоги, весь груз, не рухнули с плеч, стоило мне только войти.

Тетя Ана Луиза поприветствовала меня с привычной ей чопорностью. Я сомневался, что она, от природы холодная, когда-либо простит меня за совершенное преступление — мне с рождения был присущ потенциал, которого ей недоставало, и именно я стал учеником бабушки, а ей Тити отказала.

— Палома в доме с остальными, — бросила она, забирая у меня намокшую сумку с немногочисленными вещами. — Думаю, тебе лучше будет остаться в капелле, раз уж ты теперь… — Она неопределенным жестом указала на мой воротничок. — Этот.

Ана Луиза отнесла мою сумку в капеллу и рассказала, как пройти на кухню в доме. Там Палома подогреет мне ужин, и я смогу сесть у зажженного огня и почитать Библию женщинам из дома, занятым починкой или вышивкой.

Когда я подошел к дому, ночь сгустилась.

Здравствуй, старина, — подумал я, шагая сквозь утихающий дождь.

Дом заворчал в ответ и, сварливый, покачнулся на своем основании.

Я не сдержал улыбки. У дома настроений было больше, чем перьев у ласточки. Мне нравились его капризные заговоры; нетерпеливые скрипы и стоны пробуждали во мне желание нежно погладить его по боку, как я бы сделал с упрямым, но любимым мулом. Еще ребенком я понимал, что старый дом с духами не похож ни на что другое, что я когда-либо встречал. И сейчас, побывав в старых домах бесчисленное количество раз, я знал, что он такой один.

— Cuervito! — В освещенном дверном проеме кухни нетерпеливо топталась женщина, которая назвала меня детским прозвищем: вороненок. Это была Палома. Если не считать шествий, я не видел ее лет с двенадцати или тринадцати, и, повзрослевшая, она застала меня врасплох. — Поторопись!

Палома провела меня в теплую кухню и, забрав промокшее шерстяное сарапе, развесила его сушиться у огня.

Она обернулась ко мне — руки в боки, необъяснимо похожая на Тити.

— Ты когда-нибудь прекратишь расти?

Я пожал плечами, сел где велено и стал терпеливо ждать, пока Палома приготовит еду. Годы разлуки не изменили моей роли в семье: как единственному выжившему мальчику, находящемуся среди громких, властных женщин, мне полагалось сидеть и слушать, есть еду, что окажется передо мной, и доставать вещи, которые хранились слишком высоко.

В промокшую одежду и обдутые ветром кости просачивалось тепло.

Я почувствовал себя дома.

Когда я обсох и наелся, Палома повела меня в зеленую гостиную, чтобы представить жене хозяина.

В очаге пылал огонь. Силуэт доньи Марии Каталины Солорсано, сахарной хозяйки асьенды Сан-Исидро, поднялся, чтобы поприветствовать меня. Из Паломиной болтовни на кухне я узнал, что слуги обращаются к ней «донья Каталина». Вслед за ней поднялись несколько человек из прислуги — я узнал среди них Мариану, подругу Паломы, которую также преобразило время.

— Падре Андрес, — голос доньи Каталины зашелестел, будто свежий лист бумаги. Свет пламени краской проникал в ее бледные волосы, и ореол из красного золота обрамлял маленькое, заостренное лицо. — Как здорово, что вы к нам присоединились. Ана Луиза говорит, вы обладаете, помимо других ваших достоинств, способностью к чтению вслух.

Desagradecido, sin vergüenza[31]… когда я был маленьким, Ана Луиза описывала меня по-разному, но только не так. Я натянул праведную, застенчивую улыбку, которой обучился в Гвадалахаре, — она скрывала любые беспокойства или недоверие, которые я испытывал во время разговоров с прихожанами. Почтительно склонив голову, я взял у доньи Библию.

После чего сел напротив нее и открыл Послание к Ефесянам.

В комнате было тихо и только потрескивал огонь.

Я остановился, и палец проскользил по странице Библии, не распознавая строк под собой. До чего странно, что дом предпочел затихнуть в этой комнате. Я всегда слышал, как он жалуется, как лукаво перешептывается, как журчит при каждом разговоре.

Сейчас же он был тихим.

И это было не благочестивое молчание священных мест, не почтительная тишина кладбища. Это было… странно.

Я прочистил горло, зная, что донья Каталина все еще наблюдает за мной, и принялся читать.

Палома заняла место рядом с Марианой и взялась за свое шитье.

Из ее косы выбивались темные тонкие волоски; она кусала губы, пока шила — прямо как Тити, когда ее что-то беспокоило. Воздух в комнате стоял тяжелый, но тяжесть исходила не от огня; это была напряженность, источник которой я не мог распознать. Когда Палома, с кучей одеял в руках, настояла на том, чтобы провести меня до покоев, примыкающих к капелле, я не стал сопротивляться.

Моя комната была скромной: камин, стол, кровать. Пол из глины вперемешку с гравием был начищен лаком и шагами многих поколений.

На стене висела полка для книг и простой деревянный крест. Палома закрыла дверь и положила одеяла на стол. Затем зажгла несколько свечей и встала надо мной, пока я сидел у камина и разводил огонь. Я поглядывал на Палому краем глаза. Она снова кусала губы и теперь, когда руки не были заняты шитьем, перебирала кисточки на своей шали.

Мне был знаком взгляд человека, которому есть что сказать, но говорить он боится. Я понизил голос, чтобы звучать как можно мягче и не спугнуть Палому, — так я обычно разговаривал с птицами.

— Тебя что-то беспокоит. Могу я помочь?

— Помощь мне как раз и нужна, — выпалила Палома, поднимая голову. Она выдвинула стул из-за стола и села, в защитном жесте подтягивая колени к груди. — Именно твоя помощь. Видишь ли… — Она запнулась, уставившись на огонь. — Моя подруга не решилась спросить тебя прямо, хотя я и говорила ей, что ты безобиден. Она… Это Мариана, она сегодня сидела с нами. Робкая девушка. — Я кивнул, но «робкой» бы я ее не назвал.

Мариана вздрагивала всякий раз, когда я двигался, и плечи ее тут же ссутуливались. Она укололась иглой по меньшей мере дважды от резких движений.

Именно так двигалась моя мать, когда еще была жива.

— Тити наверняка тебя научила, — сказала Палома. — Наверняка. Ты должен помочь ей.

Наша бабушка научила меня многому. Я не сразу догадался, что Палома имеет в виду.

— Я не понимаю.

Палома подыскивала слова, явно взволнованная. От разочарования в ее глазах блестели слезы, и, когда она заговорила, голос у нее дрожал:

— Когда хозяин был здесь, он принудил Мариану.

Я уставился на Палому, пытаясь ухватиться за слова; потрясение жалило щеки, будто пощечина. Слова не находились. Господь, почему Ты отрекаешься от Своего народа? Почему Ты не защищаешь их от золоченых чудовищ, что рыщут по земле?

Я подумал о светловолосом Солорсано, который улыбался падре Гильермо, и о его изящной жене — желудок тут же превратился в камень и стал тонуть все глубже и глубже. Я ошибочно считал, что сын старого Солорсано будет лучшего своего отца. Доны, господствующие благодаря пульке, — отравленные люди.

— Не притворяйся дураком. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Женщины в моей семье скрывали свои страхи и горести за ножами и когтями; резкость голоса Паломы не задела меня, но ясно показала, насколько она расстроена. — Мариана ждет ребенка. Она должна выйти замуж за Томаса Ревилью с асьенды Ометуско, но если он узнает, если хоть кто-то узнает… — Ее дрожащий голос сорвался, будто она была не в силах сказать еще хоть слово.

Сердце перевернулось в груди. Я покачнулся на пятках.

— Когда будет венчание? — тихо спросил я. — Возможно, Мариане удастся скрывать беременность до тех пор, пока…

— Ты меня не слушаешь, — рявкнула Палома. — Она не хочет ребенка. Разве этого недостаточно?

Ее слова обрушились на меня, словно огромная сосна в лесу, оставив после себя затянувшееся молчание. От огня тянуло дымом, тихое потрескивание означало, что пламя перекинулось на щепки. Я не отвернулся от Паломы.

— Ты должен помочь ей. Ты знаешь, что я имею в виду. — Все еще надтреснутый голос Паломы становился все увереннее, и тут она нанесла свой последний удар: — Тити бы помогла.

Тити не была священником, хотелось закричать мне, но я прикусил язык. Могла ли Палома понять, что после отъезда в Гвадалахару страх стал моим единственным спутником? Она не жила бок о бок с падре Висенте; хотя Инквизиция и переместилась в Испанию из-за беспорядков и восстаний, она все еще текла по венам многих священнослужителей и наполняла их праведным гневом.

Мне нужно было продолжать скрываться. Так я выжил, и так я смогу выживать и дальше. В этом не было никаких сомнений.

Я отвел взгляд от Паломы и повернулся к дымящимся щепкам.

— Я помолюсь о ней, — сказал я огню.

— Молитвы — пустая болтовня. — Я вздрогнул от едкости Паломы. Она резко встала и, сжав челюсть, запахнула шаль яростным жестом. — Ей нужна помощь.

Палома ушла, захлопнув за собой дверь.

* * *

Отслужив мессу в капелле на следующее утро, я вышел из часовни и решил срезать путь через кладбище, где были похоронены поколения Солорсано. Ноги по многолетней привычке шагали по тропе; перепрыгнув через низкую стену, я снова стал мальчишкой восьми, двенадцати или пятнадцати лет, который пришел навестить бабушку, — сбежал из города с его бесконечными днями, полными учебы и обязанностей по дому, и бесконечными ночами, в которых приходилось уклоняться от выходок пьяного отца.

Дом наблюдал за мной украдкой. Вместо того чтобы забавляться, пичкать меня вековыми пересудами и шепотом певучих голосов, как это происходило, когда я был ребенком, дом осмотрительно держался на расстоянии. Быть может, он учуял во мне перемены. Быть может, ему было известно, как глубоко я закопал те части своей души, которые он находил наиболее занимательными.

Пока я пробирался между могилами и старыми скромными надгробиями, воцарилась тишина. Палома принадлежала к седьмому поколению нашей семьи, проживающему на этой земле; однажды и она будет погребена здесь, а ее дети продолжат жить рядом с этим домом, ее дочери будут работать под его крышей, а сыновья возьмут в руки мачете как тлачикеро или станут пасти овец. Еще одно поколение нашей семьи будет зарабатывать на жизнь в тени золотого семейства Солорсано и их агавы.

Я спустился по холму к месту, где покоились жители поселения. Большую часть ночи я провел в темноте, уставившись в потолок и раздумывая, как же мне поступить. Но пришло время напрямую спросить Тити, а не раздумывать.

Следуя указаниям Аны Луизы, я прошел туда, где была похоронена бабушка; туфли оставляли глубокие следы на земле, напитавшейся дождем. Я почувствовал ее еще до того, как прочел имя на надгробии:

Алехандра Флорес Перес, ум. в июле 1820.

Июль. В тот месяц я был рукоположен. Я покинул Гвадалахару осенью; путь был небыстрый, меня сдерживали движущиеся армии и угроза разбоя, но я вернулся так быстро, как смог. И все же недостаточно быстро.

Почему же ты не дождалась меня? Я опустился на колени у ее могилы, не заботясь о том, что запачкаю брюки в грязи, не заботясь ни о чем, кроме собственного горя, кроме жалости к себе. Слезы подступили к горлу. Я закрыл глаза и откинул голову назад: к небу, к бледному зимнему солнцу. Почему ты не осталась со мной?

Ветер поднялся, зашевелил мои волосы и снова опустился. Облака над холмами, окаймляющими долину, замедлились. Далеко за стенами Сан-Исидро пастух засвистел собаке, и его высокий тонкий голос прорезал чистый воздух.

Могилы молчали.

Я не получил ответа.

Все, чего мне хотелось, — это услышать бабушкин голос, который подсказал бы, что делать, поправил меня, вразумил, ведь так было всегда, еще прежде, чем я научился читать.

Снова поднялся ветер. Он ласково потрепал меня по лицу, и под закрытыми веками расцвело воспоминание. Я был мальчишкой и смотрел, как бабушка укрывает шерстяными одеялами ребенка с лихорадкой и бормочет молитвы, которые я не понимал. Мы были в поселении асьенды, расположенной к северо-востоку от Тулансинго. Я часто сопровождал Тити, когда она приходила к жителям других имений в окрестностях Апана, — на своенравном сером ослике, которого один из моих кузенов в шутку прозвал el Cuervito.

В тот год по многим асьендам прокатилась лихорадка, стремительными волнами отбирающая жизни детей. Я наблюдал, как бабушка ухаживает за ребенком; в правой руке она держала яйцо, а на полу рядом с кроваткой стояла курильница. Копал ленивой змеей извивался к низкому потолку комнаты. Над ребенком нависла тень, будто кто-то накинул на разворачивающуюся передо мной сцену дымчатую завесу, и только бабушка могла пройти сквозь нее невредимой.

Тити встала. Спина у нее уже тогда была сгорблена, длинные косы — белые как молоко, но во всей ее позе чувствовалась непоколебимая сила. Она притянула к себе мать ребенка и обняла ее. Позволила женщине выплакаться и принялась утешать ее — я помнил, что она говорила на кастильском, так как pueblo[32] в той асьенде скорее понимали язык отоми, чем наш диалект науатля.

Как только мы вышли, Тити забрала у меня курильницу. Мы немного отошли от дома.

— Что ты увидел, глядя на это дитя? — спросила она.

Видение завесы прилипло ко мне, как запах дыма. Что-то наблюдало за мальчиком, что-то ждало его.

— Он умрет, так ведь? — прошептал я.

Тогда бабушка смотрела на меня сверху вниз, а не наоборот. Она печально кивнула.

— Да.

— И какой тогда от нас толк? — голос сломался на этих словах. — Если мы не можем это остановить?

Тити остановилась и взяла меня за локоть. Я уставился на ее поношенные сандалии.

— Посмотри на меня, Андрес. — Я подчинился. — Что еще ты увидел?

Я мысленно вернулся в темную комнату, в ее спертый воздух; единственный свет исходил от двери и от огня, зажженного, чтобы помочь ребенку справиться с жаром.

— Его мать?

— Некоторые болезни нам неподвластны, — объяснила бабушка. — Но некоторые мы можем облегчить. Например, горе. Или одиночество. — Она посмотрела мне в лицо. — Понимаешь? Забота о заблудших душах — наше призвание.

Наше призвание. Должно было быть нашим, общим; и медленно это бремя переместилось бы с ее плеч на мои. После многих лет совместной работы. Ведь именно Тити научила меня слушать как людей, так и духов, научила лечить травами, знания о которых переняла от своей бабушки, научила снимать mal de ojo[33] с больного лихорадкой ребенка при помощи куриного яйца. Она научила меня всему, что могла сама, всему, что знала.

— Боюсь, тебе этого недостаточно, — сказала она как-то. — Однажды ты пойдешь неизвестной мне дорогой. Ты должен будешь сам найти свой путь.

Это воспоминание каждый раз пронзало мне сердце, ведь я и презирал, и боялся того, что бабушка окажется права. Я всего лишь хотел пойти по тому же пути, что и Тити. Но даже до того, как я стал священником, было ясно — этого не произойдет.

Мой отец, Эстебан Вильялобос, был родом из Севильи и приехал в Новую Испанию[34] искать удачи — так он нашел работу на асьенде Сан-Исидро. Отправившись с полуострова на другой берег моря, он взял с собой единственную сестру.

Я видел ее лишь однажды. Вскоре после того, как мать умерла — мне минуло двенадцать. — я вернулся в отцовский дом в Апане. Проведя несколько дней в компании Тити и Паломы, я заметил на кухне высокую женщину. Всем своим видом она напоминала быка; руки у нее были широкие и мозолистые, волосы — медно-каштановые, а темные глаза искрились, как порох. Отец сказал, это его сестра Инес но, невзирая на родство, они обращались друг с другом довольно строго и холодно. Инес сказала, что приехала повидать брата и попрощаться с ним, после чего вернется в Испанию — ее поездка в Веракруз была запланирована на завтра.

Следующим утром отец отправился в тюрьму, так как это входило в его обязанности помощника каудильо, а я проснулся и обнаружил Инес на кухне. Я видел, что она подняла краешек одной из половиц и подкладывала под нее связку бумаг.

Мне казалось, я двигаюсь бесшумно, но Инес подняла голову. Она замерла, пристально посмотрела на меня своими пороховыми глазами и прищурилась. Уголки ее глаз стали похожи на гусиные лапки.

— Ты, — сказала она лукаво; в голосе ее сквозили вражда и некая безжизненность. — В тебе кроется тьма Дьявола, не так ли?

— Я… Я не понимаю, о чем вы, — от удивления я стал заикаться и для пущей убедительности перекрестился. — Боже упаси.

Ее светлые брови взлетели к самым волосам, отчего лицо приняло сардоническое выражение.

— Не лги мне. Я поняла это в тот момент, когда увидела тебя.

Меня захлестнуло горьким чувством стыда вперемешку со страхом. Я рассердил ее, хотя и не понимал, в чем мой промах и как его исправить, и это меня пугало. Я молча наблюдал, как она закончила прятать бумаги и вернула деревянную половицу на место.

— Считай, это твое наследство. — Инес прижала половицу, ладонь коснулась дерева с глухим, странным звуком. — Лучше спрячь его, для своего же блага.

Не сказав больше ни слова, она собрала вещи и ушла.

Это. Но о чем шла речь? Не прошло и недели, как Инес уехала, а я, снедаемый любопытством, пробрался на кухню и заглянул под половицу. Бумаги, которые она спрятала, были сшиты в книжицу; листы пожелтели от старости, на краях виднелись следы пальцев. Я научился читать в школе и, несмотря на то что в том возрасте был не самым большим умельцем, смог разобрать, что глифы на страницах, пляшущие в танце чужого языка, не принадлежали ни к кастильскому, ни к латинскому.

Голоса в стенах отцовского дома позади меня заворковали. Волосы на шее встали дыбом, когда я почувствовал, что они разглядывают глифы через плечо, и их темный интерес будто стекал вниз по спине грязью.

Я в тот же день отнес бумаги Тити. Она не умела читать, но вскоре стало ясно, что для толкования книжицы, которую оставила Инес, этот навык был и не нужен: следуя зову собственного дара, Тити обнаружила, для чего предназначались эти глифы. То были заговоры на защиту и исцеление, на изгнание злых духов и проклятия. Тити соединила их со своими собственными заклинаниями и обучила меня усмирять тьму, что крылась внутри. Если Инес владела этой книжицей с глифами и обращалась к самому Дьяволу, должно быть, она тоже принадлежала к ведуньям, только совершенно иного сорта, чем Тити. И каким бы образом Инес ни получила свои силы, они передались мне — либо через кровь, либо через дар в виде книжицы, либо совместно.

Я научился перекладывать для себя то, чему меня учила Тити, с языка науатль, но, когда мне было шестнадцать лет, отец обнаружил записи, которые я в спешке спрятал под кровать в его доме.

Мне казалось, я знаю отцовский нрав так же, как знаю погоду. Если в него хлынуло пульке, следом ожидался приход бури, хлопанье дверей, разговоры на повышенных тонах. Я мог обойти худшее, если был достаточно терпелив; я научился сливаться со стенами, как будто сам был одним из голосов. Но если же я проявлял свой нрав или огрызался, то навлекал на себя беду.

Когда я попытался отобрать у отца бумаги, то ожидал, что он накричит на меня, толкнет или даже ударит.

Но вместо этого отец отшатнулся от меня.

— Знаешь, таких, как ты, обычно сжигают. Ты, Инес… вас нужно сжечь. — Глаза отца, налитые кровью — за исключением ярко-белых кругов у зрачков, были полны страха. — Отправить в ад, где вам и место.

Словно животное, готовящееся к прыжку, он сорвал со стены деревянный крест и швырнул им в меня. Я пригнулся, и крест с глухим стуком влетел в стену, после чего упал, расколовшись надвое.

— Иди к черту.

В ту ночь я покинул Сан-Исидро. Отца я больше никогда не видел.

В городе говорили, что он собрал вещи и уехал из Апана. Кто-то слышал, что он собирался на север, в Сонору или Верхнюю Калифорнию, кто-то — что он плюнул на землю и поклялся вернуться в Испанию.

Вскоре после этого Тити настояла на моем обучении в Гвадалахаре. Мне полагалось исполнить желание умирающей матери и стать священником.

— Ты должен, — сказала бабушка мне на прощание. — Так будет правильно.

Я был гораздо менее тверд в своих убеждениях. Я боялся повстанцев и испанцев, которых мог встретить по дороге, боялся разбойников и Инквизиции, что кружила вокруг меня, как львы во рву вокруг Даниила[35]. Разве послать проклятую душу прямо в лапы Церкви, от которой следовало бы скрываться, было разумно?

Страх в глазах отца, когда он отшатнулся от меня, навечно наложил свой отпечаток. Этой ране никогда не зажить, никогда не зарубцеваться.

Вас нужно сжечь.

— Откуда ты знаешь, что так правильно? — Страх прорезался в моих словах. — Откуда?

— Эх, Cuervito. — Бабушка похлопала меня по рукам. Прикосновение ее заскорузлых рук было нежным, но в темных глазах сверкала стальная уверенность. — Ты этому научишься. Когда придет время, ты поймешь, что правильно.

Прошли годы, но время так и не пришло.

Зимний ветер холодил лицо. Я сжал руки в кулаки, колени все еще вжимались во влажную землю у бабушкиной могилы.

Как можно это понять?

В Гвадалахаре я жил от проповеди до проповеди, благодаря вере и убеждениям. Благодаря тому, что вверил свою судьбу в руки неизведанного. В моей расколотой душе Господь был един. Господь был невидим и непознаваем, но я научился верить в Его присутствие, хотя и сомневался, что он уделяет столько же внимания такому куску земли, как Апан, сколько остальным местам.

Но благодаря Тити я узнал, что некоторые вещи можно познать. Я всегда слышал голоса — вне зависимости от того, где находился. И теперь, возвратившись в Апан, я ощущал движения погоды. Я знал, когда над долиной разверзнется гроза. Я знал, когда берега рек переполнятся от присутствия духа Плакальщицы[36], и знал, как ее успокоить. Я знал, когда распустятся полевые цветы и когда ожеребятся лошади. Я чувствовал, что в горах живут духи, что они ворочаются даже в глубокой спячке.

Так почему же я не знал, стоит ли помогать Паломе с Марианой? Я вспомнил, как Мариана, сидя у огня, вздрагивала от каждого моего движения, словно подбитая голубка, хрупкая тень. Я понимал, что ей причинили боль — как будто это было написано чернилами на ее душе. Я хорошо знал Паломину свирепость. Ее твердую убежденность.

И когда тем утром после мессы я взглянул на небольшую кучку прихожан, то понял, что отсутствие моей бабушки — большая рана для них. Люди Сан-Исидро, родные мне люди, страдали без нее.

Священник я или нет, мне было суждено заменить ее.

Но теперь никто не подскажет мне как. Никто.

Я должен в одиночку найти свой путь.

18

Беатрис

Настоящее время

После похорон Аны Луизы мы с Андресом осторожно пробрались в гостиную. Там он долго смотрел на кровь, стекающую по стене, и наконец его потрескавшиеся губы зашевелились.

— Я должен закрыть круг, — прошептал он.

— Это возможно?

— Надеюсь. — Андрес вдохнул через нос и медленно выдохнул. — Cielo santo. Надеюсь.

Он повернулся лицом к кругу, прикрыл глаза и принялся тихо напевать. Руки его были вытянуты вперед, а ладони обращены вверх, как будто он молился.

Я отступила на шаг.

Гудение, замеченное мной раньше, усилилось, сделалось громче и выше — словно комнату заполнил рой пчел. Звук волнами прокатывался по моей коже, вызывал мурашки, заставлял сердце биться чаще.

Вскоре я заметила, что голос Андреса дрожит. Я не понимала слов, но казалось, он останавливается и начинает заново. Гудение держалось на одной ноте, потом падало и снова медленно усиливалось.

В конце концов Андрес умолк. Я ждала, когда он повернется ко мне и покой накроет нас, как рассвет после долгой ночи… но твердая линия его плеч рухнула. Андрес опустил голову и сжал ее руками.

Круг продолжал гудеть. Я бы могла увидеть его даже с закрытыми глазами — как будто кто-то выгравировал красные отметки под моими веками. Чутье подсказывало мне, что Андрес еще не закончил.

— Вы закрыли круг?

— Нет.

Между нами затянулось молчание.

Вдалеке раздалась трель презрительного смеха, отчего по спине пробежал холодок.

— Вы попробуете снова? — спросила я.

Андрес сделал глубокий вдох.

— Я не могу.

Не может? Что это значит? Я шагнула вперед, и стук туфель по каменной плитке эхом разнесся по комнате. Андрес сложил руки у сомкнутого рта. Его лицо приобрело серый цвет, взгляд не отрывался от круга. Он оставался недвижим, даже когда я приблизилась.

Я вспомнила, как Андрес лежал на полу капеллы — с серым лицом и зубами в крови — и кашлял.

Искалеченных ведунов не вылечить.

То, что произошло прошлой ночью и сегодняшним утром, казалось испытанием для меня, а для него и подавно было тягостным.

— Вам нужно передохнуть. — Будь я честна сама с собой, я бы признала, что наружу рвутся другие слова. Позвольте позаботиться о вас. Если Андрес был моим защитником ночью, то я стану его защитницей днем. Раздели это бремя, хотелось сказать мне. Ты не одинок.

Вместо этого я прикусила язык и сдержала порыв взять его за руку. Ситуация, в которой мы оказались, уже была достаточно опасной. Сближение с Андресом приведет только к еще большим неприятностям.

— Пойдемте на кухню.

— Я не могу вспомнить. — Его дрожащий голос прозвучал пусто. И выражение, с которым он смотрел на круг… Неужели в этих глазах крылся страх? — Нужную молитву. Не могу ее вспомнить. Не могу закрыть круг. Я не могу.

На последнем слове Андрес сорвался. Сочувствие зияло дырой в моей груди; теперь я позволила себе легкое прикосновение к его предплечью. Но в глубине души я ему не верила. Да и как? Андрес излечивал больных. Андрес взмывал в воздух подобно святому. Андрес был способен на все.

— Может быть, вы где-то ее записали? И эта запись осталась среди ваших вещей в городе?

— Нет.

Поражение в его голосе заставило меня похолодеть, и по коже побежали мурашки. Или это в комнате упала температура? Действительно ли тени стали сгущаться и крепчать, подпитываясь нашим страхом, или это были проделки моего разума?

— Тогда как…

— Я все выучил, — резко ответил Андрес. — Слишком опасно их записывать. А теперь я… — Он остановился, его глаза остекленели; он был на грани срыва. — Я не могу вспомнить слова.

Я отчетливо помнила, как ночью его швырнуло о стену, как будто он был не больше чем половой тряпкой.

Тьма не убила Андреса. Но страшно навредила ему этим ударом. Отняла нечто такое же ценное, как сама жизнь: способность защитить нас всех.

Страх острием прошел сквозь мою голову.

— А есть ли что-то, что не нуждается в словах? — спросила я, стараясь сдержать нарастающую панику в голосе. — Что-то, где вы действуете по наитию, или импровизируете, или используете кастильский…

— Абсолютно точно нет, — рявкнул Андрес. Злость молнией сверкнула в его словах, и он резким движением расправил плечи и повернулся ко мне. — То, что я делал в этой комнате прошлой ночью… За этим нужно следить. Это опасно. Вы понятия не имеете, о чем говорите.

К щекам подступил румянец, и я покраснела. Да, я ничего не знала о ведовстве. Но я понимала, как опасно находиться в этом доме, не имея никакой защиты. Без силы Андреса мы были обнажены и уязвимы перед лицом тьмы. И стояли здесь, неприкрытые и безоружные, окруженные домом, его злобой, которая гноилась и растекалась по стенам, будто зараза.

Мы были добычей.

Беатрис. Я застыла. Кто-то позвал меня по имени, прорываясь сквозь сознание, но на деле я ничего не слышала. Волоски на руках встали дыбом.

Когда опустится ночь, Беатрис? Когда наступит день?

Пальцы сильнее сжали руку Андреса, с диким выражением в глазах я осмотрела комнату. Никого.

— Андрес, — прошипела я. — Я слышу голос. А вы?..

Одним быстрым движением он схватил меня за плечи, и от грубого прикосновения у меня перехватило дыхание.

Разве тебе не страшно?

— Андрес… — Я снова обвела глазами комнату.

Разве ты не знаешь, на что он способен?

— Оно здесь, — выдохнула я. — Она здесь.

Та, что мы выпустили на свободу прошлой ночью. Та, что до смерти напугала Ану Луизу и сорвала распятие. Она была в стенах, была в стропилах, окружала нас…

— Смотрите мне в глаза, — с нажимом потребовал Андрес и потряс меня за плечи, когда я не сразу повиновалась. Он так крепко держал меня, что наверняка останутся синяки. — Смотрите на меня. — От слез в его глазах не осталось и следа, их заменило дикое пламя и… да, мне было страшно. Этот пыл превратил Андреса в незнакомца — властного, опасного. — Не слушайте ее. Сейчас же прогоните ее из разума.

Он хранит секреты, Беатрис…

— Вы это слышите? — спросила я хриплым и дрожащим голосом. — Скажите. Прошу.

— Прогоните ее. — В его приказе проскользнула нотка бесцеремонности, присущей только священникам, кем он на самом деле и являлся, — такие требовали от своих прихожан покаяться в грехах и на весь храм поносили Дьявола. — Прогоните.

Я закрыла глаза.

Беатрис, Беатрис, Беатрис…

Я сжала руки в кулаки и со всей мочи вытолкнула ее. Нет, — приказала я. Нет. Вон.

Голос затих.

В коридоре послышались шаги, оповещающие нас, что кто-то направляется в гостиную.

Я распахнула глаза.

Андрес отпустил мои плечи и повернулся к двери.

В комнату вошла Палома.

— Ох, Cuervito, — проговорила она, растягивая слоги и рассматривая наполовину убранную комнату, расплавившиеся свечи, курильницы и разбитое стекло. Палома перекрестилась и сухо добавила: — В этот раз ты превзошел самого себя.

— Паломита, ты должна отдыхать. — В мгновение ока Андрес преобразился. Его лицо и голос смягчились, стали выражать озабоченность, а в позе почувствовалась привычная мягкая властность. Все в нем излучало спокойствие.

Я же была потрясена до глубины души.

— Я не могу сидеть на одном месте, — заявила Палома. — Дайте мне какое-нибудь поручение.

Андрес подошел к ней и с нежностью положил руку на плечо.

— Можешь отдохнуть в моей комнате, если хочешь. Я понимаю…

Явно расстроенная, Палома оттолкнула его.

— Не понимаешь. Дайте мне какое-нибудь поручение, — повторила она. — Я не могу сидеть одна и ничего не делать.

Я отчаянно хотела покинуть эту комнату. Мне необходимо было уйти подальше от Андреса. Необходимо было почувствовать себя в безопасности, за пределами дома, где нет никаких голосов, или по крайней мере…

— Поможешь мне с готовкой? — внезапно выдала я.

Андрес с Паломой посмотрели на меня одновременно, удивленные, как и я сама, тоном моего голоса. Я прочистила горло.

— Мне… Мне нужно кое-что сделать.

Так как кухарки у нас больше нет, добавила я про себя.

— Буду признательна за помощь.

Палома подняла бровь и сухо спросила:

— Вы умеете готовить?

— Да. И мне нужно убедиться, что к послезавтрашнему дню, когда вернется мой супруг, все будет подготовлено.

Палома напряглась.

— Хозяин возвращается? Santo cielo, Андрес. Тебе нужно прибраться.

Пока я шла к Паломе через всю комнату, мое тело била дрожь. Переступив порог, я бросила взгляд на Андреса.

Стена за ним была идеально белой.

Ни крови. Ни имени.

Все исчезло.

* * *

Я не согрелась, даже когда мы с Паломой вошли на кухню. Пока она разжигала печь, я стояла на коленях у дверного проема и зажигала копал в курильницах, стороживших комнату. Я поджигала смолу дольше обычного, так как рука слишком сильно дрожала. Наконец дым потянулся вверх, напоминая колонны, и кухню заполнил отчетливый запах копала. Я вдохнула его, чувствуя успокоение. Сердцебиение замедлилось. Здесь было безопасно. Я могла положиться на это чувство. Оно не даст слабины. А вот Андрес…

Я прикусила губу, глядя в проход. Передо мной была прохладная и отстраненная темнота. Она не наблюдала. Наверное, сейчас дом переключил свое внимание на Андреса. Он хранит секреты, Беатрис…

По плечам прокатилась дрожь.

Как мне пережить эту ночь? Как мне выжить? Как, бога ради, встретить Родольфо? Поймет ли он, если я расставлю около нашей кровати кучу курильниц? Подумает ли, что я суеверная или — еще хуже — сумасшедшая? Я правда схожу с ума?

Тьма ухмыльнулась мне.

Я отпрянула от дверного проема и повернулась к Паломе. Кухня располагалась на южной стороне, и она распахнула широкую дверь, выходящую в сад. Солнечный свет струился в комнату, принося с собой тепло, а Палома раздувала огонь.

— Что будем готовить?

Она была напряжена. Я понимала ее состояние. Паломе хотелось поскорее занять руки, забыться.

— Что-то простое и сытное. Arroz con pollo[37], — решила я. — Мы с легкостью приготовим много порций. Падре Андрес измучен, и я переживаю… Думаю, ему нездоровится.

— Что случилось?

Я не знала, как ответить.

— Вы меня не удивите. Мы мало что скрываем друг от друга, — сухо произнесла Палома, прислонившись к дверному проему. Она рассматривала сад: в широком загоне, примыкающем к стене кухни, бродили несколько кур. — Я не такая, как он, но тоже была тенью нашей бабушки.

Палома шагнула в сад и подошла к курятнику. Я отвернулась.

Да, я умела готовить. Но сколько бы кухарки тети Фернанды ни пытались научить меня, свыкнуться с убоем птицы я так и не смогла.

После того как Палома ощипала и выпотрошила курицу, а я помогла убрать все ненужное и теперь мыла руки, она заговорила:

— И как Андрес покалечил себя на этот раз?

Я прочистила горло и вытерла руки о простой передник, который надела поверх вчерашнего платья.

— Честно говоря… — начала я низким голосом, понадеявшись, что дом нас не услышит. — Падре Андрес попытался изгнать из дома то, что делает его… таким.

Палома понимающе хмыкнула. По всей видимости, упоминание обрядов изгнания рядом с именем ее кузена совсем ее не смутило. Она подбородком указала на полки.

— Горшки для риса там.

Я обошла Палому, пока она доставала топорик для разделки мяса, отыскала горшок и поставила его на огромную плиту. Я вытерла пот со лба — после пронизывающего до костей холода в самом доме тепло кухни ощущалось как нечто чистое и целостное.

— Он ударился головой, — объяснила я. — Удар был таким сильным, что его вырвало, и он не помнит половины из произошедшего. И еще он не может вспомнить молитвы, которым его научила ваша бабушка.

Палома оторвала взгляд от топорика, который держала над куриной тушкой.

— Это нехорошо.

— Боюсь, так и есть. — Я перевела взгляд на горшок. Руки двигались сами по себе, и вскоре аромат подрумяненного риса окутал нас пушистым одеялом. — Как давно дом стал таким?

Ответа не последовало. Палома продолжала резать курицу на мелкие кусочки и, вместо того чтобы ответить, сама задала мне вопрос:

— А как так вышло, что женщина из вашего сословия такая?

— Какая? — переспросила я. Палома хотела сказать «умалишенная»?

— Полезная.

Я уставилась на рис в горшке, помешивая его большой деревянной ложкой. Затем добавила в блюдо специй: пряный запах кумина перемешался с ароматом бурлящего бульона и горячего масла.

Полезная. По тону Паломы было ясно, что это комплимент, но до чего же я презирала, когда тетя Фернанда звала меня полезной. Словно только это мое качество делало меня хоть немного ценной в ее глазах.

Запинаясь, я рассказала Паломе о прошлом своей семьи: о том, как от мамы отвернулись самые близкие за то, что она вышла замуж за моего отца, о том, как мы прибегли к помощи папиной семьи в Куэрнаваке и жили в древнем каменном домике в асьенде, где производился сахар. О том, как папа получил небольшое наследство от этих родственников и, благодаря его успехам в военных делах и продвижению в правительстве, мы поднялись на такой же высокий уровень, что и семья мамы.

Затем я объяснила, что пали мы так же поспешно: после того как отца убили, нас приютила семья маминого брата. Я рассказала, как тетя Фернанда обращалась со мной. Как я ухватилась за предложение Родольфо — будто была утопающим, цепляющимся за корягу, — ведь у меня не оставалось другого выбора.

Палома тихо вздохнула, когда я подошла к концу своего рассказа. Теперь она нарезала томаты для соуса.

На лице у нее было странное выражение. Жалость, поняла я вдруг. Палома испытывала ко мне жалость. Задетая гордость тут же возвела высокие стены.

— Вот поэтому я бываю полезной, — заключила я. — Потому что семья не хочет иметь со мной ничего общего.

— Я-то думала, вы будете как предыдущая, — отважилась произнести Палома тихим голосом.

Предыдущая. Мария Каталина.

Я ждала, что Палома продолжит, но этого не произошло. Она один за другим переложила томаты в горшок, щедро посолила их и принялась молча перемешивать.

— Какой она была? — Я решила подтолкнуть Палому к разговору. Стоило ей услышать вопрос, как ее лицо тут же сделалось непроницаемым. Она еще немного помешала еду и наконец сказала:

— Как хозяин.

— Это какой же?

Прикусив нижнюю губу, она вынула ложку из горшка.

— Немногие люди получили бы от меня такую оценку, но мне кажется, вы трезво смотрите на мир. — Я бросила взгляд на курильницы у двери. После жизни в этих стенах я уж точно не смогла бы описать свой взгляд на мир как «трезвый». — Думаю, вы понимаете о жизни больше, чем землевладельцы, — продолжила Палома. — Когда дело доходит до хозяев, у нас нет выбора. Мы терпим их. Мы переживаем их. И кому-то достается больше других. Наш же хозяин усложняет жизнь молодым девушкам, которые работают на него. Понимаете?

Лицо наверняка выдало мое замешательство, так как Палома с недовольством перешла на более грубый язык.

— Девушки боялись работать в доме и прислуживать хозяину, потому что некоторые из его служанок оказывались на сносях. Против своей воли. Когда сеньора обнаружила это, она пришла в ярость. Заявила, что не хочет видеть, как за хозяином по всему поселению тянется вереница нагулянных детей. — Палома с грохотом накрыла горшок крышкой. — Ее желание было исполнено. Она получила, что хотела.

Биение сердца эхом отдавалось в ушах. Я вернулась в свой первый день в Сан-Исидро, когда Родольфо повел меня показывать этот холодный и темный дом. И запретил подниматься к балкам, окаймляющим всю столовую у потолка.

Однажды оттуда упала служанка, сказал он мне тогда.

Пораженная, я утратила дар речи. Палома обвиняла моего мужа не только в насилии над служанками, но еще и в том, что он со своей первой женой убивал их.

Девушка сложила руки на груди, и в ее глазах, принявших каменное выражение, читался вызов. Она ждала, что я потеряю самообладание и прикажу ей не лгать.

Но я не могла так поступить.

Потому что верила Паломе.

Я опустилась на маленький стул у кухонного стола и уронила голову на руки.

Мама терпеть не могла Родольфо из-за его политических убеждений. Но что, если за этим скрывалось нечто иное? Инстинкт, шестое чувство? Родольфо был не тем, за кого себя выдавал.

А его первая жена?

Красные глаза, когти цвета плоти…

— Я как-то услышала, что хозяин говорит о Республике, — сказала Палома. — Об отмене деления на касты. О равенстве, — она фыркнула. — Не думаю, что он понимает значение этого слова. Такие люди к своим псам относятся лучше, чем к нам.

С того самого момента, как я проснулась от того, что Палома колотит в дверь спальни Андреса, утро наносило мне удар за ударом. Смерть Аны Луизы. Возвращение Родольфо. Голос в голове. Потерянная память Андреса.

Теперь еще и это.

— Зачем ты все это мне рассказываешь? — слабо спросила я.

Отвечая мне, Палома даже не подняла глаз.

— Вы сказали, что больше не нужны своей семье. Значит, теперь вы одна из нас. — Ее голос стал отдаленным и холодным, будто принадлежал женщине гораздо старше. — Значит, вы застряли в Сан-Исидро, как все мы. И умрете здесь — так же, как мы.

19

Тени, окружающие дом, становились все длиннее. После обеда, как и предсказывал Андрес, пошел дождь, и теперь вся площадка в центре поселения утопала в грязи.

Я поправила шерстяную шаль на плечах — так, чтобы ее длинный конец прикрывал корзинку, которую я несла в руках. Корзинка все еще была нагружена копалом, хотя мы с Андресом проделали уже половину работы.

Он обогнал меня и, пройдя к следующему домику, постучал в дверь. Нам открыли, и теплый свет, исходящий изнутри, облизнул его мокрые от дождя плечи и отразился в каплях, падающих с полей шляпы. Андрес сердечно поприветствовал молодую женщину, улыбнулся ребенку, которого она держала на руках, и познакомил меня с Белен Родригес. Не вдаваясь в подробности, он объяснил, что жителям не стоит покидать дома после захода солнца. Затем Андрес повернулся ко мне, чтобы достать из корзинки копал, и Белен внимательно проследила за его движениями. Я заметила, как оценивающе она смотрит на меня, пока Андрес передавал ей копал.

Я-то думала, вы будете как предыдущая. Слова Паломы. Что, если и эта женщина сейчас недоумевала, почему жена землевладельца стоит в грязи, под проливным дождем рядом со священником-ведуном? Ответ был прост: Андрес еще не оправился, и я не желала выпускать его из виду с тех самых пор, как в полдень вывела из зеленой гостиной. Периодически его покачивало: казалось, попытки что-то вспомнить приносили ему сильную боль. Его разочарование в самом себе было осязаемо; оно кипело под спокойной внешней оболочкой, проникая все глубже внутрь. Андресу удалось подремать на террасе, пока я присматривала за ним, и теперь мы готовились к наступлению ночи.

Всякая битва меняет отношение человека к своим товарищам, — сказал мне как-то папа. Мы с Андресом оба стали участниками свирепой битвы и оба едва уцелели. Мы были знакомы совсем недолго, но я уже чувствовала себя привязанной. Преданной… Или, может, это было более глубокое чувство?

Но жители этого не знали. Для них Андрес оставался неуязвимым сыном, и ушиб головы никак не затронул ту спокойную властность, которой он обладал.

Покончив с этой работой, мы с Андресом, молча шагая бок о бок, отправились к капелле. Мы пришли к согласию, что провести ночь в доме в одиночку — опасная затея, и мне не стоит прибегать к таким крайностям. Без лишнего шума Андрес принял решение, что я переночую в его покоях.

Мне тоже этого хотелось, но я не знала, как выразить свое желание. Поэтому меня жутко возмутило, что Андрес так быстро пришел к такому выводу.

Он отворил дверь, и тогда я поняла ход его мыслей.

В очаге пылал огонь, на маленьком столе лежали остатки послеобеденной трапезы. В углу на коленях стояла Палома, разворачивающая и раскладывающая одеяла напротив кровати Андреса.

Она удивленно вскинула голову, как только я переступила порог.

— Что она здесь делает? — воскликнула Палома. Андрес вошел в комнату и закрыл дверь.

Ах. Спать в доме, где умерла ее мать, Палома не отважилась, потому она проведет ночь под одной крышей со своим кузеном.

А ее присутствие допускало и мое.

— Я надеюсь, вы понимаете, что для того, чтобы все мы были в безопасности, придется принять неординарные меры, — тихо произнес Андрес.

— Но…

— Ты бы хотела остаться на ночь в доме одна? — добавила я. В доме, без сомнений, было небезопасно. Находиться в одиночку на территории асьенды — тоже. Я была уверена, что именно по этой причине Палома находилась тут: чтобы Андрес мог уберечь ее от того, что бродит снаружи в темноте.

Несколько ошеломленная Палома уставилась на меня. Она открыла было рот, но затем встретилась взглядом с Андресом. Что бы она ни увидела в его глазах, этого оказалось достаточно, чтобы успокоиться.

Ели мы в относительной тишине. Андрес благословил нашу пищу, и затем Палома несколько раз спросила его о жителях поселения и том, как они восприняли наши ночные визиты и раздачу копала. Она не приглашала меня к участию в беседе, так что я осталась при своем мнении.

Когда пришло время готовиться ко сну, Андрес указал мне на свою постель.

— Донья Беатрис, вы можете…

— Ни в коем случае.

— Не будь болваном, Андрес.

Мы с Паломой посмотрели друг на друга. Наши слова прозвучали одновременно, в голосах звенело двойное осуждение. Ни одна из нас не позволила бы Андресу пожертвовать хорошим сном в таком состоянии — да будь проклята я, хозяйка этого дома. Мы превзошли его упрямство, двое против одного. И Андрес это понимал.

— Ya, basta[38], — в знак поражения вздохнул он.

Я перенесла свое импровизированное ложе — кучу одеял на плотном узорчатом ребозо[39] — поближе к двери и села на него, чувствуя облегчение от того, что Палома смирилась с моим присутствием. Я заняла руки прической, а Андрес послушно сел на кровать по указанию Паломы.

— Ты никак не можешь себя вылечить? — мягко спросила она. — Помнишь, что Тити говорила о сильных головных болях? Что… — Тут Палома перешла на язык их бабушки.

Пальцы, расплетающие косу, замедлились. Неужели все это время она говорила на кастильском ради меня?

Андрес тихо хмыкнул и аккуратно коснулся висков кончиками пальцев.

— Если бы я помнил как, я бы вылечил, — ответил он на кастильском. Потерял язык в детстве. Кажется, не полностью. Кажется, Андрес отлично понимал Палому, пока она продолжала говорить низким голосом, переходя с одного языка на другой. Но вдруг она расплакалась.

Бедная Палома. Я отвернулась от них с Андресом, устраиваясь под одеялом, в надежде дать Паломе хотя бы какое-то подобие уединения. Я свернулась клубком и вспомнила о тех ночах, что мы с мамой провели на узкой кровати у тети Фернанды. О том, как сильно я плакала — из-за папы, из-за того, что мы потеряли привычную жизнь, из-за того, что я потеряла свое будущее. Палома была гордячкой и, скорее всего, не приняла бы от меня никакого сочувствия. Но стоило ей только попросить, и я дала бы ей этого сполна.

Их разговор постепенно замедлялся и затихал. Я слышала, как Палома улеглась на своих одеялах и уже спустя несколько минут тихо засопела. Я повернулась, чтобы лечь спиной к стене, и закрыла глаза, но сон не шел. Я прислушалась к тому, как Андрес встает, чтобы перемешать угли в камине, как босые ступни касаются пола, как шуршит ткань, которую он складывает, как чиркает кремень и в воздухе расцветает аромат копала.

Как тихо он возвращается в постель.

Я приоткрыла глаза, разглядывая его сквозь завесу ресниц. Андрес лежал на кровати, подложив руку под щеку. Наконец складка меж бровей, выражающая боль и не покидавшая его целый день, разгладилась; его грудь медленно поднималась и опускалась. Если он еще не спал, то скоро уснет. Пламя вытлело до углей, и его отблеск окрасил лицо Андреса в темно-янтарный — цвет сумерек после грозы. Тени заострили его скулы и углубили круги под глазами.

Разве тебе не страшно? Разве ты не знаешь, на что он способен?

Я должна бояться того, что Андрес делал прошлой ночью… Он вызывал духов и взмывал в воздух. Все, что я когда-либо слышала от проповедников или в детских страшилках, было однозначно: ведуны опасны. Они приспешники Дьявола.

Наверное, я боялась Андреса. Но ведь человек может бояться и доверять одновременно. То ли от того внутреннего чувства, что притянуло меня к нему, когда он впервые появился в Сан-Исидро, то ли оттого, что он смотрел на меня, как на солнце, восходящее после долгой томительной ночи, я верила, что он не причинит мне вреда.

Мысли вихрем проносились в голове, пока угли наконец не угасли и не утянули меня в сон.

Проснулась я резко. В комнате было тихо, ее угольная темнота приносила ощущение безопасности, но…

Позади меня заскрежетал замок. Я тут же приподнялась на локтях и отпрянула от двери. Андрес с Паломой спали, ничего не подозревая. Что-то было за дверью. И от этого чего-то на земле под одеялами нарастал гул, настойчивый гул, словно далекий рой ос, который неизбежно приближался и приближался…

Я схватила курильницу с копалом, держа ее перед собой обеими руками, словно оружие.

Дверь по-прежнему скрипела на петлях, напоминая вой старого дерева под гнетом зимней бури. Холод просачивался в щели, пробираясь к одеялу, и перемещался по ногам и ступням, как будто меня кто-то касался.

— Только посмей войти! — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Убирайся!

Несколько долгих ударов сердца ничего не происходило. Я не могла дышать.

И тут дверь застыла. Холод отступил. Гул замедлился, после чего и вовсе утих — так, что теперь я слышала только размеренное дыхание Паломы и Андреса.

Не знаю, сколько времени я просидела на страже с курильницей в руках. Сердце гулко стучало в горле.

Наконец покой наполнил комнату и осел в ней. Тишину нарушал лишь бешеный стук моего сердца. Было очень тихо.

Мне все это привиделось?

* * *

Еще не рассвело, но Палома уже настояла на том, что приведет Хосе Мендосу в зеленую гостиную, чтобы тот починил дверь.

— Хозяин скоро будет здесь, а мы и так потеряли много времени. — Тон голоса Паломы снял все беспокойство, отражающееся на лице Андреса, так резко, как если бы она смахнула его рукой. — В доме сплошной разгром. Меню нет. Сколько он тут пробудет? Одному богу известно, и все это теперь ляжет на мои плечи.

Палома вышла из комнаты, по пути завязывая передник отрывистыми движениями. Бледный туман, тянущийся за ней пальцами, отступил, когда она повернула в сторону поселения. Андрес в два шага пересек комнату и крикнул ей вдогонку:

— Не заходи внутрь, пока я не доберусь туда, поняла?

Палома пренебрежительно махнула рукой.

— Мне не нужно повторять дважды, — сухо бросила она через плечо. — И поторопись. Я хочу есть и не собираюсь ждать вечно, чтобы попасть на кухню.

Андрес глубоко вздохнул, глядя вслед удаляющейся спине кузины. Полноценный сон оживил его лицо, и выражение постоянной боли, искажавшее его вчера, смягчилось. Теперь на смену ему пришло беспокойство. Он поджимал губы, пока я оборачивала вокруг плеч шаль.

Это беспокойство отразилось и в моей позе.

Завтра вернется Родольфо.

Родольфо Родольфо Родольфо.

— Я подумал о том сне, — тихо заговорил Андрес, — про который вы мне вчера рассказали.

Когти цвета плоти и горящие, горящие, горящие глаза…

— И что же?

Андрес щелкнул языком.

— Надо было еще вчера это сделать. Мне нужно кое на что взглянуть, прежде чем мы вернемся в дом. Вы не обязаны сопровождать меня, если не хотите…

— В чем дело?

— Могила доньи Марии Каталины.

Я сделала резкий вдох. Кладбища никогда не вызывали у меня теплых чувств. Еще до того, как я узнала, каково это — чувствовать, что за тобой наблюдает нечто за гранью земного творения, от нахождения среди надгробий по коже бежали мурашки. Задолго до того, как ступить на землю асьенды Сан-Исидро, я терпеть не могла это ползучее ощущение слежки. Возвращаясь с кладбища домой, я всегда тревожилась, что что-то последует за мной, запутается в волосах, как дым или опавшие листья.

Но на этот раз я выпрямилась. Крепко сжала в пальцах шаль. Я была разбита, измучена и напугана, но я — дочь генерала, и я не отступлю. Я не стану сидеть в покоях священника и дожидаться, пока судьба сама придет за мной. Если Андрес считал, что поход на кладбище даст нам ответы, я готова сопровождать его.

— Тогда давайте поторопимся.

Кладбище за капеллой покрывал плотный ковер мертвых листьев. Хотя туман рассеялся и солнце, которое вот-вот должно было встать, оставляло на лице дразнящее тепло, прогулка среди надгробий все еще вызывала холодное ощущение гниения глубоко внутри.

Мраморные ангелы с растрескавшимися и пожелтевшими от времени лицами тянулись к исчезающему туману. Толстый слой пыли покрывал нимбы над статуями и гравюры Девы Марии. Мы пробирались меж ними, и я отставала от Андреса на несколько шагов. Обувь погружалась в еще мягкую после вчерашнего дождя землю. Мы останавливались, чтобы прочесть имена на надгробиях и найти то самое.

Семь поколений Солорсано покоились в тени стройной колокольни капеллы. И умрете здесь — так же, как мы. Стану ли я еще одним слоем на этом кладбище и буду ли я вечно гнить под гнетом имени Солорсано?

На каждом здешнем камне так или иначе было написано «дон» или «донья Солорсано».

Каждая дата на надгробии служила торжественным напоминанием о том, как долго существовала асьенда Сан-Исидро.

1785. 1703. 1690. 1643…

— Где похоронены ваши люди? — спросила я Андреса.

Он сидел у одной из могил и смахивал с надгробия листья, чтобы разглядеть имя. Он встал и, прикрыв рукой глаза, указал на низкую каменную стену, которая отмечала северную границу кладбища.

— Там.

И Андрес вернулся к своей работе.

За стеной было еще больше могил. Но уже никакие мраморные ангелы и величественные статуи Девы Марии не украшали землю. Разрыв между землевладельцами и простыми жителями простирался даже за пределы жизни.

— Беатрис.

Я обернулась.

Андрес стоял у изящного белого надгробия. Я остановилась рядом с ним, стараясь не смотреть на камень, — до тех пор, пока не коснулась рукой Андреса, — как если бы одного взгляда на выгравированное там имя было достаточно, чтобы навредить мне.

Донья Мария Каталина Солорсано де Итурригарай-и-Веласко, ум. в 1821.

Я перекрестилась и прижала большой палец к губам, пальцы задрожали.

Андрес выругался под нос.

Я удивленно подняла на него глаза, отняв руку ото рта.

— Что?

Он занес ногу, будто собирался наступить на могилу.

— Андрес! — вскрикнула я и схватила его за руку в попытке остановить. — Вы с ума сошли?!

— Она сделала это с моим домом. Она сделала это с моей семьей, — выплюнул он, но ногу все же убрал. — К тому же земля пустая. Я чувствую, — добавил он. В подтверждение его слов я ощутила мрачный трепет. — Ее здесь нет.

Ее здесь нет. Ее тела здесь нет.

Штукатурка, крошащаяся и слетающая с кончиков пальцев. Череп, ухмыляющийся мне из стены. Отблеск золота в темноте.

Сердцебиение отдавалось в ушах.

— Значит ли это…

— Да.

Тело Марии Каталины замуровано в стенах Сан-Исидро. Но…

— Кто это сделал? — я повысила голос. — Зачем?

— Я не знаю, — тихо ответил мне Андрес. — Но теперь, когда я вполне уверен, что за всем этим стоит она, кажется, я знаю, как закрыть круг.

* * *

Пока нас не было, Мендоса присоединился к Паломе, и теперь они вдвоем ждали нас во дворе. Все вместе мы вошли в тихий, недремлющий дом — настороженно, будто были заблудшими путниками в поисках пристанища в пещере.

Вернется ли ее хищный обитатель? Когда?

Я бросила взгляд на северное крыло, и по спине пробежал холодок.

Мария Каталина была там. Кто-то замуровал ее тело в стену и скрыл все доказательства.

В северном крыле что-то повреждено — после землетрясения или наводнения, не припомню. Так мне сказал Родольфо. Я прикажу Мендосе заняться этим.

— Сеньор Мендоса, — обратилась я к нему, стараясь сохранить в голосе непринужденность. Мы продолжали путь к зеленой гостиной. — Мой супруг перед отъездом не просил вас починить что-то в доме? Заделать какие-нибудь… дыры?

Мендоса прочистил горло.

— Нет, донья. Не просил.

Он прервался на полуслове, заметив, что на полу в проходе валяется дверь, а в пустой комнате начерчен круг. Мендоса присвистнул.

— Хочу ли я знать, падре?

— Скорее всего, нет, — раздался голос Паломы рядом с Мендосой. — Я не стала спрашивать.

Андрес влетел в комнату. Каждое его движение заострилось от тревоги. Он дважды обошел круг, пока я подняла метлу и принялась сметать оставшиеся осколки стекла и разломанные свечи, чтобы те ему не мешали. Мендоса покачал головой, и они с Паломой взялись за починку двери.

— Паломита, — сказал Андрес. Я бросила на него взгляд, полный удивления от того, каким напряженным стал его голос. — Пожалуйста, прекрати говорить на кастильском. Для моей памяти будет лучше, если…

Он не закончил предложение.

Мендоса вопрошающе посмотрел на Палому. В ответ та лишь пожала плечами и плавно перешла на язык их бабушки, пока они с Мендосой примеряли дверь к петлям.

Я металась туда-сюда по комнате, медленно передвигая мебель и настрого запретив Андресу помогать мне, когда тянула тяжелый свернутый ковер. К тому времени Палома с Мендосой ушли. Андрес стоял прямо у круга — кончики пальцев прижаты к вискам, глаза закрыты, плечи напряжены.

Он стал молиться. Сначала на латыни, затем на другом языке. Когда в одной из частей его молитвы проскользнуло имя Марии Каталины, в моем черепе стал зарождаться неприятный гул, переходящий в боль. Я моргнула, прикрыла глаза и зажала уши руками. Андрес продолжал.

Я была рада, что сделала это.

Комнату пронзил вопль, чистый и кровоточащий от ярости, тянущийся на последнем издыхании, невыносимо долгий, словно загребающий меня когтями. Я закричала. Глаза распахнулись; я ожидала увидеть, что оконные ставни разлетелись на щепки от ярости, заполнившей комнату.

Андрес не двигался. Кончики его пальцев все еще были прижаты к вискам. Плечи дрожали от напряжения. Я видела, как движутся его губы, повторяющие слова молитвы, но из-за шума ничего не было слышно.

Вопль прекратился.

Комната погрузилась в тишину. То была пустота гробницы, безветренная, с чревом, наполненным скорее отсутствием жизни, чем присутствием тишины.

Андрес испустил длинный выдох и распрямил плечи. Никакая сила теперь не гудела в круге у его ног. Никакой гул не заполнял голову. Андрес посмотрел на меня через плечо. Невзирая на изможденность в его позе и щетину на подбородке, его затененное лицо горело шальным пламенем победы.

— У меня вышло. — Он сделал глубокий, дрожащий вдох. — Она снова заточена в доме.

Позади него, в углу комнаты, мелькнула пара красных огоньков, которая тут же исчезла.

Ужас пронзил меня, застряв где-то в горле.

Да, у Андреса все вышло. Он заставил тьму снова вернуться в дом и закрыл круг.

Я же не ощущала себя победительницей. Мы сдержали опасность, верно, но уже ничего не вернет Ану Луизу к жизни.

Мы знали, что тело Марии Каталины заперто в стенах и ее призрачная ярость подпитывает тьму. Но мы не знали, кто оставил ее тело там.

Не знали почему.

Родольфо вернется завтра утром. Закрыв круг, Андрес словно залатал плотину, которую вот-вот прорвет, куском штукатурки. За ней бурлила вода, готовая вырваться в любой момент, и трещина росла с каждым часом.

А мы по-прежнему стояли на пути, который непременно затопит.

20

Андрес рассказал мне, что, пока Палома с Мендосой чинили дверь в зеленой гостиной, Мендоса предложил ей погостить у него. Весной его старшая дочь вышла замуж и уехала в асьенду Алькантарилья, и теперь он остался с младшей дочерью; в их доме было предостаточно места, чтобы Палома жила там столько, сколько ей понадобится. Они ушли как раз для того, чтобы перенести Паломины вещи в ее новый дом.

Для меня же это означало, что провести еще одну ночь в безопасных стенах капеллы, но уже без Паломы, будет непристойно.

И спать придется в одиночестве…

В полдень на долину обрушился ливень, который так и не прекратился, сопровождаемый вспышками молнии. Когда мрачное небо еще сильнее потемнело в сумерках, Андрес принялся в определенном порядке расставлять курильницы по моей спальне, уделив особое внимание двери и окну. Затем он зажег их. Темнота, проследив за его движениями, отпрянула с тихим шипением, стоило ему забормотать молитву. Готовый к битве, Андрес поднял подбородок и завершил молитву, топнув ногой по полу.

Тьма отступила.

Андрес повернулся ко мне, его лицо снова засияло победным блеском. Он наконец приходил в себя. Быть может, сегодня ночью я буду в безопасности.

— Вы слышали еще какие-то голоса? — спросил он.

Горло сжалось при мысли о красных глазах, возникших за его спиной в зеленой гостиной, и о том, каким напряженным он был, когда приказывал мне прогнать голос из головы.

Я покачала головой.

Должно быть, все терзания отразились на моем лице, потому что Андрес сказал:

— Я боюсь за вас. Тот сон… это прямое доказательство, что вы ослабили бдительность, открыли сознание. И это опасно.

Спрашивать «почему» не было нужды.

— Насколько опасно? — вместо этого прошептала я. Если мне грозит потерять рассудок, что делать тогда?

Умрете здесь — так же, как мы.

Андрес поджал нижнюю губу, в точности повторяя выражение Паломы, когда она так же взвешивала, стоит ли рассказывать мне все. Взвешивала, сколько правды я смогу вынести, когда столкнусь с неизбежностью ночи. А вместе с неизбежностью придет и страх — всепоглощающий и способный свести с ума.

— Бабушка однажды привела меня в дом, который, как она определила, делал своих обитателей все более и более раздражительными. Люди, которые там жили, едва не разрушили собственный брак. К тому времени как бабушка пришла, они презирали друг друга. Эти силы способны раскрыть ваш разум и проникнуть внутрь. Изменить то, что вы видите, то, что чувствуете. Изменить ваш мир. Я боюсь… Боюсь покидать вас. — Андрес провел ладонью по лицу, царапаясь о щетину. — Хотите, чтобы я остался?

Тон Андреса выдал его с головой: он задал этот вопрос, потому что хотел остаться. Что-то в его решительной позе и в том, как он обвел меня взглядом — спокойным, бдительным и словно бы принадлежащим часовому, ясно дало понять, что Андрес не намерен оставлять меня одну.

Господи, я больше ничего не желала так сильно.

— Да, — прошептала я. Но…

Комнату заливал мерцающий свет свечей: будуар, трюмо и роскошная кровать, так нелепо отличающаяся от жесткой койки Андреса… В самом воздухе витала близость, которую было не ощутить ни когда мы провели ночь в зеленой гостиной, ни когда остались в скромной комнате Андреса после неудавшегося обряда изгнания. Мы сбежали в отчаянии и рухнули там, пораженные.

Сейчас же все было намеренно.

Андрес посмотрел мне в глаза. В его напускном безразличии я разглядела то же, что видела и сама. Он так же чувствовал, как близко к краю обрыва оказалась наша внезапная, отчаянная дружба.

И все же он предпочел остаться.

Я достала из комода постельное белье и отдала его Андресу, после чего скрылась из виду, чтобы переодеться. Закончив, я обнаружила, что Андрес сидит у двери, куда передвинул стул от трюмо. Одеяла и подушка лежали нетронутые в аккуратной с топке. Видимо, пользоваться ими Андрес не собирался.

Я подняла глаза: он держал в руке четки и не отрываясь смотрел вперед, намеренно избегая моего взгляда.

Возможно, пока что не собирался.

Я села на край кровати, распустила узел и заплела волосы в косу. Мне тоже пришлось отводить взгляд от человека, который находился со мной в одной комнате; если я чувствовала, как его взгляд пробирается ко мне, задерживается и тут же устремляется вдаль, я из приличия делала вид, что не замечаю этого. Я позволила тишине комнаты окутать уставшие, ноющие кости. Я представила, как вплетаю в волосы копаловый дым, силы Андреса и звук его низкого голоса, когда он читает розарий. Свернувшись под одеялами, я уснула в считаные минуты.

Некоторое время я спала глубоким сном и не видела снов.

Но вдруг в темноте показались красные глаза; мне снилось, что меня столкнули с высоты, и я падаю, падаю, падаю…

Я проснулась, чувствуя, как сильно бьется сердце. Солнечный свет проливался на кровать из окна. Откуда-то из сада доносился звук пения птиц. И все вокруг было хрустально-чистое, будто я сморгнула с глаз пелену и впервые видела так ясно.

— Добрый день, — раздался низкий мелодичный голос.

Я взглянула на дверь.

Андреса там не было.

На его месте сидела женщина с волосами из кукурузного шелка. Подперев подбородок рукой, она смотрела на меня. Под кружевным воротничком скромно поблескивало золотое ожерелье.

Мария Каталина.

Страх захлестнул меня. Неужели она просидела здесь всю ночь, наблюдая за тем, как я сплю? Ее кожа сверкала на свету, словно свечной воск; она ухмыльнулась, и ее глаза, какого бы цвета они ни были, окрасились в красный. В одно мгновение ее кожа преобразилась, потеряла всю влагу и стала походить на высушенное кожаное изделие. Зубы удлинились и заострились.

Она бросилась ко мне, раскрыв руки, и…

Я проснулась со сдавленным криком на губах. На этот раз проснулась по-настоящему. Сердце колотилось в груди, пока я втягивала воздух — снова, снова и снова, чувствуя, как ноют ребра.

За окнами забрезжил рассвет. Наступило утро. Андрес все еще сидел на своем посту: длинные ноги вытянуты вперед, голова прижата к двери. Его грудь размеренно поднималась и опускалась.

Четки выскользнули из ладони на пол, распятие лежало на половицах.

Свечи выгорели, дым от копала перестал быть густым.

Я поднялась и дрожащими руками зажгла свечи с курильницами. Да, уже почти рассвело, и еще одна ночь почти подошла к концу. Но это совсем не означало, что я в безопасности.

Когда опустится ночь? Когда наступит день?

Я потрясла головой, чтобы отбросить эти мысли, и осторожно подняла четки Андреса. Затем приложилась губами к распятию, пытаясь извиниться за то, что оно коснулось пола. Держа четки в ладони, я прислонилась спиной к стене напротив Андреса. Он проснулся в тот момент, когда я сползла на пол и прижала колени к груди.

— Вы в порядке? — спросил Андрес голосом, все еще грубым ото сна. Он сразу же насторожился, осматривая комнату на предмет опасности.

Вы хорошо спали прошлой ночью? Может, вам это приснилось? Мне снились ужасные кошмары, когда я была ребенком. В мыслях пронесся голос Хуаны. Она отказалась верить мне, когда я сказала, что чье-то тело замуровано в стене… Значит, ей было неизвестно, что могила за капеллой пуста?

Перед глазами стояло лишь золотое ожерелье на сломанной шее скелета, поблескивающее сквозь облака пыли и крошащиеся кирпичи.

Я потрясла головой, сильнее прижимаясь к стене. Андрес подошел и сел рядом.

Я протянула ему четки. Его колени были подтянуты к груди, как и мои, а плечо находилось так близко, что мы коснулись друг друга, когда он забирал бусины.

Касание рук может быть весьма невинным. Как в тот миг, когда Андрес схватил меня за руку в темноте; прикосновение, означающее человеческую связь в ее чистом виде, словно мы — бастион против страха.

А затем было это.

Он коснулся моей ладони кончиками пальцев, и это разожгло меж нами искру близости. В груди разлилось тепло.

То был грех, и я это знала, но вдруг поняла, что меня это совсем не тревожит.

Ибо если грех — единственное, что стоит между мною и тьмой, я согрешу.

* * *

Слуги выстроились в ряд, чтобы поприветствовать Родольфо, как и в день нашего приезда. Я задержалась в проеме, ведущем во двор, чувствуя необъяснимую отстраненность. Безоблачное небо сверкало лазурью, воздух после ночного дождя был хрустящ и свеж. Все это в идеале повторяло первый день, когда я ступила на землю Сан-Исидро, день, когда, сама того не зная, отдала душу дому и его демонам. Мне даже показалось, что я вот-вот увижу себя, сходящую с экипажа, — облако шелка, оттененное широкополой шляпой, ступающее по проклятой земле в изящных туфлях, предназначенных для города.

Тебе здесь не место.

Я отскочила от дверного проема.

Во дворе никого не было. Мне даже не нужно было оборачиваться.

Палома стояла со слугами, рядом с Хосе Мендосой; Андрес отдыхал в капелле, стараясь избегать солнечного света, чтобы поскорее прийти в себя.

Прогоните ее, сказал он мне тогда.

Но поскольку я так и сделала, поскольку оставила свой разум открытым для духов, я знала, кому принадлежит этот голос. Я слышала, она умерла от тифа. Мне говорили, что ее похитили повстанцы.

Что же случилось с ней на самом деле? Я боролась с желанием развернуться и снова взглянуть на дом, старалась избавиться от мыслей об имени Родольфо, написанном кровью на стене. Кому понадобилось хоронить тело подобным образом?

Прохладный ветерок, пришедший из дома, овеял мои плечи, и волосы на загривке встали дыбом.

Если б я умерла в этом доме, меня бы так же замуровали в стену?

Если б меня здесь убили, моя душа бы так же осталась неупокоенной и я бы наблюдала, как искаженная сказка повторяется вновь и прекрасный принц приводит домой новую жену? Наблюдала бы, как она выбирается из экипажа, одетая в сияющие шелка, с лицом, выражающим чистое доверие, — чтобы оказаться жертвой в моей пасти?

Позади меня раздался девичий смех — ветер понес его через плечо и дальше, во двор.

Ты умрешь здесь.

Сжав руки в кулаки, я вытолкнула голос из своего сознания с такой силой, будто захлопнула дверь: обеими руками, всем сердцем и со всей злостью.

Я вихрем помчалась к дому, встречаясь с ним лицом к лицу.

Если я умру в Сан-Исидро, так тому и быть. Наверное, те мрачные, пророческие слова Паломы имели некую силу, что связала меня с этой землей. С этим домом. Быть может, однажды я прекращу бороться с голосами и наконец отдамся безумию.

Но не сегодня.

Я — дочь генерала, и мое сражение еще не окончено.

— Веди себя прилично, — бросила я, вкладывая в эти слова угрозу.

Дом не ответил.

Я развернулась и пошла вниз по склону.

Родольфо вышел из экипажа и принялся приветствовать жителей.

Его волосы, ярко-бронзовые в солнечном свете, сияли, как церковное ретабло. Он был безупречен. Разумеется, безупречен. Это же Родольфо, полный надежды и света.

Родольфо Родольфо Родольфо Родоль…

Или все же?..

Его лицо было спокойным и невозмутимым; даже если он и заметил, что Ана Луиза отсутствует, то никак этого не показал. Но как он мог не заметить, если Ана Луиза прожила и проработала на асьенде всю свою жизнь? Всю его жизнь?

Такие люди к своим псам относятся лучше, чем к нам.

Неужели слуги так мало для него значили?

— Querida! — воскликнул Родольфо и направился ко мне, протягивая руки. Я взялась за них и подставила щеку для поцелуя, сохраняя на лице ангельское спокойствие, хотя от касания его сухих губ и бороды под кожей забурлило отвращение.

— Добро пожаловать домой. — Я подняла глаза, моргая и прикрывая лицо от яркого солнца, и улыбнулась ему своей самой яркой улыбкой. — Как прошел ваш путь?

— Будто вечность, — ответил Родольфо и взял меня за плечи.

— Как и жизнь без вас. Удалось ли вам доставить письма моей матери?

Улыбка Родольфо померкла.

— Мне жаль. — Он коснулся моей щеки рукой. Я застыла, стараясь сосредоточиться на разочаровании, которое тут же почувствовала, чтобы не отпрянуть от его прикосновения. Оно не было грубым, но потянуло меня вниз, прибило, как мокрая шерсть. — Она не хотела меня видеть, — добавил Родольфо. — Я посылал письма с гонцом и каждый день ждал ответа, но ничего так и не получил.

Мама не вняла моим мольбам приехать в Сан-Исидро. А если бы это все же произошло?.. Сан-Исидро был не готов к ее приезду.

Уж точно не сейчас.

— Не тревожьтесь, — мягко произнес Родольфо, его голос пробрался мне под кожу. — Она еще передумает. Возможно, ей просто нужно время.

Я кивнула и посмотрела Родольфо прямо в глаза. Он осматривал мое лицо, будто что-то искал; между его бровями образовалась складка.

— Вы не надели шляпу, — сказал он до странного высоким голосом.

Не надела. Чего не делала уже несколько дней кряду — ни в саду, ни во время сна на террасе под ярким послеполуденным солнцем, когда отчаянно нуждалась в отдыхе и передышке. Я едва ли проводила время в своей спальне — из-за страха, — а единственное зеркало находилось именно там. Без напоминаний Родольфо я совершенно не следила за цветом лица.

И прекрасно знала, к чему это приведет. Чем обернется мое легкомыслие. Я постаралась не выдать себя, хотя паника поднималась внутри, как жгучая кислота в горле.

Теперь вы одна из нас.

Родольфо даже не заметил, что Аны Луизы больше нет.

Если он запросто убил свою первую жену — бледную дворянку, восковую куклу, — то что станет со мной? Что, если он видит во мне, как и во всех жителях поселения, лишь расходный материал?

Поверить не могу, что допустила такую ошибку.

Что бы сказала мама?

Я изящно отмахнулась от его беспокойства.

— О, как мама корила бы меня за небрежность во время работы в саду!

Если б моя мать имела хоть малейшее представление о том, что творится в асьенде Сан-Исидро, она сказала бы гораздо больше. И начни она со слов: «Я ведь говорила тебе! Ты вышла замуж за чудовище», я не стала бы ее винить.

— Пойдемте в дом. Я возьму шляпу и покажу вам, как расставила мебель.

Дом загудел, почувствовав возвращение Родольфо. Зашевелился, похожий на жеребенка, готового броситься наутек; если Родольфо и ощущал это, его лицо оставалось до скрежета зубов бесстрастным.

Я быстро показала Родольфо все, что проделала в его отсутствие, — не особенно впечатляющий список, если быть откровенной, ведь моей главной задачей было остаться в живых — и затем он встретился с Хосе Мендосой. К моему облегчению, большую часть дня он провел с рабочим, прервавшись лишь на обед со мной на террасе. Я постаралась надеть свою самую плотную шляпу, как если б она могла что-то изменить, и весь обед внимательно слушала, как Родольфо радостно сообщает о хороших продажах пульке и о том, что экономика наконец приходит в порядок. Я задумалась об этом, вспомнив рассказы отца о том, что под конец войны у повстанцев не было даже оружия и им приходилось сражаться камнями… Никто не получал прибыли во время войны, но моему супругу это как-то удавалось.

Когда Родольфо упомянул, что на ужин к нам пожалуют землевладельцы с асьенд Окотопек и Ометуско, я вздрогнула.

— Что вы сказали, querido?

— Вы не читали мое последнее письмо?

Я выдавила из себя улыбку. Письма я не читала. Новости о возвращении Родольфо оказалось достаточно, чтобы занять мои мысли после неудавшегося обряда изгнания и смерти Аны Луизы.

— Ах да! Я так предвкушала ваше возвращение, что совершенно забыла об этом. С нетерпением жду гостей в нашем доме!

Никого я не ждала, ни капельки. После обеда Родольфо вернулся к Хосе Мендосе, и в ту самую минуту, как он исчез из поля зрения, я стянула шляпу и закатала рукава платья до локтей.

— Палома!

* * *

Мы с Паломой готовили в тишине и спешке, и каждая выполняла работу за двоих, ведь на предстоящий изысканный прием мы ждали восьмерых гостей. Родольфо настоял, что раз уж в имении находится священник, ему надлежит присоединиться к ужину, на котором также будет присутствовать Хуана и два землевладельца с женами. У меня пересохло во рту при мысли, что донья Мария Хосе увидит, как потемнела моя кожа с нашей первой встречи, но я отогнала эту мысль на задворки сознания.

— Как падре Андрес? — поинтересовалась я у Паломы, когда выдалась свободная минутка. Я разжигала огонь, наслаждаясь теплом на лице. Поднялся ветер, и хотя в полдень было светло, как и утром, в воздухе ощущалась прохлада подступающей зимы.

Палома, нарезающая лук, пробурчала что-то непонятное.

— Голова еще болит.

— Ты сказала ему…

— Да, я сказала, что вы передали, что он не обязан приходить. — Палома пожала плечами.

Мне стало не по себе, когда я представила, как Андрес с Родольфо будут сидеть друг напротив друга за обеденным столом. Поймет ли Родольфо, что я пыталась сделать с домом? Раскроет ли мое притворное обожание и увидит, что священник имеет надо мной такую же власть, как и над жителями? Ведь это было правдой: где-то среди бодрствования и сна, скрывшись в бледных, тихих рассветах, Андрес прокрался в мое сердце.

Возможно, все дело в том, что те крепкие стены, которые я, по мнению матери, возвела вокруг себя после смерти папы, не стали преградой для ведуна. Возможно, Андрес был той силой, на которую можно положиться, был пристанищем во время бури. Возможно, несмотря на все его способности — когда он, подобно ангелу, оседлавшему облако тьмы, взмывал в воздух, — он тоже признавал, что боится. И тоже хватался за мою руку в темноте. Нуждался в плече, на которое можно опереться до наступления рассвета.

— Он и слушать не стал. Зато я заставила его поспать. Достаточно побед для одного дня.

Палома вернулась к нарезке. Я вздохнула, глядя на пламя, и спросила:

— Он всегда был таким?

— М-м?

— Упрямым как осел.

В ответ Палома громко расхохоталась, что поразило меня. В моем представлении она была серьезной девушкой, с юных лет обремененной бедами и печалями. Наверное, таковой она и была. Но это не значило, что Палома не обладает чувством юмора или ее смех не звучит как церковный колокол в праздничный день.

— Донья, вы себе даже не представляете, — сказала Палома, а ее резкая улыбка была один в один улыбкой Андреса. — Тити давала ему подзатыльников, когда он пытался строить из себя героя, вместо того чтобы просто делать, что требовалось. Он хотел пойти в повстанцы, но бабушка не позволила. — Палома вытерла струйку пота со лба тыльной стороной ладони. — Она знала, что плоть этого мальчишки — порох, и дай ты ему играться с огнем, придет конец.

— По его словам, это мать хотела, чтобы он стал священником. — Я встала и отряхнула с юбок сажу.

— Тити тоже. Она знала, так будет лучше, — Палома кивнула. — Я же думала, она сошла с ума, раз решила отправить такого человека, как Андрес, к полчищу священников. Но бабушка оказалась права. Это выправило его. Даровало покой. И теперь у него есть идеальная роль, чтобы помогать народу, как сама Тити. Проведя человеку последнее причастие, он очищает дом «нашим» способом. Справляется с такими вещами, на которые обычные священники и не посмотрят, не заметят их. — Палома затихла. Она долго ничего не говорила и лишь смотрела на нарезанный лук. Затем шмыгнула носом и вытерла рукой слезящиеся глаза. — Но он уже не ищет неприятностей, теперь нет. Если, конечно, неприятности не приходят к нему сами.

Андрес, очевидно, был на несколько лет старше своей кузины, но я лишь сейчас поняла, что во всем остальном он был для Паломы младшим братом. И если Сан-Исидро причинит ему еще больше вреда, чем сейчас, Палома меня никогда не простит.

— Мне жаль. Я испугалась.

Палома пожала плечами — значит, хоть и в резкой манере, мои извинения были приняты.

— Андрес все равно бы пришел сюда что-то вынюхивать, в изгнании или нет. Это был лишь вопрос времени. В конце концов, больше всего от этого страдает наш народ.

Палома была права. Ее мать умерла из-за тьмы. Они с жителями поселения жили в страхе из-за этого. Но почему же Андреса изгнали?

Я уже собиралась спросить, но Палома прервала меня.

— А теперь ступайте, — решительно заявила она. — Остальное я сделаю сама. Хозяин не потерпит, чтобы от его жены несло луком и дымом, когда приедут другие землевладельцы.

Я подчинилась и направилась прямо в свои покои. Сейчас в доме находилось больше людей, чем за все недели моего пребывания здесь; люди, которых Палома привела из поселения, вытирали пыль и расставляли мебель. Избегая, однако, зеленой гостиной — по ее указанию или нет, мне было неизвестно.

В спальне все еще царил беспорядок после прошлой ночи, и меня встретило целое море свечей и курильниц. Последнее, чего мне сейчас хотелось, это убираться, но я сделала глубокий вдох и принялась за работу.

Я вымылась в холодной воде, чтобы привести себя в чувство. Волосы трогать не хотелось — не хватит времени, чтобы они высохли как следует, — однако Палома была права насчет запаха дыма. Я высушила их как могла и оставила распущенными, после чего надела шелковое платье и жемчужные серьги — наряжаясь впервые с того момента, как Родольфо уехал.

Послеполуденное солнце проникало сквозь окно, отражаясь в зеркале и наполняя комнату светом. Я сидела у трюмо и изучала собственное отражение впервые за много дней. Мои страхи подтвердились: от солнца лицо сделалось смуглее. В столице я старалась оставаться как можно бледнее, носила шляпы и избегала солнечного света. Я никогда не была такой же бледной, как дочери тети Фернанды, или как мама, ведь даже самые бледные оттенки моей кожи оставались землистыми. Теперь же скулы стали светло-коричневыми, бронзовыми от солнечного света, и от этого волосы выглядели чернее прежнего.

Вы почти так же прелестны, как донья Мария Каталина, только чуть темнее.

Рот искривился. Так и есть.

Я потянулась за пудреницей.

21

Надушенная и напудренная — бледная, будто видение, я спустилась по лестнице, у подножья которой меня встретил ярко улыбающийся Родольфо. Он стоял, повернувшись к северному крылу спиной. Неужели он не ощущал холода? Ведь тот проникал в мои кости с каждым шагом, что я делала ближе к Родольфо, ближе к северному крылу…

Я подставила щеку для поцелуя. Губы Родольфо были теплыми.

Может быть, это очерствевшее чувство вины закалило его? Отвратило от безумия, что впивалось в меня когтями так же глубоко, как пробирающий до мурашек холод?

Я улыбнулась Родольфо в ответ, накрепко приклеив улыбку к щекам, и мы отправились в зеленую гостиную, чтобы встретить гостей.

Мама говорила, что папа одним своим очарованием способен был выбить оружие из рук врагов. Я верила этому до тех пор, пока не увидела, как его выводят из дома, подставив к горлу штык. Возможно, папа и не был таким уж очаровательным. Зато он умел вести беседу так, что даже самые сдержанные гости принимали в ней участие.

Это умение передалось и мне; хотя и скрытое за глухими стенами гордости, оно пригодилось мне сейчас, во время беседы с доньей Марией Хосе и доньей Энкарнасьон де Пинья-и-Куэвас. Мы сидели на одной стороне комнаты, утопающей в нежном свете свечей, и юбки обрамляли нас, будто лепестки диковинных цветов. Наши супруги распивали напитки и обсуждали урожай и овец на другой стороне.

Изящные европейские бокалы в их руках и серебряные канделябры, привезенные из столицы, сверкали в отблесках огня. Взглянув на комнату, можно было почти поверить, что мы в столице.

Почти.

Присутствие здесь Андреса и Хуаны едва не кричало о том, как далека от цивилизации эта гостиная. Они оба — неподвижные, молчаливые островки — отделились ото всех. Как хозяйка, я предусмотрительно позаботилась о том, чтобы Андресу досталось место на ковре, покрывающем остатки ведовских глифов, тень которых призрачно сияла на плитке, — на случай, если от большого количества людей глифы оживятся. Андрес сидел с Библией на коленях и делал вид, что слушает разговор о пульке; отмеченное тенями, его лицо было отстраненным. Напротив него сидела Хуана, всем своим видом выражающая то же чувство неловкости, что испытывал и Андрес. Донья Мария Хосе болтала о дальнейшем обустройстве дома.

— Ох, ну, разумеется, я все понимаю, — проворковала она, после того как я извинилась за скудную обстановку. — Дом годами пустовал. Я помню, когда мы с Атенохенесом унаследовали дом его брата — ох, должно быть, сорок лет назад! — он был в таком запустении… О, сколько усилий потребовалось приложить, чтобы вернуть его к жизни!

Боковым зрением я заметила, как Хуана насупилась и даже не постаралась скрыть этого.

— Что ж, зато теперь, когда война закончилась, стало проще доставать вещи из столицы, — добавила донья Энкарнасьон, кивая со знающим видом. Затем она перешла к обсуждению облицовки внутреннего двора талаверской плиткой[40] и ее преимуществам.

Я бросила взгляд на Андреса. Теперь его лицо превратилось в идеальную маску заинтересованности — мужчины обсуждали возможность церковной реформы и подшучивали над Андресом за то, что он знал так же мало, как и они.

Мне хотелось увести его отсюда и умчаться как можно дальше от этих людей. На одно стремительное, пылающее мгновение я возненавидела всех в этой комнате, кроме него. Мне хотелось выжечь Сан-Исидро дотла, чтобы затем возвести заново, превратить в святилище для нас двоих.

К счастью, вскоре мы перебрались в столовую. Я пребывала в ужасе от мысли, что испортила ужин и землевладельцы с женами станут воротить носы от того, что мы так долго готовили с Паломой. Но этот страх — в отличие от многих других — оказался напрасным.

— Прошу, поблагодарите Ану Луизу от нас, — сказала донья Мария Хосе, напыщенно потягивающая вино.

— Она мертва.

Все обернулись к Хуане, ведь именно ей принадлежала эта реплика. Она сидела в расслабленном — даже чересчур — положении, и речь ее слегка путалась.

Хуана была пьяна.

Я тут же посмотрела на Родольфо, который, сжав челюсть, таращился на сестру. Я должна была вмешаться, прежде чем Хуана нанесла бы ущерб и своей, и нашей репутации.

— Донья Мария Хосе, мне очень жаль, что приходится сообщать вам эту новость, — тихо проговорила я. — Ана Луиза недавно скончалась. Это произошло внезапно, и для нас большое потрясение — потерять такого дорогого человека.

Женщины сочувствующе зачмокали; их мужья мрачно кивнули и, последовав примеру Андреса, стали креститься и молиться за Ану Луизу.

— Сейчас хозяйством занимается ее дочь Палома, — сказала я. — Думаю, все здесь согласятся, что, даже пережив такое несчастье, она замечательно справляется с обязанностями.

Присутствующие закивали, и напряжение в комнате ослабло. Я попыталась поймать взгляд Родольфо, но не смогла. Он промокнул рот салфеткой и пристально посмотрел на Хуану. Его глаза оставались холодными, пока Хуана, слегка покачиваясь, разделывалась с едой.

Беду удалось предотвратить. Ужин почти подошел к концу. Родольфо всегда говорил, что подобные приемы в глубинке никогда не длятся до самого утра, в отличие от столичных. В зависимости от того, сколько мужчины выпивают и сколько будут беседовать, все это может закончиться через час-другой. Землевладельцы уйдут, Андрес с Хуаной уйдут, и тогда… в доме останемся мы с Родольфо. Одни только мы.

Я сглотнула и посмеялась над шуткой дона Атенохенеса. Затем повернулась к Андресу, чтобы задать вопрос. Он выглядел так, словно его тошнило; к еде он едва притронулся. Я поджала губы и… застыла.

Стул рядом с Андресом должен был пустовать.

Но…

На нем сидела женщина из моего сна.

Серые шелка и золотое ожерелье сверкали на свету; она подпирала руками острый подбородок и через весь стол смотрела на Родольфо, поглощая каждое его движение.

Мария Каталина, первая донья Солорсано, казалась до боли настоящей — вот она, плоть и кровь, — и мне в сердце, полное ужаса, словно вонзили кинжал.

Как будто услышав стук моего сердца о грудную клетку, она повернулась — резким, птичьим движением — и поймала мой взгляд своими полыхающими красными глазами. Грудь сжалась с такой силой, что это походило на судорогу. Мария Каталина злобно ухмылялась. Ее ухмылка была слишком широкой, во рту было слишком много зубов, очень длинных зубов, и тут…

Она исчезла.

По рукам побежали мурашки, а по комнате разлился леденящий и пробирающий холод. Еще немного, и я бы застучала зубами.

Разговор продолжался как ни в чем не бывало. Донья Мария Хосе, открыв рот, полный пережеванного риса со свининой, смеялась над чем-то с Родольфо. Хуана бросила на нее убийственный взгляд и с угрюмым видом поерзала на стуле.

Неужели никто из них не видел? Никто не чувствовал? Я опустила вилку, и та со звоном упала на тарелку. Я поспешно сложила руки на коленях, чтобы скрыть дрожь, и когда донья Мария Хосе поинтересовалась, все ли в порядке, выдавила широкую улыбку.

— Всего лишь продрогла, — объяснила я. — В это время года в доме ужасные сквозняки.

Андрес посмотрел на меня с беспокойством, но я не выдала себя. До самого конца трапезы я сохраняла самообладание, отвечала лишь на вопросы, заданные непосредственно мне, и наблюдала за тем, как Хуана пресекает каждую попытку втянуть ее в беседу своими грубыми ответами.

Ее реплики были абсолютно невыносимы. По крайней мере, для Родольфо: чем напряженнее делались лица наших гостей, тем сильнее он сжимал челюсть, тем холоднее становился его взгляд. Все это накатывало на меня глухими волнами шума. Мое внимание было поглощено домом, тем, как он двигался вокруг нас, как пробуждался и потягивался с наступлением ночи. Мое собственное сердцебиение, его отточенный ритм и барабанная дробь — все это звучало прямо в моих ушах.

Дому был ненавистен весь этот фарс. Ненависть сочилась из стен, осязаемая и густая, словно грязь. Я пробиралась сквозь нее, пока в спешке провожала гостей из столовой до гостиной, — чтобы выпить напоследок; все двигалось чересчур медленно, затянутое толщей холода и прижатое весом наблюдательного дома.

Я только и смогла, что заставить себя повиноваться, когда Родольфо жестом пригласил меня попрощаться с гостями и пожелать им доброй ночи. Я покорно расцеловала их нарумяненные щеки, ответила на пустые комплименты пустыми благодарностями и повторила обещание Родольфо навестить их асьенды. Затем Родольфо взял меня под руку и увел обратно в гостиную.

Андрес сидел с закрытой Библией на коленях. Хуана, как и раньше, сидела прямо напротив него, устремив взгляд к камину.

Родольфо резко отпустил меня. Он в три шага пересек комнату, схватил сестру за руку и рывком поставил ее на ноги.

Андрес вскочил от неожиданности.

— Дон Родоль…

— Ты, скотина! — выплюнула Хуана, прервав его. — Отпусти меня! — Родольфо и ухом не повел, вместо того потянув Хуану прочь из гостиной и захлопнув за ними дверь. Та отскочила от дверного проема и приоткрылась на дюйм или два.

— Мое терпение вот-вот лопнет, — голос Родольфо разнесся по коридору.

— Жду не дождусь, — бросила Хуана.

— Будет настоящим чудом, если они сейчас же не разнесут по всей округе, что Хуана Солорсано пьяница и потаскуха, — Родольфо повысил голос, чтобы заглушить Хуану. — А еще чудом будет, если я выдам тебя замуж и ты уберешься к чертям из моего дома.

— Отец сказал, что дом…

Удар ладони по щеке. Я подпрыгнула. Мы с Андресом встретились взглядами, глаза расширились от ужаса.

— Не смей называть его отцом в моем присутствии, — прорычал Родольфо. — Мы с тобой оба прекрасно знаем, что он тебе не отец, и я больше не потерплю твоего лживого языка, отродье. Ты образумишься и станешь вести себя как подобает тому положению, которого якобы заслуживаешь, или, видит бог, я вышвырну тебя отсюда и позабочусь, чтобы тебе не досталось и крупицы от его честного труда. Пошла вон.

Сапоги Хуаны застучали по плитке. Резкие, решительные шаги. Она прошла ко входной двери и со всей силы хлопнула ею. Удивление слегка окрасило бледное лицо Андреса. Если то, что сказал Родольфо, было правдой — Хуана внебрачный ребенок и у них с Родольфо разные отцы, — Андреса это застало врасплох так же, как и меня. Звук шагов Родольфо по плитке становился громче, и мы с Андресом в спешке сели на ближайшие к нам стулья. Я схватилась за шитье.

Андрес открыл Библию и принялся читать с середины предложения. Я, сосредоточившись, вдевала нитку в иглу. Вошел Родольфо.

Я подняла голову, сохраняя на лице выражение искренней невинности. Родольфо казался таким спокойным, будто бы только что прогуливался с сестрой по саду, а не кричал всякие непристойности и не угрожал вышвырнуть ее из дома. Угасающий огонь придал его лицу мягкий, красноватый цвет; единственными признаками, что Родольфо злился, были его сжатая челюсть и выбившийся локон. Он тут же отбросил его мягким, выверенным движением.

Он был двулик, подобно Янусу, мой супруг. Творение ярости и жестокости с одной стороны, и безмятежный прекрасный принц — с другой. Он упорно защищал Республику и ратовал за отмену деления на касты, но порочил девушек, работавших в его имении.

Я не могла ему доверять. Ни одной из его сторон.

Не могла и злить его. Слишком много женщин умерли в этом доме, чтобы я проверяла его терпение на прочность.

Я ничего не могла поделать, когда Андрес, моя единственная защита, встал, чтобы пожелать Родольфо доброй ночи.

— Да, думаю, нам лучше удалиться на покой, — согласился Родольфо, поворачиваясь к нему. — Я целый день провел в пути.

Я встала, бросая на Андреса взгляды из-за спины мужа.

Не уходи, хотелось крикнуть мне. Я была уверена, что Андрес мог прочесть это на моем лице, в глазах, отчаянно сияющих от пламени. Он кивнул мне на прощание.

Нет. У него не было причин остаться.

— Доброй ночи, донья. — Поворот плеча, и Андрес ушел.

Моя последняя защита пала.

Откуда-то из прохода донеслась трель многоголосого смеха. Как долго тянулась ночь предо мной, черная утроба без начала и конца…

А я стояла одна в гостиной с Родольфо, окруженная стенами, которые когда-то несли его имя, написанное свежей кровью. Стены, которые все еще гудели от густой ненависти к моему присутствию, которые следили за каждым моим шагом.

За все время, прожитое в Сан-Исидро, я научилась различать свои страхи. Тошнотворное осознание, что за мной наблюдают. Ужас от холода, проносящегося по дому и живущего собственной жизнью. Пронизывающие копья страха при виде вспышки красных глаз в темноте.

Страх же, что пригвоздил меня к полу, пока я вперилась взглядом в спину Родольфо, был иным. Новым.

Теперь я наверняка знала, каково это — оказаться в настоящей ловушке.

22

Родольфо смотрел на огонь. Со сцепленными за спиной руками, погрузившись в раздумья, он крутил золотой перстень-печатку на левой руке.

Мое шитье лежало нетронутое. Не было никакого смысла притворяться, будто я занята стежками или что в голове есть мысли о чем-либо еще, кроме Андреса, который в этот самый момент выходил со двора. И как только это произошло, вес тьмы переменился. Она задергалась то тут, то там, словно пытаясь смахнуть с себя назойливую муху, и наконец обратилась к двум людям, оставшимся в доме.

Обвиваясь вокруг нас, тьма сгущалась с каждым мгновением. Холод пробрался под закрытую дверь и стал приближаться, заскользив по полу, извилистый и решительный, как многоножка.

Все ближе и ближе, он зазмеился у моих лодыжек.

Беатрис, Беатрис…

Сердце замерло.

— Пойдемте, querida, — резко сказал Родольфо. — Я устал.

Дрожащими руками я убрала шитье.

— Да, вы, должно быть, измотаны.

Родольфо проворчал в знак согласия и протянул мне руку. Я встала и взялась за нее, прикусив щеку изнутри, потому что следом ощутила на лбу его поцелуй.

Мне хотелось оттолкнуть Родольфо. Убежать — вот только куда? Идти мне было некуда.

Я последовала за Родольфо, и мы вышли из гостиной в темную прихожую.

Палома оставила везде канделябры. Я приказала ей осветить комнаты, а затем покинуть дом как можно скорее и оставить стирку на кухне до утра. Я была рада, что Палома послушалась меня, хотя от того, что дверь постоянно открывалась и закрывалась, несколько свечей потухло.

Или причиной была не дверь?

Свет от свечей едва проникал в тьму, распростертую перед нами. За тьмой была лестница, ведущая в нашу спальню, а еще проход к северному крылу.

Родольфо уверенно зашагал по прихожей, ведя меня за собой. Холод расступался перед ним, как вода, и захватывал лишь меня. Холод наблюдал за тем, как я отчаянно глотаю воздух, из-за каждого угла, из-за каждой балки, со стен.

Волосы на загривке встали дыбом.

Она здесь.

Беатрис…

— Вы сегодня отлично справились, — произнес Родольфо.

Беатрис, Беатрис…

Чем ближе мы подходили к северному крылу, тем сильнее стены, которые я воздвигла, грозили поддаться, как кожица переспелого фрукта. Я не могла сдерживать голос, ножом пробирающийся под кожу.

— Правда? — спросила я, надеясь, что голос не выдаст напряжения. Мне стоило бы смотреть прямо перед собой или под ноги, но я вглядывалась в темноту. Как будто это помогло бы мне защитить себя. Я была открыта и уязвима. Агнец на заклание. И дом знал об этом.

— Да. Думаю, донья Энкарнасьон и донья Мария Хосе были действительно впечатлены вашим приемом, — продолжил Родольфо. — Только я считаю… некоторые вещи тут стоит поменять…

Беатрис, Беатрис…

Мы подошли к лестнице. Сделав первый шаг, я устремила взгляд на проход, ведущий в северное крыло.

Прямо там, в проходе, лицом вниз лежало тело, одетое в рваные, изъеденные молью лохмотья. Из раны на бледной спине сочилась темная кровь. Я не должна была этого видеть в темноте, но в глазах было ясно, как днем.

Здесь кого-то убили.

Я подпрыгнула, столкнувшись с Родольфо, и он ухватился за перила, чтобы удержать равновесие.

— Что такое?

— Вы это видите?

— Вижу что?

Я взглянула на лицо Родольфо — тени углубили складки, выражающие обеспокоенность, — а затем снова в проход.

Он был пуст.

— Ах, там пробежала мышь! — Голос стал таким высоким, что едва не сорвался. Родольфо нахмурился. — Я все время дергаюсь, потому что здесь очень холодно, querido, — забормотала я, пока Родольфо вел меня по лестнице. — Сильные сквозняки, да?

— Не знаю… — Родольфо потянулся ослабить воротник. — Мне кажется, здесь чересчур тепло. Поддерживать такой огонь в маленькой гостиной, да еще в теплую ночь, — это перебор. Поговорите об этом с Аной Луизой.

Ошеломленная, я едва не споткнулась о следующую ступеньку. Ана Луиза мертва, — хотелось прокричать мне. Я вам говорила. Я хотела схватить Родольфо за руку. Хотела накричать на него, пристыдить. Как он мог не помнить? Почему это совсем его не заботило?

Но холод обездвижил меня. Вцепился когтями, пока мы с Родольфо поднимались, будто бы желая стянуть вниз, все ниже и ниже…

Когда мы оказались наверху, я оглянулась через плечо. Тело лежало у подножия лестницы. Оно сдвинулось. И оно двигалось сейчас. Оно подняло руку — кости и гниющая плоть — и ухватилось за перила. Оно подтянулось на одну ступеньку вверх и подняло свою голову, чтобы ухмыльнуться мне. На месте лица был череп, с которого, как и с руки, свисали ошметки гниющей плоти, спутанные волосы вперемешку с черной кровью прилипли к макушке. Пустыми глазницами оно уставилось на меня.

Я моргнула, и оно исчезло. По спине покатился холодный пот. Родольфо рассказывал что-то об отделке верхнего этажа и вел меня через комнату, которую я использовала в качестве кабинета, в нашу спальню. Я не слушала. Я была потрясена. Сердце бешено колотилось о ребра, глаза раскрылись от ужаса.

Я умру в этом доме.

Я распадусь на тысячи кусочков в темноте, раздавленная холодом и мучительной злобой — наблюдающей, всезнающей. Я умру здесь.

— Вам так не кажется? — спросил Родольфо, закрывая за нами дверь спальни.

Свечи были не зажжены. Я не ответила Родольфо и вместо этого схватила ближайший коробок спичек. Я знала, что Родольфо наблюдает за тем, как я зажигаю свечи на трюмо, и это медленно возвращало меня в чувство. Я видела, как дрожат руки, как сжимаются от страха плечи. Я чувствовала, каким настороженным становится Родольфо.

Настороженность была опасной. Как и сам Родольфо.

— Так много свечей прямо у кровати. — В его голосе послышался смешок.

— Мне… Мне было так одиноко без вас, знаете, — пролепетала я. Я не повернулась к нему лицом, но выпрямилась. Свечи отражались в зеркале, и от этого пламя охватывало больше пространства. За плечами виднелся темный силуэт Родольфо, который настойчиво приближался…

Он взял меня за руку.

Я обернулась. Родольфо поднес мою руку к лицу и поцеловал нежную кожу запястья.

Инстинкт, всколыхнувшийся где-то у затылка, послал по всему телу волну паники.

Я всего лишь добыча. Загнанная в ловушку.

— Мне тоже было одиноко, — раздался низкий, раскатистый голос Родольфо. Он положил руку мне на талию и прижал к своему телу.

Нужно бежать.

Я уперлась ему в грудь. Родольфо не отпустил меня, лишь зарылся лицом в волосы и стал целовать их, опускаясь к шее.

Мне нужно было оттолкнуть его и вырваться. Но я была на порядок слабее своего мужа — его хватка ощущалась как сталь, а плечи с легкостью возвышались надо мной.

— Querido, не сегодня, — прошептала я сдавленным голосом, но Родольфо продолжал целовать мою шею. Я представила, как у него вырастают клыки, длинные, не умещающиеся во рту клыки, похожие на иглы, и когти цвета плоти, и… — Родольфо. Нет.

Он слегка отстранился и посмотрел на меня сверху вниз. Если его намерением был взгляд, полный любви, то свет свечи разрушил это впечатление: тени подчеркнули его глазницы, углубив их, превратив в пустоту…

Я оттолкнула Родольфо.

Он нахмурился, сильнее сжав мое запястье. О нет. Ему нельзя злиться. Иначе он в любой момент обрушит на меня свою злость, и тогда…

— Сейчас то самое время месяца, — пробормотала я, прикрывая ложь натянутой улыбкой. Кровь пришла две недели назад. Раньше срока, к моему неудовольствию. Мама однажды сказала, что с ней такое случается во времена сильных волнений; и, если то, что приключилось со мной за последние недели, нельзя назвать волнениями, других слов я не подберу. — Это вызовет неудобства, понимаете?

Пожалуйста. Прошу. Я не знаю, кому молилась, но меня услышали.

Лицо Родольфо в мгновение преобразилось. Он нежно поцеловал меня в лоб и отпустил.

— Конечно.

Конечно, он не задавал вопросов. Мужчин не заботят женские тела, если только они не пользуются ими в свое удовольствие.

Но я не расслаблялась.

Даже когда готовилась ко сну и распускала все еще влажные волосы из узла, даже когда возилась с нижним бельем в комнатке, примыкающей к спальне, пытаясь хоть как-то подтвердить свою ложь. И даже когда вернулась в комнату и обнаружила, что Родольфо потушил все свечи и лег в постель.

Было слишком темно. Неестественная и чересчур густая, темнота вилась над кроватью. Мне нужен был копал. Я сделала шаг к трюмо, и половицы заскрипели под босыми ногами. Не могла же я…

— Оставьте, — процедил полусонный Родольфо. — Я не могу спать при свете.

Я застыла. Стоит ли мне попробовать зажечь копал или это только разозлит Родольфо? Копал был единственным средством защиты, что у меня остался.

— Идите в постель, — позвал он.

Ноги будто бы налились свинцом, пока я шла. Я скользнула под одеяло и легла на спину, замерев в одном положении.

Родольфо уснул сразу же. Медленно и ритмично поднимающаяся и опадающая грудь совсем не сочеталась с барабанящим у меня в ушах пульсом…

Я разглядывала деревянные стропила и в какой-то момент погрузилась в тревожный сон.

Воздух сгустился от дыма. Я была в столице, в отцовском доме — у себя дома. Красный свет прыгал и плясал вокруг меня диким ураганом, прорываясь сквозь темные завитки. Пламя охватило дом, и я была точно уверена — как случается только во снах, — что мама с папой внутри.

Что они в опасности.

Я попыталась позвать их, но дым душил меня, поглощая крики, и оборачивался вокруг горла своей когтистой лапой. Я рванула вперед, но ноги были слишком тяжелые. Как и голова. Я рухнула на пол и оказалась прижата к половицам. Пламя снизу проникало в щели, дым затуманивал зрение. Я должна была добраться до родителей. Должна. Но я не могла пошевелиться.

Где-то в доме хлопнула дверь.

Я резко проснулась. Уже находясь в доме в Сан-Исидро, я вдохнула чистого и свежего воздуха полной грудью. Здешний воздух потрескивал. Он был живой, наполненный энергией будто из другого мира, похожий на хворост, что вот-вот разгорится.

Хлопнула еще одна дверь. На этот раз ближе.

Сердце отозвалось ударом о ребра.

В доме никого не было. Только я и Родольфо, который ворочался во сне и бормотал что-то неразборчивое.

Бах.

Я умру в этом доме.

Меня захлестнуло осознанием. Тяжелым от боли, холодным и пророческим, будто его прошептал сам святой, осознанием.

Сан-Исидро станет моей могилой.

Но не сегодня.

Я сбросила с ног одеяла. Комната была черна, словно тень Дьявола. Я даже не видела своих рук, пока отчаянно тянулась за спичками. Два чирка, и вспыхнул свет. Я поднесла спичку к фитилю свечи: из зеркала на меня смотрело собственное отражение.

От лица отслаивалась желтая кожа, похожая на сухой пергамент. Как и у тела под лестницей, она натянулась слишком сильно и обнажила впадины под глазами и вереницу зубов, тянущуюся до ушей.

Я закрыла глаза. Это всего лишь видение, как и в ночь неудавшегося изгнания. Оно не причинит мне вреда.

Не причинит ведь?

Ана Луиза умерла, потому что ее сердце остановилось от страха. Андреса подхватило в воздухе и швырнуло о стену зеленой гостиной. Кровь не исчезла с его лица в капелле. Повреждения, нанесенные домом, не исчезали, подобно видениям, когда рассвет расчерчивал небо над крышей Сан-Исидро.

Смерть не рассеивалась, как ночной кошмар.

Я встала, подошла к двери и трясущимися руками взялась за ручку. Меня не волновало, проснется ли Родольфо.

Если я останусь, дом убьет меня.

Я открыла дверь и выскользнула.

Тьма тут же схватила меня: холодные руки принялись дергать волосы и рвать ночную сорочку. Под босыми ногами раздавалась барабанная дробь, она грохотала по полу и преследовала меня до самой лестницы. На плечи опустились невидимые руки — ледяные, тяжелые, как сама смерть, — и одним сильным движением столкнули меня с лестницы.

Мир закружился. Свеча вылетела. Вот так я умру? Я раскинула руки, чтобы остановиться, но холодные ладони давили с такой непоколебимой решимостью, что я продолжила падать.

Бедная донья Беатрис, упала с лестницы. Разбила голову. Расплескала кругом свои мозги. Бедная донья Беатрис, до чего ужасное происшествие…

Не сегодня.

В груди запылала ярость. Я свернулась в клубок, как если б меня скинула лошадь: колени к груди, локти прижаты, уши закрыты руками.

Я приземлилась и ударилась о плитку предплечьями, затем перекатилась. Холодный воздух ужалил сбитые локти. Я вскочила на ноги и, спотыкаясь, побежала к двери.

Беатрис, Беатрис…

Я дернула дверь с такой силой, что чуть не вывихнула руку. Дверь не поддалась. Но она была не заперта — я видела, — и все же не открывалась.

Холод окутал меня мокрым плащом, закрыл рот и нос и стал душить. Я вцепилась в дверную ручку. Дышать не получалось. Я сделала глубокий вдох и ничего не почувствовала; легкие горели, глаза пытались уловить что-то в темноте. Тьма задушит меня. Если я не начну бороться, то умру.

Только не так, подумала я.

Я собрала все силы и ударила кулаком по деревянной двери, чувствуя отчаяние. Слабые, бледные искры засияли в темнеющем взоре. Мне был нужен воздух. Сдавленная грудь рушилась под весом тьмы. Я снова ударила по двери. Сильнее. Злость полыхала во мне, как щепки, разгорающиеся все сильнее и поджигающие меня заново. Она удерживала меня здесь. Она пыталась убить меня.

Я не позволю ей этого сделать.

— Не сегодня, дрянь, — выдавила я, после чего взялась за ручку и дернула.

Дверь открылась. Я попятилась назад от ее тяжести и остановила себя, когда почувствовала, как легкие наполняются воздухом. В лицо ударил холодный ветер с дождем.

Ливень хлестал по двору, и звук ударов о землю напоминал бьющееся стекло.

Порыв ветра ударил в колокол капеллы. Пустой, одинокий звон пронесся по двору.

Я помчалась туда.

23

Андрес

Когда я проснулся, от огня остались лишь тлеющие угольки; в комнате было тихо. В сознании эхом прокатился звук хлопнувшей двери. Мне это приснилось? Дом отравой пробрался в мои кошмары?

Нет. Что-то случилось. Я коснулся ступнями пола, и из-под него ко мне потянулась сама земля, пробуждая затуманенный разум.

В капелле кто-то был.

Я почувствовал гул боли, как будто меня схватили за запястье, и последовал за ним. Свечи в капелле всегда оставались зажженными на ночь, чтобы жители знали, что могут найти тут пристанище в любой час.

Увидев, на кого падает свет, я застыл. Сперва мне показалось, будто передо мной дух Плакальщицы. Женщина в белом с черными волосами, закрывающими лицо. Спотыкаясь, она шла по проходу и неудержимо рыдала. С нее лилась вода, оставляющая след от самой двери.

Но я хорошо знал Плакальщицу. Сейчас была не ее пора, не ее час. И не ее место.

Это был не дух.

Беатрис.

Она протянула руку и ухватилась за край скамьи, едва не упав на нее всем телом.

Она вцепилась в скамью так крепко, что костяшки ее пальцев побелели; все ее тело сотрясали резкие хриплые вздохи. Она дышала отрывисто и неровно.

Мне нельзя было покидать дом. Это вспышка чувства совершенно неразумного, — конечно, я не мог остаться. Присутствие Родольфо бы этого не позволило. Но уходить было ошибкой.

Беатрис подняла голову, услышав, что я приближаюсь, — ее зеленые глаза раскрылись так широко, что я мог рассмотреть белки у радужек. В памяти тут же промелькнуло лицо Аны Луизы. Ее сердце остановилось от страха, веки поднялись и она навечно осталась в ужасе смотреть в пустоту.

— Беатрис. Тише, — проговорил я тихим голосом и преодолел последние несколько шагов до нее, выставив руки, будто хотел усмирить испуганную лошадь. — Ш-ш-ш.

Руки Беатрис ослабли. Я бросился ловить ее, пока она не рухнула на скамью. Она промокла до нитки, и ее била дрожь. Лицо ее побелело от страха. Я крепче сжал ее руки, чтобы успокоить.

— Ш-ш-ш.

Беатрис вскинула подбородок: ее скулу пересекал кровоточащий порез, глаза остекленели от застывших в них слез. Она следила за мной взглядом, жадно изучая, пытаясь понять, настоящий ли я, или это видение. Затем она осмотрела все вокруг; ее грудь вздымалась и опадала, подобно стаккато.

— Здесь так тихо. — Ее дыхание сбилось. — Так тихо.

Сердце сжалось в груди. Сколько раз я сбегал от грохочущей тьмы, когда был ребенком? Как часто подвергался пыткам голосов после захода солнца и потом искал утешения в тишине церкви?

— Здесь вы в безопасности, — сказал я.

Лицо Беатрис исказилось.

Весь мир замедлился. Меня охватила жажда, подобная приливу, возникла невыносимая потребность защитить женщину предо мной. Я притянул Беатрис к себе, и в то же мгновение она обхватила меня руками. Одно движение, идеальное, как в танце. Одно крепкое объятие. Ее руки обвили мою грудь, пальцы впились в спину. Влага с ее сорочки впитывалась в мою рубашку, согретую теплом наших тел. Я положил голову Беатрис себе на грудь и прижался подбородком к ее мокрым волосам.

От нее пахло дождем. От нее пахло страхом.

— Ты в безопасности, — прошептал я. Беатрис прижалась ко мне, всхлипывая. — Ш-ш-ш. Дыши. Ты в безопасности.

Я гладил ее по волосам, другой рукой придерживая за талию. Постепенно ее прерывистое дыхание выровнялось, руки расслабились. Рыдания утихли, а затем и вовсе прекратились.

Мы оба не спешили размыкать объятий. Неизвестно, сколько мы простояли там, в мягком сиянии свечей алтаря, тесно прижавшись друг к другу, словно влюбленные.

По крыше капеллы стучал дождь, в ночи по долине разносилось глухое уханье совы. Она в безопасности. Она в безопасности. Я не знал, от чего бежала Беатрис, но знал одно: пока мои ноги ощущают землю под собой, а сердце — небеса над головой, я не позволю причинить ей вред.

Я почувствовал, как мышцы ее спины слегка напряглись под моей ладонью.

Это вернуло меня в действительность. Я не должен был обнимать ее так крепко, нет… Я не должен был обнимать ее вовсе.

Беатрис ослабила хватку, и я быстро отступил. В горле сжалось что-то напоминающее сожаление. Держать ее в своих руках ощущалось как нечто правильное. Это чувство росло во мне, будто грозовые тучи, будто неотвратимость дождя. Уверенность пронизывала болью до самой сути. И эта боль не знала никаких языков. Она была правильной.

— Я знаю, о чем вы думаете, — сказала Беатрис с решимостью в голосе. Сердце пропустило удар. — Я не вернусь. Я не могу. — Ее голос сорвался.

Я откашлялся. Я думал вовсе не об этом. Так вот какого она была обо мне мнения? Что я настолько глуп, что отправлю ее обратно к мужу, от которого она сбежала посреди ночи? В тот дом?

Нет. Я хотел умолять ее остаться здесь, упасть в мои объятия, впиться пальцами в мою спину…

— Я посплю на скамье, — добавила Беатрис и сделала глубокий вдох. — И вам меня не остановить.

В голове зароились мысли — спутанные, едва различимые: муж Беатрис захочет узнать, куда она пропала. О нет, он будет в ярости, если проснется и обнаружит ее со мной. Дом очнулся, ожил, и одна она туда вернуться не сможет. Не раньше восхода солнца. Но и провести ночь здесь — тоже…

Ведь так?

Но разве я сам бесчисленное количество раз не находил убежище таким же образом?

Тити знала, что по ночам я сбегал из отцовского дома из-за голосов. Когда я достаточно подрос и стал обучаться у нее, она поведала мне о силах, которые способны пробраться человеку под кожу и поглотить своего хозяина, будто летучие мыши, пожирающие ослабшего быка. Ты должен прогнать их, говорила мне Тити. Ты — единственный властитель своего разума. Изгони их. Прикажи оставить тебя в покое.

Даже когда бабушка входила в самые больные дома, чтобы очистить их копалом и окурить травами стены и очаги — дома, зараженные так сильно, что мне она велела оставаться снаружи с хозяевами, — голоса отражались от нее, как вода от серебра, а ее аура была непроницаема, словно сверкающий щит воина. Она была пророком в мире, лишенном богов: целительница больных, путеводная звезда. Она пробиралась сквозь темные стальные облака, чтобы управлять грозой в сезон дождей, она хватала молнии, как вожжи, и подчиняла их своей воле, чтобы те превращали урожай в золото. Она покоряла голоса.

Я не был ею.

Я потерпел неудачу, и от этого пострадала Беатрис.

Быть может, я был слабее Тити. Как бы сильно я ни пытался следовать ее пути, как бы страстно ни боролся, чтобы быть хорошим человеком и нести добро, ничего не вышло. Как бы я ни старался упрятать самые темные части своей души в шкатулку и пользоваться лишь дарами Тити, они все выносили. И хуже того, они вкусили свободу и теперь гудели жизненной силой. Насмехались над моей неудачей. Натягивая цепи, требовали внимания. Напоминали мне, что я проклят, осужден на вечные муки.

Тити вечные муки никогда особенно не заботили. Она верила в некое подземное царство, туманный темный мир, куда попадают все души. Но это не она провела годы за изучением Священного Писания, не она замаливала грехи в темных кельях семинарии, убежденная, что сама душа, в которой ей суждено было родиться, уготовила для нее костер. Я боялся Судного дня из-за того, кем являлся. За исключением Тити, любой, кто знал меня настоящего — не просто продолжателя ее дела, как считали в народе, а существо гораздо более темное, — боялся меня. Такова была моя судьба, неизменная, как порядок времен года.

И все же в своем бегстве, в своем страхе Беатрис нашла капеллу. Беатрис нашла меня. После всего того, что она перенесла, находясь в моем обществе, после всего, что увидела… Любой благоразумный человек связал бы мое присутствие с опасностью, а затем как можно скорее избавился бы от меня.

Но она так не поступила.

Даже скрестив руки на груди, будто наперед защищаясь от тех слов, что мне не хватало духу произнести, она стояла здесь, в капелле, босая и промокшая, потому что доверяла мне. Ее ночная сорочка вымокла и липла к рукам, животу и бедрам. Вопреки здравому смыслу, я позволил взгляду задержаться на ней чуть дольше, чем следовало.

Горло охватило жаром.

Я не заслуживал того доверия, что оказывала мне Беатрис.

— Вы простудитесь насмерть. — И это мой собственный голос? Он отдавался далеким и чужим эхом. Конечно, голос был моим, но произнесенные слова будто принадлежали слабоумному.

— Мне все равно. — Беатрис шагнула к скамье и грохнулась на нее с решимостью ребенка. — Я не вернусь.

С этим я спорить не мог.

Я развернулся и пошел в сторону комнат.

— Куда вы идете? — В высоком голосе Беатрис послышался страх, и я оглянулся. Руками она держалась за скамью перед собой, но все ее тело было так напряжено, будто она готовилась сейчас же вскочить и последовать за мной. Сердце пронзило еще одной стрелой сострадания, еще сильнее задевшей те нежные чувства, что уже там хранились.

Я мог объяснить свое решение. С легкостью. Беатрис была заблудшей душой, нуждающейся в помощи, и я ее оказывал; ведь это мое призвание. Я мог бы повторять это как литанию, как молитву, как медитацию во имя святой лжи, но правды эти слова не изменят. Я поддавался искушению. Каждое решение, которое удерживало меня рядом с Беатрис и давало возможность быть так близко, что я мог касаться ее руки или вдыхать запах ее волос, было грехом.

Но я все равно желал этого.

— Вам нужны одеяла, — произнес я. — Я сейчас вернусь.

Я принес охапку одеял, некоторые из которых еще хранили тепло моего тела. Когда я подошел к Беатрис, она дрожала. Я сделал шаг к скамье и положил одеяла, затем выбрал самое мягкое и накинул ей на плечи.

— Спасибо, — пробормотала она и натянула одеяло посильнее. Кончики наших пальцев соприкоснулись. Беатрис перевела взгляд с моих глаз на губы.

В груди тут же заискрилась теплота, охватывающая легкие, лишающая их воздуха. Нужно было прийти в себя. Я сел по другую сторону одеял, сцепив руки перед собой, и задал вопрос, стараясь, чтобы голос звучал твердо:

— Что произошло?

— Я кое-что видела. — Ее слова прозвучали пусто, на бескровном лице промелькнула тень боли. — Я пыталась сделать, как вы говорили, и прогнать голоса. Я пыталась не слушать. Но я начала это видеть. Я начала чувствовать как никогда прежде.

Беатрис сжимала одеяло дрожащими руками.

Я знал наверняка, что сказала бы Тити. Уведи семью из дома. Поскорее. Она бы наставила на меня свой узловатый палец. А теперь очисти дом от гнили.

Я пытался. Я открыл эту ужасную темницу внутри самого себя и выпустил на волю щупальце тьмы. Я держал его в узде и натягивал поводья при помощи заклинаний, хотя тьма дергалась и вырывалась.

Я всем управлял. Каждая молитва, что была мной прочитана, использовалась исключительно по назначению. Я не сделал ни единого вдоха и ни единого шага, которые не просчитал бы заранее.

И все же я потерпел такую сокрушительную неудачу, что едва не погиб.

Мою тетю убили.

Гниль в доме распространялась как чума. Кого она погубит следующим? Палому? Беатрис?

Я не мог рисковать ими. Я не мог снова их подвести.

Но как быть теперь, когда из столицы вернулся Родольфо? Если он так же мнителен и нетерпим, как донья Каталина, и речи быть не может, что я смогу убедить его, будто пускание крови его супруги посреди зеленой гостиной и беседа с невидимыми духами — пойдет на благо его семьи.

Если только дом не мучит его так же, как Беатрис…

— Он… он тоже это чувствует? — тихо спросил я.

— Родольфо? — На лице Беатрис появилось отвращение. Даже этого мгновения хватило, чтобы снова придать ей живости, и я был за это благодарен. Как и за кое-что другое, тут же подавленное мной и с силой запертое в груди. — Нет, не чувствует. Я сомневаюсь, что он вообще на это способен.

Беатрис поерзала на своем месте и накрыла колени еще одним одеялом. Она некоторое время молчала и наконец произнесла:

— Палома сказала, он делал ужасные вещи.

Я опустил взгляд к ее рукам и стал наблюдать, как последовательно она рвет кончик кисточки. Должно быть, Палома рассказала ей о Мариане. Я закрыл глаза и осенил себя крестным знамением. Я подвел и Мариану.

— Знаю, — пробормотал я.

— Тогда вы должны знать, что для чувств он слишком злой, — заявила Беатрис.

— Не думаю, что это так работает. — Даже мой отец чувствовал, что течет по стенам его дома. Возможно, по этой причине — по одной из многих — он пристрастился к пульке: чтобы притупить чувства и не видеть теней, выползающих из углов. — Такой дом… Родольфо должен его чувствовать.

— Знаете, что он сказал? — Беатрис развернулась ко мне, плотнее натягивая одеяло на плечи. Большая часть ее волос была все еще собрана в длинную косу, лежащую на спине, но некоторые пряди выбились и растрепались у лица. — Пожаловался, что в доме слишком тепло. Представляете?

Я не представлял.

— Может, он сошел с ума.

— А может, я, — выдавила Беатрис, и ее оживленное лицо потускнело. Она прислонилась к спинке скамьи, ее плечи поникли. — Мне снятся кошмары. Я вижу то, чего больше никто не видит. Я слышу то, чего больше никто не слышит.

— Возможно, вы ведунья, донья Беатрис.

Ее смех — громкий, неожиданный стук кастаньет — зазвенел и отразился от свода часовни. Она бросила лукавый взгляд на распятие и перекрестилась.

— Боже упаси, падре, — произнесла она, не переводя дыхания, и поднесла большой палец к губам.

Улыбка тронула уголок рта, что совсем мне не подобало. Да простит Господь нас, богохульных.

Я сдвинулся в сторону, подальше от Беатрис, и похлопал по оставшимся одеялам.

— Отдохните. Я разбужу вас перед рассветом и провожу до дома, когда там станет терпимо. — Я хотел сказать «безопасно», но не знал, станет ли в доме когда-либо безопасно. Беатрис словно услышала мои мысли или увидела их отражение на моем лице.

— Вам тоже нужно отдохнуть. Ваша голова…

— Заживет, даст бог, — сказал я и затем добавил, уже мягче и решительнее: — Я вас не оставлю.

Беатрис раздумывала над этим с серьезным выражением лица. Это будет пятая ночь, которую мы проведем в компании друг друга, но все они становились одна другой непредсказуемее и опаснее.

— Обещаете? — спросила она.

Когда мужчина дает обещание, он ставит на это свою честь. Когда обещание дает ведунья, она чувствует это костями. Тити верила, что сила в словах: они могут увековечить судьбу в камне, а могут зараз уничтожить наследие. Словами можно в равной мере проклясть и благословить, и их всегда нужно использовать с умом.

— Обещаю, — на выдохе проговорил я.

Затем преклонил колени и по привычке потянулся в карман за четками, но наткнулся лишь на мягкую ткань ночной одежды. Четки остались лежать в комнате, на стопке книг у кровати. Не важно.

Я перекрестился и стал молиться низким голосом. Посещая сиротские дома в Гвадалахаре, я понял, что нет лучше колыбельной, чем чей-то голос, читающий молитву.

Я слышал, как за мной Беатрис укладывается и устраивается на одеялах. Ее дыхание смягчилось и сделалось глубоким. Убедившись, что она спит, я понизил голос до шепота, а затем и вовсе умолк.

Беатрис лежала на лавке, свернувшись в клубок; одну руку она засунула под одеяло, вторую подложила под голову как подушку. Темные волосы рассыпались по ее щекам и губам, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию.

Я откинул локоны с лица Беатрис и, повторяя ее собственный жест, аккуратно заправил волосы за ухо. Мне страшно хотелось оставить руку в ее волосах, чтобы погладить их, но я одернул себя. Беатрис пошевелилась и распахнула глаза.

— Спите, — прошептал я. — Вы в безопасности.

Глаза Беатрис закрылись. Она мне поверила. Она видела всего меня — тьму, проклятие, сомнения, неудачи и страх, — но все равно доверяла настолько, что уснула рядом.

Я слушал, как ее дыхание снова становится глубоким и ровным.

— Обещаю, — прошептал я.

24

Беатрис

— Беатрис.

Сон был глубокий, мягкий и без сновидений, и я отказывалась выныривать из него. Просто позвольте мне остаться, позвольте поглубже опуститься в эту тишину… И только почувствовав прикосновение руки на плече, я всплыла на поверхность сознания.

Я лежала на скамье, свернувшись в клубок. Свет свечей обволакивал меня одеялом. Я моргнула. Впереди стояли скамьи и алтарь. Где это я?

— Беатрис. — Это был Андрес, и на моем плече лежала его теплая рука.

На меня тут же нахлынули воспоминания о минувшей ночи: я сбежала из дома и помчалась сквозь дождь к капелле. Андрес нашел меня здесь и остался со мной на ночь.

Но Андрес, который стоял надо мной сейчас, был не тем Андресом, которого я обнимала ночью. У того были черные, взъерошенные ото сна волосы и смятая ночная рубашка, которую я промочила слезами. Теперешний Андрес был гладко выбрит и одет в строгую черную сутану, его волосы были зачесаны назад. От него пахло хвойным мылом и отдаленно — копалом.

Я посильнее натянула на себя одеяло, ведь только сейчас — в отличие от прошедшей ночи — остро осознала, как мало на мне надето. Ночью меня это не заботило. Тогда важнее всего была безопасность, и ничего другого мне в голову не приходило.

Почти не приходило… Ведь если я сейчас посмотрю на Андреса — падре Андреса, поправила я саму себя, — меня захлестнет чувством стыда. Мне нельзя восхищаться линией его темных ресниц и маленькой родинкой на щеке. Мне стоит вспоминать прошедшую ночь с большей невинностью, не задерживаться на тепле его тела и ощущении его рук. Ночью мне было все равно.

Но по мере того как проявлялся дневной свет, то же делал и мой стыд.

Мне этого не хотелось.

Мне хотелось навечно остаться в капелле и забыться во сне, и чтобы ни капли вины меня не тяготило.

Я не хотела возвращаться в дом.

Но именно ради этого Андрес и разбудил меня…

Заметив мое пробуждение, он сел около меня и протянул чашу с водой, за которую я принялась с охотой. Я украдкой посмотрела на него поверх чаши: взгляд Андреса был устремлен в пространство или, возможно, на распятие. Рот его был сомкнут в твердую линию, а морщинки, образовавшиеся вокруг, казались глубже прежнего. В выражении лица не было спокойствия.

Я опустила чашу и проследила за тем, куда смотрит Андрес. Распятие. Резчик с художником запечатлели взгляд Иисуса Христа, направленный вверх, в мучительном вознесении, но маленькое, извивающееся чувство стыда подсказывало мне, что Его внимание направлено на дела земные, что открываются Ему. Я поставила чашу и сильнее обернула одеяло вокруг плеч.

Быть может, Он обратит свое внимание на дом и наконец протянет руку помощи мне. Я была бы не против.

— Вы сказали, что видели что-то, — начал Андрес. Голос его звучал грубее обычного — то ли после ночи, проведенной за молитвами, то ли от бессонницы, то ли от того и другого. Я кивнула. — Насколько отчетливо?

— Как будто она была там. — Мой же голос был осипший и хриплый, поэтому я прочистила горло. — За ужином она сидела рядом с вами.

Андрес вздрогнул. Мрачность на его лице только углубилась.

— Это плохо.

— Как думаете, это Родольфо ее убил?

— Беатрис. — В словах Андреса проскользнуло удивление наравне с осуждением.

— Все изменилось, когда он вернулся. Вы этого не почувствовали? — Линия его рта подсказывала, что почувствовал. — И надпись на стене… Андрес, когда она умерла? Родольфо был здесь?

Андрес всмотрелся в мое лицо. Он, несомненно, искал там признаки безумия, и я его не винила. Что-то в доме проникло под мою кожу до того, как я успела это остановить, и оно росло, распространялось, гноилось там с тех пор. И я не знала, смогу ли когда-нибудь от этого избавиться.

Умрете здесь — так же, как мы.

— Не могу сказать, — наконец ответил Андрес. — Вам лучше спросить Палому. Одно время… мне здесь были не рады.

Его изгнание. Отчасти я предполагала, что это дело рук Родольфо, но он не возражал ни против присутствия священника на ужине, ни против его нахождения на территории асьенды. Определенно, в их общении не было теплоты, но не было и открытой вражды.

Что-то в выражении лица Андреса предостерегло меня от дальнейшего обсуждения этой темы. Нужно будет спросить Палому.

— Может быть, узнаем, совершал он это или нет, у него самого? — предложила я. — Вы проберетесь в исповедальню, как тогда со мной, но на самом деле выслушаете его исповедь и…

— Донья Беатрис.

От его возмущенного тона к щекам прилил жар.

— Это отличная идея, — настояла я.

— Она совершенно не годится по множеству причин, одна из которых заключается в том, что я не стану нарушать тайну исповеди. — Тихий пыл, с которым он это говорил, задел меня.

— Но вы поделитесь только со мной. Чтобы предупредить и защитить меня.

— Нет. — Андрес покачал головой.

— Даже если Родольфо признается, что убил свою жену?

Он поднял сцепленные руки и, приложив пальцы к губам, бросил на меня проницательный взгляд.

— Это сложный вопрос с точки зрения этики.

— Но что, если он захочет причинить мне вред?

— Именно этого я и боюсь.

От мрачной серьезности его слов все мое тело и нутро охватила дрожь.

— И почему тогда, если вы нарушите тайну, чтобы защитить меня, это будет «сложный вопрос с точки зрения этики»? Вы хотите, чтобы я кончила как скелет в стене?

Андрес закрыл глаза. Я почти слышала, как он бормочет «cielo santo» про себя.

— Это несправедливо. Мы не знаем, что случилось с доньей Каталиной.

И все же он не взял своих слов обратно.

Я нахмурилась, вскинув руку вверх в расстроенных чувствах.

— Я молилась о помощи и какой с этого толк? Господь послал мне единственного неподкупного священника во всей Мексике.

Андрес распахнул глаза. Когда мы встретились взглядами на этот раз, его глаза так пылали, что у меня перехватило дыхание.

— Я бы на вашем месте не заходил так далеко.

В ответ на его слова в животе зашевелилось тепло и проснулось любопытство. Я не могла не обращать на это внимания — щеки зарделись. Андрес сидел всего в футе от меня. Возможно, жажду вызвало одиночество или тоска по прикосновениям, но менее подлинной она от этого не становилась. Она напоминала веревку — натянутую и прочно закрепленную во мне, тянущуюся к…

— Что бы с ней ни случилось, она не может это отпустить, — сказал Андрес. Его слова меня отрезвили, и действительность обрушилась на плечи тяжелым свинцовым плащом.

— И часто случается, что люди… не могут что-то отпустить? — спросила я.

— Нет. — Андрес сложил руки на коленях и вдруг стал отрешенным, потерянным в мыслях. — Бабушка считала, что это происходит с людьми, у которых остались незавершенные дела и они по какой-либо причине не могут отпустить земную жизнь. Еще есть души заблудшие и потерянные. Им нужна помощь, чтобы найти свой путь. Но есть и духи, которые привязаны к этому миру из-за своей злобы.

— Злобы? — повторила я. Андрес кивнул.

— Она несет в себе много сил.

— Почему Мария Каталина так злится? — поинтересовалась я вслух.

Брови Андреса взлетели.

— Донья Беатрис, мы знаем, что ее кто-то убил.

— Но ведь это была не я! — воскликнула я, жестом указывая на саму себя. — Зачем же мучить меня?

Перед глазами промелькнуло видение вчерашнего дня: Мария Каталина, явившаяся в столовую, ее адские глаза, устремленные на другой конец стола и с неприкрытым обожанием наблюдающие за моим мужем.

Ее мужем.

Если б я оказалась на ее месте, а мой супруг женился во второй раз и привел в дом новую жену… разве я бы не разозлилась?

Андрес прервал мои размышления.

— Потому что она так вела себя и при жизни, — выплюнул он. — Она била Палому. Ана Луиза ее ненавидела. Да ее все ненавидели, потому что она была жестокой и любила смотреть, как другие страдают. Она…

— Палома думает, она убила Мариану, — тихо произнесла я. — Это правда?

Андрес застыл на полуслове, рука его на несколько мгновений зависла в воздухе. Он не дышал, будто само время остановилось и украло вдох с его уст. Затем он выругался, целых два раза — резко и грубо, и закрыл лицо руками.

— Это моя вина. Это все моя вина. Я ее разозлил. Я не должен был… — Он выругался в третий раз.

Я уставилась на него, открыв рот от удивления. Все кусочки наконец сложились воедино.

— Это она вас изгнала, — прошептала я.

Изгнать Андреса с земли, где целыми поколениями жила его семья, значило разделить его с людьми, которых он любил и которым служил. Я вспомнила, как Палома скромно поблагодарила меня за то, что я вернула его, — Мария Каталина разлучила Андреса с семьей. И лишь эта причина действительно могла разжечь в нем гнев, победивший привычную непоколебимость.

Андрес поднял голову и рывком кивнул.

— Я ненавижу ее за это. И за все, что она сделала, — его голос дрожал. — Это грех, но, сколько бы я ни каялся, избавиться от ненависти не выходит.

Сердце в груди, смятенное, выведенное из равновесия, забилось сильнее. Я так искренне доверяла Андресу… но насколько хорошо я действительно его знала, если от пылкости в его голосе мне стало не по себе? С самой первой нашей встречи я возвела его на пьедестал — спасителя, защитника от тьмы, своего личного святого, сдерживающего кошмары Сан-Исидро. Его раны разрушили мою веру в его всемогущество, но не веру в его совершенство.

Теперь же, глядя на то, как тревожно двигаются его руки, сложенные на коленях, как стыд изгибает уголки его твердого рта и как он отводит от меня взгляд, я будто увидела Андреса впервые: да, он священник, который крестит детей, и человек, который сидел рядом со мной в часовне и до хрипоты читал молитвы. Правильный, рассудительный, сдержанный. Он — ведун, в полночь пустивший мою кровь, чтобы очистить дом; вокруг него вились копал, тьма и хаос, он мог слышать голоса и обладал тихой властью над всем живущим. И властью надо мной.

Но он не был совершенен.

Он сомневался в себе. Не умел прощать. Терял самообладание. Его душа была изранена так же сильно, как моя, уязвимая от ссадин и старых обид.

Я почувствовала, как грудь наполняется от нежности к Андресу, и эта сладкая боль застала меня врасплох. Не успев остановить себя, я потянулась и накрыла ладонью его беспокойные руки. Он замер. Опустил взгляд, но все еще оставался недвижим. На мгновение в капелле стало так тихо, будто наши сердца перестали биться.

— Что произошло? — спросила я.

Андрес долгое время не отвечал. Может быть, взвешивал, стоит ли мне об этом рассказывать. А может быть, не хотел нарушать тишину часовни, то нежное и светлое безмолвие, повисшее между нами.

Наконец он медленно выдохнул.

— Это долгая история. И солнце уже встает.

Я отняла руку. Горло сжалось от ужаса. Нет. Я хочу остаться здесь навечно. Пускай Андрес говорит, пускай солнце замрет, а эта тишина и покой останутся. И мягкий серый свет не тает…

Но я лишь кивнула и встала. Мысли унеслись к Родольфо, который прямо сейчас спал в нашей постели. Ноги закололо от мурашек, плечи онемели после долгого сна на деревянной поверхности. Я потрясла головой. Нужно вернуться до того, как Родольфо проснется, иначе мой внешний вид потребует объяснений.

А объясняться я хотела меньше всего. Ни с кем-либо. Ни уж тем более со своим мужем.

Я спустилась со скамьи и почувствовала босыми ступнями холодную плитку часовни. Андрес встал следом, преклонил колено и перекрестился. Затем повернулся ко мне и сказал ровным голосом:

— Я пойду с вами. Я ей не доверяю. — Ей, то есть дому. — Скажите, когда ваш супруг будет в отъезде или занят работой с Хосе Мендосой. Я снова попытаюсь очистить дом.

— Он собирался увидеться с доном Теодосио Сервантесом из Сан-Кристобаля, чтобы обсудить продажу наших земель.

Но встреча должна состояться лишь через три дня или даже больше… Я не могла вспомнить. Вчерашняя беседа расплывалась в памяти, и только одно мне помнилось ясно. Появление женщины в сером. Марии Каталины.

Переступив порог капеллы, я вздрогнула.

Над двором низко висел туман, окутывающий дом шелковистой серой пеленой. Птицы не пели, и только где-то вдалеке раздавался собачий лай.

— Как мне выжить до тех пор? — Последние слова угасли в холодном облаке пара. Я по-прежнему сжимала вокруг плеч одеяло, заменяющее шаль, но этого было недостаточно, и холодное утро проникало прямо в кости.

На спину опустилась теплая ладонь. Зазвучал голос, теперь уже мягкий и нежный:

— Я здесь.

Я понимала, что Андрес волнуется, понимала, что он напуган, — но если он и испытывал эти эмоции так же сильно, как и я, то не позволял им проявиться. От него исходило спокойствие; и я грелась в этом ощущении, как грелась бы у костра влажной ночью.

Священник и ведун, источник проклятий и утешения.

Воистину я его не понимала. Воистину я была благодарна за него так, как не была благодарна ни за одного человека в своей жизни.

Андрес не убрал руки с моей спины, пока мы шли по пути, который я преодолела ночью.

Стены Сан-Исидро проступали сквозь туман, белые и непроницаемые. Андрес прошел со мной через арку и пересек двор.

Всю дорогу мы молчали. Над домом висела благоговейная тишина и тени. Внимание дома где-то блуждало, и — так мне казалось — он не заметил нашего прибытия. Входная дверь была открыта. Нити тумана расползались в стороны, заслышав звук шагов Андреса, пока мы поднимались по каменным ступеням. Темнота внутри была серая и тихая. Такой смирной я ее еще не видела. Но я уже давно научилась не доверять первым впечатлениям, особенно когда речь шла об асьенде Сан-Исидро. Я сделала глубокий вдох и распрямила плечи. Андрес опустил руку.

Наши взгляды встретились. Я без слов поняла, что он оставит меня здесь. Что дальше он пойти не может, как бы сильно я ни желала, чтобы он был рядом.

Я вошла в дом. Андрес не закрыл за мной дверь и задержался, наблюдая, как печально я иду по плитке прямо к лестнице. Я не оглядывалась. Я не знала, как долго Андрес прождал снаружи и когда закрылась дверь. Наверняка он долго простоял вот так, вслушиваясь в странную, зияющую тишину дома. Удивляясь ей. Наверняка он пробыл у порога гораздо дольше, чем это сделал бы любой другой человек, и отошел лишь спустя тяжкие минуты. Наверняка он медленно прошел сквозь туман, погруженный в раздумья, размышляющий о том пути, на который мы ступили…

Ведь он все еще был достаточно близко, чтобы услышать мой крик.

25

Андрес

Февраль 1821 Двумя годами ранее

Вернувшись из Сан-Исидро в Апан, я постарался улучить время, свободное от забот в церкви, и отправился далеко за город, за поля, где горожане пасут коз и овец, — к землям, не принадлежащим ни одному из землевладельцев. Место это находилось так далеко, что почва становилась каменистой, а мексиканские сосны росли гораздо плотнее.

Я прочесал лес в поисках трав, которые обычно собирала Тити, следуя по тропинке, по которой мы с ней ходили множество раз. Я шел к ручью, что тек по скалистым склонам холмов. К тому времени, как я нашел, что искал, на долину спустились тени; вернувшись в дом священников, я увидел, как церковь окутала глубокая ночь. Я пробормотал извинения падре Висенте, ведь знал, что извиняться перед падре Гильермо нет нужды. Он лишь покачал головой, заметив, что я вымок под дождем и от меня пахнет лесными соснами.

— Я удивлен, что ты и вовсе вернулся, — произнес он, бросив на меня понимающий взгляд из-под своих кривоватых очков для чтения. Прыгающий свет камина превратил падре Висенте в видение из Судного дня, в то время как черты стареющего лица Гильермо в пламени лишь смягчились. Мы оба повзрослели и изменились с тех пор, когда он находил меня заснувшим под церковными скамьями, но многое осталось прежним. Гильермо часто шутил, что я будто мало выезженный жеребец, который никак не может остановиться и только и делает, что бороздит загон.

— Пусть парень разомнется, — сказал он Висенте. — Он родился в деревне. Если не будет дышать свежим воздухом, с ума сойдет.

В отличие от падре Висенте, Гильермо с легкостью отпускал меня служить мессы, проводить крещения и совершать другие таинства в различных часовнях на территориях асьенд. Его также не тревожили так называемые традиции жителей поселений, и он не спешил бороться с ними до тех пор, пока люди платили требуемую Церковью сумму, чтобы их поженили или крестили их детей.

Висенте же был другим.

Однажды я услышал, как он признался Гильермо, что сомневается во мне. Мол, священник смешанного происхождения вряд ли сможет оказывать цивилизующее влияние на прихожан.

— Он чересчур наивен. Он просто не способен мыслить рассудительно, как того требует положение, — восклицал Висенте. — Это у него в крови.

Как бы прискорбно мне ни было это признавать, в одном отношении Висенте оказался абсолютно прав: даром к цивилизующему влиянию я не обладал — по крайней мере, не в том смысле, в каком его понимали креолы. Но я к этому и не стремился.

Я ускользнул от священников и, оказавшись в своей безопасной комнате, зажег свечу и опустошил тряпичный мешочек с богатствами. Если правильно заварить травы, выйдет лекарство, которое нужно Паломе.

Тити передавала мне свои знания из памяти. Она так и не выучилась читать или писать; мне удавалось поддерживать с ней связь лишь потому, что она убедила меня до отправления в Гвадалахару обучить Палому письму.

Такая предусмотрительность пошла на пользу и Паломе: война не прекращалась, в асьенде оставалось все меньше образованных мужчин, и в отсутствие главного рабочего Хосе Мендоса обращался к Паломе за помощью в расшифровке записей и подсчете доходов. Хозяину он об этом никогда не сообщал и всегда ссылался на свое ухудшающееся зрение и на то, что по ночам ему работать тяжело. Я же знал, что дело в том, как неистово быстро Палома работает с цифрами. Ее манера писать была размашистая, но ясная. Твердая, уверенная рука писала мне письма в семинарию от ее с бабушкой имени.

Тити говорит, к празднику Святого Христофора похолодает, так что одевайся теплее, писала Палома. Она советует тебе ходить на длинные прогулки — это излечит бессонницу. Вчера пошел дождь и появилась радуга, и, хотя у дома Соледад Родригес с дочерьми нашли свежие следы пумы, утром мы поняли, что все ягнята не тронуты. Тити говорит, это хороший знак. Она говорит, люди молятся за тебя. Говорит, я молюсь за тебя. Птицы молятся о твоем возвращении в Сан-Исидро.

Я заучивал каждую букву с тем же рвением, с каким заучивал каждую бабушкину молитву, каждый рецепт, каждый ритуал и каждый символ.

Я высек их на сердце, на мышцах рук, на ладонях и на ступнях.

Мыслями я блуждал, а руками раскладывал травы, которые затем делил в правильных пропорциях. Raíz de valeriana. Milenrama[41].

Бабушка часто проверяла мои знания, и, когда я отвечал верно или повторял рецепты отваров для лечения кашля, лихорадки или коликов, в уголках ее большого доброго рта проскальзывала гордость.

Руки застыли за работой. Я уставился на травы.

В мыслях замелькали лица жителей поселения, которые наблюдали за мной во время шествия на празднике Девы Марии Гваделупской. Отстраненное лицо Марианы в свете пламени, ее вздрагивания.

Ей нужна была моя бабушка. Она была нужна им всем.

Ты должен будешь сам найти свой путь, сказала мне Тити.

Но я не мог. Не сейчас. Не тогда, когда они все нуждались в таком человеке, как она…

* * *

Я не боялся ходить по пустынной деревенской местности в темноте. Пройдя последние конюшни и курятники в Апане, я бросил ночи тихий клич, больше похожий на выдох. Ночь ответила: она обернулась вокруг моих плеч плащом и одарила меня ощущением самой себя. Невидимый для человека и для зверя, я продолжил путь. Даже самые пытливые создания ночи чуяли ее присутствие за моей спиной, признавали чуткий взгляд неба и давали мне волю.

В этот раз никто не знал о моем визите. Я пробрался на кухню, где договорился встретиться с Паломой. Она предложила мне сесть, но я засомневался.

Нужно просто отдать ей травы, продиктовать инструкции и уйти как можно скорее.

Но тепло кухни обвилось вокруг меня. Обещанная Паломой чаша теплого атоле сделала бы долгий и холодный обратный путь более сносным… Я сдался. Она водрузила горшок на догорающий огонь, поддерживая его ровно настолько, чтобы хватило подогреть содержимое.

Когда Палома вновь обратила внимание на меня, я выложил на стол мешочек с бережно отобранными травами. Когда травы сушились, я читал над ними молитвы, наполняя определенным смыслом. В идеале их нужно было сразу заварить. У Тити была такая роскошь: она могла варить отвары прямо у себя дома; будучи священником, я не имел ни уединения, ни безупречного укрытия, как у женщин, которые могли прятаться на самом видном месте, в кухне.

К счастью, Тити предвидела, что я могу столкнуться с такой проблемой, и дала мне инструкции на этот счет. Я стал повторять их Паломе, отмечая, как важно заварить травы в определенном порядке.

— Стой, — перебила она меня. — Я это все не запомню. Давай запишем.

— Нет. — Если кто-то обнаружит записанные инструкции, подозрения тут же падут на Палому с Марианой, хотя Мариана даже не умела читать, и девушек накажут. — Это слишком опасно.

— Но если я все напутаю? — спросила Палома, когда я озвучил свое беспокойство. — Это тоже опасно.

— Тити бы не хотела, чтобы нас поймали.

— Тити бы не хотела, чтобы Мариана умерла на наших глазах, — прошипела Палома.

Я ничего не ответил. Когда Тити впервые учила меня этому рецепту, она ясно дала понять: ошибка может нанести вред человеку, принимающему лекарство. И вред непоправимый.

Чувствуя, как слабнет моя решительность, Палома встала и прошептала:

— В гостиной есть бумага.

— Палома, постой, — начал я, но ее уже не было. Она проскользнула в коридор, тихо ступая босыми ступнями по каменной плитке. Я всем телом ощущал, как бьется мое испуганное сердце в ожидании Паломы; биение было настолько громким, что почти заглушило звук открывающейся и мягко закрывающейся двери.

Упаси нас от ошибки, попросил я про себя. Я направил молитву к небесам, но она застряла в стропилах, пойманная в паутине. Голоса дома приблизились к ней, заворковав от любопытства, и принялись передавать друг другу, как детвора — новую игрушку. Прежде чем я успел отругать их и попросить отпустить молитву к небесам, где ей и было место, вернулась Палома.

— Давай быстрее.

Я постарался, чтобы инструкции вышли краткими и ясными. Палома знала названия трав, но важно было понимать, какие из них нужно потолочь в ступке, сколько бульона сварить, какие симптомы проявятся у Марианы после приема лекарства. Я также написал, что судороги должны пройти в течение недели, но, если кровотечение продлится, они должны отправить за мной.

Лишь звук угля, царапающего бумагу, беспокоил нас. Я не заметил, как затихли голоса в стропилах — до тех пор, пока новый, на этот раз настоящий и живой, голос не нарушил покой кухни.

— В чем дело?

Мы с Паломой подпрыгнули и обернулись к двери.

Жена хозяина, Донья Каталина, стояла в дверном проеме, и зажженная свеча в ее руке освещала пугающе бледное лицо.

— Падре Андрес пришел обсудить болезнь моей матери, — выпалила Палома. — У нее слабое сердце, но из-за гордости она часто не принимает помощи, донья. Он наш родственник, так что…

Донья Каталина ворвалась в комнату, будто облако белого дыма, пеньюар обволакивал ее тело, как хитон — святого. Она сузила глаза и, заметив, что я что-то пишу, приблизилась.

Когда я сдвинул руку в тщетной попытке спрятать написанное, она вырвала бумагу. Даже в свете свечи было видно, как ее высокие и бледные скулы заливаются краской, пока она читает.

Донья Каталина положила лист и схватила Палому под руку с такой жестокостью, что я подскочил с места.

— Это для тебя?

— Нет! — одновременно крикнули мы с Паломой.

— Молчать, — выплюнула донья Каталина, обращаясь ко мне. — Убирайтесь из моего дома.

Я, сам того не осознавая, шагнул вперед, чтобы встать между кузиной и этой змеей, что обнажила клыки, готовая наброситься на нас.

— Отпустите ее. Это ее не касается.

Донья Каталина сделала шаг назад, подняв на ноги Палому и потащив ее за собой.

Она была высокого роста и без проблем устремила на меня свой убийственный взгляд.

— Достаточно. — Ее голос, тем не менее, был до страшного тихим. Палома дернулась, и длинные ногти доньи Каталины сильнее вонзились ей в кожу. — Ты не имеешь права возражать мне перед моими же слугами, так же, как и поощрять их к греху. Только приехав в это богом забытое место, я уже знала, что священник-метис принесет жителям порок, но я ожидала пьянств и распущенности. Этого я не ожидала.

— Я охраняю их здоровье и их души, донья, — лукаво ответил я. Задетая гордость вынудила меня, развязала мне язык. — Это нелегко, когда они страдают от рук своего же хозяина.

— Как ты смеешь говорить о моем муже в таком тоне!

— Отпустите ее! — рявкнул я.

— Ну уж нет, падре Андрес. — И тут ее лицо переменилось, непостоянное, похожее на дым. Злоба завладела нежными чертами ее лица, превращая красоту в нечто грубое. На губах заиграла ехидная улыбка. — Уходите. Или я сообщу падре Висенте, что вы не только посягнули на мою собственность, вы еще и распространяете сатанинские учения среди жителей.

Я лишился способности говорить.

Падре Висенте только и ждал повода, чтобы вынести мне приговор, и я только что предоставил ему все доказательства в письменном виде. Все те годы, что я боролся и скрывался, пойдут насмарку; уже лишенные моей бабушки, жители поселения лишатся и меня. Если Инквизиция смилостивится, после тщательного повторного образования меня переведут из Апана куда-то еще. Если же нет… Меня могут посадить в тюрьму. Могут пытать.

Быстрая, как змея в броске, Палома выдернула руку из хватки доньи Каталины. Она схватила лист бумаги и мешочек с травами и побежала через всю кухню.

— Не нужно! — крикнул я.

Но Палома уже бросила высушенные травы и бумагу в огонь. Тлеющие угли воспламенились, поглощая доказательства моей работы, как разгорающиеся щепки.

Даже если донья Каталина сдержит свое слово и расскажет падре Висенте, что я был на ее территории и намеревался сделать нечто неподобающее, ни у него, ни у инквизиторов не будет никаких доказательств, чтобы осудить меня. Через мгновение от них останутся лишь едкий запах сожженных трав и сажа.

Донья Каталина пересекла комнату и ударила Палому по лицу.

Я затаил дыхание. Палома намекала мне, что жена хозяина жестока и жители ее не любят. Она прямо заявила, что Ана Луиза ее ненавидит и готова на все, чтобы избавиться от ее цепких рук, захвативших власть над домом. И теперь я понял почему. Я понял, почему Палома так редко заговаривала о ней, почему Мариана дергалась от резких движений.

Я бросился и встал между ними. В груди пылала живая и голодная, словно пламя, ярость. Шкатулка, которую я держал запертой в груди, стала разрастаться, пока не ослабли крепления; щупальца того, что я там хранил, просочились наружу, жаром опаляя кожу.

— Не трогайте ее! — крикнул я.

Огонь подхватил мой крик и, облизав меня, стал поглощать тьму, что исходила изнутри. Тьма отразилась в глазах доньи Каталины, открывая путь в саму Преисподнюю. Я возненавидел ее. Возненавидел с такой злобой и жгучей силой, какой никогда не испытывал ни к одному живому существу.

— Тебе лучше уйти, — пробормотала мне Палома. Я взглянул на нее. Она держала руку у лица, в ее позе чувствовалась усталая покорность. — Иди.

Но я не мог оставить ее в руках этой женщины. Некоторые тлачикеро хлестали своих ослов с большим милосердием, чем было у доньи Каталины. В этом доме Палома была в опасности.

— Я отведу тебя к матери, — сказал я ей. — Идем.

— Стоять, — приказала донья Каталина. Я двинулся к двери, но Палома осталась на месте.

Она опустила голову, руки ее были сложены по бокам. Донья Каталина схватила ее за плечо и оттолкнула от меня. Палома не сопротивлялась, хотя ее косы взлетели от силы толчка.

Гнев угас в одно мгновение, будто меня окатили ведром холодной воды. Я потерял самообладание и поддался ненависти к донье Каталине, и теперь из-за этого пострадает Палома.

— Вон из моего дома, — зашипела донья Каталина. — И молитесь, чтобы я не доложила падре Висенте о вашем визите. — Глядя мне прямо в лицо, она продолжила: — Мое слово против вашего, падре. Как думаете, кому он поверит?

Нет чувства более горького, чем беспомощность. Я смотрел на то, как стойко держится моя кузина, как опущена ее гордая голова. В горле засаднило.

Донья Каталина заметила эту заминку. Она почуяла мой страх, мои сомнения и сожаления, ведь виной страданиям Паломы был я. Она нашла самую уязвимую часть в моем теле и нанесла последний удар:

— Я изгоняю вас из Сан-Исидро, — холодно произнесла она. — Если я когда-либо узнаю, что вы были тут против моей воли, или услышу, что вы распространяли индейские суеверия, я сдам Палому Инквизиции.

Самодовольство в ее голосе поражало так, будто она и правда меня ударила.

— Иди, Андрес, — попросила Палома. — Просто уходи.

Ошеломленный, я отступил в темный сад за кухней, развернулся на пятках и пошел прочь. Я причинил Паломе боль и больше никак не смогу защитить ее. Не смогу исправить тот ущерб, что нанес.

Я пытался поступить как Тити, но потерпел неудачу. Я подверг Палому опасности. Я не помог Мариане. Я всех их подвел.

Накрапывающий дождь бил по моим горящим щекам, будто лед, и перемешивался со слезами ярости. Как раз в тот момент, когда я вышел из кухни, во дворе показалась фигура в капюшоне. Донья Хуана, дочь старого Солорсано, откинула капюшон своего плаща и хмуро посмотрела на меня сквозь дождь.

— Вильялобос? — спросила она с искренним удивлением. Услышав свою фамилию, я почувствовал сильную боль. Так дон Солорсано звал моего отца, когда тот работал на асьенде. Так обращались ко мне и к моим братьям. Мальчишка Вильялобос. Будто мы не представляли собой ничего, кроме напоминания, что рабочий-испанец обесчестил служанку с асьенды и женился на ней по приказу. Эта фамилия была свежим и болезненным шрамом, оставшимся от креолов, захвативших эту землю, — и в такие моменты мне хотелось содрать его со своего тела, как плоть, чтобы сжечь. — Что ты делаешь здесь в такой поздний час?

Я скорее почувствовал, чем увидел, как Хуана окинула меня оценивающим взглядом — от нахмуренных бровей до сжатых в кулаки рук.

Моя семья жила на этой земле дольше, чем Солорсано находились в Новой Испании. И быть изгнанным из собственного дома, получить запрет и не иметь возможности связаться с семьей…

Я прошел мимо Хуаны, оставив ее вопрос без ответа. У меня не было терпения ни для одного Солорсано. Не сегодня. Не тогда, когда ненависть разрывала мне ребра, пока я шел сквозь ночь.

Ненависть к Солорсано, к донье Каталине. К самому себе за то, что подверг Палому опасности.

Она не может находиться здесь. Не с этими чудовищами.

Я найду путь к ней, к этому месту — даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни. Ни один Солорсано не встанет у меня на пути. Горе превратило эту мысль в раскаленную молитву, отпечатавшуюся на моих костях обещанием.

Господь, помоги мне вернуться.

26

Беатрис

Настоящее время

Мы с Паломой ждали в кабинете у спальни, пока там находилось такое количество людей, какое эта комната не видывала до сегодняшнего дня: Падре Андрес, Хосе Мендоса и каудильо Викториано Роман — местный военный офицер, назначенный следить за порядком в районе Тулансинго. Он со своими людьми прибыл с удивительной быстротой, учитывая время, в которое за ними послали. Люди Романа сейчас обходили территорию в поисках преступников.

Мы послали и за врачом, но его не было в городе. Его супруга сообщила гонцу, что он находится в почти дне дороги отсюда, в асьенде Алькантарилья. Он уехал навестить беременную дочь землевладельца, подхватившую лихорадку, и вернется, как только сможет.

Палома стояла в дверном проеме. По ее настоянию я переоделась в подобающую одежду, но волосы оставила нетронутыми. Я не надела ни чулок, ни туфель, и теперь ступни, покрытые растрескавшейся грязью со двора, пачкали ковер.

— Донья Солорсано, — Роман позвал меня из спальни.

Я испуганно подняла голову. Палома озабоченно нахмурила брови и прошептала:

— Они вас зовут.

Я знала. И все же застыла в нерешительности. Я не хотела проходить сквозь дверь, ведущую в спальню, но так было нужно.

Я проглотила ужас, стоящий в горле, и шагнула в комнату.

Андрес с Хосе Мендосой стояли ближе к двери, около моего трюмо. Роман стоял на противоположной стороне комнаты, прямо напротив них. Грубым и властным жестом он указал на стену.

— Вы обычно открываете это окно на ночь, донья?

Я должна была смотреть на него. Я старалась изо всех сил. Но против своей воли, словно по вине силы притяжения или от тяжести ужаса, мой взгляд упал на кровать.

Родольфо лежал на спине, закутанный в простыни. Лицо его было бледным, открытые глаза со стеклянным, замершим взглядом — расширены от ужаса, как у Аны Луизы. Как и Ана Луиза, Родольфо был мертв.

На этом сходства заканчивались.

Кровь пропитала его сорочку и простыни, жутко-черные в утреннем свете. Кровь расползлась до изголовья кровати и пролилась на пол. Ею была перепачкана даже оштукатуренная стена под окном, где стоял Роман, ожидая моего ответа.

Горло Родольфо было перерезано от уха до уха, как у овцы после убоя. Красные края разреза в свете выглядели неподобающе, но я не могла отвести взгляда.

Не могла.

Даже когда Родольфо по-птичьи резко повернул голову, и его глаза забегали по комнате, осматривая ее, после чего остановились на мне. Его прекрасные бронзовые волосы откинулись на подушку, когда невидимая нить, будто привязанная к его грудной клетке, потянула его так, что спина выгнулась.

Он не отрывал от меня взгляда, но глаза его были невидящими. Стеклянными и пустыми.

Затем он заговорил.

Или скорее что-то оживило его губы, двигающиеся скованно и мучительно. Голос, исходивший от него, не принадлежал ни ему, ни какому-либо другому мужчине. Это был женский голос, голос молодой девушки, наполненный злобой.

— Отвечай ему, дрянь.

В ушах зазвенела тишина. Я оторвала взгляд от Родольфо и, ошеломленная, посмотрела на Андреса. На Хосе Мендосу. На Романа. Все они ждали от меня ответа.

Они не слышали голоса, исходящего от Родольфо. Они не видели, как резко дернулась его голова и как задвигались концы пореза у шеи, превращаясь в рот огромного чудовища.

— Отвечай!

Я снова посмотрела на Родольфо. Этот голос… Эти движения, похожие на судорогу рывки, искажающие мертвое, холодное лицо моего мужа…

— Расскажи ему правду!

В глазах начало темнеть.

Словно вдалеке я услышала, как кто-то говорит: «Она сейчас потеряет сознание». Андрес, стоящий рядом, взял меня под руку и вывел из комнаты.

— Расскажи ему правду!

Больше никто не слышал этого голоса. Никто не видел происходящего прямо перед их глазами в холодном свете утра.

Именно Палома помогла мне спуститься и как можно быстрее вывела на улицу. Я упала на колени, и меня вырвало в клумбу с мертвыми цветами, стоящую у ступеней. Палома села рядом.

Я отплевывалась, пока кислота жгла мне нос и глаза. Палома достала из потайного кармана носовой платок и вытерла мне лицо, сама она в этот момент оставалась спокойной и мрачной. Затем она провела меня к ступеням и усадила рядом с собой, крепко держа за руку.

— Прости, — сказала я, сжимая платок.

Палома отпустила мою руку и погладила по спине.

Значит, теперь вы одна из нас. Значит, вы застряли в Сан-Исидро, как все мы.

Но больше всего на свете мне хотелось оказаться как можно дальше от Сан-Исидро. Я хотела вернуться в столицу, хотела обжигать руки и гордость горячей водой, стирая грязное исподнее тети Фернанды. По крайней мере, мама была бы рядом. По крайней мере, я бы крепко спала. По крайней мере, когда люди умирали, они оставались бы мертвыми.

Глаза наполнились слезами. Как я презирала маму, настаивающую на том, что замуж нужно выходить по любви! Как уверена я была в своей правоте, считая, что лучше быть практичной и пожертвовать любовью, какая была у мамы с папой, ради загородного поместья и обеспеченности!

Но что принесла мне моя жертва? Асьенду Сан-Исидро. Сумасшествие и пытки. Это место никогда бы не стало домом для моей матери, как бы сильно я ни старалась все исправить и сколько бы фарфора и стекла ни заказывала из столицы. Сколько бы обрядов изгнания ни пыталась провести, чтобы вытащить зло из самого основания этого дома. Мама никогда бы не высадила в этом саду ни цветов, ни апельсиновых деревьев, ни оливок, которые землевладельцы обсуждали за ужином и хотели разместить у себя в поместьях. Никогда бы не разводила тут райских птиц.

Это место было проклято.

Оно никогда не станет домом.

Ни мне. Ни ей.

— Я хочу уехать, — прошептала я, держась руками за голову. — Уехать и никогда не возвращаться.

Палома продолжила гладить мне спину.

— И куда вы отправитесь?

— Мне некуда идти. — Нахлынувшее осознание вонзилось в мою грудь, будто мачете тлачикеро — в сердцевину агавы. Один-единственный удар, отсекающий часть, о существовании которой я даже не подозревала. Отсекающий призрачную надежду, будто я смогу убедить маму в том, что в конце концов все будет в порядке.

— Вы уверены, что семья вас не примет? — мягко спросила Палома.

Я покачала головой. Мама не отвечала даже на мои письма, что уж говорить обо мне самой. Возможно, Палома приняла это за «нет», потому что она продолжила говорить, и ее слова были успокаивающими. Быть может, нежный и притягивающий голос Андреса был не следствием его дара, а скорее отличительной чертой их семьи.

— Когда все рушится, у нас остается только семья, — сказала она. — Я рада, что Андрес здесь. Знаете… Его так долго не было рядом.

Прошло мгновение, тяжелое от невысказанных слов. Я жалобно всхлипнула и вытерла нос платком.

— Хорошо, что вы его вернули. Он нам нужен.

— Я знаю. — Из-за слез я говорила в нос.

— Этим поступком вы заработали себе уважение среди народа, — добавила Палома. — Его не так-то просто получить. Мы не сильно любили Солорсано, и особенно жен, которых они привозили из столицы. Тем более последняя изгнала Андреса.

— Почему его изгнали? — спросила я, благодарная за возможность отвлечься. Все что угодно, только бы не думать, как мама отвергает письмо за письмом.

Палома бросила взгляд на сад. Туман рассеялся, но день был серым, и в таком свете клумбы выглядели особенно безжизненными и заброшенными.

Несмотря на то что она была служанкой, а я — женой хозяина, это совсем не означало, что я имею больше прав допытывать ее, чем она меня. В любое другое время я бы не стала настаивать. Я бы с уважением отнеслась к печали, которая так очевидно нависла над ней. Но чувство глубоко внутри, возможно, ужас или страх подсказали мне, что я обязана это знать.

— Что произошло?

Палома сделала глубокий вдох через нос, и ее прорвало.

— Помните, я сказала вам, как хозяин, по слухам, насилует девушек, которые работают в доме? Я солгала. Это случилось с моей подругой Марианой, и она рассказала мне об этом. Позже оказалось, что она ждет ребенка. Она была в ужасе, и я попросила Андреса о помощи. У Тити… то есть у нашей бабушки, были всякие средства, и я знала, что она научила его готовить одно для избавления от нежеланной беременности. Андрес тогда только вернулся из Гвадалахары. Думаю, там он столкнулся с Инквизицией. Он боялся, но я подтолкнула его. Донья Каталина увидела, как он передает мне лекарство. Она стала угрожать ему и затем изгнала. А потом ополчилась на меня. — Палома едва переводила дыхание, так как говорила очень быстро. — Мы прикрываем друг друга. Только так мы можем выжить. Но я… — Ее дыхание сбилось, в остекленевших от слез глазах отражался серый утренний свет. — Донья Каталина была жестокой. Она сказала, что не потерпит внебрачных детей, и била меня до тех пор, пока я не призналась, для кого было то лекарство. Мариана бы так не поступила. Мариана была сильнее меня. Но я сдалась, а через неделю Мариана умерла. Донья Каталина приказала ей расставить канделябры на балках в столовой, хотя мы никогда не устраивали приемы, и той комнатой никто не пользовался. Только донья Каталина была там, когда Мариана упала… — Ее голос сорвался. — Это она ее убила, я уверена, и это все моя вина.

Палома разрыдалась и прижалась ко мне. Я обвила рукой ее плечи и крепко обняла. Тучи так и не разошлись, но небо уже светлело. Я подняла голову. Мне хотелось, чтобы небеса унесли нас отсюда. Мне хотелось поднять Палому и забрать ее с собой — куда угодно, только бы не быть здесь.

Но идти было некуда. Негде было просить помощи. Негде искать покоя.

Постепенно дыхание Паломы выровнялось. Она фыркнула и прошептала:

— Эта стерва получила по заслугам.

— Я думала, она умерла от тифа, — медленно проговорила я. Голос звучал отстраненно, будто бы повторяя слова тети Фернанды, которые она однажды заговорщически прошептала за моей спиной.

Палома подняла голову.

— Кто станет замуровывать человека, который умер от тифа, в стене?! — прокричала она.

Хуана, Хуана…

Из разрушенной стены в северном крыле мне ухмылялся скелет. Он издевался надо мной — слишком широкая улыбка и скрученная, сломанная шея. Я вспомнила, как Хуана насмехалась надо мной, когда я нашла тело, замурованное в стене, и как она толкнула меня обратно в холодную темноту северного крыла.

Как пожелаете, донья Беатрис. Ваше слово закон.

Хуана ненавидела меня, ведь я ставила под угрозу ее влияние. Я вышла замуж за ее брата и стала своего рода проверкой ее власти над королевством Сан-Исидро. Она наверняка ненавидела Марию Каталину по той же самой причине, ведь та тоже представляла собой Родольфо. Свидетельствовала о том, что жизнь Хуаны, полная привилегий и свободы, всего лишь ложь. Что в мгновение ее можно лишить всего.

Ведь Хуана была внебрачным ребенком.

Родольфо сохранил этот секрет. Из неуместной преданности то ли своей, то ли ее гордости, он не проговорился об этом ни душе. Даже мне. И как только он стал угрожать, что Хуана получит по заслугам, что он лишит ее наследства…

Родольфо убил не дом. Он умер не так, как Ана Луиза, нет. Он никогда не чувствовал холода, ему не являлись видения, и он не слышал многоголосого смеха, потому что дому — Марии Каталине — нравился Родольфо.

Но Хуана?

Хуана убила его.

Она наверняка убила и Марию Каталину по той же причине. Она замуровала ее в стене, скрыв доказательства своего преступления, а затем продемонстрировала брату могилу за капеллой.

Из-за ворот послышались крики и быстрые шаги.

Мы с Паломой выглянули и увидели, как в проеме показалась Хуана в сопровождении двух солдат Романа.

— Вот она! — крикнула Хуана охрипшим от рыданий голосом. Она являла собой чистое страдание — необузданные, грязные волосы и заплаканное лицо. Мужчины бросились к нам с Паломой.

Мир словно замедлился и затих, когда я все осознала.

Так вот почему каудильо со своей свитой прибыли так быстро: они уже были в пути. Хуана послала за ними.

Палома вскрикнула и вскочила на ноги. Но куда нам было бежать?

Остановившись, Хуана запуталась в чистых юбках своего рабочего платья. Она подняла палец и указала на меня.

Я приросла к полу. Палома схватила меня за руку и попыталась поднять на ноги. И когда Хуана встретилась со мной взглядом, я похолодела: в ее глазах была такая жестокость, что меня будто пронзили штыком.

Она все это спланировала.

— Вот мерзавка, которая убила моего брата!

27

Андрес

Я мерил шагами маленькую гостиную в доме Хосе Мендосы. И хотя пространство у очага не превышало четырех шагов, я совершал свое шествие снова и снова, раз за разом — с таким отчаянием и упорством, будто оно могло разрешить наши проблемы.

Мендоса с Паломой сидели на деревянных стульях у стола и наблюдали, как я стираю шагами плитку. Они обменялись взглядами, которые я не смог разобрать. Эти двое хорошо понимали друг друга. Палома не только подружилась с дочерями рабочего, она еще и стала его протеже во всех смыслах, кроме звания, когда хозяин был в столице. Я был рад, что Мендоса предложил Паломе пожить у него, ведь она все еще не оправилась после внезапной смерти тети Аны Луизы, и оставаться в доме одна не могла. Я обратился к нему за его стойкостью и мудростью теперь, когда весь мир перевернулся с ног на голову.

Донья Хуана обвинила Беатрис в убийстве Родольфо, и Беатрис поместили под домашний арест. Каудильо Викториано Роман отдал Хуане ключи от дома и отправился в Апан, а два его подчиненных остались стоять на страже. По его словам, необходимо было проверить состояние темниц. Во время войны небольшая тюрьма на окраине Апана была не больше чем перевалочным пунктом для захваченных повстанцев, — мужчины проводили под той крышей всего несколько часов, а затем их вытаскивали из клеток и на рассвете расстреливали у оштукатуренных стен. Сейчас же в тюрьме обитали городские пьяницы, а иногда и бандиты; очевидно, помещать к ним человека из высшего класса было бы неуместно. Даже если этого человека обвинили в убийстве.

Услышав это, я почувствовал, как ярость заполняет меня. Действительно неуместными здесь были только чудовищные обвинения в адрес невинной женщины.

— Она этого не совершала, — в пятый раз повторил я. — Она провела всю ночь в часовне. Я знаю. Я был с ней. — На этих словах Мендоса с Паломой снова обменялись укоризненными взглядами. Я прекратил шагать и развернулся, чтобы посмотреть на них со всей праведностью, какую мог изобразить, — навык этот развивался и совершенствовался всеми представителями духовенства. И я учился у лучших. — Мы молились. Она сбежала из дома, вся в слезах, так что мы молились. Ночь напролет. И потом, по словам Паломы, вернулись в дом на рассвете. Она нас видела.

Мендоса положил шляпу на стол между ним и Паломой и провел рукой по обветренному лицу.

— Я верю вам, падре. — Было так странно слышать, как он зовет меня «падре». Мендоса был суровым, но не злым — детей из поселения, к которым он чувствовал привязанность, он звал malcriados[42]. Все время до того, как отправиться в семинарию, я был для него простым chamaco[43]. И в глубине души я все еще надеялся, что он будет обращаться ко мне именно так. — Но разве она не могла убить его до того, как пришла в капеллу?

Я подавил дрожь, вспомнив сцену, развернувшуюся в спальне.

— Вы ведь видели, сколько там крови. Беатрис бы испачкалась с ног до головы. А она была в белом! — воскликнул я. — В белой ночной сорочке. На ней осталась грязь со двора, но крови не было. Палома видела. Ты же помогала ей переодеться, когда Мендоса отправился в город? — Нетерпеливый, я продолжил, не дожидаясь ответа: — Если кто-то из нас сможет пробраться мимо людей Романа и достать сорочку, ее можно будет использовать как доказательство невиновности Беатрис!

— Падре. — Мендоса потер виски. — Это не изменит того, что уже случилось.

— Как вы можете такое говорить? — Я обещал уберечь Беатрис, и я не остановлюсь, пока не добьюсь этого. Тьма, закованная глубоко в моей груди, загудела в знак согласия, натягивая цепи. — Вы сказали, что видели, как ночью кто-то выбегает из дома. Я не видел на ней крови, был рядом с ней всю ночь, а утром провел до дома. У нас есть свидетели! У нас есть доказательства!

Мендоса покачал головой и сказал:

— Но это наше слово против слова доньи Хуаны. И простите меня, падре, но в их глазах… ваше заявление стоит того же, что и наше.

В их глазах. Глаза каудильо, глаза судьи, глаза землевладельцев… Они пристально глядели на меня, изучали меня, мою кузину, моих друзей. Изучали, кто мы такие. Что из себя представляем. Деление на касты, разумеется, уже отменили, но суды за пределами столицы вели дела как и прежде: по закону, слово креола — к примеру, Хуаны — стоило двух заявлений индейцев. Слово рабочих с асьенды против их господина? Не стоило ничего. Слово курата-метиса из низших слоев, вроде меня? Не имело достаточно веса.

— Я все равно не сдамся, — заявил я, но мысли мои уплывали к Хуане. Она не стала дожидаться других доказательств… Очевидно, она решила воспользоваться ситуацией и избавиться от Беатрис.

Или она все это подстроила?

Отродье — так ее вчера назвал Родольфо. Он грозился отречься от Хуаны. Теперь же он был мертв. И женщину, которая могла унаследовать его имение, обвиняли в его убийстве. Кому же тогда выгодно кровопролитие в Сан-Исидро?

— Вы знали, что Хуана внебрачный ребенок? — внезапно спросил я Мендосу. Палома ахнула. Мендоса поднял голову, широко раскрыв глаза.

— Прошу прощения, падре. Какого черта?!

— Я слышал, как вчера они с Родольфо говорили об этом.

— Когда? — спросила Палома. — Я этого не застала.

— Около зеленой гостиной, после ужина, — объяснил я. — Ты, наверное, уже ушла. Он обозвал ее отродьем, кричал, чтобы не смела считать его отца своим. А потом пригрозил, что ей не достанется ничего из собственности старика Солорсано, если она не начнет вести себя подобающе. А теперь… — Я оборвал себя на полуслове.

Над комнатой, будто саван, повисла тишина.

Мендоса тихо выругался.

— Значит, мы поступим так же, — твердо и уверенно решила Палома. — Пригрозим ей. Заставим отозвать свое обвинение, не то ты расскажешь всем землевладельцам, что она внебрачный ребенок. Наверняка где-то найдутся кузены, которые с удовольствием отберут у нее землю.

— Неплохая идея, Паломита, — похвалил Мендоса. — Но вам нужны доказательства, а единственный человек, который знал правду, мертв. Если б только я порылся в документах старика Солорсано…

Да простит нас Господь, подумал я, потирая рукой подбородок. Разговоры об угрозах, внебрачных детях и воровстве документов у мертвых людей…

— Они все должны быть в доме, — сказал я.

— Черт, — выпалила Палома и притворилась, будто не видит моего укоряющего взгляда.

— Я пойду в дом ночью, — заявил я. — Отыщу документы и останусь там до рассвета.

— Ты с ума сошел, chamaco? — вскрикнул Мендоса. — В этот дом! — Он перекрестился.

— Я не оставлю донью Беатрис одну после наступления ночи.

Объяснять почему нужды не было. Я видел, как жители поселения обходят дом стороной. Они чувствовали. Они знали. Они осеняли себя крестным знамением при одном только упоминании этого дома, и среди них ходили разговоры, что деньги, война и отсутствие гостей и семьи были не единственными причинами, почему Хуана забросила дом. Они знали, что с ней что-то произошло: Хуана всегда была строптивой, едва не до безрассудства, теперь же в ней присутствовала некая дикость, свидетельствующая, что внутри ее что-то пошатнулось.

Она могла слышать голоса. Возможно, ей являлись видения. Я понял это по тому, как она выпивала за ужином. Мой отец пил так же, когда начал слышать голоса.

Жестокость доньи Каталины была заточена в самих стропилах этого дома, вплетенная ненавистью в его стены. Все ее естество представляло собой скверну, и дом гноился и разлагался изнутри. Она отравляла само основание и распространялась, как болезнь. То, что исходило из стен дома, напоминало бурю — надвигающуюся, становящуюся все сильнее и ядовитее. И когда все это оказалось на свободе… дом мог нанести вред любому.

— Я боюсь… — Вдох и резкий выдох. — Боюсь, что дом попытается убить донью Беатрис.

— И правильно, что ты боишься, — сказала Палома. — Но ты кое о чем забываешь.

— О чем же?

Она невозмутимо посмотрела мне прямо в глаза, и рот ее принял мрачные очертания.

— Хуана может убить ее первой.

28

Беатрис

Пока тело Родольфо выносили из спальни, мне связали руки и заперли в кладовой. Я осела на пол, подтянула колени к груди и стала раскачиваться взад-вперед в темноте. Голод разъедал живот: я весь день не ела и не пила, если не считать чашу воды, которую Андрес предложил мне в капелле. От голода у меня кружилась голова и дрожали руки. Дом обвился вокруг меня со всей нежностью, какую могла иметь гремучая змея. Его зловонное дыхание опалило мне руки и обернулось вокруг шеи. Слишком близко. Слишком тесно.

В разум вторглись видения. Поначалу они пробирались внутрь, подобно рукам, раздвигающим занавес: назойливые и цепкие, их была дюжина или даже больше; их ритм казался непредсказуемым, как та тысяча кулаков, обрушившихся на мою дверь. Но добраться до меня у них не вышло из-за плотной ткани. Тогда руки превратились в когти, длинные когти цвета плоти. Они разрезали занавес, отделяющий меня от них, и раскромсали мою защиту на мелкие кусочки. Когти впились в мою плоть, проталкивая в разум видения, которые мне не принадлежали.

Надо мной нависла Хуана. Белое, как калавера[44], лицо. Неслышные шаги, будто из мрака вот-вот появится пума. Запах алкоголя, обжигающий ноздри. Ровный стук дождя по крыше. Клубы дыма, меркнущее лицо Хуаны. Я чувствовала, что окружена ею, заперта в ловушке. Я знала, что она меня недолюбливает и даже держит на меня обиду, и прошлой ночью мы сильно повздорили, но все это…

Блеск стали в темноте. Один раз, второй. Снова. Боль, расцветающая в горле, в груди. Резкое жуткое головокружение. Ощущение падения, тошнотворный треск. Темнота, нарушаемая лишь раскатами грома и стуком дождя.

Я попыталась вытолкнуть их. Это не мои воспоминания. Их металлический привкус отдавал чьим-то страхом. Прогоните ее, приказывал мне Андрес. Но когти, принадлежащие дому, держали меня слишком крепко, и их острые кончики утопали в плоти моего горла. Они раскалывали хрупкую оболочку моего разума и проникали все глубже, глубже, глубже…

Сквозь мрак прорвался голос Аны Луизы.

Ты поторопилась, Хуана, сказала она. Мы так не договаривались.

Размытая, она приблизилась ко мне; отвращение прорезало каждую черточку ее лица.

Она меня презирала, я знала.

Мы не сможем копать во время паводка, сказала она. Это невозможно.

Где мы ее спрячем?

В темноте проявилась Хуана. Бронзовый ореол волос, ярко-красные брызги на одной щеке.

В обвалившейся стене в северном крыле, сказала она, ее голос был ровным и решительным. Я сегодня ею занималась, добавила она. Раствор еще влажный.

Отдаленно я увидела, как Ана Луиза отрывисто кивает, и услышала ее голос, но не смогла разобрать слов. Я падала, падала…

Я ударилась о камень. Меня тащили двое людей: один из них держал меня за руки, каменная плитка оставляла ссадины на щеках.

Тяжелое дыхание; скрежет кирпича о кирпич. Кирпич о кирпич, кирпич о кирпич…

Хуана, Хуана. Я знаю, кто ты такая, Хуана. Я знаю, что ты убила Родольфо, Хуана. Я разорву тебе глотку зубами.

Раздавлю тебя, как яйцо. Перемелю твои жалкие кости во рту. Разорву твою плоть в клочья. Хуана, Хуана…

Я раскачивалась взад-вперед и беззвучно всхлипывала. Я бредила. Теряла рассудок при свете дня. А когда тени станут длиннее, когда сядет солнце… Я не знала, хватит ли мне сил пережить еще одну ночь в этом доме.

Сквозь мрак доносились голоса. Мужские. Настоящие голоса, принадлежащие смертным, с повышающимися и понижающимися интонациями, с раздающимся и затихающим эхом.

И голос Хуаны.

Внезапный поток света ослепил меня. Я испуганно отпрянула от него.

Не в силах сохранить равновесие из-за связанных рук, я едва не упала. Люди каудильо распахнули дверь. Один схватил меня за связанные руки и поднял на ноги. Если они и увидели мое заплаканное лицо и то, как я дрожала от безумия, то виду не подали. Они вели меня по коридору, все ближе и ближе к леденящему северному крылу. Сердце колотилось о ребра. Боже мой, если они ведут меня туда, я лучше попрошу пристрелить меня прямо тут. Я не смогу встретиться с этим холодом и вспышками красного лицом к лицу…

Мужчины свернули к лестнице.

Я уперлась, но они потянули меня за собой; в руках и плечах отдалась тупая боль.

— Куда вы меня ведете? — спросила я, но ответа не получила. Вскоре я сама обо всем догадалась: у двери в кабинет стояла Хуана. Она держала в руке мою связку ключей и нетерпеливо постукивала ногой.

— Ты знаешь, что я этого не делала!

— Достаточно с вас, — произнесла она. — Я больше не потерплю оскорблений памяти моего брата.

Хуана сделала вид, будто вытирает слезы у глаз, и повернулась к людям каудильо.

— Она помешалась, видите? — проговорила она таким сладким голосом, что я бы не поверила, что это слова Хуаны, если б не видела, как двигаются ее губы. — Спросите падре Висенте, он подтвердит. Она считает, дом одержим злым духом.

Неужели они верили этому спектаклю? Разве они не знали Хуану Солорсано? Она никак не могла быть жертвой. Она была гнилью, такой же гнилью, как и зло, очерняющее этот дом.

— Лучше отойдите, донья Хуана, — попросил один из мужчин с беспокойством в голосе.

Хуана подчинилась и отошла, заправив за ухо прядь волос. Волосы у нее были грязные, в отличие от одежды…

И хотя дверь в спальню была закрыта, я чувствовала запах забитой плоти. Мысленным взором я видела лишь одно: кровь. Пятна на полу и на стенах. На простынях. В комнате находились мои курильницы и свечи, без которых ночью просто не обойтись, но мне не хватало смелости войти. Я отвернула лицо, боясь, что меня снова стошнит.

Хуана была чудовищем. Позолоченным чудовищем с моими ключами, блаженно взирающим на меня, пока люди каудильо выходили из комнаты.

Я не сводила с нее глаз, пока не захлопнулась дверь, и представляла ее, всю покрытую красным, представляла, как кровь Родольфо стекает по ее лицу и пачкает одежду. Мне хотелось закричать.

Бах.

Я вздрогнула. Язычок замка щелкнул и закрылся. Зазвенели ключи, было слышно, как по лестнице кто-то спускается.

Я осталась одна.

На столе стояла тарелка с холодными тортильяс. Живот заурчал. Но что, если они отравлены? Я не сомневалась в Хуане… Я посмотрела на еду. Даже если с ней все в порядке, я не выносила мысли о том, чтобы съесть хоть что-то, когда находилась так близко к месту, где умер Родольфо. Не тогда, когда в воздухе все еще висел запах крови, проникающий из соседней комнаты.

Я перешла в дальнюю часть кабинета, подальше от двери и спальни. Ковер под ногами оказался влажным. Сегодня утром такого не было — я тоже ходила босиком и наверняка бы почувствовала влагу.

Я прищурилась и подняла глаза к потолку. Дело в протекающей крыше? Если это так, дыра должна быть значительной: ковер весь промок, а пол с одной стороны был темным и скользким от…

Я сделала вдох и поморщилась от того, каким сильным был запах. Алкоголь. Он напомнил мне о той ночи, когда мы с Хуаной пили мескаль, а затем я проснулась с ужасной головной болью и пониманием, что с домом что-то не так.

О, как давно это было.

Я нахмурилась. Родольфо не пил мескаль, насколько я знала — хотя опять же я не знала.

И уже никогда не узнаю.

Ведь Родольфо ушел.

Осознавать это было странно. Я не понимала этого ни утром, когда нашла его, ни в течение всего дня. Если судить по свету, проникающему из окон, выходящих на запад, был поздний вечер. Прошло много часов. И все же…

Родольфо был мертв.

Я заботилась о нем, когда мы встретились. Я жаждала его и все, чем он обладал. В последние недели эта жажда сменилась страхом и отвращением, ведь я узнала о его жестокости и двуличии. Но Родольфо умер. Как умерла и моя мечта о доме.

Что ждет меня теперь? Тюрьма? Сумасшедший дом? Казнь за предположительно совершенное преступление? От этой мысли сердцебиение участилось. От паров разлитого алкоголя у меня кружилась голова, но по крайней мере так я не чувствовала запаха смерти Родольфо.

То, как поднялась его грудь, как повернулась голова, как задвигались губы и остекленевшие глаза… все это отпечаталось у меня в памяти, осталось выжженным, хуже любого кошмара. И то, как Андрес с каудильо и Хосе Мендосой смотрели на меня и совершенно ничего не видели и не слышали.

Расскажи ему правду. Сдавленный голос.

Правда заключалась в том, что Хуана убила Родольфо. Хуана убивала любого, кто вставал у нее на пути. И она победила. Благодаря своим крокодиловым слезам и власти, доступной дочери землевладельца, она победила. Она сказала людям Романа, что я сошла с ума.

Правда заключалась в том, что я сошла с ума.

Андрес пришел слишком поздно. Дом пробрался в мой разум и разбил его, как фарфор, еще до того, как я узнала о существовании Андреса. До того, как я узнала, что ведун может очистить дом от зла.

Прогнать ее.

Но я не могла, не сейчас. Быть может, я уже никогда не смогу. Я была уязвима, обречена и повержена с той самой ночи, когда впервые увидела вспышку красного в темноте. Дом распознал во мне добычу в тот самый момент, как я переступила его порог, и сейчас он поглотит меня.

Подняв глаза, я увидела на стене карту отца. Я повесила ее над столом несколько недель назад, в день, когда Родольфо отправился в столицу. Я была так озабочена северным крылом и зеленой гостиной, что совсем забыла об этой комнате — после того дня, как обнаружила там свои шелка, покрытые кровью. Это был единственный раз, когда мы с Хуаной проводили время вместе. Очевидно, этого оказалось достаточно, чтобы она поняла, что от меня нужно избавиться.

Слезы обожгли глаза. Что я сделала не так? Ничего. Могла ли я что-то изменить? Нет. Я вышла замуж за Родольфо и, скорее всего, родила бы ему наследников, которые отняли бы имение у Хуаны. Возможно, я даже была для нее не человеком, не плотью и кровью, а лишь олицетворением того, что вскоре брат отнимет у нее то, чего она жаждала и что считала своим.

Но разве я не желала того же? Разве не это представляла собой асьенда? Деньги Родольфо освободили меня от унизительного правления тети Фернанды. Избавили от отчаянной зависимости, от переменчивой доброты родственников, которых я едва знала. Я пожертвовала любовью, которую могла иметь в браке, чтобы обеспечить себе независимость. Хуана же пожертвовала Марией Каталиной. Она пожертвовала своим братом. Я не сомневалась, что тоже оказалась бы в этом списке, если б Хуана увидела в этом преимущество.

Я должна дать ей отпор.

Я — не моя мать, готовая сдаться сразу же, как прольется кровь и загрохочут мушкеты. Нет. Я — дочь генерала.

Но я так сильно устала…

Ноги захлюпали по мокрому ковру. Я подошла к письменному столу и отодвинула стул, затем села прямо под отцовской картой и уложила локти на стол. Руки и запястья болели. Горло жгло от желчи, во рту стоял кислый привкус. Мне хотелось лечь на стол, но даже этого я сделать не могла. Связанные руки начинали неметь.

Тени в комнате удлинялись. Слезы наполнили глаза. Я опустила лоб на руки, и теперь казалось, будто я собираюсь молиться. В памяти всплыло изображение Андреса, который провел в таком же положении прошлую ночь в капелле.

Сколько раз я слышала, как священники рассказывают о важности молитв со своих кафедр, и позволяла этим словам ускользнуть? Я не верила. Я никогда им не доверяла. Никогда не верила в существование Бога. Но несколько недель назад я бы сказала, что не верю и в существование духов.

Или ведунов.

Помоги мне, попросила я. Дай сил бороться.

Я начала читать розарий. Я выстроила границы, чтобы защитить себя при помощи слов, укладывая их вокруг себя, как непроницаемую стену, как камни, как что угодно, лишь бы удержать дом на расстоянии. Всякий раз сбиваясь, я думала о голосе Андреса, которым он начинал следующую молитву Аве Мария. Это была уловка моего разума, я это понимала, но следовала ей, переходя на шепот, когда голос хрипел и срывался. Дойдя до конца, я начинала заново.

Все это время в доме стояла тишина.

Солнце садилось, и его угасающие лучи пробивались сквозь темные грозовые тучи. Тьма сгустилась — голубое небо стало серым и наконец черным. Вдалеке раздался раскат грома.

Я услышала холод раньше, чем почувствовала его. Он скреб половицы своими когтями, и звук отдавался скорее у меня в зубах, чем в ушах: металлом по металлу, стеклом по стеклу.

Я подняла голову.

К ней прилила кровь. Руки были онемевшие и бескровные. Голод кружил мне голову, высасывал силы из ног и заставлял их дрожать.

Холод заскользил вокруг лодыжек, оборачивая икры.

Я вскочила. Липкий ковер зачавкал под ногами. Невольно я представила, что он пропитан кровью, как и простыни в спальне этим утром.

Беатрис. Шепот, девичий и легкий.

Прогнать.

Комнату заполнила тьма, потрескивающая и искрящаяся от напряжения, — щепки, которые вот-вот вспыхнут.

Вспышка. Свет. Свечи были в спальне, я это знала. И копал.

Но чтобы забрать их, придется войти туда.

Сердце сжалось при этой мысли. Я не смогу.

Глубоко в доме хлопнула дверь.

— Нет, — прошептала я. — Нет, я слишком устала.

Голос надломился. Прошла долгая минута. Плечи были напряжены, я вся — натянута, как веревка. Я собралась с духом, готовая к следующему хлопку двери.

Но этого не произошло.

Взамен зазвучала барабанная дробь. Вначале она была слабой и отдаленной и исходила откуда-то из дальней части дома — так далеко, что я приняла ее за еще один раскат грома. Но звук так и не прекратился. По деревянным половицам будто забарабанила тысяча пальцев, яростно и последовательно. Звук двигался по направлению к северному крылу дома, нарастая и становясь все громче — так громко, что у меня зазвенели кости. Я не могла закрыть уши, не могла вытянуть руки, чтобы защитить себя.

Оно приближалось и приближалось, но замерло у двери в кабинет. Затем барабанная дробь продолжилась в неровном ритме — громко, неистово, так сильно, что дверь зашаталась на петлях.

И тут дробь прекратилась.

Пот заструился по вискам, ладони сделались липкими.

Оно пришло. Оно было прямо за дверью, и никакой копал не мог его остановить. Ни свет свечей. Ни Андрес.

Красная вспышка возникла в темноте и тут же исчезла.

Нет.

Оно было здесь.

У темного дверного проема в спальню на мгновение появились красные глаза.

Оно приближалось. Сердце билось о ребра так сильно, так отчаянно и так отрывисто, что это доставляло мне боль. Неужели сердце не выдержит и я навсегда застыну с широко раскрытыми глазами, как Ана Луиза? Неужели это мой конец?

За юбки и половицы стали хвататься руки. Три или четыре руки, ледяные, с длинными пальцами. Я ничего не видела в темноте, но их мягкая плоть обхватила мои лодыжки и дернула вниз.

— Не прикасайся ко мне! — закричала я.

Откуда-то со стропил донесся заливистый девичий смех. Она издевалась надо мной. Она получала от этого удовольствие. Я вскинула голову, в отчаянии всматриваясь в темноту, пытаясь отыскать там что-то, куда можно было бы направить свою ярость. Теперь смех звучал из спальни, и я развернулась к нему лицом.

Достаточно.

— Что тебе нужно? — прокричала я.

Пара ледяных рук с силой ударили меня по плечам и сбили с ног. Не имея возможности выставить руки вперед, я упала, и голова с глухим стуком ударилась о ковер.

Волна тошноты прокатилась от груди до ушибленной головы. Я перевернулась на бок и почувствовала щекой влажный ковер. Запах алкоголя захлестнул меня.

Я закашлялась и, борясь с позывами к рвоте, заставила себя встать на колени. Наконец, пошатываясь, я поднялась; голова кружилась, дыхание напоминало нервные вздохи. На мгновение комнату озарила молния, затем снова наступила темнота.

— Я ничего тебе не сделала, — выплюнула я. — Я даже не знаю, кто ты такая. Оставь меня в покое!

Что-то метнулось ко мне сквозь темноту. В груди все сжалось, я инстинктивно пригнулась.

Прямо позади меня о стену разбилось стекло, и осколки разлетелись во все стороны. Несколько вонзилось мне в спину, остальные осыпались на пол. Что это было? Ваза? Но это не имело значения, ведь я была босая и ничего не видела. Одно движение, и от моих ног ничего не останется.

— Так ты злишься, — бросила я темноте и, аккуратно передвигаясь, подошла к столу, где стояла стеклянная ваза. Я подняла ее обеими руками и повернулась в ту сторону, откуда в последний раз слышала приводящий в бешенство смех.

— Я тоже злюсь! — закричала я, чувствуя, как голосовые связки надрываются от ярости. Я швырнула вазу изо всех сил, какие могла приложить со связанными руками, и та разбилась о противоположную стену. — Я тоже много чего хотела! Я хотела быть в безопасности! Хотела иметь дом! А в итоге застряла тут с тобой!

Тьма зашипела, будто кошка, но звук вышел таким гортанным, что я убедилась: передо мной точно не смертное существо. Затем раздался рык, нечеловеческий рык, от которого волосы на руках встали дыбом.

В темноте возникли красные глаза, пылающие ярче прежнего.

Бежать было некуда. Я забилась в угол, стоя босиком в море разбитого стекла. Я сомневалась, смогу ли вообще открыть дверь со связанными руками.

— Бьюсь об заклад, ты хочешь отомстить за себя. — Я старалась говорить ровно и прятать дрожь в голосе.

Глаза приблизились. Темнота сомкнулась вокруг меня, придавив грудь с такой силой, какую можно было представить только в кошмарах. Дышать стало тяжело. Но я не отступила. И хотя сердце выло и колотилось о грудную клетку, голова и плечи пульсировали от боли, а ноги дрожали, я сильнее уперлась ногами в мокрый ковер и взглянула Дьяволу прямо в глаза. Моя битва еще не окончена.

— Я права? Ты желаешь возмездия? Так иди за ним, — выпалила я. — Моим убийством ты не насытишься!

Снова рычание. По коже пробежал холодок. Я бросала ей вызов. Испытывала ее.

Темнота давила мне на грудь. На горло. Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Если ты убьешь меня… — выдавила я — не голос, а бездыханное рычание, наполненное ядом. — Я застряну тут с тобой. — Воздух. Мне нужен был воздух. — И, клянусь смертью отца, я превращу твою жизнь в ад.

Тьма отпустила меня. Я задыхалась; легкие горели, наполняясь воздухом. Я упала на колени, и сквозь юбку в кожу впилось стекло, но меня это не волновало. Я дышала, дышала, дышала.

Теперь внимание тьмы было приковано к стропилам. Я нахмурилась. На крыше раздавались шаги. Принадлежащие человеку. Различимые. Этот человек остановился прямо у меня над головой; было слышно, как куски глины бьются друг о друга, пока кто-то срывает с крыши терракотовую черепицу и укладывает ее рядом. Звук металла о дерево. Один раз, второй. Потолок начал раскалываться.

Кто-то пробивал крышу при помощи мачете.

— Андрес? — попыталась позвать я, но вышел лишь шепот. Он пришел спасти меня? Неужели моим мучениям придет конец?

Чей-то ботинок пробил потолок, и дыра от мачете сделалась шире. Через крышу в комнату хлынула жидкость — стремительно и быстро, словно из колодезного ведра. Капли попали мне на лицо и платье, глаза с губами стало тут же жечь.

Этот запах… Это был спирт. Чистый, перегнанный спирт. Как и на ковре. Как мескаль, только гораздо крепче.

Сверху послышался звук чиркающей спички, затем загорелся факел. Его свет осветил женское лицо. Бронзовые волосы, тонкие губы и отчетливые скулы, вырезанные тенями и напоминающие череп.

Хуана сомкнула губы в мрачную линию; взгляд ее, направленный на мое отчаянное положение, был абсолютно беспристрастен.

На мгновение я вернулась в столицу, в тот день, когда папу увели, приставив к горлу штык. Когда оставшиеся солдаты забросали дом маслом и подожгли его факелами. Разбитые окна, волны жара. Едкий вкус дыма, мои слезящиеся глаза.

Страх охватил меня. Я забыла о боли.

Все мои силы теперь были направлены на этот факел, на то, как прыгало и танцевало пламя, отбрасывающее злые тени на лицо Хуаны.

О нет. Только не это.

— Нет! Вытащи меня отсюда! — стала умолять я. Горло будто растерзали, и вместо слов выходили полу всхлипы. — Я солгу. Я прикрою тебя. Я уеду и больше никогда не вернусь. Клянусь, что никогда сюда не вернусь!

Что-то промелькнуло на ее лице.

Быть может, то была лишь уловка света.

Быть может, то было мое собственное отчаяние, из-за которого я подумала, что она правда внемлет моей мольбе.

Этого не произошло.

Не произнеся ни слова, Хуана бросила факел в центр комнаты.

29

Андрес

В полдень мы похоронили Родольфо Солорсано на участке за капеллой, рядом с пустующей могилой доньи Марии Каталины. Все прошло быстро и без лишней помпы. Я отслужил короткую мессу, на которой не было никого кроме меня самого, Хосе Мендосы и еще нескольких жителей — Хуана бесследно исчезла, — и отправился обратно в капеллу.

Я нырнул внутрь и преклонил колени на ближайшей к двери скамье. Я сцепил руки и подумал о Мариане, жертве наших с Паломой попыток помочь ей. Я молился о ее прощении. Молился, чтобы она обрела покой в объятиях нашего Творца. Затем я заставил себя заглянуть в глубину своего сердца и отыскать там то немногое милосердие, которое мог испытывать к человеку, погребение которого состоялось сегодня. К человеку, которого я никогда не любил и который являл собой то, что я презирал.

Я помолился о его жене.

Я обратился к дому в своей молитве и послал Беатрис утешение, послал ей силы. Я обещал ей, что она будет в безопасности. Я обещал себе, что исцелю свой дом и освобожу его от скверны. Теперь эти цели являли собой одно, и был лишь один способ их достичь.

Я молил Господа о прощении за то, что собирался сделать.

Раскат грома вывел меня из глубоких раздумий. Я сошел со скамьи, склонился перед алтарем и устремил взгляд на распятие.

Избавь нас от лукавого. Так говорится в молитве Господней. В конце дней наших Иисус Христос и правда избавит нас от лукавого. Я в это верил и боялся этого. Какой бы конец ни ждал Творение Господне в Апокалипсисе, то будет повеление Бога, и Его рукой верные навеки отделятся от неверных. Но человечество уже видело слишком много лукавого, слишком много зла и все еще не получило избавления. И до конца дней земных оно увидит еще больше боли.

Я перекрестился. Да, Господь — Спаситель мой. Но я провел годы, молясь в тишине и не получая ответа на свои молитвы. Эти годы научили меня, что я должен уметь спасаться сам. Меня мучил лишь один вопрос: как.

Молитвы — пустая болтовня. Ей нужна помощь.

Священника для этого было недостаточно. Но мое высокомерное упорство и попытки следовать пути Тити только навредили Паломе с Марианой.

Ты должен будешь сам найти свой путь.

И мой дом, и Беатрис были в опасности. Что еще мог я сделать, кроме как воспользоваться тем, чем владел, чтобы избавить ее от зла?

Глубоко в груди загудела и затрепетала в ожидании шкатулка со скрытой в ней тьмой.

Прости меня, взмолился я.

Затем встал, повернулся и бодро зашагал к двери капеллы. К лучшему или к худшему, но я выбрал свой путь. Я не мог думать о том, чем жертвую ради этого или какое наказание ждет меня в конце света.

Нельзя было терять ни секунды.

* * *

В наступающих сумерках я отправился прямиком к дому Аны Луизы и Паломы. Его пустые и голодные окна зияли в темноте. Передо мной распахнулась дверь, и, переступив порог, я почувствовал, как что-то в доме приглашает меня, влечет к себе, как пламя — мотылька.

Оно было здесь, как я и предполагал. Мое наследие. То, что принадлежало мне по праву рождения.

Я нащупал в темноте кремень и свечу. Как только бледный свет пламени озарил комнату, я повернулся к кровати у стены.

После смерти Тити Ана Луиза наверняка нашла это в ее вещах. Иначе как еще объяснить те искаженные угольные отметки, тянущиеся вдоль дверного проема в кухне? Как еще объяснить то чувство, которое привлекло меня к холодной постели Аны Луизы и спрятанной под ней деревянной коробке? Я опустился на колени. В последний раз, когда я был тут, — в то утро, когда Палома обнаружила, что бедная тетя умерла от страха, — я был слишком болен и не мог думать ясно из-за удара по голове. Тошнота притупила все мои чувства, оставив лишь головокружительное притяжение. Я потянулся к коробке, поставил ее на колени и поднял крышку.

Вот и она. Книжица, которую мне оставила сестра отца.

На некоторых страницах стояли темные кляксы, которые я не узнавал. Сердце пронзило от скорби. Когда дом стал гнить и когда яд от злости доньи Марии Каталины распространился по нему, Ана Луиза испугалась. Она искала помощи. Но она должна была прийти ко мне.

Почему она этого не сделала?

Возможно, из-за гордости.

Я вспомнил, как Палома рассказала мне, что с домом что-то творится. Тогда она впервые заговорила со мной вне храма.

Донья Хуана что-то скрывает. Мама тоже. Что-то ужасное.

Сколько раз Палома говорила мне, что Ана Луиза презирала первую жену Родольфо? Если б Хуане понадобилось избавиться от присутствия в асьенде доньи Каталины, попросила бы она помощи у Аны Луизы?

И стала бы тетя ей помогать?

Если все так и произошло… Возможно, именно чувство вины останавливало тетю от того, чтобы прийти ко мне, когда дом стал тянуться к ней своими холодными, удушающими пальцами.

Возможно, она понимала: если я вернусь в Сан-Исидро, рано или поздно дары Тити, или мои собственные темные силы, раскроют правду.

— Да простит тебя Господь, тетя, — пробормотал я и принялся за работу.

Я пролистал книжицу. Невзирая на то, что я не брал ее в руки почти десять лет, кончики пальцев скользили по знакомым дорожкам на страницах, ведомые памятью, пока я искал самый мощный обряд изгнания, описанный там. Тот самый, по строкам которого Тити постукивала указательным пальцем, и говорила мне: Еще рано. Ты недостаточно силен для этого.

Во время поисков я видел глаза цвета пороха, принадлежащие сестре моего отца и взирающие на меня сквозь отметки. Я чувствовал ужас, который испытал, когда впервые увидел их темную искру. Я видел, как отвращение искажает лицо отца, слышал эхо его голоса, будто он стоял всего в футе от меня — здесь, в темноте дома Аны Луизы. Таких, как ты, обычно сжигают.

Сжигают, сжигают, сжигают. Возможно, именно это и ждало меня после смерти.

Но пока я жив, я буду бороться. Я буду бороться, чтобы спасти душу Сан-Исидро и женщину, заточенную в его озлобленных стенах, потому что так правильно. Это осознание стало ощущаться на моей плоти, как клеймо, пока я искал нужные глифы. Это чувство было настолько правильным, что напоминало грех.

Темная шкатулка в груди дрожала, когда я просматривал страницы. Я ощущал ее предвкушение так же ясно, как тростниковый сахар на кончике языка.

Отступи, приказал я ей. Я сам выбрал обратиться к этой своей части, но мне хотелось держать руку на вожжах. Я точно знал, какие ритуалы и заклинания следует использовать вместе с этими глифами, и собирался придерживаться их с особой аккуратностью. У меня не было права на ошибку. Не было времени на сомнения.

Я выглянул в окно над кроватью Аны Луизы. Наступила полная темнота. Пришло время.

Воздух зашипел от предвкушения, когда я закрыл дверь в дом, засунув книжицу под мышку. Над горами нависла буря, дразнящая вот-вот разразиться и бьющая валуны друг о друга.

Я попробовал воздух на вкус и понял, что сегодня долине не стоит ждать передышки; у ветра были другие намерения, и он уносил тучи прочь от нас — на юго-восток, к далекому морю.

Я бросил тихий клич темноте, и ночь обернула мои плечи плащом. Невидимый людскому глазу, я бесшумно проскользнул сквозь ворота во двор.

Сердце колотилось о ребра. Тьма жаждала выбраться наружу, зная, что рано или поздно я призову ее.

Я должен был одержать над ней верх.

Безопасность Беатрис зависела от моего успеха.

Я войду. Отыщу ее. Очищу дом и останусь с ней до рассвета, после чего мы докажем ее невиновность. Все просто. Мне всего лишь нужно действовать согласно плану.

У главного входа в дом стояли люди каудильо. Один спал, второй был на страже. И хотя их пост не освещали факелы, не спавший стражник стал вглядываться в ночь, почувствовав мое тихое приближение, осознавая, подобно зверю, что откуда-то приближается хищник.

Да, я здесь.

Я проскользнул на ступеньки, обогнул мужчину и оказался позади него. Мне хватило лишь мгновения, чтобы нашептать ему молитву, которую бабушка использовала для успокоения. Он прижался ко мне, а затем упал на пол. Я выхватил у него оружие, чтобы то не ударилось о камень, и отложил его в сторону, после чего на всякий случай проделал то же самое с его спящим напарником. Не стал бы я завидовать ноющей боли в голове, которая будет мучить их после пробуждения, когда солнце уже будет высоко в небе.

Мне нужно было войти.

Я дернул ручку двери. Разумеется, она была заперта, но я научился подчинять замки своей воле еще до того, как у меня выпал первый зуб.

Откройся, приказал я.

Дом взбрыкнул. Меня отбросило на несколько шагов назад, но я устоял. Я вернулся к двери и снова коснулся ручки, но тут же отступил с тихим вскриком — ручка была такой ледяной, что холод обжег ладонь.

Я приложил жгущую ладонь к двери и прислонился к кедру.

— Да, это я, — прошипел я сквозь стиснутые зубы. — Да, ты меня ненавидишь. Но мне все равно. Повинуйся. — На этот раз я приподнял крышку своей шкатулки настолько, чтобы луч тьмы мог сопровождать мой яростный шепот. Я взялся за дверную ручку, невзирая на сковывающий холод, и приготовился распахнуть дверь.

Но откуда-то из рощи деревьев за поселением донеслось уханье совы.

Я замер. Склонил голову набок, прислушиваясь. Она звала меня.

Один раз, второй, пауза — и третий. Это было предупреждение.

Я отпустил дверную ручку и в мгновение спустился по ступенькам. Как только ноги коснулись земли, я сосредоточился и отправил свое сознание обследовать дом по периметру. Все мои чувства обострились, благодаря тьме, что пробуждалась внутри, и я чувствовал страх ночи на вкус.

Что-то произошло. По коже поползли мурашки.

Действуя по наитию, я отошел от главного входа и отправился к южному крылу через сад. С быстрого шага я перешел на бег и вскоре, пробравшись сквозь сорняки, оказался у курятника, который примыкал к кухне. Сердце колотилось в горле. Я завернул за угол и остановился; мне открылась длинная терраса, примыкающая к задней части дома.

К стене была приставлена лестница, но это не она заставила меня прирасти к земле.

Я почувствовал на языке совсем другой, тяжелый, как металл, вкус. Дым.

На крыше показался темный силуэт. Рядом клубился черный дым, едва видный на фоне темного неба. Взгляд упал на окно кабинета рядом с гостиной: комнату освещало мерцающее адское пламя, и его жуткое зарево бросало вызов самой ночи.

Хуана может убить ее первой.

Я отступил назад. Все мысли улетучились, конечности налились свинцом.

Хуана подожгла дом. Беатрис может умереть в считаные минуты — или от удушья, или от пламени, или от любого другого насильственного действия, на которое способна Хуана.

Сердцебиение забарабанило где-то в ушах. Рука, потянувшаяся за книжицей, дрогнула и замерла. У меня не было времени ни искать верные глифы, ни продумывать ритуал, ни рисовать, ни напевать. Мне нужно действовать, и действовать сейчас…

Я должен добраться до Беатрис. Через кухню, по лестнице… а если комната уже в огне, что делать тогда? Тити могла проходить сквозь пламя, если такой была ее воля; однажды она вынесла из горящего дома ребенка, и сама вышла оттуда невредимая, хотя была босой и с непокрытой головой. Я понятия не имел, был ли способен сделать то же. Беатрис уж точно не могла. Мне предстояло сражаться на два фронта: потушить огонь и вытащить Беатрис.

Нужно действовать быстро.

Я бросил книжицу, отступил на несколько шагов назад и поднял лицо с руками к небесам, обращаясь к ним с мольбой. Так делала Тити, когда долине грозила засуха.

Черные тучи нависали над далекими горами, и их брюха были полные от дождя.

Вы, позвал я. Внимайте мне.

Тучи не повернули своих стальных голов. Ветер, который гнал их прочь, будто непреклонный пастух, отмахнулся от меня, как от мухи.

Я был недостаточно силен. Человек разбитый, слабый, неуверенный. Не такой сильный, как Тити. У меня не было ни ее дара убеждения, ни власти над небом. У ветра не было хозяина, он не подчинялся ни одной из сил. В любую другую ночь я бы смирился. Признал, что недостаточно силен. В любую другую ночь я бы отступил. Принялся искать другие решения. Пошел бы более безопасным путем.

Но в этом доме была Беатрис.

В мыслях зазвенели ее слова. А есть ли что-то, что не нуждается в словах? Что-то, где вы действуете по наитию или импровизируете…

Она видела самые темные мои части и все равно смотрела на меня с добротой. Я потерпел неудачу, я был обречен на вечные муки, и она все равно смотрела на меня как на человека, в которого стоит верить.

Я не позволю ей умереть. Я не позволю Солорсано навредить еще одному человеку, которого люблю.

Я потянулся к шкатулке. Темнота просачивалась сквозь крышку, будто дым, и дергала за свой замок. Не готовясь, не сомневаясь и не размышляя слишком долго, я сделал то, что поклялся не делать никогда.

Я распахнул шкатулку.

Тьма хлынула на меня резким потоком. Она пронеслась сквозь и надо мной, ее оглушительная сила образовала в груди мрачную бурю — она трещала, она была живой. Она дрожала от грохота тысячи скачущих копыт и от силы вулкана, который давно уснул, но теперь его пробудило дьявольское пламя, гроза и сера.

Я выпустил бурю к облакам.

— Я властитель этой долины! — прорычал я. — Внимайте мне!

Загрохотал гром. Я был яростью. Я был гневом, поднимающимся от груди до самой макушки, а затем до головокружительных высот. Гневом, что распарывал низкие свинцовые брюха туч. Сверкнула молния. За ней еще одна. Зеленое сияние…

Я со всей силы сжал облака и толкнул их в сторону Сан-Исидро. Они воспротивились, но я уперся и потянул сильнее.

Идите, приказал я. Идите.

Из туч раздались раскаты грома, но я продолжал тянуть, пока они, простонав, не сменили наконец направление. Тучи прорвались сквозь горы и спустились в долину, в сторону Сан-Исидро.

Я втянул воздух ртом и вдруг понял, что больше не нахожусь в бескрайнем черном небе. Я снова был собой. Стоял ногами на земле, позади кухни.

По лицу и спине струился пот. От самой кожи исходила темная сила. Я чувствовал тысячи иголок на каждом дюйме своего тела, я был вне тела и одновременно в нем. Но я был жив.

Тучи разверзлись, и на Сан-Исидро обрушился ливень. Вода заливала мне волосы и лицо. Кости тянуло от боли. Теперь у меня был союзник, который позаботится об огне.

Я же должен добраться до Беатрис.

Я поднял книжицу с того места, куда бросил ее, и в три шага пересек сад. Я ворвался на кухню и бросил влажную бумагу на стол. У меня не было ни курильницы, ни копала, ни плана. Но я шел к двери, дрожа и чувствуя внутри дикую силу.

Я был бурей. Колдовская сила потрескивала на моих костяшках молниями. Я положил руку на запертую дверь, и, хотя она опалила кожу, не почувствовал боли.

Откройся.

Дверь сорвалась с петель и с треском упала на камни.

Тьма, что находилась за ней, обратилась ко мне. Закипая от гнева, она встрепенулась, осознав кто — а точнее, что — пробралось к ней в самое нутро.

— Да, это я, — сказал я, растягивая губы в животном оскале. Я переместил весь свой вес и с усилием воли схватил тьму. — А теперь с дороги.

30

Беатрис

Факел полетел вниз. Ковер напитался спиртом, полы были скользкие.

Дверь в коридор находилась на противоположной стороне комнаты, и она была заперта.

Спальня.

Меня больше не заботила кровь Родольфо. Мне нужно было убраться подальше от факела.

Я бросилась бежать.

С каждым моим шагом факел все быстрее приближался к полу. Я добежала до другого края ковра, где половицы были сухими, чувствуя зловоние…

И тут факел упал на ковер.

Занялось пламя. Бело-голубое, напоминающее молнию пламя. Оно поглотило ковер и в считаные секунды перекинулось на всю комнату. Подобравшись к моим сундукам с шелком, оно охватило и их. Один за другим сундуки взорвались, и от силы удара все оставшиеся в комнате стеклянные вазы разлетелись на куски.

Я опустилась на корточки, изо всех сил стараясь прикрыть себя связанными руками.

Сверху в комнату хлынуло еще больше спирта. Хуана намеренно вылила его так, чтобы брызги полетели к запертой двери, ведущей в коридор и к лестнице, — к моему единственному спасению. Я закричала, почувствовав капли в своих волосах.

Пламя, поглотившее ковер, добралось до половиц и потянулось к двери. На другой стороне комнаты от жара затрещал письменный стол. Сквозь рябь в воздухе я видела, как углы папиной карты скручиваются, чернеют и вспыхивают.

В этот раз тут не было мамы, которая позвала бы меня по имени. Мне некуда было бежать. Не было способа вырваться.

Мне предстояло умереть в этом доме.

Едкий черный дым, клубящийся в комнате, застилал глаза и слепил. Я закашлялась и поняла, что каждый вдох становился горячее предыдущего. Задыхаясь и надрываясь от кашля, я заставила себя подняться. Воздух пошел рябью. Я попыталась подойти к двери в спальню. Половицы обжигали ступни. Я взялась за дверную ручку, шипя от боли, и дернула ее.

Заперто.

От разочарования и паники я ударила по двери кулаком. Будто бы в ответ где-то в доме хлопнула другая дверь. Тьма вокруг меня взвивалась и выла, ветер раздувал пламя все сильнее и сильнее. Жар опалил мне щеки, и я прикрыла глаза от такого натиска.

Да будь проклят этот дом! Вскоре пламя превратится в настоящую преисподнюю и сожрет нас обеих живьем. Я уйду первой, и смерть моя будет болезненной — пол обвалится, и я упаду, заживо погребенная под кучей пылающих обломков. Если только сначала не сломаю себе шею…

— Ты хочешь отомстить? — прокричала я дому. — Так сделай это! Это ведь она тебя убила, да?

— Заткнись! — крикнула мне в ответ Хуана. Треск сверху подсказал мне, что она отодвинулась от дыры в потолке. Хуана отступала. Не важно, из-за пожара ли, но она все еще опасалась нечестивой силы дома. Потому что прекрасно знала, что сделала. Знала, почему дом наполнен яростью. Почему он зовет Хуану, Хуану, Хуану в темноте. Почему тьма пришла за Аной Луизой, ее сообщницей, и напугала женщину так сильно, что сердце ее остановилось от ужаса.

Я снова ударила по двери.

— Она прямо здесь. Отомсти ей!

По дому пронесся стон. Это был гром? Или это сумасшествие, жар и дым исказили мои чувства?

Вдруг с ужасающим треском начала обваливаться крыша.

Хуана закричала и полетела в самое сердце пламени. Раздался хруст, от которого я вздрогнула, прекрасно понимая, что это не черепица и не балки, а сломанные кости.

Хуана пошатнулась и поднялась. Затем вздрогнула и снова упала. Я услышала, как на ее талии зазвенела металлическая связка.

Ключи. У нее были ключи.

— Хуана! — крикнула я, но кашель перехватил дыхание. Мы обе умрем здесь без ключей.

Пламя поглотило все части ковра, которые могли сгореть, но среди сломанного дерева и осколков плитки осталась небольшая дорожка к тому месту, где лежала Хуана.

Со слезящимися от дыма глазами я потянулась к полу и подняла кусок разбитого стекла. Я отрезала им подол платья и дрожащими связанными руками обернула кусок ткани вокруг ног. Я двигалась неуклюже и медленно и все время откашливалась, пока черный дым заполнял комнату. Он убьет меня раньше огня, я была в этом уверена.

Умрете здесь — так же, как мы.

Нет. Не сегодня.

Я направилась к Хуане, прижимая ко рту оставшийся кусок ткани и молясь, чтобы юбки не доставали до пола и раскаленных углей. Прошу тебя, Господи, не дай полу провалиться.

Хуана, напоминающая теперь сломанную куклу, кашляла и пыталась подняться на колени. Ее лицо было перепачкано сажей, а лодыжка изогнута под неестественным углом. Я поняла, что она сломана.

Сердце защемило, когда я посмотрела на Хуану сверху вниз. Я призвала дом, чтобы одержать над ней верх, но я не позволю ей умереть здесь. Я не вынесу, чтобы кто-то сгорел тут заживо. Я просто не смогу.

— Поднимайся, — прохрипела я. — Мне нужны ключи. Давай же.

Я протянула к ней руки.

Хуана подняла на меня взгляд, задыхающаяся, преображенная дикой яростью. Вспышка. Движение было таким быстрым, что я ничего не поняла, пока не почувствовала боль, пронзающую ребра.

Мачете, которым Хуана прорубила дыру в крыше, упало вместе с ней. Она схватилась за него и нанесла удар. Теперь же с лезвия капала кровь, поблескивающая оранжевым в свете пламени.

Моя кровь.

Еще одна вспышка. На этот раз я уклонилась. От резкого движения я попятилась назад, поскальзываясь на кусках ткани, примотанных к ногам. Я успела остановить себя прямо перед тем, как упасть на горящий сундук с шелками.

Хуана, покачиваясь, поднялась на ноги с мачете в руках.

— Этот дом — мой. И это все ваша вина. — Ее прервал приступ кашля. — Вы пытались отобрать его у меня. Ты и Каталина. — Жар полыхнул между нами, и Хуана, спотыкаясь, приблизилась ко мне. — Ты думаешь, можно вот так просто прийти сюда и забрать то, что принадлежит мне? Иди к черту!

Дом содрогнулся.

Не имея возможности удержаться на ногах, я упала. В плечо впились осколки стекла, сознание помутилось от дыма. Я всмотрелась в потолок, усыпанный искрами.

Сейчас он обрушится на нас.

Вот и все. Я боролась, и я потерпела неудачу. Будет ли папа ждать меня там, на другой стороне?

Бах.

Черт бы побрал эти двери, подумала я, закашлявшись.

В глазах потемнело. Где-то задвигались тени. Тени, подозрительно напоминающие чьи-то ноги, рассекающие пламя…

— Беатрис!

Андрес. Он пришел за мной. Он поднял меня на ноющие ноги. Голова закружилась от дыма и жара. Андрес взял меня на руки.

Пылающий от жара воздух прорезал тошнотворный хруст. Черепицы затрещали, натыкаясь друг на друга. Балки застонали и стали надламываться.

Это рухнула крыша.

— Черт возьми!

Андрес пригнул голову и бросился вперед. Вместо того чтобы остановить нас или задушить дымом, дом — а точнее, Мария Каталина — отвлеклась от нас. Ее внимание переключилось на Хуану и на адское пламя, и мы смогли пробраться незамеченными.

Взрыв. Искры. Жар. Но теперь все это было позади. Позади нас.

Холодный воздух остудил мое лицо. Андрес бежал по лестнице, пропуская ступеньки и опираясь на перила, чтобы удержать равновесие. Он направлялся к двери.

Шепот, который я никогда прежде не слышала, спустился со стен и обернул нас. Мягкий, как паутина, он вел нас вперед, поддерживая сначала на лестнице, а затем и на каменной плитке. Шепот влек нас ко входной двери.

Она распахнулась сама по себе.

Спотыкаясь, Андрес сбежал по ступеням во двор. Завесы темного дождя заливали нас. Андрес упал на колени, крепко прижимая меня к своей груди, будто ребенка. Смутно я понимала, что он говорит со мной, и его дыхание сбивается от слез, но все вокруг погрузилось в темноту.

И наступила тишина.

31

Темнота стала обретать серые оттенки. Надо мной раздавались голоса, легкие и глубокие. Среди них был голос Андреса, и его мягкая хрипотца прорезала густую дымку, повисшую над моим сознанием.

— Палома, запиши, что он сказал.

— Ш-ш-ш, она просыпается, — ответила девушка.

Я открыла глаза.

Деревянные балки над головой. Тело ниже пояса укрыто шерстяным одеялом.

По животу пробежал холодок. Меня осматривал мужчина с седыми висками, смутно напоминающий падре Гильермо.

Живота коснулось что-то теплое и жгучее. Я ахнула, но скорее от удивления, чем от боли.

— Нежнее, доктор. — В мрачном тоне Андреса послышалось предупреждение.

— Падре, в последний раз прошу. Не мешайте мне или уходите, — пробурчал старик, но в его словах не было злости. — Вот уж любитель везде влезть, — добавил он себе под нос и продолжил накладывать припарку мне на ребра.

Я повернула голову. Рядом со мной сидела Палома, закусывающая губу и яростно что-то царапающая на листке бумаги — видимо, назначения врача. Андрес стоял у камина, глядя на огонь. Его руки, перевязанные плотной белой тканью, были сцеплены, будто в молитве, а кончики пальцев касались губ. С ним все в порядке? Что случилось?

Выжила ли Хуана?

Словно услышав мою нарастающую тревогу, Андрес обернулся, и наши взгляды встретились.

Отдыхай. Андрес даже не разомкнул губ, но я услышала его так ясно, будто он говорил со мной. Что бы ни произошло, все закончилось. Я могу поспать. И я позволила себе погрузиться в мягкое серое забытье.

* * *

В следующий раз я проснулась от того, что кто-то нарезал овощи.

По одеялам струился солнечный свет. Я повернулась. У койки, на которой я лежала, стоял стул со стопкой писем на нем. Сзади виднелась приоткрытая дверь. Палома находилась снаружи и, судя по всему, готовила что-то на открытой кухне. Запах жареного лука окончательно привел меня в чувство. Я умирала с голоду…

Я отбросила одеяла и, поморщившись, села. Бинты на туловище были белыми и свежими, а боль в ребрах уменьшилась до тупой пульсации.

Я бросила взгляд на стул. Поверх конвертов лежало единственное распечатанное письмо, подписанное рукой Викториано Романа. С меня сняли обвинения в убийстве Родольфо. Я взяла письмо в руки. Дыхание перехватило.

Конверты… Все они были адресованы донье Беатрис Солорсано, конечно, но почерк принадлежал моей маме.

Я потянулась за ними и даже не заметила боли в боку. Шесть или восемь конвертов… В глазах все расплывалось, пока я вскрывала первый.

Мама вернулась в Куэрнаваку. Матриарх папиной огромной семьи недавно умерла и оставила маме в наследство небольшой каменный домик, где я выросла. Я читала письмо и видела ее так ясно, будто мы находились в одной комнате: мама сидит в небольшой кухоньке и пишет мне письмо, а вокруг стоят вазы с цветами, и запах маминого парфюма смешивается с запахом шоколада, греющегося на плите. Ее садовый фартук, перепачканный в земле, висит на крючке на двери. Утренний свет пробивается в комнату сквозь густые виноградные лозы, непокорно свисающие над окном.

Мама приглашала меня навестить ее, мама хотела наладить наши отношения, мама хотела… Она хотела вернуть меня. Из писем было ясно, что мама переживала оттого, что я ей не отвечаю, но она прекрасно знала мое упрямство и молилась, чтобы я простила ее.

Наконец, прочитав все письма и заставив себя больше не всхлипывать, потому что это приносило мне боль, я добралась до двери.

Ветер переменился. До меня донесся дым из-под плиты, и я вздрогнула. Палома, помешивающая в чане посоле, развернулась ко мне. Я подняла письма, которые держала в руке, так как для слов сил не нашлось.

Лицо Паломы преобразилось от жалости. Она отложила половник и вытерла руки о свой передник.

— Я нашла их в вещах хозяина, — тихо проговорила она.

Я потрясла письмо, все еще лишенная дара речи.

Родольфо лгал мне.

— Моя мать… — я старалась подобрать слова. — Она хочет, чтобы я приехала к ней.

— И вы поедете?

Я кивнула. Голос сел от того, что я слишком долго не говорила; могла ли я доверить ему хотя бы одно предложение?

— Так нужно. Я не могу остаться.

Палома протянула мне руки, и я прильнула к ней, как ребенок, и расплакалась.

— Ну все, все, — сказала она спустя несколько минут и взяла меня за плечи. — Если вы продолжите плакать, у вас разойдутся швы, а потом Андрес будет сердиться на меня.

Я всхлипнула и огляделась. Мы были где-то в поселении.

Маленькие домики жались друг к другу, как воробьи на зимнем ветру. Несколько любопытных зевак разглядывали нас с Паломой, но, замечая, что я смотрю в ответ, все они быстро отворачивались и исчезали в своих домах.

— Где он?

Палома пожала плечами и вернулась к готовке.

— В доме. Пытается его приручить. Он скоро себя измотает. А когда это произойдет, он знает где нас найти.

32

Андрес

День и ночь я провел у постели Беатрис, используя бабушкины дары, чтобы ускорить и облегчить ее выздоровление. Наконец Палома бесцеремонно выпроводила меня из своего дома.

— Она не сможет отдохнуть, если ты продолжишь суетиться. Займи себя чем-нибудь, — велела она и многозначительным кивком головы указала мне на главное здание асьенды. — Ты понимаешь, о чем я.

Я понимал.

Утро было серое и туманное, я шел через двор к дому, держа в руке книжицу тети Инес. Дождь вымочил ее страницы, но глифы остались невредимыми. Я подозревал, что их держало нечто более сильное, чем чернила.

Молчаливый и опасливый, дом наблюдал за тем, как я приближаюсь. На оштукатуренных стенах виднелись следы сажи и дыма, но в основном от пожара пострадала дальняя часть дома. Фасад выглядел как и прежде: недостающие черепицы на крыше, увядшая бугенвиллея. Прополотые, но заброшенные цветочные клумбы рядом.

Я едва не почувствовал, как дом сужает свои невидимые глаза, разглядывая меня: как и он сам, я напоминал прежнего себя, каким был до ночи пожара. Но уже совсем иной человек открыл дверь и ступил в его пещерную тишину. Внутри пахло дождем и мокрым деревом. Послевкусие дыма, подобно туману, просочилось в разрушенную столовую и наверх, в кабинет и спальню Беатрис.

В ночь пожара крыша обрушилась на Хуану. На следующий день мы с Мендосой занялись поиском ее тела и обнаружили его в большой столовой, переломанное и обгоревшее. Пол комнаты, в которой и произошел пожар, провалился в столовую этажом ниже до того, как дождь затушил пламя.

Мы похоронили Хуану на участке, предназначавшемся Солорсано, с еще меньшими почестями, чем ее брата. И так далеко от него, как только могли. Каудильо Викториано Роман прекратил расследование в отношении Беатрис, когда Палома принесла испачканные в крови нож и платье из покоев Хуаны. Все это дополнилось поджогом, который устроила Хуана, и ее очевидной попыткой убить Беатрис.

Я отогнал прочь воспоминание о том, как нашел Беатрис, объятую пламенем. Оно преследовало меня, будто собственная тень. В те немногие часы сна, что мне удалось выкроить в ту ночь, я видел лишь ее силуэт на фоне ярости Преисподней. Во сне я не мог пошевелиться. Я взывал к ней, но был безгласен. Мои ноги были слишком тяжелыми, руки — слабыми и недвижимыми, а огонь все пожирал ее, и крики о помощи утопали в разгорающемся пламени.

Я проснулся в холодном поту и с ее именем на устах.

Я больше никогда не допущу, чтобы Беатрис угрожала такая опасность. Я поклялся, что больше не пострадает ни один человек, живущий под этой крышей. И сегодняшним утром я пришел, чтобы в этом убедиться.

Но будет ли этого достаточно?

Палома сказала, что они с Мендосой обнаружили среди документов Родольфо стопку писем, адресованных Беатрис и, вероятнее всего, пришедших от ее матери.

Она хочет уехать, Cuervito, сказала Палома. Мы должны отпустить ее.

Мне хотелось отшатнуться от мягкости в ее голосе. Я находил привычную грубость моей дорогой кузины успокаивающей. Я жаждал ее резких углов, бестактной находчивости. И, получив от нее сочувствие, я стал бояться, что она увидела слишком многое. Бояться, что она видела — даже яснее меня самого, — как сильно я хочу, чтобы Беатрис осталась.

Но, будь я ею, захотел бы я остаться? Столько Солорсано умерло в этом доме за последние годы… Кто-то насильственной смертью, кто-то нет. Их голоса всегда будут жить в стенах этого дома, как и воспоминания сотен людей из моей семьи, которые служили им. Такова суть этих домов. Я не мог вытянуть голоса так же, как не мог и вытянуть само основание из-под дома. Кто-то мог жить в таких домах, совершенно не подозревая об этой компании. Для других же стены были почти осязаемыми, и жить в их окружении было все равно что жить с навязчивым родственником.

Но все же одну силу было необходимо освободить. Одно тело было необходимо предать земле и отпустить его дух.

Мне оставалось лишь надеяться, что этого будет достаточно, чтобы Беатрис осталась.

Зло задергалось в тенях неестественного чернильно-черного цвета. Стоило мне войти в зеленую гостиную, как оно заскользило по коридорам, следуя за мной. Я оставил дверь приглашающе открытой и прошел в центр комнаты. Затем отодвинул мебель и свернул зеленый ковер. Выверенным и точным движением я достал из кармана кусок угля и опустил его на камень.

Я начертил первую линию глифа, необходимого для обряда изгнания.

Позади меня захлопнулась дверь.

Сердце пропустило удар, но я разжал руки, и оно успокоилось. Под бинтами на костяшках зарубцевались раны и ожоги от молний.

Я больше не тот Андрес, который впервые столкнулся с тьмой.

Я продолжил рисовать нужные глифы под пристальным взглядом тьмы, и рука моя не дрогнула, даже когда волосы на затылке встали дыбом.

Новообретенная сила не значила, что я перестал быть добычей. Я чувствовал, как нарастает страх внутри. Чувствовал его металлический и сладкий привкус.

Она была здесь.

Разумеется, она была здесь. Но я не доставлю ей удовольствия видеть мой страх. Я сделал глубокий вдох, перевернул страницу книжицы и продолжил работать в течение долгих, безмолвных минут, пока круг не замкнулся.

Затем я поднялся, вошел в центр круга и повернулся лицом к теням.

— Добрый вечер, донья, — поприветствовал я.

Тихое шипение. Как у гремучей змеи, но более глубокое. Шипение хищника.

— Достаточно, — мой голос звенел от осуждения. — Время пришло.

Прижав руки к туловищу, я протянул ладони тьме.

Этого простого действия оказалось достаточно. Словно ручей, переполненный после паводка, меня омыло темной силой. Темнейшие части моей души теперь не были связаны, не были заключены в шкатулку. Шкатулка больше не висела тяжелым грузом в груди, скованная стыдом, ненавистью к самому себе и страхом того, что ждет меня после смерти. Сила растекалась по моим конечностям, невесомая, будто роса, и приносила покой. Я носил ее в себе, как собственную тень, даже когда пользовался тем, чему меня обучила бабушка. Даже когда служил мессу и обращался с молитвой к людям Сан-Исидро.

Тьма завывала, нарастая вокруг меня, напоминая бурю.

Ты должен будешь сам найти свой путь, всегда говорила мне Тити.

Если я продолжу идти тем путем, который нахожу правильным, однажды я приду к душевному равновесию. Найду свой путь. Свое призвание.

Я потянулся к темноте и сжал дух доньи Марии Каталины в кулак. Она попыталась отпрянуть, использовать свою силу, чтобы вырваться, но заклинания Тити продолжали слетать с моих губ.

— Достаточно, — повторил я на кастильском.

Я со всей силы дернул кулак вниз.

Звук, напоминающий лопнувшую струну, прорезал темноту. Бурный мятеж дома утих.

В комнату вошла донья Мария Каталина — такая же настоящая, какой я видел ее здесь несколько лет назад. Она мерцала, словно мираж. Я притянул ее в круг. Она была все такой же элегантной, будто бы сделанной из сахара, как и в тот день, когда я впервые увидел ее на площади в Апане — одетую в серое платье и с горделиво собранными в высокую прическу волосами, напоминающими кукурузный шелк. Враждебность, которую она испытывала ко мне при жизни и которую направила на меня через дом, ясно читалась на ее лице. Она скрестила руки на груди.

Ненависть ее была подобна опухоли. И пришло время изгнать тьму из моего дома, раз и навсегда.

— Думаю, вы прекрасно понимаете, зачем я здесь, — сказал я, и ее рот искривился в изящном оскале.

Я желаю тебе гореть вечно, выплюнула она. Гореть, гореть, гореть.

Гул ее голоса ударил по ушам, будто барабанная дробь. Будто биение нечестивого огня, разгорающегося в моих снах.

Таких, как ты, обычно сжигают.

О, как долго эти слова ранили меня.

Я одарил донью Каталину самой блаженной своей улыбкой. Да, я все еще боялся, что меня раскроют — будь то падре Висенте или кто похуже. Я боялся загробного мира. Я был грешником. Был ведуном. Я грешил и согрешу снова, как и все люди. Но к какому бы исходу на том свете ни привели мои решения, это останется между мной и Господом. Все, что я мог сделать, — это служить дому и людям, которых люблю, используя каждый дар, с которым был рожден.

Я встретился с доньей Каталиной лицом к лицу.

Ей давно было пора предстать перед Богом, и мы с ней оба знали это. Выражение покорности омрачило ее лицо, пока я зачитывал заклинания, а моя сила окутывала ее. Через мгновение я разорву ее связь с домом навечно. Если она и боялась того, что ждало ее на другой стороне, она никак этого не показала.

— Лишь одному Богу известно, кто будет гореть, — сказал я.

Со звуком, похожим на рвущуюся бумагу, видение доньи Каталины обратилось в пепел. Зависнув в воздухе, пепел медленно опустился к тишине угольных глифов на полу. Подобно горящей бумаге, ее остатки свернулись, уменьшились и наконец исчезли.

Я перекрестился.

— Да исполнится воля Его.

33

Беатрис

Солнце ярко светило в лазурном небе, но я все же накинула на плечи толстую шерстяную шаль, пока мы с Андресом шли до дома.

Несколько дней назад ему удалось излечить дом, и теперь там было достаточно безопасно. Паломе даже удалось достать из-под завалов некоторую мою одежду. По ее словам, сильно пострадала только столовая, которая находилась прямо под кабинетом, большая же часть дома осталась невредимой. Чего нельзя было сказать о моих вещах. То, что не сгорело, испортилось от дыма, но меня это не волновало.

Следующим утром я собиралась уезжать. Я приняла приглашение мамы и планировала уехать в Куэрнаваку на долгое-долгое время. Возможно, навсегда.

Я все еще сомневалась. Действительно ли Куэрнавака утолит мою тоску и станет мне настоящим домом? О Сан-Исидро я думала так же.

Возможно, не станет.

Но я знала, что это произойдет, как только я вернусь к маме.

Мы вошли во двор и направились к дому. Над головой защебетали птицы. К конопатой черепице на крыше слетались ласточки, в углублениях виднелись их гнезда.

Я остановилась у двери, чувствуя, как заколотилось сердце.

Андрес перескочил ступени и уже потянулся к дверной ручке, прежде чем заметить мою нерешительность и цвет, отхлынувший с лица. Я бы не удивилась, если б он услышал, как грохочет о ребра мое испуганное сердце.

— Все в порядке, — мягко произнес Андрес. — Ее больше нет. Дом снова стал прежним.

Дом выглядел, как и всегда, но я чувствовала — каким-то образом чувствовала, ощущая ступнями землю и вкус воздуха, — что Андрес говорит правду. Даже сила дома смягчилась.

Теперь его внимание было направлено внутрь, на самого себя. Я больше не была его целью. Не была мышью, идущей прямо в пасть кошки.

Андрес спустился по ступенькам обратно и протянул мне руку.

— Теперь здесь точно можно жить. Здесь безопасно.

На мгновение я заколебалась, раздумывая, принять ли его протянутую ладонь. Возможно, я могла бы войти внутрь и убедиться, что Андрес прав. Что он излечил дом.

Но в сознании вспыхнуло пламя и запах алкоголя. Промелькнуло мачете. Вездесущее тепло, неизбежность пожара…

— Нет. — Горло сжалось. Я все еще чувствовала вкус едкого дыма и слышала крик падающей Хуаны, слышала влажный хруст костей. Нет, я не смогу войти. Не сейчас.

— Это слишком.

— Беатрис. — Андрес все еще протягивал мне руку и говорил тихим голосом. — Я провел внутри целую ночь без копала, чтобы во всем убедиться самому. Здесь очень спокойно.

Я посмотрела на Андреса с опаской. Почему он так жаждет показать мне это? Почему хочет доказать свою правоту? Разве он не понимает?

Но когда наши взгляды встретились, я получила свой ответ — ясный, как звон колокола в капелле.

Потому что он хочет, чтобы ты осталась.

Этого я сделать не могла.

Однажды я уже назвала дом, стоящий перед нами, своим. Я переступила этот порог с уверенностью завоевателя и генерала, готовая усмирить и подчинить его своей воле. Я ошибалась. Сан-Исидро никогда не стал бы моим. И никогда не станет. Он никогда не принадлежал ни Хуане, ни Родольфо, ни какому-либо другому Солорсано.

Если дом и мог кому-то принадлежать, так это людям, живущим здесь. Паломе, Ане Луизе, Мендосе. Андресу. А быть может, дом никогда никому не принадлежал и навсегда останется своевольным древним владением самого себя. Бледный оштукатуренный гигант, дремлющий в долине. С высокими, всегда наблюдательными стенами, нависающими над полями агавы.

Для меня дом навечно останется местом болезненных воспоминаний и стойкого страха, обвивающего это место, будто саван. Я знала, что стоит мне остаться, и я задохнусь под его тяжестью.

— Я не могу остаться, — прошептала я. — Я должна уехать.

Андрес опустил руку.

— В Куэрнаваку.

— Поймите, этот дом, деньги… Все это не имеет значения, пока у меня есть мама. Она отправила мне письма с извинениями, и я… — я запнулась, и голос дрогнул, близкий к тому, чтобы сорваться. — Я должна поехать к ней.

Черты его хмурого лица разгладились, дыхание выровнялось.

— Я знаю.

Мы отправились на долгую прогулку, чтобы я в последний раз осмотрела территорию. Мы поднялись на холм, с которого открывался вид на ровные ряды агавы, и остановились перевести дыхание. Точнее, казалось, что нуждалась в этом только я. Как и в первый раз, когда я видела Андреса поднимающимся по холму к Сан-Исидро, сейчас он был до ужаса спокоен — будто потратил столько же сил, сколько бы ему понадобилось, чтобы пройти на своих длинных ногах из одного конца гостиной в другой.

Ветер переменился, и голубое небо затянуло тучами. Я поплотнее натянула шаль на плечи и взглядом проследила, как расстилается, а затем уходит к далеким темным горам долина. По высоким золотым травинкам прошелестел ветер, и в его дыхании чувствовалась зима. Где-то вдалеке мальчик свистнул своей собаке, и вдвоем они последовали за стадом белоснежно-белых овец, пасущихся на дне долины.

— Вы когда-нибудь вернетесь?

Я повернулась к Андресу. Его руки свободно висели по бокам. Я заметила, что тыльные стороны его ладоней испещрены странными шрамами, но еще не спрашивала его об этом. Не стану и сейчас.

Он смотрел на меня с выражением, в котором я сразу же узнала маску — спокойствие, слишком выверенное, чтобы быть естественным.

— Не смотрите на меня так, — попросила я. — Скажите, что хотели.

Долгое мгновение был слышен лишь ветер. Он поднимался и перешептывался с травинками, передавая вершине холма тихие пересуды долины.

Я отвернулась от Андреса и устремила взгляд вдаль, на пастуха со стадом. Я сболтнула лишнего. Я не должна была оставаться с ним наедине. Не в таком состоянии, не полностью обнаженной. Не чувствуя в ребрах сладкую боль, источник которой — совсем не раны.

Он нежно коснулся моего запястья кончиками пальцев.

Я подняла взгляд, когда он взял мою руку в свою. Дыхание перехватило. Он поднес руку ко рту и прижался губами к моим костяшкам.

Теперь лицо выдавало все его эмоции: сведенные вместе брови и мрачная искренность в ореховых глазах, от которой замирало сердце.

Не уходи, читалось в его взгляде.

Пульс стучал в ушах. Поднявшийся ветер жалил щеки, пылающие румянцем, пока мы стояли, не отрывая взглядов друг от друга на протяжении многих ударов сердца, недвижимые, будто на картине.

Андрес молчал.

А как иначе? Слишком многое нужно было сказать. Дорога, на которой мы стояли, вела лишь к расставанию.

Где-то за горами раздался тихий раскат грома.

Андрес посмотрел на небо, и на его лице промелькнуло легкое раздражение.

Будто он был недоволен, что небеса прервали нас.

— Пойдет дождь? — прошептала я.

Он все еще держал мою руку у своих губ. Я почти чувствовала его нерешительность на своей коже. Конечно, пойдет дождь. В это время года они идут всегда. Но дождь означал бы, что нам придется вернуться, а вернуться значило…

— Не думаю. — Его дыхание опалило мои костяшки, и по телу пробежала дрожь.

Ветер потрепал мои юбки. На щеку упала одна холодная капля, а за ней другая.

— Лжец, — сказала я и отняла руку. Андрес отпустил ее, хотя выражение его лица осталось прежним.

Я отвернулась. Мне было невыносимо видеть это. Лучше попрощаться и скорее покончить с этим, чем оставаться с ним здесь. Лучше не думать о том, что он, возможно, так же одинок, как и я. Что, возможно, он ощущает натянутую между нами струну так же, как и я — будто она живое, дышащее существо. Легкая, как перышко, тоска, которая связывала нас, хотя и была хрупкой, как туман на рассвете. Возможно, он боялся, что с моим отъездом это чувство будет утеряно навсегда.

Но именно так и произойдет.

Именно так все и должно быть.

Я раз за разом убеждала себя в этом, пока переставляла ноги. Я шла впереди Андреса, чтобы не смотреть на него, и наполняла себя суровой решительностью. Так и должно быть. Одиночество было частью моей прежней жизни, и, возможно, станет частью будущей. Нас это не убьет.

Но, Господи, все же какая тяжесть свалилась с моих плеч, когда мы спали рядом в капелле… Когда сидели плечом к плечу перед лицом тьмы…

Прилив сил от осознания, что ты не один, был пьянящим — крепче, чем мескаль, и от этого голова шла кругом.

Мы были в полукилометре от поселения, когда небеса разверзлись.

Дожди в долине никогда не начинались робко. Казалось, тучи совершили шествие к колодцу и теперь выливали на долину ведро за ведром с самоотверженным гоготом.

Вначале я попыталась сбежать от дождя, натягивая на голову шаль в тщетной попытке не намокнуть. Затем я остановилась. Дыхание стало тяжелым, рана на боку побаливала. Андрес догнал меня, и я рассмеялась, протянув руки небу.

— Я сдаюсь! — прокричала я тучам. — Вы победили!

Мы добрались до капеллы. К тому времени дождь шел такими непроглядными полосами, что земля утопала в грязи, а оштукатуренные стены часовни посерели.

— Заходите внутрь, — сказал Андрес, повысив голос, чтобы я могла расслышать. Мы прошли к его покоям. Заходя внутрь, он в сотый раз ударился головой о низкий дверной проем и красочно выругался. Я, идущая следом, беззвучно рассмеялась, чувствуя по всему телу дрожь от холода и бега под дождем. Андрес запер за мной дверь. Его темные волосы облепили лоб, а одежда полностью вымокла. Я подняла шаль и вытянула ее перед собой. С нее тут же полилась вода.

— Простите, — выдала я между приступами смеха. — Я не хотела…

Я прервалась на полуслове, и смех утих. Андрес сделал шаг ближе ко мне.

Пульс заколотился в самом горле, когда он заправил выбившийся локон мне за ухо и нежно взял мое лицо в ладони. Щеки пылали, и касание его прохладных пальцев было облегчением.

Он посмотрел мне в глаза и увидел там все ответы, которые искал.

Он поцеловал меня.

Не было никакого колебания. Не было смущения. Только нужда.

Я уронила шаль, а затем прильнула к нему и ответила на поцелуй, обвивая его руками, удерживая его тепло.

Я мимолетно подумала о том, что Родольфо был единственным человеком, которого я когда-либо целовала, но все было совсем не так, как сейчас. Я совершенно потерялась во времени — здесь и сейчас не было никаких расчетов, никаких блуждающих мыслей. Была только я, задыхающаяся, ошеломленная от головокружения, льнущая к Андресу так, будто только он мог удержать меня. Так, будто в мире не существовало никого, кроме Андреса, кроме запаха дождя на его коже, и его губ на моем чувствительном горле, и его рук, спускающихся по моей спине и прижимающих меня к нему с такой силой, о которой я и не подозревала. Я впилась пальцами в его спину. Твердо.

Он тихо выдохнул мне в шею.

— Беатрис.

И его губы снова накрыли мои — жадно, с глубокой и жгучей потребностью.

Тогда я поняла, что не стану оглядываться назад. Не стану смотреть вперед.

Ведь есть только сейчас. Есть только стянутая с горящей кожи промокшая одежда и скрип кровати, на которую он сел и резким движением притянул меня к себе на колени. Есть только сейчас, только его грудь, прижатая к моей, и мои пальцы, перебирающие его влажные волосы, и он, целующий мою шею и грудь, прижимающий меня так близко, что я едва могла дышать.

Он издал тихий стон, когда я поерзала на нем.

— Не уезжай. — В этих словах было все: беспомощность, мольба, молитва.

— Поехали со мной, — пробормотала я в его волосы. — В Куэрнаваку. Оставь это все позади.

Андрес поднял голову и посмотрел на меня.

Все это.

На одно короткое мгновение его взгляд проскользнул за меня, туда, где висел крест. Вспышка беспокойства промелькнула на его лице. Он вернул свое внимание ко мне, но в его голосе теперь была слышна паника:

— Я не могу сейчас думать об этом. Не могу.

— Ш-ш-ш. — Я обхватила его лицо ладонями и погладила пальцами щеки. Мне хотелось запомнить ощущение его щетины на своих ладонях. Форму его приоткрытых губ. Темные ресницы, обрамляющие глаза, во взгляде которых читалось абсолютное доверие. Такая открытая и глубокая тоска, что от этого защемило в груди.

Не оглядываться назад. Не смотреть вперед.

— Тогда не думай. — Я приблизила свое лицо к его. — Просто будь со мной сейчас, — выдохнула я ему в губы. — Будь.

34

Следующим утром Палома с Хосе Мендосой помогли мне уложить сундуки в экипаж. Мендоса неловко мял в руках свою шляпу, пока мы с Паломой обнимались, обе в слезах, и обещали писать друг другу.

Затем они вернулись в Сан-Исидро через ворота, а я смотрела им вслед.

Сделав Хосе Мендосу посредником, я продала землю нашему соседу из асьенды Сан-Кристобаль. Я поручила Паломе с Мендосой быть хранителями имения в мое отсутствие, и вместе мы разработали план того, как использовать и во что вкладывать новые средства. Мы собирались впервые после смерти старого Солорсано открыть лавку в асьенде, а также списать все долги жителей поселения, накопившиеся за долгие годы. Собирались построить школу для детей. Об этом говорили в поселении, и весть передавалась из рук в руки вместе с хлебом мертвых[45], пока семьи готовились к первому ноября. Люди собирались на кладбище за капеллой и обменивались новостями под треск костерков.

Праздничный вечер я провела дома с Паломой. Вместе мы украсили небольшое подношение[46] для ее матери лепестками бархатцев, но на само кладбище Палома идти не захотела. У меня тоже не было никакого желания нести подношения Солорсано. Некоторые раны были слишком свежими. Возможно, они затянутся, когда мы будем к этому готовы. Всю ночь мы просидели у огня и проболтали — разговор наш сопровождался то взрывающимся, то утихающим смехом и голубым копаловым дымом у двери.

Я буду скучать по Паломе. По ее дерзкой прямоте. По ее чувству юмора, которое частенько граничило со злостью. Но я знала, что мы будем постоянно поддерживать связь. Я назначила ее полноправной преемницей Мендосы, таким же старшим рабочим. Она проследит за тем, чтобы дом убрали и отремонтировали, а мебель накрыли тканью, чтобы уберечь от пыли. Она будет поддерживать жизнь в садах. Если мне или моим потомкам когда-либо понадобится этот дом, Палома позаботится о том, чтобы все было готово. Если я когда-либо исцелюсь настолько, чтобы вернуться сюда.

Если.

— Вы готовы, донья Беатрис? — спросил меня кучер.

— Одну минуту, — ответила я. Оставался один человек, с которым я еще не простилась.

Андрес стоял в стороне от экипажа, плечи его были напряжены. Он тоже смотрел на ворота, за которыми скрылись Палома с Мендосой, и не переводил взгляда на меня до тех пор, пока я не сделала несколько шагов и не остановилась прямо перед ним.

Наконец он посмотрел мне в глаза.

Долгое время мы оба молчали.

— Поедемте со мной, — выпалила наконец я.

У нас еще было время. Экипаж бы подождал, пока Андрес заберет вещи из своих покоев, примыкающих к капелле. Мы могли бы уехать вместе, могли бы начать новую жизнь. Незапятнанную, и идеальную, и…

Он отвел от меня взгляд и отвернулся.

Мое сердце упало.

— Я не могу, — его голос дрогнул. — Я тот, кто я есть. Это мой дом.

Андрес-священник. Андрес-ведун. Он был надломленным существом, тянущимся то ко тьме, то к свету. Он принадлежал этому месту в тех смыслах, какие мне никогда не постичь, и он принял решение: принадлежать и дальше. Поселению. Семье. Церкви. Его земле.

— Знаю, — прошептала я.

Но извинений за свои слова я не принесла. Это то, чего в глубине желала моя эгоистичная часть. Я хотела украсть его и сделать своим. Я хотела, чтобы он всегда был рядом со мной. Хотела, чтобы его теплая и сильная рука была прижата к моей. Я хотела, чтобы он был со мной, так сильно, что эта боль едва не пронзала до костей.

Но я понимала, что это невозможно.

Когда я отступила шаг назад, Андрес поднял голову. На мгновение я вспомнила его лицо прошлой ночью, вспомнила его смягченные темнотой черты. Как прикрылись его глаза, когда наше размеренное дыхание медленно утягивало нас в сон. Каким юным он был. Каким спокойным.

Сейчас же его налитые кровью глаза и сжатый в твердую линию рот выдавали, как сильно он борется за свое самообладание.

Если б только я была способна говорить. Если б только сказала что-то, что облегчило бы его и мою боль. Но я не могла. Внутри меня бушевала буря, мысли сбивались и метались, пытаясь вырваться на свободу. Я могла бы сказать, что он навсегда останется со мной. Что он спас мне жизнь, и я вечность буду у него в долгу.

Как я жаждала, чтобы он выбрал меня.

Как злилась, что он не оставит ради меня все.

Как страстно желала, чтобы он никогда-никогда не менялся.

Но для всего этого у меня не находилось слов.

В этот момент мы были лишь двумя людьми, стоящими друг напротив друга на дороге. Прижимаясь друг к другу в темноте, мы вместе шли по этой дороге, но наши пути разошлись. Его путь вел в одну сторону — обратно в поселение, к семье, в Сан-Исидро.

Мой же вел в другую. В Куэрнаваку. К маме. К свободе обеспеченной вдовы — такой пугающей оттого, что принадлежала мне, что я едва понимала, как ею распоряжаться.

Но я этому научусь. Научусь строить свое будущее таким, каким хочу его видеть.

За это я должна благодарить Андреса. Он поверил мне тогда, когда я не верила в саму себя. Он пробрался в мой кошмар и вытащил меня к свету.

Теперь же серый рассветный туман рассеялся и вокруг расцветал пестрый день. Андрес подарил мне возможность начать все заново. И единственный способ отплатить ему за это — жить. Я знала, что смогу исцелиться, только если уеду из Сан-Исидро.

— Я всегда буду доверять тебе, — прошептала я. — Прощай.

Я повернулась спиной — к Андресу, к асьенде Сан-Исидро — и забралась в экипаж.

35

Андрес

Экипаж уехал. Я стоял на коленях в пыли и вглядывался в пустой горизонт.

Ты этому научишься. Это было последнее, что сказала мне Тити, перед тем как я отправился в семинарию в Гвадалахаре. Когда придет время, ты поймешь, что правильно.

Держать Беатрис в своих руках было правильно.

Сдаваться, теряться в ее темных волосах и тепле ее тела, чувствовать прикосновение ее губ на коже — все это тоже было правильным.

Как и то, что происходило сейчас…

Все это время я думал, знание того, что правильно, принесет мне покой или же удовлетворение. Но вместо этого мои плечи свинцовой тяжестью обернула печаль, а я смотрел на пустой горизонт, каждой частичкой души желая, чтобы экипаж вернулся.

Но для Беатрис правильным было уехать.

Она основательно нуждалась в исцелении, и под крышей Сан-Исидро этому не суждено было исполниться.

Да, я очистил дом от скверны, очистил его энергию. Но, увидев страх, что расцвел в ее глазах, когда она смотрела на дом, я понял, что больше ничего не смогу сделать. Она заслуживала жизнь, свободную от страха.

Я должен был отпустить ее.

С отъездом Беатрис у асьенды Сан-Исидро появится пространство для собственного исцеления. Увидев Беатрис впервые, я почувствовал, что она не такая, как все Солорсано, и оказался прав, но не все люди на этой земле знали ее и доверяли так же, как я. Останься Беатрис здесь, она бы стала олицетворением той семьи, что принесла столько боли этой земле и ее людям.

Для многих поколений в асьенде всегда находился Солорсано, которого они боялись. Слишком много поколений боли. Если б люди, которые владели этой землей по документам, никогда больше здесь не жили, я мог только представить покой, который придет к моей семье и другим жителям асьенды.

Но при мысли о том, что Беатрис никогда сюда не вернется, горло сжалось. Я не мог этого вынести. Ее присутствие в моей жизни за последние несколько недель перевернуло все с ног на голову, вывело меня из состояния гниющей ненависти к семье Солорсано и заставило действовать. Именно ее вмешательство прекратило мое изгнание и вернуло меня домой. Кто знает, как долго Сан-Исидро и моя семья страдали бы от призраков и землевладельцев, если б не Беатрис.

Я медленно поднялся. Мои конечности онемели, голова болела от недостатка сна. Глаза жгло от слез, пролитых и непролитых, и от пыли, что оставил за собой экипаж.

Для Беатрис правильным было уехать. Для меня же правильным было остаться здесь, на этой земле, с людьми, которые нуждались во мне больше всего.

Но это не значило, что прощание будет легким.

* * *

В те недели, что последовали за отъездом Беатрис, я часто искал утешения в доме. В часы сиесты, когда я знал, что царство Паломы с Мендосой — небольшая гостиная у кухни, переделанная под кабинет для ведения счетов и общего пользования, — будет пустовать, я прогуливался через сад, поднимался по невысоким ступеням и ступал в тень, следующую за порогом.

Однажды, через шесть недель после прощания с Беатрис, я вошел в дом и почувствовал, какими бдительными сделались стропила.

Я закрыл за собой дверь, осматривая тусклую прихожую сощуренными глазами.

Дверь зеленой гостиной распахнулась с тихим скрипом. Приглашение. Безмолвный призыв.

Дом хотел, чтобы я вошел в эту комнату. После того как донья Каталина ушла, дом сначала впал в глубокую спячку, а позже перешел к осязаемости, которая хоть и была искренней и бесхитростной, иногда таила в себе озорство. Пройдя прямо к зеленой гостиной и переступив ее порог, я не боялся.

Мое внимание привлек конверт, намеренно расположенный на ковре в центре комнаты, и то, как сильно белая бумага выделялась на темно-зеленом цвете.

До чего странно. Палома с Мендосой недолюбливали эту комнату, и посему они вряд ли могли оставить здесь какие-то свои записи.

И хотя прошло много недель с ночи моего неудавшегося обряда, с ночи, когда темнота обрушила на меня свою ярость, стены в этой комнате все еще гудели от моих прикосновений. Когда я подошел ближе, в голове вихрем пронеслись воспоминания: Хуана, развалившаяся на стуле и не обращающая внимания на землевладельцев; донья Каталина, сияющая, будто демон, в свете пламени; вздрагивающая из-за меня Мариана.

Беатрис, сидящая на каменной плитке, когда гостиная была еще пуста. Ее лицо, обрамленное темными, тонкими, как дымка, кудрями, и освещенное отблеском свечи, открытое и бесстрашное.

Вы ведун.

Я смаковал воспоминание о ее голосе. О том, что ее шепот имел надо мной непристойную, совершенную власть и мог послать мучительную дрожь вниз по позвоночнику…

Я подошел достаточно близко, чтобы разобрать имя, написанное тонким витиеватым почерком, но замер на полпути.

Письмо предназначалось мне.

Отдаленно я чувствовал, как сбилось со своего ритма сердце, застигнутое врасплох стремительным проблеском надежды. Я не узнал почерка, когда взял письмо, но стоило мне перевернуть его, и я увидел безошибочно принадлежащую Солорсано печать на темно-зеленом сургуче.

Беатрис.

Я знал, что у Паломы есть ее адрес, поскольку однажды за ужином она упомянула об их переписке. И когда наконец у меня закончились силы для сопротивления, я отправился на его поиски. Не спросив разрешения у Паломы — из страха, что это вызовет подозрения, — я пробрался в ее с Мендосой царство.

Как признаться в этом грехе падре Гильермо, оставалось для меня вопросом щекотливым. А как признаться в причине, по которой я так хотел написать Беатрис?..

Я отбрасывал эту мысль всякий раз, когда она приходила в голову. Я яростно оберегал воспоминания о ее последней ночи в Сан-Исидро, защищая их от сурового света внешнего мира. Я не был готов покаяться. Не был готов отпустить.

Быть может, мне следовало отдать дань уважения ее решению распрощаться со мной и позволить нашим путям расходиться и дальше. Но я был слаб. Я написал ей письмо и отправил его. За ним поспешно последовало и второе, родившееся, когда тревога разбудила меня темной ночью. Короткое и формальное, оно содержало в себе извинения за то, что я предположил, будто она захочет получить от меня весть, и извинения за первое письмо, которое было определенно… откровенным. Возможно, неприличным. И точно глупым.

Я и не надеялся получить ответ. Да и как я мог? Что, если б я понадеялся, а ответ так бы никогда и не пришел? Или если она бы ответила?.. Я не знал, как быть тогда.

И теперь, когда это все же произошло, я обнаружил, что руки мои дрожат.

Дом зашевелился. Мог ли я принять его скрип за самодовольный? Дом был удовлетворен? Возможно, он позаимствовал это ощущение у кабинета Паломы с Мендосой. Возможно, за время моих тихих визитов он почувствовал, что внутри меня тоже образовалась дыра и что я, как и он, исцеляюсь от своих ран.

Возможно, он почувствовал и причину.

Любопытное присутствие привлекло мое внимание сверху. Я не слышал слов, ведь дома, исцеленные, как этот, были лишены возможности говорить, но понял вопрос.

Где? Где она?

Я знал, о ком идет речь. Не о Марии Каталине, нет — дом с радостью избавился от нее. Он спрашивал о той, которую помог спасти, проведя нас по лестнице и выведя за дверь в ночь пожара. Той, которая уехала с намерением никогда не возвращаться. Той, чье письмо я только что сунул в карман.

— Ее нет, — прошептал я. — Теперь здесь только ты и я.

Я подошел к дверному проему и, проходя мимо, похлопал его, как обычно хлопают по бокам лошадь после долгого и утомительного путешествия.

Где-то наверху закрылась дверь.

Я вздрогнул и с проклятием отдернул руку.

Над головой раздался тихий смех. Я поднял взгляд к стропилам, сердце гулко ударилось о ребра. То было не пронзительное девичье хихиканье, что мучило нас с Беатрис последние несколько недель, — нет, то была гармония разных голосов, и какие-то из них были старше и туманнее, и я никогда прежде их не слышал.

Я заставил сердце замедлиться и нахмурился.

Дом дразнил меня.

— Cielo santo, — огрызнулся я, но в уголках моего рта заиграла ласковая улыбка. Я подошел к входной двери.

Асьенда Сан-Исидро исцелялась от своих ран.

Я вышел к дневному свету и достал письмо Беатрис из кармана. Кончиками пальцев я провел по своему имени, написанному ее рукой, и по зеленому сургучу, которым она запечатала письмо, чувствуя себя вором, полным трепета перед украденным сокровищем.

Со временем и с Божьей помощью я тоже исцелюсь. Но сейчас я к этому не готов.

Пока что нет.

Я распечатал письмо.

Примечания автора

Все это началось, потому что я боюсь темноты.

В течение первых восемнадцати лет моей жизни мы с семьей сменили девять домов. На четвертом доме я поняла, что все они разные. Одни дома смирные. Пустые и тихие. У других же есть долгие-долгие воспоминания, повисшие плотно, будто занавески, и такие густые, что можно почувствовать эту горечь, едва переступив порог.

У меня есть теория о домах, говорит Андрес.

С тринадцати лет, когда моя семья поселилась в восьмом доме, я считала чувство, что за тобой кто-то наблюдает, невыносимым. Я стала спать с включенным светом. Я годами терпела издевки от сестер. Я все еще боюсь тех сокровенных ужасов, что видят и хранят дома, и копящихся десятилетиями обид, которые пятнают стены, будто наводнение.

Но это всего лишь теория, в конце концов.

Теория, благодаря которой зародилось семя идеи.

* * *

Будучи юной мексикано-американской читательницей, я пыталась найти в художественной литературе репрезентацию. Но ее просто не существовало. Я цеплялась за любую брюнетку на странице и отчаянно искала зеркала, которые отражали бы мой опыт, — когда ты чувствуешь себя не в своей тарелке в месте, которое должно было стать тебе домом.

Уже из первых набросков я поняла, что в этой книге — которая является жертвой на алтаре моих детских страхов и оммажем Ширли Джексон и Дафне дю Морье — будут изображены персонажи, которые выглядят как я и моя семья, говорят и ведут себя так же. Еще я сразу понимала, что хочу, чтобы действие романа происходило во время или после Мексиканской войны за независимость, ведь этот период занимал меня годами.

Так как по образованию я историк, то я с головой окунулась в изучение важнейшего и сложнейшего периода, следующего за окончанием Мексиканской войны за независимость. Исторический период — это нечто большее, чем даты сражений и политики, борющиеся за власть в богатых столицах. Это сумма тысячи мазков кисти безумного художника: это засухи и наводнения, новые законы о наследовании, ткани и строительные материалы, которые дешевеют и дорожают, налоги, которые можно заплатить или проигнорировать, превосходство одного языка над другим. Это ритмы повседневной жизни городов, которые заставили умолкнуть; это духи, движущиеся в тени учебников по истории, которую написали завоеватели.

Я знала, что в 1823 году, через два года после окончания изнурительной одиннадцатилетней войны за независимость, денег было мало. Я также знала, что хочу написать классический готический роман — с величественным старым домом и таинственным новым мужем. Просеивая пепел войны за независимость в поисках подходящего сеттинга, я последовала за деньгами.

Они привели к пульке.

Они привели к асьенде.

И по мере того как я писала, «Асьенда» стала все больше затрагивать злободневные темы того времени: расистскую систему деления на касты, расовую и социально-экономическую динамику асьенды и землевладения в общем, колониализм и религиозные угнетения.

Роман развивался. Он стал чем-то большим, чем история о доме, потому что в тот период такие дома, как асьенда Сан-Исидро, сами по себе были больше, чем четыре стены, больше, чем дом.

Они и были властью.

«Асьенда» — это история об ужасных вещах, на которые люди готовы пойти, чтобы удержать эту власть. История о стойкости и сопротивлении перед лицом мира, который готов лишить вас власти. История о битве молодой девушки смешанного происхождения с домом и всем, что он собой представляет, домом, который мучит как сверхъестественное, так и колониальное.

* * *

«Асьенду» не стоит воспринимать как источник для изучения этого периода мексиканской истории. По своей сути это роман ужасов, захватывающая история о ведовстве, запретной любви и тех вещах, что творятся по ночам. Я ухожу из академии, чтобы посвятить жизнь написанию романов, ремеслу, которое требует закрыть учебники по истории и красочно соврать во имя сюжета и персонажей.

К примеру, система верования падре Андреса полностью вымышлена. Я хотела построить этому персонажу такое мировоззрение, которое бы не только опиралось на народные верования (о которых я узнала от своей матери и других членов семьи) и относилось к ним с уважением, но еще бы находилось под влиянием специфического колониального контекста Мексики XIX века и религиозного синкретизма. Я глубоко обязана первичным текстам и вторичному анализу, составляющим книги «Местная религия в колониальной Мексике» Мартина Остина Несвига, «Католицизм у науа и майя: тексты и религия в колониальной Центральной Мексике и Юкатане» Марка Кристенсена и «Ведьмы из Абикиу: губернатор, священник, индейцы Хенисаро и дьявол» Малкольма Эбрайта и Рика Хендрикса[47].

Всем читателям, заинтересованным в этом периоде истории, я советую ознакомиться со следующими текстами: «Повседневная жизнь и политика в Мексике XIX века: мужчины, женщины и война» Марка Вассермана и «Женщины Мехико, 1790–1857» Сильвии Марины Арром[48].

Если чтение «Асьенды» вдохновит вас взять в руки эти книги или какие-либо другие, я надеюсь, вы обнаружите то же, что и я: что дома наподобие асьенды Сан-Исидро страдали не только от сверхъестественного. Колониализм изрезал наши земли и населил их призраками. Он оставил зияющие раны, которые до сих пор не затянулись.

Исторические романы могут рассказать нам о давно ушедших мирах, и при этом они должны вдохновлять нас на размышления о мирах настоящих. Как историк, как мексикано-американка и как читательница, я надеюсь, что этот роман вдохновит вас на мужество, гнев и сострадание, так необходимые нам, чтобы встретиться с призраками колониализма, тянущимися и по сей день.

Благодарности

Прежде всего я должна поблагодарить своего агента, непобедимую Кари Сазерленд, самую страстную защитницу моего творчества и карьеры. Словами не описать, как я благодарна за то, что подписала контракт с человеком, который так упорно борется за мою работу, чьей деловой хватке и редакторскому взгляду я доверяю и который так любезно терпит мои абсолютно размытые дедлайны. Поднимаю бокал за тебя и за множество наших будущих книг.

Моей яростной стороннице Джен Монро, чья редакторская проницательность помогла мне выжать максимум из нынешних возможностей и превратить этот роман в то, чем я действительно горжусь: спасибо. За время работы с тобой я очень выросла. Не терпится увидеть, каких высот мы добьемся со следующим романом!

Спасибо невероятной команде «Беркли», чьей усердной работой я глубоко восхищаюсь и ценю: Лорен Бернштейн, Дженнифер Майерс, Кристин Легон, Марианне Агияр, Джессике Мангикаро и Даниэле Ридлова, а также команде издателей: Клэр Зайон, Крейгу Берку и Жанне-Мари Хадсон. Хотелось бы отдельно поблагодарить Ви-Ан Нгуен и Кристин дель Розарио за то, что воплотили мой первый роман в жизнь. Держать эту книгу в руках — моя давняя мечта, и я очень благодарна за ваш вклад.

Я также бесконечно благодарна классу «Кларион Вест» 2018 года, но особенно Б. Пладеку и Н. Теодориду за вашу проницательную критику, ежедневную поддержку, надежность и любовь в нашем дорогом канале в «Слаке». Спасибо дебютной группе «Беркли» 2021–2022 годов (она же «Берклеты»), редакторам, с которыми мне посчастливилось познакомиться в интернете (Танви Бервах, Рэй Ловерде), и моим блестящим сестрам-агентам (особенно Келли Кун) за смех, веселье, мудрость и поддержку. Спасибо моим наставникам в «ПитчВорс», Монике Бустаменте Вагнер и Керби Аддис, а также писателям, с которыми я познакомилась в этой группе, особенно Ханне Уиттен и Мэрилин Чин: благодаря вашим советам и критике эта книга стала реальной. Спасибо.

Teşekkür ederim[49], Хакан Каратеке, за вашу поддержку на ранних этапах и потом, когда я жонглировала художественной литературой и диссертацией (иншаллах, к тому времени, как вы это прочитаете, мы будем на финишной прямой). Всем моим друзьям из Чикагского университета — Сэму, Энни, Кайлу, Мохсину, Бетюлю и Саре Л. — я вас безумно ценю. Спасибо Мирей, которая поддерживала меня во время моего первого марафона «НаНоРайМо» и написания последующих рукописей. Кристине и Лиаму, чей читательский энтузиазм каждый раз подбадривает меня.

Некоторые мои друзья заслуживают отдельной благодарности за то, что были мне опорой в смутные годы. Спасибо Дебби за смех и общение в периоды как отказов, так и успеха, и особенно за поддержку бэдбоев в каждой книге. Спасибо Эрин, дорогой подруге, творческой вдохновительнице и доверенному лицу, которому нет равных на протяжении последних тринадцати лет. Спасибо, Кара, моя опора в этом издательском приключении, за твою безграничную преданность, острый взгляд на сюжет, поиск проблем с персонажами, карьерные интриги и шутки в самые трудные дни.

Я благодарю свою любимую родню со стороны мужа, Мэри, Майкла и Элисон, за любовь, еду и поддержку во время многих обескураживающих разов, когда я подавала заявки, и за празднование каждого достижения, полученного с таким трудом. (Элисон — я обещаю, что перепишу «Клык», клянусь.) Я вас всех обожаю.

Я бесконечно благодарна своей сумасшедшей семье: за вдохновение, поддержку, добрые издевки и за то, что читаете мои романы (даже когда они пугают вас!). Вы — мой дом. Эльвире Каньяс и Арнульфо Флоресу: каждая книга, которую я пишу, написана благодаря вам и для вас. Te amo mucho[50].

Я буквально всем обязана своим «братьям и сестрам» за то, что десятилетиями они распутывали контуры, заполняли сюжетные дыры, формировали предыстории для персонажей и указывали мне на такие глубокие темы, о которых я бы ни за что не догадалась сама. Спасибо, Аврора, за то, что стала моей первой читательницей, и особенно за то, что терпела мои первые кринжовые романы. Отдельное спасибо Оноре, ценнейшему консультанту по вопросам насилия, за то, что помог убить персонажей с (достаточной) медицинской точностью и кровавым апломбом. Поллисимо, за то, что оберегал моего любимого младшего брата и научил нас, что такое «суперстремно». И дорогой Джей: пиу-пиу-пиу, ты моя сестренка.

Я благодарю свою маму за то, что вырастила меня трудолюбивым человеком и, безусловно, большой мечтательницей. И особенно за то, что послушала меня и забрала из государственной школы. За то, что дала нам свободное домашнее образование, когда мы бегали босиком с книгами, а я могла читать, мечтать и, что самое важное, писать. Я тебя люблю.

И последнее по порядку, но не по важности. Спасибо человеку, который держит меня за руку во время каждого срыва и каждой победы, который научил меня состраданию и терпению, сделавшим меня той писательницей, какая я есть сейчас и какой еще стану. Роберт, без тебя у меня бы ничего не вышло.

Об авторе

Photo © Kilian BlumAuthor Blum.

Изабель Каньяс — мексикано-американская писательница. Она успела пожить в Мексике, Шотландии, Египте и Турции, а сейчас обосновалась в Нью-Йорке. Каньяс имеет докторскую степень по ближневосточным языкам и истории цивилизаций. Также она пишет художественную литературу, вдохновленную ее исследованиями.

Примечания

1

Асьенда — крупное частное поместье, которое обычно представляло собой скотоводческую ферму или небольшую мануфактуру с батраками. (Здесь и далее — прим. перев.)

2

Тлачикеро — человек, занимающийся приготовлением национального напитка пульке.

3

Пульке — мексиканский слабоалкогольный напиток, который производится из сока агавы.

4

Мексиканская война за независимость — вооруженный конфликт между народом Мексики и испанскими колониальными властями, продлившийся 11 лет — с 16 сентября 1810 по 27 сентября 1821 года.

5

Мавританская плитка («зулляйдж») — традиционные для мавританской архитектуры терракотовые изразцы с геометрическим декором.

6

Дорогая (исп.).

7

Агустин де Итурбиде (1783–1824) — военный деятель, первый император независимой Мексики. В войне за независимость сначала принял сторону Испании, после чего примкнул к партии инсургентов (повстанцев) и содействовал освобождению Мексики.

8

Креолы — потомки испанских переселенцев, прибывавших в Мексику с XVI века.

9

Считается, что в области Чьапас находятся самые крупные месторождения нефрита в Мексике.

10

Сарапе — традиционная мужская одежда в Мексике, похожая на пончо.

11

Хуан Диего Куаухтлатоатцин — святой Римско-католической церкви, которому явилась Дева Мария.

12

Нераспределенный, без судьбы (исп.).

13

Бабушка (язык науатль).

14

Гачупины — так называются в Мексике родившиеся в Европе белые, в отличие от родившихся в Мексике потомков белых (креолов).

15

Матерь Божья! (исп.).

16

Калебас — сосуд из высушенных плодов тыквы или калебасового дерева.

17

За ваше здоровье (исп.).

18

Чампуррадо — горячий мексиканский напиток атоле, в состав которого, помимо кукурузной муки и коричневого сахара, входит топленый шоколад.

19

Посоле — традиционное мексиканское блюдо, густой суп с кукурузой и мясом.

20

Мигель Идальго-и-Костилья (1753–1811) — мексиканский католический священник и революционный вождь, положивший начало войне за независимость страны от испанского владычества своим знаменитым призывом: «Да здравствует независимость! Да здравствует Америка! Смерть дурному правительству!»

21

Розарий — цикл молитв, читаемых по традиционным католическим четкам.

22

Черт возьми (исп.).

23

Будьте здоровы (исп.).

24

Ради всего святого (исп.).

25

Семь, восемь, девять (исп.).

26

Тамале — тесто из кукурузной муки, обернутое кукурузными листьями и приготовленное на пару. Может содержать начинку из мясного фарша, сыров, фруктов или овощей, нередко с перцем чили.

27

Тощий паренек (исп.).

28

Роза Лимская, при рождении Исабель Флорес де Олива (1586–1617) — первая католическая святая Латинской Америки, доминиканская терциарка, покровительница Перу и всей Южной Америки.

29

Нагваль — в мифологии индейцев Центральной Америки дух-хранитель, териоморфный двойник.

30

Маса — кукурузное тесто, полученное из молотой кукурузы.

31

Неблагодарный, бесстыжий (исп.).

32

Народ, жители (исп.).

33

Сглаз (исп.).

34

Новая Испания — колония Испании в Северной Америке, существовавшая в 1535–1821 гг. В ее состав входили территории современной Мексики, юго-западных штатов США (а также Флориды), Гватемалы, Белиза, Никарагуа, Сальвадора, Коста-Рики, Кубы.

35

Пророк Даниил был иудеем и не отказался от своей веры, за что был брошен в львиный ров на растерзание по приказанию персидского царя Дария (Дан. 6:16).

36

Ла Йорона («Плакальщица») — персонаж мексиканского фольклора, призрак матери, оплакивающий своих детей. (Прим. ред.)

37

Рис с цыпленком (исп.).

38

Все, хватит (исп.).

39

Ребозо — традиционная мексиканская одежда, которую носят женщины. Представляет собой широкую и длинную полосу материи, тканную вручную из шерсти, шелка либо хлопка.

40

Талаверская плитка — традиционный вид фаянса, который начали производить в городе Талавера-де-ла-Рейна.

41

Корень валерианы, тысячелистник (исп.).

42

Негодники (исп.).

43

Парнишка (исп.).

44

Калавера — с исп. «череп», также мексиканский символ Дня мертвых и всего, что связано с загробным миром.

45

Хлеб мертвых — особый вид хлеба, который пекут в Мексике ко Дню мертвых. Официально это событие приходится на 2 ноября, но фестиваль может длиться от одного дня до недели в зависимости от региона.

46

От исп. ofrenda, обычно украшения или дары, которые кладут на домашний алтарь умершим во время празднования Дня мертвых.

47

Книги не были изданы на русском языке, оригинальные названия: Local Religion in Colonial Mexico by Martin Austin Nesvig. Nahua and Maya Catholicisms: Texts and Religion in Colonial Central Mexico and Yucatan by Mark Christensen. The Witches of Abiquiu: The Governor, the Priest, the Genízaro Indians, and the Devil by Malcolm Ebright and Rick Hendricks.

48

Everyday Life and Politics in Nineteenth Century Mexico: Men, Women, and War by Mark Wasserman. The Women of Mexico City, 1790–1857 by Silvia Marina Arrom.

49

Спасибо (тур.)

50

Я вас очень люблю (исп.).

Content

Изабель Каньяс
Асьенда

1 Андрес

2 Беатрис

3

4

5 Андрес

6 Беатрис

7

8

9

10

11

12

13

14 Андрес

15 Беатрис

16

17 Андрес

18 Беатрис

19

20

21

22

23 Андрес

24 Беатрис

25 Андрес

26 Беатрис

27 Андрес

28 Беатрис

29 Андрес

30 Беатрис

31

32 Андрес

33 Беатрис

34

35 Андрес

Примечания автора

Благодарности

Об авторе

Примечания