Переигровка — 6 Долины и взгорья

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

1

18 июня 1977 года, суббота

Воин понарошку

«Как будто ветры с гор, трубят солдату сбор, дорога от порога далека» — бодро пели бурденковцы, маршируя по плацу.

Я пою вместе со всеми: «Пройдут дожди, ты только жди…»

Топ-топ, раз-два, жди-жди…

Строевая подготовка, умение ходить в ногу и под песню есть обязательный номер программы. Но чеканный шаг не получался. Получался топот слонопотамов.

Научимся, непременно научимся. Если таков учебный план.

«Немного прошагал, пока не генерал, но, может быть, я стану старшиной!»

Не быть мне старшиной, не быть. А быть лейтенантом.

У нас — сборы. После пятого курса положено месяц походить в сапогах, прежде чем получить пароль к высокому званию лейтенанта. Лейтенанта, а не старшины! Это же мечта! Иные годами в училищах шагают к лейтенантским погонам, стойко перенося тяготы учёбы, а нам они достанутся за месяц. Девочкам, так и вовсе нечувствительно, без сборов.

Однако служить лейтенантами мы если и будем, то лишь в случае войны. В мирное время гражданских врачей-лейтенантов в армию берут неохотно. Хватает врачей, окончивших военно-медицинские факультеты, не говоря уже о Ленинградской академии. Те молодцы, те подготовлены хорошо, те шаг печатать умеют. Не то, что мы. Правда, на войне строевая подготовка вряд ли пригодится. Важнее умение ампутировать руки-ноги подручными средствами, к примеру, слесарной ножовкой, других-то может и не найтись. Или варить для раненых и пораженных кашу из топора. Но главное — медицинская сортировка. Этих лечим, а тех под кустики положим, чтобы видом своим не деморализовали солдат. Много чего нужно узнать врачу простому, чтобы стать врачом военным.

Но нас учат еле-еле. По капельке. Видно, не верят, что кто-нибудь посмеет напасть на нашу великую державу. Или просто средств на это нет — учить военному делу настоящим образом. И так, мол, сойдет. Русский человек — воин прирожденный, его учить — только портить.

Ребята, что пришли в институт после армии, лишь посмеиваются: понарошечные мы тут воины.

И всё делаем понарошку.

Понарошку изучаем строевые приемы, понарошку бегаем в противогазах (спичечный коробок помогает), понарошку бросаем чурку в спину танку — как бы противотанковая граната, ага.

И я среди понарошечных воинов самый-самый понарошечный.

Потому что могу вовсе ничего этого не делать. Ни бегать, ни стрелять, ни надевать противогаз мне не обязательно. Могу сидеть дома. Могу поехать в Кисловодск, в Ялту, в Палангу, в общем, куда захочу, страна наша велика. У меня есть очень уважительная причина: мне страна поручила готовиться к полуфиналу матча претендентов на шахматную корону.

Так прямо и сказали: вам, Михаил Владленович, мы создадим все условия. Об учебе не беспокойтесь, и сборы вам зачтут. А вы готовьтесь, тренируйтесь, вы будете сражаться за шахматную честь страны. Это очень важно. Товарищ Миколчук так сказал. Перед ним поставлена задача: шахматная корона должна стать нашей. Это вопрос политический.

Ну да, конечно. Политический. Миллионы людей следили, следят и будут следить за успехами советских шахматистов. Десятилетиями шахматная корона принадлежала нам, меняя хозяев, но не меняя прописки. А потом что-то пошло не так: чемпионом стал Фишер, пройдясь по шахматистам как танк по кеглям. О горе! О позор!

После отказа Фишера защищать корону ФИДЕ, ею завладел невозвращенец, что еще хуже. А сам Фишер, победив в тяжелом поединке невозвращенца, провозгласил себя абсолютным чемпионом, царем царей.

Нехорошо. Мир смотрит и недоумевает: что происходит с советскими шахматами?

И товарищу Миколчуку поставлена задача: вернуть! Немедленно вернуть корону обратно!

И даны полномочия, да. Прямые и косвенные. Зачесть сборы Чижику — мелочь, один телефонный звонок. Или два-три, точно не скажу. Столько, сколько нужно, да.

Нас таких, вышедших в полуфиналы, трое: Петросян, Корчной и я.

Четвертьфинал я выиграл у Мекинга, в полуфинале мой соперник Ларсен. В августе. В Швейцарии. А Корчной с Петросяном в том же августе должны играть в славном городе Ташкенте.

Должны, но не будут.

Петросяну предстоит операция. Серьезная. И откладывать не стоит. Так ему советуют и кремлевские, и швейцарские врачи.

В матче со Спасским он уже чувствовал себя неважно, но на морально-волевых сумел победить. Играть дальше — это играть на свое здоровье. И Рона Яковлевна, жена, настояла: займись собой, это куда важнее всяких титулов.

Правильно сказала.

Корчной, стало быть, сразу выходит в финал. Для сохранения шахматной формы он захотел сыграть в хорошем турнире. В Бад-Лаутенберге, в открытом чемпионате Германии. Федеративной, не Демократической. Решил, что лучшая подготовка для него — практика. В Спорткомитете Корчного посылать не хотели: уж больно лаком этот турнир. Высокая категория, вкусные призовые. Много желающих на такой турнир. Не лучше ли вам в Болгарию съездить, товарищ гроссмейстер? В Бад-Лаутенберг, понимаете ли, запланирован Михаил Чижик. Как действующий чемпион Советского Союза. Но мы, товарищ гроссмейстер, можем предложить вам участие в турнире «Солнечный Берег 1977». У нас есть заявка от болгарской шахматной федерации на советского гроссмейстера. Это высокая честь!

Корчной не поленился, позвонил мне, спросил, точно ли я еду в Бад-Лаутенберг. Нет, ответил я. Не еду, и не собирался.

Корчной опять в Спорткомитет. Ах, мы ошиблись, это не Чижик поедет, это Спасский поедет. Он чемпион мира, пусть и экс, а вы кто?

Но Спасский тоже сказал, что поездку в Бад-Лаутенберг не планирует. Устал, нужно отдохнуть.

Тогда Корчной заявил, что ему срывают предматчевую подготовку. Намеренно. Он не станет играть в таких условиях!

Назревал скандал. И с третьего раза Корчного допустили.

А я отправился на сборы. Вместе со всеми.

«Наш ротный старшина имеет ордена!»

И у меня есть ордена. Один иностранный, орден Капитанов Ливийской Революции. Случайно встал на пути осколка бомбы, и Муаммар Каддафи решил, что Аллаху будет угодно, если он учредит орден и наградит им меня. И есть орден Красной Звезды. Бандитская пуля чиркнула по черепу, и наверху решили, что будет хорошо, если меня наградят нашим, советским орденом. Для симметрии. И наградили, да.

«Любовь на свете сильней разлук!»

Это смотря какая любовь. И смотря какие разлуки. Из нашей группы женат один Суслик, и мы с ним некоторым образом в свойстве: его жена Мария — сестра Анны, жены папеньки. Такая вот комбинация. И она, Мария, приезжала на присягу. С дочкой Наташей, ей скоро годик. Дождётся, дождётся Суслика, там и осталась неделя всего, до завершения сборов. Все дождутся.

Песня кончилась, кончилась и наша маршировка. Учи нас, не учи, а слонопотамы остаются слонопотамами. Капитан Трач подвел итог короткими, но сильными словами. И распустил. Оправиться и вообще. Скоро ужин.

Ко мне тоже приезжали. Надежда и Ольга, Мириам и Фатима. Сильнее разлук, безусловно. Я даже захотел уехать вместе с ними. А что? Легко. Доложился тому же Трачу, мол, товарищ капитан, разрешите отбыть, и тот бы с радостью разрешил. Я для него словно камушек в сапоге. Неловко ему со мной. И майору Теплицину неловко. И даже нашему главному командиру, начальнику военной кафедры полковнику Евстифееву неловко. Ловлю в их глазах упрёк: тебе же сказали — зачтут сборы, зачтут без твоего присутствия, так сиди дома, или в Ялту поезжай, в санаторий, и готовься. А то вдруг я нашпионю, как последний сукин сын, нажалуюсь, что и это мне не так, и то мне не так, а им — отвечай.

Но ни жаловаться, ни шпионить не собираюсь.

Я просто готовлюсь. Самым настоящим образом. Дело в том, что мне нужно от шахмат отдохнуть, срочно и категорически . Разгрузиться. Почувствовать шахматный голод. И потому, следуя заветам Ильича, после победы над Мекингом я продолжил учиться, учиться и учиться — но медицине. У меня индивидуальный план, и я его подкрутил в свою сторону, стараясь не растянуть время учебы, а, напротив, сжать. Не отставать от сокурсников, а опередить их. Опередить особо не получилось, но научный коммунизм, научный атеизм и социальную гигиену с организацией здравоохранения осилил и сдал.

В ногу, товарищи, в ногу!

И для полноты чувств решил побыть невсамделишным воином.

Да, верю, знаю, чувствую: нам несравненно легче, чем срочникам. Но по сравнению с жизнью обыкновенной эти недели кажутся полные тягот и лишений. Во-первых, подъем. Я привык вставать позже! Во-вторых, бег в сапогах — и тяжело, и сапоги жалко, изнашиваются зря. В-третьих, питание. Ах, «Москва», ах, «Арагви», ах, борщ с пампушками! Забудь!

И вот мы в столовой.

— Здесь у них есть подсобное хозяйство, — сказал Женя. — Свиней держат, я тут с местными поговорил.

— Ну да, экономика должна быть экономной, — заметил Сеня. — Остатки солдатской еды дают свиньям. Отходы в доходы. Надежно, выгодно, удобно.

— Есть другое мнение. Есть мнение, что нам дают остатки свинячьей еды, — Женя посмотрел на наш ужин.

Ужин как ужин. Картофель, в котором изредка попадается свиная шкурка. И хлеб.

— Плохо, что это не обычная картошка, а сушеная, — продолжил Женя.

— Обычную картошку нужно что? Нужно чистить! А тут всё просто — побросал в бак, залил кипятком, добавил тушенки — и кушайте, кушайте! — объяснил Сеня.

— Где ты видишь тушенку?

Вопрос риторический.

Но съели. Всё съели. И побрели восвояси. Не сказать, чтобы сытые, но…

Сборы мы проходим на базе полка гражданской обороны. Местные, как мы прозвали солдат срочной службы, и несли те самые тяготы — да и то малой мерой. А нас от них отделили, дабы своим видом их не разлагали и не раздражали. Ну да, мы ведь в наряды не ходим, сортиры не чистим, у нас и не служба, а баловство одно. И потому мы, бурденковцы, живём на отшибе, в палаточном лагере, а они — в казармах. Настоящих, каменных. С местными пересекаемся редко. Нет, никаких трений. Танцев тут нет, девчат тоже, да и вообще, мы слишком разные. Вода и масло. Пару раз поговорили, только и всего. Они ж пацаны, по восемнадцать-девятнадцать лет. Дети азиатских республик, славян мало. И вид у всех не слишком бравый. Средний вес килограммов пятьдесят. Или меньше. С чего бы ему быть бравым, виду? Сушеный картофель — это углеводы, а где белки? С белками напряжёнка, вот и разводят при части свиней. Только они, свинки, сейчас маленькие, им ещё расти и расти. Только небо, только ветер, только радость впереди у этих свинок, поскольку не знают они будущего.

А мы, мы знаем?

Сушеная, не сушеная, а свинкам оставили немного. И с чувством вины перед ними идём обратно. В палаточный городок. Пока ещё светло, можно заняться личными делами. Почитать, например. Или письмо домой написать. Солдатское письмо, конверт без марки! На память, так сказать. Да и вообще — в нашем институте отовсюду учатся. Родные далеко. Как не написать?

Я нет, я не пишу. Я в любое время могу позвонить по телефону. Есть у меня такая привилегия — среди прочих.

Но я ни этой, ни прочими привилегиями не злоупотребляю. Хорошие новости могут и подождать, а плохие сами прибегут и прилетят, без моего содействия.

Пришел, улёгся. Походная кровать проста, но для усталого тела сгодится. Тут и остальные подоспели. Нет, всё-таки сильно устаём с непривычки. Привычен лишь Атаманов, из соседней группы. Он в институте после армии, отслужил самую что ни есть настоящую срочную, два года, сержант, а у нас — что-то вроде дядьки. Учит как портянки наматывать и прочим премудростям. Полагаю, ему дано особое задание: опекать меня. На всякий случай.

А сейчас он стал читать вслух новую повесть, «Возвращение дона Руматы» из июньского номера «Поиска». А как иначе? Интересно всем, а журнал-то один, его девочки привезли. Вот и образовалось стихийная изба-читальня, к нам и другие приходят, послушать.

Читал Атаманов снаружи, там и светлее, и просторнее.

И под его чтение я задремал, успев подумать, что неплохо бы сделать аудиоверсию журнала. Записать на магнитофонные кассеты того же «Румату», например. Но нет, вряд ли: часовая кассета сама по себе четыре рубля стоит. Дороговато. Разве что подключить Всероссийское Общество Слепых, добиться скидки на кассеты? Большой скидки?

Но суетные мысли скоро спрятались в тумане, и я стал видеть сны. Или что-то вроде. Будто посланец далекого коммунистического будущего дон Румата, он же Антон Шверкин, сидит в палатке и ведёт со мной беседу: как знать, нет ли на нашей Земле здесь и сейчас разведчиков с других миров, миров, намного опередивших нас и в общественном, и в научном, и в биологическом развитии? Наблюдают, но не вмешиваются.

Совсем не вмешиваются, спрашиваю я.

Совсем, отвечает Румата.

А как же фашизм? Он сколько людей погубил, фашизм? А если бы у Советского Союза была атомная бомба, штук десять или сто? Раскрыл бы тот разведчик секрет атомной бомбы советским ученым, и тогда мы б им всем показали!

Предположим, что раскрыл бы, но для атомной бомбы нужна промышленность такого уровня, какого в те году у Советского Союза не было и близко.

Ладно, пусть не бомбу, настаиваю я, но автомат Калашникова можно? Нам бы только чертежи, а уж дальше сами, сами.

Допустим, соглашается дон Румата, а проку? Стрелковое оружие Советского Союза было вполне на уровне времени, а если что не так, то причина не в чертежах, а в низкой производственной культуре. Вчерашний землепашец — плохая замена токарю седьмого разряда. И, предвосхищая дальнейшее — и танки у Советского Союза были хорошие, и самолеты, и артиллерия, и кавалерия.

А если кое-где порой и заедало, так рабочих квалифицированных не хватало. Рабочих тоже должен разведчик с другой планеты поставить? И станки, тысячи станков?

Но главное не в этом. С чего, Чижик, ты решил, что те, с далеких планет, будут сочувствовать Советскому Союзу?

Ну как же, горячусь я, в будущем непременно будет коммунизм.

Так уж и непременно? И потом, коммунизм, он разный. В Китае коммунизм, в Румынии коммунизм, в Югославии коммунизм, в Албании коммунизм, в Камбодже коммунизм, а что-то Советский Союз не слишком доволен ни Югославией, ни Албанией, ни Китаем. И те, с далеких звезд, могут и Советским Союзом не слишком довольными быть.

У них, китайцев и албанцев, ненастоящий коммунизм, у них слаборазвитый социализм, и тоже неправильный, говорю я.

У наблюдателя с другой планеты иное мнение, отвечает дон Румата. И превращается из элегантного мушкетера в гигантскую сколопендру, а сколопендра — в тысячу маленьких сколопендр, а каждая маленькая сколопендра в тысячу микроскопических — и те расползаются, исчезая в неприметных складках и щелях.

Тут я и проснулся. К отбою.

Палатки наши, УСТ-56, не электрифицированы. Из соображений безопасности, как нам сказали. А то начинаются всякие кипятильники, а где кипятильники, там и пожар.

Потому темно. Но не совсем темно — фонари на столбах светят. Не сильно, свет в палатку проникает и вовсе ничтожный, но, привыкнув, разобрать кое-что можно. К тому же у каждого есть карманный фонарик. Почти у каждого. Можно почитать индивидуально. Но не хочется совершенно — вот что значит физическая нагрузка в условиях свежего воздуха и ограниченного питания.

Мне предлагали отдельный стол с отдельным меню, но я отказался. Мне могут привезти и колбаски, и консервов, и всего прочего, но я опять отказался. Это нарушит чистоту эксперимента. А она мне необходима, чистота. Я — подопытная крыска в собственном лабиринте, крыска, которая пытается понять смысл существования Вселенной, ага.

Начался палаточный трёп. О том, о сём. Недолгий, минут на десять-пятнадцать, устают-то все, не я один.

— А вот за эту повесть много писатели денег получили? — спрашивает меня Атаманов.

— Сумму не назову, это не мой секрет, но «Поиск» платит хорошо, лучше остальных журналов, потому что на хозрасчёте. Но это первая выплата. Потом «Румата» выйдет книгой. У нас-то журнальный вариант, сокращенный, а книга выйдет в десять листов.

— Такая тоненькая?

— В десять авторских листов, четыреста тысяч знаков или около того. И за книгу авторы получат одну тысячу четыреста рублей, по сто сорок рублей за лист.

— Ну… Это больше, чем годовая зарплата врача.

— Так ведь авторов двое, значит, и деньги на двоих.

— Получается, по семьсот рублей. Ну… Не сказать, чтобы много.

— Но книга может издаваться несколько раз. Два, три, пять, десять.

— Десять — это хорошо, — оживился Атаманов. — Десять раз по семьсот рублей — это семь тысяч.

— И если книга издается в серии, ну там «Библиотека Фантастики» и тому подобное, полагается надбавка, — продолжал я. — И если у писателя не одна такая книга, а много, десять, и все регулярно переиздаются…

— То будет совсем хорошо! — обрадовался Атаманов.

— Ты давай, колись. Ты книгу, что ли, написал?

— Ну, — смутился наш сержант. — Пишу. Об армии. Вернее, вот о нас. Как студенты на сборах живут.

— Пиши, пиши.

— А можно… Можно, я её в «Поиск» пошлю?

— Зачем же посылать? Принеси, оно и быстрее будет.

— А ее напечатают?

— Всё бывает. Если подходит по формату и написано на уровне.

— По формату?

— Фантастика, приключения, детективы, военные подвиги. Главное, чтобы интересно было.

— Интересно будет, — заверил Атаманов.

На этом разговорчики прекратились. Спать.

Судьба такая у меня. Узнают, что я вхож в редакцию журнала, и начинают предлагать стихи, рассказы, повести, романы. Народ у нас образованный, народ у нас одарённый, народ у нас творческий, на сто студентов ли, рабочих, колхозников или милиционеров всегда отыщется человек пять писателей.

И это хорошо.

Сегодня писатель, а завтра читатель.

Глава 2

20 июня 1977 года, понедельник

Тот, который не стрелял

Пианино было посредственным. На троечку с минусом. Но уж чем богаты. Полковой клуб — это не филармония. К тому же это и не полноценный клуб, а так… нечто вроде. Культурно-воспитательная работа применительно к обстоятельствам.

Я каждый день провожу в клубе час минимум. Да, так я готовлюсь к матчу с Ларсеном. Музицирование устанавливает новые межнейронные связи коры головного мозга, и эти связи потом помогают шахматной мысли. Такова теория. Моя.

Ну, и всяко лучше час играть, нежели чистить автомат. Автоматы у нас старые, АК-47. Со склада. На складе они лежали себе в больших деревянных ящиках, покрытые консервирующейсмазкой и обернутые пергаментной бумагой. Мы ящики взяли (тяжёлые, однако), аккуратно вскрыли, автоматы достали и от смазки очистили. А после сборов опять законсервируем, вернём в ящики — и на склад. Сколько таких складов разбросано по нашей необъятной Родине? Достаточно.

Сегодня у нас были учения. Ну, опять же как бы. Шли редкой цепью и стреляли из автоматов. Каждому дали по дюжине холостых патронов и насадку на ствол — без неё холостые не играют. Мне так на полный магазин отсыпали, из уважения. А я их раздал желающим, тем, кому хочется пострелять. Атаманов только крякнул. Я объяснил, что нам, музыкантам, нужно слух беречь, а стрельба — она громкая.

На зачётных стрельбах я закладывал уши ватой. Во избежание. А сегодня я бегал, кричал «ура», но не стрелял. И когда все пошли чистить автоматы, я пошёл в клуб. Чистый у меня автомат. Чистый и смазанный.

При известном навыке — а навык у меня есть — игра на рояле, гитаре, аккордеоне делается на бессознательном уровне. То есть я не думаю, куда какой палец ставить. Процесс идет, минуя сознание, и потому много быстрее, чем у музыканта начинающего. Любую мелодию, даже впервые услышанную, музыкант опытный может воспроизвести с лёту, с поворота. Вот я и воспроизвожу.

Слушателей у меня немного, да почти нет совсем: во-первых, люди заняты, во-вторых, народу приятна музыка простая, «Семь сорок» или «Червона Рута», а я играю «Астурию» Альбениса. Это, собственно, тоже народная музыка, но — не наша, и потому воспринимается поначалу сложно. Зато потом…

Потом, во время шахматной партии, она зазвучит. И поможет найти верные ходы.

Всегда помогает.

— Товарищ курсант, срочно к замполиту, — сказал срочник.

Не так уж и срочно, раз посыльный не запыхался.

— Меня? — я удивился. Командованию полка до нас дела нет никакого. Во всяком случае, до отдельно взятого студента. А тут целый замполит, да ещё срочно!

Я опустил крышку пианино, встал, осмотрелся. Вид неважный: форма, изначально плохонькая, за три недели несменяемой носки стала вовсе партизанской. Ну да ладно, наше дело служивое.

И я пошел за посыльным.

Не случилось ли чего нехорошего? Но плохие вести чужой замполит передавать бы не стал, оно ему нужно? Передали бы свои, институтские командиры. А здесь что-то другое. Может, попросит дать сеанс одновременной игры? Я лучше концерт дам. Бетховен, Шопен, Чайковский, песни советских композиторов.

Нет, не концерт. Тоже попросили бы через наших.

Тогда что?

А вот узнаю.

Меня привели в штабной корпус: замполит сейчас ответственный по части. Так у военных положено, на случай внезапной и чрезвычайной ситуации. Всегда начеку!

— Разрешите войти? — сказал я, хотя уже вошёл.

— А, Михаил Чижик! Проходите, — замполит чувствовал себя неловко. Он, подполковник должен… А что он должен?

— Сейчас звонили из Москвы. По межгороду, — он показал на телефон, обыкновенный телефон в черном эбонитовом корпусе, поди, мой ещё ровесник. Или даже старше.

— И?

— Сейчас перезвонят. Просили, чтобы вы были у телефона.

Действительно, положение. Ему, ответственному по части, подполковнику, звонят и просят позвать Мишу.

Но, видно, звонит человек непростой. Совсем непростой. Так что я кашлянул, отодвинул стул и скромно, на краешек, присел. На стене два портрета. Андропов и Брежнев.

Замполит смотрел то на меня, то на портреты. Неужели кто-то из них и звонил? Или он просто в курсе — должен быть в курсе по должности — что Чижик не просто «здрасьте — до свидания», не шапочный знакомый, а вхож. Ну, или подозревает, что вхож. Тут лучше перестраховаться. А то вдруг и в самом деле нажалуюсь.

Неловкая тишина, а что делать? Уйти он не может, видно, не положено оставлять меня одного в этом кабинете. И заниматься делом ему неудобно при мне. Может, оно секретное, дело.

По счастью, телефон зазвонил вскоре. Зажужжал, у этого телефона зуммер, а не звонок.

Трубку снял замполит. Послушал, сказал «да» — и передал её мне.

— Что вы скажете о выходке Корчного? — сказал Миколчук. Не поздоровался, не представился, я его только по голосу и узнал, но телефонный голос не трудно и подделать.

— А с кем я, собственно, говорю? — спросил я.

— Миколчук на линии, — спохватился он.

— А о какой выходке идет речь?

— Вы не знаете?

— Не знаю. Я на сборах, у нас занятия, учения и всё такое…

— Корчной объявил, что остаётся.

— В каком смысле — остаётся?

— На Западе он остаётся. Не возвращается в Союз, а остаётся.

— И надолго? — включил Фуксика я.

— Что значит — надолго? — начал гневаться товарищ Миколчук.

— Это вы меня спрашиваете? Я же говорю, у меня сборы. Знать ничего не знаю, что там у вас происходит, — я выделил «у вас». Если Корчной стал невозвращенцем, это удар по Миколчуку. Прежнего руководителя отечественных шахмат, полковника Батуринского, сняли как раз после того, как невозвращенцем стал Карпов. Понятно, что Миколчук волнуется.

— Мы думаем, что Корчной не станет возвращаться в Советский Союз, — после паузы сказал Миколчук.

— Всякое может случиться, — не стал спорить я. — Но я не понимаю, зачем вы это сообщаете мне.

— Ну, как же. Ведь поступок Корчного всё меняет.

— Меняет? Ну да, ну да.

И в самом деле. Рассчитывали как? Рассчитывали, что если я выйду в финал отбора, то в нём, в финале, будут двое советских шахматистов и при любом исходе на чемпиона ФИДЕ выйдет наш человек. Во всех отношениях — хорошо. Это первое. И матч проведут у нас, в Москве, где же ещё ему быть? Весь мир вновь убедится, что Москва по-прежнему столица шахматного мира. Это второе.

А теперь?

Теперь вряд ли.

Теперь в финале Корчной. И если он выйдет на чемпиона ФИДЕ — будет кругом позор. И второе — финальный матч будут играть где-то там. На чужой земле. Не в Москве. То есть где она, столица шахматного мира — ещё вопрос. И если победит Корчной, то два невозвращенца будут решать, кто главнее, где-нибудь в Лас—Вегасе или Мадриде — этого Миколчуку не простят. И не только Миколчуку. Многим достанется. За плохую идейно-воспитательную работу, повлекшую не только утрату авторитета советских шахмат, но и льющую воду на мельницу наших идейных противников.

— Да ничего это не меняет, — передумал я. — Мне так или иначе сначала нужно хорошо провести поединок с Ларсеном. Потому что если я проиграю, то и говорить не о чем. А вот если смогу победить, тогда имеет смысл разрабатывать стратегию матча с Корчным — где, когда и почём.

Почём — это существенно. ФИДЕ определяет порог призовых. Меньше нельзя, больше — да сколько угодно. Себе забирает двадцать процентов призового фонда. Якобы на развитие шахмат в странах третьего мира, на деле же — на поощрение шахматных чиновников. Фишер против этого восстал, и у него получилось. Ну, пока получается. Другие на него смотрят, и тоже организуются турниры вне ФИДЕ, с крупными призовыми. Да вот хоть знаменитый ливийский турнир. Если и дальше так пойдёт, то ФИДЕ только и останется — развивать шахматы в странах третьего мира. Потому идет состязание: у кого больше пряников, там и будет финальный матч претендентов.

— Мы решили опубликовать обращение ведущих советских гроссмейстеров с требованием отстранить Корчного от претендентских матчей, — Миколчук перешел, наконец, к сути дела.

— Кому будет адресовано это обращение?

— К ФИДЕ. К шахматной общественности.

— И кто эти ведущие советские гроссмейстеры?

— Среди них вы, Михаил Чижик. Вы согласны подписать такое обращение?

— Сейчас я ответить на ваш вопрос не могу. Не видя позиции, ходов не делаю. Мне нужно понять: какой пункт регламента отбора нарушил Корчной? На каком основании его нужно отстранять?

— Измена Родине — недостаточное основание?

— Уже был суд, товарищ Миколчук?

— Будет, — пообещал товарищ Миколчук.

— Вот после приговора, если таковой последует, и можно заявлять свою позицию. Когда суд определит меру вины и определится с наказанием. А пока я не вправе подменять собой наш советский суд. Не вправе предугадывать решение. Не вправе оказывать на суд пусть косвенное, но влияние. И уж тем более я не собираюсь уклоняться от матча с Корчным. С чего бы вдруг? Наше дело правое, победа будет за нами. Это куда убедительней коллективных писем в редакцию, товарищ Миколчук.

— Вот как?

— Вот так.

— Вы берете на себя большую ответственность, Чижик.

Я промолчал.

— Надеюсь, ваша подготовка протекает успешно, — добавил товарищ Миколчук. И повесил трубку.

Я тоже.

Замполит с любопытством смотрел на меня. Странно, да — вместо того, чтобы отвечать «есть» и «так точно», я позволяю себе смелые выходки вроде «нет» и «подумаю». Может, замполит и разговор слышал: связь хорошая, в трубке голос Миколчука громкий.

— У вас есть сегодняшняя «Правда»? — спросил я.

Замполит без слов подал мне газету.

Я посмотрел последнюю полосу. Корчной досрочно выиграл турнир, отрыв перед последним туром полтора очка. Никаких невозвращенцев. Но да, сегодняшнюю газету подписали к печати вчера, в восемнадцать ноль-ноль. А вчера должен был состоятся последний тур, и закрытие турнира. Видно, тогда Виктор Львович и сделал заявление.

Я за турниром не следил. Я даже «Грюндиг» с собою не взял, чтобы не слушать новостей, ни шахматных, ни международных, никаких. Что происходит в стране, я знал и без радио: планы перевыполняются, стройки строятся, порося поросятся, и всё в таком же духе. Вернусь в обыкновенную, гражданскую жизнь, тогда и послушаю, посмотрю, почитаю. Газеты доступны, в Ленинской комнате есть и та же «Правда», и «Красная Звезда», и «Комсомолка», но по плану подготовки у меня информационная депривация. Не стопроцентная, но всякого разного я узнаю меньше процентов на девяносто. Того, что ко мне прямо не относится — о строительстве Саяно-Шушенской ГЭС, о надоях, о ловле рыбы в Атлантике…

Вот тоже: а не пойти ли врачом на какой-нибудь рыболовецкий гигант, гордость советского промыслового флота? Такие гиганты в окружении судов поменьше проводят долгие месяцы вдали от Родины. Сотни и тысячи людей работают в океанских водах и, случается, болеют. Требуются врачи, готовые по полгода жить вдали от родных берегов, умеющие и пневмонию лечить, и зубы пломбировать, и аппендэктомию произвести при необходимости. С вывихами и переломами тоже справляться нужно. До ближайшего стационара тысяча миль, и стационар этот чужой. К примеру, аргентинский. Больного там, конечно, примут, будут лечить, но за деньги. За большие деньги. За валюту. И ещё переживай, не убежит ли, не прельстится ли западным раем заболевший. А наши ребята за смешную зарплату, не выходя из медпункта, поставят на ноги, и никаких заходов в иностранные порты. Сегодня ширится движение: работаем без захода в иностранные порты! И сразу объявились вакансии. Прежде как? Прежде вышел в международные воды, и тебе капает валюта. Немного, но за полгода что-то, да набегает. Зашёл корабль в иностранный порт, там ты валюту и потратил. Джинсы купил, магнитофон импортный, пиджак замшевый. Очень дёшево. Потому как контрабандные в портах и джинсы, и пиджаки, и магнитофоны. А сейчас — шутишь. Дадут боны, с ними дома, в «Альбатросе» отоваришься. Но уже не тот выбор. И цены не те. Потому что товар от настоящих фирм. А какая разница, настоящие, нет, штаны они и есть штаны.

Это нам хирург рассказывал, на дежурстве. Он несколько лет в море ходил, а теперь всё, сошёл на берег. Вразвалочку. По молодости, говорит, было интересно, и опять же иностранные порты — экзотика, впечатления. А потом наскучило. Полгода на твердую землю только в бинокль смотреть — ради джинсов?

Да и за полгода, бывает, пару вывихов только вправишь, и вся практика. Оно хорошо, конечно, что никто всерьёз не болеет, но опыта на такой работе не наберёшься, квалификацию не повысишь. Ещё и ту, что есть, потеряешь.

Такие пустые мысли копошились в голове, пока я просматривал газету. Пустые — потому что в море я точно не пойду. Во-первых, нужен врачебный стаж в три года, во-вторых, а зачем мне в море на полгода? Джинсы? Магнитола? Замшевый пиджак? Итальянская дубленка?

Смешно, да.

Я вернул газету, поблагодарил замполита, и отправился восвояси. В палатку.

Наши все вернулись, и сейчас отдыхали. После учений положен отдых, поскольку занять нас было нечем. Ещё раз строевой песней? Но командиры устали. Это нам пустяки, идёшь себе, играешь автоматом, а у командиров ответственность. Ведь всякое бывает. Даже холостым патроном можно покалечить. Особенно себя.

Но не сегодня. Сегодня обошлось.

И мы устали тоже. Больше обыкновенного. Стрельба есть ещё и акустическое воздействие, устаёшь от громких звуков. И автомат тяжелый. И солнце горячее.

Потому все ждали ужина, а потом отбоя. Обеда сегодня не было, его, обед, изображала полевая кухня, но вышло плохо. Пересол. Да, наши готовили, наши. Думали, лёгкое дело, а оно вон как вышло. Интересно, свиньи едят пересол? А что, разбавят водой до кондиции, и кушайте, кушайте, поросята, очень у нас борщ сегодня вкусный.

Даже Атаманову читать не хотелось от утомления. Но он человек сильной воли. Раскрыл «Поиск» и продолжил повествование о доне Румате. Народ вяло, но потянулся, и через четверть часа нас было столько же, сколько и вчера. Даже больше, потому что сегодня мы голодные, а чтение отвлекает от еды. Меняет пищевую направленность мыслей на созидательную: создание видений под воздействием художественного текста.

Я зашёл в палатку и лег. Вообще-то не полагается, но и я тоже устал.

Корчной… Значит, решился. Ну да, другого такого шанса может и не быть.

Кто виноват?

Спасский! Он показал, что можно! Можно оставлять заработанные призовые себе, жить на шахматные деньги в Париже, и хорошо жить. Да ещё с третьей женой. Три жены! Ну да, кто-то живет последовательно, кто-то параллельно, а кто-то и так, и этак.

После Спасского пошли и другие. Либерзон, Сосонко, нынешний чемпион ФИДЕ. В советской печати только так и пишут — нынешний чемпион ФИДЕ, без упоминания имени. Ботвинник, Смыслов, Таль, Петросян, даже Спасский — это чемпионы мира, а нынешний — чемпион ФИДЕ. На слух и труба пониже, и дым пожиже.

Но нынешний чемпион ФИДЕ в поединке с Фишером заработал три миллиона! А в Ливии, а в других турнирах? И он сам выбирает, где ему играть, не спрашивая разрешения у товарища Миколчука.

Ну, и Чижик… Тоже баловень судьбы, а если повезет, то станет чемпионом мира. Мира, а не ФИДЕ! Так будут писать в наших газетах.

А Виктору Львовичу сорок шесть лет. Времени в обрез.

Жизнь гроссмейстера такого уровня представляется сторублевому инженеру, врачу или учителю мечтой. Стипендия, призовые, поездки на зарубежные турниры! Но он-то себя не с инженером на ставке в сто двадцать сравнивает. Он себя сравнивает со Спасским, с Карповым, с Чижиком. Сравнивает и думает — а чем он хуже? Он не хуже! Он, может быть, даже лучше!

И вот он, шанс.

Земную жизнь пройдя до половины

Он очутился в зарослях малины

Малину эту после лебеды

Ему Судьба послала за труды

И бездарно упустить этот шанс нельзя. Он вышел в финал. Уже достижение на сто тысяч. Если выиграет у Чижика — а почему нет? — тогда и о короне можно думать. А если не выиграет — сразу переведут в бесперспективные. Его и сейчас-то на турнир выпустили едва-едва, а дальше будет хуже. Если не решится сменить лебеду на малину.

Четвертьфинальный матч с Полугаевским он выиграл. Призовой фонд — тридцать тысяч долларов. Из них двадцать процентов, шесть тысяч получила ФИДЕ. А им с Полугаевским по документам, представленным ФИДЕ, пришлось двадцать четыре тысячи долларов на двоих, а реально — восемь тысяч советских рублей. Полугаевскому три тысячи, Корчному пять. Мол, вы должны понимать, матч для страны стоил очень дорого, ФИДЕ эвон сколько забрало, радуйтесь и рублям. Конечно, пять тысяч для советского человека огромные деньги, но тот же Чижик за победу над Мекингом получил семнадцать тысяч долларов. Не получил — заработал!

Что он, Корчной, вышел сразу в финал — это, конечно, хорошо. Но и плохо тоже — призовых-то за полуфинал нет. Если играть с Чижиком финал в Советском Союзе, то распишут призовые на сто тысяч долларов, минимальный фонд, ФИДЕ получит двадцать тысяч, а им с Чижиком на двоих дадут ещё двадцать тысяч, но рублями. Радуйтесь и благодарите.

Нет, нет, и нет! Он решился сыграть по-своему. Мне так кажется. Впрочем, увижу — спрошу. Не перед матчем, после матча. При случае.

Конечно, это все моделирование. Дедукция. Гадание на доминошках.

Но Корчной однозначно не первый, и очевидно не последний из серии невозвращенцев.

И что из этого следует?

Будут затягивать гайки?

И очень может быть. Но если закручивать бездумно, всякое может случиться.

Особенно если есть люди с левой резьбой.

Вот как я.

Глава 3

5 июля 1977 года, вторник

Силы трения

В палатке было тепло, но не душно. Ми и Фа ползали по ковру, а я лежал на тонком матрасе и строил планы. Тепло, светло, и комары не кусают, в такой обстановке планы особенно хорошо строятся.

Палатка армейская, УСТ-56, но я уже дома, в Сосновке. Палатку поставили на участке. Я попросил. Мне, сказал, это нужно для подготовки к матчам. И пошли навстречу, отчего не пойти. Палатку одолжил полк Гражданской Обороны. Привезли солдаты, привезли и всё сделали. С чувством, толком и расстановкой. Выбрали место, подровняли земельку, на земельку поставили деревянный настил, на настил саму палатку, выкопали канавки на случай дождя, проинструктировали и показали, что и как. В дождь, к примеру, нужно ослаблять оттяжки. А в зной не забывать поднимать стенки палатки. Что б дышала.

Лиса и Пантера слушали и даже записывали.

Солдаты уехали, палатка осталась. Очень мило. И сейчас же её облюбовали Ми и Фа. В доме им скучно, а в палатке нравится. Ползай, сколько угодно. Но Екатерина Еремеевна, сказала, что детям нужен ковер. Для мягкости. Ладно, постелили. Купили и постелили, три на три, хороший, индийский, из «Березки».

Пусть.

Екатерина Еремеевна — мама Лисы. И, соответственно, бабушка Ми. Или Фа. Ольга и Надежда нарочно не говорят, кто есть кто. Они-то знают, но не говорят. В роддоме каждой новорождённой дали бирочку, но потом, потом… Все младенцы ну очень похожи, тем более Ми и Фа. Недаром хотят сказы о перепутанных в роддомах детишках, которые росли, росли и вдруг в двадцать лет спохватились: ах, нас перепутали!

Ми и Фа не близняшки, конечно. Но рядом. Если приглядеться, у Ми можно увидеть рыжинку волос, а Фа, скорее, брюнетка. Но стоило пару раз помыть им волосы с хной (оно и полезно для головы) — и всё, поди, разбери, где чья внучка.

Папенька не разобрал. Пару раз приезжал, с Анной. Папенька таки решился строить дачу. Анна убедила. Мол, дача и для здоровья полезна, и для общественных отношений: как можно художественному руководителю театра, и без дачи? Да, папеньку утвердили худруком. В Чернозёмске это самая высокая должность для человека искусства, иных творческих вершин здесь нет. Ну, а художественному руководителю театра оперы и балета полагается много больше, чем просто ведущему солисту. И потому дача у папеньки будет большая. В Солнечных Выселках, где селится новая номенклатура. Это даже ближе к Чернозёмску, чем Сосновка, но с другой стороны. На строительство большой дачи понадобились большие деньги. В долг, как подчеркнул Папенька.

Я дал.

Заходил и Стельбов. Хмыкал. Пытался подкупить, выпытать, кто есть чья. Я не купился.

Андрей Николаевич после новогодних событий и поседел, и построжел. А он и прежде был седой и строгий. Но при виде Ми и Фа мягчеет, как сухарь, опущенный в молоко. Синдром дедушки, да.

Что это было — зимой, не распространяется. Возможно, и сам точно не знает. Возможно, знает. Но не говорит. Если умный — сам догадаюсь, если нет — то и не нужно. Но многих милицейских начальников перевели в районы весьма отдаленные — это мне по линии «Динамо» сообщили. На укрепление кадров Заполярья. А двое так и вообще… Угорели, по официальной версии. Поехали на турбазу встречать Новый Год, да там и угорели. С печкой обращаться нужно умеючи.

Кстати о печке: мне к палатке и печку дали, с трубой. И стальной лист под печь. С намёком: финал с Корчным мне играть — если пройду Ларсена — в декабре. Так что печкой этой подталкивают к победам, мол, и зимой можно будет использовать палатку. Только побеждай.

Зима нескоро. А встреча с Ларсеном скоро. Аккурат через месяц, пятого августа.

Потому готовлюсь, да.

Медицинское обследование показало: за сборы мое функциональное состояние дало слабину. Потерял шесть килограммов массы, а у меня и без того избытка не наблюдалось. Был семьдесят один килограмм, а теперь шестьдесят пять. Рост — сто восемьдесят один сантиметр, утром.

И если прежде я двенадцать раз подтягивался играючи, то теперь эти двенадцать я выбрал на морально-волевых.

— Если за месяц сборов ты потерял шесть килограммов, то сколько бы ты весил после двух лет срочной службы? — задала вопрос Ольга.

Шутейно. Потому что ничего необычного в потере килограммов нет.

Первый месяц — шоковый. Другой режим, другие нагрузки, другая еда. А потом организм приспосабливается. Привыкает. И к сухой картошке, и к бегу в сапогах, ко всему. И через два года из армии возвращается не хлюпик и рохля, а… Ну, кто возвращается, тот и возвращается.

Но у меня двух лет нет. И двух месяцев нет. Месяц только.

Зато есть научная поддержка.

Эти потерянные килограммы вернутся в лучшем виде. То есть качестве. И вот я ем продукты моря: камбалу, треску, нототению, креветок, крабов, кальмаров, морскую капусту и прочие богатые белками, витаминами и микроэлементами продукты. Там, в морях и океанах воды по-прежнему богаты йодом, бромом, селеном, цинком и прочими элементами, которые почва растеряла за века и тысячелетия земледелия. А богатая йодом, бромом и селеном пища — залог эффективной работы эндокринной системы. И нервной системы тоже.

Рыба немного надоедает, но и Вера Борисовна, и девочки стараются. Придумывают всякие кулинарные изыски. Но в меру. Тут ведь и слишком уж быстро набирать массу тоже нельзя, цель — вернуть за июль два килограмма, не больше. И потому я не только валяюсь с шахматным бюллетенем в руках, просматривая партии чемпионата Германии, но и понемножку бегаю, прыгаю, плаваю и катаюсь на велосипеде. Лиса и Пантера за моей формой следят. Поблажек не делают. Сами они за полгода стали только сильнее, и те килограммы, что я потерял, они подобрали. В нашем спортзальчике швыряют меня и так, и сяк. Обучают рукопашным приёмам. Не спортивным ни разу. Тебе, говорят, Чижик, не выступать а в жизни всякое ведь бывает. Вот и учат. Доводят до автоматизма. Машина смерти третьего сорта. Но осторожно. Заставляют надевать мотоциклетный шлем — не современный, а старый, довоенный, кожаный. Он легче. В шлеме ли, без шлема, а приложиться о мат радости мало. Даже не головой, а другими местами.

Сейчас девочки в городе, в редакции «Поиска». Журнал набрал максимальную высоту, на большее нет ни бумаги, ни типографских ресурсов. Двести тысяч — с финским тиражом. Для провинциального журнала очень и очень много. Но все равно мало. Я думаю, пятьсот тысяч — и то было бы мало. Даже миллион было бы мало. Страна большая, народ читающий, а мы публикуем то, что по душе многим: фантастику, детективы, военные приключения, шпионские романы. И что интересно: чем больше публикуем, тем больше пишут. Раньше условный писатель над романом трудился три года. Или пять. А куда торопиться, очередь длинная, бумаги мало, типографии перегружены, раньше, чем запланировали, всё равно не опубликуют. А теперь — десять листов в год вынь, да положь! И вынимают, и ложут. То есть присылают нам. Талант — это не только качество, это ещё и количество. Но и качество тоже, халтуру не берём. Портфель заполнен по январь включительно. И всегда оставляем резерв — на случай находки самородка. Вот и сейчас объявился новый талант, молодой сибиряк. Сибиряки — они люди с размахом. Не рассказ, а сразу повесть прислал. И написал, что есть ещё три. Насчет ещё трёх не знаю, а присланная мне понравилось. Девочкам тоже. Сатирический фантастический детектив. Смешной. Пойдет в августовский номер, если успеет пройти литовку.

Успеет. Лиса играет с литовцами, как с колобками. Диву даешься, как совершенный пустяк, ну там губная помада, дезодорант, тюбик шампуня и прочие сувениры из Франции ценой в два-три франка ускоряют прохождение наших материалов до скорости почти космической. Была бы у Пушкина французская косметика, он бы на своих литовцев не жаловался. Литовцы — не нация, а профессия. Работники управления по делам литературы. Иными словами — цензоры. Впрочем, во времена Пушкина цензорами были мужчины. Хотя Дондуков-Корсаков от губной помады, пожалуй, и не отказался бы. С другой стороны, князь и сам мог её купить, в Санкт-Петербурге. А первое лицо Чернозёмского областного управления по делам литературы и издательств, то бишь, обллита, Александра Хазина, купить вот так запросто французскую косметику не может. Дефицитный импорт! «Березки» в Чернозёмске нет, а хоть и была бы — откуда у Хазиной чеки?

Кое-что, конечно, попадает и в спецотдел местного ЦУМа, но это кое-что есть у всех номенклатурных дам. Среди которых её место ближе к концу. А то, что подарит Лиса, нет ни у кого. И ведь не взятка же, смешно, а просто маленький презент женщины женщине. В благодарность за науку. И просто за красивые глаза.

Но… Но дальше-то что? Если «Поиск» на гребне волны?

Дальше — издание международное. «Поиск — Европа». Пора выходить на мировую арену. Чтобы везде, во всем мире читали нашу фантастику, знали про наши военные подвиги. А то они там уверены, что мир от Гитлера спасла Америка. С небольшой помощью Англии. Советский Союз? Его тоже спасла Америка. Кто взял Берлин? Америка, конечно. И кусочек Англия.

Следовательно, иностранцев нужно просвещать в приемлемой для них, иностранцев, форме. Не в виде сухих лекций, а путем ознакомления с советской и прогрессивной мировой литературой, в художественной форме показывающей достижения социализма.

Но вот так взять и начать издавать государственный журнал за границей нельзя. Законы капстран не позволяют. Только в порядке обмена: у нас «Англия» и «Америка», у них «Советский Союз». Но если нельзя государственный журнал, то частный — можно. Если доказано честное происхождение капитала. Откуда деньжата? Случаем, не государственные? Тогда можно.

А раз можно, то и нужно. И потому мы готовимся к новым стартам. Австрийские законы не запрещают издание художественно-литературного журнала иностранцами. Главное, чтобы не было прямой политики. Издавайте, издавайте, в журнале будут работать австрийские граждане, а это рабочие места и налоги. Любое государство любит налоги, Австрия — не исключение.

Для регистрации журнала миллионов не нужно. Для регистрации достаточно пяти тысяч долларов, в шиллингах это гораздо внушительнее. И они у меня есть, доллары. Происхождение безупречное — призовые шахматных турниров. Ни одного государственного рубля от КаГеБе.

Это значит что? Это значит то, что законным владельцем «Поиска — Европы» буду я.

На развитие буду брать оттуда же, с призовых. Это не Советский Союз, здесь дефицита литературы нет, читателя нужно завоевать. А для того, чтобы воевать, требуются деньги. Потому необходимо заработать новые призовые. Призовой фонд за полуфинал после вычета доли ФИДЕ — семьдесят тысяч. Сорок пять и двадцать пять тысяч долларов — победителю и побежденному соответственно.. Сорок пять тысяч больше двадцати пяти. И потому Ларсена необходимо побеждать. Что важно — победа откроет путь в финал.

Прежде он, финал, представлялся делом малоприбыльным. То есть с точки зрения советского врача, учителя, инженера, призы огромные, пятнадцать и десять тысяч рублей, но мне нужно больше. И доллары, с рублями в Австрии журнал не затеешь.

В этом аспекте решение Корчного играет на мой карман. Во-первых, матч теперь будет проходить в капстране, то есть на доллары. Во-вторых, шумиха по поводу решения Корчного будет расти дальше, а что такое шумиха в западном мире? Реклама матча. И потому цена его поднимется, а с ней поднимутся и призовые. Отказываться от игры? Настаивать на исключении Корчного из цикла? Что я, враг себе?

А гроссмейстеры подписали подобный призыв. Не все, но многие. Им-то с Корчным не играть. А это нестерпимо: видеть, как другие игрой зарабатывают не деньги — деньжищи! Напишем, напишем, авось у соседа подохнет корова!

Выстраивая план шахматной партии, учитываешь только логику шахмат.

Выстраивая планы жизненные, нужно учитывать многообразие нашей жизни. Гладко, оно только на бумаге. Всякое действие порождает противодействие. Сила трения, например. Идея с зарубежным «Поиском» хороша, пока остается идеей. А на практике тут же встают препоны. Как так — советский гражданин будет владельцем журнала? Капиталистом, эксплуататором? А подспудно это кричит душа чиновника, кричит и негодует: я, я-то чем хуже? Я тоже хочу журнал в Австрии, и чтобы ездить по заграницам!

И всякие инстанции стали рекомендовать: вам нужен спецредактор по идеологическим вопросам, по связям с международной общественностью, заведующий отделом писем, и так далее, и так далее.

Я отвечал вежливо: ваше мнение ценно для меня, благодарю. А как же ставка заведующего отделом писем, спрашивала инстанция. Если мне таковой заведующий понадобится, отвечаю, я найду его на месте. В Австрии. Среди австрийских коммунистов. Укрепляя межпартийные связи.

Счастье в том, что эти инстанции мне ничего сделать не могут. Ни хорошего, ни плохого. То есть, совершенно не могут. Нет точек соприкосновения. Мне от них ничего не нужно, это первое, и я им ничего не должен, это второе. Нет нормативных документов по частной коммерческой литературно-художественной деятельности частного издателя за рубежом.

«Поиск — Европа» — издание, независимое от государства. По определению. В этом его и смысл. Советский частный журнал? Нужно взять, на пробу, — так, надеемся, будет думать обыватель. Хотя бы один из тысячи, уже успех.

Серьезным был лишь разговор с председателем правления Всесоюзного Агентства по Авторским Правам. ВААП желал представлять интересы российских авторов за рубежом. Австрия — это несомненный зарубеж, не так ли?

Несомненно, отвечал я Борису Дмитриевичу Панкину.

И потому мы будем представлять их интересы! — порадовал меня Панкин.

Да пожалуйста, какая мне-то разница, отвечал я. Если советский автор захочет заключить с нами договор не напрямую, а пожелает воспользоваться вашими услугами — это его дело, а не моё.

А если не захочет, пустил пробный шар Панкин.

Австрийское законодательство не возбраняет автору заключать договор напрямую, отвечал я. Мир капитала! С волками жить — по-волчьи выть! Наш журнал, к примеру, планирует одновременную публикацию новой повести Председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева как на русском, так и на немецком языках. И Леонид Ильич решил заключить договор с нами напрямую.

Ну да. У Леонида Ильича ВААП восемьдесят процентов гонорара не заберёт. Не посмеет. Но дело не в процентах, просто когда Ольга подписывала с Брежневым договор, Леонид Ильич заодно подписал аналогичный договор и с «Поиском — Европа». Напрямую. То ли не вникал, то ли, наоборот, вник, и решил ВААП укоротить. ВААП — это что? Это общественная организация. Пусть общественно и организуется.

А как с зарубежными авторами, спросил Панкин. В Советском Союзе любой договор на издание зарубежного автора должен проходить через ВААП. С соответствующими денежными потерями на трение.

С зарубежными авторами мы будем работать согласно законам Австрии, ответил я. То есть либо напрямую, либо через агента, представляющего интерес автора. Если зарубежный автор выберет вас — его право.

И Панкин сник. Отступил. Нет, не так: отошёл на заранее подготовленные позиции. В наших уставах нет слова «отступление». И не будет! Он перегруппируется и ещё покажет всем, что ВААП — это могучая сила, и коммунхозу не подчинен. И кроватей не даст, и умывальников.

Ну и ладно. Это, действительно, вне компетенции «Поиска — Европы». Писатели должны сами отстаивать свои гонорары. Трифонов же смог, Артмайнис смог, Калиньш смог.

Ми заползла ко мне на матрас и стала бодаться. Лбом в живот. А Фа решила совершить фланговый обход. Стратеги!

Да, я их различаю.

У меня подготовка. Если кто звонит — отвечают, что товарищ гроссмейстер готовится к матчу. А звонят нередко. С просьбой дать интервью, встретиться с трудящимися, провести сеанс в пионерском лагере, написать статью…

Статью, ага.

Я уже написал, «Мой Матч с Мекингом», и опубликовал сначала в нашем «Молодом Коммунаре», а потом и в еженедельнике «64» у Петросяна. С перепечаткой в австрийской «Фольксштимме», британской «Морнинг Стар», французской «Юманите», канадской «Трибьюн» и американской «Дейли Уорлд» а также в болгарской, чешской, польской, и прочих газетах стран СЭВ. Залп «катюши», да. Перепечатки я разрешил делать бесплатно, взамен каждая газета прислала мне благодарственное письмо, а благодарственное письмо от издания братской коммунистической партии — это куда более ценно, нежели деньги. Хотя особо уповать на них не стоит. Были прецеденты, когда подобные письма рассматривались как свидетельство работы на польскую, венгерскую, чехословацкую и прочие разведки. Да, давно. Сорок лет назад, тридцать, двадцать пять…

Но нет, сейчас нет. Сейчас разрядка. Детант. Другая сторона спирали.

Слышу, «Панночка» подъехала.

Тут и Екатерина Еремеевна пришла. Пора-де Ми и Фа кормиться.

Пора, так пора.

Екатерина Еремеевна вышла на пенсию. Пожертвовала собой, чтобы Надя — ну, и Ольга тоже — могли продолжить учёбу. Нет, Екатерина Еремеевна женщина совсем не старая, но у неё довольно медицинского стажа для пенсии по выслуге лет. Пенсия невеликая, но Лиса ей добавляет.

Ну да, Екатерине Еремеевне выделена комната. Места в доме хватает, отчего не выделить. Заодно и в городской квартире Бочаровых стало чуть свободнее.

Девочки провели разъяснительную работу: домоправительница здесь Вера Борисовна, и это не обсуждается. А Екатерина Еремеевна — Великий Воспитатель. Почему бы и нет, она врач-педиатр, это первое, и у неё своих четверо, это второе. Или как раз первое?

Комната Екатерине Еремеевне, детская комната, комната для Лисы, комната для Пантеры. Мудрый дедушка, хороший дом построил, не тесно.

Но палатка не лишняя.

Ми, Фа здесь находятся строго с двенадцати до двух: Екатерина Еремеевна сторонница распорядка. Всё по часам. Сначала общение с папой, а потом млекопитание. Лиса и Ольга, когда учатся или работают, кормят детей по очереди. Так что они ещё и молочные сёстры, Ми и Фа.

После кормления у девочек, естественно, сон. Во сне дети растут особенно быстро. Лег поспать, проснулся — а они уже подросли. Замуж пора выдавать.

Но я пока сплю мало.

Кошмары. Они никуда не уходили. Всё время кружили рядом. И сейчас кружат. Чуть дальше, чуть ближе. Я и на сборы ездил не без надежды, что отстанут. Не очень-то получилось. Призраки, кошмары, предчувствия.

Шизофрения? Или оборотная сторона шахматного таланта?

А хотел бы я рокировку? Чтобы и без кошмаров, но и оставаться перворазрядником, не более того?

Они всё равно придут, кошмары. Огонь, пожирающий город, а затем царство крыс. Но придут одни, без таланта.

С талантом лучше.

Однозначно.

Глава 4

2 августа 1977 года, вторник

Вагончик тронулся

— «До отправления скорого поезда „Чернозёмск — Москва“ остается пять минут. Просьба пассажирам занять свои места», — пробубнил вокзальный громкоговоритель.

Я занял. Место у меня хорошее, в спальном вагоне, и не просто в спальном, а в седьмом, депутатском, билет сюда запросто не купишь.

Я ни разу не депутат, не большой начальник, даже не маленький. Просто пришла в облисполком телефонограмма «обеспечить приезд Чижика М.В.» — они и обеспечили из своей брони.

В купе появился попутчик. Судя по виду — настоящий начальник. Лет сорока пяти. Костюм строгий, галстук тоже строгий, и туфли чистые. Чемодан новый, югославский, такие недавно поступили в спецотдел чернозёмского ЦУМа. Конечно, начальник!

— Андрон Болеславович, — представился попутчик, и тут же добавил: — Главный редактор «Коммуны».

— Михаил, студент, — пришлось представиться и мне.

Андрон Болеславович начал устраиваться. Поставил чемодан на пол, газеты — штук пять, свежие, еще пахнущие типографской краской, положил на столик. Повесил шляпу, снял и повесил на вешалку пиджак, а потом сел напротив меня, не забыв поддернуть брюки.

— Завтрашняя, — кивнул он на газеты. — Только из типографии.

В голосе я уловил гордость человека труда. Ну да, он ведь главный редактор без году неделя: прежнего редактора буквально три недели назад перевели в Москву с повышением, он теперь возглавляет знаменитый «Крокодил». Откуда взялся Андрон Болеславович? Откуда-то с Волги, говорят. Своего назначать не стали. Должность главного редактора главной областной газеты ответственная, можно сказать, он — замполит области.

— Завтрашняя, вот как? — из вежливости удивился я. — Можно?

— «До отправления скорого поезда „Чернозёмск — Москва“ осталась одна минута»

— Разумеется.

Я осторожно, чтобы не испачкаться краской, развернул газету.

Завтра жители нашего дорогого Чернозёмска узнают много нового: доярка Анна Герасимова из колхоза «Красный Маяк» взяла повышенные обязательства по надою молока, комбайнеры Каборановского района намерены убрать урожай вовремя и без потерь, а продавцы книжного магазина подписных изданий борются за высокое звание коллектива коммунистического труда.

— Интересно, да, — сказал я.

Поезд тронулся, двадцать один час одна минута. «Амурские волны» провожали нас в путь.

— Вы на четвертой полосе посмотрите.

Посмотрел и на четвертой. Большой материал, и название необычное: «Облыжный пируэт».

Всё по полочкам: им оказали высокое доверие, а они не выдержали искус Жёлтого Дьявола.

Они — это олимпийские чемпионы, фигуристы Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Перейдя из большого спорта в балет на льду, они ездили с выступлениями по стране и за её пределами. И вот в Нью-Йорке, когда получили очередной гонорар, решили не отдавать его Госконцерту, а оставить себе. Со всеми вытекающими.

Десять тысяч долларов, вот цена предательства!

Истории этой уже неделя. Сначала сообщили вражьи голоса, потом коротенькая заметочка в «Советском Спорте», а теперь, вижу, пришло время разбора полётов.

— Съездили, называется, на гастроли, — пробормотал я.

— И чего им только не хватало, — подхватил Андрон Болеславович. — Они получили от государства всё: квартиру, машину, дачу, интересную работу, поездки за границу, а в ответ — предательство. Измена.

— Хороший вопрос.

— Какой вопрос?

— Чего им не хватало.

— В народе говорят — с жиру бесятся. Вот вы, Михаил, за границей бывали?

— Приходилось, — ответил я.

Андрон Болеславович посмотрел на меня внимательно. На мой летний костюм из чесучи, шелковую рубашку, галстук-бабочку. Итальянские туфли, впрочем, не разглядел, столик мешал. Зато обратил внимание на лауреатский значок.

— Болгария? Польша? ГэДэЭр? Чехословакия?

— В Чехословакии был, да, — признался я.

— Понравилось?

— Хорошая страна, — осторожно сказал я.

— А остаться бы там хотели, навсегда? В Чехословакии?

— В каком смысле — остаться навсегда?

— В обыкновенном. Жить, работать, и вообще.

— Ну… Всё чужое. Язык — ладно, язык я выучу. Но работать? В посольстве нашем разве что. Но что мне делать после работы? Нет, навсегда не останусь. Не хочу.

— А если бы вам там дали квартиру, машину?

— Это само собой. Жить-то где-то нужно. Да и автомобиль не роскошь, а средство передвижения. Но — цель, в чём цель? Строить в Чехословакии социализм? Сами построят, без меня.

— То есть вы выбираете Родину?

— Получается, так.

— А они выбрали Америку.

— Получается, так — повторил я.

— И как можно к этому относиться?

— С чего бы мне к этому вообще как-то относится? Выбрали, и выбрали. Они фигурное катание выбрали, а я на коньках стою — у цирковых медведей лучше получается. Что мне теперь, проклинать их — за коньки, медведей?

— Но ведь они Родину предали! Меня, вас.

— Медведи?

— Эти… Невозвращенцы!

— А может… — и я сделал паузу.

— Что — может? — подал реплику главный редактор.

— Может, они выполняют задание Родины! Внедряются! Ну, в самом же деле, зачем им туда, в чужой мир? Квартира у них, наверное, есть, машина тоже, наверное, есть. Могут джинсы купить за границей, магнитофон, даже телевизор…

Главный редактор чуть заметно усмехнулся:

— Телевизор — это серьёзно.

— А, главное, слава, почёт, уважение. Опять же здесь родные, близкие, друзья, просто знакомые. А что там, в Америке? — я даже начал горячиться. Чуть-чуть, стараясь не переиграть. — Одиночество там, в Америке. Когда еще новые знакомые заведутся, да и заведутся ли? Мир капитала, человек человеку волк. Вся жизнь — погоня за наживой. Нет, в самом деле, зачем?

— Натура у них такая. Нам там, — он сделал неопределенное движение пальцами правой руки, — нам там рассказали о них. Эгоисты. Никаких друзей, никаких близких. Всё только для себя.

— Разве так… Тогда и жалеть не о чем. Эгоисты ушли к эгоистам. Закон парных случаев, — сказал я главному редактору, возвращая газету.

— Какой закон?

— Ненаучный. В районную больничку поступает человек с редкой болезнью, к примеру, с язвой Тофана. И через день — второй больной! При том, что болезнь и незаразная, и раз в десять лет по области бывает. Или вот недавно случай: поступил комбайнёр. Уборка, каждый час на счету, а он взял, и на спор лампочку в рот засунул. Засунул, а вытащить не сумел. Вот и привезли его в больницу. А через три часа — такого же, только из совсем другого совхоза.

— И что? — с интересом спросил главный редактор.

— Дали наркоз, мышцы расслабились, лампочку извлекли. Сначала у одного, потом у второго. А всего за неделю семь человек поступили — с лампочками. Поветрие какое-то. Вот и тут: в июне Корчной остался там, в июле фигуристы…

— Этому положат конец, — уверенно сказал Андрон Болеславович.

— Как положишь, если лампочки в каждом доме?

— Я не о лампочках, я о невозвращенцах.

— А тут-то что можно сделать? — удивился я.

— Уже сделали, вот — он показал на газету.

— Думаете, прочитают, устыдятся, отдадут гонорары и попросятся обратно?

— Думаю, что люди прочитают, и сделают выводы. Наши люди на деньги не польстятся, — сказал главный редактор. — Вот вы, Михаил, что бы выбрали: деньги, или Родину?

Ну, и что должен ответить советский человек?

— Что бы я выбрал? — я принял вид задумчивый и нерешительный. — А вместе нельзя? И деньги, и Родину? От каждого по способностям, каждому по труду?

— Можно, конечно, можно. Но это наши, трудовые советские деньги! За них не стыдно.

Пришел проводник, проверил билеты, пообещал чай. И принёс — скоро. Поезд-то скорый. А в вагоне на восемнадцать человек два проводника.

— А вы, Михаил, в Москву по делу едете? — интересно главному редактору, как это студент, пусть даже в чесучовом костюме, попал в седьмой вагон. Главный редактор в Чернозёмске недавно, ему не до чижиков, у него есть заботы поважнее: узнать птиц главных, орлов, коршунов и соколов Чернозёмска. То есть, возможно, про конкретного Чижика он слышал, но отнёс его к персонажам любопытным, но второстепенным. Даже третьестепенным, чего уж там. Диковинка, и только. Забавная, да. Вроде козленка, умеющего считать до десяти.

— По делу, Андрон Болеславович, точнее, по делам.

— Каким же делам, если не секрет? — главный редактор не утратил журналистской хватки, хватает любую кость и грызет, грызет, грызет.

— Какие секреты могут быть у комсомольца перед коммунистом? В Каборановске, вернее, в Каборановском районе осенью открывается Дом Ветеранов, вместо сгоревшего. Комсомольская стройка. А электрика задерживается. Вот, еду подтолкнуть…

И в самом деле, одно из дел, да. Внутреннюю проводку в жилых помещениях обыкновенно делают так себе. На десять ампер. Потому и пожары, не выдерживает проводка. И мы решили ставить проводку, выдерживающую нагрузки посерьезнее, чтобы никакие электрочайники, холодильники и прочие необходимые в быту вещи пожарами не грозили. Плюс противопожарную сигнализацию поставим, венгерскую. Потому что возрастные люди забывчивы, закурят и уснут. А то и включит кипятильник, вода в кружке выкипит, и…

Нет, кипятильники не полагаются. Их отбирают. Хочешь кипятку — иди на кухню, там всегда есть чайник. Но мало ли… Кипятильники, они сами заводятся. Утром отобрали, а уже вечером в тумбочке новый шебуршит. С сигнализацией лучше.

— И как же вы будете подталкивать?

— Не я. Есть специалисты, из строительного института. А я так, запасный полк.

— Ясно, — главный редактор понимающе кивнул.

Получить даже утверждённое и согласованное на бумаге — не так просто. А получить неутвержденное и несогласованное совсем непросто.

Но.

Но небольшие презенты, к примеру, джинсы, настоящие американские джинсы из «Берёзки» — творят чудеса. А уж джинсовый костюм…

Конечно, джинсовый костюм — это на самый верх. Пониже хорошо идут подписки на «Поиск». Между прочим, московские тороватые люди устраивают острожелающим подписку на «Поиск» за пятьдесят рублей, не шутка. Или наш альманах, избранное, «Поиск-76» — тоже ценный капитал. Сезам, откройся!

И он открывается.

Это называется «гамбит толкача». Жертва пешки-другой ради развития. Да, добрые дела сами не делаются. Особенно внеплановые, вроде ударной комсомольской стройки областного масштаба.

Сам я в этих комбинациях не участвую, нет. Не та специализация. Старшекурсник из строительного, сам потомственный строитель, взял на себя эту миссию: достать. А я помогаю подписками, книжками и одним (в скобках прописью опять: одним) джинсовым костюмом. Для сына очень большого начальника, с которым как бы задружился потомственный строитель.

И чай закончился, и разговор иссяк.

Десять вечера, для провинции поздно. Провинция рано ложится и рано встаёт, такая у неё судьба.

И противится ей мы не стали.

Я лежал и думал: они по недомыслию так поступают, или специально? Люди радио, телевидения, прессы?

Когда невозвращенцем становится моряк, никто шума на всю страну не поднимает. Убежал, и убежал. Конечно, по месту работы беглеца проведут генеральную уборку. С песком, наждаком и патефонными иголками, но за пределами ведомства не шелохнёт, не прогремит. Покой.

Или взять учёного. Стал невозвращенцем Жорес Медведев, и что? Кто его, Жореса, знает, за исключением узкого круга слушателей вражеских голосов, да и те как услышали, так и забыли: у нас этих Медведевых много, плюнуть некуда, вот и шлют куда попало. Одним больше, одним меньше, что за беда?

А вот если убежал спортсмен, артист или писатель, сразу шум до небес.

Ах, облыжный пируэт! Ах, присвоили деньги за выступление!

Нет, понятно, таким способом у читателя вызывается антипатия к беглецам: советский человек богатых не любит. То, что Белоусова и Протопопов получили разом сумму, за которую советский человек работает лет пять, а то и больше, вызывает злость. Сколько они могут одежды купить! Или всего прочего! Те, кому довелось побывать по турпутевке в капстране с двадцатью пятью долларами в кармане на сувениры, просто исходят завистью, переходящей в ненависть. Но потом, потом…

Вот честно: кто сейчас помнит олимпийских чемпионов шестьдесят восьмого? Нет, помнят, помнят, но смутно. Последние годы о них ни слуху, ни духу. Остались они в Америке ли, Швейцарии, да где угодно, не остались — никому дела нет. А тут в газетах пропечатали, и всё в памяти и ожило: гордость советского спорта, истинные патриоты, демонстрирующие миру преимущество социализма! И вдруг — сбежали! А десять тысяч — это, получается, они там столько заработали за выступление? В газетном материале не написано, одно это было выступление, десять, или они целый месяц катались на ледовой площадке по три проката в день, да ведь и неважно. Пусть даже месяц — значит, там, в Америке, за месяц можно заработать на машину? Э, сказали мы с Петром Ивановичем, видно, житьё у спортсменов за границей хорошее, раз туда бегут! Десять тысяч! И у артистов хорошее! И у писателей! Наверное, и у много кого ещё хорошее! Люди, понимаешь, выступают, а Госконцерт денежки гребёт — что это, если не самая свирепая эксплуатация? Крепостные на заработках!

Пусть не все так думают. Даже не многие. Но думают. И думами — делятся. И то один, то другой начинает поглядывать — туда. Тракторист или доярка не убегут. Где колхоз, а где Америка! А вот нестойкие представители умственного труда губу-то и раскатывают. Ходит такой и думает: эх, я бы в Америке на «Кадиллаке» ездил бы, в джинсах, с магнитофоном через плечо, а тут…

И ведь ничегошеньки не делает, чтобы его там ждали. Не чемпион, не большой учёный, не нобелевский лауреат. Языка не учит, на путёвку не копит, а просто вздыхает и мечтает: ах, как бы хорошо было, если бы оно само… чтобы и у нас, как в Америке, десять тысяч на руки! Да я б за десять тысяч да, работал бы как Стаханов, Кривонос и Паша Ангелина вместе взятые! А за сто двадцать минус подоходный и за бездетность — ага, ага. Скажите спасибо, что на работу выхожу.

А тут еще кино. В кино в Америке все девушки — красотки, все автомобили — «Кадиллаки» или «Роллс-ройсы», живут все в роскошных виллах с бассейнами, и никто не работает, только бегают, стреляют и скачут на лошадях. И даже прогрессивные писатели… У нас в десятом классе по программе Стейнбек, «Гроздья Гнева». По литературе. Читаем. Бедных-бедных фермеров банк за долги прогоняет с земли. Что беднягам делать? На последние гроши семья покупает грузовик и едет в Калифорнию.

Тут многие и удивились: бедные-бедные? Грузовик? На последние гроши? Однако!

Мало у нас фильмов из жизни американского рабочего класса. Нет почти. И книги тоже… Ну да, про врачей есть, так там тоже: приезжает выпускник медицинского факультета в городок, и с аванса покупает автомобиль. Чтобы больных навещать на дому. Старенький автомобиль, десятилетний, но покупает!

Ладно, ничего невозможного нет. Человек десять из нашего бурденковского сельхозотряда на заработанные летом деньги купили машины. Тоже старенькие, «Москвичи», но ведь ездят, если руки приложить. Работай только, и всё будет. Не в один день, не в один год, но будет.

А хочется — в один.

На сборах Суслику родные привезли «Литературку», и Атаманов читал вслух заметку о безработной девушке из ФРГ. Три года назад она окончила университет, но работу найти не может. Нет работы. Потому живет на нищенское пособие, вынужденная во всем себе отказывать, чтобы летом на месяц съездить в Италию, на море.

Мы посмеялись, но осадок остался. Это они нарочно, дразнятся? те, кто пишет о тяжелой заграничной жизни? о безработных, откладывающих на отпуск в Италии? о перебежчиках, зарабатывающих по десять тысяч?

И ведь идёт это не сверху, я точно знаю. Сбоку это идёт, да не с одного, а со всех боков, заставляя вспомнить коллективное бессознательное. В лоб спроси, каждый ответит, что капитализм — это плохо, что рабочие стенают под властью бессовестных богачей, а фермеры с утра до ночи бьются, лишь бы спастись от полного разорения. А обиняками даст понять, что фермеру, конечно, плохо, но всяко лучше, чем в колхозе: свой трактор, свой грузовик, в доме вода, канализация, телефон…

А каково жить в колхозе, знает каждый. С лопатами и вилами на уборку картофеля каждую осень всей страной, да. Не очень хорошо жить в колхозах. Нет, не очень. Богатые колхозы есть, но богатые и сами справляются, без шефов. Слово-то какое — шефы!

Странно всё это.

Странно.

Как там в учебнике? Верхи не могут управлять по-прежнему, низы не хотят жить по-прежнему.

Революционная ситуация.

Или контрреволюционная.

Откуда смотреть.

Авторское отступление

В реальной истории Людмила Белоусова и Олег Протопопов, многократные чемпионы Советского Союза, Европы и Мира, двукратные олимпийские чемпионы, орденоносцы и т.д. и т.п. стали невозвращенцами в 1979 году во время гастролей в Швейцарии.

И да, отечественная пресса делала упор на меркантильность спортсменов.

Заметка о безработной, вынужденной из пособия откладывать гроши на отдых в Италии — истинная.

«Толкачи» были реальным двигателем любого строительства, выбить уже запланированное или достать сверх того посылали людей общительных и пробивных. Подношения, впрочем, были умеренными, и даже очень умеренными. Помнится, когда судили зятя Брежнева, Юрия Чурбанова, писали, что в качестве взятки ему, Чурбанову, подарили импортный плащ.

Ну, а осенние полевые работы вызывали нервный смех у всех. И да, жизнь в колхозе радовала мало. Половина сельских школ и больниц не имела канализации.

И сейчас не имеет.

Глава 5

3 августа 1977 года, среда

Между Олимпом и Тартаром

Позиция белых на первый взгляд безнадежна: слон и пешка против слона и трёх пешек черных. Но слоны разноцветные, а пешки черных расположены так, что есть, есть этюдное спасение. Если белым удастся его найти в оставшиеся минуты: игра идет на флажке.

И белые находят. Сначала разменивают центральные пешки, затем отдают слона за другую центральную пешку. У противника в итоге король, слон и пешка против одинокого короля, но пешка черных крайняя, а поле превращения не в цвет слона.

Трясти флаг чёрные не стали, согласились на ничью. Благородно.

В итоге москвичи победили, общий счет матча четырнадцать — восемнадцать в их пользу, но для чернозёмцев это не позор, отнюдь. У москвичей в составе восемь кандидатов в мастера, остальные перворазрядники с баллами, у нас же только два перворазрядника, остальные, как пишут в прессе, «шахматисты массовых разрядов». И в последней партии против московского кандидата играл каборановский третьеразрядник. Успех? Успех! Зимой наши проиграли четыре — двенадцать, тогда играли на восьми досках. Проиграли, сделали выводы, и в этот раз вышло куда лучше.

Антон просто сиял. Он — руководитель нашей команды. Ответственный за всё.

Команда — шестнадцать основных и четверо запасных участников. С Антоном ещё один тренер, и трое родителей — из родительского комитета. Все наши участники — из школы «Ч», отобрались на матч весной, на каникулах. И, по договоренности, приехали в Москву. Шестнадцать досок, два тура.

Играли в Московском Университете, что на Ленинских горах. И москвичи, и наши — потенциальные абитуриенты, на будущий год окончат школу, и, как знать, может, кто-то поступит в МГУ.

Приехали, заселились в общежитие МГУ, и сразу на обзорную экскурсию. Потом — дневной спектакль в театре Гоголя. Обед, и — вторая экскурсия, по ВДНХ. На второй день — игра и экскурсия по МГУ. Сегодня вторая игра, потом экскурсия в Третьяковку и Палеонтологический музей, а вечером — на поезд, домой. Образовательно-познавательный тур.

Я? Моя роль минимальна. Сейчас скажу заключительное слово и приглашу москвичей на зимние каникулы к нам, в Чернозёмск. На матч-реванш. На этом всё.

Наметил — выполнил.

И отправился в Спорткомитет.

Москва — не Чернозёмск, это всякий скажет. В Чернозёмске всё близко, особенно на «ЗИМе». От дома в Сосновке до института — двадцать минут. От института до редакции «Поиска» — шесть минут. До областной больницы, самой дальней клинической базы — двенадцать минут. И всё чинно, благородно, неспешно. Милиция узнаёт, честь отдаёт! «ЗИМ» по нынешнему времени нечасто увидишь, а дедушкин, тёмно-вишнёвого цвета, и вовсе один на область. Во всяком случае, из активных. Ну, а мой портрет украшает Стену Славы динамовского стадиона: четырехкратный чемпион СССР, гроссмейстер, а с недавних пор орденоносец. Орден я получил за то, что задержал опасного преступника. Ну, так считается. И не просто задержал, а сказал перед телекамерой на весь Советский Союз, что бесстрашие, мужество и патриотизм обретаю в спортобществе «Динамо».

И плакат, где Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев вручает мне орден Красной Звезды, растиражирован в сотнях экземплярах. Вместе с моим перлом о спортобществе. Потому милиционеры знают меня не только по автомобилю, но и в лицо. И да, четыре раза отдали честь. Один уж точно.

Однако это в Чернозёмске.

В Москве же милиционеры тоже узнают, но неточно. Видят, знакомая физиономия, начинают гадать: может, в ориентировках засветился? Мошенник на доверии? Фарцовщик? Смотрят и сомневаются. Трижды останавливали, проверяли документы. Увидев фамилию вспоминали, улыбались и тоже отдавали честь. Но потом. После проверки.

Автомобиль я пока не купил. Ни «Волгу», ни «троечку». Для одного «Троечка» в самый раз, и для трех человек хороша, а вот для пятерых — не очень. То ли дело «ЗИМ», в него и коляска помещается. Простор. Но «ЗИМ» не хочет в Москву. Ему и в Чернозёмске хорошо.

Да никто в Москву пока и не рвется. Институт заканчивать лучше у нас, в Чернозёмске. Куда как лучше.

А там поглядим.

В Спорткомитет я пришел к назначенному часу.

Товарищ Миколчук, Николай Фролов, Ефим Геллер и Нордибек Нигматов уже ждали.

Сам товарищ Павлов будет проводить инструктаж, объяснять, как нам одолеть Бента Ларсена. Для этого и собрал.

Товарищ Павлов опоздал на сорок две минуты.

— Был в Совмине, — сказал он после приветствия. То есть приветствовал товарищ Миколчук, а мы изображали почтительное внимание.

— Был в Совмине, — после короткой паузы повторил Павлов, и оглядел нас: прониклись ли?

Прониклись.

— Утрата страной чемпионского статуса рассматривается как серьезное упущение в нашей работе, — сказал Павлов, и опять посмотрел на нас, теперь укоризненно, мол, как же вы до такого довели?

Нордибек Нигматов даже покраснел от чувства вины. Геллер крякнул. Фролов, и тот поджал губы. Миколчук покосился на нас: поняли? осознали? готовы искупить?

— Я заверил руководство страны, что корона вернется в Советский Союз! — продолжил Павлов. — Не может не вернуться! Мы должны делом ответить на всемерную заботу партии, правительства, народа!

Нордибек энергично кивнул. Конечно, иначе и быть не может.

И Геллер кивнул, и Фролов, и Миколчук.

— А вы, Чижик, как считаете? — прямо спросил Павлов. Спросил и посмотрел сурово: с кем ты, гроссмейстер?

— Я?

— Да, вы!

— Сама она не вернётся, корона. Только на голове чемпиона. Будет чемпион, будет и корона. По-моему, так.

Павлов поморщился: мой ответ прозвучал нескромно. Да он и был нескромным, вместо того, чтобы благодарить за оказанное доверие, заверять, что жизни не пожалею, и трепетать, я недвусмысленно заявляю, что всё зависит от меня и только меня. От моей головы. Как такое стерпеть?

И Павлов не стерпел.

— У вас хорошая репутация, Чижик, её трудно заслужить. А вот потерять очень легко!

— И в самом деле, товарищ Павлов. Легче лёгкого, — согласился я. — И не такие люди теряют.

Накануне сообщили об аресте директора главного московского гастронома, Соколова. Не в «Правде», конечно, а по вражьим голосам. А товарищ Павлов был хорошим знакомым Соколова. Почти другом. Многие хотели дружить с Соколовым. Прежде. А теперь не хотят.

Тут Павлов, видно, вспомнил о том, что Чижик залетал и на дачу к Андропову, и тут же сменил галс:

— Это я к тому, что совершенно уверен: вы станете чемпионом! Непременно станете, и мы окажем вам на пути к короне всяческую поддержку!

— Да я и сам не прочь, товарищ Павлов, стать чемпионом. И, конечно, ценю поддержку полною мерой. Кстати, кое-что можно сделать уже сейчас, но… — я посмотрел на остальных — я думаю, товарищам это неинтересно.

Товарищам было очень интересно, но Павлов их отпустил:

— Идите, товарищи, готовьтесь. Завтра в путь!

Пришлось товарищам идти.

— Так что вам нужно для победы? — спросил Павлов, сразу ставя меня в позицию просителя.

— Не обо мне речь, Сергей Павлович. Не обо мне.

— А о ком?

— О вас. Скажите, вы ведь похудели? Килограммов шесть потеряли, семь?

— Какое это имеет отношение… — начал он и осекся. Потом севшим голосом продолжил:

— На семь.

— А рыбалкой по-прежнему увлекаетесь? На севере, часом, весной не рыбачили?

— Да, в мае, на Печоре. В Нарьян-Маре.

— А в июне начали худеть. Почитали справочники, и решили, что у вас рак. Не так ли? К врачам обращаться боитесь: вылечить не вылечат, а на инвалидность отправят. Ну, не врачи отправят, а Кто Следует. Так?

— Допустим, — к Павлову на глазах возвращалось самообладание. — И что с этого?

— Не рак у вас, Сергей Павлович. Заболевание серьезное, если не лечить, а если лечить — то и выздоровеете. Лечиться нужно.

— От чего?

— У вас, пардон за прямоту, полярные глисты. Мелкие, но прожорливые.

— И… И что же делать?

— Обратитесь в свою поликлинику. Не бойтесь, дело житейское, многие, побывавшие на севере, страдают этой напастью. Да почти все. А то купите в аптеке вермокс, да и пейте по таблетке два раза в день три дня. Пройдёт. Но под врачебным наблюдением, оно надёжнее. Ну, и анализы нужно бы сдать, до лечения, и после. Для контроля. И домашних пролечить на всякий случай.

Павлов что-то нацарапал на листке, название лекарства, думаю.

Потом посмотрел на меня: не скажу ли я чего-либо ещё.

Я сказал.

— Пока будете пить таблетки — ни коньяку, ни водки, ничего. Кефир только.

И вышел.

Дел-то ещё много.

Тяжельникова в Москве не было. На Кубе Тяжельников. Но есть Петр Вениаминович, его серый кардинал.

И опять я подумал об автомобиле. Уж больно она, Москва, большая. Величественна. И метро не сказать, чтобы уж очень спасало, а такси — штука малопредсказуемая. Как кот Шредингера. В Чернозёмске я бы позвонил в особую диспетчерскую, и через пять минут можно ехать. Или даже скорее. Здесь, в Москве, она тоже есть, конечно, особая диспетчерская. Есть, да не про мою честь.

Ладно. Добрался на частнике.

Петр Вениаминович меня ждал. Он, среди прочих обширных обязанностей, курировал наш «Поиск». Иногда помогал с бумагой, с типографией.

Иногда, но не сегодня.

— Нет бумаги, совсем нет, — сказал он.

— А жаль, — ответил я.

— Уж нам-то как жаль, — согласился Петр Вениаминович.

Еще бы ему не жалеть: «Поиск» был дойной коровой комсомола. Основная прибыль шла ему, комсомолу. Ну, и государству в целом. Нам же, в смысле тем, кто создаёт прибавочную стоимость, то есть писателям и редакции, оставались крошки. Нет, по сравнению с иными крошками, крошками «Авроры», «Смены», «Уральского следопыта» и прочих журналов наши крошки выглядели куда как большими, но то, что получал от журнала ЦК… Однако хотелось больше, много больше. И возможность к тому очевидная — поднять тираж. А как поднять тираж без бумаги?

— Готовится постановление Совета Министров, об увеличении отпускных цен на бумагу. И, соответственно, розничных цен на печатную продукцию, — объявил Петр Вениаминович.

Наш журнал и так стоит заметно дороже остальных. Но о подорожании мы, конечно, знаем, да вот хотя бы от Стельбова. И уже прикинули: номер будет стоить два рубля восемьдесят копеек, годовая подписка — двадцать восемь рублей восемьдесят копеек. Дорого? Дорого. Но в стране тридцать шесть миллионов комсомольцев. У пяти процентов этих комсомольцев среднедушевой доход — двести рублей в месяц и выше. А пять процентов от тридцати шести миллионов — это миллион восемьсот тысяч человек. Из них наш журнал готовы выписать — половина. То есть девятьсот тысяч потенциальных подписчиков. А ведь часть тиража разойдется по библиотекам, так что спрос на «Поиск» по-прежнему будет превосходить предложение, и превосходить «в разы».

— Вы не думаете сокращать редакционные расходы? — как бы невзначай спросил Петр Вениаминович.

— Сокращать? Мы их увеличим, — ответил я. — Повышение розничных цен обязывает нас улучшить качество продукции. А, следственно, и возрастут редакционные расходы. Мякину в наш пирог подмешивать не будем, напротив, добавим сливочного масла, изюму и что там еще положено.

— Хорошо, хорошо, — согласился Петр Вениаминович, и посмотрел на меня как-то странно. Видно, готовится новый штурм.

Посмотрел — и мы сердечно распрощались.

«Поиск» — журнал особый, по нему было совместное постановление ЦК КПСС и Совмина. На нём опробуется новый экономический механизм хозяйствования, проще — хозрасчет. Редакционные расходы формируются из прибыли, а не из убытков. Чем больше прибыль — тем выше заработки как редакционных работников, так и авторов. Поднимается цена — поднимается и прибыль, при условии, что журнал разойдется весь. А он непременно разойдется, так считают девочки. Да я и сам в этом уверен.

Почему «Поиск»? Он создан на фишеровские деньги, то есть те, что я получил за победу над Фишером. Вернее, на очень малую их часть, а большая просто ушла в казну, и судьба их мне неведома. Но за создание «Поиска», журнала остросюжетной литературы, выступил Косыгин, и пока он Председатель Совмина, тылы наши крепки. Брежнев тоже к нам благосклонен: мы публикуем его воспоминания, литотбработкой которых занимается Ольга. И получается у неё живо, интересно и — героически. Всякий, прочитавший их, понимает, что Леонид Ильич — о-го-го!

И журнал живёт и цветёт.

О наших заработках легенды ходят, и легенды эти небезосновательны. Писатели охотно идут к нам — у нас и гонорары отличные, и препон к публикации куда меньше, чем в той же «Юности».

Почему меньше препон? Потому, что ведём журнал по фарватеру аккуратно. Заранее предупреждаем: нам не подходит то-то и то-то, а именно: тексты, содержащие государственную тайну (это понятно), содержащие порнографию (этого нам тоже не нужно, журнал читают не только комсомольцы, но и пионеры, так что всё очень скромно и целомудренно). Наконец, к печати в СССР запрещены произведения с чуждой идеологией. Вот на третьем пункте многие и горят. Не потому, что пропагандируют фашизм, расизм и сионизм, а просто во многих редакциях боятся, как бы чего не вышло, и стараются подстелить соломки и побольше, побольше. Стелют и стелют. Дают на отзывы и тем, и другим, и третьим… да кому только не дают. А среди рецензентов тоже немало перестраховщиков, видящих во фразе «Хороший пистолет „Маузер“, подумал Штирлиц» пропаганду западной модели производства.

А мы не видим. Мы и сами знаем, что «Маузер» хороший пистолет. А если кто засомневается, мы укажем на маршала Конева, награжденного этим пистолетом. Маршалу дрянь не подсунут, верно? А вы знаете, кто наградил маршала Конева? Так вы, гражданин, не только в нашем маршале-победителе, но и в нашем Верховном Главнокомандующем сомневаетесь? Странно, странно. Очень даже странно…

И никто нам пустых замечаний больше делать не решается. Себе дороже. То есть им.

Значит, писатели идут к нам. А за писателями идут и читатели. А читатели — это прибыль. Чем больше прибыли — тем выше заработки. Всё просто.

Но.

Но журнал наш формально — орган ЦК ВЛКСМ. И многие в ЦК очень хотят журналом попользоваться. Пристроить родных и близких. На хорошую зарплату.

Мы держимся, отбиваем приступы и даже позволяем себе вылазки.

Однако силу зависти нельзя не учитывать. Вода камень точит, зависть — душу.

Дружить против нас согласны многие. Да почти все. В самом деле, ничто так не объединяет людей, как ненависть к чужому благополучию. «Кабы нам предоставили такие же условия, как „Поиску“, мы бы тоже Сименона приглашали» — думают в «Юности», «Смене», «Звезде» и далее везде. И, в общем, они правы.

А Сименон побывал у нас в мае, у нас — это в Чернозёмске и окрестностях. Ужо мы расстарались, да… Фотография Сименона, беседующего с трактористом на фоне могучего К-700 и бескрайних полей, обошла весь мир. И ведь в самом деле тракторист читал и «Револьвер Мэгрэ», и «Мэгрэ и бродяга», и многое другое. Такие у нас трактористы. Нет, не все. Но встречаются. И когда тракторист дал мэтру книгу для автографа, самый вид книги — зачитанной, в пятнах машинного масла, — убедил Сименона, что да, что его здесь знают, любят и ценят.

И потому запросто нас не съешь. Еще выручает и то, что крепость наша, «Поиск», не в Москве, а в провинции. Во-первых, не так и много сильных издательского мира желают сменить Москву на Чернозёмск (а слабые нам не страшны), а во-вторых, мы — областная номенклатура. А кто в области главный? В области главный Андрей Николаевич Стельбов, и он сам не прочь кого-нибудь съесть.

Нет, нас не съедят. Но надкусить будут пробовать снова и снова. Не с фронта, так с флангов. Вот и сейчас: в последнем номере «Вопли» пишут о том, что засилье развлекательной литературы может дурно повлиять на подрастающее поколение. Нужны ли ему, подрастающему поколению, произведения, обходящие стороной проблемы освоения Крайнего Севера, и, напротив, расписывающие прелести жизни в Париже, все эти Эйфелевы башни, Елисейские поля, кофейни и книжный рынок на набережной Сены?

«Вопли» — это журнал «Вопросы Литературы», считающий себя Генштабом отечественной словесности.

Это они о новом, совсем-совсем новом романе Сименона, который начал публиковать — да, да, «Поиск».

Ничего. Любая реклама хороша.

Время позднего обеда. Или раннего ужина.

И я отправился в «Москву». Живу я теперь у себя. Но обедать хожу сюда, в ресторан. Меня здесь знают, привечают, и вообще — здесь хорошо.

К тому же в «Москве» удобно встречаться с творческими, неравнодушными людьми. С писателями.

Столик, как обычно, у пальмы. Я пришел, и, в ожидании собеседника, заказал «боржом». Как всегда.

Аркадий Натанович прибыл минута в минуту.

И, утолив первый и второй аппетиты, мы перешли к делу.

— Мы пишем новый роман, — сказал Аркадий Натанович.

— Это замечательно, — ответил я.

— Но не коммерческий. Не развлекательный. Скорее, философский.

— Вот как?

— Иначе нетрудно и выхолоститься, писать только ради денег. Нужно хоть время от времени поработать всерьез.

— А совместить? И всерьез, и коммерческий?

— Так не бывает.

— Дон Кихот? Мистер Пиквик? Евгений Онегин?

— Бывает, но редко, — поправился писатель.

— Что ж, что вырастет, то вырастет, — сказал я. Если писатели хотят отдохнуть от Быкова сотоварищи, то пусть. Как там у Козьмы Пруткова? «Дай отдохнуть и фонтану».

— Вы, говорят, собираетесь издавать «Поиск» в Австрии?

— Не совсем. Это будет совершенно автономный журнал, «Поиск Европа», юридически не связанный с советским «Поиском». Во избежание обвинений в зарубежном финансировании.

— Зарубежном?

— В данном случае зарубеж — это Советский Союз. Журнал должен быть частным, происхождение денег — ясное, не связанное с чужими госструктурами.

— И?

— Да, я их пасу! То есть журнал юридически принадлежит мне, первоначальный капитал — из моих призовых, яснее некуда.

— И вы будете издавать…

— Кого издавали, того и будем. Советских писателей, писателей стран социализма, и прогрессивных писателей капиталистических стран тоже. Но упор на наших. Капиталистов и без нас есть кому издавать.

— Не боитесь прогореть?

— Не должны. Интерес к Союзу растёт, интерес к советской литературе растёт, и, что немаловажно, интерес к Чижику тоже растёт. Будем стараться.

— А как с Лито?

— Никак. Мы — австрийский журнал.

— А… с гонорарами? Как вы будете выплачивать гонорары?

— Обыкновенно, согласно договору.

— В валюте?

— В австрийских шиллингах. Конечно, если советский писатель заключит договор через ВААП, то это не наша забота, в чем он их получит. Полагаю, сертификатами Внешпосылторга.

— Да…

— А если напрямую — то в шиллингах. Это удобно для тех, кто, например, надумает посетить Австрию. Или любую страну, где банковская система работает с Национальным Банком Австрии. Шиллинг конвертируется и в западные марки, и во франки, и в доллары, проблем нет.

— Надумает посетить, — усмехнулся Аркадий Натанович.

— Посещают, — сказал я. — В конце концов, можно и вызов устроить, на посещение.

— Вы можете устроить вызов?

— Не я лично. Австрийская компартия. Она — почётный соучредитель «Поиска».

— Соучредитель?

— Почётный. Никаких прав на «Поиск» у неё нет, но в титрах значится. Своего рода рекламный ход. Обоюдовыгодный, — мы еще поговорили о том, о сём, но мысли писателя были далеко. В Вене или даже на тех самых Елисейских полях.

Где-то на периферии затевался скандал. Аркадий Натанович, попрощавшись, ушел. Впрочем, ужин всё равно заканчивался, а кофе-глясе он не любит, так он сказал.

Он ушёл, а скандал разгорался.

— Пустите, пустите, меня ждут! Мне назначено! Я лучший писатель Москвы! — услышал я.

Андрий. Андрий Слива. Ну, конечно. Пришел на хвосте Аркадия Натановича. То ли хитростью, то ли маститый писатель пожалел молодого.

Меня бы пожалел.

Я расплатился (да, чаевые хорошие, это всегда полезно), и пошёл к выходу.

Там швейцар увещевал Сливу:

— Нельзя! В ресторан без штанов нельзя!

Андрий был не то, чтобы совсем без штанов. В шортах. Ну, что-то вроде. Завидев меня, он обрадовался:

— Здравствуй! Скажи, чтобы меня пропустили!

— Куда?

— К тебе!

— Я весь здесь, — и прошел к выходу.

— Ты куда?

Я не ответил.

— Вы… Вы куда? — догнал меня Слива.

Я остановился. Посмотрел. За то время, что мы не виделись, лучше он выглядеть не стал. А хуже — стал.

— А как же я? — спросил он, видя, что я отвечать не собираюсь.

— Не понял, — я и в самом деле не понял.

— Вы обещали принять меня в свой журнал. Я готов!

— Я ничего вам не обещал, — ответил я.

— Ну как же! Вы сказали, что я могу посылать в журнал статьи.

— Но вы ведь ничего нам не прислали, — я и в самом деле попросил, если что-то придет от Сливы — передать мне. За Сливу просила Галина, а её попросил еще кто-то. Видно, умеет искать дорогу.

Толку-то?

— Я писал, но как я мог послать?

— Как все. Почтой. Заказным письмом. Или заказной бандеролью, если объем большой.

— А вдруг вы напечатаете под своим именем, а денег не заплатите? Я даром не работаю. Сначала деньги! Аванс!

— Я дал вам двадцать рублей, — напомнил я.

— Двадцать рублей? Я пишу лучше Толстого, а ведь ему платили миллионы! А вы — двадцать рублей… Да у меня на электричество больше уходит!

— Уходя, гасите свет, — ответил я, и попробовал пройти дальше. Не тут-то было, Слива заступил мне дорогу.

— Послушайте, Андрий! Чего вы хотите?

— Справку, о том, что я работаю в журнале. И зарплату, конечно. Я должен дописать величайший в мире роман!

— Дописывайте!

— А жить на что? Еды мне не нужно, я папоротниками питаюсь, грибами, но пиво и сигареты — это святое. Мне нужно пять рублей в день, не больше. Это будет двести рублей в месяц. Что для вас триста рублей? А литература получит великую книгу!

— Присылайте, что уже написали, — сказал я. Ну, а вдруг? Вдруг и в самом деле он пишет что-то интересное?

— У меня украли рукопись! — трагическим тоном сказал он. — Соседка! Опоила и обокрала!

— А что милиция?

— Какая милиция! Милиция её боится.

— Соседку?

— Она не сама по себе соседка. Она из мафии! Итальянка!

Нет, это не белая горячка. И он вполне вменяем. Просто играет роль, и прескверно играет. Не верю.

— Но вы же, помнится, собирались в котельную устраиваться?

— Какая летом котельная? И там сначала нужно курсы пройти!

— Мы виделись в начале декабря, а сейчас август. И всё не прошли?

— Мне нужна физическая работа! — он подчеркнул слово «физическая». — А оператор котельной всё дежурство сиднем сидит. Это не моё.

— Почему? За дежурство можно написать тысячу слов, или две, раз условия позволяют!

— Мой роман достоин того, чтобы его писали во дворце, а не в котельной! — он накручивал и накручивал себя, приближая истерику.

Прохожие нас сторонились.

Подошёл милиционер. Оглядев нас, он быстро сделал выбор: я в костюме, в галстуке, выбрит и причесан, Слива в трусах, майке, небрит и от него разит пивом.

— Слива! Бузишь? Опять на пятнадцать суток хочешь? — сказал он.

— Я ничего… Я сейчас, — сказал Слива, и побрел прочь.

— Присылайте, — крикнул я ему в спину.

— Нечего ему присылать, товарищ Чижик, — сказал мне милиционер.

— Вы меня знаете?

— Вы Михаил Чижик, тот, что опасного преступника задержал. И в «Москве» часто бываете. Конечно, знаю.

— А… А он? — я кивнул вслед уходящему Андрию.

— Когда-то он подавал… подавал надежды. Давно. Его рассказ даже напечатали в «Советской Милиции». Но последние лет пять он ничего не пишет. Совсем. Его даже проверяли, не сошел ли с ума. Нет, не сошёл. Просто не хочет работать. Совсем. Принципиально. Устроится дворником, через неделю его выгоняют за пьянство и прогулы. И он целый год делает вид, что ищет новую работу, чтобы не пойти по двести девятой.

— А с чего же он живёт?

— Мать ему присылает деньги. Ну, и что сможет выпросить у знакомых. Вот как к вам, пристанет, ему и дают кто рубль, кто три… Иногда и по физии дают тоже. Потому мы его гоняем.

— Печально, — сказал я.

— Печально, — согласился милиционер. — И что делать — непонятно. Дождётся, что выселят его на сто первый километр, там и пропадёт…

Глава 6

6 августа 1977 года суббота

Тень в тёмном саду

Гроссмейстер сыграл b2 — b3

Публика вдохнула.

Матч начался!

Этим ходом, который классические дебютные руководства считают неправильным, Ларсен начал партию против Спасского семь лет назад, когда в Матче Века сборная Советского Союза играла против сборной Остального Мира. Оба они, Ларсен и Спасский, возглавляли свои команды. Белые демонстративно отказались от борьбы за центр, и пытались наносить фланговые удары. Обычно до добра это не доводит, и тогда не довело: Спасский играл как завещал великий Стейниц, как учит советская шахматная школа: вперёд идёт королевская пешка, её поддерживают легкие фигуры, затем рокировка, а там играть по позиции. Главное — гармоничное развитие!

И к десятому ходу позиция Ларсена стала безнадежной — тогда, в семидесятом году. С этой партией знакомы все серьёзные шахматисты, я сам разбирал её для Школы «Ч» — и публиковал анализ.

Ларсен это, конечно, знает. И я знаю, что он знает. И он знает, что я знаю, что он знает.

Значит, приготовил новинку.

Но не поднять перчатку я не мог, и, вслед за Борисом Васильевичем, тоже двинул вперед королевскую пешку на поле е пять.

Публика выдохнула.

Первые пять ходов партия повторяла ту, семидесятого года. На шестом Ларсен решил не менять коней, а усилить давление на мой королевский фланг, переведя коня на эф пять.

Умно!

Но не страшно.

Потерянные темпы не вернёшь. И моему королю угрозы не страшны. Отобьюсь. Можно и о контратаке подумать, но…

Но добирались мы до Стокгольма долго. Казалось бы, что там добираться, «ТУ-154» нужно полтора часа от взлета до посадки.

Но в Стокгольм пришел туман. Аэропорт Арланда никого не принимал. И нас не принимал. Мы ждали, ждали и ждали. Тринадцать часов ждали. Не то, чтобы я сильно уж нервничал, и я не суеверен, но ждать погоды и у моря не очень-то приятно, а уж в аэропорту…

И когда мы оказались на шведской земле, всё пришлось делать бегом-бегом-бегом.

А служение муз не терпит суеты. И сейчас у меня в голове тоже туман. Не такой густой, как в Стокгольме, но я решил не рисковать. Буду играть от обороны.

А Ларсен наседал и наседал, бросая войска в атаку. То одна угроза, то другая. Игра острая, как кавказский суп. Публика рада — болеют явно за Ларсена.

Наши сомневались, стоит ли играть в Стокгольме. Ларсен датчанин, то есть скандинав, а Швеция — скандинавская страна. Рядышком всё. Из Копенгагена в Стокгольм самолеты не нужны. Ларсен преспокойно доехал, устроился, выспался, а теперь атакует.

А я обороняюсь.

Ну да, Скандинавия. А Бельгия, тоже претендовавшая на проведение полуфинала — и вовсе НАТО. Третья страна, Венесуэла, слишком уж далеко, да и призовые в Венесуэле поменьше. Вот потому наши и согласились на Стокгольм.

Мне же особой разницы нет. Болеют за Ларсена? Ну и пусть. На моей игре это никак не скажется. Не должно. И не будет.

Ларсен отправил на штурм остатки своей армии. Штурм с виду грозный, но меня не пугает. Моя армия хоть и поредела, но стоит незыблемо.

Зрители трепещут: идет обмен ударами, и будет ли среди них нокаутирующий — они не видят.

А мы видим. Я и Ларсен. Ничья неизбежна, но отчего бы и не поиграть?

И вот мы доигрались до эндшпиля, король и пешка против короля и пешки. Гонки во ферзи, как и полагается в приличном боевике. Кто раньше?

Оба позже. И, после размена новоявленных ферзей на сцене остались голые короли. Ничья ввиду отсутствия материала.

Зрители расходились довольные. Такая игра! Столько атак! Столько комбинаций! Это вам не мир на пятнадцатом ходу при полной доске фигур. За свои деньги люди получили массу впечатлений.

А нам только этого и нужно. Нет, мы не сговаривались: на гроссмейстерском уровне понимание не нуждается в словах.

Что ж, Ларсен теперь уже точно не повторит результат матча с Фишером, матча, который он проиграл ноль — шесть. Половинка очка у него уже есть.

Я тоже не в претензии. Я вовсе не собираюсь идти на рекорды и брать встречные обязательства выполнить пятилетку в два года. Матч выиграет тот, кто первым наберёт восемь очков. При равенстве, восемь — восемь будут две дополнительные партии. Ничьи? Тогда ещё две. А там уж жребий.

До жребия доводить не собираюсь, но вот счёт восемь — шесть меня вполне бы устроил. В мою пользу если.

Руководство намекало, что неплохо бы и мне показать фишеровский результат. Разгромить Ларсена под ноль. Ага, разбежался и прыгнул. Нашим людям парашют не нужен, наши люди и без парашюта согласны!

После игры состоялась пятнадцатиминутная пресс-конференция. И я, и Ларсен отвечали в унисон: мы старались, господа журналисты, видит Каисса, старались. А впредь будем стараться ещё старательнее. Приходите посмотреть.

Наша команда уселась в микроавтобус, да и поехала в отель. Дружным коллективом.

Отель так себе. Недорогой. Со всеми вытекающими. Да, я избалован. Мне нужно четыре звезды, а лучше все пять. Как в Лас-Вегасе. Но после военных сборов и нынешний отельчик кажется раем. В общем-то всё, что нужно, есть. Главное — тишина. Отельчик расположен в исторической части города, улочки узкие, движение редкое. Красота!

Размещение показывает, кто есть кто. Себя Миколчук заселил в номер получше. Меня — ну, в почти такой же, только окнами во двор. В двухместном номере оказались Антон и Ефим Петрович, в другом двухместном Фролов и Нигматов. Такая вот расстановка фигур.

Миколчук своим присутствием давал понять: этот матч особенный. Ещё бы не особенный, для него он, похоже, вопрос мундира, звания и пенсии. И второе — он лично будет следить за чистотою наших помыслов. Чтобы никто сдуру не попросился в буржуинское царство. Если я проиграю матч, будет нехорошо, но если кто-нибудь станет невозвращенцем — будет катастрофа. Если невозвращенцем стану я… Нет, об этом лучше и не думать.

Полагаю, никто и не думает. Я, да в невозвращенцы? С чего бы вдруг? У меня есть всё, о чем только может мечтать умственно здоровый человек. Есть большая квартира. Роскошная по любым меркам. Есть большая дача. Есть автомобиль. Есть доступ к «Березке». Есть уверенность в завтрашнем дне, что выражается в чеках на десять тысяч березовых рублей ежегодно аж до две тысячи сорок второго года — ну, если вдруг коммунизм задержится, и деньги не отменят раньше. Есть сберкнижки. Спортивная стипендия, зарплата в «Поиске», отчисления за оперу. Не успеваю тратить. Теперь, с Ми и Фа будет с тратами полегче, но всё равно не успеваю. Это что касается уз материальных. У меня в Союзе остались родители, остались Ми и Фа, остались Лиса и Пантера — это узы крови. И, наконец, узы социальные: передо мной открыты все пути. Уже предлагают аспирантуру, предлагают ординатуру, всё предлагают. И не намекают, а говорят всерьёз, что я буду выдвинут в Верховный Совет СССР десятого созыва на следующих выборах, то есть в семьдесят девятом. Если стану чемпионом. Невозвращенцем в данных обстоятельствах может стать только безумец.

Тем не менее, со мной (как, полагаю, и со всеми остальными) провели инструктаж: что делать, если я замечу у кого-либо из нашей делегации склонность к принятию неверного решения.

Сообщить Миколчуку, вот что!

Меня прямо спросили, могу ли я гарантировать, что Антон Кудрявцев и Ефим Геллер не встанут на путь измены. Я прямо же ответил, что Кудрявцева не знаю, мой тренер — Антон Кудряшов. А насчет измен — понятия не имею. В сердцах читать не обучен. Может, им лучше остаться в СССР, а мы вам подберем надёжных и трижды проверенных? Тогда, ответил я, мне лучше отправиться на матч одному. Уж точно никто не сбежит — некому-с. А я и один справлюсь, не барин. Секундантами попрошу стать товарищей из местных коммунистов. Многие коммунисты играют в шахматы, это я точно знаю.

Да какие в Швеции коммунисты, сказали мне. Сомнительные. Колупни — а там социал-демократ.

Зато не убегут. Некуда им бежать, шведам. Независимо от партийной принадлежности.

И мы вернулись на прежнюю позицию. Оставить всё как есть. Но проявлять бдительность.

И в команде все стали следить за всеми. Приглядываться, не подает ли кто знаки той стороне. Какие это могут быть знаки, никто не знал, и оттого считал таковыми практически всё.

Вот и едем весёлой компанией в отель. Время вечернее, Стокгольм — город консервативный, спать ложится рано, а весёлые кварталы — это в Данию.

С целью избежать дискредитации образа советского человека, столовались мы при отельном ресторанчике дважды в день, утром и вечером. Обычно как? Обычно советские люди на еде экономят. Привозят с собой наши советские продукты, всякие консервы, каши и супы в пакетах, и готовят прямо в номере с помощью кипятильника и подручных сосудов. Получается нехорошо. И запах, и нагрузка на электросеть, и вообще. Ну, не принято у буржуев варить в отелях суп из «завтрака туриста». И потому Миколчук решил (не без моей инициативы, да), что кормиться будем в ресторанчике отеля. С соответствующим уменьшением суточных. То есть уплатили заранее, оно и дешевле, отельеры хорошую скидку дали. Уменьшение суточных восторгов не вызвало, но приказы не обсуждаются. Обедать же каждый был волен по своему усмотрению, но, опять же, никакой готовки в номере. И потому, боюсь, большинство выберет решение самое экономное: не обедать вовсе. Прихватят на завтраке кусочек хлеба, с нашего человека и довольно.

Люди все взрослые, имеют право.

Пусть.

Вернулся, принял душ, переоделся и созвонился с «Фольксштимме», надиктовал репортаж. На время матча её, газету австрийских коммунистов, будут покупать шахматисты различных политических убеждений, и даже шахматисты вовсе без политических убеждений. Тираж вырастет, а с ним вырастет и авторитет коммунистической партии. Её, газету, теперь распространяют во всех германоязычных странах. И в Италии. Не то, чтобы нарасхват идёт, но в шахматные дни да, нарасхват.

Нет, это не благотворительность, а взаимовыгодное сотрудничество. Я помогаю газете, газета помогает мне. Например, продвигая «Поиск-Европу». Через «Фольксштимме» мы нашли переводчика с русского на немецкий, ну, и журналистам найдется в нашем журнале подработка. Не везти же, в самом деле, из России редактора отдела писем. Газета — это не чтение от скуки, газета — наши глаза и руки, так я сказал генералу Тритьякову, обсуждая планы на будущее.

При отельчике имеется маленький садик. Совсем крохотный. Но закрытый для посторонних. Здесь есть два фонаря, небольших, которые включаются вручную и светят десять минут. Потом, если есть желание, можно включить снова. А можно не включать, и сидеть на садовой скамейке в темноте. Темнота не абсолютна, небо над Стокгольмом светлое, из-за уличного и прочего освещения, но сойдет. Тем более, что в садике никого нет, это я знаю наверное, потому что сижу и думаю о том, о сём. О турнире, о команде.

Собственно, из своих у меня в команде один Антон. Геллера я позвал для компании. Нет, он человек интересный, а, главное, не одну партию сыграл с Ларсеном. И вообще, рассказывает о том, как оно всё устроено, наше шахматное королевство. Но — не свой. А ещё в команде Нордибек Нигмятов, Фролов и сам Миколчук. Нужны они мне? Нет, не нужны. Мешают они мне? Одним лишь присутствием. И если Нордибек шахматист, и проходит своего рода практику, как мы проходим практику в больницах и поликлиниках, то Фролов и Миколчук — другое дело. Цели и задачи их, в общем-то, понятны: учёт, контроль и снятие пенок.

Гладя на всю честную компанию, я начинаю чувствовать себя кораблем, к днищу которого прилепились всякие ракушки, водоросли и прочая океаническая фауна и флора. Может быть, даже Великий Кракен парой щупалец зацепился за киль — эх, прокачусь! Мешают движению, мешают маневру. Но с ними я внушительней, массивней, считают в Спорткомитете.

Ничего, стану в док и почищусь. Краской покрашусь специальной, против паразитов.

В траве зашуршало. Кролик! Натуральный кролик! Пропрыгал по садику, и исчез в кустах. Интересно, в меню ресторанчика крольчатина есть?

В тумане фонари смахивали на палочки со сладкой ватой — окутаны светом. А уже в пяти шагах — темнота. Туман, туман. В небесах тоже, и если даже Карлсон и летал надо мной, я его не видел.

Раздался щелчок, и фонари погасли. Шведы — народ экономный, и как не экономить, если кругом капитализм, и человек человеку волк?

Туман и звуки скрадывал, но я расслышал: дверь отеля приоткрылась, и кто-то спустился в сад. Не из команды, наших я узнаю по походке. А здесь шаги легкие, частые, женские.

Кто-то из постояльцев отеля?

— Михаил Чижик? Вам послание от баронессы фон Тольтц, — голос тоже женский, без возраста.

Я промолчал. Молчи, сойдёшь за умного, в этом сходятся пророки всех религий.

— Среди вашей команды есть предатель, — бесстрастно сказала посланница. — Мы не знаем имени, но совершенно уверены — он есть. И попросит политическое убежище.

Сказала — и ушла тем же легким шагом.

А я остался в садике.

С кроликом.

Авторское отступление

1. О бумаге

Бытие определяет сознание.

Тиражи книг в СССР определял не рынок, а план. План ограничивался возможностями типографий, а тех, в свою очередь, ограничивало оборудование и наличие бумаги. Нет бумаги — нет и книги.Так вот, в Советском Союзе бумаги постоянно не хватало. И рады бы напечатать, да не на чем.

Почему?

Первое: бумаги было мало физически. Производство не успевало за растущими потребностями. В пересчете на душу населения, бумаги, пригодной для издания (и написания) книг, в СССР в самые лучшие годы было в три-пять-десять раз меньше, чем, к примеру, в США. Или Финляндии. Или ФРГ. Бумага была скверная, и для диссертации старались достать финскую, та хорошая. Но достать было трудно.

Второе: примат идеологии. Если в капиталистическом мире правила балом прибыль, то в СССР — идеология. К примеру, журнал «Партийная жизнь» выходил дважды в месяц миллионным тиражом — при том, что его не читал практически никто. Выписывать выписывали, коммунистов к этому склоняли. Но читать — не читали. И таким журналам — «Коммунист», «Блокнот Агитатора» и прочим — бумагу выделял в первую очередь. «Искателю» же — по остаточному принципу.

Разумеется, идеологические журналы и газеты дотировало государство. Советский человек имеет право читать советскую прессу! В том числе и в среднеазиатских республиках, которые вовсе бумаги не производили. Совсем.И потому постоянные предложения «а хорошо бы создать советский журнал фантастики» заканчивались ничем. Спрос был невероятный. Писатели были. Главлит, чтобы контролировать писателей, тоже был. Бумаги не было.

2. Может ли Чижик стать владельцем зарубежного коммерческого предприятия (в данном случае журнала), допустит ли это советская власть?

Так ведь допускала, есть тому примеры. Редкие, но есть. Сергей Каузов, муж Кристины Онассис, получивший от нее после развода изрядные отступные, вел бизнес за рубежом, оставаясь гражданином СССР.

3. Могли ли советские писатели публиковаться в иностранных изданиях?

И могли, и публиковались. В указанное время это делалось через ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам), хотя формально никто не запрещал договариваться напрямую. Однако через ВААП было зачастую и удобнее, и надежнее: зарубежные издатели вовсе не были поголовно белыми и пушистыми, и порой «забывали» заплатить гонорар. К тому же связь с зарубежьем была скверной: письма из Воронежа, к примеру, в Прагу, шли две недели, а передать рукопись — тот еще квест. Писатель через ВААП обыкновенно получал гонорар чеками Внешторгбанка, от четверти причитавшегося по договору гонорара, впрочем, иногда мог получить и семьдесят пять процентов. Система выплат была сложной, постоянно меняющейся, поди, уследи.

С рядом соцстран существовала договоренность о выплате гонораров в национальной валюте, т. е. для СССР — в рублях, что не радовало.

И да, сказочных гонораров не было. Из ФРГ известному в СССР писателю мог прийти гонорар в пятьдесят, в сто марок, то есть на двадцать, тридцать рублей чеками. Кому как. Это в СССР он известный, а в ФРГ…

4. Тут многих волнует семейное положение Чижика, беспокоятся, не будут ли его преследовать за двоеженство.

Спешу успокоить: не будут. По советским законам никакого двоеженства нет, Чижик не женат ни разу. А вот дети у него есть, в свидетельстве о рождении у Мириам и Фатимы отцом записан Михаил Чижик.

И что?

И ничего.

Свидетельство о браке на практике значило немногим больше, чем, к примеру, членский билет Общества Охраны Природы, ДОСААФ или Охраны Исторических Памятников. Если вставал вопрос о выплате, к примеру, алиментов, суд решал вопрос всегда в пользу ребенка, достаточно было свидетельство того, что гражданин А и гражданка Б вели совместное хозяйство.

По факту оно, свидетельство (или печать в паспорте) требовалось при заселении в гостиницу, при решении вопроса о постановке в очередь на расширении жилплощади, или тому подобных ситуациях, но и эти вопросы можно было решить полюбовно.

Грозила ли Чижику «аморалка»?

Аморалка обыкновенно пугала людей маленьких, людей зависимых. Тех, кого профком мог передвинуть в конец очереди на квартиру, лишить путевки в санаторий, перенести отпуск на зиму. При поездке за рубеж обыкновенного человека тоже рассматривали в микроскоп, да.

Но с определенного уровня люди становились малоуязвимы. Кто бы посмел упрекнуть товарища Сталина в том, что сын у него дебошир и кобель, а дочь …. и ….? Никто. Наличие сына-уголовника не помешало Андропову сделать карьеру, и какую карьеру!

Главное было «не выставляться», вести себя скромно, но и это в семидесятых было уже необязательно.

Людям известным, артистам, режиссерам, художникам выдающимся спортсменам, пока они были в фаворе, прощалось многое. Примеры приводить не стану, их достаточно в глянцевых журналах.

Артисты ж!

===========

Следующая глава — уже по подписке

Глава 7

8 августа 1977 года, понедельник

Музеи города Стокгольма

Режим полуфинального матча претендентов таков: суббота, воскресенье — игра, понедельник — доигрывание, вторник — среда игра, четверг — доигрывание, пятница — выходной. В субботу всё сначала. Один выходной в неделю маловато, но кто мешает завершать партии без откладывания? Тем более, что оно, откладывание, публику привлекает мало: придёшь на эндшпиль, соперники сделают по три хода, пожмут руки друг другу, и разойдутся.

Сегодня как раз понедельник, но, поскольку отложенных партий нет, получился дополнительный выходной. Оно и понятно, понедельник — день тяжёлый, позади две боевые партии, пусть обе и закончились вничью.

Теперь можно перевести дух. Оглядеться, даже и буквально: погулять по городу, посмотреть, что и как.

Неспешно.

Накануне мы купили путеводитель с картой города, внимательно изучили, и сейчас, сверяясь с ней, идём просто так. Без цели.

Туман за эти два дня стал ещё гуще, так что перед нами кисельный город. А кисель молочный. Но мне гулять полезно и в туман тоже.

Первым делом зашли в банк. Банков в Стокгольме много, но мне нужен скандинавский, SEB, он сотрудничает с Дойче Банком и выдаст мне денежку с минимальной комиссией.

Когда мы вшестером вошли внутрь, народ поднапрягся. Капитализм, тут у них банки грабят, вдруг и мы — грабители? А что, шестеро мужчин сурового вида, одетых в стиле фильмов нуар, при портфелях из тех же фильмов, больших портфелях, в таких много что уместить можно. Сейчас как достанем из портфелей автоматы, как начнем грабить!

Но никто никого не грабил. Я взял наличности, не много, не мало, а средственно, Зачем мне много? Когда я ездил со своей командой, — одно. Gens una sumus, да. А теперь…

Теперь не то. Теперь начальник Миколчук. Общее руководство, так сказать. И под его руководством я должен победить.

Гуляем дальше. По пути попалась книжная лавка средних размеров. Зашли, конечно. Вся наша дружная команда со мной. Терпят, куда им деться. А и в самом деле, куда?

Тут никто нас не испугался. Не грабят книжные магазины. Не принято.

Шведский язык схож с немецким, но схож — не значит понятен. По счастью, приказчик говорил по-немецки, и мы друг друга поняли. Он меня даже узнал. Неудивительно, в каждой газете есть спортивный отдел, и в каждом спортивном отделе есть статья о матче Чижик — Ларсен. С картинками. У шведов, конечно, своих спортсменов много, самого крупного калибра, Борг, Стенмарк. Но и шахматы в почете, Андерссон — крепкий гроссмейстер. И шведы шахматы любят и ценят, как и во всей Скандинавии.

Я спросил, есть ли в магазине книги шведских авторов на русском языке.

— Нет.

— А есть ли книги шведских авторов на немецком языке?

— Да.

— А есть ли среди них что-нибудь для человека, занимающегося напряженной умственной работой и желающего в промежутке почитать что-нибудь занятное, но не слишком мрачное? Вроде детективов Пера Валё?

— Может быть, подойдет сам Пер Валё?

— А что именно?

— Его последняя книга, «Террористы», о комиссаре Мартине Беке. В этом году переведена на немецкий.

— Давайте! А на шведском есть?

— Конечно.

— Дайте обе. А книги на английском языке есть?

— Во множестве. Англия, Америка, переводы с шведского на английский, — приказчик показал мне стеллажи.

— А переводы с русского на шведский?

— Есть! Чехов, Толстой, Достоевский.

— А поновее?

— Есть и поновее.

— Покажите!

Меня подвели к полке русской литературы. Шолохов, Пастернак, Солженицын — и братья Стругацкие, «Трудно быть богом», «Отель «У погибшего Альпиниста» и «Пикник На Обочине».

— А еще есть?

— А еще… нет. Мало переводят.

— Как? Нет Чаковского? Нет Маркова? ? Нет Софронова? Нет Коптелова?

Приказчик выглядел смущенным, но был твёрд:

— Нет. А кто это?

— Крупные советские писатели… А «Искусство войны» — есть?

— На английском, на немецком, на французском?

— Это он того… провоцировал, — сказал Антон, когда мы вышли из книжной лавки. — Не может же такого быть, чтобы в Швеции, да не знали Чаковского! Раскупили, конечно, раскупили…

— Несомненно, — ответил я. — Стругацких не раскупили, а Чаковского и Маркова раскупили. Люди труда понимают, что такое настоящая советская литература, — но развивать тему не стал. Не хотелось.

Кто?

Кто предатель?

Нет, не так.

Кто такая баронесса Тольтц? Точно ли моя бабушка? Ага, я доверчивый, конечно. И даже если бабушка, то всё-таки кто она? Участница Русского Общевоинского Союза, наследника Врангеля, ставящего своей целью свержение Советской Власти и проникшего во все звенья государственного аппарата? Или, напротив, агент КГБ, проникшей в белогвардейскую организацию?

Все — непроверяемо, и, следовательно, недоказуемо.

Теперь о предателе в команде.

Кого он может предать? Меня?

Среди шахматистов немало рассказов о том, как некий гроссмейстер работал, к примеру, на команду Таля, а сам тайком передавал секреты Ботвиннику. Или наоборот. Исключить не могу — это я про Таля, Ботвинника и прочих. Но я в свою шахматную оружейную никого не пускаю. Никого — совершенно. Даже Антона. Так что передавать врагу — это Ларсену, что ли? — нечего.

Предатель, в смысле — перебежчик, невозвращенец? Ну, если это Антон, то да, печально, в смысле, что обманулся в человеке. Но по уму если — очень вряд ли. Он, Антон, поездил со мной, мир повидал, и понимает, что Запад — ни разу не райские кущи. Да, с хорошими деньгами здесь можно хорошо жить, и то больше в плане поесть-попить-приодеться. Ни родных, ни друзей, ни перспектив. А деньги у него на это будут, на поесть-попить, да не абы как, а вкусно? Сейчас-то есть, сейчас он одевается, как мало кто в Чернозёмске. Привезёт из поездки магнитолу, продаст — и выручит столько, сколько учитель за три года зарабатывает. А зимой, глядишь, снова поедет — со мной. Без меня же он… ну, скажем так, рядовой мастер. Рядовому мастеру на Западе никто не рад, у них своих рядовых воз и тележка. И в тренеры его никто не возьмет — кому нужны перебежчики? Так что в чисто материальном плане — нет. В идейном? Опять же не думаю. Он не дворянин, не наследник заводов, газет, пароходов, на Советскую Власть ему, насколько знаю, обижаться причин нет.

Геллер? Ефим Петрович — человек советской закалки, патриот, примерный семьянин, в кругу шахматистов пользуется авторитетом и уважением, неоднократно выезжал за пределы страны для участия в международных соревнованиях. Материально-бытовые условия хорошие — это я из характеристики на выезд прочитал, добрые люди дали. Дом в Переделкино, «Волга», жена, сын — зачем ему бежать?

У Корчного тоже — жена, сын, «Волга», квартира в Ленинграде, а ведь стал невозвращенцем.

Хотя с Корчным другое. Когда Корчной победил на чемпионате ФРГ в Бад-Лаутенберге, руководитель нашей делегации в неформальной обстановке предложил Корчному отдать ему, руководителю, три тысячи марок. На карман. А не то он, руководитель, напишет такую характеристику, что никуда из страны Корчного больше не выпустят.

Виктор Львович подумал-подумал, и подался в невозвращенцы. Всё-таки прежде подобного руководители себе не позволяли. Намекать — намекали, и сотню-другую да, брали, в качестве благодарности, но чтобы тысячи? Неспроста это! И Корчной решил, что его в любом случае снимут с дистанции, не дадут выехать за границу сразиться с Карповым — а он уверен, что шанс выйти на Карпова у него есть. Потому и остался. Так мне рассказали. Нет, не Геллер. Луи Виктор.

А что с руководителем, спросил я журналиста. Строгий выговор и предупреждение о несоответствии. Не за якобы вымогательство, это ведь не доказано, вдруг и и навет. За то, что Корчной остался на Западе. Факт ведь: остался.

Факт.

Теперь Нордибек Нигматов. Не думаю. Он талантлив, трудолюбив и работоспособен, гроссмейстерские перспективы у него есть — в отличие от Антона, уж прости, истина дороже. Тем более, при поддержке Рашидова. С чего бы ему отдаваться на волю чужих волн? Языков западных не знает, и вообще…

Остаются Фролов и Миколчук.

Они уж точно не моя забота. Нисколечко.

И вообще, это может быть провокацией. Цель — чтобы я тревожился, отвлекался, и тем самым стал хуже играть. Зачем это бабушке? Может, и нет никакой бабушки, а есть хитрая подковерная игра. После новогоднего случая ничему не удивлюсь.

Вывод?

Простой.

Миколчуку я ничего о предупреждении не сказал, и говорить не собираюсь.

Все свои домыслы, размышления и тревоги упакую в ящик, прочный, надёжный, упакую и отошлю на личный почтамт «до востребования». Пусть там и лежит.

У меня есть дела поважнее. Купить сидячие колясочки для Ми и Фа, например. Наши, советские, тоже неплохи, но заграничные и легче, и могут складываться, почти как зонтики. Сложил, сунул в багажник — и поехал хоть даже на «троечке». Трое взрослых и пара малышей. В тесноте, но сойдёт.

И мы пошли в магазин детских принадлежностей.

Стокгольм гораздо меньше Москвы, и лишь немногим больше Чернозёмска. Публичный, то бишь общественный транспорт есть, но с непривычки в маршрутах разобраться трудно. Проще всего взять такси, но вшестером в такси не влезешь. Значит, брать две машины. Дорого. Бюджет не потянет. Бюджет потянет пешие прогулки.

И мы пошли пешком.

Воздух сырой, осенний, хотя август только начался, и потому идти приятно — согревает. Первые пять кварталов приятно.

Потом немного утомляет. Отряд октябрят шагает в ногу, отряд октябрят осилит дорогу…

В детском магазине тоже слегка испугались, когда мы вшестером зашли внутрь. Но потом, видя, что не кусаемся, любезно показали ассортимент колясок.

Хорошие коляски. Купил. Пообещали доставить в отель к вечеру. А мне раньше и не нужно.

— Куда теперь? — спросил Миколчук.

— Ваши предложения? Картинная галерея? Опера? Ресторан? Или что-то другое? — ответил я.

Наступило неловкое молчание.

Действительно, куда?

Казалось бы — столичный город, заграница, глаза должны разбегаться, но…

Но Миколчук твердо сказал: культурная программа не предусмотрена. Хотите в театр? За свои. В музей — за свои. В ресторан — за свои.

Нет, суточных достаточно — и в недорогой ресторан, и в музей, но тогда не останется денег на одежду, обувь и радиотовары. Мы здесь пробудем более месяца, и если потуже затянуть всё, что затягивается, можно привести на родину знатную добычу. Обед съел — и нет его, про оперу и говорить не приходится, а вот магнитола — то вещь! Или куртка замшевая. Хотелось бы и того, и другого, и даже третьего, но мы материалисты, и понимаем, что не можем ждать милостей от природы. Я говорю мы, подразумеваю они. У меня лично денег довольно. Вот, книги купил, коляску….

Но магазины — они те же музеи, только бесплатные. Чего только нет в этих магазинах! Бритвенные станки, лезвия, одеколоны, мыло, кремы до и после бритья, да будь в кармане хоть тысяча крон, и то всего не купить!

— Тут неподалеку есть автосалон, — сказал Нордибек. — Можно посмотреть.

И в самом деле, отчего б и не посмотреть? Мужское дело — посмотреть на автомобили.

Салон не то, чтобы неподалеку, но — дошли.

Продавцы присмотрелись — и распознали во мне серьезного покупателя. Нюх у них. Интуиция. Или тоже узнали?

Мне приглянулась «Вольво — 245», универсал. В Москве у меня автомобиля нет? Нет. Нужно брать «Вольво»! Барон Шифферс очень хвалил, и вместительная, и надежная, и смотрится хорошо. Семейная. На миллион километров!

А Нордибек присматривался к купе, «Вольво — 242». Всерьез присматривался.

— Брать будешь? — спросил шутя Антон. Он переводил на немецкий вопросы Нордибека к продавцу.

— Да, буду. Дядя дал денег, на день рождения. Купи, говорит, хорошую машину, Нори.

Немая сцена.

Интермедия

Лето 1977 года

За чистоту и порядок

— Ждите здесь, — сказал сопровождающий. И ушёл.

Саулин остался ждать.

Пять минут, десять… Он вновь и вновь проигрывал, как ему себя вести. Сдержанно и с достоинством, как должно истинному патриоту. Без подобострастия, но с готовностью служить.

Спустя полчаса он стал думать о том, почему в коридорах нет стульев. Куда как удобнее было бы ждать сидя, нежели на ногах. Или это специально, чтобы прониклись? Вот в церкви тоже стоять нужно, он как-то был в церкви, на пасху, когда отлавливали студентов. Потом пришла команда «прекратить». То есть продолжать отлавливать можно и нужно, но не в самой церкви, а на подступах. Так вот, в церкви стоят все, как миленькие. Чтобы место знали, не заносились. А места-то и нет никакого. У западников другое. У них в церкви — как в аудиториях. Скамейки как парты, чтобы и сидеть, и молитвенник положить. Или тетрадь, записывать проповедь. Саулин и в лютеранской церкви был, в Таллине, куда ездил когда-то на экскурсию, с комсомольским активом. Из интереса только зашел, конечно. С познавательной целью.

Через полтора часа его позвали в кабинет.

— Саулин, по заявлению на Чижика, — сказал лейтенант сидящему за столом штатскому.

— Саулин, Саулин… Да. Можете идти. Передайте дежурному, пусть приготовит… ну, как обычно.

— Так точно, товарищ полковник!

Полковник — это хорошо, подумал Саулин, полковник — это серьезно. Значит, не зря писал.

Полковник махнул рукой, показывая на стул.

Он сел.

— Ваше письмо передали нам для рассмотрения и ответа по существу, — полковник открыл папку, лежавшую на столе и достал несколько листков. — Прежде всего я должен спросить: что побудило вас обратиться непосредственно в Центральный Комитет?

— Как гражданин, я считаю своей обязанностью бороться за чистоту во всех её проявлениях, — сказал Саулин заготовленную фразу. — В нашем обществе не должно быть места грязи и мусору.

— Похвально — полковник надел очки, стал просматривать бумаги. — Чистота — это хорошо.

— За чистоту и порядок. И в мыслях, и в поступках, — добавил Саулин.

Полковник перебирал листки.

— Начнем по порядку. Вы, гражданин Саулин, сигнализируете, что студент Черноземского государственного института имени Николая Ниловича Бурденко, Михаил Чижик открыто пропагандирует буржуазные принципы труда. В чем это выражается, уточните.

— Он с первого курса заявил, что работать нужно за деньги!

— Работать? Где работать?

— В колхозе. На сельхозработах, — поправился Саулин.

— Так… А что вы в этом видите неправильного?

— Мы должны прежде всего помогать сельскому хозяйству в битве за урожай, это главное.

— Как этому противоречит оплата за труд?

— Ну… Это не по-комсомольски!

— Значит, вы считаете, что комсомольцы обязаны трудиться бесплатно? Хорошо, — полковник сделал пометку на отдельном листке бумаги.

— Не бесплатно, но…

— Далее, — не стал придираться полковник. — Вы сигнализируете, что Михаил Чижик под видом учебников наводнил институт литературой, отражающей буржуазные взгляды на современную науку.

— Именно. Десятки, нет, сотни злокачественных буржуазных книг!

— На основании чего вы считаете их злокачественными? В какой области науки вы специалист? У вас есть ученая степень?

— Нет, но…

— Здесь у меня заключение профессоров Черноземского Государственного медицинского института, Первого Московского медицинского института и Ленинградской Военно-Медицинской академии. Все заключения свидетельствуют о том, что литература, переданная безвозмездно Чижиком Михаилом Владленовичем, обладает безусловной ценностью и может без ограничений использоваться в учебном процессе.

— Я думал…

— Далее, — перебил Саулина полковник. — Вы обвиняете Михаила Чижика в аморальных поступках, и утверждаете, что он многоженец.

— Ну, почти многоженец, он…

— Проверка показала, что Михаил Чижик не только не многоженец, он вообще не женат.

— Но он живет с Ольгой Стельбовой и Надеждой Бочаровой.

— Вот справка, что у Ольги Стельбовой отдельная квартира. Вот еще справка, что у Надежды Бочаровой отдельная квартира.

— Я не в этом смысле… У них дети от Чижика.

— Это не запрещено законом. Совсем не запрещено! Напротив, государство поощряет рождаемость и принимает меры на поощрение материнства. В общем так, Саулин. Вы пойдите, подумайте, а завтра мы продолжим наш разговор.

Вошел сержант.

— Дежурный, вот тут гражданин выразил желание… горячее желание помочь навести чистоту. Предоставьте ему фронт работ и соответствующий инструмент.

— Так точно, товарищ полковник, — сержант положил руку на плечо Саулина. — Пошли!

— Куда?

Сержант ответил только в коридоре

— Тебе ж в сортир, поди, нужно? Вижу по лицу, нужно!

Сержант угадал, Саулин крепился из последних сил: сначала долго ждал у кабинета, потом волновался…

— Вот сортир. Ведро, веник, тряпка и швабра — вон там. Приду через два часа. Чтобы все блестело, понял, засранец?

— Это вы мне? — Саулин не верил услышанному.

— Тебе, вонючка, кому же ещё, тут больше никого нет.

И дежурный ушел.

Вечерело.

Ну, ладно. Он им покажет. Он пожалуется… — Саулин мыл сортир и думал, кому он пожалуется.

А, в самом деле, кому? Лишь бы поскорее отпустили домой, там он сообразит.

Через два часа вернулся дежурный.

— Ну, сойдет для интеллигента. Бери инструмент, пойдем дальше.

— Дальше?

— У нас тут пять этажей, так? На каждом этаже по два сортира. Всего, получается, десять. Один ты убрал, осталось девять. Ничего, приноровишься, к утру управишься, — и, сжалившись, добавил:

— В другой раз думай, на кого телегу катишь, вонючка.

Назавтра, ближе к полудню, его отвели к полковнику.

— Ну как, гражданин Саулин, подумали? Своим клеветническим письмом вы заставили десятки людей оторваться от важных и нужных стране дел, пытались опорочить доброе имя комсомольцев Михаила Чижика, Ольги Стельбовой и Надежды Бочаровой, не говоря уже о целом медицинском институте, в котором, по вашему заявлению, никто в упор не видит враждебной деятельности.

— Я не думал…

— Это в пять лет можно не думать. В десять простительно. А вам… Тут либо вина целиком ваша, либо вас, неопытного, кто-то подтолкнул на путь клеветы, тогда вы можете рассчитывать на снисхождение. Если, конечно, будете с нами откровенны.

Саулин был голоден, унижен, небрит, от него плохо пахло, а, главное, он боялся. Действительно, о чем он думал?

— Я… Я всё расскажу, — начал он. — В марте меня вызвал…

Глава 8

14 августа 1977 года, воскресенье

Встречи и расставания

Пианино от Зайлера — инструмент достойный. И это одна из причин, по которой я согласился остаться в этом довольно-таки средненьком отельчике. Была поначалу идея — переселиться в отель-люкс, на свой кошт, но, увидев пианино, я тут же передумал.

Пианино стояло в ресторанчике отеля. В лучшие времена в нём, в ресторанчике, играли музыканты, развлекая публику, но сейчас мир капитала переживает очередной кризис, и на них, на музыкантах, экономят. Да и порции, говорят, сейчас не те, что прежде. Прежде шницель не помещался на обычной тарелке, подавали на особой, шницельной. А ныне запросто умещаются. Сейчас даже на блюдце можно подавать.

Это не я, это Геллер рассказал. Он играл в Швеции на межзональном турнире ещё до моего рождения, в пятьдесят втором году. И отбор в претенденты прошел, да.

— Это не шницели уменьшились, это вы, Ефим Петрович, выросли, — сказал я в утешение. Но Геллер не утешился.

По мне же порции были вполне достаточны, к тому же я предпочитал рыбные блюда, особенно в игровые дни.

А играл я на пианино, полчаса до завтрака и час до ужина. По расписанию. Психологическая разгрузка. До завтрака — настраивался на партию, а до ужина — сжигал нерастраченный адреналин. Организм ведь как реагирует на шахматную игру? Организм реагирует на шахматную игру, как на опасность: выбросом адреналина. Для многих адреналин сродни наркотику, ради адреналина Пушкин брался за карты и задирал встречных и поперечных, Чкалов летал под мостами на Москва-реке, а люди попроще в приятельском кругу рассказывали политические анекдоты.

Опасности уже нет, а адреналин ещё есть. Чувства обострены, сердце колотится, ум требует занятий. И я, чтобы остыть от борьбы за доской, подсаживаюсь к «Зайлеру» и начинаю играть. Сначала что-нибудь быстрое и бодрое. Буги-вуги, блуграсс или что-то в этом роде. Адреналин утилизируется, пульс урежается. Перехожу к moderato, «The Sounds of Silence» и далее. Ну, а под занавес шестиминутное Adagio из «Пустыни».

И я спокоен.

Можно ужинать.

Но сейчас мы завтракаем. Я — сама скромность. Кусочек печёной форели, маленький тост со сливочным маслом, опять же маленький, стограммовый стакан виноградного сока. Белки, жиры,глюкоза.

Ем не торопясь, как учили: сколь скудной не была бы трапеза, она должна длиться сорок пять минут! Есть второпях — деньги на ветер.

Ем и думаю о приятном.

— Смотрите, здесь о нас! — сказал Антон, показывая газету, «Svenska Dagbladet».

О нас была карикатура: Принц Гамлет шествует впереди, по пятам идут Гильденстерн и Розенкранц, далее — Горацио, и замыкают шествие Полоний и Фортинбрас.

В Гамлете можно было узнать меня, Гильденстерн и Розенкранц — Антон и Нордибек, Горацио — Геллер, Фортинбрас в чёрных очках, должно быть, Фролов, а Полоний нес перед собою коврик, так что видны были только ножки.Подпись гласила: «Советские люди меньше, чем вшестером, по Стокгольму не ходят».

-Забавно, — бесцветно заметил Миколчук.

— Не читайте по утрам шведских газет, — посоветовал Геллер.

— Так других тут нет, — стал оправдываться Антон.

— Вот никаких и не читайте, — отрезал Миколчук.

Он нервничает. Позади пять партий, и все сыграны вничью. Помимо карикатурки, в газете обзор спортивногожурналиста, мастера Хильдебрандта. Тот пишет, что происходит небывалое: никогда прежде у Чижика не было такой беспобедной серии.

Ужас какой-то, да. Вдруг Чижик проиграет? А он (то есть я) уже намекаю, что ведь всякое может случиться. Устал-де я. Нет со мною верных подруг. А есть разнообразные не те. И посматриваю искоса на шахматистов в штатском. С кого спросят? С Миколчука спросят.

Нет, я бы мог организовать приезд Лисы и Пантеры, но Ми и Фа много важнее, нежели этот матч. Незачем малышкам пока ездить в северные страны.

Но я работаю на перспективу. На будущее.

Завершив трапезу, мы вышли в холл. Да, вшестером. Едем в посольство. На автобусе, не баре. То есть сначала немножко пешком, потом на автобусе, а потом опять пешком, улица Гёрвельгатен, дом на холме.

До этого туда пару раз ходил Миколчук, по делам, а сегодня — вся дружная командав полном составе. Встреча с нашими, советскими людьми придаст оптимизма, сил, энергии. Несомненно.

Дошли.Здание современное, стекло и бетон, это вам не обветшавшие дворцы и замки. Социализм, двадцатый век, устремленный в двадцать первый!

Нас проверили, мы ли это, поговорили по телефону — и впустили. Строго, да. Возможны провокации, нас предупреждали. Швеция небольшой, но весьма опасный капиталистический хищник. Вроде росомахи. И с давних времен в ней есть противники нашей страны. Так нас перед поездкой наставляли.

Встретил нас атташе по культуре и спорту, сказал, что Михаил Данилович скоро освободится, и тогда можно будет начать встречу, а пока не хотим ли мы чаю, кофе или чего-нибудь ещё.

Я для пробы попросил боржома, и надо же — есть боржом!

Ждать пришлось недолго, и вскоре нас пригласили в конференц-зал, небольшой, но родной, с портретами Брежнева и Андропова и большим бронзовым бюстом Ленина. Или гипсовым, но раскрашенным под бронзу, экономика должна быть экономной!

Вошел Яковлев, и все встали. А мы уже стояли.

Михаил Данилович поприветствовал нас, сказал, что перед нами стоит ответственная задача — продемонстрировать преимущества социализма.

В ответном слове товарищ Миколчук заверил, что продемонстрируем. Непременно продемонстрируем. Иначе и быть не может.

Потом попросили выступить меня.

Я говорил не борзо, не горячо, не ярко. Образ «утомленный гроссмейстер». Сказал, что буду биться до последнего, а вот до чего до последнего — не сказал, чем вызвал у Миколчука тревогу, у посла легкое недоумение, а у зала — интерес. Они-то ждали взвейся да развейся, а тут…

Стали задавать вопросы.

Как дела у Фишера? У Фишера дела хороши. Он обратился к американским толстосумам с предложением организовать турнир наподобие Турнира Мира, с большим призовым фондом. Толстосумы крякнули, но пустили шапку по кругу, и осенью, вероятно, в октябре, этот турнир состоится в Лас-Вегасе. Участвовать будут те, кого лично пригласит Фишер, десять — двенадцать шахматистов. Приглашения посланы Карпову, Корчному, Петросяну, Спасскому и другим сильнейшим шахматистам планеты

Буду ли участвовать я?

Фишер в телефонном разговоре сказал, что он меня приглашает, но официальную бумагу я ещё не получил.

Вы говорите с ним по телефону?

Время от времени.

Когда программа Ботвинника победит чемпиона мира?

В этом году точно нет. А там посмотрим.

Кто сильнейший шахматист планеты?

Сегодня это Фишер и Карпов.

А вы?

А я карабкаюсь по каменистым тропам к вершинам.

И на этом я закончил: через три часа мне встречаться с Ларсеном. За доской.

Мне пожелали победы, мероприятие завершилось, а посол попросил нас зайти к нему в кабинет. Ну как попросил: посол олицетворяет собой нашу страну, и его просьба подлежит обязательному исполнению.

В кабинете нас ждал чай с воронежскими конфетами, черносливом в шоколаде.

— Шоколад полезен при умственных нагрузках, — заверил посол, — вы кушайте, кушайте.

Все робко взяли по конфетке, а я съел три, чем заслужил отеческую улыбку Яковлева.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросил он на прощание.

— Видите ли… — я покосился на Миколчука.

— Все могут идти, а вы, Чижик, останьтесь, — с улыбкой процитировал посол.

Все и ушли.

— Так что вы хотите мне сказать?

— Я… Знаете, если играет оркестр, я чётко слышу — вот тот тромбон сфальшивил.

— Что-то не так?

— Именно, Михаил Данилович. Тут не оркестр, и кто фальшивит — сказать не могу. Но чувствую… диссонанс.

— Кого-то нужно убрать? В смысле — отозвать в Союз?

— Всех! — откровенно ответил я. — В шахматах количество в качество не переходит, в шахматах наоборот, у семи нянек дитё без глазу. Трое помощников — в самый раз, только это должны быть люди, во-первых, которых знаю я, во-вторых, которые знают меня. И потом… в команде должно быть единоначалие, и в моей команде командиром должен быть я.

— Товарищ Миколчук руководит шахматной федерацией…

— И пусть руководит — федерацией в целом. Но не мной и не моей командой. Верховный Главнокомандующий не учил Покрышкина летать, Зайцева стрелять, а четырех танкистов и собаку — управлять танком. Дело руководителя — поставить задачу и обеспечить силы и средства для её выполнения. А уж снайпер сам знает, какая ему надобна винтовка, с каким прицелом, и кого взять в оруженосцы. А то нацепил чудик чёрные очки, и воображает, будто мне от этого большая польза.

— А пользы нет?

— Ему, вероятно, есть. А мне нет. Напротив, будут говорить, что я побеждаю за счёт создаваемых помех противнику. Будут говорить, что все советские спортсмены побеждают благодаря грязным трюкам. Будут стараться запятнать чистый образ советского спорта. Оно нам нужно?

— Я, конечно, могу позвонить Павлову…

— Боюсь, кроме нервотрепки, ничего не выйдет. Это я так… на будущее…

Мы расстались, на дорожку я взял ещё горсть конфет. Две горсти. Всё, что оставалось в коробке. Действительно, отличные конфеты у посла. В магазине, даже в «Елисеевском» — не то.

Совсем не то.

Миколчук и остальные смотрели на меня с осторожностью, верно, гадали, о чем я говорил с послом. Но я рассеивать надежды, сомнения, или даже опасения не стал. Я тоже могу изображать из себя причастным высших тайн.

И мы поехали в королевский парк, где я гулял перед партией. Вернее, сидел на скамейках. Похожу, посижу. Потом опять похожу и посижу. Ну, а что ещё можно делать в чужой стране, в окружении чужих, в общем-то, людей? Сидел и читал попеременно то немецкую, то шведскую версию «Террористов», но порциями гомеопатическими. Абзац туда, абзац сюда. Десять минут размышляю. Или даже подрёмываю, если солнце вдруг пробивается сквозь тучки, и начинает греть.

Потом вернулись в отельчик, он рядом, в десяти минутах неспешной ходьбы.

Я отдыхаю. Полчаса лежу на кровати. Не сон, не явь. Пограничное состояние. Встаю, одеваюсь, смотрюсь в зеркало. Я, или не я?

Я!

И мы опять вшестером идём в королевский дворец, в котором для игры выделен вполне симпатичный зал.

Лукавит монархия, заигрывает с народом. Вот и во дворце то экскурсии, то выставки, то, вот как сейчас, шахматныйматч.Что не отменяет кастовости капиталистического общества ни на один дюйм.

Но народу всё же приятно — во дворце! И рассказывают друг другу, как в позапрошлую пятницу незнамо какого года тетушка соседа встретили короля, Карла Шестнадцатого Густава, который, как обыкновенный человек, гулял по саду безо всякой охраны.

Может, и гулял.

У нас тоже было время, когда монархи запросто расхаживали по улицам, заглядывали в Летний Сад и делали выговор няньке Пушкина за неправильное воспитание ребёнка.Но сейчас — совсем-совсем другое время. Сейчас у нас власть народа, никаких царей, королей и герцогов в Летнем Саду не увидеть. Ну, разве что кто-нибудь иностранный приедет с официальным или неофициальным визитом, тогда да, пусть гуляет.

Но Пушкина он не встретит.

У входа во дворец нашу процессию фотографировали и со вспышками, и без, но мы на провокации не поддавались, шли себе чинно и с достоинством, как и полагается советским людям. Вреда от вспышек днем никаких, особенно если на них не смотреть. А вот внутри, в помещении, могут слепить, и Фишер правильно делает, что борется с фотографами во время игры. Их и перед игрой не след пускать, но как не пускать, публике нужны фотографии в газетах. А мы играемна публику и ради публики. Без публики цена нам грош, и даже меньше. Ради публики я и одеваюсь как записной франт, и веду себя соответственно, создавая образ Нового Советского Парня — уверенного, свободного человека, не стесняющегося ни своей одежды, ни своих зубов, ни мыслей, ни поступков. И сопровождающая команда мне не мешает, напротив, создаёт необходимый контраст. На её фоне я особенный, мне хочется подражать.Важно,чтобы подражать хотел не только замордованные капиталистическим трудом пролетарии, но и мелкие буржуа, те, кто составляют большинство в современном капиталистическом обществе. Радостями комсомольской стройки, коммунистическими субботниками и месячниками ударных полевых работ на картошке их не проймешь, они такого счастья не поймут. А вот модный костюм, широкая улыбка, свободное общение и, особенно, крупные призовые — это да, это они оценят. Как? При коммунизме так можно? В самом деле? Хотим в коммунизм!

Понятно, что запросто никто их в коммунизм не пустит. Но они будут читать «Поиск-Европу» и голосовать за коммунистическую партию. Пусть не все, пусть только пять процентов, но и это — дело, ради которого стоит носить шелковые рубахи от Фиончетте. Тут пять процентов, там три, там две — глядишь, партия уже и в парламенте, и с трибун агитирует за политику мира и созидания, за сближение с Советским Союзом!

Мдя…

Ларсен — типичный представитель мира мелких буржуа: умный, добрый, работящий,талантливый,но без четких социальных ориентиров его шахматный талант раскрыться полностью не смог.Я ему ещё в Пустыне говорил, что умеренные занятия физкультурой нам, шахматистам, идут на пользу, но он к моим словам отнесся снисходительно, мол, жизнь коротка, не стоит тратить её на дрыгоножество. Ладно, я, но неужели в Дании нет специалистов по спортивной медицине? Есть. Но мир капитала запросто секретов не раскрывает и бескорыстной помощи не оказывает. Даже своим.

В отличие от.

Сегодня Ларсен ушел в сицилианскую защиту, вариант дракона. Я играл напористо, атаковал и тут и там — и заатаковался. Ларсен отбил мои наскоки, и к откладыванию я оказался без двух пешек.

Увы мне, увы.

А публика радовалась: наконец-то! Наконец-то непробиваемый русский проигрывает, и кому,скандинаву!Ура!

Радовалась, и шла пить на радостях пиво. У них тут пиво хорошее — так говорят. Я во время матча спиртного не пью, а остальные себе позволяют кружечку — другую. Когда же не позволить, как не сейчас? Наше советское пиво, это незабываемое, да, но нужно же для сравнения попробовать и другое.

— Что же это вы, Михаил Владленович, — с деланным сочувствием спросил Миколчук.

— Я ничего. Устал. Думаю, мероприятие в посольстве слишком взволновало меня. В игровой день нужно на игру настраиваться. А мероприятие устраивать в выходные дни

— У вас все выходные в будние дни (вот уже и «у вас», дистанцируется!), а в будние дни в посольстве все заняты, знаете ли.

— Знаю. Кстати, а где господин Дурной Глаз?

«Дурным глазом» шведские газеты прозвали Фролова, который обыкновенно садился поближе к сцене и пялился на нас, посылая мне лучи силы, а Ларсену — лучи смерти. Ну, так писала желтая пресса. Ларсен на это лишь усмехается, а ведь другой мог и бы и протесты подавать, скандалы закатывать.

— Живот схватило у Фролова. Съел что-то не то, — ответил Миколчук. — С середины игры и сорвался в туалет. А потом вы пешки стали терять. Сначала одну, потом другую.

— Не терял, а жертвовал, — парировал я, хотя на самом деле отдал пешки даром. — Но ели мы одинаково, в одном месте, а неполадки у одного Фролова. Бывает, конечно…

Мы стояли в холле, пора бы и уходить, однако Фролова всё не было, и не было.

Миколчук колебался. Самым молодым среди нас был Нигматов, но после покупки Нордибеком спортивного «Вольво» его место в таблице Миколчука взлетело до небес. Кудряшова? Миколчук, уже пытался пару раз загрузить его мелкими поручениями, но я сказал, что Антон — мой тренер, сделав упор на слове «мой». Миколчук и отстал. Геллер? Ну, это вовсе никуда не годится, участник войны, гордость советских шахмат будет бегать по туалетам?

Ситуацию разрядил я, сказав, что и сам не прочь заглянуть в известное место, туда, куда сам царь пешком ходит.

Нет, за сценой был туалет для игроков, пять часов игры — не шутка, но ещё великий Пирогов учил никогда не упускать случая.

А вдруг и короля встретим?

Короля мы не встретили. Никого не встретили. Не было Фролова в туалете. Совсем не было, как сказал Нордибек. Вроде бы по-русски не безупречно, но очень точно.

— Он никому ничего не говорил? Может, собирался куда-то? — хватался за соломинку Миколчук.

Нет, не говорил. Никому.

Совсем никому.

Глава 9

15 августа 1977 года, понедельник

Таяние айсберга

После завтрака мы собрались в холле отельчика.

А где нам ещё собираться? В номере? Так номера у нас небольшие, для собраний малоприспособленные. Это не апартаменты Лас-Вегаса. Холл побольше номера, и посторонних здесь, в общем-то, не бывает, так что — сойдёт.

Мои соратники анализировали позицию до глубокой ночи, почти до утра, и вот теперь стремились поделиться плодами коллективного разума.

Докладывал Ефим Петрович, а Нордибек и Антон, расставив позицию на доске (понятно, принесли свои шахматы), ему ассистировали.

— Позиция не исчерпала возможностей защиты. Здесь имеются три основные идеи. Все они не гарантируют ничью, но путь к победе чёрные ещё должны найти, что не так-то просто, — и потом мы в течение полутора часов работали над позицией вчетвером.

А Миколчук ещё до завтрака отправился в посольство. Вызвал такси, не считаясь с расходами, и отправился, наказав нам ждать, к телефону не подходить, никому интервью не давать, и вообще на улице не показываться.

Вот так!

— Что ж, благодарю, — сказал я команде. — Будем сражаться, «Варяг» не сдаётся.

Все вздохнули, то ли облегчённо, то ли обречённо. Две пешки — это две пешки, а Ларсен гроссмейстер могучий. Другие до полуфинала не доходят.

— А теперь — отдыхать. В сад, все в сад!

Обыкновенно мы гуляем в Королевском Парке, но сегодня Миколчук отдал недвусмысленный приказ — не высовываться.

Мне вообще-то на этот приказ наплевать. Но остальным нет.

И мы пошли в сад при отельчике. Солнышко то показывалось, то пропадало, ветерок слегка обдувал разгоряченные головы, зачем нам Королевский Парк?

Я читал «Террористов», продвигаясь в познании шведского, потом включил «Грюндиг» — послушать, как шведы сами произносят свои слова.

«Радио — Швеция» пугала евротерроризмом. Фракция «Красной Армии» похищала и убивала немецких политиков. Точнее, западногерманских. Ну, это Россия проходила сто лет назад — народовольцы, Александр Ульянов, эсеры, Азеф, Савинков, Блюмкин, Зайдер, Николаев… А толку-то? «Мы пойдём другим путём!»

Понимал я шведский не гладко, но понимал. Ага, «советский экстрасенс, руководитель команды шахматиста Чижика, обратился к властям Швеции с просьбой о политическом убежище». Вот, значит как — экстрасенс и руководитель. Кто ж тогда Миколчук? Или они оба?

Много, много у нас руководителей! Хотя и Фролов мог соврать, и власти Швеции, и журналисты.

Значит, попросил убежище. Политическое. Ну-ну. «Вы можете идти, но предупреждаю, у нас длинные руки».

Все притихли. Пусть шведского не знает никто, а немецкий прилично только Антон, но «Фролов» перевести нетрудно.

— Спокойствие, только спокойствие, — сказал я. — Шведы передают, что Фролов подался в невозвращенцы. Но правда это, или нет, мы не знаем.

— И что же нам делать? — спросил Геллер.

— Заниматься своим делом. Фролов — забота совсем других людей. Конечно, это удар по команде, но мы справимся. Обязательно, — и я выключил радиоприемник.

Тут, думаю, и не Миколчука промашка. Ему, Миколчуку, дали поручение — включить экстрасенса в команду Чижика. Поручение, которого ослушаться Миколчук не мог. Вот, включили. Вот, что получилось.

Но виноват будет он. Не доглядел, не уследил.

И спасти его может что?

И спасти его может только выход Чижика в финал претендентского цикла. Все-таки он не только боец невидимого фронта, но и спортивный функционер. Если даёт результат, значит, на месте.

И как он, интересно, поведёт себя с Чижиком? Чем руководствоваться, кнутом или пряником?

А вот скоро и увидим.

Я вернулся в свой номер. Подремал. Проснувшись, выпил чаю с конфеткой посла. Оделся самым тщательным образом. Белые командиры, если верить кинофильмам, перед боем брились опасной бритвой и одеколонились. Красные командиры пели «Чёрный ворон», обучали тактике ведения боя на картошках и рассуждали о сроках Мировой Революции.

Одеколоном я не пользовался — это некорректно по отношению к сопернику. Может, ему что Шипр, что Ипр, одинаково мешают.

Но остальные старались, да. И «Шипра», и гуталина не жалели. Ну, они будут среди зрителей, Ларсену это не помешает.

Идём. Дружной советской группой. Вчера мы шли на игру вшестером, возвращались впятером, сегодня идём вчетвером. Четыре шахматиста пошли купаться в море… Группа тает, как айсберг в океане.

Зал, и прежде не пустовавший, был переполнен: появились складные садовые стульчики, на которых восседали любители шахмат и сенсаций. Да, сенсация назревала: сегодня непобедимый Чижик станет Чижиком победимым. Наконец-то!

Появление Ларсена было встречено бурными продолжительными аплодисментами. Ладно, пусть непродолжительными, но бурными — верно.

Но сам Ларсен восторгов толпы не разделял. Был серьёзен и сосредоточен.

Судья сделал записанный ход, и игра продолжилась.

Я пошёл по пути, предложенному Геллером сотоварищи, но на неявной развилке свернул.

Шахматная партия состоит из типовых позиций, и эти позиции можно встретить и у крепких третьеразрядников, и у гроссмейстеров. Вся разница в том, как на эту позицию выйти.

Игра шла неспешно, под тиканье часов.

Ну да, кнут и пряник. Вот только у Миколчука нет для меня пряника. Если взять гроссмейстера обыкновенного, то ему можно посулить хороший турнир за границей. Или поспособствовать улучшению жилищных условий. Или организовать путёвку в закрытый санаторий. Или помочь с покупкой автомобиля без очереди. А мне? Жилищные условия улучшать просто некуда. «Вольво» могу купить прямо сейчас, Нордибек обещал посодействовать через дядю, чтобы прямиком, не задерживаясь на таможне. Ну, и по мелочам: я ведь могу ту же путевку получить и через Союз Композиторов, и через ЦК профсоюзов, и через ЦК ВЛКСМ, и, чем чёрт не шутит, даже через ЦК КПСС. Но нет нужды — быть просителем. Подобные путёвки нам, то есть «Поиску», положены по определению, как и всякой серьезной организации. А мы серьезные, печать — это важнейший инструмент построения коммунизма. И инструмент тот следует содержать в исправности.

Кнут? Срезать гроссмейстерскую стипендию? С моими-то успехами и показателями? Да и деньги эти, в общем-то немаленькие по нашим советским меркам, для меня не критичны. Сделать невыездным? Вот это серьезно, да. Но только нет ни у Миколчука, ни у тех, кто за ним, таких ресурсов — сделать невыездным того, кто стал глянцевой витриной Советского Союза. Хорошо, ещё не стал — но близко. И пригрозить никто не может: вдруг я испугаюсь и пойду дорожкой невозвращенца.

А вот у меня кнут есть. Если я нажалуюсь Кому Нужно на то, что Миколчук плохо организовал нашу поездку, вмешивался в подготовку, не предоставил условий, необходимых для победы, что он вообще разваливает наши шахматы, и в бегстве ведущих гроссмейстеров есть огромная доля его вины — только Миколчука и видели. Особенно теперь, после бегства Фролова, он уязвим чрезвычайно.

Вот только мне это не нужно — менять чёрта знакомого на чёрта неизвестного. Миколчук болеет за дело, а это многого стоит. А то, что он из прежних времён, времён «я начальник — ты дурак», так они и нынешние времена такие же. Ну, хочется ему управлять и распоряжаться, входить во вкус, но это неотъемлемый атрибут руководителя.

Народная мудрость гласит, что не за то отец сына корил, что играл, а за то, что отыгрывался. И я отыгрывать материал не стал, напротив, продолжал отдавать.

Публика ликовала: по её мнению, мне пришел конец. Как иначе: я оказался с голым королём, а у Ларсена — король, слон и пешка. Вот только пешка крайняя, а поле превращения противоположное слону.

То есть позиция повторила ту, что возникла совсем недавно на матче шахматистов школы «Ч» с московскими школьниками. В чем тогда разница между гроссмейстером и третьеразрядником? В том, что эту позицию я видел ещё вчера, и шёл к ней сознательно. Да и Ларсен к началу доигрывания, вероятно, подозревал подобный исход. Но уклониться не мог, уклонение было чревато осложнениями.

Квалифицированным шахматистам было ясно — ничья. Но среди публики были и люди непосвященные, для них победа Ларсена представлялась очевидной. Целых три фигуры против одной!

И ради непосвященных мы с Бентом доиграли партию до пата. Что ж, ничья в руках лучше надежды в небе.

Недовольный гул прошел по залу — мол, повезло русскому, вывернулся. Но ничего, Ларсен в следующий раз будет играть внимательнее, и не даст Чижику выпорхнуть из матовой сети. Так что интерес к матчу только возрастает. И это хорошо.

На пресс-конференции мы с Ларсеном, как водится на этом матче, обменялись комплиментами, пообещали и далее играть, не щадя сил, а также поблагодарили зрителей за внимание и поддержку. Мирное сосуществование на практике.

Я пересчитал своих. Трое, я четвертый, а Миколчука нет. Неужели и он… того?

Гадать не будем. Пора восвояси.

По дороге мы не разговаривали. Там и дорога вся десять минут. А уже в отеле встал вопрос: как быть и что делать.

— Спокойствие, только спокойствие, — повторил спасительную мантру я. — Принимаю командование на себя. Антон, ты попробуй дозвониться до посольства. И все идём ужинать. После ужина будем думать.

Извечная проблема. Утром, на завтрак, я ем немного. И не хочется, да и не нужно. В полдень — естественно, полдник. Обычно это вареное вкрутую яйцо, которое я прихватываю с завтрака. Не положено прихватывать, но уж ладно. Переморгаю.

В три часа пополудни начинается игра, и, понятно, непосредственно перед игрой есть не стоит: пищеварение отбирает кровь у мозга. Я и не ем. Во время игры пью апельсиновый сок, умеренно. Партия заканчивается в восемь вечера, но я ещё на нервах, и есть не могу. Ресторанчик работает до полуночи, спешить некуда, я и не спешу. Пока вернусь в гостиницу, пока то, пока сё… А наедаться на ночь вредно. Вот и получается, что за турнир — или за матч — я теряю два-три килограмма массы.

Проблема решается просто: в перерывах между турнирами я эти килограммы запасаю впрок. И потому особых неудобств не испытываю. Но всё же, всё же…

Нужно сказать, что ресторанчик на глазах становился популярным. Если в первые дни он был в это время почти пустым, то теперь — почти полным. Помимо постояльцев — в отельчике было двенадцать номеров, — приходили и местные жители. В Швеции, да и во всех капстранах, рестораны не роскошь, а место времяпрепровождения, сопровождающееся поглощением вкусной и здоровой пищи. Последнее не всегда, но вкусной — обязательно. Кто ж станет есть невкусное? У них этих ресторанов в избытке, предложение превышает спрос, и всякий швед или гость столицы выбирает его, ресторан, на свой вкус и карман. И за десять дней многие стали выбирать наш ресторан. Может, оттого, что здесь можно увидеть русских, и самого Чижика. Может, потому, что вернулась живая музыка.

Играю я — ну, на первый разряд. С кандидатскими баллами. До гроссмейстеров класса Рихтера и Гилельса далеко, но для сельской местности — очень даже неплохо. То есть для ресторанов, ВИА, и работы аккомпаниатора хоть даже в Большом вполне себе годен. Я и папеньке с маменькой какое-то время аккомпанировал.

Раньше.

Антон до посольства не дозвонился. Иного я и не ждал: телефоны у нас были общедоступные, и по окончании рабочего дня бесполезные. Конечно, должен быть телефон на случаи чрезвычайные, но у меня такого нет. Может, у Миколчука, но и Миколчука нет.

— Не дозвонился? Тем более необходимо поесть. На всю катушку, — распорядился я, а сам пошёл к «Зайлеру».

Для поддержания формы мне нужно играть семь часов в неделю. Лучше пятнадцать, но и семи достаточно. По часу в день. Я и играю, но более для собственного удовольствия. И думается лучше, и отдыхаю.

Вот и сейчас играю, думаю. И отдыхаю. Аппетита пока нет.

И после арии Улугбека из «Пустыни» (я, понятно, не пел, а только играл), ко мне подошел джентльмен лет сорока пяти.

— Это… Это ведь ваше? — он напел мотив певички из «Малой Земли».

— Мое, — признался я. В капстранах оперу никто не ставил, «Московское Радио» несколько раз транслировала запись в эфир, и всё. Ну, ещё пластинку продавали, но «золотым диском» она на Западе не стала.

— А то, что вы играете сейчас?

— И то, что играю сейчас, тоже моё.

— Андерсон. Стиг Андерсон, — представился он.

— Чижик. Михаил Чижик, — ответил я. — Вы, случаем, не родственник Ульфа Андерсона?

— Нет, не думаю, — он посмотрел на меня с удивлением, будто я сравнил несравнимое. — Какое у вас мнение об «Аббе»?

— Аббе? В смысле Abbey Road?

— Нет, о группе «АББА».

— У меня нет мнения о группе «АББА». Впрочем… — я наиграл несколько тактов «Мани-мани». — Это?

— Да.

— В Советском Союзе группа практически неизвестна. Дисков не выпускают, пресса о них не пишет. Я слышал несколько песен, больше на коротких волнах, но, сами знаете…

— Да, короткие волны — не лучшее место для музыки, — согласился Андерсон. — Но «АББА» — очень известная группа. Всемирно известная.

— Возможно. Если иметь в виду капиталистический мир. У советских собственная гордость. Какого вы мнения о «Веселых ребятах»? О «Самоцветах»? О «Добрых молодцах»?

— Не знаю таких, никогда не слышал, — признался Андерсон.

— Два мира — два Шапиро, — сказал я.

— Шапиро? А это кто?

— Непереводимая игра слов, — разговор наш шел на немецком. — Но суть вы, думаю, поняли.

— Пожалуй, да. Наша группа у вас не пользуется успехом, потому что о ней ничего не знают. Нет рекламы. Так?

— Так, — согласился я.

И стал играть дальше. Что ему от меня нужно? Чтобы я рекламировал «Аббу»? С чего бы вдруг? Меня ещё Фишер наставлял: ни слова, которое можно расценить, как рекламу, нельзя произносить без контракта.

Я и не произношу. И когда меня спрашивают на пресс-конференции после игры, сок какой фирмы я пью, в ответ отвечаю: не заметил, но думаю, советской! Хоть это и не так, конечно. Откуда здесь советские соки?

Я играл, Андерсон слушал, а потом вдруг сказал:

— Вы не хотите поиграть для «Аббы»?

— Я? — хотел добавить «а полы вам не помыть?», но удержался.

— Возможно… Возможно, мы бы могли использовать вашу музыку.

— Мы — это кто?

— Мы — это «АББА». Я — менеджер группы, — сказал он торжественно.

— Очень, очень приятно, — ответил я. — Что ж, завтра у меня день отдыха. Пусть приходят, поиграем, послушаем.

— Сюда? — удивился Андерсон.

— Пианино хорошее, атмосфера приятная, место уютное. И мне знакомое.

— Но АББА — это…

— Это имя, это афиша, это касса, я понимаю. Но вы же пришли.

— Ладно, если получится, мы придём, — сказал он.

Я ещё немного поиграл, и присоединился к команде.

— Это кто? — спросил Антон.

— Говорит — поклонник, — ответил я. — Но я осторожен, и на провокации не ведусь, — и приступил к ужину. Полезному и вкусному шведскому ужину.

Ближе к одиннадцати мы собрались в саду. Посмотрели — нет ли кого. Нет. Конечно, нас могут подслушивать, но с тем же успехом нас могут подслушивать и в номере. Да и разговоры наши слушать — только ресурсы расходовать.

— Ничего страшного не случилось. Если бы случилось — здесь была бы полиция. Значит, товарищ Миколчук жив и невредим, — начал я.

— Тогда где же он? — спросил Нордибек.

— Думаю, в посольстве. К нему возникли вопросы, на которые за пять минут не ответить. Сами понимаете…

Все кивнули, мол, да, понимаем. Наша служба и опасна, и трудна.

— Завтра в рабочее время созвонимся и с посольством, и со Спорткомитетом. А в остальном живем обычной жизнью. Подъём в семь ровно, и в семь пятнадцать направляемся в парк, в спортивной форме.

Миколчук занятия физкультурой не практиковал. Но я не Миколчук.

— А я… — начал Геллер.

— И вы, Ефим Петрович. Подберём подходящие упражнения. Вам понравится. В остальном же оснований беспокоиться нет. Швеция — капиталистическая страна. При капитализме все бытовые проблемы решают деньги. А деньги у нас есть.

— Но они, деньги, у Миколчука, — напомнил Антон.

— Питание и проживание оплачены вперёд, а с остальным разберемся. Не волнуйтесь.

И в самом деле, зачем волноваться? Суточные Миколчук выдавал буквально по суткам, двадцать крон в сутки, что соответствовало примерно трем рублям. Обычные суммы, с учетом того, что за питание уплачено. Никто их не тратит, копят, чтобы в последний день купить что-нибудь посерьезнее. Может быть, даже магнитолу.

Купят. Если победим — выдам всем премию. Есть у меня такой обычай. Из призовых. На магнитолу хватит. Каждому. Нордибеку, как я понимаю, это не так и важно, а вот для Антона и Геллера — значимо.

— И всем спокойной ночи, — пожелал я.

Расходились нехотя. Остатки лета, обаяние места, ужин, всё настраивало на философский лад.

Но слово начальника — закон для подчинённых.

Авторское отступление

Возможна ли ситуация, когда гроссмейстеры игратю до голых королей? Неужели они не видят, что игра закончится вничью?

Видят, конечно, видят. Но хотят, чтобы и публика убедилась в этом. Спустя несколько дней после того, как я разместил девятую главу, подобная ситуация приключилась в матче за шахматную корону между Дином Лиженем (Китай) и Яном Непомнящим (Россия). Десятая партия от 23.04.2023 завершилась на сорок пятом ходу в такой вот позиции, хотя ничья была очевидной задолго до этого:

Я не утверждаю, что оба гроссмейстера читают «Переигровку», но как знать, как знать…

Глава 10

16 августа 1977 года, вторник

Утренние беседы при дожде

— Нас утро встречает прохладой, — звучало в голове, пока мы занимались зарядкой в садике.

Да уж. Середина августа, а утром плюс семь. Стокгольм — город хладный. И опять туман, в перспективе дождь.

Никто ночью ни Фролова нам не вернул, ни Миколчука. Ну и что? На сон это никак не повлияло. Как другие, не знаю, а я лёг сразу после часу. В час — в три по Чернозёмскому, — получил порцию тягостных видений, а потом и уснул.

А сегодня мы взяли первый из двух разрешенных тайм-аутов. Я-де болен. Бюллютеню. Нету сил. Обдумать ситуацию.

Подумаешь, Фролов. Ну, остался и остался, невелик убыток. У нас на курсе я троих Фроловых знаю, предложи каждому загранкомандировку, в которой всего и нужно только нацепить зеркальные очки, и смотреть на игроков — каждый согласится. В капстрану-то!

С Миколчуком сложнее, но и тут особого беспокойства нет. Так что ноги на ширине плеч, руки за голову и — вправо-влево, вправо-влево.

Нет, зарядку провожу не я. Антон. Но по моему распоряжению. Сам я не отлыниваю, а вместе со всеми: влево-вправо, влево-вправо.

Наклоны, ладонями достать до земли. Снова, снова и снова, развивая гибкость позвоночника. В жизни пригодится.

Наконец, занятия окончились. Переходим к водным процедурам, затем завтрак.

И только мы вошли в холл отеля, как ко мне подошел неприметный соотечественник.

— Я из посольства. Вам нужно срочно приехать.

— Хорошо, приеду, — и двинулся к своему номеру.

— Я сказал — срочно, — повысил голос посольский.

— Вы в самом деле думаете, что я поеду в посольство в этом? — я показал на свой костюм. Хороший костюм, тренировочный, динамовский, но для посещения посольства не самый подходящий.

— Только быстро, — сказал соотечественник.

Я отвечать не стал. Прошел к себе, принял душ, побрился, причесался, надел соответствующий костюм, светло-серый, итальянский, повязал одноцветную бабочку посмотрелся в зеркало. Шляпа у меня одна, тёмно-серая, но еще есть два берета.

Я выбрал шляпу.

Удовлетворительно.

— Ну, что вы так долго?

— Сначала завтрак.

— Какой завтрак?

— Шведский, вестимо.

— Вы что себе позволяете? — и даже попытался взять меня за рукав.

— Послушайте, а вы, собственно, кто? Почему не представились? Может, вы совсем не из посольства? Может, вы провокатор? Готовите похищение? Я звоню в полицию, — и я прошел к стойке портье.

— Я Андрей Белов, атташе посольства по культуре и спорту — сказал в спину посольский.

— Я в посольстве был и вас в посольстве не видел, — сказал я, поднимая телефонную трубку.

— Я был в отъезде, в Мальмё.

Я соединился, но не с полицией, а с посольством.

Время рабочее, на звонок ответили.

— Я — гроссмейстер Михаил Чижик. Тут ко мне пришел странный тип, без документов, и хочет увезти меня в неизвестном направлении. Думаю, это вражеская провокация, и хочу вызвать полицию.

Меня попросили подождать, переключили сначала на одного, потом на другого, и, наконец, на самого посла.

Мы поздоровались, после чего посол перешел к делу:

— Я понимаю, Михаил Владленович, вы очень заняты, у вас подготовка но не могли бы вы заехать в посольство буквально на тридцать минут? К нам прибыл человек с Материка, и ему нужно поговорить с вами.

— Подъеду. Скоро.

— И передайте, пожалуйста, трубку Белову.

Я передал.

Посол Белова не жалел. Выражался громко и простым, недипломатическим языком, да. Потом Белов вернул трубку мне:

— С вами еще хотят говорить.

Трубку я взял, но сначала вытер её от пота. Влажной салфеткой (вот что у буржуев хорошо, так это влажные салфетки, продающиеся в каждом киоске), а потом своим платком. Да, надушенным «Шипром». Сегодня неигровой день.

— Вы, Михаил Владленович, не серчайте на Белова. Это у него от избытка чувств.

— Ничего, это пройдет, — ответил я неопределенно. И повесил трубку.

Если Белов со мной такое позволяет, то как разговаривает с другими? Ничего, поговорю с кем нужно.

Затем прошёл в ресторан и не спеша позавтракал. Посол правильно сказал: у меня режим. Нарушать его — всё равно, что мочить порох перед битвой.

Потом я дал Антону деньги на текущие расходы. Миколчука-то нет.

— Вызывают в посольство, говорят на полчаса, но мало ли… Пейте, гуляйте, веселитесь. Сходите в музей, в кино, да куда захотите. Загляните на улицу Каптенсгатан, 17 — там бывал Ленин. Встретимся здесь, часа в четыре. Если меня не будет — действуй по обстановке.

И пошёл к выходу.

На улице меня ждал Белов, и, невдалеке — посольская «Волга».

Белов в раскаянии дошёл до того, что, забежав вперед, распахнул передо мной дверь. Как полагается, заднюю. А сам сел впереди, рядом с водителем. Так у капиталистов принято: почетное место не впереди, а позади. Из соображений безопасности.

Доехали быстро, а пошли неспешно, как советовал Атос, чтобы в боку не кололо. К печени после еды кровь приливает, при ходьбе кровоток усиливается, капсула печени начинает растягиваться, отсюда и колотьё.

Но привели меня не к послу, а в особый кабинет. Простой, без изысков. С голыми стенами.

— Полковник Мухин, госбезопасность, — представился сидевший за простым же столом человек лет сорока пяти в штатском.

— Гроссмейстер Чижик, спортобщество «Динамо», — ответил я.

— Знаю, знаю. Я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие: ваш товарищ, Николай Фролов, попросил политическое убежище.

— В Швеции?

— В Дании.

— Печально.

— И это все, что вы можете сказать?

— Да, — ответил я.

— Скажите, а вы… Вы не замечали ничего необычного в поведении Фролова? Это не допрос, а обычная беседа, — добавил он.

Ага, обычная. Невозвращенцы становятся обычным делом? Однако!

— Всё было необычным, — ответил я.

— Всё?

— Именно. Вот вы назвали его «товарищем». Но он не был моим товарищем. Он не входил в дела моей шахматной команды. Он, насколько я понимаю, был не по шахматному ведомству, а по вашему. Во всяком случае, товарищ Миколчук представил его мне, как человека из органов, прикомандированного к нам с особым заданием.

— Каким? — как бы невзначай поинтересовался полковник.

— Не знаю. Товарищ Миколчук не сказал, а я не спрашивал. У каждого своя работа. Нужно, значит, нужно.

— Но какое-то впечатление о Фролове у вас сложилось? Он был с вами на межзональном турнире, был с вами на матче с Мекингом, и вот сейчас…

— Когда я понял, что к шахматам он отношения не имеет, он для меня стал частью обстановки. Мебелью, уж извините за прямоту. Я не могу расходовать свою нервную энергию на пустяки, это чревато.

— То есть поступок Фролова стал для вас неожиданностью?

— Только как поступок всякого советского человека, решившего сменить флаг. Как личность, Фролов для меня загадка, которую я совершенно не желаю разгадывать. Может, он и не Фролов вовсе, а Генрих Зайфенгартен, и не невозвращенец, а выполняет задание компетентных органов по внедрению. Мне это неинтересно. Я должен тратить свои ментальные силы, чтобы победить в матче, для этого я сюда и прибыл. Меня никто не спрашивал, когда включал так называемого парапсихолога в команду, так хотелось бы, чтобы и дальше не спрашивали.

— Вы не верите в парапсихологию?

— За все время нахождения Фролова в команде я не ощутил от его присутствия никакого прока. Так что вопрос не в вере, а в знании.

— Хорошо, я вас понял. А что вы скажете о Миколчуке? — он подчеркнуто не добавил слово «товарищ».

А я подчеркнуто добавил.

— Товарищ Миколчук — опытный и ответственный администратор. Технический руководитель. Его отсутствие, его внезапное отсутствие нарушает привычный распорядок, что может негативно сказаться на исходе матча. Можете так и записать.

— У нас же простая беседа, Михаил Владленович.

— Ага, ага. Под магнитофон. Потом магнитофонную запись расшифруют, перепечатают, и подошьют к делу. Так в кинофильмах показывают.

— Показывают, — вздохнул полковник. — Хорошая штука — кино. Все всё знают. Вы «Джеймса Бонда» смотрели?

— Пару фильмов видел.

— И как вам?

— Забавно. Но «Фантомас» лучше.

— Я тоже так думаю. А Миколчук вернётся. К вечеру. Непременно.

Он встал из-за стола, я тоже встал, мы обменялись рукопожатиями, и я вышел в коридор.

Ко мне подошел посольский, не Белов, другой, я его видел на встрече.

— Михаил Данилович занят, у него важная встреча. Он просил передать, что болеет за вас и желает победы. Автомобиль отвезет вас, куда скажете.

Ну, и хорош был бы я, если бы приехал голодным?

«Волга» довезла меня до стокгольмского отделения «Пролетария» — газеты коммунистической партии Швеции.

У шведов три коммунистические партии. Может, и больше. Одна, реформистская, еврокоммунисты, другая, маоистская, и только третья — настоящая, марксистко-ленинская. Она-то и издаёт еженедельник «Пролетарий». Штаб-квартира «Пролетария» в Гётеборге, далеко, но в Стокгольме есть отделение. Туда-то я и направился. Brahegatan, 23.

Квартира очень скромная, хоть и штаб. Меня поджидал глава стокгольмского бюро, товарищ Ульф Андерсон и Свен Воллтер, один из сочувствующих.

О встрече мы договорились накануне, но никаких приготовлений шведские товарищи не делали. Я представляю, что было бы, вздумай какой-нибудь швед не из последних посетить редакцию нашего чернозёмского «Молодого Коммунара» или даже каборановской районной газеты: всё бы вылизали, натащили бы снеди, водки, коньяка, настоек разных, и так далее. А тут все просто: проходи, садись, пиво будешь?

Поговорили о том, о сём. О советской молодёжи: чем живёт, как работает, где проводит свободное время.

Рассказал. Пусть завидуют. Будут завидовать — будут стремиться поскорее перейти на светлую сторону. А то они совсем ничего не знают о нашей жизни. В самом деле — совсем. Считают, что советская молодежь до сих пор поднимает целину и рубит в лесу дрова для паровозов, чтобы доставить зерно целинных земель в Москву и прочие города.

Свен, сочувствующий коммунизму актёр и писатель. Нет, фантастики он не пишет, и детективов тоже, увы. Зато как актер, сыграл детектива Кольберга в фильме по роману Пера Валё. Да, в прошлом году.

Удивительное совпадение, а я как раз читаю роман Пера Валё.

Поговорили — и разошлись. Шведским коммунистам нужно работать, готовить газету. Штат-то небольшой, товарищ Ульф Андерсон и есть весь штат, и то, на наши термины — на полставки, а на полставки он работает юристом в небольшой конторе. Специалист по контрактам в мире шоу-бизнеса. У тебя, Михаил, не намечается контракт? Пока нет, Ульф. У них так принято — сразу на ты и по имени.

И да, разговаривали мы по-шведски. Ну, почти. Одна из заповедей при изучении языка — не стесняться. При каждой возможности говорить, говорить и говорить. Тебя поймут, тебя простят, тебе помогут. Все одобряют иностранцев, стремящихся выучить твой язык. Учит — значит, уважает.

«Волга» давно уехала, мне ж её не на весь день дали, а только доехать. Ладно, возьму такси, не разорюсь.

Сначала пообедать. Ресторан не слишком пафосный, но и не совсем уж народный. Для среднего класса. Обед обошелся в шестьдесят крон. Не корысти ради подсчитывал, денег довольно, а — понять обстановку. Бытие определяет сознание того или иного класса.

Вот я — к какому классу отношусь? Явно не рабочий. Явно не крестьянин. А интеллигенция не класс, а нечто аморфное. С первых дней революции пытаются её, интеллигенцию, определить, но не определяется она. Вот что такое наш советский врач? Была дискуссия в институте, которую быстренько пресекли. Потому что выходило чёрт знает что. С одной стороны, ответ напрашивается: советский врач — пролетарий умственного труда, потому что средства производства ему ни разу не принадлежат. Он не собственник ни больниц, ни лабораторий, ни операционных. Голь, как есть голь перекатная. С другой стороны, что у врача главное? К примеру, у врача-терапевта? У врача-терапевта главное голова, следовательно, она, голова, и есть средство производства. Тогда вопрос: принадлежит ли голова советского врача ему, врачу, или не принадлежит? И, более широко, кому принадлежит голова всякого советского человека? Не в смысле поесть, а в смысле результата умственной деятельности: кому принадлежит этот результат? Как до этого дошло, так дискуссию и закрыли. Потому что плохо организована. Мол, тратите время на бесплодную схоластику, а вы еще и не врачи вовсе. Будете не в ту сторону умствовать — так и не станете ими.

После ресторана я добрался до Королевского Парка, погулял, и стало мне грустно и одиноко. Что проку невозвращаться? Чтобы жить чужим среди чужих? Нет, со временем познакомлюсь с людьми, может, даже подружусь, стану «своим русским парнем», буду пить пиво и болеть за «Тре крунур» — но не то.

Совсем не то.

Не хочу.

И тут я увидел шедшего по аллее Миколчука. Увидел — и обрадовался. Вот что такое одиночество на чужбине.

— Товарищ Миколчук! — позвал я его.

Он, похоже, тоже обрадовался. Подошел, поздоровался, сел.

Немного осунулся. Небрит. Но в целом держится бодро.

— Где остальные?

— Осматривают достопримечательности. Ленинские места, товарищ Миколчук.

— Это… Зовите меня Адольф Андреевич.

Так вот почему он товарищ Миколчук!

— Ну да, — прочитал мои мысли Миколчук. — Мне даже советовали — поменяй имя, на Андрея того же, или Анатолия, да на любое. А я так думаю: негоже, если Гитлер сможет имя опозорить. Нет у него на это силушек. Вон, и Геринг был Германом, а космонавт Титов имени не поменял.

О Геббельсе мы и не упомянули, но, верно, подумали оба.

— Так как с Ларсеном? — спросил Миколчук.

— Ничья.

— А в перспективе?

— В перспективе победа будет за нами. Если еще что-нибудь не случится.

— Вы думаете, может случится?

— Я думаю, не случайно Фролов сделал свой ход сейчас, а не после матча.

— Что-то затевает?

— Что-то затевают.

— Ларсен?

— Вообще не из шахматного мира. Может, и не шведы вовсе.

Тут начался дождик, слабый, нудный, но всё равно неприятный. Не нормальный летний дождь, после которого всё на свете хорошо, а вот это самое, стокгольмское.

И мы поспешили в отель.

По пути я купил с полдюжины газет, шведских и западногерманских.

В номере начал просматривать. Нет, ничего неожиданного о нашем матче не пишут. Чижик натолкнулся на крепость — и соответствующий рисунок. Маленькая птичка бьется о каменную стену, теряя пух и перья, а из-за стены выглядывает невозмутимый рыцарь без шлема, Ларсен то есть.

Ну, рисуйте, рисуйте. Я заметку вырезал и положил между страниц книги — для сохранности. «Искусство войны», да. Умная книга. «Если ты слабый — притворись сильным, если ты сильный — притворись слабым».

И не только с целью обмануть соперника. Поединок что с Корчным, что с остальными неизбежен, обманывай, не обманывай. Нужно обмануть зрителя. Зритель ведь очень любит, чтобы его обманывали, особенно в детективных фильмах. Если зрителю сразу сказать, кто есть кто, он фильм смотреть будет куда с меньшим интересном. Или вообще не будет смотреть, зная, что убийца — сенатор. Да, шахматы это наука, искусство, спорт, но ещё и шоу-бизнес. Без болельщиков скучно и бедно.

Я продолжал листать газеты. Вот еще интересное: в Ливии силами советских специалистов ведётся подготовка к широкомасштабному строительству систем орошения. «Ливия будет зелёной» — сказал Муаммар Каддафи. Эксперты оценивают объем работ на многие миллиарды долларов. Контракт века.

Это хорошо. Я представил себе, что на месте пустыни будут цвести яблони. Марс — он далеко, подождёт. Сначала нужно превратить в сад Землю. Начнем с Ливии, а там, глядишь, и своё сельское хозяйство подтянем. Девочки сейчас сельхозотрядами занимаются, в областном масштабе. Вот колхозы рядом. В одном — всё нормально. И техника, и постройки, и школа, и больничка, и дороги. А в пяти других — не очень хорошо. Запустение. Работают спустя рукава, небрежно, в коровниках грязища, в полях сорняки, ну, и так далее.

Почему?

Решив эту загадку, можно двигаться дальше. А простой закачкой денег тут вряд ли поможешь. Кадры решают всё. Только где их взять, те кадры? Вот я сейчас подумаю, найду ответ, и при встрече с Леонидом Ильичом раскрою ему глаза, и мы тут же догоним, перегоним, и снова станем догонять, но уже круговых.

Эх…

Я задремал, и дремал до тех пор, пока не разбудил стук в дверь.

Оказалось — Антон. Вернулись, значит, наши.

— Там тебя спрашивает… тебя спрашивает… — он был потрясен.

— Кто? Карл Густав, король Швеции?

— «АББА»!

Как же я забыл! Ну, ничего, поиграем, повеселимся.

И я пошел веселиться.

Авторские заметки к «Переигровке» Фролов Николай Николаевич, 1941 года рождения. Родился и рос в Петропавловске (Казахстан), отец — Фролов Николай Сергеевич, офицер НКВД — МГБ, русский, погиб в боестолкновении с украинскими националистами в 1953 году. Мать — Фролова Анна Ивановна, учительница физики, русская, погибла в 1973 году в автокатастрофе.Фролов Н.Н. закончил Петропавловский педагогический институт по специальности «учитель биологии, химии и географии», по распределению был направлен на работу в Комитет Государственной безопасности, где прошел курсы подготовки оперативного состава. Служил в различных регионах страны, и в Германской Демократической Республики в звании капитана. В 1972 году женился, детей не имеет.Тяжело переживал смерть матери. В 1974 году рассчитывал получить жилплощадь, двухкомнатную квартиру, но был исключен из списка (квартира досталась племяннику генерала). Это резко ухудшило отношение с женой.Не имея покровителей, расценивал свои шансы на продвижении по службе как околонулевые. Подал заявление на перевод в специальный отдел, утверждая, что обладает экстрасенсорными способностями. Прошёл проверку и был признан «подающим надежды» с зачислением в спецотдел. Предложил эксперимент: с помощью своих способностей он будет помогать какому-нибудь шахматисту путем расстройства мышления его соперников. В качестве объекта был выбран молодой шахматист Чижик М.В.Первоначально Н.Н. Фролов работал под видом обыкновенного зрителя, в гриме.В ходе ряда соревнований Чижик добился выдающихся результатов.Было принято решение включить Н.Н.Фролова в команду, обеспечивающую контроль и поддержку Чижика М.В. Победа Чижика М.В. на межзональном турнире 1976 года и в четвертьфинальном матче с Э. Мекингом в 1977 году по мнению Фролова Н.Н. подтвердила его способности, но Фролов не получил ни продвижения по службе, ни очередного звания. В постановке в спецочередь на получение жилой площади ему тоже было отказано.Во время пребывания в капиталистических странах Н.Н.Фролов знакомится с буржуазной литературой, утверждая, что это необходимо для дальнейшей работы в области парапсихологии. Большое впечатление на него произвело чтение трудов антисоветски настроенных так называемых «философов», в частности, А.Амальрика. Н.Н. Фролов пришел к выводу, что Советский Союз как государство, обречен, это первое, и что у него, Н.Н.Фролова в этом государстве будущего нет, это второе.Пошел на контакт с зарубежной разведкой (предположительно — британской) и принял решение стать невозвращенцем, которое и осуществил во время матча Чижик — Ларсен.(Чижик этого не знает)Андрей Белов, атташе по делам науки, культуры и спорта при посольстве СССР в Швеции.Сын заместителя министра торговли, мать — дочь крупного партийного работника. Закончил МГИМО. Стал делать карьеру, но этому мешает склонность к неконтролируемому употреблению спиртных напитков. Однако благодаря связям отца удерживается на должности. Во время встречи Чижика с работниками посольства был пьян до невменяемости, и потому отсутствовал.Чижик о родителях Белова не знает, но диагноз алкоголизма поставил.

Глава 11

17 августа 1977 года, среда

На перевале

— Вы уж там… осторожно, — сказал Адольф Андреевич. — Не бросайтесь в омут с головой, кто знает, что там на дне. Русалка скучающая, или железяка острая.

Напутствие было не то, чтобы лишним. Но малополезным.

Сегодняшняя «Svenska Dagbladet» опубликовала интервью с Фроловым. Он заявляет, что, будучи экстрасенсом, получил задание затуманивать сознание моим соперникам. Напустит туману, те и проигрывают. А я, соответственно, выигрываю. В шахматах-де я единица, он и вовсе ноль, но вместе мы — десятка. Но вот теперь, когда он, Фролов, принял принципиальное решение, я потеряю свою мощь. Уже потерял. С самого начала матча он не подыгрывал мне, не ослаблял Ларсена, и потому-то я до сих пор не сумел ни разу победить, что в моей шахматной карьере беспрецедентно. В последней, шестой партии матча был на грани поражения. И, мол, сейчас в советском стане паника, потому они и взяли тайм-аут, решают, что делать дальше.

Написано бойко, не знал бы — поверил.

Уже звонило шведское телевидение, просило интервью со мной. Будет интервью, сказал я, будет. Но только после матча. Если захотите.

Но то особое интервью. А после партии по регламенту пресс-конференция, и там тоже будут спрашивать о помощи великого мага Фролова.

Особенно если я не выиграю.

А я не выиграю. Рано.

Признаться, ситуация порадовала. А то наш матч проходил как-то пресно, без изюминки. Мы с Ларсеном не ругались, не толкались, скандалов не устраивали. И, действительно, ничья за ничьей — есть отчего публике и заскучать. Но вот сенсационное разоблачение! Чижик-то своими победами, своим заоблачным рейтингом обязан экстрасенсу! Дутая, понимаешь, величина!

А если экстрасенс и не экстрасенс вовсе, а просто перебежчик, старающийся набить себе цену?

Вот и поглядим! Если Чижик встряхнется и превратится в прежнего Чижика, «Красную Машину Смерти» (это так газетный обозреватель придумал, прежде меня так, кажется, не обзывали) — тогда да, тогда Фролов — жулик и негодяй.

Но если победит Ларсен, то… Последнего слова журналист не сказал. Догадайтесь сами.

Что тут догадываться. Подмена смыслов. Я, как любой шахматист, могу сыграть хуже привычного. Со всеми случается. И это вовсе не повод сомневаться в предыдущих победах. Но газетка вывернула факты так, что остается очертя голову лезть в бой.

А очертя голову — это риск подставиться. И сильный риск. Шахматы — игра ума, и самые острые атаки удаются тогда, когда их планируют и проводят на холодную голову, спокойно и рассудительно.

Не поддамся я на ваши подначки. И не ждите.

Но Миколчуку говорить этого не стал. Пусть волнуется. А то, понимаешь, сделай, Золотая Рыбка, то, сделай, Золотая Рыбка, сё, сплошное иждивенчество и барство. И ведь чем больше делаешь, тем меньше это ценят. Как само собой разумеющееся. Уже и общедоступное образование, и бесплатная медицина не восхищение вызывают, а раздражение: почему-де к врачу нужно в очереди сидеть, час или два, а? Почему мой Ванечка троечник, а? Плохо лечат, плохо учат, засиделись на нашей шее, зажрались!

Попробуйте сами. А я в сторонке постою, скромно потупив взор.

Золотая Рыбка была неправа. Нужно ставить четкие условия: новое корыто, и баста! Да хоть и новую избу, трудовому человеку не жалко. Но если наобещала «что только пожелаешь» — то старуха в своём праве получается.

Погода унылая, мелкий дождик, холодно, но мы гуляем. По Королевскому Парку. Левой-правой, левой-правой. Пусть смотрят недоброжелатели, смотрят, и понимают: ничто нас в жизни не может вышибить из седла!

Прогулка, начинавшаяся вяло, потихоньку стала веселить. Само движение способствует выработке гормонов хорошего настроения — в известных пределах, конечно.

Но дождь перестал, и журналисты, дотоле прятавшиеся в пивных и кофейнях, стали докучать.

Сам виноват — отчасти.

Вчера к нам пришла «АББА». Нет, только БА, Бьерн и Агнета. И, конечно, Стиг.

Они сели в уголке, слушали, как я играю. Играл я все более «Пустыню». А потом Стиг спросил, умею ли я петь. Немножко, ответил я. Как всякий студент, когда выпьет. Но пить я не стал, а усадил Стига за пианино, положил ноты, совершенно случайно оказавшиеся при мне, и исполнил партию Улугбека.

Я постарался. Сильно постарался.

Не знаю, чего они ожидали, но не оперного вокала. Вряд ли. Папенька и маменька выучили-таки сыночка пению, и я не посрамил. Скорее, напротив — потряс. Публику в ресторане уж точно. Особенно когда Агнета спросила, знаю ли я песню «Malagueña Salerosa»

Ну, слышал. Слов — нет, в испанском я не силен. Но «Малагииииииииииииии» — могу тянуть долго, легкие у меня хорошие.

Спели дуэтом. Нет, не блестяще, без репетиции блестяще не бывает. Но для внезапного выступления — более чем удовлетворительно.

Публика была уже не потрясена — а в нокауте. Услышать живую АББУ — даром?

Но халява кончилась. АББА распрощалась, Стиг ушел с видом задумчивым и загадочным.

А я расплатился за гостей — там и платить-то было всего ничего, по чашечке кофе, и брать-то с меня денег официант не хотел. Но я настоял. Мы, советские, имеем привычку платить за всё и платить за всех. Такая уж у нас судьба. У советских.

И, прослышав про наш внезапный концерт, журналисты встрепенулись. Они что, ждали нового концерта — здесь, в парке? Или просто хотели сфотографировать Чижика на прогулке, раз уж упустили вчерашнее выступление?

Не знаю, да и неважно это.

— Вы, Михаил, поёте как Василий Васильевич, — сказал мне давеча Геллер. Буду считать это комплиментом, да.

И публики — полон зал, несмотря на будний день. Он и всегда полный, но обыкновенно зрители подтягиваются ко второму, к третьему часу игры. Вот и ещё проблема: смотреть, как гроссмейстеры пять часов сидят за доской, то ещё дело.

Седьмая партия. Перевал. И помни, молодец: чуть перевал ты миновал, глядишь, пути конец.

Сегодня все места заняты с самого начала. Что ни делается, всё к лучшему.

Ларсен подтянут и напряжен. Решил дать бой? В самом деле считает, что Дурной Глаз мне помогал? Или просто время подошло, седьмая партия, середина матча, пора бы напрячься и выйти вперед?

Но на рожон не лезет. Ферзевый гамбит, как водится, отказанный. Ортодоксальная защита, которую пробить очень и очень непросто. При равенстве материальных сил на доске и ментальных над доской — даже невозможно. При идеальной игре обеих сторон партия должна закончиться вничью, есть такая теория. Но где её взять, идеальную? Человеку свойственно ошибаться, это его атрибут. Игроки послабее ошибаются по-крупному и часто, игроки посильнее ошибаются реже. Но идеал недостижим — в обозримом будущем.

Играю надёжно, в атаку не рвусь.

Зачем я «АББЕ»? Группа известная, можно сказать, всемирно известная, зачем ей Чижик?

Ну… «АББА» ищет новые возможности. Её музыку упрекают в избытке сахара. Да, ярко, да, сладко, да, весело, но все это не более, чем лакировка действительности. Песен протеста не поют, поют, как здорово танцевать, танцевать и танцевать. На Новый Год такое слушать приятно, но вот на Первое Мая или Седьмое Ноября — не годится. Вот и ищут новые рынки сбыта. Чижик на слуху, тут ещё скандал подвалил с Дурным Глазом. Но не это главное, главное впереди: матч с Корчным, если таковой состоится, привлечет куда большее внимание, нежели нынешний. Драматургия уж больно интересная: с одной стороны благонамеренный советский человек, спортсмен, музыкант, комсомолец. С другой — вырвавшийся на волю бунтарь. На этом внимании можно и подзаработать. И, наконец, не главное, но приятный довесок: и «Пустыня» опера интересная (ну, я так думаю), и пою я вполне пристойно. Не хуже, чем любой из «АББЫ», это уж точно. На эстраде, конечно, голос не главное. Марк Бернес не вокалом брал, тож и Вертинский, и многие, многие другие. А голосистые порой остаются в безвестности, ездят по сельским ДК и сетуют на интриги, неразвитый вкус публики, отсутствие рекламы, приличного инструмента и прочего, и прочего, и прочего. При том, все это, конечно, и рекламу, и инструмент, и много чего другое нужно улучшать, но только кроме самого исполнителя этим никто заниматься не станет. Сами, всё сами.

Разменяли ферзей. В шахматах размен ведет к упрощению позиции, она становится понятнее, яснее. Чем меньше на доске фигур, тем легче считать. При равенстве на доске размены это равенство цементируют. И потому размен ферзей, как правило, на пользу обороняющейся стороне. То есть мне.

В зале настороженное молчание. Люди ждут, что Ларсен сейчас проведет какую-нибудь головоломную комбинацию, получит решающий перевес или что-то вроде, мне ведь больше не помогает Великий Парапсихолог Фролов.

Но пока нет перевеса. Есть примерное равенство. Черные, то есть я, уравняли позицию, и стоят перед выбором: либо остаться в обороне, за надежной стеной, либо решиться на вылазку.

Я решился.

Но это не авантюра в духе кино, «аля-улю, гони врага», а вылазка подготовленная, вылазка обеспеченная силами, имеющимися на доске.

Удар, ещё удар!

Но Ларсен не дремлет, и принял контрмеры. Разменял своего неплохого слона на моего атакующего коня. Потом коня на коня. Позиция упростилась ещё больше. Итог: моя атака отбита, но зато у меня преимущество двух слонов. Правда, в сложившейся позиции это преимущество декларативное, воплотить его во что-нибудь существенное при грамотной игре Ларсена трудно.

А Ларсен играет очень грамотно. Хорошо играет. Понял, что сегодня ему не выиграть, и решил, что главное сегодня — не проиграть.

Что может получиться — не в партии, нет, а с «АББОЙ»?

Может, и ничего. Ну, хоть развлекусь.

«АББА» отличается от «Веселых ребят» или «Самоцветов» тем, что раскована. Не боится. Чего не боится? Ничего не боится. Инструменты, костюмы — это само собой, но и «АББЕ» они не с неба свалились. Главное — они делают то, что им нравится. Без оглядки на Росконцерт. Но Под присмотром Стига.

Но вот если завтра Росконцерт вдруг исчезнет, или, что проще представить, «Поющие ребята» в полном составе переберутся в Швецию (Данию, Францию, Италию) — станут ли они всемирно известной группой?

Ой вряд ли.

Ещё на первом курсе на лекции по анатомии нам рассказали о существовавшем некогда в Китае обычае бинтовать ноги, точнее, стопы, знатным девочкам. В результате ломались и деформировались кости, стопы получались крохотными, почти кукольными. Ходить на таких ногах было невозможно, но считалось, что богатым женщинам ходить и не нужно. Слуги принесут, слуги отнесут.

Процесс этот, бинтование — мучительный. Дети плачут, кричат, но родители лучше знают, что нужно детям.

А если бинтовать не ноги, а мозги? Того не делай, сюда не ходи, будь скромным, исполнительным, слушай старших, и не вздумай выделяться. Самый умный, что ли?

И потом, уже вне ментальных ограничений, человек способен думать столь же, сколько знатные китайские дамы — ходить и бегать.

Наш человек — в целом — всю жизнь стесняется. Стесняется петь, играть, говорить на чужом языке, спрашивать, отвечать. В раннем детстве нет, а чем старше — тем стеснительнее. И потому многие качества остаются неразвитыми. Чтобы запеть, ему нужно выпить, «в пьяном виде пел песни и критиковал игру советских футболистов». А пению можно и нужно учиться. Мастерами станут единицы, а вот третий разряд доступен для всех. Ну, почти. Нет, «Поющие ребята» не третий разряд. Твердый второй.

Чем хороша пара слонов? Тем, что одного слона можно разменять на коня противника. Я и разменял, в результате чего у меня остался живой белопольный слон, а у Ларсена — чернопольный. Разноцвет.

Знатоки в зале вздохнули: разноцвет есть верный признак ничейного исхода. Как параллельным прямым в евклидовом пространстве, разноцветным слонам лицом к лицу не сойтись. Два неуязвимчика.

Утром я звонил в Чернозёмск, девочкам.

В Сосновке всё спокойно. Солнышко сияет, птички поют. Вчера был дождик, но небольшой, освежающий. Война с колорадскими жуками ведется без применения химического оружия, враг в беспорядке отступает. Ми и Фа вечерами поют «спят усталые игрушки», пока без слов. Нет, телевизор не смотрят, только слушают. В меру.

Я им каждый день звоню, боюсь, уже и надоел. Но мне из Стокгольма дозвониться до Чернозёмска, вернее, до Сосновки, несравненно легче, нежели оттуда — сюда. Извечное «между понедельником и субботой четыре дня, а между субботой и понедельником — один. Такая вот математика.

Ларсен вывел на открытую вертикаль ладью. Я тоже. Размены неизбежны: уступать вертикаль никто не хочет, значит, будет ни вашим, ни нашим.

Вот годик исполнится девочкам, можно будет поехать на юг, к морю. Или в сентябре? В Айн-Зара спадет зной, море теплое, опять же южные фрукты-овощи и морское изобилие. Устрою выездной сбор перед Лас-Вегасом, недельки на две. А потом улечу в Штаты, а девочки вернутся в Сосновку.

И очень может быть. Девочкам нужно на море, чтобы не было рахита. Да и мне не помешает зарядить батарейки солнечной энергией.

После размена ладей на доске остались разноцветные слоны и по шесть пешек. И короли, конечно. Короли всегда остаются. Остальные фигуры гибнут, а они нет. Король королю глаз не выклюет. Возьмет в плен, получит выкуп, да и отпустит. Ни один русский царь в бою не погиб.

Время партии подходит к концу. Откладывать? Битая ничья, любой третьеразрядник скажет.

И Ларсен предложил мир. Я тут же согласился. Два дня отдыха — это вдохновляет. Мне двадцать два, Ларсену сорок два. У каждого возраста свои плюсы.

На послематчевой пресс-конференции журналистов было втрое против обычного. Би-Би-Си, VoA, DW, и, конечно, шведские.

Поначалу шло как обычно: краткие комментарии к партии, комплименты сопернику, организаторам, публике.

— Леонид Шамкович, «Радио Свобода». Михаил, как вы прокомментируете заявление Николая Фролова, что именно он кузнец ваших побед, а без него вы обыкновенный шахматист?

Говорил Шамкович по-английски, чтобы все слышали, как он поддел советского гроссмейстера.

Если «BBC» «VoA» и «DW» — станции государственные, то «Свобода» — лавочка мутная и якобы независимая. Однако финансируется из бюджета США, такая вот независимость. Но отвечать-то нужно. Как там сказал Миколчук? «Осторожно»? А как это — отвечать осторожно?

— С вами, Леонид Александрович, мы играли в мае семьдесят третьего года в Омске, на первенстве России. Я тогда был кандидатом в мастера спорта, мелкой сошкой. А вы — гроссмейстер. И вы сдались на двадцать шестом ходу ввиду неизбежного мата. Помните?

— Ну… Что-то такое было…

— А был ли тогда со мной Фролов?

— Не… Не помню.

— Ну да, ну да. Фролов так затуманил мозги, что и спустя четыре года вы не помните. Ага, конечно.

Раздались смешки.

— Вальтер Дойль, «Би-Би-Си». Но всё же чем вы объясняете, что до сих пор не смогли выиграть ни одной партии у своего соперника?

— Игрой соперника, разумеется. Бент Ларсен сегодня, пожалуй, самый сильный шахматист Западной Европы. И ничейный счет на данном этапе — неплохой результат для любого гроссмейстера.

— Вы сказали — на данном этапе. А дальше?

— А дальше будет дальше. Что же касается Фролова — это плагиат.

— Плагиат?

— У Дюморье-отца есть роман «Трильби». Там таинственный экстрасенс Свенгали гипнотизирует милую девушку Трильби, и та становится великой оперной певицей. А потом он прекращает свой гипноз, и девушка превращается в тыкву… то есть в самую обыкновенную девушку. Драматический сюжет, не так ли? Хоть оперу пиши, да. Но Фролов не оперу написал, а придумал рассказ для охочих до сенсации простаков с собою в роли Свенгали. Но я-то не Трильби. Впрочем, главным критерием истины является практика. Будущее покажет, что может Фролов, а что я.

Закрыл тему. Время пресс-конференции вышло, флажок упал.

Уже традиционный пеший поход в отель.

Ужин — без музицирования. Для меня — очень легкий ужин.

А народу — выше крыши. Популярное место. Надеются снова услышать своих кумиров?

— Устали, Михаил Владленович? — спросил Миколчук.

— Нет. Вы кушайте, кушайте. А я пойду.

— Отдыхать?

— Работать. В студию звукозаписи. Мы там с ребятами думаем записать песню — другую.

— С ребятами? — удивился и заволновался Миколчук.

— И с девчатами тоже, конечно. С «АББОЙ».

— Антон и Нордибек поедут с вами, — предложил, или даже приказал Миколчук.

— Нет. Пусть отдохнут.

И я ушёл. Вызванное такси уже ждало у входа.

Глава 12

3 сентября 1977 года, суббота

Сингл

Люди, знающие о шахматах понаслышке, представляют дебютную подготовку гроссмейстера как поиск в известном начале некоего нового хода, в корне меняющего течение партии. Хода, если не выигрывающего сразу, то, по крайней мере, дающего ощутимое преимущество.

Такое и в самом деле бывало. В девятнадцатом веке. И даже в начале двадцатого.

Сейчас иное.

Шахматная партия — это, по сути, цепочка загадок и разгадок. Каждый ход — это задача на тему «найди лучший ответ». Искать ответы прямо за доской? И приходится, да. Но если загадку команда создаёт, к примеру, вдвоём-втроём, имея в руках и справочники, и достаточно времени, то у разгадчика нет ничего, кроме собственной головы и часов, отсчитывающих секунды и минуты. Хорошо бы эти вопросы и ответы знать заранее. Подготовить шпаргалку. Но даже первые десять ходов дают миллиарды и триллионы вариантов, никто изучить и запомнить их не в силах. Однако шахматы — это не игра «вообще», это игра против конкретного соперника. И вот во время подготовки к матчу этот соперник изучается всесторонне: его шахматные предпочтения, его шахматные склонности, его привычки, в каких позициях он играет уверенно, в каких нет, какие продолжения любит, какие избегает, и так далее, и далее, и далее… И уже на основании этого выбирается тот или иной дебют, и в вариантах, на который предположительно пойдёт соперник, готовится серия коварных вопросов. И своих коварных ответов, разумеется.

Соперник, впрочем, занят тем же самым. И порой мы видим, как гроссмейстеры быстро-быстро, в темпе блица, делают на доске и пятнадцать, и двадцать ходов, а иногда и более. По шпаргалкам играют, да. Но чаще всё-таки хода с седьмого-восьмого-десятого начинают задумываться. В этом и соль: на раздумья уходят ментальные силы, на раздумье уходит время. Противник может выбрать не лучший ответ. Противник тратит драгоценное время. Противник устаёт. Вот что дает хорошая дебютная подготовка.

Ларсен сыграл на высоком уровне гораздо больше партий, чем я. Он стал мастером в год моего рождения, а гроссмейстером в пятьдесят шестом. А сейчас на дворе семьдесят седьмой. Сколько сыграно, переиграно, вспомнить будет о чём. Сыгранные партии общедоступны — в турнирных сборниках, бюллетенях и прочей шахматной литературе. И потому исчислить, взвесить и предсказать Ларсена возможно с более-менее приемлемой точностью.

А я, что я… Турниров сыграл немного, матчей и того меньше, порхаю с дебюта на дебют, как против меня готовиться, как угадать, чем буду я ходить? Тёмная лошадка этот Чижик, даром что не ржёт. И да, мои уроки шахмат для школы «Ч» изучают и мастера, и гроссмейстеры — не ради собственно изложенного материала, а с целью понять, как я думаю. А остальные примечают — и тоже собирают материалы нашей школы. В агентствах заказывают вырезки, а то и напрямую подписываются на «Молодой Коммунар» или «Фольксштимме». Ну, и из чистого любопытства читают и нешахматные материалы, деньги-то уплачены, отчего б и не почитать. Узнают много нового.

Но это рассуждения общие.

А конкретно сейчас за доской Ларсен и я играем шестнадцатую партию нашего матча. Счет семь с половиной на семь с половиной. Пятнадцать ничьих! Казалось бы, скучно. Но публики полон зал. Играем мы в королевском дворце, и сегодня на партии присутствует сам король, Карл Шестнадцатый Густав. Шведы его называют по-простому «наш парнишка», хотя он уже не так и молод, ему за тридцать. Тридцать один, если точно. Главный пионер мира. Ну, не пионер — скаут. Спортсмен, юннат, общественник, в общем — симпатичная марионетка в руках капиталистических кукловодов. Сидит среди обычных зрителей, но в уголке, справа стена, слева и сзади — малоприметные личности, смотрящие не на сцену, а контролирующие ближние подступы.

Раз король, то я выбрал королевский гамбит. Ларсен гамбит принял, третьим ходом я поставил слона на е два. Гамбит Петрова.

Нет, никаких преимуществ белым это начало не даёт, более того, при расчётливой, аккуратной игре чёрных белые могут рассчитывать только на ничью.

Но Ларсен устал от бухгалтерской игры, дебет-кредит, сальдо-бульдо. Кровь викингов взыграла в нём, он принял вызов и ринулся в бой. В конце концов шахматы — это игра. То есть увлекательное времяпрепровождение. А что может быть увлекательнее в шахматах, нежели гамбиты? К тому же у него нашлась домашняя заготовка, девятый ход чёрных, перевод коня на эф пять, был очень и очень коварным. Из пяти напрашивающихся ответов только один оставлял белым, то есть мне, шанс, остальные вели к победе чёрных.

Я изображал сомнения, раздумья, отчаяние и надежду. Рос в семье советских артистов, и систему Станиславского узнал раньше таблицы умножения. Лучше недоиграть, чем переиграть. Публика смотрела на меня в бинокли, иногда театральные, а иногда и помощнее, смотрела и радовалась. Половина зала были датчане, им приехать в Стокгольм нетрудно, как мне из Сосновки в Москву. Может, и не половина, но много: на шапках флажки датские, в руках тоже. Умеют болеть, что да, то да. А вот нашего красного знамени нет, серпастого и молоткастого. Ничего, погодите. Будут и у меня болельщики, а кто болеет за Чижика — болеет за Советский Союз!

Время шло, шло, и ушло. От Ларсена ушло. У него осталось три минуты на пятнадцать ходов. Цейтнот.

А позиция архисложная, вчера атаковать было рано, а завтра будет поздно, как любил говорить один известный шахматист.

И Ларсен стал делать не лучшие ходы. У меня обозначился перевес, сначала незначительный, потом значительный, Бенту пришлось задуматься, и он уронил флаг. Проиграл по времени.

Так бывает.

Публика зашумела: в чём дело, почему Ларсен перестал играть?

А Ларсен протянул руку, признавая поражение и поздравляя с победой.

Король встал — и зааплодировал. А за ним и зааплодировал зал. Тоже стоя. Король — всем ребятам пример. Кому аплодировали? Думаю, нам обоим, мне и Ларсену. И шахматам.

Ближе к полуночи я сидел в садике, на прежней скамейке, и слушал ночной Стокгольм.

Отдыхаю. Прошу не беспокоить. После партии состоялось закрытие матча с последующим банкетом. Нет, короля на банкете не было, не его уровень. Но был мэр Стокгольма, вернее, мэрша, фру Линда Беккер. И другие официальные лица. Достойно, но без излишеств. Были сказаны подобающие случаю слова, я выступил с ответной речью, говорил по-шведски, может, и не очень хорошо (неделю назад в кафе мне сказали, что я говорю даже лучше, чем финн, похвала это или нет, выяснять я не стал), но слова были правильные, мне их в посольстве подсказали, и потому, думаю, все остались довольны.

Закончился банкет — бегом-бегом на телевидение. Двадцатиминутная программа, посвященная нашему матчу. Слова те же самые, но в конце передачи — сюрприз! Группа «АББА» в честь матча Ларсен — Чижик выпустила сингл «Гамбит», в котором участвует и гроссмейстер Чижик!

И — композиция, три минуты сорок четыре секунды бойкой музычки. Немного другой, чем обычно у «АББЫ». С горчинкой. Если «АББУ» некоторые критики сравнивают с кока-колой, то это, скорее, джин-тоник.

Похоже, зрителям композиция понравилась — звонили и просили поставить снова и снова. Но это уже без меня.

Да, мы это сделали. Выбрали из «Пустыни» танцевальный фрагмент, «Гамбит», это обязательно, фанаты «АББЫ» другого не поймут, немного подработали — и записали. Я и дамы — вокал, джентльмены на заднем фоне. Продажи пластинки начнутся завтра. Риск небольшой. Не пойдёт — ну, значит, это был эксперимент, и только. «АББА» имеет право на эксперимент, более того, должна время от времени экспериментировать. А вот если пойдёт… Тогда и посмотрим.

Сюрпризом это было и для товарища Миколчука. Он знал, что я музицирую со шведами, но о том, что в итоге — промежуточном итоге! — будет сорокопятка, не знал. Ну, я думаю, что не знал. Выпуск пластинки в Советском Союзе — дело сложное. Сначала нужно, получив одобрение от Министерства культуры, Союза Композиторов, а если есть тексты, то и литовку, включиться в план, потом ждать очередь на студии звукозаписи, потом — промышленная стадия, то, сё…

А тут — капитализм. Погоня за прибылью. А прибыль, она такая… медлительность, раскачку не простит, убежит к другому. И частности, конечно: у нас забабахают тираж в сто тысяч пластинок, а здесь для начала пару тысяч сделали. Будут хорошо продаваться — тут же допечатают ещё. И у нас пластинку делают на казенные деньги, а тут — на свои. «АББА» на этом основании хотела мою долю срезать до символической, мол, мы деньжищами рискуем, оплачиваем тираж. Но я только загадочно улыбнулся и спросил — сколько? Сколько с меня?

Они назвали сумму. Думали, впечатлюсь. Для них — не для «АББЫ» конкретно, а для всей Европы, — если человек советский, значит, человек бедный. Очень бедный. Кипятильник, суп из концентрата, с собою пара бутылок водки, но не выпить, а на продажу, прочие неславные детали — вот портрет советского человека за границей. Ему, советскому, посули сто долларов, он и счастлив. Но я только пожал плечами и сказал, что деньги есть, что мой юрист всё уладит и согласует проект договора. Конечно, договора, как же иначе? Мой юрист — это не ВААП, а редактор коммунистической газеты «Пролетарий», товарищ Ульф Андерсон, шведский юрист, как раз и специализирующийся на подобного рода соглашениях, договорах и контрактах. «АББУ» он недолюбливает, и бьется за каждое эре в мою пользу. Ну, и в свою тоже, он работает за процент. Плюс толику от доходов я обещал перечислить «Пролетарию». Не в подарок, а на рекламу «Поиска — Европы». Отдать деньги просто, в дар нельзя, зарубежное финансирование политических изданий закон не разрешает. А так — честная сделка. Коммерция. Бизнес. Всё по законам капиталистического мира, не придраться.

И товарищ Миколчук не мог придраться. Вне его компетенции — с кем поёт по вечерам Чижик. То есть он намекал, что эти мои певческие вечера — причина ничейной серии, а если бы я не пел, а, к примеру, готовился, то давно бы победил Ларсена. А я мягко так отвечал, что если я не буду отдыхать по назначениям профессора Петровой, крупного специалиста спортивной медицины, то могу и проиграть. Готов ли товарищ Миколчук взять на себя ответственность? Товарищ Миколчук ответил, что он просто хочет как лучше. Будет как лучше, пообещал я.

И вот — победил.

Но устал, конечно. Не сколько от самой игры, сколько от заграницы. На встречах с шахматистами ли, с читателями «Поиска» или просто со школьниками (это у меня комсомольское поручение такое, пропаганда советской литературы, шахмат и нашего мединститута), меня часто спрашивают, как там, за границей? Отвечаю честно: сначала интересно, а потом тянет домой. Не верят. Как — тянет домой, когда там и небоскребы, и магазины, и машины, и Фантомасы с Фандорами по улицам бегают. Ну, и музеи, кинотеатры, памятники архитектуры, спохватываясь, добавляют.

Всё так, всё так. Но я-то не туристом езжу, не в отпуск, не на экскурсию. Я там работаю. А магазин, он магазин и есть. Пришёл, купил, что нужно, ушёл. Всё. Не предмет восхищения. Хотите жить среди товара — идите в продавцы и товароведы. Тут другое — постоянно чувствуешь себя в чужой среде. Не на своем месте. Трудно расслабиться, особенно непьющему. А во время матча пить нельзя, это проверено. И потому ощущаешь себя — на работе. А работа какой бы увлекательной ни была, но нормальному человеку хочется после работы домой. К своим. Ну, я вот такой. Мне со своими лучше дома, на берегу речки, чем с чужими на пляже у теплого моря. То есть денек — другой неплохо и там, на Лазурном Берегу, но навсегда — не-не-не. Никакие магазины родных, друзей и просто знакомых заменить не могут. Разные категории.

Тут начинают понимать. Потихоньку. Хотя магазины тоже хотят. Колбасы купить. Не ту, что порой бывает в магазине, а ту, что в книге о вкусной и здоровой пище нарисована. Сорок восемь процентов телятины, сорок семь процентов нежирной свинины (нежирной, понимаешь!) и пять процентов на яйцо, молоко, соль и пряности. ГОСТ колбасы «Докторская». Ага, ага, ага…

Что это я о колбасе? Голодный, что ли? Беда. Ресторан уже закрыт. А еды у меня нет. Впрочем, есть, осталось несколько конфет из посольства.

До утра хватит. А утром позавтракаем поплотнее, пойдем на блошиный рынок, затариваться по мелочи. А потом в надёжную лавочку, покупать магнитолы. Настоящие, фирменные, без обмана. Магнитолы можно у нас продать очень выгодно. Капитализм, поиск выгоды — штука страшно заразная, да. К завтрашнему вечеру нам в посольство. С отчётом о проделанной работе. А потом переночуем в последний раз, и в понедельник — в аэропорт. Пора, пора, засиделись мы здесь.

И опять кто-то вышел из отеля и пошёл ко мне. Тумана нет, но фонари не горят. Темно. Тучи на небе рваные, стареющая луна то явится, то скроется. Сейчас как раз скрылась.

— Баронесса Тольтц поздравляет вас, — сказал почти бесплотный голос. — Ваша песня — неожиданный ход. Будут приняты меры, чтобы «Гамбит» заметили.

— Послушайте, зачем всё это? Таинственность, намёки, предупреждения?

— Вы, Чижик, пешка на доске. Но очень удачная пешка. Из тех, что может превратиться. А может и не превратиться, — ответила посланница очередной загадкой, и ушла.

Провокация? А смысл? Свои и без провокации могут отправить меня… да хоть в Сибирь. По распределению. И всё по закону, кончил институт — пройди год интернатуры и три — отработай на благо страны. В деревеньке Зипуны. Между Леной и Енисеем. Я, правда, институт ещё не закончил, год учебы, но это такой пустяк — год…

Чужие? Да зачем я чужим-то? У них и без меня шахматистов на две команды наберется, теперь ещё и Корчной с ними.

Или и в самом деле баронесса Тольтц моя бабка, и помогает по зову крови? А зачем мне помогать, у меня и так всё нормально. И к чему таинственность? Можно просто позвонить в номер. По телефону. Если нас прослушивают, то уж точно не КГБ. Да хоть и КГБ, что за печаль?

Заметили «Гамбит», как же. Даже обидно. Его и так заметят — музыка, исполнение, «АББА». Правда, если засевшие на Би-Би-Си, Голосе Америки, Немецкой Волне и прочих зарубежных голосах эмигранты начнут крутить на всех волнах «Гамбит», вреда не будет.

Я не знаю возможностей баронессы. Может, их и вовсе нет, возможностей. Хотя вот приходит же сюда таинственная посланница. Как-то проходит мимо портье, остальных постояльцев… Фантомасовщина. Я, кстати, купил в книжной лавке натурального «Фантомаса». В немецком переводе, во французском я слабоват. Купил, предвкушая — ан нет, ничего интересного. Занудное повествование о неуловимом преступнике, ни веселья, ни остроумия. Ну и ладно. В Союзе подарю кому-нибудь. Для стимулирования интереса к изучению иностранных языков.

Посчитав, что окислился достаточно, я вернулся в отель. Привык, почти месяц здесь провёл. Но хочется в Сосновку. К своим.

Тук-тук-тук.

Это Геллер.

— Заходите, Ефим Петрович. Нет, не сплю. До часа ночи я совершенно свободен.

— Мне… Мне страшно неудобно, но не могли бы вы одолжить мне две тысячи крон? Я в Союзе верну, рублями.

Странно. Днем я выдал ему — и Антону с Нордибеком, — обещанную премию. По две тысячи крон, чуть более двухсот долларов по курсу. На магнитолу хватит, если знать, где покупать. А мне адрес товарищ Андерсон подсказал.

Или Геллер считает, что ему, как гроссмейстеру, положено больше, чем мастерам Антону и Нордибеку?

Но я спорить не стал. Отсчитал две тысячи сотенными купюрами.

— Это… Подарок нужно сделать, — стал объяснять Геллер.

— Подарок? Кому?

— Товарищу Миколчуку, естественно. А то, выходит, мы купим магнитолы, а он нет… Неловко получится. Он обидеться может.

И в самом деле.

Почитай начальника пуще отца и матери, да.

Глава 13

6 сентября 1977 года, вторник

Атака трёх коней

— Вот постановление Совмина, Михаил Владленович. Ознакомьтесь и распишитесь.

Павлов восседал в своем министерском кресле торжественно и чудно, словно и не человек он вовсе, а олимпийский бог. Министерское кресло — не метафора, а самое что не на есть такое, по артикулу. Дифференциация кресел в зависимости от должности: у Миколчука кресло попроще, а у Никитина, занимающегося в шахотделе канцелярщиной, ещё проще. Посетителям же, всяким гроссмейстерам и мастерам, и вовсе предлагается стул. А некоторым и не предлагается, постоят, не баре.

Я взял. Всего-то три листочка желтоватой бумаги на скрепочке. Третья копия. Взял и стал читать. Внимательно — это мне ещё Суслик посоветовал на первом курсе. Читай, читай, что не понял — спрашивай, и пока не уяснил — ничего не подписывай.

Постановление было посвящено «Турниру Свободы», шахматному соревнованию вне ФИДЕ, которое решили провести американцы в пику ливийскому «Турниру Мира». С большим призовым фондом. Очень большим. Победитель получит миллион сто тысяч долларов США, остальные поменьше, но даже занявший последнее, двенадцатое место не уйдет обиженным. В проекте было прописано, что наш советский участник получит десять процентов призовых в валюте, но не более двадцати тысяч долларов, ещё десять процентов в чеках Внешторгбанка, а остальное рублями по курсу, за вычетом полагающихся налогов.

— Ознакомились? Вот дополнение, — Павлов дал мне ещё листочек. Собственноручно дал, я это оценил. Как скрижали Моисею.

Дополнение было простое: участник турнира, воодушевленный последними решениями, обязуется внести не менее половины сумм, полученных на американском турнире, в Фонд Мира или на иные важные общественные нужды.

— Иные важные общественные нужды — это что? — спросил я.

— Фонд Олимпиады. Строительство и реконструкция спортивных сооружений, — ласково улыбнулся Павлов. — Вы что-то имеете против Олимпиады?

— С чего это вы решили, Сергей Павлович? Спортивные сооружения — нужная вещь, а уж мир во всем мире…

— Тогда напишите, что с документами ознакомлены и согласны, и распишитесь.

Я предложенную ручку не взял.

— Вам что-то всё же не нравится, Михаил Владленович? — улыбнулся Павлов ещё ласковее.

— Дело не в «нравится — не нравится», Сергей Павлович.

— А в чём же?

— Эти важные, я бы сказал, исторические документы не имеют ко мне никакого отношения.

— Почему это?

— Я ведь не участник турнира, товарищ председатель комитета по физической культуре и спорту.

— Как не участник?

— Просто. Не участник, и всё.

— Но… — Павлов, похоже, ожидал всего: что я буду биться за суммы и проценты, унижаться, юлить, умолять. Но не этого.

— Насколько я знаю, от Советского Союза согласие на участие дал Борис Васильевич. Так что с этими бумагами к Спасскому, — продолжил я.

Приглашения были именными, из советских — чемпионам мира Петросяну, Спасскому, Карпову, и нам с Корчным, как претендентам. С учетом того, что Карпов и Корчной теперь наособицу, Петросян от участия отказался по состоянию здоровья (ему много лучше, но врачи посоветовали избегать перегрузок ещё хотя бы годик), теперь вот я отказываюсь, остаётся Спасский. А Спасский живёт в Париже. И он на эти постановления внимания обращать не станет. После того, как он отказался передавать государству гонорар за матч с Фишером, женился на русской француженке и переехал в Париж, к нему с такими бумажками не подступись. Пошлёт громко и прилюдно. И с чеками пошлёт, и с рублями пошлет, и с фондами, и Олимпиаду не пожалеет.

— Значит, вы отказываетесь от участия в турнире? — спросил Павлов несколько зловеще.

— Турнир этот частный, Сергей Павлович. Прихоть американских толстосумов. К международной шахматной федерации отношения не имеет. Деньги, конечно, хорошие, и при других обстоятельствах я бы, пожалуй, и поехал пропагандировать советские достижения в тылу идеологического противника, но сейчас на повестке другое.

— Что же другое, позвольте полюбопытствовать?

— Впереди — финальный матч претендентов, и победа в нём для меня важнее миллиона долларов. И для спортивного престижа страны, полагаю, тоже важнее. И вообще, — я сделал неопределенный жест рукой, неопределенный, но показывающий вверх, в небеса, — тоже важнее. Потому я буду готовиться к нему, а Америка, что Америка, никуда не убежит Америка.

Возразить нечего. Корчной — невозвращенец, матч с ним из дела спортивного стал делом политическим. Всё для победы.

— А как же договорённости? — не отставал Павлов. Видно, уже отрапортовал, что усилиями спорткомитета обеспечены серьёзные денежные поступления. Пловцы, бегуны, прыгуны наши — замечательные спортсмены, честь и гордость советского спорта, только соревнования у них в статусе любительских, призовые если и есть, то символические, не покрывающие расходов. Прибыль бывает от футбола, чемпионат мира — мероприятие коммерческое, да только футболисты наши на мировом рынке во втором эшелоне. Или третьем. Давненько не радуют. А шахматы — вот они! И призовые там — о-го-го!

— Контрактов я не подписывал, потому претензий нет и быть не может, — ответил я.

— Но вас приглашал Фишер, — вот оно, низкопоклонство перед Западом. Оттяпать мои денежки во всякие фонды — это легко, а вот перечить Фишеру…

— С Бобби я договорюсь. Он поймёт мои обстоятельства, — небрежно ответил я.

— Какие обстоятельства? — насторожился Павлов. Ещё бы, заголовки газет «Чижик отказался играть в турнире, потому что весь гонорар у него грозился отобрать Павлов» ему бы на пользу не пошли. Мне, конечно, тоже, но он не обо мне думает, о себе.

— Совокупность, — ответил я и вернул листки на стол. — Что пишут из ФИДЕ?

Финальный матч претендентов в случае, если оба участника в нем советские граждане, предполагалось провести в Советском Союзе. Но теперь, после того, как Корчной стал невозвращенцем, приходилось срочно искать страну, готовую принять нас обоих. Не только принять, но и обеспечить призовой фонд. Это, конечно, не семизначные суммы, как на Турнире Мира или Турнире Свободы, но тоже немаленькие.

Желающие были. Противостояние образцового советского человека, комсомольца, спортсмена, красавца с одной стороны, и невозвращенца с другой — это пахнет жареным. А жареное людей привлекает изрядно. Можно заработать.

— Пока официальных кандидатур нет, но они непременно появятся в ближайшее время.

— Придется согласовывать с Виктором Львовичем, — сказал я. Да, мнение участников учитывается.

При упоминании Корчного Павлов поморщился: не понравилось, что я по имени-отчеству назвал. Не упоминают о Корчном так. В прессе если и упоминают — приходится упоминать, — то как «финалиста», в самом крайнем случае допускается «Корчной». А по имени-отчеству — нет, будто вместе с гражданством Корчной утратил и имя, и отчество.

Но закона о запрете пока не приняли, а раз закона нет — то и запрета нет.

— Спорткомитет, безусловно, будет отстаивать ваши интересы, Михаил Владленович.

— Наши интересы, Сергей Павлович. Наши, — поправил министра я и опять сделал неясный жест с намёком на небо. Или на потолок.

— Ну да, ну да, наши, — согласился Павлов, поднимаясь и тем давая понять, что аудиенция завершена.

Времени было в обрез, и я обед решил отложить. Наспех питаться нехорошо. Потому просто зашёл в молочный кафетерий и взял коктейль с мороженым. Прекрасный энергетик, вкусный и полезный. Рекомендация Чижика.

На стене плакат: «Новой Конституции — наш ударный труд!» Хороший плакат, правильный. Только никто его не видит. Смотреть — смотрят, он большой, в полстены, а видеть — не видят. Не воодушевляются. Да вот хоть каждого спрашивай, чем новая Конституция отличается от старой — не ответят. Не знают. Хотя сколько уже обсуждают и обсуждают новую Конституцию, и в прессе, и по радио, и по телевидению, а простому человеку и дела нет. Он, простой человек, хочет за ударный труд денег, и побольше. А к деньгам — товаров, и тоже побольше. А Конституция годится и старая, чай, не штаны.

Прошёлся по улице. То же: «Народ и Партия едины» вокруг томика Конституции. «Ленинским Курсом», «Государство — это мы», «Одобряем!» и множество других. Огромных, ярких, красочных, бросающихся в глаза. Леонид Ильич повстречался восемь раз, Андропов — два. Такая вот пропорция.

Погода скорее хмурая. Дождя, правда, нет — в этой части Москвы, а где-нибудь в Мытищах — запросто. Она огромная, Москва. А уж народу в ней на всю Швецию хватит.

Остановилось такси. Их, свободных такси, много: таксу опять подняли, а населению непривычно. Вот и ищут таксисты клиентов. Мой элегантный вид, верно, бросается в глаза. Нехорошо, да. Попроще нужно одеваться. В наше, в советское. Ну, или завести, наконец, автомобиль. Нет, «Вольво» я решил не брать. Слишком уж заметная мишень. Живешь в Советском Союзе, так и бери советское. «Волгу». Никаких проблем, за чеки можно купить хоть сегодня. Или за рубли, за победу в чемпионате страны полагается. Знатоки советуют за чеки: экспортное исполнение. Чуть мощнее мотор, чуть лучше отделка, радиоприемник хороший, и всё остальное. Но пока зеленых огоньков на улицах во множестве, можно не торопиться.

Довезли меня быстро, с ветерком, чего ж ещё желать?

Принял меня сам Тяжельников. Ну, естественно, это же он меня пригласил, я не напрашивался. Расспросил о том, о сем, как игралось, встречался ли я в Швеции с комсомолом.

Я обстоятельно отвечал: игралось нормально, Ларсен — могучий ураган, но я — неколебимый утёс, устоял и победил. Комсомольцы Швеции, Sveriges Kommunistiska Ungdomsförbund, ребята правильные, стоят на марксистско-ленинской позиции, с маоизмом разошлись, троцкистов презирают, Советским Союзом восхищаются. Есть маленько левацких загибов, но это поправимо, нужно им литературы подбросить правильной, Ленина, Брежнева, Суслова, ну, вам виднее, кого. И на БАМ свозить, но не экскурсантами, а трудовым шведским коммунистическим десантом, на годик-другой, но это опять же вам виднее, нужно ли, и как организовать.

Тяжельников слушал благосклонно, что-то записывал, идея о шведском десанте ему, похоже, понравилась. Потом спросил, как дела с «Поиском». С «Поиском», ответил я, дела хорошие, тираж расходится полностью, норма прибыли приближается к шестиста процентам. Новая цена на журнал? Да, согласована, двадцать восемь рублей годовая подписка. В розницу — три рубля за номер. Поначалу это вызовет шок, но подписная кампания длится долго, привыкнут. Думаю, даже раньше, чем к новым расценкам такси. Сюда меня за два рубля сорок копеек довезли, по счётчику. Так что три рубля за журнал не так и дорого. Журнал-то долго читать будут, и перечитывать, и не один человек, а такси — фук, обратно ехать — опять платить.

Тут Тяжельников меня спросил, а не тяжело ли мне — и учиться, и за чемпионскую корону бороться, и «Поиском» заниматься? На что я ответил, что комсомольцам двадцатых годов было куда тяжелее: гражданская война, восстановление страны, враждебный элемент, много чего ещё, и ведь справились. А «Поиском» вообще-то я занимаюсь мало, на то у нас есть Главный Редактор и Исполнительный Директор.

— Есть идея перевести «Поиск» в Москву, — сказал Тяжельников.

— Интересная идея, — согласился я.

— Разумеется, мы оставим редакцию в прежнем составе, почти, — продолжил Тяжельников.

— Почти?

— Вы же понимаете, Москва — не Чернозёмск. Нужно будет расширить штаты, и вообще…

— Интересная идея, — повторил я. — Но думаю, что она, как бы сказать… преждевременна.

— Может быть, может быть, — легко согласился Тяжельников. — И, раз уж о «Поиске»… Мы думаем, — он налёг на «мы», — что «Поиск — Европу» лучше организовать в социалистической стране. В Германской Демократической Республике. Тут и поддержка возможна, и гораздо проще с поездками, и вообще это будет правильно.

— Вам виднее, — ответил я.

— Вы согласны? — оживился Тяжельников.

— Интересная идея, — сказал я в третий раз.

— Вы планировали на журнал потратить свои гонорары, не так ли?

— Да, и гонорары, и уже имеющиеся накопления в валюте, а что?

— Нужно знать, каковы наши валютные резервы.

— Наши?

— Немецкого «Поиска».

— Это не ко мне. Немецкий «Поиск» — он и есть немецкий. Пусть его финансирует правительство Германской Демократической Республики. Если сочтет нужным.

— Но вы ведь собирались…

— Я, Евгений Михайлович, собираюсь издавать «Поиск — Европа» в Австрии. Весь смысл идеи в том, что это не государственное издание, а частное, для свободного распространения, вне международных соглашений. Издаю я его на свой страх и риск. На собственные деньги — это важно. Обговорил идею с товарищами Андроповым, Брежневым и Косыгиным. И другими компетентными лицами. Получил одобрение. И ценные советы, да. Я зарегистрировал журнал. Зарегистрировал товарный знак. Собрал редакцию из австрийских товарищей. С приглашением немецких. В том числе и из Германской Демократической Республики. Мы разработали деловой план. Подготовили пилотный номер, он поступит в продажу через четыре дня. И потому к журналу в Германии отношения я не имею никакого.

Тяжельников дал задний ход: Андропов, Брежнев и Косыгин — это не анонимное «мы».

— Нет, это ведь только предложение… проект…

— Интересный проект, — согласился я. — Вы его развивайте, развивайте. Здоровое соревнование — залог развития.

Вот так. И этот туда же. До чего люди до чужой валюты жадные! Ага, сейчас, сейчас… Насчет договоренности с руководством я преувеличил. Немного. Брежнев дал для «Поиска — Европы» свои новые воспоминания, Лиса и Пантера олитературивали их летом, и получилось очень неплохо, Косыгин разрешил мне использовать «Поиск» в названии австрийского издания, а Андропов ничего не сказал. Но ничего — это ведь не запрет, а не запрет — это ведь согласие?

Третий визит — к генерал-майору Тритьякову. Кабинет классический, мебель прочная, морёный дуб, никакого ультрамодерна. Портреты Андропова и Брежнева на одной стене, Маркса и Ленина на другой. Переглядываются, да.

— Я вот зачем вас пригласил, Михаил, — перешел Тритьяков сразу к делу. — Вы собирались в Ливию, не так ли?

— Собираюсь, Евгений Михайлович. Нужно отдохнуть, август был напряженным.

— Разумеется, разумеется. В отношении вас, Михаил, никаких возражений нет. Вы орденоносец, вы человек известный, выездная виза у вас сейчас постоянная?

— Постоянная.

— Но вы ведь не один едете?

— Не один. Одному какой отдых, суета и томление духа только. Беру с собой Ольгу Стельбову, Надежду Бочарову, и, конечно, детей, Мириам и Фатиму.

— Вот тут сложности. Девушки пусть летят, раз такое дело, а вот детей до года врачи за границу отпускать не рекомендуют категорически. Африка, инфекции всякие, климат — детям это вредно. Но ведь у вас есть на кого оставить девочек?

— Не в этом дело. Я хотел девочек на море свозить, солнце, фрукты прямо с дерева, и вообще.

— Не в этот раз, — в голосе Тритьякова послышался металл. Не золото, не серебро. Железо. Или даже свинец.

— Не в этот, так не в этот. Тогда и я не поеду. Мы и у нас прекрасно отдохнем. В Крыму в сентябре тоже неплохо.

— Вот-вот. Может, с путёвками помочь?

— Спасибо, Евгений Михайлович, у моих друзей на побережье большой дом, места всем хватит.

— Тогда хорошо. Да, а как у вас с учебой?

— Наш курс весь сентябрь будет на сельхозработах. Шесть лет учимся — и все шесть лет бьёмся за урожай. Учеба начнется с середины октября. Успеем отдохнуть. К тому же у меня индивидуальный график. Никаких проблем.

— Это хорошо, что никаких проблем, — убрал металл Тритьяков.

Да что они сегодня, сговорились все? Если отмести частности, получается что? Получается, что подталкивают меня в сторону границы. Мол, оставайся, Чижик, в Штатах, будешь миллионером. А тут и деньги отберут, и с «Поиском» обещают проблемы, и с загранпоездками перспективы смутные. «Сейчас постоянная» — значит, потом может стать непостоянной, не так ли?

Старая гвардия — Андропов, Брежнев, Косыгин — потихоньку двигаются к финишу. В силу естественных причин в том числе. На смену идёт гвардия молодая. Голодная. Сильная. Активная. Чижик — так, пробная косточка. Нельзя ли погрызть, или хотя бы подобраться к ней? Как среагирует старичьё?

Ну, посмотрим, посмотрим.

Чижик и сам летать умеет.

Интермедия

27 сентября 1977 года

Summertime

Пели мы на казацкий манер, и выходило неплохо. Хорошо выходило:

Summertime and the livin’ is easy,

Fish are jumpin’, and the cotton is high.

Oh your daddy’s rich, and your ma is good lookin’,

So hush, little baby, don’ yo’ cry.

Литл бэби, в количестве двух, засыпали на первой же минуте, но мы только начинали распевку. Отчего бы и не попеть? Огромная африканская луна висит над морем, легкий бриз замер в точке равновесия, неподалеку потрескивал костерок, больше для красоты и создания настроения. Мечта!

Мы отдыхали, запасались энергией пустыни и моря. Сочетание для России странное, а для Ливии — обыкновенное дело.

В море, в миле от берега, корвет «Революция» охраняет наш покой. Ну, не специально наш, но резиденция Каддафи — это вам не пляж на берегу Реки. Где-то по периметру поселка ходят патрули, так, на всякий случай, вдруг коварные враги приползут из пустыни.

Не приползут. Чувствовали мы себя так, как только могут чувствовать себя личные гости Муаммара Каддафи. Сыр в масле, и не в простом масле, а вологодском. Это вам не профсоюзный санаторий.

Мы перешли к черному ворону, что вьется над головой. Ничего, повьётся, да и улетит ни с чем.

Мы только-только собирались в Крым, как тут прибежали фельдъегеря, не сорок тысяч, а только двое, с просьбой — или приказом? — срочно позвонить Муаммару и сказать, что мы вылетаем. Спецрейсом.

А в чем дело, наивно спросил я. У нас маленькие дети, их за границу не пускают, куда нам в Ливию, нельзя. А в Симферополь мы и рейсовым самолетом улетим, у нас уже и билеты на завтра.

Наивно — потому что утром «Би-Би-Си» объявила, что планируемый визит советских кораблей в Триполи отложен ливийской стороной на неопределенный срок. Без объяснения причин.

Но кому следует, причину поняли.

Каддафи выдавал замуж Лису и Пантеру. Так у мусульман положено. Вроде посаженого отца у православных. И, получается, он был посаженым дедом Ми и Фа. И этому деду не дают посмотреть на внучек? Это как-то и унизительно для правителя. Оскорбительно. А Восток — дело тонкое.

Но, конечно, это повод а не причина. Причина же в том, что Каддафи набивает себе цену. Показывает всему миру, прежде всего арабскому, что он с Советским Союзом на равных. У Советского Союза после исхода из Египта нет опорных пунктов на Средиземном Море. Только Ливия. И второе, Каддафи поступили контрпредложения из Италии, Великобритании, Федеративной Германии и даже США о строительстве оросительной системы в Пустыне. Вот он, пользуясь случаем, и показывает Союзу, что может передумать, отдать контракт — многомиллиардный контракт — в другие руки. И в глазах арабского мира, он будет в своем праве: его оскорбили в самых сокровенных чувствах. Может, он с этой целью Чижика и приблизил к своей особе — чтобы был повод. Каддафи умный, считает на много ходов.

И когда наши арабисты объяснили наверху, что к чему, государственная машина перешла на сверхзвук.

А я кочевряжился, играл Фуксика. Мол, с нами в Крым едут бабушки, Нина Петровна Стельбова и Екатерина Еремеевна Бочарова. Приглядывать за внучками, а Екатерина Еремеевна ещё и опытный врач-педиатр высшей категории. Без них не полетим.

Сделали, сделали и загранпаспорта, и визы. К утру. Умеют же, когда захотят.

Более того, мне позвонил сам Павлов и сказал, что постановление отменено, и я, ежели захочу и сыграю в Турнире Свободы, то могу распоряжаться призовыми, как пожелаю.

Когда на чаше весов и военно-морская база, и многомиллиардный проект, шахматный миллион против этого — пустяк, пылинка. Потому и осадили назад.

Рассчитывал я на это? Да, рассчитывал. В Стокгольме рассматривал этот вариант с Командором. По телефону, понятно.

Конечно, мне это попомнят при случае. Ещё как попомнят. Вот только думаю я, что Каддафи переживет многое и многих. Так что — посмотрим.

И вот мы в личной резиденции Каддафи. Одной из резиденций. Нам отвели если не дворец, то около того. С прислугой, вышколенной отменно. Но я попросил шатёр, бедуинский шатер. Поставили, как палатку УСТ-56, быстро и аккуратно.

В Штаты я не поеду. И в самом деле нужно передохнуть, впереди великая битва, следует соскучиться по шахматам. Так учит великий Ботвинник. Но для всех понятно: Турнир Мира — да, турнир Свободы — нет. Это ценят.

И отдыхаю, отдыхаю, отдыхаю.

Нет, на солнышке не лежу. Лежу в тенёчке. Минут двадцать. Этого довольно. Солнце африканское, а фотокарциногенез — не выдумка. Потому арабская одежда очень и очень практична. Девочки и сами носят одеяния «на арабские мотивы», и мне пошили, и даже бабушки согласились, что да, что и удобно, и красиво.

А ещё мы ежедневно на четыре часа ездим в Советский Госпиталь. Это наши открыли. Советские. Пока ещё не настоящий госпиталь, а как бы. На уровне участковой больнички. Вот там мы и работаем по четыре часа. Наши доктора только рады. Во-первых, мусульманские женщины к мужчинам-врачам не идут, а женщин-врачей в госпитале пока нет, и Лиса с Пантерой спасают положение. Во-вторых, мы, конечно, и дипломов не имеем, и практики маловато, зато теорией владеем изрядно. Формально работаем под присмотром старших, а фактически с третьего дня предоставлены сами себе. С наказом, если что непонятно, обращаться.

Я даже оперирую. Сначала опять же стоял на вторых руках, но потом, видя мои успехи (более всего поразило, как я вяжу узлы) — ставят и на первые.

Предложили даже работать полный рабочий день, тут запарка, народ в госпиталь валом валит, но нет. У нас отдых. И за четыре часа можно многое сделать. Не говоря уж о том, что Ми и Фа кушать хотят.

И ещё — я не посрамил своего наставника, шейха Дахира Саида Джилани. Участвовал в конкурсе чтецов Корана. И потряс. Советский человек знает Коран наизусть! И читает хорошо! Плюс мне, плюс стране.

В общем, хорошо отдыхаем. Купаемся, загораем, едим фрукты, поём песни, получаем практические навыки в медицине, Лиса и Пантера вдобавок учат арабский язык, а в порядке обмена обучают девушек из прислуги милицейскому рукопашному бою. Не совсем милицейскому, у них тренер с биографией, да. А бабушек я научил фразе «Революция победит!», которую они применяют во всех случаях, и получается уместно.

У нас есть телефон. Международная связь. И мы знаем, что занятия в институте начнутся семнадцатого октября. Времени довольно, и это хорошо. Но я посчитал: на сельхозработах наш курс пробыл в сумме ровно год. Не учился, а убирал картошку.

Капиталистам этого не понять!

Oh your daddy’s rich, and your ma is good lookin’,

So hush, little baby, don’ yo’ cry.

Глава 14

2 ноября 1977 года, среда

На все четыре стороны!

Человек может быть гроссмейстером, человек может быть главным редактором или ответственным директором одного из самых популярных журналов страны, человек может… он многое может, человек. Не может только пропускать лекции по научному коммунизму, если он студент шестого курса медицинского института.

А мы как раз студенты шестого курса.

Нет, на самом деле можем. У нас — меня, Лисы и Пантеры — индивидуальные планы занятий. Но сегодня пришли на лекцию, так как накануне звонили из деканата и просили быть. Мол, после лекции нужно поговорить. Деканат просит студента прийти на лекцию — виданное ли дело?

И вот мы пришли.

Лекции по научному коммунизму проходят в БА, то есть в Большой Аудитории. В ней помещается весь курс, триста пятьдесят человек лечфака. И за каждой группой — за каждой! — закреплены места в зале. Строго по порядку. Для удобства учёта и контроля. Пока главный научный коммунист читает лекцию, два лаборанта кафедры ходят по рядам и отмечают отсутствующих. И до перерыва (лекция длится два часа), и после. Горе тому, кого отметят в нетях, за пропуск лекции придется писать обширный реферат, что занимает времени впятеро больше, чем длится лекция. Потому ходим, да. Это нововведение — закрепление посадочных мест — ввёл приехавший из Алма-Аты доцент Белёв, новый завкафедрой общественных наук. О причинах его переезда говорили всякое, но главным посчитали рост национализма в Казахстане. Мол, нету русскому пути. Он там защитил докторскую (а как же «нет пути»?) но кафедра досталась казаху. Кандидату наук, пообещавшему засесть за докторскую. Вот он и лютует, Белёв. На нас отыгрывается.

Ну, пусть.

Группа наша по-прежнему первая, и сидит в первом же ряду слева. Четырнадцать закрепленных мест. Но состав немного изменился. В дипломе у всех будет написано «лечебное дело», но у тех, кто выбрал акушерство с гинекологией и хирургию, обучение иное, нежели у всех остальных. Они продолжают учебу отдельно. Одни в роддомах, женских консультациях и гинекологических отделениях стационаров, другие — в хирургических стационарах. Развивают специфические навыки. А мы, все остальные — в терапевтических. Потом, конечно, разбредёмся, кто-то пойдет в дерматологи, кто-то в невропатологи, кто-то и вовсе станет инфекционистом, но то — потом. Сейчас нас готовят в терапевты. И наша первая группа — терапевтическая. В хирурги ушли Игнат Шишикин (он в хирурги целился с первого курса), Женя Конопатьев («простому человеку в наше время только в хирурги и дорога») и, неожиданно, Нина Зайцева («призвание, призвание, призвание»). По женской части пошли Сеня Юрьев и Аня Незваных, тихая, неприметная, однако с амбициями. Вместо них пришли другие. Всех мы, конечно, знали, с нашего же курса, но — другие. Сдружились по-студенчески, наскоро, но уже не то. Если я прежде знал, какую книжку, к примеру, в часы досуга перечитывает Сеня Юрьев («Мертвые души»), или на что копит деньги Нина Зайцева (на золотые серьги), то в отношении новичков такого нет. Ну, и не нужно. Расходятся наши дорожки, расходятся, и чем дальше, тем больше. Бытие определяет сознание.

Сидим. Стараемся не заснуть. Многие ведь с ночного дежурства, кто-то по учёбе, а кто-то и работает в больницах, и ради денег, и ради навыков, уставшие. А профессор (уже профессор, это получилось быстро) Белёв говорит скучно, говорит нудно, говорит о том, что к реальной жизни отношения не имеет — ну, так всем кажется.

«Пролетариат развивающихся стран быстро растёт и укрепляется. Увеличивается удельный вес в его среде промышленных рабочих. Вместе с тем ряд факторов сдерживает консолидацию пролетариата как класса, рост его самосознания. Значительная часть промышленных рабочих распылена по мелким предприятиям. Пролетариат непрерывно пополняется выходцами из полупролетарских слоев и крестьянства, что способствует проникновению в рабочую среду мелкобуржуазной идеологии. Несмотря на это, пролетариат многих колониальных и полуколониальных стран уже на первых этапах своего развития создал коммунистические партии. Наиболее полно выражая коренные интересы нации, коммунисты высоко несут знамя освободительной борьбы. Коммунистические партии выступают за сплочение всех прогрессивных и патриотических сил, за доведение до конца национально-освободительных революций, за развитие в направлении социализма»

Где мы, а где коммунистические партии полуколониальных стран? Вот и спят люди, даже и на первом ряду. Но с открытыми глазами. У очкариков преимущество.

Всё кончается, кончилась и лекция. Народ расходится — лекция шла последней парой, можно и восвояси. Кто-то в общежитие или домой, кто-то на работу, кто-то в кино. В зависимости от сил, средств и устремлений.

А мы, я и девочки, пошли в деканат. Недалеко идти, с третьего этажа спуститься на первый.

Нас ждали. Сам декан встал с деканского кресла, когда мы вошли. Так себе креслице, скорее, стул с подлокотниками.

— Здравствуйте, здравствуйте! Как поживаете?

Мы ответили, что хорошо, не жалуемся.

— Мы рассмотрели ваш отчёт, — продолжил декан.

Да, из Ливии мы привезли отчёт. Что и как сделано, какие умения и навыки освоены. Очень подробный отчёт. Заверенный начальником госпиталя полковником медицинской службы Семенычевым Макаром Петровичем. Он и заставил нас написать такой отчёт, пригодится, сказал.

— Впечатляет. Особенно это — родоразрешение путем кесарева сечения. И вы сами провели операцию?

— Вот этими руками, — сказала Надежда.

— Но под надежным контролем старшего товарища, — добавила Ольга.

— Тогда почему вы не в хирурги пошли, не в гинекологи, а в терапевты?

— По велению души, — сказал я. — Крови не любим.

— Хорошо, хорошо… Вас, собственно, хочет видеть Аполлинарий Галактионович.

Ректор для студента — это как генерал для рядового. Ну вот с чего бы генералу видеть рядовых?

— Пройдемте, — и декан повел нас к ректору. По дороге миновали красочное панно с цитатой из Маркса: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам».

Карабкаемся. Не страшась.

Секретарша при нашем виде даже вскочила:

— Сейчас узнаю, свободен ли Аполлинарий Галактионович.

Узнала. Свободен. И мы вошли в Бункер — так по традиции называют его кабинет. Кто дал начало этой традиции, никто не знает. Оно даже как-то и странно, называть рабочее место советского ректора Бункером. Известно кто был в Бункере. Но — прилепилось, и не хочет отлепляться.

— Вот и наша золотая молодежь, Аполлинарий Галактионович, — возвестил декан. Понимай как знаешь, то ли в смысле лучшие из лучших, то ли как раз наоборот — бездельники из богатых семей?

Ну, мы-то не бездельники.

Мурфенко сидел в ректорском кресле. Старинном. Взятом из дома богатого купца после революции. Крепкую до революции делали мебель, на века. Встать он не встал, но голову поднял.

Глаза его за стеклами плюсовых очков смотрели на нас ласково и добро, так натуралист рассматривает в увеличительное стекло козявочек, живущих в баночке из-под сметаны. Живы? Копошатся? Запишем в дневник наблюдений.

— Проходите, проходите! Усаживайтесь поудобнее. Разговор будет серьёзный, разговор будет важный.

Уже страшно. Важный и серьёзный разговор с самим ректором — любой студент задумается, нет ли за ним грешков.

Но мы прошли. Сели поудобнее — насколько это возможно. Стулья для посетителей везде какие-то недружелюбные, передние ножки чуть короче задних, и потому ощущение, что стул тебя выпихивает, давай, проваливай поскорее.

Декан сел на боковое креслице, с виду получше.

— Приятно сознавать, что в стенах нашего института растет такая перспективная молодежь, — продолжил ректор. — Активисты, общественники, отличники. Впереди очень ответственный этап — распределение. И мне хотелось бы знать, что вы от распределения ждёте.

Ага, ага, распределение. Беспроигрышная лотерея, как утверждают оптимисты. Безвыигрышная, считают скептики. А у третьих в потаенном месте уже лежит заветный билетик с нужным результатом.

Учились мы даром, в смысле бесплатно. И теперь по закону должны отработать три года там, где посчитает нужным государство. Фактически четыре — ведь после шестого курса ещё год интернатуры.

— Для вас, как вы понимаете, открыта возможность выбора. Аспирантура? — он обращался преимущественно к Ольге. — Вы ведь занимаетесь научной работой, и успешно занимаетесь?

— Вполне, — Ольга не стала скромничать. В очередном номере «Вопросов курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры» вышла статья о новых методах подготовки шахматистов, посвященная даже не сколько шахматистам, сколько навыкам эффективного мышления. За подписью Петровой, Ольги и Надежды. «Вопросы курортологии, физиотерапии и лечебной физической культуры», конечно, не «Ланцет», но для нашего института достаточно престижно.

— Мы, — Ольга подчеркнула «мы», — намерены продолжить научную работу. У нас наблюдается значимая группа испытуемых (не говорить же о людях «подопытных»), и промежуточные результаты многообещающие. Весьма многообещающие.

Испытуемые — это ученики Школы «Ч». Один гроссмейстер — это не показатель. А вот сто четырнадцать человек — это уже серьезно. Вообще-то в Школе «Ч» учеников много больше, но берем тех, за кем можно наблюдать.

— Значит, аспирантура? На кафедре лечебной физкультуры и спортивной медицины?

— Желательно, — ответила Ольга.

— Одно место — это я гарантирую, а вот два…

Ну да, ну да. Одно дело — Стельбова, и совсем другое — Бочарова. На всех аспирантур не напасешься.

— Нам не нужна очная аспирантура, Аполлинарий Галактионович, — сказала Надежда без пиетета. Даже жестко сказала. — Возможно, заочная. А можно и вовсе без неё, Москва готова включить нас в план.

— То есть вы хотите совмещать практическую работу, скажем так, на участке или даже на селе с работой научной? — попробовал приструнить её ректор.

— С практической — совершенно верно. Но не на участке.

— А где же? В стационаре? Место можно подыскать, — ректор знал, где давить можно, а где нельзя. Иначе он не усидел бы в своем дореволюционном кресле двадцать пять лет.

— Мы полагаем, что наиболее подходящим решением было бы свободное распределение, — приняла подачу Ольга.Свободное распределение — это когда человек трудоустраивается сам. Такое тоже бывает. К примеру, жены офицеров нередко получают свободное распределение. Езжайте за мужем на точку в тайге, и трудоустраивайтесь. Если найдёте место.

— И где вы намерены работать, позвольте полюбопытствовать? — подпустил нарочитого елея Мурфенко.

— Мы уже работаем, — сказала Надежда. — Я ответственный директор журнала «Поиск», а Ольга — главный редактор. Это важная, востребованная, интересная и хорошо оплачиваемая работа.

Последнее — прямо в пятку Ахиллесу… то бишь Аполлинарию Галактионовичу. Выпускнику нашего мединститута предстоит пять лет работать за сто десять рублей. Минус подоходный. Минус за бездетность. Бездетность девочкам не грозит, но всё равно, на руки девяносто семь рубликов, и ни в чём себе не отказывай. На селе пятнадцатью рублями больше, надбавка за тяготы и лишения. В «Поиске» заработок у девочек на порядок больше. И Джошуа Мозес добавляет. Плюс у Ольги оперные отчисления продолжают идти, не так бойко, как прежде, но всё равно весомо и зримо.

— Мы в ваши годы о деньгах не думали, — заметил Мурфенко.

— И мы не хотим думать о деньгах, — сказала Надежда. — Во всяком случае, идя на рынок, не пересчитывать судорожно рубли — хватит на курицу и фрукты ребёнку, нет?

С курами, да и вообще с продуктами в магазинах стало не очень. Можно кое-что получить через стол заказов, меня прикрепили, и Вера Борисовна регулярно выкупает положенное, но этого мало. Нас-то вон сколько, едоков. А на рынке всё втридорога. То есть когда деньги есть, не вопрос, но вот сторублевая интеллигенция на рынок ходит только по большим праздникам. Или если в доме больной. Но когда доход заведомо превышает расход, деньги отходят на третий план. По крайней мере, не думаешь каждодневно, как перекрутиться.

— И ещё постоянные командировки, — добавила Ольга.

— Командировки?

— В Вену, там открывается европейская версия «Поиска». Нам придется часто туда ездить, подсказывать нашим австрийским друзьям-коммунистам, что и как.

— То вместе, то поврозь, а то попеременно, — добавила Надежда. — В этих условиях работать врачом невозможно ни в стационаре, ни на участке.

Видя, что разговор идёт куда-то не туда, ректор принял мудрое решение.

— Значит, вам, Стельбова и Бочарова, свободное распределение и заочная аспирантура.

— Точно так, — сразу подобрела Надежда, а Ольга мило улыбнулась.

— Ну, а вы, Михаил Владленович? Какие планы у вас?

— Медицина — это служение. Не ради денег, а по велению души. Медициной нельзя заниматься от сих до сих, медицина требует человека целиком, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и триста шестьдесят пять дней в году, — сказал я. — Иначе ты не советский врач, а ремесленник.

Мурфенко прямо расцвел: я почти слово в слово процитировал его предисловие к капитальному труду «История здравоохранения Чернозёмской области», за который в далеком уже шестьдесят шестом году он без защиты получил звание доктора медицинских наук.

— Каким я стану врачом? — задал я вопрос.

— Уверен, хорошим, — ответил ректор.

— Спасибо, Аполлинарий Галактионович. Но хороших врачей наш институт выпускает немало, десятки ежегодно. Даже сотни, — поправился я. — А по стране их тысячи. А вот таких шахматистов, как я, в мире наперечёт. Факт, а не реклама. Конечно, я не сравниваю значимость профессии врача и профессии странствующего шахматиста. Но передо мной, Аполлинарий Галактионович, поставлена задача (я возвел взор к потолку, чтобы не было сомнений, кем она поставлена, задача) вернуть шахматную корону в нашу страну. Продемонстрировать всему миру превосходство системы подготовки в Советском Союзе. Это тоже требует полной самоотдачи. И потому мне тоже нужно свободное распределение. Если с этим будет затруднение, то Минздрав меня заверил, что…

— Зачем беспокоить Минздрав, Михаил Владленович, это вполне по силам и нам. Запишем: Чижик, свободное распределение.

Тепло распрощавшись, мы покинули кабинет, а потом и сам институт.

— По машинам!

Девочки сели в «Панночку», у них дела сначала в горкоме комсомола, а потом в редакции. А я еду сразу в «Поиск». На «ЗИМе»

Пока прогревался мотор, я думал о Мурфенко, о медицине, о жизни вообще.

Аполлинарий Галактионович Мурфенко уже четверть века руководит нашим институтом сменив на этом посту Бориса Абрамовича Гольдмана, выбросившегося из окна собственной квартиры в далеком пятьдесят втором. Пятый этаж, да.

Несколько месяцев институт находился между жизнью и смертью, без ректора, шла речь о его, института, перепрофилировании в ветеринарный техникум, но пришел Мурфенко, и всё постепенно наладилось. С той поры Аполлинарий Галактионович крепкой рукой ведёт его от вершины к вершине. Откуда он пришел, кем он был до ректорства, мы, студенты, не знаем. То ли военным врачом, то ли невоенным, то ли и вовсе не врачом. Считалось, что он вышел из бедняцкой семьи, хотя Суслик уверен, что Мурфенко из духовенства. Да неважно, откуда, дело своё он знал. И среди олимпийцев Чернозёмска занимал почётное место. Каждый год наш институт принимает шестьсот человек. Со всех концов Союза. Кавказ, Средняя Азия, велика страна моя родня. Конкурс большой. И многие стараются подстраховаться. Точно знаю, что трое в нашей группе заплатили по три тысячи рублей — чтобы на вступительных к ним отнеслись без жестокости. Нет, не ректору, конечно, передавали деньги. Его секретарше. И сколько таких на курсе? Дети председателей колхозов, главных бухгалтеров, завмагов и прочего небедного люда. Нет, они не составляют большинства. Есть и другие, дети ответственных работников. Они не расплачиваются деньгами, там идет взаимозачет услугами. Ну, и так далее, и так далее… По деньгам Мурфенко куда богаче, чем, к примеру, я. Плюс возможности.

Но вот в Вену по делу срочно он уехать не может. То есть может, конечно, и ездит на всякие международные симпозиумы ежегодно, но это не совсем то.

Ладно, в ректоры я не мечу. Не моё это.

Моё — другое.

Глава 15

4 ноября 1977 года, пятница

Дон Кихот и «Мерседес»

— Унылая пора, очей очарованье, — бормотал я, гуляя утренней порой по Сосновке. Пора унылая, но особого очарования не видно. Ну да, Пушкин описывал октябрь — багрец, золото и пышное увядание. А сейчас ноябрь, хоть и начало. С другой стороны, Пушкин жил по юлианскому календарю, а по юлианскому сейчас и у нас октябрь. Потому и революция октябрьская. При том, что жил Александр Сергеевич в тридцать третьем году девятнадцатого века в Санкт-Петербурге, а это от Чернозёмска восемь градусов к северу по широте. То ли осень прежде была теплее, то ли писал он в начале октября.

Я гулял. Перемещался в пространстве и времени без конкретной цели. Движение ради движения. Именно такую подготовку посчитала Лидия Валерьевна наиболее подходящей на данном этапе для моего организма. Она противница высоких нагрузок. Бег вообще не рекомендует — износ коленных хрящей.

То, что идёт дождик, не сильный, но и не совсем уж слабый, можно потерпеть. И ветер холодный в лицо освежает и тренирует кровообращение. Лужи у дороги по утрам стали покрываться тоненькой корочкой льда. Год двигается к финишу, да. Пора приниматься за дело.

Я шёл к дому. Возвращался. По часам. Летние жители, сиречь дачники, вернулись в Чернозёмск. Остались местные. Я тоже местный. Здороваюсь налево и направо, не очень, впрочем, часто: люди в такую погоду и в такое время либо дома, либо на работе, праздных прохожих мало. А магазин, неформальный центр Сосновки, откроется только через сорок минут. Так себе центр, но другого-то нет. Постоят в очереди, в тесноте, но в тепле, поговорят о том, о сём, вот и общение.

Охрана меня знает, документы не проверяет. Чай, не Фантомас. Но строгости в этом году стало больше. Не порядка, а именно строгости.

Прошёл в свой двор. Всё, летний сезон завершён. Палатку убрали ещё в сентябре, перед отлётом в Ливию. Не без гордости скажу, что управились быстро. Дощатый настил разобрали и спрятали в гараж, вместе с печкой, а матерчатую часть занесли в дом. Если смогу победить Корчного — весной опять поставим, и буду готовиться к битве за корону. А не смогу — отдам армейским. Или выкуплю, очень она Ми и Фа нравится. Да и мне тоже.

Лиса, Пантера, Ми, Фа и бабушки съехали на зимние квартиры. В город то есть. И в доме тишина, лишь Вера Борисовна приходит заниматься хозяйством.

Тишина мне нужна, я ведь готовлюсь к великому сражению. Корчному проигрывать нельзя! Вот так, с восклицательным знаком, мне и сказали в Спорткомитете, в ЦК комсомола, и просто в ЦК. Не отвлекайтесь, Михаил, на пустяки. Диплом врача вы получите, всё, что хотите получите, только победите Корчного!

О том, что будет, если Корчному я проиграю, не говорили. Сам понимать должен, не маленький.

Я не маленький, нет.

Виктор Львович многих удивил. Выиграл Турнир Свободы, занял чистое первое место. На пол-очка отстали Фишер и Карпов. Между собой все сыграли вничью, но Корчной чуть лучше сыграл с остальными. Ну, как чуть лучше? Он получил один миллион сто тысяч долларов, чем привёл в негодование немало советских людей. Миллион! И сто тысяч! Как так вышло? Недоработка, явная недоработка.

Выступавший под советским флагом Спасский — седьмой. Семьдесят пять тысяч. Тоже есть чему позавидовать. За седьмое! На наших соревнованиях и близко не подобраться к таким деньжищам. А наверху сказали, что призовые на чемпионате СССР не увеличат ни на копейку. Потому им, Спасскому, а особенно Корчному, завидуют, завидуют, завидуют.

И немного злорадствуют. Это уже в мою сторону.

Меня с участием спрашивают, не жалею ли я, что не поехал в Америку. Такие деньги прошли мимо. Я неизменно отвечаю, что не последний, поди, турнир в истории. Корона Чемпиона важнее денег.

Миллион, это, конечно, звучит гордо. Но для меня этот миллион — штука абстрактная. Я уже заработал миллион — на Турнире Мира. Родное Отечество этот миллион взяло у меня как бы взаймы. Мне возвращают маленькими частями, и будут возвращать до две тысячи сорок второго года, ага, ага. Части небольшие, относительно миллиона, но и их потратить я не могу никак. Не на что. Хотя мне и намекнули, что в случае победы над Корчным разрешат построить дом на любом из курортов или в любом ином уголке нашей страны. В порядке исключения. Стройматериалы за чеки — любые, на выбор.

Хорошая наживка, да.

Мы, помнится, на Кавказских минеральных водах видели дома врачей старорежимных, дореволюционных. Стоит особнячок в три этажа, почти дворец, библиотека, архив или управление по делам культуры, а у входа табличка: памятник архитектуры, принадлежал когда-то доктору такому-то. Впечатлились. Вот построим себе что-то подобное, откроем курортный кабинет и будем принимать страждущих на коммунистических началах, оказывать консультативную помощь на передовом уровне, используя последние достижения советской и мировой науки. Я, Лиса и Пантера. Сначала, понятно, пройдем специализацию по курортологии, а потом и начнём служить народу. Как Антон Павлович Чехов сначала в Мелихове, а потом и в Ялте. Ещё и отделение «Школы Ч» организую. На собственные средства. И, конечно, каменный мост через пруд, без моста никак.

Значит, нужно побеждать.

Я поднялся в мезонин. Отопление работает хорошо, в доме тепло и сухо, воздух чист и свеж. Готовься! Будет корона — будут и деньги!

Определились, наконец, с местом проведения и сроками финала. Стамбул в споре с Белградом стал победителем, предложив больший призовой фонд. Восемьсот пятьдесят тысяч долларов. Пятьсот победителю, триста пятьдесят проигравшему. Очень и очень недурно. За какие такие заслуги? Они ж ничего не делают, только думают!

Паблисити. Интерес к матчу огромен. Своей победой на Турнире Свободы Корчной показал, что он не просто силён, он могуч. А Чижик выиграл у Ларсена как-то неубедительно. Потому исход непредсказуем. Букмекеры отдают Чижику предпочтение, но небольшое.

Насколько я понимаю, Виктор Львович сделал акцент на Турнир Свободы. Не жалел ни дебютных заготовок, ни нервов, ни сил. Выложился по полной. Осталось ли у него что-то для нашего будущего матча? Играем скоро, успеет ли он восстановиться?

Не моя забота.

Как бы дела не пошли дальше, Корчной решил все денежные проблемы. Не отберут у него призовые ни на Олимпиаду, ни в Фонд Мира, никуда. Всё себе оставит. Насколько я знаю Виктора Львовича, богачество ему в голову не ударит. Он с деньгами обращается осторожно, на пустяки миллион менять не станет.

Я вскрыл пакет, что получил на пропускном пункте. В нём мне переслали тексты партий Корчного. В нашей прессе турнир освещали скупо, мол, коммерческое соревнование, не имеющее спортивного значения. Нет, если бы побеждал наш шахматист, да вот хотя бы я, тогда бы расписывали подробно, но я остался дома. А прославлять Корчного — увольте. И никаких партий не приводили. Потому добрые люди из соответствующего ведомства и прислали вырезки из западноберлинской прессы. Помогают, бойцы невидимого фронта.

С Фишером Корчной играл французскую защиту, и взломать ее Роберт не сумел. Белыми против Карпова Корчной применил испанскую партию, Анатолий уравнял позицию, но не более. А Спасского Корчной переиграл — опять же в испанской.

Старт матча седьмого января. Из этого следует что?

Из этого следует, что мне нужно продумать, какой гардероб выбрать. Костюмы, галстуки, рубахи, обувь. Плащ или куртку. Потому что хорошее самоощущение — залог шахматных побед. Климат в Стамбуле субтропический, но не слишком. Напоминает сочинский. Плюсовой, но не сильно плюсовой январь, частые дожди, высокая влажность, рахат-лукум, кофе по-турецки, кишечные инфекции, Босфор, Галатская башня, мечети, мечети, мечети…

От тренировочного сбора я отказался. Опять куда-то уезжать, опять с чужими людьми? Увольте. К тому же Нигматов только-только отыграл первую лигу, в Баку, занял выходящее шестое место, что для него безусловный успех, и теперь он готовится к высшей лиге, которая начнется через три недели. К высшей лиге готовится и Геллер. Антон же играет в Волгограде, на чемпионате России. Все при деле. Искать же других я не стану.

Сижу, пишу «Начальную шахматную подготовку». Учебник для шахматистов четвертого и третьего разряда. Потом, после матча с Корчным, издам его в Австрии — с расчетом на германоязычные страны. А там и в англоязычных тоже. В порядке пропаганды советских достижений, в данном случае — советской шахматной школы.

Советские достижения пропагандируют и без меня. Издают брошюры, буклеты и целые книги. Прекрасная полиграфия (часто зарубежная), отличная бумага, замечательное оформление — и всё раздается даром. То есть бесплатно. Пропаганда же. Но я пойду другим путём. Пусть платят. И платят сполна. Пускать деньги на ветер? С чего бы это вдруг?

В три пополудни позвонила Лиса.

— Не забыл, Чижик?

— Никак нет, буду в срок.

Сегодня в Чернозёмском университете, ЧГУ, общегородской комсомольский диспут. На странную тему «Зачем Дон Кихоту „Мерседес“?» Комсомольское руководство страны считает, что вещизм, потребительская психология, желание всего и сразу — дело нехорошее. И нужно противостоять мещанской идеологии. Меня пригласили, как человека, понюхавшего Запад. Экспертом. Разъяснить людям, видевшим «Мерседес» только в зарубежных кинофильмах, что к чему.

Почему нет? Конечно, я бы мог отказаться, сославшись на занятость, но если не я, то кто? И потому я оделся скромно, но со вкусом (консервативный английский костюм), сообщил Вере Борисовне, что приду поздно, или даже останусь ночевать в городе, и пожелал ей приятного вечера.

Пока «ЗИМ» прогревался, я включил радиоприемник. Всё идет своим чередом: Греция пытается подсчитать ущерб, нанесенный ураганом, а наша страна готовится встретить новыми успехами шестидесятилетие Великой Октябрьской Социалистической Революции. Рапортуя о выполнении обязательств. Я свои обязательства тоже выполняю: вышел в финал. Потому во время демонстрации придётся стоять на трибуне.

По дороге в город не раз и не два попадалась на асфальте свекла. Сахарная. Корнеплоды килограмма по полтора, по два. Возят ее открытым способом, в грузовиках, денно и нощно, вот и падает понемножку. Ничего, не обеднеем. Ушлые селяне, говорят, кладут вечером на дорогу доску горбыля, и к утру собирают мешок-другой корма для свиней, кур, гусей. Или на самогон, из свеклы получается отличный самогон, «Чернозёмочка». Говорят отличный, сам я не пробовал. Чем сахарная свекла хуже сахарного тростника? Лучше! Потому что вот она, прямо на дороге.

Приехал во-время. Припарковал автомобиль, захватил зонтик, дождя сейчас нет, но ведь будет, и прошёл внутрь.

Наш институт отпочковался от университета в тридцатые годы, но родственные связи остались. Я-то в университете бывал ещё школьником, ради языковой практики мы ходили общаться с иностранными студентами. Места знакомые.

Прошёл в комитет комсомола. Все уже в сборе, ждут только назначенный час.

Я буду в жюри диспута. Слушать. А потом меня попросят сказать несколько слов. Таков сценарий.

Актовый зал университета вместительный. Вдвое больше нашего, институтского. И полон.

На сцене вырезанные из картона силуэты Рыцаря Печального образа, «Мерседеса» и бутылки «Кока-Колы».

Меня и ещё несколько человек усадили на сцене, сбоку. А на первом плане были выступающие.

Смысл выступлений сводился к тому, что в мире много того, что интереснее вещей, всяких там джинсов, магнитофонов, косметики, жевательной резинки и кока-колы. И тратить время на «Битлз», когда есть девятая симфония Бетховена, глупо. Как-то так.

В защиту вещей никто и не выступал. Все только атаковали. Впрочем, с разных сторон. Например, безумие — отдать за штаны полугодовую стипендию, разве нет? Или пить «Кока-Колу» при наличии кваса, двенадцать копеек за большую кружку.

Потом попросили высказаться меня.

Я, без ложной скромности, личность легендарная. Окруженная домыслами: в Ливии дворец, гарем и отряд королевских янычаров под моим командованием, в Швеции я с королем на дружеской ноге, а в американских банках храню вывезенные из Советского Союза золотые слитки. Откуда идут подобные слухи? Коллективное бессознательное. Именно в дворцах, гаремах и золотых слитках представляют себе счастье обычные люди. Да я и сам обычный, знаю, что говорю.

Я подошёл к микрофону. Поздоровался. Мне слегка посвистели и поаплодировали.

— Вообразите себе некоторым образом Антарктиду, — начал я. — Ледяные берега, айсберги, и толпы солидных императорских пингвинов, обсуждающих, как им бороться с белыми медведями.

— В Антарктиде нет белых медведей, гроссмейстер! — поправили меня из зала. — Они на разных полюсах, пингвины и медведи!

— Благодарю за поправку. Так вот, вещизм, идеология непрерывного потребления есть порождение общества с рыночной, нерегулируемой экономикой, где постоянно происходят кризисы перепроизводства. Понаделают, понимаешь, в избытке джинсов, так ведь нужно их продать, чтобы получить прибыль, а не убыток. А как продать, если у человека уже есть штаны? Сказать, что его штаны уже не модные. Они какие, светло-синие? А этой осенью в моде тёмно-синие, вот и популярный певец поменял штаны, смотрите! И народ ломится в магазин за тёмно-синими джинсами. А весной придумают что-то другое, чтобы люди свои трудовые доллары отдали за новые, новые и опять новые штаны, магнитофоны, автомобили… Но мы и избыток вещей — на разных полюсах. Не грозит нам избыток вещей. У нас экономика плановая. И потому боятся вещей в ближайшее десятилетие нам нет нужды. Как нет нужды пингвинам бояться белых медведей.

Вот вы спрашиваете, зачем Дон Кихоту «Мерседес». Позвольте и мне спросить: у нас что, затоваривание «Мерседесами»? В каждом магазине по восемь штук пылятся? Или американские джинсы на каждом прилавке? О чём вообще речь? Это вроде спора средневековых схоластов, сколько ангелов умещается на острие иглы — бессмысленное времяпрепровождение.

Я за границей бывал не раз и не два. И в свободное время стараюсь посетить университет или другое образовательное заведение. Обучение в Америке платное. Очень платное. И когда студент знает, что каждая минута учения стоит его родителям или ему самому изрядную сумму, он это время старается использовать на все сто процентов. Я говорю о серьезных студентах. Легкомысленные бездельники там тоже есть, куда же без них, но им приходится трудно — потом, по выходе из института. Годами ищут работу, кто перебивается мытьем посуды в ресторанах, кто сидит с чужими детьми — это с университетскими-то дипломами. Грустно все это.

— Но джинсы он может себе купить? Прямо пойти и купить?

— Легко. В любой лавке, на любой достаток. За пять долларов индийские или из Гонконга, за двадцать пять американские, и за сто двадцать пять — от законодателей моды. У них это данность — затоваривание джинсами, и принимается как само собой разумеющееся. А у нас данность — бесплатное образование. Что ценнее — штаны, или профессия врача, геолога, химика? При том, что никого без штанов я в зале не вижу. Имею в виду парней.

А мы тут тратим время на «Мерседесы», нужен, не нужен… У кого из присутствующих есть «Мерседес»? Поднимите, пожалуйста, руку, или встаньте! Что, нет таких? Тогда о чем мы тут рассуждаем?

— А сам-то, сам? — опять крикнули из зала.

— Что — сам? «Мерседеса» у меня нет. Я сюда приехал на «ЗИМе», который мой дедушка купил почти тридцать лет назад, и который достался мне в наследство. Отличный автомобиль! Я его берегу, по кочкам не гоняю, не забываю о профилактике, и, надеюсь, он мне ещё послужит.

— Но ты можешь купить себе «Мерседес»?

— Я победил в ряде турниров. Я четырехкратный чемпион Советского Союза. Я много работаю. И потому да, я могу купить себе «Мерседес». Но я — внимание! — ни разу не Дон Кихот. Я — Михаил Чижик. И я, Михаил Чижик, говорю: каждый из вас сможет купить себе автомобиль. Если не «Мерседес», то «Рено», «Тойоту» или «Форд». Или «Ладу». Если захочет, ну, и будет работать, разумеется. Каждый из присутствующих. В этом я совершенно уверен. Более того — знаю.

— И когда же это будет?

— Тебе, может быть, назвать день и час? Придёт, придёт времечко. Сдавайте на права, готовьтесь.

Когда мы ехали на зимние квартиры, Ольга сказала:

— Ты прямо как Заратустра какая: «Я, Михаил Чижик, говорю». А что за «Лада»?

— Экспортная «Нива». Ну, «Жигули» повышенной проходимости. Для деревни. В поле, в лес, на рыбалку.

— И продаётся?

— За чеки — хоть сегодня.

— Ты в самом деле считаешь, что у каждого будет автомобиль?

— У каждого, кто сильно захочет. Как сегодня пианино. Почему нет? Автомобиль — это не талант, не редкое природное явление, автомобиль есть закономерный продукт развитой промышленности. Всего-навсего. Их уже во всяких Япониях предостаточно, делают на экспорт. Не будем производить свои — станем покупать чужие. Не гадание на кофейной гуще, а принципы экономики.

— Научный коммунизм, — согласилась Ольга.

— Научный атеизм, — добавила Надежда.

— Приехали, — сказал я.

Глава 16

15 ноября 1977 года, вторник

Там, где начинается Земля

— Всё просто: в понедельник ты летишь в Стокгольм. Первым классом. Билеты на двоих, тебя и сопровождающее лицо. Вас встречают в аэропорту, везут в пятизвездочный отель с оплаченным номером, вручают деньги, четыре тысячи крон, то есть около четырехсот долларов. На сувениры. Ты отдыхаешь, а вечером в студии репетиция и запись. Во вторник — основная запись и фотосессия. В среду утром, если понадобится, опять запись и фотосессия, но, скорее всего, вы просто будете гулять про Стокгольму с персональным гидом. В пять вечера вас отвозят в аэропорт, садишься на самолет, и через час сорок ты уже в Шереметьево.

— Тебя послушать, это так просто, — засмеялась маменька.

— В общем, да, просто, — ответил я. — Сложное — это пение, оно целиком на тебе. А прилететь-улететь, это проще простого. Миллионы людей куда-то едут буквально каждый день. Из Парижа в Лондон, из Лондона в Мадрид, из Мадрида ещё куда-нибудь.

— Но ведь паспорт, визы…

— Об этом не волнуйся, и паспорт, и выездная виза будут готовы завтра, — сказала Галина.

— А шведская виза уже ждет тебя в посольстве, — добавил я.

Мы сидели в «Арагви», Галине Брежневой этот ресторан нравится больше привычной мне «Москвы». Ладно. Я и Галина, маменька и Марцинкевич, такая встреча Большой Четверки в Женеве.

Я заманивал маменьку в проект «АББА + Опера». Студийная запись «Пустыни», с участием как «АББЫ», так и оперных певцов. Успех сингла «Гамбит» позволял надеяться, что и «Пустыня» станет событием в мире музыки. Не самым великим, но заметным. И прибыльным: впереди мой матч с Корчным, нужно, чтобы «Пустыня» вышла аккурат к открытию матча.

Когда «АББА» узнала, что ведущая солистка Большого Театра, Мария Соколова-Бельская — моя маменька, они захотели во что бы то ни стало заполучить её в проект. И мы стали уточнять, «во что бы то ни стало» — это сколько? Мой поверенный Ульф Андерсон бился как лев, и вырвал-таки из пасти шведских поп-идолов изрядный кус.

Дело за малым — уговорить маменьку. По глазам вижу — согласна, но ведущей солистке сразу соглашаться петь с артистами зарубежной эстрады не пристало. Нужно пройти стадию колебаний и раздумий. Уместно ли советскому артисту, носителю передовой идеологии, участвовать в коммерческом зарубежном проекте? Соответствует ли это дальнейшим видам нашей политики? Нужен ли Дон Кихоту «Мерседес»?

На это я ответил просто, что да, соответствует: опера признана прогрессивной и принята к постановке Государственным Академическим Большим театром имени Алишера Навои, в Ташкенте, узбекский вариант либретто создается с участием Шарафа Рашидова, да-да, первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Узбекской ССР. Весной ожидается премьера.

Так что никаких препятствий.

Мы ещё поговорили о том, о сём, и маменька изволили согласиться. Если, конечно, будут готовы документы.

Будут-будут, заверили мы — и я, и Галина, и Марцинкевич. Ему, Марцинкевичу, тоже хочется в Швецию, с кратковременным неофициальным визитом. Сопровождающее лицо.

Я расплатился по-грузински, и мы разошлись. То есть разъехались. То есть Марцинкевич нас развёз.

Меня довезли до моего дома. На набережной.

Читал я Трифонова, читал. Если коротко, то книга о том, как номенклатурный сынок скатился до жизни обыкновенного обывателя. А пацанчик из коммуналки поднялся на ступеньку-другую. Дом На Набережной — как бы рай, а изгнание из него — низвержение в ад. За жизнь в раю готовы на всё, а потеря рая — непоправимая катастрофа.

Ладно, это литература. А я? Я тоже привык жить хорошо. Плохо никогда не жил, но последние годы по любым меркам жаловаться грешно. А по нашим, по советским таблицам мер и весов живу просто роскошно. Дом, автомобиль, квартира в Москве, Лиса, Пантера, Ми и Фа, чеки, «Березки», загранкомандировки, со многими знаменитостями знаком, сингл вот записал. Мне не просто завидуют, мне завидуют активно. Пишут всякого рода обличительные письма в газеты, а то и Куда Нужно. Мол, наряжается в буржуазные тряпки, привозит зарубежную литературу, вызывающе обедает в ресторанах, и знает иностранные языки. Ну да, в основном пишут простаки, уверенные, что знание иностранных языков присуще только шпионам или предателям. «Он для того язык выучил, чтобы убежать в Америку!»

Но ведь и люди поумнее за мною следят. Затаясь. Ждут, когда пошатнусь, тогда и подтолкнут. По свойству человеческого характера.

Нет, сейчас не тридцатые годы. Но они, тридцатые, могут вернуться. Не сразу, не мгновенно, но могут. А может и что похуже случиться. На что уж немцы были культурной, просвещенной и законопослушной нацией, Кант, Гегель, Гёте и множество других, но ведь сбесились же. И до сих пор ответа, научного внятного ответа, как они дошли до жизни такой, нет.

Так что всё может случиться. Абсолютно.

Предположим, меня изгонят из этой квартиры, как многих предыдущих жильцов. Как я буду себя чувствовать? Не просто изгонят, а с конфискацией всего, сошлют куда-нибудь на поселение. Крайний Север, к примеру. Лису и Пантеру в Джезказган. Ми и Фа — в детдом. Чисто теоретически. Что тогда?

Наверное, и Спасский, и Корчной, и другие тоже задавались подобными вопросами. И решили, что болезнь легче предотвратить, нежели излечить, тем более, что многие болезни неизлечимы.

Здесь, в этой квартире, я не чувствовал себя дома. Мой дом там, в Сосновке. Но да, квартира в Москве не роскошь, а необходимость. Далеко не всё можно решить по телефону. Письмо из Чернозёмска в Москву идет четыре дня, будь то простое, заказное или авиа. Проверено. То есть только почта забирает восемь дней на обмен мнениями. И вообще, каждый знает, что Земля начинается с Кремля. Вот он, Кремль, виден в окно. Я у самого истока существования нашей планеты. Страны уж точно.

Я встал, подошел к окну и посмотрел. Красиво. А выпадет снег — ещё красивее станет. Он уже падал, снежок, но растаял. Рано, погодите малость.

Одному в квартире неуютно. Я было затеялся купить мебель, но передумал. Есть, есть хорошая, дореволюционная, но зачем жить старым? Хочу жить новым! Но советской мебели, прямо скажу, нет. То, что производят сегодня, даже лучшие фабрики, это вроде одежды для покойника. Проводить в последний путь.

А в Копенгагене зашёл в мебельный салон, посмотрел — и понравилось. В Стокгольме тоже зашёл в мебельный салон — и тоже понравилось. Современная, сегодняшняя. Простая и удобная. Функциональная. Зачем мне девятнадцатый век, когда вокруг последняя четверть двадцатого? Эстетство, жеманство, манерничание.

Но подумал-подумал, и решил годить. Вдруг да ещё что-нибудь придёт в голову. И потому в квартире пусто до гулкости. Холодильник «ЗИЛ», кухонный столик, радиола «Симфония», несколько табуреток, надувной матрас — хороший, финский. И славянский шкаф, без этого никак. Одна тысяча восемьсот девяносто девятый год, фабрика Славянова, честь по чести. Хозяин уехал, шкаф остался. Ну, не удержался я, вспомнил кино. Пусть.

Из холодильника достал бутылочку боржома, налил в простецкую кружку. Я и сам простец. Прошел в комнату с радиолой, включил. Погулял по средним волнам и да, услышал «Гамбит» на волне Бухареста. А бывает, пока из конца в конец пройдусь по диапазону, и два раза «Гамбит» встречу. Рекорд — три.

Поедет маменька, поедет. Интересный опыт, это раз. Поддержать Мишеньку, это два. Ну, и деньги, тоже не пустяк. Отчисления с продаж, то бишь роялти. За последние гастроли, полтора месяца, она заработала шестьсот долларов. И это считается исключительной удачей. Плюс экономила на суточных, чтобы купить всякого разного. Тут же ожидаются суммы на порядок больше — это минимум. Думаю, на два порядка. И открывающиеся возможности.

Сам я исполнил партию Улугбека. На двух языках. Сначала на арабском, и то же самое — на английском. На арабском текст писал шейх Дахир Саид Джилани. На английском — Тим Райс. Исполнил — потому что запись идёт в студии. Современные технологии: отдельно вокал, отдельно хор, отдельно оркестр, отдельно гитары и барабаны. Потом гении звукозаписи всё сведут вместе и выпустят грампластинку. Вернее, две грампластинки, расчетное время звучания один час двенадцать минут. Как получится на самом деле, узнаем, когда суп сварится.

Я для альбома фотографировался в гриме. Сходство с Каддафи есть , но не навязчивое. Это мы с Муаммаром обсудили, и он дал добро. И даже прислал свой костюм. Славы много не бывает.

Рядом с матрасом стояла настольная лампа. То есть по факту напольная. Напаркетная. Лампочка пятнадцать ватт, то, что надо. Включил, читаю, слушаю вполуха melodiile preferate из Бухареста.

Краем глаза вижу призраков. Нет, я понимаю, что это комбинация обмана оптического с обманом ментальным, но ощущение, будто по квартире бесшумно ходят не то люди, не то тени, полное. Я их всегда вижу, когда меньше, когда больше. На периферии зрения. Немного утомляет, но что делать? Позвать батюшку освятить квартиру?

Сегодня за ужином я выпил пару бокалов вина, грузинская кухня без вина как шахматы без рокировки, а после спиртного призраки особенно настойчивы. Перетерплю, но всё же, всё же… Потому я и не спешу с обстановкой. Приживусь ли? Приживутся ли девочки, особенно Ми и Фа?

Я узнавал у сведущих людей. В этой, вот конкретно в этой квартире в тридцатые годы были арестованы четыре семьи. Одна за другой. Приговоры стандартные, главе — десять лет без права переписки, остальным кому сколько. Детишек в детдом. Бывало так, что весь двенадцатый подъезд опечатывали. Но это в стародавние времена. Сейчас иначе. Прежний жилец поставил на Подгорного, был готов поднять дивизию по тревоге. Но не случилось. Однако он жив, здоров, и по-прежнему командует дивизией. Только не второй гвардейской мотострелковой, а двадцать второй. На Камчатке, на страже завоеваний. Там и танки есть!То-то Василий Иванович удивился бы! И да, семья его тоже в полном порядке. В Петропавловске-Камчатском. Прекрасное место. Вулканы, Авачинская бухта, сивучи, медведи. Главное же — люди. Сильные, суровые, пламенные патриоты. Жить среди них — большая честь.

Чем хороша профессия врача? Всем хороша профессия врача. Захочу — и поеду туда, в Петропавловск-Камчатский. Работа будет, работы много. И мне, и Лисе, и Пантере. Для Ми и Фа найдут местечко в яслях, а потом и в детском саду. А квартира, что квартира. Обменяем на эту. Если разрешат, конечно.

Несколько минут я обдумывал эту мысль — о работе на Камчатке — всерьёз. Ну, почти всерьез. Романтика! А на соревнования можно и самолётом летать. А можно и не летать. Стану Камчатским Затворником, и буду играть раз в три года, защищать титул чемпиона. Если, конечно, завоюю таковой.

Одна беда: когда ни включу радио (в три по Москве, если точно), слышу «В Петропавловске-Камчатском полночь». Полночь, да полночь. Это перебор. Кисловодск получше будет. Дом с видом на Эльбрус. И спокойный приём людей, приехавших полечиться нарзаном. Вам, дорогой товарищ, по полстакана доломитного тёплого за полчаса до еды три раза в день. Не больше! А вам, душенька, сульфатного, тоже тёплого, но по четверть стакана. Замечательно очищает печень, освежает кожу и улучшает настроение. Нет-нет-нет, всё бесплатно, и нарзан, и консультация. Вы уже были в Храме Воздуха? Непременно сходите, непременно! Одно из лучших мест в мире, можете мне верить, я мир посмотрел!

Чем не жизнь?

Я так и задремал под музыку. Камчатка, гора с курящимся дымком над вершиной, на снежном склоне сажей выведено «Везувий», я с девочками на моторном карбасе плыву по спокойному морю, охочусь за китами с пикой наперевес, а Ми и Фа поют «Папа, папа, поймай краба!»

Это не Ми и Фа, это телефон звонит. Аппарат на кухне, а это двадцать восемь шагов — я шёл и считал спросонок. Вообще-то телефонных розеток в квартире много, но аппарат я поставил один. И одного довольно.

На часах половина второго ночи. Час двадцать четыре, если совсем уже точно. Кому вздумалось звонить в это время?

Поднял трубку и молчу. Пусть представляется первым.

— Михаил?

Ага, это Стельбов. По голосу узнал. Голос спокойный, значит, плохих новостей не будет. Уже хорошо.

— У аппарата, Андрей Николаевич.

— К тебе сейчас старый знакомый приедет. Поговорить о том, о сём. Ты уж выслушай его.

— Не понял, но выслушаю.

— Вот и ладненько, — и он повесил трубку.

С Андреем Николаевичем у нас отношения непростые. В переделке побывали. Он отец Ольги и дедушка Ми. Или Фа. Сам он не уверен. И большой человек, кандидат в члены Политбюро. Это что-то вроде херувима. Члены Политбюро — серафимы. А на самом-самом верху, понятно, Генеральный Секретарь. Хотя теперь двоевластие. Председатель Президиума Верховного Совета, по мнению западных аналитиков, сегодня должность не менее весомая, чем Генеральный Секретарь. Но это сегодня. А завтра?

Кто приедет? Когда?

Я оделся. Рубашка, галстук, костюм. А что мебели маловато, так переживут.

По телефону Стельбов ничего не сказал. Опасается прослушивания? Или просто не хочет тратить на меня своё драгоценное время? Других забот полно?

Звонок у меня так себе. Никаких мелодий, просто приглушенный «дрррррррррр». И я пошёл отпирать дверь.

— Проходите, проходите, Евгений Михайлович.

Генерал Тритьяков прошёл, но недалеко.

— Вижу, не обставились ещё, Михаил?

— Дело непростое, спешки не любит.

— Ну да, ну да. Михаил, не хотите прокатиться по ночной Москве?

— Всю жизнь мечтал, Евгений Михайлович, всю жизнь. С вещами?

— Помилуйте, иногда прогулка — всего лишь прогулка.

В лифте мы молчали. Вахтер на нас не смотрел, раскрыл какой-то журнал, и погрузился в нарочитое чтение.

У подъезда стояла серая «Волга», без водителя. Тритьяков сел за руль.

Мы поехали. Немного, километра полтора, по набережной. Потом генерал остановил машину.

— Моя квартира прослушивается?

— А ты как думаешь, Михаил?

— Я думаю, что устройства для прослушивания устанавливали ещё при строительстве, в каждую телефонную розетку, недаром они в каждой комнате. Ну, а потом, при ремонте, их заменили на что-то поновее.

— Не заменили. И прежние работают отлично. Но нет, вас, Михаил, не слушают. Тут дело не в технике, а в людях, где столько слухачей взять — всех прослушивать?

— Однако мы здесь, а не в доме.

— Просто люблю смотреть на ночную Москва-реку, — он чуть опустил стекло, и прохладный воздух заструился в кабину.

Я решил помолчать. Лучшая тактика.

Через минуту, надышавшись, Тритьяков поднял стекло.

— Сегодня Леонид Ильич посетит с дружеским визитом Ливию и встретится с Муаммаром Каддафи, — сказал он.

Я опять промолчал.

— Вас, Михаил, включили в делегацию.

Я продолжал молчать.

— Вылет из Шереметьева намечен на одиннадцать ноль-ноль. За вами заедут в десять. Надеюсь, у вас тревожный чемоданчик наготове? Визит на два дня, сегодня туда, завтра оттуда. Костюм-другой, рубахи, ну, вы сами знаете, что вам подойдет.

— Мне нужно поменять замки на двери, Евгений Михайлович?

— Нет, это пустая трата денег. Вы включены как представитель молодежи. Комсомола.

Он тронул «Волгу» с места. «ЗИМ» трогается плавнее. Или Тритьяков нервничает.

— Вы не думаете завести машину для Москвы? — спросил вдруг генерал.

— Есть такая мысль, — признался я.

— «Вольво»? Слышал, вы приценивались. Можем помочь с доставкой. Без проблем.

Да, о порядках на таможне мне рассказывали. Всё решаемо, но хлопотно.

— Я в сомнениях. «Вольво» — машина хорошая, но сколько их в Москве?

— У шведов в посольстве есть.

— Я вовсе не хочу, чтобы меня принимали за шведа.

— Но машина-то хороша, все будут любоваться.

— Вот именно. Я, конечно, не без тщеславия, но хочу, чтобы смотрели на меня, а не на мой автомобиль.

— Разумно, — согласился Тритьяков. — Тогда «Волга»? Есть специальная серия, с импортными двигателями, с импортной коробкой передач. Сто двадцать лошадок. Дороговато, но вас ведь это не смутит?

— А ремонт?

— Двигателя? Нет, эти двигатели надёжные. А если что — обращайтесь.

— То есть в вашей «Волге» вместо сердца фордовский мотор?

— Точно. Как узнали, что фордовский?

— На слух. Я же был в Америке, там этих моторов видимо-невидимо.

Мы ещё поговорили и о моторах, и об Америке, и о всяком-разном, да.

Без пяти три я вернулся к себе.

Успел.

Глава 17

16 ноября 1977 года, среда

Новичок в компании

— Сок? Лимонад? Чай? Что-то ещё?

Стюардесса не знала ни моих привычек, ни моего статуса. Положен ли мне коньяк, а если положен, то какой? «Двин», «Нистру» или грузинский три звездочки?

— Воду, пожалуйста. Минеральную.

— Конечно, — стюардесса улыбнулась, достала из крытой тележки пластмассовый стаканчик и бутылку минералки. Нет, не боржом. Нарзан. Тоже, конечно, неплохо.

И только она собралась наполнить стаканчик, как другая стюардесса подошла ко мне и молвила торжественно и чинно:

— Леонид Ильич приглашает вас за свой стол!

И я пошёл.

Самолет, «Ил — 62М» — лучшее, что есть в нашей гражданской авиации. Я уже летал на таком, в Штаты. Спокойно и с комфортом вмещается сто восемьдесят человек, даже больше. Но этот борт особый. Правительственный. Рассчитан на шестьдесят персон. Но сегодня нас, персон, всего четырнадцать, плюс шесть журналистов в штатском.

— А, Миша, проходи, садись. Чай будем пить!

Стол в самолете не так уж и велик, но за ним собралась половина делегации, семь человек. Со мною — восемь.

Стюардесса из большого фарфорового чайника разливала чай по чашечкам, небольшим, граммов на сто пятьдесят.

— Наш! Краснодарский! Зеленый! — сказал с гордостью Брежнев.

И все принялись пить чай, закатывать глаза и прищелкивать языком.

Я тоже попробовал.

Приятственно.

К чаю Брежнева приохотили девочки, когда записывали его рассказы о войне. Леонид Ильич по утрам бывает вял и разбит, они и стали поить его зелёным чаем. Как не выпить, когда его на твоих глазах готовят студентки, спортсменки, комсомолки и просто красавицы! Леонид Ильич почувствовал себя лучше. И бодрее, и веселее. А быть бодрее и веселее всякому приятно. И он завёл чаепитие себе в привычку, и когда девочки уехали, пить зеленый чай продолжил. С энтузиазмом. Как новообращенный. Чашечку утром, чашечку в полдень, и чашечку в пять вечера. Не больше, ни-ни. Как девочки учили. В Краснодаре смекнули, собрали отборную партию, послали. И теперь Леонид Ильич всех потчует чаем. Галина рассказывала. А когда девочки поехали во второй раз, новую повесть записывать, то подали идею насчет чайных пакетиков. Леонид Ильич распорядился, и краснодарцы получили линию. Могут, могут всё делать быстро, когда есть прямое указание. Теперь краснодарцы выпускают пакетированный чай «Советский Краснодар», его расхватывают мгновенно. Ходят слухи, что он, этот чай, помогает и в учебе, и в науке, и в спорте. И в мужской силе, да. Подарочная жестяная коробочки с двумя дюжинами пакетиков «Советского» ценится больше, чем бутылка «Двина». Быстрые разумом грузины тоже подумывают о чае в пакетиках. Стоит-то втрое против обычного, прямая выгода! Так ли, иначе, а Леонид Ильич и в телевизоре смотрится лучше, и на фотографиях, и в жизни. Общепризнанный факт.

Чаепитие завершилось.

— Ну, друзья, пора и за работу, — сказал Брежнев.

И все разбежались — работать.

Работать здесь можно, это не обычный самолет. Есть столики, за которыми удобно изучать документы, читать, писать, творить и выдумывать.

Вот все и разложили бумаги, начали что-то отчеркивать и ставить знаки на полях.

— Ты, Миша, погоди малость. Тебе-то изображать бурную деятельность ни к чему, — сказал Брежнев, когда остальные разошлись.

— Я «Литературку» читать буду, Леонид Ильич. И «Советский Спорт».

Да, каждому стюардессы вручили кипу свежайшей прессы — газеты, журналы. Читай, не перечитаешь.

— «Советский Спорт» — это правильно, это хорошо. Как там у тебя дела? В смысле шахмат?

— Всё по сценарию, Леонид Ильич.

— По сценарию?

— Именно. Шахматы не только наука и спорт, шахматы еще и искусство. Зрителя нужно захватить в плен, чтобы он переживал, радовался и огорчался, и не мог оторваться от истории.

— И огорчался?

— Обязательно. Если герой громит всех и вся, интерес падает. Что за радость, когда богатырь крушит слабого противника? Богатырь должен крушить противника сильного, в упорной схватке. И — иногда — он просто обязан оказаться в сложной ситуации. Как там в наших былинах? «Подвернулась у Илеюшки права ножечка, ослабла у Илеюшки лева ручушка; еща пал-то Илеюшка на сыру землю…» — это ведь о нашей славе, о Муромце-богатыре.

— Не хотелось бы, — сказал Брежнев. — Когда между собой, Илюша с Добрыней, то ладно, оба наши, а вот с Корчным…

— Мир увидит захватывающий поединок. Слабонервных просят отвернуться. Но всё кончится оптимистично.

— Будем надеяться, будем надеяться… Кстати, а как дела у Ольги с Надеждой?

— Дела у них хороши. Надеются летом услышать вашу новую историю.

— Не слишком ли много историй?

— Отзывы на «Возрождение» идут потоком, — сказал я. — Весь зарубежный тираж «Поиска — Европы» разошелся за две недели. Пришлось допечатать.

— И что пишут?

— От полных восторгов до полного неприятия, — откровенно сказал я.

— Это хорошо, это нормально. Плохо, когда что-то одно. Но чего больше?

— Больше всего просьб и даже требований — дальше! Читатель ждет продолжения. И наш, и западный. Для западного это вообще откровение — советский лидер пишет о своих военных приключениях. Многие издатели просили ваш адрес, я, понятно, советовал писать просто — Советский Союз, Москва, Кремль, Леониду Ильичу Брежневу. Или просто — Советский Союз, Брежневу. Дойдёт.

— Уже дошло. Хотят издать мою книгу.

— Не продешевите, Леонид Ильич. Там многие не прочь разбогатеть за ваш счёт, на Западе.

— Уж постараюсь, Миша, уж постараюсь. Ладно, пора и мне поработать…

Я вернулся на своё место. Оно у меня ближе к хвосту самолета.

Здесь строгая иерархия, как, впрочем и везде. Местничество. Не нами заведено, не нами и кончится. Еще при Рюриковичах бояре рассаживались по чинам, по родам, по заслугам, прошлым и настоящим. До драк доходило, если кто-то зарился на чужое место, да что драк — до смертоубийства.

Вот и в самолете: двигатели в хвосте, потому лучшие места — в голове, там тихо, никаких вибраций, покой. Можно спать, и да, там есть спальный отсек, при долгих перелетах вполне можно прилечь в полном комфорте. Чем дальше от головы, тем меньше престижа. Это, понятно, чисто моральная сегрегация, поскольку нас всего четырнадцать, и мое место вполне комфортно.

Но я даже не самый младший в иерархии, я вообще вне иерархии. Никто. Пустое место. Спортивные и творческие достижения — сущий пустяк по сравнению даже с небольшой, но номенклатурной должностью. Судьбами Белоусовой и Протопопова распоряжались коллежские регистраторы, максимум титулярные советники, а ведь это многократные чемпионы.

У тысяч и тысяч ветеранов орденов и медалей на всю грудь, но перед инструктором райкома они робкие просители, и только.

А я — просто Чижик. Птичка-невеличка. Не гусь, не индюк, не фазан. Чижиков на суп дюжину нужно. Две дюжины. А вот лечу вместе с большими людьми, и сам Леонид Ильич допустил меня к столику. Должно быть, протеже Стельбова. Стельбов — большой человек, и, видно, продвигает Чижика. Говорят, у дочери Стельбова ребенок от Чижика, слышали? Внебрачный, совсем стыд потеряла молодежь. Но сегодня внебрачный, а завтра очень брачный. А знаете, как Чижика включили в делегацию? Селеверстов заболел, да, тот, что по линии комсомола. А без Селеверстова нас сколько? Без Селеверстова нас тринадцать, вот и включили этого… Для ровного счёта. Ему визу не нужно оформлять, вот и включили.

И еще он миллионер! Настоящий миллионер! Или около того. Там им такие деньжищи нынче отваливают, шахматистам! Карпов, Корчной, Спасский — все миллионеры, вот и не возвращаются, мерзавцы. Этот возвращается, ну, с таким-то тестем… А миллионы держит там. Такого зятя всякому приятно иметь…

Так ли рассуждают обо мне остальные? Думаю, так. Но краешком сознания. Сейчас им не до меня. Хотят себя проявить, выполнить и перевыполнить. Участие в делегации — шанс продвинуться. Хороший шанс. Как минимум, нужно доказать свою необходимость и пригодность, чтобы и в следующую делегацию включить не забыли. Не до чижиков сопливых.

Нет, насморка у меня нет. Просто я самый молодой. В делегации всем за сорок, большинству за пятьдесят, четверым — за шестьдесят. Леониду Ильичу семьдесят. Я здесь как Джим Хокинс на «Испаньоле», готовый залезть в бочку за последним моченым яблоком и еще не ведающий, что добрый кок Сильвер не такой уж и добрый.

Я сел в кресло и взял «Литературку». Полистал. Вот, материал о месте мистики в современной прозе. Известный литературный критик разбирает «Тайну плантатора Иглесиса», опубликованную в «Поиске». Талантливое произведение молодого негра-американца, выбравшего Советский Союз новой родиной. Изобличающее уродливые стороны жизни американского Юга: безжалостную эксплуатацию, расизм, милитаризм, мракобесие церковников и ограниченность буржуазных учёных. Написанное под явным влиянием великой русской литературы, прежде всего Пушкина, Гоголя и Алексея Константиновича Толстого, в текст органично вплетены элементы негритянского фольклора — злые духи, восставшие мертвецы и прочие порождения народной фантазии негритянского населения.

После статьи так и хотелось поскорее прочитать эту повесть. Да я и читал. Её авторы Лиса и Пантера. Сначала придумали Джошуа Мозеса, талантливого негра, приехавшего в Советский Союз строить социализм, потом сочинили, а сейчас работают над романом.

Критику я подарил дюжину свежих покетбуков и американских журналов, с просьбой написать для «Поиска» статью о современном положении англо-американской фантастики. Если сочтет возможным. А он в виде ответной любезности на страницах «Литературки» уделил внимание творчеству Мозеса. Думаю, он разгадал нашу игру, и захотел в ней поучаствовать.

Опять подошла стюардесса, спросила, не хочу ли я перекусить.

Мы летим уже полтора часа, и впереди еще три, даже больше. Отчего б и не перекусить? Утром я всего-то и выпил четверть литра кефира. Полезно, но мало.

Я вспомнил свой перелет в Америку.

— Знаете… Дайте мне икорки, но не красной, а чёрной. Немного, баночку граммов на пятьдесят. Теплую французскую булочку, маслица вологодского, и… и пока всё. Минут через десять, да.

Я не спрашивал, есть ли у них чёрная икра, я не спрашивал, можно ли мне её заказать, я просто взял и заказал, как давеча это сделала Галина в «Арагви». С полной уверенностью, что получу желаемое, иначе и быть не может.

Стюардесса и глазом не моргнула. При обслуживании подобных рейсов золотое правило «лучше перекланяться, чем недокланяться». Хотя она, может, и сама имеет виды на эту икру. Баночки пересчитывают, но если выкладывать икру порционно, то остатки можно собрать себе. И собирают. И потому мой заказ — сплошной убыток. Но если я, тот, которого сам Брежнев поит чаем, пожалуюсь на стюардессу, вдруг её переведут на рейс «Москва — Омск»? Вот и улыбается.

Распорядившись, я прошёл в туалетную кабинку. Их тут несколько, пять или шесть. Две — для высших чинов, две для средних и одна на всех остальных. Я занял ближайшую. Ту, что для средних. Просто потому, что ближе.

Ничего сверхъестественного. Туалетная бумага, финская. Бумажные полотенца, опять же финские. И густой хвойный запах дезодоранта неизвестной мне марки. Я приоткрыл пластиковый ящичек с дырками. Так и есть — губка, пропитанная пахучей жидкостью. Русский секрет.

Ладно, сюда не нюхать ходят.

Я вернулся, а вскоре мне принесли желаемое.

Чёрная икра не каприз. В полёте — наиболее оптимальное питание. Белки, жиры, минералы, витамины. Холестерин. Сегодня холестерином пугают, но без него не прожить. Гормоны — они из него, из холестерина. Нет, меру, конечно, знать нужно, есть икру килограммами не стоит, но вот пятьдесят граммов — в самый раз. С хлебушком и маслом. Сто восемьдесят килокалорий бутерброд.

Я поел, откинулся на спинку кресла и задремал.

Так и продремал до самого Триполи.

Проснулся, когда стало закладывать уши. Выпил нарзану, помогает.

Сели.

Самолет стал выруливать. Гляжу в иллюминатор. Все честь по чести — почётный караул, толпа встречающих, флаги, транспаранты, красная дорожка по бетону нового аэродрома. Нового — потому что его только летом ввели в строй. Взлетная полоса соответствует лучшим мировым стандартам. Я уже тут был, в сентябре.

Из правительственного самолета выходят строго по протоколу. Меня в протоколе нет, и потому я выйду после всех, вместе со стюардессами. Так мне сказал Автандил Вахтангович, протокольный начальник. По-старому церемониймейстер.

Я не против. Со стюардессами так со стюардессами. Девушки красивые, стройные, симпатичные. С ними прогуляться — одно удовольствие. Вопрос только, куда мы пойдём гулять.

В иллюминатор я наблюдал встречу. Муаммар у трапа, неподалеку Майков и прочие посольские люди, еще дальше корреспонденты с фотоаппаратами, кинокамеры на треногах, и прочие, и прочие, и прочие.

Я пил нарзан, а потом прошёлся по самолету, собирая оставленные газеты. «Литературку», «Советский Спорт», «Неделю», «Комсомолку» брал в первую очередь. Изрядная кипа получилась.

Делегация расселась по машинам. Белые, большие, открытые. Из тридцатых годов. Смотрятся волшебно.

Машины уехали, встречающие стали расходиться.

— Забыли? — чуть насмешливо спросила стюардесса, та, что приносила мне икру. — Человека забыли? Ничего, сейчас подъедет автобус, подкинем до гостинички.

— Вы в гостинице живете?

— Где ж еще. В город не ходим. Да у нас и денег нет — в город ходить. Телевизор смотрим, но ведь не понять ничего.

Тут как раз и подкатил автобус. Пазик. Желто-коричневый.

— Нам туда, — сказала стюардесса. По-видимому, с юмором девушка. Не жалела о потраченной икре. Да и чего жалеть, казённая.

Я повесил планшет на плечо — он у меня кожаный, офицерский, в нем паспорт и прочее нужное, — взял в руки газеты, килограмма два, прямо почтальон, и стал спускаться по трапу вслед за стюардессами.

Тут от здания аэропорта отъехал очередной роскошный белый кабриолет, подкатил прямо к трапу. «Испано-Сюиза». Водитель в форме капитана ливийской революции ловко вышел из машины, подбежал к трапу, отдал честь и поприветствовал собрата на родной земле. По-арабски, понятно.

Мы обнялись, это у арабов в порядке вещей, тем более, что я не в форме.

— Извините, девушки, с вами я как-нибудь в другой раз поеду, — сказал я стюардессам.

Моя стюардесса только нервно улыбнулась — похоже, я всё-таки персона непростая. Имею право на икру.

Я уселся рядом с собратом-капитаном, и мы тронулись.

По пути я попросил заскочить в госпиталь.

— Не заболел? — спросил капитан.

— Нет. Газеты передать. Там с газетами неважно, а тут сегодняшние, свежайшие.

— А, понятно, — и свернул к госпиталю.

В госпитале я провел минут десять, на бегу, и к Резиденции мы подъехали уже ближе к четырем, по местному времени.

Было тепло, как в Чернозёмске в начале сентября. Не жарко. И не холодно. Ветер легкий. Удачно прилетели. Так, видно, и задумано, летом-то жарко, а Леонид Ильич не мальчик.

У себя я принял душ и переоделся. В форму Капитана Ливийской Революции, да. С орденами. Из сейфа достал кобуру и пистолет, проверил, не заржавел ли. Не заржавел.

Вышел в коридор, где налетел на церемониймейстера.

— Вы где это пропадаете, Чижик, — зашипел он.

— А где я должен пропадать? Вы приказали мне оставаться в самолете, я и остался.

— Я попросил вас выйти последним, только и всего!

— Вот я и вышел. После стюардесс.

— А потом?

— А теперь. Теперь я здесь.

Автандил Вахтангович критически осмотрел меня: мундир, ордена, портупея, пистолет.

— Во что это вы вырядились? Представление давать собираетесь?

— Во что было, в то и вырядился. Чемодан-то мой где?

— Мне только за вашими чемоданами следить. Будет, будет чемодан. Вот только куда прикажете мне вас разместить? У нас и мест-то нет. В кладовку разве?

— Не волнуйтесь. У меня здесь собственный уголок.

— Уголок?

Тут по коридору словно горячий воздух пробежал. Или холодный. Это Каддафи с сопровождающими. Видно, смотрели, как разместили Леонида Ильича. У мусульман так принято — заботиться о гостях лично. Убедились, что все хорошо, справились, нет ли каких пожеланий, и оставили отдохнуть. Навязчивость мусульманам не свойственна.

Каддафи увидел меня. Я отдал командору честь, как полагается, и мы обнялись.

— Прилетел? Это хорошо. Вечером поговорим, сейчас, видишь, дела, — сказал он. По-арабски же. Мы в арабской стране.

Секунд десять Автандил Вахтангович приходил в себя.

— Это… Это…

— Это Муаммар Каддафи, Автандил Вахтангович. Наш радушный хозяин. Мы к нему с визитом прибыли.

Какой-то порученец Брежнева, из новых, подбежал ко мне.

— Леонид Ильич поручил отыскать вас, — сказал он.

— Отыскали, — ответил я.

— Он просит прийти к нему через полчаса.

— Приду, непременно.

И я вернулся к себе.

Автандил Вахтангович пусть сам решает, как я буду ему мстить за невнимание к моей особе.

После стюардесс!

Но он, конечно, не виноват. Меня включили в состав делегации в последнюю минуту, и он обо мне знать ничего не знает. Как и остальные.

Собственно, на это и рассчитано.

Авторское отступление

Евгений Чазов, в те годы начальник IV Главного управления при Министерстве здравоохранения СССР и заместитель министра здравоохранения, утверждал, что в семидесятые Леонид Ильич крепко подсел на транквилизаторы и снотворные. Или его подсадили. А снотворные крайне отрицательно сказываются на мыслительном процессе, особенно у возрастных людей, и способствуют ускоренному наступлению слабоумия — научный факт.

В истории Чижика Брежнева, наоборот, подсадили на чай, полезный и приятный напиток, стимулирующий мыслительные процессы. Более того, известен феномен «кофеиновой эйфории» — улучшение настроение и самочувствие после употребления кофеинсодержащих веществ, чая ли, кофе, матэ или гуараны. Но во всем нужна мера, именно поэтому сегодня Европа и США употребляют преимущественно чай в пакетиках. Один пакетик на чашку (150 мл), и никакой передозировки. Рекомендуемая норма для возрастного человек — как раз три чашки в день (5 − 6 граммов сухого чайного листа). И довольно.

Главное — качество!

Глава 18

17 ноября 1977 года, четверг

Трудности перевода

— Пистолет у вас, надеюсь, не боевой? — Автандил Вахтангович страдальчески сделал брови домиком.

— Наградной, — сказал я. — В бою не был.

Действительно, присутствие вооруженного человека на встрече двух лидеров протоколом не предусмотрено. Забота о безопасности советской делегации возлагается на принимающую сторону.

— А патроны?

— Что патроны?

— Патроны настоящие?

Я только укоризненно посмотрел на церемониймейстера.

Он понял мой взгляд по-своему, вздохнул и побежал дальше. Решать важные вопросы с переводчиками.

Переводчиков в делегации два, Виктор Суходрев и Гашим Иваннинков. Суходрев— переводчик заслуженный, маститый, зубр. Беда только, что арабского языка он не знает, его конек — английский, меньше немецкий и французский. А Гашим Иваннинков арабский знает, но не орёл. Это мне по секрету сказал Медведев, охранник Брежнева. Чтобы проверить мою реакцию. А потом спросил, как с арабским у меня. Учил, ответил я. Во время турнира год назад. В свободное время. Понемножку. На базаре не растеряюсь. Ну, надеюсь. А пистолет, он какой? Не простой, а золотой, отвечаю. А посмотреть? А нет. Свои курите, товарищ.

Не знаю, до чего бы мы договорились, очень уж хотелось охраннику убедиться, смогу я из пистолета застрелить его патрона, или нет, но тут нас обоих позвали к Брежневу.

— Такие вот дела, ребята, хочу я прокатиться на местной машине.

— В чем же дело, Леонид Ильич? — сказал Медведев.

— А они ни в какую, мол, не положено. Своего водителя предлагают, и своего охранника. Что за радости ехать пассажиром? Я на хитрость, мол, ты, Володя, отличный водитель, прошел особую подготовку, и всё такое. Ладно, говорят, но наш охранник обязательно должен присутствовать. По протоколу.

— Ну, пусть присутствует.

— Так он не пустит меня за руль, местный охранник. Или расскажет начальству, а нам это ни к чему. Но я придумал вот что, — Брежнев неожиданно мне подмигнул, — пусть, говорю, меня охраняет Чижик, он же ваш капитан.

— А они?

— А они согласились. Чижика можно.

— Вот как? — Медведев с сомнением осмотрел меня.

— Да перестань, Володя. Ты нас обоих охранишь, если что. Ну как, Миша, поехали?

— Отчего бы и не прокатиться. Знаете анекдот, Леонид Ильич: едет машина по пустыне, на нее смотрят со спутника американцы, и один говорит другому: «Не знаю что это за тип, но шофёром у него сам Брежнев».

Брежнев посмеялся.

А потом мы поехали.

Охрану нам всё-таки выделили, джип с тремя сопровождающими, но они, сопровождающие, скромно держались метрах в трехстах за нами, а когда Леонид Ильич и Медведев поменялись местами, Брежнев сел за руль, а охранник на пассажирское сидение, и вовсе деликатно отвернулись, выглядывая что-то в пустыне. Дорога прямая, движения никакого, верно, перекрыли движение от города к резиденции. Значит, всё в порядке.

Управлял автомобилем Брежнев аккуратно. Присматривался. Новая машина — как новая лошадь, к тому же вряд ли он ездил на подобных экземплярах. Не разгонялся, дошёл до семидесяти, и хватит. Она, скорость, всё равно чувствовалась, в открытых машинах всегда так. На двадцатом километре, когда Триполи показался в виду, развернулся и поехал назад.

— Интересная, — сказал он. — Как думаешь, Миша, можно такую купить где-нибудь?

— Если поискать, то в Союзе всякие найти можно. С войны, к примеру, трофейные.

— Я искал, — вздохнул Брежнев. — Не умеют у нас беречь технику. И климат. И дороги… А так да, с войны много всякого интересного привезли. У тебя, Чижик, какая машина?

— «ЗИМ». От дедушки.

— У меня в Кишиневе был «ЗИМ», — сказал Брежнев и опять вздохнул. Вспомнил, что и он дедушка. Или просто устал.

Сегодняшняя программа завершена. Утомился Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Немалый перелет, смена климата, другой часовой пояс, и еще прогулка на «Испано-Сюизе» — я не удержался, и тоже километра два проехал за рулем. Требует сил побольше, чем «ЗИМ». Так что Леонид Ильич в хорошей форме, раз справляется.

А вот Медведев, телохранитель, весь взмок. Костюм у него шерстяной, не по климату? Или груз ответственности?

Я бы тоже не прочь переменить рубаху, только моего чемодана нет как нет.

И тут навстречу опять Автандил Вахтангович.

— Могу я узнать, когда увижусь со своим чемоданом, батоно Автандил? — спросил я вежливо.

— Чемодан? Вы меня с кем-то путаете. Я не занимаюсь чемоданами.

— А кто, не подскажете? Будь наш рейс обычным, я бы знал, что делать, но вот так, правительственным бортом лечу первый раз. И вы, батоно Автандил, сказали, чтобы мы не тревожились, что багаж будет доставлен вовремя и без потерь.

— Доставят, доставят, — он отмахнулся от меня, как управдом от пенсионера-просителя.

Ой, что-то невзлюбил меня Автандил Вахтангович! Что я ему плохого сделал? За что он на меня взъелся? Сословная спесь?

Извечная ситуация — жалует царь, да не жалует псарь. Ничего, на место псаря желающих много. Может быть, вы знали меня с хорошей стороны, но теперь узнаете меня и с плохой стороны. Я не такой добрый, как вам кажется. Вот только пойму, в чем причина.

Я жил отдельно от остальных. Во флигеле. В котором в сентябре останавливался с девочками. Вот меня и поселили там же, по старой памяти.

После душа я вызвал стюарда. Отдал в стирку белье и рубаху, а сам облачился в шикарный халат. Стюард заверил, что утром всё будет в полном порядке.

Не сомневаюсь.

Мой «Грюндиг» остался в чемодане, но в апартаментах был радиоприемник, советская радиола «Урал». Её и включил, настроив на местную волну.

Говорили, понятно, о визите. Лидер великой страны приехал в Ливию — значит, и Ливия великая страна, таков был тон передачи. Я послушал-послушал, да и лёг спать.

И да, в холодильнике был «боржом». Мелочь, а приятно. Помнят.

Наутро ко мне первым пришел Автандил Вахтангович.

Неужели чемодан отыскался? И он поспешил исправить то впечатление, что у меня сложилось о нем?

Как бы не так.

— Вы включены в переговорную группу — начал он с порога. Ни поздороваться, ни пожелать доброго утречка.

Я промолчал. Встал (на мне пижама, тоже местная, как полагается при приеме дорогих гостей). Сделал вид, что не слышу.

Автандил Вахтангович тем временем оценивал помещение. Хоромами его не удивишь, кого он только не сопровождал, где он только не побывал. Но вот то, что мне отвели покои куда лучше, чем ему, церемониймейстеру, батоно Автандила явно задело.

— Почему не с делегацией? — спросил он сурово.

— Это в комнате с чужим багажом-то? В чулане? Вы ведь чулан предлагали, не так ли? Кстати, как там с моим чемоданом?

— Где вас размещают, там и должны быть.

— Меня разместили здесь.

— Кто?

— Наш хозяин, Муаммар Каддафи. Мы у него в гостях, вы в курсе? А отказаться от того, что хозяин предложил от чистого сердца — это нанести оскорбление. Восток — дело тонкое.

Автандил Вахтангович решил не начинать дискуссию, Восток Ливия, или Юг, а продолжил:

— В девять состоится дипломатический завтрак, ваше присутствие обязательно. А после завтрака состоится беседа один на один, но вас тоже включили.

Из кратенькой инструкции я понял, что должен изображать из себя статую. Молчать, если не спросят, а спрашивать точно не будут. Сидеть смирно. Не чесаться, не сморкаться, не ерзать, не кашлять. Лучше бы и вовсе не дышать.

— Может, вы забыли, батоно Автандил, но у меня нет ни перемены белья, ни свежей рубахи, ни утреннего костюма.

— Обойдётесь тем, что есть. Вас никто нюхать не будет, — отрезал церемониймейстер, и вышел.

Но тут принесли из прачечной мою одёжку. Ура-ура. Вот такие небольшие радости и делают человека если не счастливым, то довольным.

Дипломатический завтрак — так, разминочка. Не насыщения ради, а осмотреть друг друга, обнюхать, и тут Автандил Вахтангович неправ, нюхают и буквально. Я один из советской делегации в форме. Остальные в штатском. Чем хорош мундир — он годится на все случаи жизни. И на приём, и в театр, и на бал. А у меня еще и ордена! Хоть на обложку журнала «Советский воин». «Замечательные качества советских людей проявляются и в рядах наших славных вооруженных сил. Здесь наша молодежь проходит настоящую закалку, здесь она не только усваивает организованность, дисциплину, но и проявляет высокую сознательность, самоотверженность, а подчас и настоящий героизм».

Я выпил маленькую, на две унции, чашечку арабского кофе и съел граммов пять рахат-лукума. Просто для сведения: кофе обладает мочегонным эффектом, помните об этом.

И потому непосредственно перед встречей тет на тет настоятельно рекомендуется а) много кофе не пить и б) по пути в зал переговоров освежиться.

Я-то ничего, а вот Леониду Ильичу за семьдесят. Гиперплазия простаты и все такое… С другой стороны, он сам знает, что ему делать.

Да и пил он не кофе, а зеленый чай. Советский. Протокол это допускает.

Хорошо. Пришли в зал переговоров. Брежнев, переводчик и я с советской стороны, Каддафи, переводчик и я с ливийской стороны. Да, да, и Брежнев и Каддафи заявили меня от своей делегации. Такое бывает редко, и только у стран, находящихся в самых тесных отношениях. То есть заявка на Большую Дружбу. А я — как символический железнодорожный костыль, что забивают в начале строительства большого пути.

Переговоры один на один — фикция. Присутствуют переводчики, как без них. Иногда присутствует обслуга — воды подать, к примеру. И такие костыли, как я. Но мы не в счет. Прежде, читал я, русские, французские и прочие барыни не стеснялись принимать ванну при лакеях, не от свободы нравов, а просто не считали их, лакеев, за людей. Не стесняются же котиков.

Вот и переводчики — лучшие из них работают так, что остается полное ощущение, что их и нет вовсе. Люди-невидимки.

Сижу тише травы, ниже воды. Слушаю. И то, что слышу, мне не очень нравится. Нет, Брежнев говорит хорошо, Брежнев говорит правильные вещи, но вот переводчик…

И Каддафи тоже не нравится. Поначалу приветливый и открытый, он на глазах стал ощетиниваться.

Брежнев тоже это заметил, и попросил перерыв. Тайм-аут. Пятнадцать минут. Дело житейское. Рядом с переговорной комнатой помещение для делегации. Ничего особенного — вода, фрукты, прочие пустяки. Туалетная комнатка тоже есть.

— Что это Каддафи хмурится? — спросил меня Брежнев, когда мы сели за столик.

— Вы переводчика вашего хорошо знаете? — задал встречный вопрос я.

Иваннинков встрепенулся, но Брежнев не обратил на него внимания.

— Переводчика? Нет, мой переводчик, Лунев, заболел. Сердце прихватило. А этот на подмене. А что, плохо переводит?

— Леонид Ильич, передайте, пожалуйста, салфетку, — попросил я Брежнева.

Брежнев передал.

— Вот видите? А ваш переводчик перевел бы «Подай салфетку!» Чувствуете разницу?

— Это неправда, что ты понимаешь! — начал волноваться горячий кавказский парень, но Брежнев оборвал его жестко:

— Молчать!

Иваннинков тут же замолчал.

— То есть…

— То есть в его переводе вы — это сержант, а Каддафи — новобранец. Диалог начальника и подчиненного. А восток дело тонкое, тут важны нюансы. Вот и обижается Муаммар. Любой бы обиделся.

— А ты мог бы переводить?

— Я не профессиональный переводчик. Но хамить точно не буду, — ответил я.

— Тогда давай, вперед. А с тобой мы потом разберемся, — бросил Брежнев Иваннинкову.

Мы вернулись в зал, минуту спустя вернулся и Каддафи.

— Ты вот что, Миша. Скажи ему, что переводчик не оправдал возложенных на него обязанностей, и получит то, что заслужил. Извинись за меня, мол, и на старуху бывает проруха.

Дальше переговоры шли коряво, переводчик я еще тот, но под конец все остались довольны. Ну, я так думаю. Речь шла о расширении работ по строительству систем орошения, и Брежнев согласился, что дело это нужное и первоочередной важности. Мы-де готовы. А под конец встречи, когда Каддафи намекнул о желании Ливии заполучить современный исследовательский ядерный центр, Брежнев ответил, что для настоящей дружбы препятствий нет. Каюсь, я добавил от себя «если на то будет воля Аллаха».

И всё завершилось взаимными объятиями. В новостях скажут, что «встреча протекала в теплой и дружественной обстановке».

— Ты вот что, Миша… О переводчике никому не говори ничего, а спросят, отвечай, что тот заболел. Может, съел не то, или солнцем голову напекло.

— Просто заболел, Леонид Ильич. Без уточнений. Врачебная тайна и всё такое.

— Да, так будет лучше.

И он пошел отдыхать.

И я пошел отдыхать. Устал. Больше чем от сеанса шахматной игры на тридцати досках.

Могли бы и на английском вести переговоры, наш проверенный переводчик Суходрев ас из асов. Но — дипломатия. Каддафи демонстративно отказывается от языка империалистов. И это правильно.

Но дальше, по мелким вопросам — английский, так что могу быть свободен.

Отчего Иваннинков так переводил? Считает, что тем самым поднимает престиж Советского Союза? Так учили? Или особые цели?

Падение компетенции? Был или есть у этого Иваннинкова папа, заслуженный человек, большой человек, со связями. Вот и устроил на это место своего сына. Тенденция ведь очевидна — всё чаще и чаще на ключевых постах люди оказываются только потому, что они чьи-то дети. Далеко-то ходить не нужно, если двадцать лет назад главный врач нашей больницы был человечище, громада, великолепный хирург, большой ученый и прекрасный организатор, всю войну проведший в госпиталях, спасший тысячи жизней, потом создавший в тяжелое время передовую больницу, то сегодня главный врач человек вполне заурядный, сын генерала, в институте вступивший в партию, женившийся на племяннице нашего ректора, после института сразу пошедший по административной части и больных видевший только во время приемного дня, каждый второй четверг месяца с четырнадцати до семнадцати по предварительной записи. Набирающий в заведующие тоже сыновей и дочерей непростых лиц. А что будет дальше? Через двадцать лет и он покажется образцом, всё таки врач, а будут, может, вовсе дельцы от медицины?

Ну, и что? Я-то сам многим ли лучше? Да, мне достались гены творчества. Сочиняю музыку, немного пою. В шахматы вот играю, это, возможно, дедушкин талант, воплотившийся не в живопись, а в умение рассчитывать комбинации. А тому главврачу достались гены административные, вот он и мастерится. Времена, когда главный врач стоит у операционного стола, уходят.

Вдруг и Иваннинков так же попал на должность? Строгий отбор? По анкете. Ну, и язык-то знает, а уж почему переводил спесиво и надменно…

Не мое дело. Разбираться, услужливый ли он дурак, или враг, есть кому и без меня. Брежнев только с виду добряк, а по сути очень жесткий человек. К врагам. Иные главами государств не становятся.

Вот хорошо бы сейчас рубаху переменить, а не могу. Нет у меня сменных рубах.

Опять же Автандил Вахтангович… Взъелся на меня. Не понравился ему я. Ну, пусть. Бывает нелюбовь с первого взгляда. Но сейчас-то видит, что я не с грядки взят, что с Брежневым у меня неплохой контакт. Что, если на обратном пути за тем же чаепитием возьму и наябедничаю Леониду Ильичу, что из-за некомпетентности Автандила Вахтанговича я всю поездку не имел возможности переменить рубаху? И что, если Леонид Ильич переведёт Автандила Вахтанговича из государственных служащих в служащие обыкновенные? На сто двадцать в месяц, без пайков, без лечебных, без спецполиклиники, спецбольницы и спецсанатория, без персональной пенсии? Да ещё в Петропавловск-Камчатский? Нет, вряд ли, но вдруг? Даже один процент риска неприемлем, когда выгоды вообще никакой. Положим, пропадут у Чижика четыре шелковые рубахи, чесучовый костюм, три галстука, итальянские туфли, фасонное нижнее белье, опять же итальянское, носки и прочая галантерея. Мне неприятно, но ему какая в том радость?

Думай, голова, думай. В шахматах нет мелочей, в жизни и подавно.

Глава 19

17 ноября 1977 года, четверг

Они бежали, в них стреляли

Во всех прежних поездках я был главным действующим лицом. Чижику нужно то, Чижику нужно сё, тихо, Чижик думать будет!

А в этой я непоймикто. Японское слово, обозначающее слугу низшей степени, «непоймикто», обычно подростка, взятого из родной деревни самурая в порядке милости. Постоянных обязанностей нет, да и быть не может, зато временных — не успеваешь дух перевести.

Но я все-таки перевёл. Лег, закрыл глаза, и уснул.

Дневной сон, он штука неоднозначная. Одни советуют не спать вовсе, другие рекомендуют вздремнуть минут на десять-пятнадцать, третьи отводят отдыху полчаса, а можно больше — так и больше.

Я — по обстоятельствам. Сегодня удалось поспать сорок минут.

— Товарищ Брежнев зовёт чай пить! — это Гостелов. Доктор. У Брежнева здесь два врача, Гостелов, терапевт, и Жучарский, военная косточка, доктор на все руки, ноги и прочие органы. Два врача — это в самый раз, случись что, вдвоём работать куда сподручнее, чем одному. Хорошо бы к каждому советскому человеку приставить двух врачей, но это задача завтрашнего дня. Оба, и Гостелов, и Жучарский, в статусе сопровождающего персонала. Обслуга, попросту. Люди в белых халатах, только без халатов. К ним вольны обращаться и остальные, если занедужат, но главный пациент, конечно, Леонид Ильич. А так как Леонид Ильич и не думает болеть, то дел особых у докторов нет. Вот и выполняют мелкие поручения. Мы немного пообщались на предмет взаимопомощи. Докторам фельдшер не помешает, а я сейчас вроде фельдшера. Не настоящий фельдшер, а вроде.

Я послушно пошёл пить чай. В мундире. Я в мундире, не чай. Переношу все тяготы и лишения стойко. Не меняя рубахи.

Причиной был не чай, а просто Леонид Ильич опять решил покататься. Вчера состоялось первое знакомство с «Испано-Сюизой», а сегодня он хотел продолжить отношения. Развить и углубить. Настроение у Брежнева было отличное, видно, то, что результатами визита он доволен. Вечером должен состояться торжественный приём, а утром — возвращение в Москву.

Вот перед приёмом он и хотел развеяться. Тут не просто дорога, тут дорога в пустыне. Знаменитой. Прямое шоссе. И автомобиль голубых кровей.

Чай выпит, и мы вчерашним составом, Брежнев, Медведев и я, идём к автомобилю. Его ради нас вымыли специальным шампунем, отполировали, вычистили, словно перед продажей. Механик доложил, что машина прошла полную проверку, и к полёту готова. Он так и сказал — к полёту. Может, Каддафи решил подарить её Брежневу? С него станет.

Кажется, и Брежнев подумал о подарке. Сел в автомобиль почти по-хозяйски. Медведев занял место водителя. Я, как и вчера, позади.

— Поехали, — сказал Леонид Ильич.

Мотор урчал, как сытый тигр. Ну, я так воображаю сытого тигра. Как очень большого котёнка.

За нами отправились джипы, числом два. Эскорт. Но держались опять на деликатном расстоянии.

Отъехав километра на три, произвели пересадку. Леонид Ильич сел за руль. Правильнее — встал за штурвал. Капитан, обветренный как скалы.

Теперь он вёл машину смелее. Агрессивнее. Семьдесят километров. Сто. Сто двадцать. Сто сорок. Мотор уже не урчал, а выл. Сто пятьдесят! Действительно, полёт!

Скорость выкрикивал Медведев. Смотрел на спидометр и кричал. Чтобы Брежнев не сводил глаз с дороги.

Сопровождение отстало. Сильно отстало.

Нет, не люблю я быстрой езды. Вот такой, да.

И тут Брежнев скорость сбросил. А через пару секунд — бум, трах, и всё заверте…

Всё завертелось и вокруг меня, и внутри меня. Я приложился головой. Обо что — не понял. Но больно.

Несколько мгновений — и мир вернулся в привычную колею. С легким щелчком, как встаёт на место вправленный сустав. Но я не в машине, а рядом, на шоссе. Стою. И Брежнев не в машине, а за машиной, лежит. А сверху на нем лежит Медведев. Телом прикрывает. Потому что стреляют. Сухой отрывистый треск автомата Калашникова. Вернее, семи автоматов Калашникова. К нам бежали семеро, со стороны пустыни, но совсем рядом от шоссе, от того места, которое мы миновали. Бежали и стреляли на ходу. В нашу сторону. Прицельно стрелять очередями на бегу из Калашникова — задача ещё та, но патронов у них, видно, было вдоволь, и с каждым шагом стреляющие становились ближе. Сейчас от ближайшего нас разделяло метров пятьдесят.

Медведев смотрит на меня. Что я ему, картина?

Бум, бум, бум — это не выстрелы. Это в висках стучит. Я достаю из кобуры пистолет, спокойно, без суеты. Досылаю патрон в патронник. Принимаю первую позицию — левая нога вперед, рукоять пистолета держу двумя руками, правая рука вытянута, левая согнута, голову слегка наклоняю к правой руке, нахожу цель, стреляю. Нахожу цель, стреляю. Нахожу цель, стреляю. Один выстрел на два удара сердца. Семь выстрелов. Стрельба окончена.

Тишина. Недолгая: к нам приближаются машины сопровождения.

Возвращаю пистолет в кобуру. Хватит. Настрелялся.

Наклоняюсь к продолжающим лежать под защитой автомобиля Медведеву и Брежневу:

— Живы? Целы?

— Володя, не дави на шею — говорит Брежнев спёртым голосом.

— Что, Леонид Ильич?

— На шею не дави, не люблю!

Медведев откатился в сторону, но подниматься не спешил.

— Лежите, Леонид Ильич, лежите.

— Лежу, лежу, — проворчал Брежнев. — Миша, как вы там?

— Стою, смотрю.

Сопровождение высыпало из джипов, солдаты пошли по обеим сторонам шоссе.

— Не стрелять! Живьем брать шайтанов, живьём — закричал я. По-арабски, конечно. И громко, я умею громко. Очень громко.

Не стреляли. То ли меня послушались, то ли у них порядок такой. Или живых нет? Должны быть. Должны.

Двое из сопровождающих подбежали к нам. Лейтенант и сержант.

— Живы? Все живы? — спросил он. Ну да, если кто-то погиб, ему несдобровать, а если погиб Брежнев — совсе не сдобровать. На него всё и навесят.

— Живы, — ответил я.

Солдаты стали стаскивать тела к дороге.

— А у этих… живые есть?

— Двое точно живые. Двое точно мертвые. Остальные — не понять.

— Давайте машину, для эвакуации.

— Так точно, мой капитан, — ответил лейтенант, и побежал назад. А сержант стал перевязывать мне голову. Кровит. Нет, не пулей задело. Стукнулся сам, в машине. Ну, так думаю.

— Что он говорит? — спросил Медведев.

— Сейчас подгонят машину.

И подогнали. Мы с Медведевым усадили Брежнева на заднее сидение, он посередине, мы с обеих сторон. Бледный он какой-то, Леонид Ильич.

— Погнали, — сказал я. — В русский госпиталь.

И мы погнали. Нет, не так быстро, как «Испано-Сюиза», но вполне, вполне.

Пульс у Брежнева ритмичный, восемьдесят четыре в минуту, удовлетворительного наполнения и напряжения. Частит, а у кого не частит после такого?

— Дышать больно, немного, — сказал он.

— Сейчас в госпитале осмотрят, разберутся, — я думаю, трещины или переломы ребер. Ударился о рулевое колесо, не сильно. Если бы сильно, он бы не разговаривал.

А он разговаривал.

— Значит, так. Была авария. Всё. Больше никому ни слова.

— Но ливийцы, они же… — начал было Медведев.

— С ливийцами разберемся. Я о наших.

Я держал руку на пульсе. Буквально. Восемьдесят в минуту. Семьдесят восемь. Семьдесят шесть.

Приходит, приходит в норму.

А Медведев поглядывает на меня с опаской.

Я и сам бы поглядывал на себя с опаской.

Семь выстрелов. Семь попаданий. Двое точно наповал. И — ни волнения, ни смущения. Словно не в людей стрелял, а решал элементарные задачки на мат в один ход.

Я снова прислушался к себе.

Ни-че-го-шень-ки. Сделал то, что должен был сделать, и только.

Оно, конечно, понятно: советский врач не какой-нибудь абстрактный гуманист. Он не будет подставлять горло любому убийце, я-де непротивленец злу насилием. ещё какой противленец! И за Анжелу Дэвис заступался в школе, письмо ей даже писал, и вообще… Но вот так, с оружием в руках, и, главное, без прямого приказа Советского правительства?

А ничего, получилось. Словно я век этим занимался.

В прошлой жизни.

А! Это и есть реакция! Фантазии о некой прошлой жизни!

Ну и пусть.

В госпитале нас ждали. Нас ждали круглосуточно: на время визита советской делегации госпиталь перешел на особый режим. А тут — целый Леонид Ильич. Целый — в смысле без внешних повреждений.

Его тут же переложили на каталку и отвезли в приемный покой. Медведев с ним, размахивая красной корочкой.

У меня корочки нет, да и не хотел я никуда. Всё, больной доставлен туда, где ему будет оказана квалифицированная медицинская помощь.

Сел на стул.

Вот госпиталь. В чужой стране, пусть дружественной. И какой вид имеет наш госпиталь? Стул — словно из пионерского лагеря, железо и пластик на шурупах. Два шурупа выпали, спинка перекошена. Наш человек привычен, есть куда пристроиться — уже хорошо, а то всё на ногах, да на ногах. А вот местное население, которое обращается в госпиталь, бывает удивлено. Но потом, конечно, проникается, главное ведь содержание, а не стулья.

Тут ко мне подошла медсестра и пригласила в смотровую.

Прошёл и я. По пути глянулся в зеркало — тускловатое, но ничего.

Мдя…

Мундирчик мой тю-тю. Залит кровью, будто барана резали. Аккурат по горлу, да. И половина лица в крови, шеи — и дальше на мундир. Голова обвязана, кровь на рукаве. Но кровотечения нет.

Рана оказалась пустяковой. Нет, не огнестрельной, резаной. Осколок зеркала извлекли, крохотный. Видно, в машине то ли я налетел на зеркало заднего вида, то ли зеркало на меня, не до деталей было.

Водили пальцем перед носом, светили в глаза, спрашивали, не терял ли сознание. Вроде не терял, отвечаю.

Вроде?

Так если бы терял, то как я могу это зафиксировать?

Сделали рентген. Да, да, на том самом аппарате, на котором смотрели Брежнева.

У меня ничего не нашли. У Брежнева, сказал рентгенолог, трещины двух ребер. Легко отделались оба.

Обработали рану, наложили шесть швов, смазали синтомициновой эмульсией, перебинтовали, и посоветовали прийти завтра на перевязку. Если мы не улетим.

А когда мы улетим — теперь?

Не знаю.

От всех процедур немного закружилась голова, и я опять присел на стульчик. Как добраться до резиденции?

Да не вопрос!

Показался Леонид Ильич в сопровождении Каддафи. Ну да, ситуация особая — покушение на высокого гостя, почти друга, тут уж не до протокола.

Леонид Ильич шел осторожно, но бодро.

Позади обоих — Медведев. Смущен, но доволен: патрон жив и здоров. Ну, почти здоров. Трещины ребер для автомобилиста — дело нередкое. Резкое торможение, грудью налетаешь на руль, и вот она, трещина ребра. Поболит и заживёт.

— Ты как, Миша?

— Отлично, Леонид Ильич!

— Мундир у тебя вот только…

Я как заведенный стал переводить слова Брежнева.

— Этот мундир мы разместим в музее воинской славы, — ответил Каддафи. — Пусть видят, как следует защищать дело революции!

В резиденцию нас повезли уже в закрытом «Мерседесе».

По дороге Каддафи сказал, что, по предварительным данным, покушение устроили египетские фидаины. Как, зачем — разбираются. Эти — пешки, знают мало, но у нас — то есть у ливийцев, — спрашивать умеют. Да, выжили четверо, ранения у них серьезные, но подлатают до кондиции.

У резиденции Каддафи пожелал нам всего самого наилучшего и, извинившись, отбыл назад. Разбираться. Ситуация-то непростая.

И, конечно, никаких протокольных ужинов. Для общественности сделано заявление, что произошла автомобильная авария. Пострадавшим оказана необходимая медицинская помощь, в госпитализации они не нуждаются. Имена пострадавших не называются, но ясно, из-за кого могут отменить приём.

Ну и ладно. Костюм-то у меня есть, дорожный, но хороший, английский, а вот рубахи нет. Не до приёмов.

В резиденции нас встретили доктора, Гостелов и Жучарский. Встретили, собственно, одного Брежнева, на остальных, то есть меня и Медведева, ноль внимания. Прочие тоже суетились, но в меру. Видно, команда такая — сохранять спокойствие.

Брежнева увели в апартаменты, а Медведев задержался.

— Пойдем, поужинаем? — предложил он.

Я осмотрелся. Мундир испорчен безнадежно. Нельзя в таком людей пугать.

— Да мы у меня, — прочитал мои мысли Медведев. — Найдется кое-что.

Понятно. Время допроса.

Комнатка у Медведева небольшая, и соединена внутренней дверью с апартаментами Брежнева. Чтобы в любую секунду, да.

Но сейчас Леониду Ильичу требовался покой, и только. А охрану обеспечивали доктора. Да, советский врач и швец, и жнец, всех достоинств образец.

Стол, а на столе — вот те на! Шахматы!

— Нет, я не играю. Задачки решаю. Иногда. В минуты отдыха, — словно оправдываясь, сказал Медведев.

Он сдвинул доску с фигурами к краю стола, а из холодильника (советский, «Север») достал кирпичик «Бородинского», копченую колбасу, луковицу, колбасный сыр и бутылку «Столичной» — всё, конечно, как и холодильник, тоже наше, московское.

Странные у Медведева представления об обеде.

— Ничего, не до разносолов, — сказал он. — зато снять страх — лучше водки ничего не придумано. Некоторые говорят, «Посольская» лучше, а я за «Столичную» стою, — сказал он, открывая бутылку.

— Страх?

— Пусть напряжение, тут не слово главное, — он налил мне граммов пятьдесят, а себе — ни-ни.

— Я на дежурстве круглосуточно, не положено! — сказал он с видимым сожалением. Потом решительно сказал — а, ладно. Пятьдесят граммов можно.

И налил себе.

Я глазами показал на дверь, за которой отдыхал Брежнев.

— Он? Ни-ни. Абсолютно. Хотя после сегодняшнего… Но ему врачи укол сделали. Нельзя мешать. Ну, живем!

И мы выпили.

Это у них методичка, что ли? Расположить собеседника, подпоить и завести душевный разговор? «Провести задушевку», как говорила в школе классная руководительница. Случайно подслушал.

— Где ты этому научился? — спросил Медведев. — Я бы не смог. В смысле — не сумел, — он нечувствительно перешел на «ты»

— Чему научился? Что — не сумел?

— Ты положил этих — ну, как в кино. Помнишь, «Белое солнце пустыни»?

— Какое кино, что ты, Владимир Тимофеевич, — я тоже перешел на «ты», но с уважением: он старше меня. — Я ведь гроссмейстер. Иначе — большой мастер.

— И что?

— И то. Ты думаешь, что шахматы — это о деревяшках на доске? Шахматы — это искусство войны.

Медведев подлил мне ещё пятьдесят, а себе — граммов десять. Это при том, что и выпил он едва полглотка, в стакане уровень не особо и изменился.

Я выпил. Залпом. И только потом закусил кружочком сыра.

— Значит, шахматы помогли?

— Не веришь? И правильно. Верить нельзя. Нужно знать, — я преувеличил степень опьянения. Аггравировал.

Взял доску, небрежно смахнув на стол фигурки. Пара пешек даже укатились на пол.

— Смотри. Дело было так. Вот вертикаль «е». Это шоссе. По ней мчится «Испано-Сюиза», ведомая Ильичом. — я поставил белого ферзя на поле е1, и стал продвигать до четвертой горизонтали. — Быстро едем. Очень быстро. Впереди засада, так?

— Так, — подтвердил Медведев.

— Фидаины залегли в песке, замаскировались. Что там у них, накидки с песком, ещё что — неважно. Чтобы остановить нас, они на дорогу положили ленту ежей. Если бы на скорости в сто пятьдесят прокололись шины, мы бы перевернулись бы, так?

— Так.

— Но Ильич разглядел, что там, впереди, что-то неладное, и сбросил скорость до ста, или даже до девяноста.

— Так.

— Девяносто тоже много, очень много, но Брежнев справился, не потерял управление. И мы проехали ещё метров семьдесят, считай, на ободах, — я продвинул ферзя ещё на пару клеток. — Проехались и установили дистанцию.

— Далее, — я поставил на доску семь черных пешек. — Вы с Брежневым заняли позицию за машиной. Между вами и фидаинами семьдесят метров. И — приближается сопровождение, два автомобиля. Времени мало, очень мало. Цейтнот.

И фидаины бегут к вам, стреляя на ходу. Но попасть не могут, поскольку вы укрылись за автомобилем, так?

— Так.

— И тут появляюсь я, весь такой героический, с пистолетом в руке. — я поставил на соседнюю с ферзем клетку белого коня. — Фидаинам необходимо убить Брежнева, это доминанта. Убить любой ценой, а там в рай к гуриям. Я для них никто и ничто. Даже не помеха, потому что стою не на линии огня, а чуть в стороне. Как угрозу, они меня тоже не рассматривают — ну что один пистолетчик против семи автоматчиков? В общем, на меня не отвлекаются.

И я начинаю стрелять. Семь выстрелов за восемь секунд или около того. Фидаины не успели перестроиться. Цейтнот же. Да и автомат Калашникова не лучший инструмент для прицельной стрельбы, особенно когда стреляют очередями и на бегу, а времени всё меньше, сейчас приедет сопровождение. Их цель Брежнев, Брежнев, Брежнев!

— И что?

— И всё, — сказал я, и отрезал немножечко лука, зажевать. — Они бегут, я стреляю. Как в тире.

— Ты пей, пей!

— Нет, не буду. У меня режим. Здесь, — я постучал пальцем по виску — все выверено и настроено. Юстировка. Сто граммов куда ни шло, прочистить оптику, но больше — ни-ни. Мне с Корчным играть. На большие деньжищи, между прочем.

— Но как ты семью выстрелами положил семерых?

— Элементарно, Володя, — я взял панибратский тон. — Элементарно. Вот если бы я одним выстрелом уложил семерых, это было бы удивительно. А так — одна цель — один патрон. Экономика должна быть экономной. Брежнев — великий человек. Собственно, он нас и спас, когда прорвался через ежей, сохранив управление автомобилем. Если бы мы перевернулись, всем и конец. Ну, и машина настоящая, прочная. Ты тоже действовал правильно. Все мы молодцы!

— Но где ты научился так метко стрелять?

— Нигде, Володя, нигде. Я природный боец. В смысле — таким уж уродился. Знаю, меня будут по часам проверять, биографию то есть. Поднимут школьные журналы, институтские… Смотрите! Я как на ладошке! А когда выезжаю на турниры, так и там — на ладошке! Все ходы записаны. Никаких секретных школ молодого супермена. Знаешь, Володя, один умный человек сказал: отбросьте невозможное, и то, что останется, и есть истина, какой бы маловероятной она не казалась. Так что придётся принять: природный боец, да! А шахматы, пистолеты, ещё что — неважно. Принятие решения в условиях дефицита времени — хорошая тема для кандидатской, а?

Я говорил даже слишком вольно для ста граммов, но сойдёт. Натощак, взволнован, непривычен… Сойдёт. Разговор наш, понятно, пишется. Потом будут каждое слово анализировать. Ну, анализируйте, анализируйте.

— Ладно, Володя. Пойду к себе. Ты меня проводи, хорошо? А то что-то ноги в пляс просятся… Мы ведь завтра улетаем? Меня не забудь, а? А то чемодан пропал, хожу неприкаянный, рубахи не переменить…

Глава 20

18 ноября 1977 года, пятница

День отъезда за полдня

В иллюминаторе аэропорт казался ещё наряднее, чем он был: расстояние скрывает мелкие огрехи, отчего общий вид только выигрывает. Как хороша наша Родина из космоса! Она и с борта самолета прекрасна, когда все эти панельки, хрущёвки и даже бараки кажутся изящными доминошками на бескрайнем столе Великого Строителя.

Но мы ещё на земле. ещё чувствуется дыхание пустыни, ещё африканское солнце не оставило попыток одарить нас теплом на всю долгую северную зиму. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился…

Примерно так, примерно так. Среди делегации был известный прозаик «из серьёзных», мастер описывать трудовые подвиги в обрамлении природы. Состоял он в качестве корреспондента главной советской газеты, «Правды», держал себя с достоинством, и всё пытался объяснить Брежневу, что его подвиги должен записывать человек проверенный, опытный, с большим партийным стажем — это мне Медведев рассказал. Но вряд ли. Леониду Ильичу куда приятнее работать с молодыми комсомолками, чем со старым проверенным партийцем. Да и пишет партиец, конечно, правильно, серьёзно, но — скучно. А комсомолки-красавицы записывали истории Брежнева так, что начнешь читать — и не оторвёшься. В очередь становятся в библиотеках за журналом, в газеты пачками письма идут — издайте миллионным тиражом! И, верх всего, пацаны во дворах играют «в Брежнева», такое не променяешь на торжественный и величавый слог правдиста, слог, который японцы обозначают иероглифом «мухидохнут»!

Хотя правдист вёл себя со мной незаносчиво, и даже пообещал «Поиску» рассказ о случае, свидетелем которого он был в августе сорок пятого, во время битвы с Квантунской армией. А потом спросил, платит ли «Поиск» надбавку лауреатам государственных премий. Я ответил, что насчет лауреатов не знаю, на это у нас есть исполнительный директор, но на гонорары пока никто не жаловался.

Мдя… Правдист норовит у девочек отнять работу, и тут же, не моргнув глазом, хочет публиковаться у девочек же в журнале. Москва!

Портянка Ромуальдыча же… Нет, утром я получил выстиранную и отглаженную рубаху, бельё тож, сейчас я в сером английском костюме, но чувствую себя несвежим. Чемодан не нашёлся, да и как он мог найтись, если его никто не искал?

Неужели Автандил Вахтангович надеется, что я это оставлю без внимания?

Правдист прошёл ближе к голове самолета, приветливо мне кивнув.

На меня посматривают кто сочувственно, а кто и не без злорадства — не лезь в любимчики.

Вчерашняя рана слегка саднит, и только. Утром наши доктора, Гостелов и Жучарский, сделали перевязку. Воспаления нет — воздух в пустыне сухой, стерилизованный солнцем. Побрызгали патентованным аэрозолем, антибиотик, антисептик и ранозаживитель в одном баллончике, сверху прокладка телесного цвета, затем бинтик, опять же телесного цвета, и зафиксировали лейкопластырем, опять же телесного цвета. Франция! Из запасов Четвёртого управления. До вечера продержится, а вечером мы уже будем в Москве.

Решено о нападении фидаинов умолчать. Никому ни слова. Официально вообще ничего не происходило, неофициально — кто-то не справился с управлением, и автомобиль съехал в кювет. Этот «кто-то» не обозначен. Хотели даже меня назначить на должность водителя-лихача, но я отказался: мол, никто из тех, кто меня знает, не поверит, что я неосторожный ездок. Да и куда Медведев смотрел, как можно пускать за руль непроверенного водителя? Потому оставили без подробностей. Без деталей. Догадайся, мол, сама.

Я сижу, читаю «Советскую Культуру», из тех газет, что мы привезли позавчера. Откуда ж другие-то взять? Ничего, глядишь, будут печатать наши газеты прямо здесь. По фототелеграфу получат макет, и — извольте, «Медицинская газета», только из печки.

Гвоздь номера — большая статья «Фальшивые мотивы», открывающая советскому человеку гнилую суть корыстной, мерзкой и вконец разложившейся зарубежной эстрады. Сопровождалась статья фотографиями «звезд» — исходящих потом, растрепанных, лица искажены от напряжения. В общем — неприглядные эти звезды. Как солдаты в бою. Правда, качество этих фотографий таково, что и не разглядеть, Хосе Хосе это, или Мик Джаггер. Но из текста понятно: хорошей эстрады на Западе ничтожно мало, и всё хорошее, весь изюм из плесневых булок тщательно отбирает, выковыривает и издаёт фирма «Мелодия».

И всё бы это ничего, кроме пары абзацев:

«Некоторые советские исполнители в погоне за популярностью проявляют неразборчивость в выборе как репертуара, так и партнеров, вступая в альянсы с певцами и вокально-инструментальными ансамблями сомнительного толка.

Это в корне неверно. Они должны брать пример с тех, кто хранит и развивает наши замечательные традиции, с тех, кто высоко несёт прославленное знамя всемирно известной советской эстрады!»

Ещё раз мдя…

Никак в мой огород камешек? Больше ведь никто в альянсы не вступает. Ни с цеппелинами, ни с юраяхипами, ни с остальными ролингстоунами. Сведений о зарубежной эстраде в нашей прессе кот накакал, и потому даже эту статью будут читать, перечитывать и гадать — о ком это? И те, кто слушает радио на коротких волнах, станут разъяснять, что пишут о Чижике, композицию которого, «Гамбит», крутят всякие радиостанции. А разве «Гамбит» — это не «АББА»? Она, да. Но и Чижик там поет, с ними, заливается. Говорят, скоро выйдет супер-альбом, «Пустыня», по Би-Би-Си передавали. Да ну! Ну, да. Только где его купишь, у барыг, поди, две сотни стоить будет. Может, кто даст переписать. Если прямо с пласта — то красненькая, не меньше. Или даже сиреневая.

«Мелодия», думаю, будет подкатывать, но «АББА» запросит столько, сколько «Мелодия» не даст. Пожадничает. Так что вряд ли.

Прошёл и Гостелов. Остался Автандил Вахтангович, его ждём.

Играя «вслепую», не глядя на доску, вообще без доски, когда ходы передаёт судья-медиатор, в памяти держишь тридцать две фигуры и шестьдесят четыре клетки. Это если одну партию играешь. А в сеансе играют и десять партий, и двадцать. Великий Алехин играл вслепую тридцать две партии одновременно. Как? Эффективное мышление! Я? Нет, я сеансов вслепую не даю. Хотя мог бы, да. Это я к чему? Это я к тому, что запомнить четырнадцать участников делегаций для меня нетрудно. Держать их в памяти. Кто где, когда и с кем.

Так вот. Все на месте, кроме Автандила Вахтанговича. Может, там какие-то протокольные тонкости улаживает в последний момент? Закрывает поездку?

Но трап, вижу, откатился.

Однако!

Я поднялся.

— Самолет готовится к взлету, вернитесь, пожалуйста, в кресло, — сказала стюардесса. Да, та самая.

— Государственная необходимость, — говорю я, легко обхожу её (проходы здесь широкие) и сажусь рядом с доктором Гостеловым. Он зашел в самолет последним, может, знает, что с Автандилом Вахтанговичем.

— Знаю, — подтвердил он. Заработали моторы, пока на прогрев, но разговор маскируют. — Остался Автандил Вахтангович. Заболел.

— Чем?

Доктор заколебался, говорить, нет, потом подумал, что среди медиков таиться не стоит, и ответил:

— Рвёт и мечет. Пищевая токсикоинфекция. Возможно, сальмонеллез. Возможно, что-то иное. Даже, — он понизил голос — дизентерия. Заболел остро, под утро. Пришлось госпитализировать. Получат результаты анализов, там будет видно. А пока — по общим правилам.

— А в самолет — и домой?

— Инфекционного больного? Не положено. Тем более, в правительственном самолете.

— Ну да, ну да. Инфекционный. Значит, он сейчас в госпитале?

— Да вы не переживайте, Михаил. Прогноз благоприятный. Мы же все вместе питались, так? Никто не заболел. Видно, простое расстройство, от волнения. Это бывает. Но, сами понимаете, лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Понимаю.

Двигатели прибавили, шум стал громче.

Я поспешил вперед, не обращая внимание на стюардесс. Стюардов нужно держать, стюардов, мощных, борцов или боксеров. Может, и держат? Но не в этом рейсе.

До Брежнева я, конечно, не дошёл. Он был в закрытой части, туда не пускают. Но Медведев был здесь, он меня и перехватил.

— Садись, сейчас выруливать будем, — сказал он мне. — Что ты вдруг возбудился-то?

— Тут такое дело… — я сел. — Неотложное дело.

— Какое же? — спросил он без любопытства.

— У меня пропал чемодан. В Москве его взяли, сказали, не беспокойся, мол, не обычным самолетом летишь. Доставят в лучшем виде. Но не доставили. Я спрашивал у Автандила Вахтанговича, где он, там же костюм, рубашки, белье, фотоаппарат, а он только отмахивался, да ещё с ехидцей, мол, не до тебя мне.

— Дел у него много, вот и отмахивался.

— Допустим, но на второй день нежелание Автандила Вахтанговича заниматься мной стало очевидно. И я подумал — почему? На ногу ему я не наступал, так откуда неприязнь? Может, он обиделся из-за Гулиа?

— Кого?

Самолет тронулся, начал выруливать.

— Я обыграл грузинскую шахматистку, Нану Гулиа. Та хотела, чтобы я проиграл ей, а я выиграл. Она разобиделась, пообещала отомстить. Может, Автандил Вахтангович — её родственник или поклонник? И отомстил, как смог? Да, мелко, да, глупо, но люди порой несдержанны.

— Ну, знаешь…

— И я задумался. Я ведь пожалуюсь непременно, так?

— Уже жалуешься.

— Именно. И вдруг да отзовётся? Вдруг я дойду до Леонида Ильича, и тот впишет минус в личное дело Автандила Вахтанговича? Нет, госслужащий рисковать не станет.

— Вот видишь.

— Разве что он уверен, что Леонид Ильич ничего плохого сделать ему, Автандилу Вахтанговичу, не сможет.

— Это почему не сможет?

— Потому. Да и я не смогу пожаловаться.

— То есть ты считаешь, что…

— Неважно, что я считаю. Только мы сейчас взлетим, а Автандил Вахтангович останется в Триполи. Заболел он внезапно. Не может с нами лететь. Не положено. Понос и всё остальное.

Отвечать Медведев не стал. Побежал в отсек Брежнева.

Что там происходило, не знаю, но только мы не взлетели. Зарулили назад и остановились на прежнем месте. Почти.

— Просим оставаться на своих местах, — объявили по трансляции.

Подали трап.

Первым эвакуировали Брежнева, потом министра мелиорации и водных ресурсов, потом трех замминистров — иностранных дел, сельского хозяйства и опять мелиорации и водных ресурсов, а потом и вспомогательный персонал. Я — последний, опять. Но на этот раз меня вместе со всеми довезли до здания аэровокзала.

Сидим, ждём. Что делает Медведев и остальные — не знаю. Его с Брежневым, и дипломатов, министра и замминистров, увезли на двух «Мерседесах», а мы остались. Протокол нарушен, церемониймейстер отсутствует. Здесь, в аэропорту, хорошо, прохладно в меру. Полётов из аэропорта пока немного, и без нас зал был бы пустым. Он и с нами-то почти пустой. Дайте срок, и сюда будут летать не реже, чем в Хитроу или Орли.

Есть хочется. Сейчас бы в самолете подали воду, а там, глядишь, я бы опять икорку заказал. Как бы решила стюардесса — достоин я, нет?

Прошёл час. Прошло два. Люди волнуются.

— А не пообедать ли нам? — сказал я докторам, Гостелову и Жучарскому.

— Денег нет, — признались доктора. — Вчера всю валюту потратили, там и валюты было на сегодня — в половинном размере суточные. День отлета.

— Чернозёмск угощает, Чернозёмск валюту не тратил, — и мы пошли в ресторан. Здешний, при аэропорте.

Я бы, конечно, мог и всю честную компанию позвать, всю делегацию и экипаж самолета, деньги у меня были, но это было бы слишком уж по-гусарски. Лишнее. К тому же есть ведь у батоно Автандила заместитель, не может не быть.

Для обеда было рановато, но кто знает, что там, впереди, ждёт. Потому не торопились. Пробовали и то, и это, и так далее. Особого национального колорита в меню ресторана не было, но всё же.

Вернулись. Прождали ещё час. Трижды звонили в посольство, отвечали стандартно: ждите.

Мне надоело, я взял такси и поехал в город. Доктора отказались — как можно без разрешения? Велено ждать — нужно ждать!

По пути поговорил с водителем, что слышно в городе. Ну как же, вчера покушение на русского устроили, на Брежнева. «Джинны Пустыни», отряд египетских фидаинов.

— И что?

— Да наши их перебили, этих джиннов.

— Наши?

— Капитаны Революции. Гвардейцы особой секретности, для охраны полковника. И Брежнева спасли. Но это секрет, понятно?

— Само собой.

Завернули в госпиталь — хотел сменить повязку, раз уж мимо еду.

Но в госпиталь не пустили. На дорогах посты, и вокруг много людей в форме.

Я заметил знакомого лейтенанта.

— В чем дело?

— Сами не знаем. Тут одного русского убили. Часа три назад. К нему сначала дознаватели выехали, он из вашей делегации. Заболел внезапно, и его в госпиталь поместили. Так дознаватели из СБ допросить хотели, приехали, а он уже мёртвый.

— Умер? От болезни?

— Стальное отравление. Кинжалом закололи. Вот и велено — никого не впускать, никого не выпускать. Мне доложить о вас?

— Нет, не нужно. Я сам. Потом.

Вернулся в такси.

Похоже, я так и не узнаю судьбу чемодана.

Куда ехать? В посольство? В резиденцию?

Заехал в лавку, накупил воды в бутылках, рахат-лукума и лепешек. Вернулся в аэропорт. Вода, лепешки и сладости пошли на ура.

Посольство по-прежнему велит ждать.

Глава 21

28 декабря 1977 года, среда

Эпидемия

— А лекарства? Какие мне пить лекарства?

— Если температура не выше тридцати девяти, то никаких лекарств пить не нужно, — сказала Зина Неклюдченко. — Пейте слабый зеленый чай. И то в меру.

— В какую меру?

— Хочется пить — пейте. Не хочется пить — не пейте.

— А если температура будет выше тридцати девяти? Сорок?

— Тогда принимайте парацетамол, по таблетке три раза в день. И вызывайте врача.

— А вы кто?

— А я студентка.

Больная N, двадцати шести лет, водитель троллейбуса, вызвала врача на дом в связи с тем, что болеет гриппом. Ну, это она так думает. Скорее всего, правильно думает. Сейчас в мире, в стране и в Чернозёмске эпидемия гриппа, потому любой чих рассматривается именно как проявление гриппа. Никаких лабораторных подтверждений не требуется. Да и где их взять, лабораторные подтверждения, на каждого из сотен заболевающих ежедневно? Много болеют, много. И нас, студентов шестого курса, бросили на грипп. Придали поликлиникам, те распределили по врачам, а уж врачи часть своих вызовов передают нам, студентам. Лотерея, да. Особенно для больных. Они-то надеются, что к ним придет настоящий доктор, а тут приходят свистушки, без опыта, даже без тонометра, ни давления измерить не могут, ни лекарств настоящих не посоветуют, ничего путного.

Ходим по двое. То ли это мера предосторожности, то ли разделение ответственности. Лиса и Пантера — в пару, конечно. А мне дали напарницу Зину Неклюдченко. Она прежде в седьмой группе училась, то есть на одном потоке. Теперь вот вместе.

Конечно, и Ольга, и Надежда могли отказаться от работы в эпидемию. И как мамы, имеющие детей до года, и вообще… Но не отказались. Эпидемия же. Успели привиться от гриппа, новейшей вакциной. Нашей, советской, конечно. Но взятой из спецполиклиники. Они и меня привили, и дали два пузырька ремантадина — пей, Чижик, очень способствует. Остальных студентов привили вакциной не новейшей, но тоже хорошей. А вместо ремантадина посоветовали принимать дибазол.

Мне в деканате говорили, что это не обязательно, на эпидемию, без вас большевики обойдутся, вам нужно к матчу с Корчным готовиться. На что я ответил, что готовиться нужно прежде всего морально, а какая же это мораль — медику в эпидемию сидеть дома? Плечом к плечу мы сила, надо нести людям помощь!

Вот и приносим.

Нет, мы никого не спасаем. Ни разу. Да и не лечим. Нас коротенько проинструктировали: антибиотиков не назначать, аспирин не назначать, ничего не назначать, кроме антипиретиков при температуре свыше тридцати восьми градусов, и при потливости рекомендовать обильное питьё. Но не слишком обильное. Всё! Витамины? Ну… можете аскорбинку. В профилактической дозе. Дибазол? Вреда не будет. Ремантадин? Его в аптеках нет, так что помалкивайте. Если видите, что в легкую форму гриппа больной не укладывается — звоните в поликлинику и спрашивайте, что делать. В крайнем случае — вызывайте «Скорую помощь».

Как звонить-то? В квартирах больных телефонов зачастую нет. Из автомата? Ну, можно, конечно, и из автомата, если найдешь поблизости исправный, да только кому звонить? Попробуйте дозвониться в поликлинику во время эпидемии. У врача, к которому (которой) нас прикрепили, телефона в кабинете нет. А хоть бы и был — она на вызовах, как и мы. Начмеду, заведующей? Ага, ага, ага… У них других дел нет, как на звонки десятков студентов отвечать.

Впрочем, врач, к которой нас прикрепили, сама проводит первичную сортировку, и даёт нам больных самых простых: без сопутствующих болезней, нескандальных, и без собак. Последнее — после того, как на дому у больного студентку покусал эрдельтерьер. Не сказать, чтобы слишком уж сильно, но мама студентки написала жалобу в облздрав, в райком, и, похоже, в ЦК и в президиума Верховного Совета СССР: мол, подвергают жизнь и здоровье студентов опасности. И как ей ни пытались объяснить, что это профессиональный риск, мать говорила одно: а вот посмотрим, что скажут наверху.

И все в ожидании проверок стали осторожными. Не более шести вызовов на пару студентов. Только к проверенным, социально адаптированным больным. Вот как эта больная.

Я — напарник хороший. Потому что на машине. Не вызовы, а красота, автомобиль не роскошь, но почти. Так и работаем: Зина за врача, а я так… смотрю со стороны. Вмешиваюсь редко. Два раза, когда заподозрил пневмонию.

Зина самым тщательным образом записала жалобы, осмотрела больную, выслушала легкие, помяла живот, и теперь давала последние наставления. Ответственная девочка.

Больная смотрела на нас скептически — но не слишком скептически. Её смущало то, что мы прибыли на «ЗИМе» — жила больная в двухэтажном домике, старом, дореволюционном, почти памятнике старины, и видела из окна, как мы въехали во двор. Участковые доктора на «ЗИМах» не ездят, всё больше на трамваях. Да и я не укладывался в советского доктора. В новом французском пальто! А когда я его снял, под ним оказался французский же костюм, шелковая рубаха, галстук-скинни, я обут в итальянские туфли, на руках замшевые перчатки, тоже итальянские. На вид на мне одежды на тысячу рублей, (на самом деле я оставил в «Березке» почти три тысячи чеков). И аромат подлинного «Арамиса» — вряд ли он знаком нашей больной, но что «дорого-богато» — чувствовалось. Насморк при гриппе скорее исключение, чем правило.

Стою смирно, не шевелясь, как восковая фигура. Даже дышу незаметно. С детства умею, актерская техника. Вот и недоумевает больная, что это за птица прилетела. Не такой уж я и знаменитый, чтобы водители троллейбусов узнавали, по её маршруту я не езжу, а, главное, на лице у меня ватно-марлевая повязка, как и у Зины. Положено, хотя не все эпидемиологи уверены в эффективности подобных повязок.

Когда больная обратилась ко мне «доктор», Зина сказала, что я хоть и медик, но выполняю роль водителя, так что его не стесняйтесь, но и внимания не обращайте. Считайте, что это манекен.

Шутка? Розыгрыш? Представление? Отчасти да. Но я месяц назад прочитал в «JAMA» статью американского терапевта Джонсона: подобные представления (Джонсон называет их «перформенсами») помогают больным легче переносить болезни. Отвлекают. Заставляют думать о другом. Наша больная после ухода будет долго ломать голову — что это было, и кто это был? И отвлечется от гриппа. Безо всяких медикаментов. Что есть хорошо. И потом станет рассказывать, что в эпидемию к ней ездила студентка на «ЗИМе», а водителем у нее был то ли иностранец, то ли вообще галлюцинация. На всю жизнь впечатление.

Я элегантно, как в английском кинофильме, подал пальто Зине, ловко надел своё, подхватил Зинин портфель, и мы покинули квартиру.

Во дворе, как водится, я распахнул перед Зиной дверцу, усаживая на почётное место, потом обошёл автомобиль, уселся сам.

— Ну, всё, Чижик. Это был последний вызов на сегодня, — сказала Зина, когда мы выехали со двора.

— Едем в поликлинику?

— Не рано?

Нам нужно передать заполненные амбулаторные карточки. На проверку и вообще. По ним, по карточкам, выписывали листки нетрудоспособности. Для этого нас и вызывали — получить больничный. Но из-за того, что мы на «ЗИМе», завершили дневной урок раньше других, примерно на час. Придём в поликлинику, а наш доктор ещё по вызовам ходит. Их, вызовов, у неё побольше, чем у нас.

— Тогда обедать. Эпидемия эпидемией, а обед по расписанию.

Зину в напарницы мне определили девочки, Лиса и Пантера. Я должен вернуть ей уверенность в себе — в смысле, в неё. Летом Зина собралась замуж, за какого-то курсанта, будущего лейтенанта-танкиста. Или лётчика? Неважно. И платье пошила, и родители свадьбу организовали, продуктов всяких накупили, чтобы не стыдно перед гостями. А жених буквально за день до торжества передумал. Причины не знаю, да и неважно это. Только Зина пребывала в тоске и печали. Девочки решили, что рядом со мной ей будет немножко веселее. Ну как же, первый парень на селе. Нет, никаких надежд я ей подавать не должен, а должен всем видом показать, что она достойна лучшей участи, нежели быть женой какого-то лейтенанта.

Обедали мы в исполкомовской столовой. Нет, мне совсем не трудно и в ресторан её сводить, но Зина девушка принципиальная, платит за себя сама. А в исполкомовской столовой на рубль можно съесть то же, что в ресторане на три. Или на пять. Конечно, кого попало в неё не пускают, но я — не кто попало. Сам товарищ Бухонов со мной здоровается, а он — председатель облисполкома!

Обедаем не спеша, некуда спешить.

— Это очень полезно, такая практика? — спрашивает Зина. — На эпидемии работать?

— В определенном смысле, да.

— В каком?

— Дает представление о том, что будет после института.

— Это ведь так здорово — помогать людям?

— Замечательно, — соглашаюсь я.

— А вот в Америке… В Америке как?

— Я в Америке и был-то всего ничего. В Лас-Вегасе да в Лоун Пайне. Лас-Вегас — большой игорный дом, злачное заведение. Лоун Пайн — маленький городок, живописный, там часто снимают кино из жизни Дикого Запада. Так что с тем, как живет трудовая Америка, знаком мало. Но принцип я понял: там нет государственной медицины, Медицина в Америке — это частный бизнес.

— На больных — бизнес?

— На всём. На больных, на лекарствах, на анализах, на оборудовании…

— И там по домам врачи к рабочим не ходят?

— Нет. Это у нас рабочий класс гегемон, а там — не гегемон. Мы сейчас были у водителя троллейбуса. Её зарплата вдвое выше зарплаты врача, и это считается нормальным. Потому врач и идёт к водителю троллейбуса, прослойка к гегемону. А там врач зарабатывает вдесятеро против водителя троллейбуса, за визит он возьмет дорого, потому водитель троллейбуса сам пойдёт к врачу, если не развалится.

— В эпидемию? Разносить инфекцию?

— В эпидемию этот водитель позвонит на работу и скажет, что так, мол, и так, у меня грипп, сижу дома. И никакого врача. Будет пить воду и смотреть телевизор, вот и всё лечение.

— И ему поверят? На работе, что грипп?

— Поверят. Но могут и проверить. Поймают на обмане — уволят. Потому нормальные люди стараются не врать. Хотя, конечно, ловкачи везде есть.

— Как же они там живут, в Америке?

— Как во всем капиталистическом мире, по-разному. Много денег — хорошо живут. Мало денег — неважно живут. Потому все стараются заработать побольше.

— И у нас стараются заработать побольше.

— Естественно. Но у нас на охране здоровья пролетариата стоит государство, сорок часов, и всё, а у них хоть умри на работе, никто слова не скажет. Твой выбор.

— А как же врачи?

— А врачи не пролетарии.

Я понимал, что Зину запросто могут вызвать Куда Нужно, вызвать и убедительно попросить написать о том, что и как говорит Чижик о том, о другом, о третьем. Антона просили, он мне сам рассказал. Думаю, и остальных просят. То, что я знаком с Брежневым и с Андроповым, не повод смотреть на меня сквозь пальцы, напротив, это повод смотреть на меня в увеличительное стекло. Постоянно. Со всех сторон. И потому о заграничной жизни говорил в основном то, что говорят журналисты-международники. Они, кстати, говорят правду. Когда говорят. А когда правду говорить не стоит, молчат. Ну, или этак с подковыркой напишут, что безработный Джон Смит никак не может купить себе новый автомобиль, и вынужден ездить на дребезжащем «Форде», который приобрёл ещё десять лет назад, когда был полон оптимизма и веры в американскую мечту.

— Как это всё-таки интересно — ездить за границу, по разным странам!

— Интересно, — согласился я.

— Жаль, что я не умею играть в шахматы, — продолжила Зина.

— Из выезжающих ежегодно за границу советских граждан шахматисты не составляют и одной сотой процента.

— А остальные?

— Да кто угодно. Включая врачей. По всему миру работают.

— Наверное, трудно попасть?

— Не просто, но и не сказать, чтобы невозможно. Как у тебя с языками? Если знаешь английский, считай, полдела сделано.

— А вторая половина?

— Анкета. И опыт работы. Ты ведь в ординатуру пойдёшь? — Зина, как и большинство в нашей группе, не от сохи, папа у нее главный врач крупной по нашим Черноземским меркам, больницы.

— Если направят, — скромно сказала Зина.

— Допустим, направят. Проходишь ординатуру, подтягиваешь язык, лучше два, и — вуаля! Едешь работать за рубеж. Только не путай работу с туризмом: работы у врача много, красотами любоваться некогда.

— А за рубеж — это куда?

— По потребности. В Ливии к тому времени откроется советская больница, если хочешь — замолвлю словечко. Большая практика, хорошее оснащение, и зарплата в валюте, в чеках. За три года спокойно на «Волгу» заработаешь. Или на кооперативную квартиру. А, может, и уезжать не захочешь, место чудесное, с одной стороны великая пустыня, с другой — великое море. И люди в целом замечательные, к хорошим врачам со всем уважением. У мусульман женщины к врачам-мужчинам ходят неохотно, будешь пользоваться необыкновенным успехом. А какие там базары, какие лавки! Костюмы — я показал на свой — легко! И недорого.

— Это как — легко? Там, что ли, шьют?

— От Ливии до Италии морем рукой подать. И до Франции, Испании, прочих стран — море-то Средиземное. А контрабанда — древнее уважаемое ремесло. Чего только не найдешь в арабских лавках! Хорошему доктору скидка обеспечена. А то и так отдадут, за медный грош, мусульмане добро помнят. Одежду будешь вывозить не чемоданами — контейнерами!

— С языками у меня, как у Чапаева, — вздохнула Зина.

— Подучишь. Если есть цель, язык учится легко.

— А где лучше всего учить язык?

Если Зина ждала, что я предложу свои услуги, то это вряд ли. То есть точно нет. А совет почему не дать?

— Для подготовки врачей, нацеленных на зарубеж, есть спецординатура. А можно просто записаться на курсы языка, ходить в Интернациональный клуб при нашем университете, слушать радио, читать книги…

Так мы и болтали о том, о сём.

В Триполи прислали другой самолет, тоже спецборт, «Ту-154», на нём мы и вернулись. А главный, «Ил-62», стали осматривать специалисты. Нашли что-то, нет — не знаю. Никто мне, понятно, не докладывал, и докладывать не будет. Мне посоветовали, порекомендовали, приказали — жить обыкновенной студенческой жизнью. Не высовываться. О случившимся — ни-ни. Вот я и живу. Хожу, навещаю сограждан в их естественной среде обитания.

Среди врачей, пожалуй, писателей побольше, чем среди кочегаров, плотников или даже инженеров — в процентном отношении, конечно. Потому что врачи видят многое. И то, чего видеть вовсе не хочется. А хочется забыть. Потому и пишут, следуя формуле «записать — значит, забыть». Всё лучше, чем водку пить. Надёжнее.

В Москве, в Шереметьево, чемодан не нашёлся. Вроде бы его стараниями Автандила Вахтанговича отправили в Анголу, и обещали вернуть, но вон сколько времени прошло, а о чемодане ни слуху, ни духу. Оттого я и заглянул в «Березку», накупил всякого-разного на изрядную сумму, но всё равно жалко и костюма, и верного «грюндига», и фотоаппарата «ФЭД», полученного за победу в турнире. Другой фотоаппарат купить мне нетрудно, но ведь будет не то, совсем не то.

Сентиментален я не по годам.

Потом мы всё-таки поехали в поликлинику номер семнадцать, что неподалеку от главного здания университета. Тоже из прежних времен поликлиника, дореволюционных, когда-то это был доходный дом купца первой гильдии, потом в нём размещались разные советские учреждения, а после войны здание отдали медицине. Пользуйтесь. Тогда, после войны, и этому были радешеньки, но теперь населения прибавилось, и стало тесновато. А где теснота, там и обиды, вопрос лишь времени, когда они проявятся, эти обиды.

Наш доктор уже вернулась с вызовов и сидела перед грудой карточек. Медсестра грипповала, да и доктор выглядела подозрительно.

— У вас, Наталия Мироновна, грипп, — сказал я безапелляционно.

— Сама знаю.

— Почему же не идёте домой?

— А кто с этим будет возиться? — и она показала на стопку амбулаторных карт, которые следовало оформить так, чтобы люди получили свои больничные листки вовремя и без проблем.

И мы сели возиться с карточками втроём. В тесноте, да.

Авторское отступление

Эпидемия 1977 года вошла в историю как «русский грипп», поскольку первые сообщения о новом штамме пришли из СССР. Болезнь поражала преимущественно молодых людей, до 30 лет и младше. Собственно, штамм H1N1 был известен и ранее, и будет вызывать эпидемию и впредь, но структура вируса претерпевает изменения.

Советская противогриппозная вакцина была весьма эффективной, и возможно, что именно это обстоятельство и породило теории, что вирус либо случайно, либо намеренно был выпущен в мир из советских секретных биолабораторий (сегодня мировым лидером стал Китай, и потому теперь уже он — подозреваемый номер один).

Эпидемия переросла в пандемию, и считается, что «русский грипп» стал причиной смерти не менее семисот тысяч человек. В Советском Союзе, конечно, прилагательное «русский» было под запретом. Просто грипп, и всё.

Ремантадин считался эффективным противогриппозным средством, но в провинциальных городах был для населения малодоступен. Впервые его синтезировали американцы в 1963 году и назвали «римантадин», однако в Советском Союзе провели широкое клиническое исследование препарата, и в 1975 году его зарегистрировали в Фармкомитете СССР и разрешили к широкому применению. Чтобы подчеркнуть вклад советских ученых, первую гласную «и» в названии препарата изменили на «е».

Сейчас, в двадцатые годы двадцать первого века, новые штаммы гриппа к ремантадину нечувствительны.

Глава 22

28 декабря 1977 года, среда

Бред

Между Чернозёмском и Сосновкой, где-то на середине пути, на меня напал грипп. То есть напал-то он раньше, может быть, даже вчера, но свою натуру показал сейчас, на дороге. Так поражает молния, так поражает финский нож. Сначала в голове зазвенел поддужный колокольчик, дар Валдая. который я легкомысленно посчитал отзвуком работы с амбулаторными картами, работы скучной, но необходимой. При въезде в Сосновку поддужный колокольчик обернулся колокольчиком зазвонным, динь-динь-динь. Тут уж я понял, что это грипп, а что делать, делать-то что?

Поставил «ЗИМ» в гараж я уже под звон колокола подзвонного, дань-дань-дань, поставил, зашёл в дом и вдруг почувствовал, что земля-то вертится! Явственно почувствовал, даже за стену подержался, чтобы не упасть.

Не упал.

Снял пальто, повесил на плечики, отступил на шаг, полюбовался. Хорошее пальто, четыреста восемьдесят чеков как копеечка!

Тут и Вера Борисовна, спрашивает, накрывать ли на стол сразу, или подождать. Обыкновенно я минут двадцать отдыхаю — слушаю новости, просматриваю газеты, просто гляжу в окно, но сегодня сразу сказал, что заболеваю гриппом, потому обедать не буду, а приготовьте мне, пожалуйста, медовый напиток. Рецепт простой: три столовые ложки сушеных плодов шиповника поместить в трехлитровую банку, залить кипятком и в кипяток добавить три столовых ложки мёда. И оставьте все это на кухне, я потом заберу. А сами идите домой, и не приходите, пока я не позвоню, грипп заразен, я справлюсь.

Сказал, и пошёл переодеваться. Дань-дань-дань, дань-дань-дань. Не стал надевать домашний костюм, а сразу в серую плюшевую пижаму влез, сорок девять чеков, зато настоящий Пакистан. Что мне эти чеки в голову лезут? И Пакистан туда же? Интоксикация!

Я набрал девочек. Как самочувствие? А я вот приболел, да, грипп, завтра не выйду, вы там уведомьте кого следует. Приезжать ко мне? А смысл? Ещё и сами заразитесь, зачем? Медовой воды у меня довольно, порошки есть, да и сам я молодец хоть куда. Утром позвоню.

Улегся на диван, включил телевизор. Блаженство ничегонеделания с чистой совестью: больной же!

Телевизор у меня хороший, «Горизонт», с большим экраном, но черно-белый. На цветной менять не собираюсь. Во всяком случае, пока. Цвет взывает к эмоциям, черно-белый — к разуму. Вот когда Ми и Фа станут смотреть мультфильмы, тогда и подумаю.

Телевизор прогрелся. Это я удачно включил: новый спектакль, и артисты любимые — Мишулин, Крамаров, Васильева, Диденко. С теми, кто из Театра Сатиры, я даже знаком, пусть и шапочно.

Переедем в Москву, будем по театрам ходить! А на кого Ми и Фа оставлять? Ничего, квартира большая, бабушку поселим. Одну, двух? Тогда не такая уж и большая получится, квартира, с двумя бабушками

Или подыскать им жилье в самой Москве и переселить туда? Нине Петровне брат подыщет работу с жильем, кандидат в члены Политбюро, это он может. А Екатерина Еремеевна сама намекала, что не прочь. Освободит здешнюю квартиру, сразу станет легче её младшенькому. Квартирный вопрос, квартирный вопрос… Её ведь запросто не купишь, квартиру, заверните мне вон ту, очень она у вас авантажная. И за чеки не купишь. Но можно квартиру снять. Люди порой вербуются, уезжают надолго, на год, на два, в ту же Антарктиду, или ещё куда-нибудь, а квартира пустует. Тут её и снять, квартиру.

У моего телевизора отдельная звуковая колонка. Повышенной громкости. Звук чистый, хороший, но я его приглушил. Хватает того, что в голове — дань-дань-дань!

Вера Борисовна ушла. А я решил измерить температуру, как оно там?

Тридцать восемь и три. Выпил стакан медового напитка, и порошок: дибазол 0.02, аскорбиновой кислоты 0.05 и глюкозы 0.5. Ненаучно, но не бездействовать же. Снижать собственную температуру погожу. Там, внутри идет напряженная работа, все на баррикады, кузнецы куют оружие победы, народ и партия едины, повсюду энтузиазм, и охлаждать его смысла никакого.

Лежу и смотрю спектакль. А они, те, что в телевизоре, нет-нет, да и бросят реплику в зал. То есть мне. Приглашают поучаствовать.

— А давай, Миша, махнем в Америку, — сказал Савелий. — Небоскребы, океаны, никакого КаГеБе — чем не рай?

— Не слушайте его, Михаил, — Мишулин смотрел серьезно, как школьный директор. — Нет КаГеБе, есть ЦеРэУ, Эф-Бэ-Эр, и вообще… Дома и стены помогают, вот ты болеешь, а они помогают. А в Америке заболеешь — а там стены не помогают, нет. Врачи, может, и хорошие, спорить не стану, а стены чужие.

— Никуда я не поеду, — отвечаю. — То есть по делу поеду, в турнире поучаствовать, матч сыграть. Может, и туристом недельки на две, на три, по местам Чингачгука и Гека Финна, а чтобы навек, бесповоротно — с чего бы вдруг?

— И правильно, — сказала Васильева. — Тут у нас работы край непочатый, а ты, Савелий, в Америку сманиваешь. Нехорошо.

— Я и не говорю, что хорошо, — начал оправдываться Крамаров. — Но бывает в жизни всякое. Можно и не в Америку. Испания хорошая страна, Португалия. А то Бразилия!

— К порядку, к порядку! У нас, между прочим, спектакль, нас вся страна смотрит, — выскочила субретка в красно-синем сарафане. Не знаю, кто такая, а, видно, хорошая актриса.

Все пообещали исправиться, и дальше пьеса пошла по тексту автора.

А телевизор-то вдруг в цвете стал показывать! Или это я сам всех разукрасил? Я такой! Могу!

Пьеса завершилась посрамлением порока и торжеством высоких чувств.

К дань-дань-дань добавился дзинь-дзинь-дзинь. Это телефон. Девочки интересуются, как там у меня. Отвечаю — тридцать семь и семь (для их спокойствия полградуса опустил), посмотрел спектакль «Аз и Ферт», не смотрели? жаль, хорошая постановка, теперь немножко почитаю, и буду спать.

Ну, читай, Чижик, сказали девочки, общий привет.

Привет!

Программа «Время». Вся страна у телевизора. Если и не вся, то почти. Сидим и внимаем.

Израильская военщина… американская военщина… чилийская военщина… Житья нет от этой военщины. То ли у нас: чинно, благородно, и никакой военщины.

На экране Леонид Ильич. Читает важный документ. Потом снимает очки, протирает их замшевой салфеткой, и, держа их в руке, смотрит на меня:

— Что, Миша, награду ждёшь? А я всё думаю, чем тебя награждать. И никак придумать не могу. Орден дать? У тебя уже есть орден. И еще ливийский есть, я помню, помню. Ты их что, коллекционировать станешь? Ну, не знаю. Человеку вне власти от них проку немного. Во власти прок есть, да. У вас, у шахматистов, рейтинг профессора Эло, а во власти вместо рейтинга — ордена. Смотришь, и сразу ясно, кто есть кто. По орденам я далеко впереди всех. Но ты ведь во власть не собираешься, зачем тебе ордена? Хотя сегодня не собираешься, и завтра не собираешься, а послезавтра дозреешь и соберёшься. Так что жди награду, скоро. С наградами медлить не стоит, награда должна находить героя сразу, а не через тридцать лет. Мало ли что случиться может за эти тридцать-то лет! Ты вот заболел, уже нехорошо. А если я заболею, в мои-то годы? Или не заболею, а вдруг случайно крыша обвалится, трибуна рухнет, поскользнусь на лестнице? За мной давно охотятся, давно. На фронте, конечно, страшновато, лукавить не стану, а уж когда на Малую Землю отправлялся, и подавно, это не шутка — на Малую Землю идти, а я там был часто, очень часто. Не сорок раз, как пишут, это не на метро кататься, но девять раз был. Обстрелы, бомбежки, много чего опасного и по пути, и на Малой Земле. Что ж делать, война. Но по-настоящему страшно было, когда в Москву вызывали. То ли хотят повысить, то ли хотят повесить? Время суровое, не церемонились. Напишут на тебя рапорт, в котором ты либо дурак, либо предатель, и что дальше? Правда, наверху не дураки сидели, Миша, совсем не дураки. Разбирались. Но не мгновенно, нет. И с тех пор я решил сплеча не рубить, и сначала хорошенько подумать, прежде чем что-нибудь делать. Иначе такого, понимаешь, натворишь, что самому невмоготу будет. А я этого не хочу. С тобой, Миша, мне многое неясно. Очень многое. То, что музыку сочиняешь, это как раз и понятно, есть на нашей земле таланты. И что в шахматах мастак, тоже, но вот как ты ловко их всех поубивал — этого я понять не могу. Передо мной твое личное дело: не был, не участвовал, не привлекался, и вдруг такое! Подобное и моему Медведеву ни разу не под силу, а его и отбирали специально, и готовили, а тут, извини, белоручка, не нюхавший пороха, кладет семерых головорезов, ни одной пули мимо… И ни в одном глазу, только о костюме вздыхаешь. Как такое может быть? Или там, — Брежнев посмотрел вверх, — действительно кто-то есть, и прислал тебя? Тогда я рад, что он за нас. Но мы, конечно, будем за тобой присматривать. Осторожно, издали. Но я думаю, что ты наш, советский, пусть и с непонятками. И за мной, как понимаешь, не заржавеет, хотя нужны ли небесному воину ордена и медали? Или нам церковь какую-нибудь открыть? Или мечеть построить, мне тут говорят, что ты коран наизусть знаешь, и женился по-мусульмански? Нет, две жены, я не против, я даже завидую, девочки они тоже наши, советские, правильные. Но согласись, непонятный ты человек. Ладно, выздоравливай. Пей чай «Советский», наш советский человек.

Потом про выпечку в хлебопекарне. Ну-ну. Галлюцинации, похоже. Я поднялся осторожно, прошёл в туалет. Результат слабенький, олигурия. Потею сильно, вот для почек жидкости и не хватает. Спустился на кухню, выпил большую кружку сладенькой водицы, что приготовила Вера Борисовна. Потом налил опять, доверху, взял с собой. Нет, пить особенно не хотелось. Но нужно.

Несу не расплескав, это хорошо. Значит, не так уж меня и пробрало. А галлюцинации, что галлюцинации, они весь институт у меня, галлюцинации. Или просто развитое воображение? Виктор Львович так и вообще считает, что у шахматистов мозги вывернуты, потому и в шахматы играют, нормальным же людям это и ни к чему, и не под силу. Кстати, мне скоро в Стамбул. А тут грипп. Нехорошо, некстати, но должен выздороветь. Грипп длится пять дней, много — семь. Успею.

Вернулся, а в телевизоре Андропов. Смотрит не мигая. Гипнотизирует.

— Садитесь, Михаил. Или ложитесь, как вам удобнее. Скажу сразу, что ангелом вас не считаю. Если там, — он тоже посмотрел вверх, — и есть некий творец, то, думаю, судьбами отдельных людей он вряд ли занимается. Это малыш берет в руки игрушку и водит её туда-сюда, Миша идёт кушать, Миша идёт гулять, Миша ложится спать. Творец создает вселенные, а дальше уж как получится. Но это я в сторону, для создания непринужденной обстановке, побуждающей к откровенности. Что, не очень получается? Так я и не оперативник, для оперативной работы у меня есть специалисты, которым всё выложишь от чистого сердца, а, главное, сам того не подозревая. Как лучшему другу. Да они и могут быть лучшими друзьями, и за тебя и в огонь, и в воду пойдут. На самом деле. Ладно, это опять в сторону.

Теперь к делу.

Сам понимаешь, всего я тебе сказать не могу. Сам еще многого не знаю. Но да, молодые и борзые не хотят ждать. Хотят ускорить события, пусть и такими вот методами. Имён не назову. Незачем тебе знать. На Леонида Ильича много покушений было, даже в прямом эфире, в шестьдесят девятом, помнишь? Тебе тогда сколько было, пятнадцать? Значит, помнишь. Передачу прервали, но люди не дураки, поняли. Ну, и заграничные радиостанции не молчали, этих молчать не заставишь. И на самого Леонида Ильича давят, и на его окружение. Галину подпаивают, Буряце подсунули, там много чего… И в меня метят, я тоже из стариков. И в мое окружение тоже, Стельбова год назад хотели убрать, ты тому свидетель. И тебе может достаться, рикошетом. А в Ливии сговорились с египетскими террористами. Втемную, египтяне думали, что сами по себе действуют. Те еще вояки египтяне, конечно, но своего бы добились, при таком превосходстве. Если бы не чертик из табакерки.

Автандил Вахтангович? Мы даже не знаем, причастен ли он, или его специально подготовили, на роль козлика отпущения. Но выяснили точно: на вас, Михаил, он имел большой зуб. Нино Гулия, которая обиделась на вас в Дортмунде, его племянница, двоюродная, и он просто хотел устроить вам пакость. Органы провели расследование, и выяснили, что в Шереметьеве действует преступное сообщество, похищающее ценный груз у пассажиров. Вскрывают чемоданы и крадут то, что к вывозу запрещено: драгоценности, иконы, редкие книги и тому подобное, в расчете, что никто не заявит о пропаже. Поди, заяви, что хотел вывезти икону восемнадцатого века! Ладно, с этим мы разберемся и накажем крепко, как в былые времена. Он, Автандил, главарю этого сообщества, тоже родственник. В Грузии все друг другу родственники. Вот и сплавил твой чемодан. Но у вас, Михаил, украли не икону и не редкую книгу. Украли всё. Украли и продали. Мы по цепи продаж прошлись, но вещи сбывали с рук, случайным людям, так что, Михаил, вещей обратно ты не получишь. Приемник «Грюндиг», и костюм продали через комиссионный магазин, но кому — неизвестно, продавали в Москве, но покупатели могли быть отовсюду. Удалось отыскать лишь фотоаппарат «ФЭД», поскольку из-за гравировки его не стали сдавать в магазин, и он остался у преступников. По окончании следственных действий фотоаппарат вам вернут, а с остальными вещами сами понимаете. Вы, разумеется, вправе подать иск на возмещение ущерба, и преступники будут возмещать вам его, но… Утешайтесь тем, что наказание они получат по самой верхней планке, — с этими словами Андропов исчез, не прощаясь. Только что был — и только что нет.

— В Ленинграде завершился сорок пятый чемпионат Советского Союза по шахматам, — продолжила программу милая дикторша. — В отсутствие многократного чемпиона страны Михаила Чижика первое место занял Ефим Геллер, второе место у Льва Полугаевского, третье и четвертое места разделили молодые мастера Иосиф Дорфман и Нордибек Нигматов.

Это хорошо, это радует. Конечно, я не учил шахматам Геллера, он сам кого хочешь может учить, но вот методы эффективного мышления пошли на пользу и Ефиму Петровичу, и Нордибеку.

Молодцы.

— И о погоде: в Москве ожидается снег, температура ночью минус десять, днем до минус четырех.

А у меня сколько?

Тридцать девять и восемь. Кипит возмущенный организм, и готов идти на бой с вирусами гриппа.

И я готов.

Я выключил телевизор. Хватит.

И ползвонные колокола сменил Благовест.

Бом!

Бом!

Бом!

И настойчивый стук в окно:

— Чижик, открой! Чижик, впусти! Чижик, давай поговорим!

Васин пришёл. Васину скучно. Томит Колю пребывание между мирами.

Но не пущу.

А поговорить — поговорю. Что мне ещё остаётся?

Глава 23

31 декабря 1977 года, суббота

О подарках и наградах

— Мышка за печкою спит, месяц в окошко глядит, — выводили мы а капелла. Ми и Фа уснули на третьей строфе.

Мы вышли из детской, прикрыли дверь, и перешли в гостиную. Перевести дух.

Мы сегодня а) катались на санках, б) водили хороводы, в) танцевали под музыку «Блютнера» и «Фестиваля», г) собирали пирамидки, д) строили из кубиков домики, е) и вообще веселились за весь год.

Отчего бы и не повеселиться?

В ночь со среды на четверг я сражался с гриппом. Битва шла нешуточная, противник насылал на меня чары и мороки, я то беседовал с умершими, то плутал в подземных лабиринтах в поисках неведомо чего, то отстреливался из пистолета от преследователей, злобного вида дикарей с духовыми трубками, осыпающих меня маленькими, с половину карандаша, стрелами, но стрелами отравленными. После полуночи ко мне пришло подкрепление: Лиса и Пантера решили всё-таки посмотреть, как у меня дела и примчались в Сосновку. Дела у меня были так себе: температура за сорок, пульс за сто, и я всё требовал патронов, и побольше, побольше.

Девочки взяли меня в оборот: амидопирин внутримышечно и обертывание мокрой простыней. К утру температура не упала, а рухнула, я пришёл в себя, выпил литр медовой водички, закусил ремантадином, после чего уснул сном праведным, исцеляющим, с советскими позитивными сновидениями и спал до полудня четверга. Проснулся же с чувством просветления и умиления, подкрепился бульоном и стал осваивать ходьбу на задних ногах. В пятницу перемещался уже уверенно, а сегодня консилиум решил, что я практически здоров, и будь я на больничном, его бы в поликлинике закрыли. Токарю, слесарю или шахтеру продлили, а врачу или научному сотруднику — закрыли б. Они ж ничего не делают, только думают! Ну, пишут ещё, так авторучка лёгкая, это не отбойный молоток.

А я ничего не пишу, и даже не думаю, во всяком случае, сверх необходимого.

Постановили, что Ми и Фа можно привозить, что и было сделано.

Веселится и ликует весь народ!

Сейчас же наступило время ликования спокойного, тихого. Я всё-таки утомился, да. Астенический синдром после гриппа длится неопределенное время, от нескольких дней до нескольких месяцев. Научный факт. Что с того? У меня впереди матч с Корчным, а у доярки коровы не доены, у хирурга операции плановые, у водителя автобуса пассажиры. И каждый делает свое дело, астения, или не астения. Нужно!

И, буду честным с собой, коровы — они важнее деревянных фигурок. Но никто вокруг доярки не прыгает, не спрашивает, как, Матрена Ивановна, не желаете ли в санаторий, или, может, лекарства какие нужны, или ещё что? Нет, ей просто говорят, давай, Матрена, наверстывай, что пропустила, дома сидючи. А то и вовсе на ногах перенесла грипп доярка, потому что в колхозах докторов нету, а ехать за тридцать километров в районную больницу и некогда, и не на чем, и начальство не пускает.

Так что если доярка, водитель и хирург работают, невзирая на астению, то и я буду. Безусловно. Разница только в том, что от доярки не требуют рекордных надоев, а от меня ждут победы. Уже из Спорткомитета звонили, справлялись, как там я, не подведу? И предлагали санаторию, лекарства и доппаёк.

Доппаёк я забрал. То есть девочки забрали. Не в деньгах дело, просто и с деньгами зимой с продуктами не очень чтобы очень, хоть на базаре, хоть в столе заказов. То есть с точки зрения обыкновенного комсомольца я зажрался безусловно: курица у меня по воскресеньям, грибной суп в понедельник, свиная отбивная во вторник, в среду сазан или карп, и так далее. Но после гриппа нужна особая диета. Восстановительная.

Мы сидим перед телевизором, смотрим «кабачок тринадцать стульев», а я ем морской салат: мидии, крабы, осьминожки, кукумарии, трепанги. Затем есть салат традиционный, оливье. И большая фруктовая корзинка — апельсины, груши, яблоки, виноград и даже персики! И чернослив в шоколаде, экспортный продукт Каборановского кондитерского цеха! Не поехали мы в этот раз в Каборановск. Какое…

Я, конечно, ем. То одно, то другое. И чтобы девочек не обижать, они старались, и разумом понимаю — нужно. Но аппетит слабенький. Едва-едва.

Говорим неспешно о том, о сём. В последнем, двенадцатом номере был опубликован опросник, сейчас в редакцию идут сотни писем, и пока тройка лидеров выглядит так: роман Стругацких «Пионеры», повесть Лема «Пиркс разгневан» и повесть Брежнева «Возрождение». Результаты мы опубликуем во втором, февральском номере, глядишь, ещё придут ответы, но вряд ли что-то изменится кардинально. Джошуа Мозес с «Тайной плантатора Иглесиса» на почётном пятом месте.

Нам подсказывают доброхоты: Брежневу нужно непременно дать первое место. Но девочки говорят, что Леонид Ильич просто рассмеялся: «никто никогда не поверит, что я лучший рассказчик, чем Стругацкие или Лем». Они созваниваются с ним, с Брежневым, по поводу деталей новой повести. Нечасто, конечно. Раз в неделю или около того.

Третье место Брежнева настоящее. Потому что «Возрождение» — это и о шпионах, и о ворах в самых верхах, и о честных работниках, ведущих с ними борьбу. Всё, что интересно людям. Ну, и написано хорошо, Лиса и Пантера старались и сохранить особенности речи Брежнева, и держать читателя в напряжении. Чтобы, пока не закончит чтение, спать не ложился.

Вот кто пишет Брежневу тексты выступлений? Плохо ведь пишет, ужасно. В жизни Брежнев говорит просто, понятно и с юмором, а в телевизоре — пономарь пономарём. Но, видно, так положено — с трибуны говорить суконным языком. Или это маскировка? Внушить противнику чувство мнимого превосходства? Только кто противник? Противник-то кто?

Немало хороших «незаказных» отзывов в прессе на опубликованное. По всему выходит, что «Возрождение» выдвинут на государственную премию. Если так, то журналу большая польза будет. И финансовые показатели за год отличные, и подписка прошла замечательно. Удорожание журнала, конечно, неприятно, но это данность, не нами придуманная. Не хватает бумаги. А почему? Лиса говорит, что это дело непростое, добрыми намерениями не поправишь. Нужны большие вложения. Очень большие. А бюджет напряжённый. Если где-нибудь прибавляется, в другом месте непременно убавляется.

Но бюджет «Поиска» — в порядке. Годовые премии не только начислили, но и выдали, и потому всякий «поисковик» может сделать себе и другим подарок от всей души, но в разумных пределах. Моя премия — две с половиной тысячи.

— А ты на что потратишь премию, Чижик? — спросила Ольга.

— Не знаю, — чистосердечно признался я. — Всё думаю, думаю…

— Ну, думай.

И в самом деле нужно думать. Помимо прочего, меня ждет очередной кусочек выигранного миллиона, пятнадцать тысяч долларов в чеках Внешторгбанка. С тех пор, как упразднили разнополосые сертификаты, все чеки одинаковы. Сколько есть, столько есть. Только начисляют их по-разному. Одно дело монгольские тугрики, другое — индийские рупии, и совсем третье — американские доллары. Сначала доллары переводят в рубли по официальному курсу, семьдесят пять копеек за доллар. А потом умножают на коэффициент четыре, запятая, восемь. Потому что доллар не тугрик. И я получу чеков на пятьдесят четыре тысячи рублей. На год. Живи, и ни в чем себе не отказывай. А я и половины за этот год не потратил. Что половины — четверти! Если точно — одну десятую. И то потому, что после возвращения из Ливии был расстроен пропажей чемодана и купил — вынужденно купил! — обновки. А теперь я могу купить автомобиль, могу купить стройматериалы, если получу участок в Кисловодске. Шубу норковую могу купить, три. Лисе, Пантере и маменьке. Только у маменьки шуба есть, а Лиса и Пантера шубу не хотят. Норковая шуба — это для тех, кому за сорок. А комсомолкам нужно что-нибудь попроще, молодёжное и демократичное. Дубленки, к примеру.

Ладно, привезу из Стамбула. Турецкие дубленки, говорят, авантажнее болгарских, что продают в спецсекции чернозёмского ГУМа. Хотя и болгарские хороши.

Ну вот, только подумал, а они мне:

— Чижик, не думай покупать нам дубленки. По глазам вижу — думаешь. Не надо.

— Почему?

— Мы сами купить хотим. Не лишай нас удовольствия!

Понятно. Оно, конечно, им интересно и выбирать, и мерить, и опять выбирать. На свой вкус. И денег у них на дубленки хватит, легко.

Когда я покупал себе пальто, костюм и прочее, то было искушение взять, да и купить что-нибудь ювелирное. Колье в «Березке» видел, бриллиантовое, за сорок тысяч чеков. Но, во-первых, на два колье у меня тогда чеков не было, а во-вторых, не слишком ли это? За такое колье и убить могут, легко. Нет, девочки они боевые, запросто не возьмешь, но ведь и люди за подобными вещицами охотятся серьезные. Застрелят с пяти шагов, никакое дзюдо не спасёт. И опять же бриллианты — это для тех, кому за. Лучшее украшение комсомолки — молодость, скромность, активная жизненная позиция.

В Стамбул со мной девочки не едут. Они — кормящие матери, и будут таковыми до лета минимум. А везти собой Ми и Фа сам не хочу. Неполезно это. Да и выпустят ли? Одно дело в дружественную, а теперь и почти братскую Ливию, на солнышко, к дяде Муаммару, а другое — в натовскую страну. Да ещё зимой, в сырой промозглый Стамбул. Средняя температура плюс десять, я узнавал, но январь — самый дождливый месяц в году. И ветер с моря. Нет, нет и нет. Этот вариант не рассматривается. Как-нибудь справлюсь.

— Что твои секунданты? — опять прочитали мои мысли девочки.

— Бьют копытами и рвутся в бой.

Да, Геллер и Нигматов на чемпионате Союза выступили выше всяких ожиданий, и считают, что работа со мной им явно на пользу. У Антона успехи скромнее, на чемпионате России шестое место, но он и не претендует. Пока. Возможно, летом поедет в Чехословакию, на турнир, зарабатывать звание международного мастера. Но это если я удачно сыграю с Корчным, тогда и на Антона падет отблеск славы, иначе кто ж пошлет за рубеж обыкновенного мастера? Мастеров в стране много, а заграничных турниров мало!

Я думал, а сам потихоньку ел. За Ми, за Фа, за Лису, за Пантеру. Телевизионный кабачок шел своим чередом, пан директор давал ценные указания, пан Зюзя творил нетленку, пан Спортсмен шёл на рекорд, пан Гималайский ставил новаторскую пьесу, и всем было весело.

А когда кабачок закрылся, мы вышли во двор. Оно бы и погулять было неплохо, но радионяня (да, Грюндиг) действовала только на полторы сотни шагов. Вот на этой дистанции мы и гуляли.

А больше никто и не гулял. Андрей Николаевич, сосед, был в Москве, обслуга, Павел и Пелагия, гулять не любили. Николай Степанович Бухонов, председатель Облисполкома и сосед с другой стороны, встречал Новый год в Оперном театре, с активом области, там же были самые важные обитатели нашего уголка Сосновки. Кроме тех, кто с гриппом оставались дома, опять же в городе.

Где-то вдалеке визгливо играла гармошка, и доносились простые сельские песни. Частушки, да. Ну, как умеют, консерваториев никто не кончал, а веселие на Руси пить и петь!

Случайно узнал: по области продажа водки и прочей «крепости» за три года возросла на треть. На треть! И это в Чернозёмской области, издревле славящейся безудержным пьянством!

Деньги у людей есть, товаров мало. Пьют и простую, и «Столичную» даже с некоторой гордостью: не мутный самогон, а чистую, как слеза, «беленькую»!

Но и это не в новогоднюю ночь думать. Куда как лучше смотреть на звездное небо и поднимающуюся на востоке луну, уже поношенную, но всё ещё яркую, особенно когда вокруг снег.

Сейчас бы тройку с бубенцами, да кататься меж бескрайних полей! Только с многозарядной винтовкой, на случай волков.

Мы погуляли вокруг маленьких сосен: весной я посадил две. Поехал в питомник, отобрал десяток, привез в Сосновку. Две оставил себе, остальные раздал соседям. Сказал, что в Европе люди, владеющие недвижимостью, всё чаще сажают ели и сосны на своих участках с тем, чтобы на Рождество наряжать их прямо в садике. И природе на пользу, да и экономия, хорошая ёлочка в Париже стоит как транзисторный приемник.

Раз в Париже делают, то мы сделаем ещё лучше — и осенью в Сосновке посадили уже с полсотни елей, сосен и лиственниц.

Луна уже немного поднялась, и мы вернулись в дом. Слушать поздравления советскому народу.

По программе начинать поздравлять должны без десяти двенадцать. Кто будет поздравлять, Андропов, Брежнев, или, как в прошлом году, текст зачитает диктор?

Мы вяло поспорили. Устали, и девочки, и я, последние дни года выдались непростыми.

Но на часах без девяти, без восьми… Играет спокойная светлая музыка, на экране картины снежной зимы — леса, поля, горы.

Без пяти двенадцать показался Брежнев. Официальный костюм, но на лацкане — снежинки. В модных очках с большими квадратными стёклами.

— Дорогие друзья! Кремлевские куранты отсчитывают последние минуты этого года. Он вобрал в себя многое: были в нём трудности и огорчения, были и успехи, и радости. Но провожаем мы его с добрым чувством. В год славного юбилея нашей Революции советские люди поработали самоотверженно и вдохновенно. До самой последней минуты уходящего года трудятся врачи и водители, работники электростанций и метро, и многие, многие другие. И мы, Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик, сегодня ударно поработали. На внеочередной сессии мы приняли новую Конституцию! Её обсуждали все советские люди, и мы видели, что она нашла одобрение и понимание всех слоёв населения. Отныне и впредь она будет Основным Законом, по которой мы будем жить дальше, жить интереснее, лучше, достойнее, трудиться на благо мира и во имя мира на Земле!

Пусть в каждом доме, в каждой семье всегда будут благополучие и согласие!

С Новым годом, дорогие товарищи! С новым счастьем!

И тут же крупным планом часы на Спасской башни и звон курантов.

Коротко. Коротко и неожиданно.

— И что это значит? — сказала Ольга.

— Может быть, многое. Может, и ничего. Посмотрим, — ответил я.

— Принципиально — рабочий класс перестает быть гегемоном, все люди равны, независимо от происхождения, — разъяснила Надежда. — Диктатура пролетариата прекращается. Построено развитое социалистическое общество. Теперь следует думать о благе всех и каждого. Каждый имеет право на охрану здоровья, и каждый имеет право на жилище по праву рождения.

— Это как? — спросила Ольга. — Каждый получает квартиру?

— Не квартиру, а жилище. Кому-то квартира, кому-то комната в коммуналке. А то и койка в общежитии.

— Хорошо. Значит, девушка из, к примеру, Каборановска или Сосновки завтра поедет в Москву, и её там будет ждать койка в общежитии? А хватит ли коек на всех? И общежитий?

— Как сказал Чижик — посмотрим, — ответила Надежда.

И тут зазвонил телефон, частым междугородним звоном.

Ольга, ближе всех сидевшая к аппарату, взяла трубку.

— Да, папа. И тебя. Всё хорошо. Сейчас, — и она протянула трубку мне.

— Ну, что, Чижик, слышал?

— Слышал и видел.

— А тебе, Чижик, вернее, вам, Михаил Владленович, Леонид Ильич приготовил особый подарок. Даже не подарок, а заслуженную награду.

— Я весь внимание, Андрей Николаевич.

— Высшая степень отличия, и, стало быть, высшая награда нашей страны. Теперь ты герой, и говорить тебе «ты» я могу только, гмх, по-соседски. Указ подписан, вручение в Георгиевском зале Кремля в четверг. Бумаги тебе доставят завтра. То есть уже сегодня. Рад?

— Бесконечно.

— Вижу, ты понял. Костюм у тебя, конечно, для такого случая найдётся, — и Стельбов закончил разговор.

— Что? — спросили девочки.

— Поздравил с наградой.

— Какой?

— Высшей. Похоже, я теперь герой. В смысле, с большой буквы. Герой Советского Союза.

Немая сцена, секунд на десять.

— Мы, конечно, рады, Чижик, — сказала Ольга.

— Но как-то это всё стремительно, — закончила Надежда.

— Посмотрим, — ответил я.

Действительно, что ещё можно сказать? Посмотрим.

Авторское отступление

Ефим Петрович Геллер в реальной истории впервые стал чемпионом СССР в 1955 году, в возрасте тридцати лет, а в 1979, уже пятидесятичетырехлетним, завоевал это звание во второй раз. Побеждал в крупных турнирах, участвовал в матчах претендентов, известен как крупный шахматный теоретик и отличный шахматный тренер. В общем, краса и гордость советских шахмат. Титан.

Новая Конституция в реальной истории была принята 7 октября 1977 года, и в ней были и мирное сосуществование, и предотвращение войн, и отмена диктатуры пролетариата, и право на жилище, и многое-многое другое. В том числе и запрет пропаганды войны.

Упомянутые телепередачи проходили в указанное время. И если спектакль «Аз и Ферт» прошел, в общем-то, буднично, то «Кабачок 13 стульев» был очень популярен у населения, его ждали, его смотрели, а потом долго обсуждали.

Потребление алкоголя в СССР росло стремительно. Если в 1970 году оно в пересчете на чистый спирт составляло 6.8 литров на душу населения, то к 1980 дошло до 14, 2 литров, то есть за десятилетие возросло более, чем вдвое. Впрочем, статистика дама услужливая, что ей велят, то и покажет. Самогон, аптечный боярышник, одеколоны и лосьоны, технические жидкости статистикой не учитывались. Однако именно спиртные напитки вытягивали план в сельпо и прочих продуктовых магазинах. Пили отчаянно много. Предвидели, что ли? И очень может быть.

Ответственность «Аэрофлота» перед пассажирами была настолько мизерна, что надеяться на сколь-либо серьезное возмещение ущерба не приходилось. За утерянный багаж платили по сколько-то рублей за килограмм, но не более смешной суммы. Да что багаж: за гибель пассажира в результате авиакатастрофы выплачивалось триста рублей. Если же пассажир получал увечье, то сумма соответственно уменьшалась. Так, в катастрофе от 24 августа 1981 года, когда при столкновении в воздухе двух самолетов, гражданского АН-24РВ и военного Ту-16К, выжила одна пассажирка, получившая многочисленные травмы, ей назначили компенсацию в 75 рублей.

И ни в чём себе не отказывай, да.

Глава 24

5 января 1978 года, четверг

Раздача слонов и прочие радости

— Всё-таки, всё-таки, Мишенька, какой подвиг ты совершил?

Екатерина Еремеевна, отобедав в «Москве» и выпив два бокала шампанского, захмелела, прониклась ко мне лучшими чувствами и стала называть Мишенькой.

Мы сидели в московской квартире: Дом правительства, он же Дом на набережной, двенадцатый подъезд, восьмой этаж. Сидели на кухне, которая стоила иной комнаты — двадцать метров. Возможно, её из комнаты и переделали, или, скорее, объединили с кухней кладовую дворецкого или что-то вроде. И мы сидим просторно, вольно, нестесненно. Мы — это я, Ольга, Надежда, Ми и Фа, а также их бабушки, Екатерина Еремеевна и Нина Петровна.

— Выполняя ответственное задание, проявил мужество и героизм, — невозмутимо ответил я.

Нужно привыкать к этой формулировке. Только так, только так.

Утром мы приехали в Москву. Нет, не только на награждение. А и культурно развлечься. Столица! Театры, музеи, выставки, магазины… Девочки подумают над обстановкой квартиры. И у всех дела, разумеется. Без дел никак. По издательской линии, по писательской, по комсомольской. Но театры и остальное — это без меня. Завтра и далее.

Награждение проходило, как и положено, в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Передо мной геройские звезды получили три космонавта, два подводника, один пограничник, а я, стало быть, оказался седьмым. И единственным штатским. Нет, после меня штатские пошли косяком — но у них награды были чуть скромнее. Трудовое Красное Знамя, Знак Почета… И да, на меня косились — кто это, а, главное, за что это? За выполнение ответственного задания и проявленные при этом мужество и героизм. Понятно? Непонятно, но делают вид, что понятно.

После церемонии мы всей компанией — к нам присоединились маменька, Марцинкевич и Галина, — отправились в «Москву», в ресторан. Я при полном параде: в консервативном темно-сером костюме, консервативном галстуке, а на груди награды. Справа — Орден Красной Звезды и Орден Капитанов Ливийской Революции. Слева Золотая Звезда Героя Советского Союза, ниже — орден Ленина и лауреатский значок. Смотри, не перепутай — это мне Леонид Ильич шепнул во время награждения.

Постараюсь, ответил я.

Отмечали моё награждение скромно и без помпы. В кругу родных и близких, можно сказать. Не хватало папеньки. Я звал в Москву и папеньку и Анну, но те заняты в спектаклях, для артистов спектакль — это почти святое. Анна, поди, продолжает досадовать: на молодого ставить нужно было, а она ошиблась. Но в её ошибке виноваты, конечно, мы. Я и папенька.

Ну и ладно.

Ми и Фа засиживаться в ресторане нам не дали. Хотя вели себя скромно. Потому в самое непродолжительное время мы разъехались. Ничего, после матча встретимся, тогда и отметим по-настоящему, сказала Галина. Она моя болельщица, и даже, говорят, купила шахматный самоучитель.

И вот теперь мы пьём чай в московской квартире. Нет, не «Советский», индийский, но тоже хороший. Бабушки смотрят на столицу из окна восьмого этажа и ахают: ах, Кремль! ах, красота! ах, хорошо-то как!

Бабушка Ка — так мелкие зовут Екатерину Еремеевну — худая. Килограммов сорок при росте сто пятьдесят. Участковые врачи в большинстве худые. Тут и движение, и нейрогенная анорексия. Студентка-пятикурсница провела исследование: раздала участковым врачам шагомеры. За рабочий день вышло в среднем двенадцать тысяч шагов — это до гриппа. В грипп — двадцать тысяч. Но ведь ещё и на работу добраться нужно, и с работы, и в магазин, и в детский сад, если маленькие дети, и… и… Откуда же лишним килограммам взяться? Я ей помог с шагомерами, студентке, потому и знаю результат. Но статью, что она написала, сочли несвоевременный и в публикации отказали. И без того, мол, понятно, что работы много. Но это же призвание! И не врачи одни! Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете! И строчки-то какие: «доярка Антонина Пантелеева Стукалова обязуется надоить от каждой коровы не менее трех тысяч килограммов молока!»

А бабушка Ни, то бишь Нина Петровна, скорее, полная. Не слишком, нет, но при схожем росте весит она ближе к семидесяти. Нейрогенная булимия. Одни от волнений худеют, кусок в горло не лезет, другие, напротив, полнеют, заедая тревоги то конфеткой, то печеньем, то ещё чем-нибудь. Волнений-то всем хватает, даже и у Нины Петровны их немало. Другое дело, что волнение волнению рознь.

И вот теперь обе ходят по квартире, ахают — и прикидывают, как бы её обустроить. С высоты собственного опыта. Сюда комод, в эту комнату югославскую стенку, а тут можно тахту венгерскую, практичную и не очень дорогую. Что понимает нынешняя молодежь? Ничего не понимает нынешняя молодежь! Тут нужно опытное руководство: что, где и как.

Мдя… Даже если бы в квартире была пара лишних комнат — нет, нет и нет. Сниму им квартиру где-нибудь поблизости, может быть, даже в этом же доме. Ну, если всё пойдёт по плану «А». Пока узнавал лишь предварительно. Бывают пустые квартиры вот к примеру, в пятом подъезде семейство в полном составе собирается на Кубу на три года. По дипломатической линии. Снять? Возможно. С деньгами невозможного мало. Но спешить некуда. Раньше мая не уедут.

Ми и Фа уже спят. В детской комнате. Номинально детской, сейчас она ничем детскую не напоминает, мебели как таковой почти и нет. Но Ми и Фа неприхотливы, им что палатка, что пустая комната. На полу ковер, на ковре пара надувных матрасов, на матрасах простыня, большой плюшевый мишка, и пледы, шотландские, шерстяные. Тепло, практично, гигиенично. Квартира сейчас, в январе, тёплая. Котельная, что прежде работала на страх, теперь работает на совесть. Отлично работает.

И бабушкам тоже придётся спать по-походному. Ничего, им ли, поднимавшим целину и зимовавшим в палатках, пугаться мелких неудобств? Удобств-то много больше! Даже ватерклозетов два. Один поменьше, а другой побольше и — ура-ура! — с окном. Оба с биде, мейд ин финлянд. Культура!

А коридоры! Это же одно название, что коридоры, а по сути — комнаты, и пребольшие, и опять же с окнами. Можно на велосипедах кататься, маленьких, трехколесных. Ну, а чуть подрастут, внизу есть где погулять. И ясли есть, и детский садик. Не простые, а с изучением английского языка. То, что нужно.

Возьмём и заживём спокойной, устроенной жизнью. Без волнений и травм. Устроимся на работу, не денег ради, а во имя общественной пользы. Может, и «Поиск» сюда переведём, на радость ЦК ВЛКСМ. А, может, и нам при ЦК ВЛКСМ должности найдутся? Лисе так и вообще готовы в партию рекомендацию дать, вот прямо завтра. И Пантере дадут. А я пока в комсомоле побуду, мне хочется подольше оставаться молодыми.

Им, девочкам, тоже.

Завтра утром ехать в Шереметьево, садиться в авиалайнер, Ту-154, хороший, новый, я лечу первым классом. Я и Ефим Петрович. Остальные — общим. К полудню будем в Стамбуле, а вечером — открытие матча с Корчным. Виктор Львович, поди, заждался, он ещё вчера прибыл в Стамбул, по радио передавали. По Би-Би-Си. Интервью даёт: это, мол, будет великая битва!

Ужо-то поиграем! Давненько не брал я в руки пешек! Со Стокгольма. Соскучился даже.

Команда соберется в Шереметьево. Антон, Ефим Петрович, Нордибек и переводчик в штатском, товарищ Гасанов. Турецкого языка вы же не знаете, Михаил Владленович? Не знаю. Вот вам и подобрали классного переводчика, знатока современной Турции, нравов и обычаев. Можете не благодарить. Товарищ надежный, проверенный, будете довольны.

У нас, товарищ Миколчук, уже был один проверенный. Гипнотизёр в черных очках, экстрасенс, а оказался двуликим. Переметнулся в решающий момент. Позорище-то, позорище!

Товарищ Гасанов не такой, заверили меня.

Тогда я спокоен, ответил я. А язык-то он хорошо знает? Турецкий?

Превосходно!

Ну, и отлично.

Ещё принципиальный вопрос, Михаил Владленович: вам с Корчным рукопожатиями обмениваться не стоит.

С чего бы это вдруг, спросил я.

Он перебежчик!

Перебежчик — это военнослужащий, перешедший в расположение противника и сдавшийся ему. Корчной — человек штатский, войны мы ни с кем не ведём, стало быть, он не перебежчик, а невозвращенец.

Это что-то меняет?

Это всё меняет. Виктор Львович не был осужден нашим советским судом, и потому, согласно нашей советской Конституции, никакой вины на нём нет. Это первое. Если же Спорткомитет считает, что я не должен обмениваться рукопожатиями с кем-либо, пусть выдаст мне письменный приказ. И, если этот приказ будет иметь законную силу я, конечно, его выполню. Но и предъявлю президенту ФИДЕ, поскольку в регламенте матча обмен рукопожатиями — протокольная ситуация, и мне нужно мотивированное основание для отказа. Ваш приказ, товарищи.

Это не приказ, это рекомендация. Но серьезная рекомендация.

У каждой рекомендации есть фамилия, имя отчество, сказал я.

Вам это знать не обязательно.

Значит, и рекомендация необязательна. Вдруг её дает человек, от шахмат далекий? Из серии «лыжник советует трактористу»? Но знаете, я подумаю. Если поведение Корчного не будет соответствовать нормам, принятым в шахматном мире, я дам отпор с достоинством и честью, как полагается гражданину великой страны, построившей развитое социалистическое общество.

В общем, разошлись с чувством взаимного недопонимания. Мне же русским языком сказано — идти с Корчным на конфликт. А я вдруг Конституцию приплетаю, собственное мнение, «они хочут образованность свою показать».

А хоть бы и так. С матча вы меня не снимете. Хотите конфликтовать — сами и конфликтуйте. Пробейтесь сначала в финал, а там — хоть дерись. Нет? Не способны? Тогда ваши рекомендации, неподтвержденные опытом, оставьте себе.

Разговор этот был по телефону, третьего января. Знал ли Миколчук тогда о моем предстоящем награждении? Важно, что я знал.

Беру новый чемодан, немецкий, «травелайт», не слишком большой, с надежными замками. Впрочем, если украдут, то чемодан целиком. Сейчас-то красть не станут, вряд ли, за шереметьевских взялись основательно: половина сидит, половина трясётся, это мне Тритьяков сказал в утешение, возвращая фотоаппарат, единственное, что удалось разыскать. Да, в сфере обслуживания у нас кое-где порой встречаются отдельные проявления. Но с ними будет вестись непримиримая борьба. Вплоть до высшей меры.

Вместо «Грюндига» я выбрал «Алмаз-77», купленный в чернозёмском «ГУМе». Новая модель, но нет частотной модуляции, нет коротких волн. Зато советский. И лёгкий. «Спидола» тяжелая, да и другие наши приемники с короткими волнами тоже — «Россия», «Сокол», не говоря уж об «Риге» или «Океане». Но в Европе короткие волны не очень-то и нужны, там всё рядом — по нашим понятиям. А Стамбул — это Европа. Ну, наполовину.

Включил транзистор, проверить. Москву ловит хорошо. Отлично ловит Москву! Ещё Киев, Варшаву, Вену. И многое другое — на средних волнах. Послушал новости.

Председатель победившей на выборах турецкой народно-республиканской партии Бюлент Эджевит формирует новое правительство. Прекращены поиски пассажиров «Боинга 747» рейса восемьсот пятьдесят пять кампании Эр Индия, потерпевшего крушение у побережье Бомбея, двести семнадцать человек считаются погибшими. Хоккейный клуб ЦСКА сыграл вничью с московским «Динамо». И о погоде: в Москве ожидается малооблачная погода без осадков, температура ночью до минус пятнадцати, днем до минус пяти.

Это хорошо, ни туманов, ни метелей. Мы летаем выше тучи, не боимся непогод, такой у нас «Аэрофлот», зазвучала в памяти песенка из телепередачи. Но хорошая погода — залог соблюдения расписания.

Фотоаппарат я брать не стал. Пусть дома побудет, отдышится после плена, в себя придёт. Сейчас он напуган и растерян, хотя и радуется возвращению. Фотоаппарат будет у товарища Гасанова, опытного и разностороннего человека. Он обеспечит фотографиями хорошего качества и количества, будьте уверены.

Всегда уверены! Да и легче будет, он весит немало, мой «ФЭД».

Девочки мне помогали, подавали одно, другое, третье, но укладывал я всё сам. Бельё и рубахи, носки и галстуки. То, без чего невозможно обойтись в чужой стране. Да и в своей тоже.

— Ты, Чижик, прямо как армейский офицер: каждая вещь на своём месте, порядок прежде всего.

Я посчитал это комплиментом. А как иначе? Ездить приходится много, ездить приходится надолго, без порядка — никак. Пусть в буржуазных отелях есть и прачечные, и химчистки, и прочие необходимые службы, но всякое ведь может случиться. К примеру, забастовка. Но я, приветствуя борьбу трудящихся с капиталистическими заправилами, должен быть готов стойко переносить возможные неудобства. Не позволять им влиять на выполнение поставленной задачи. В данном случае задача ясная: победить Виктора Львовича Корчного.

Закрыл чемодан. Взвесил. Вес-то обычный, плюс-минус килограмм, но я после гриппа не в лучшей форме. Ничего, справлюсь. Помогут.

Уложил и сумку, ручной багаж. Документы, аккредитивы, всё прочее. То, без чего никак не обойтись. Деньги нам какие-никакие выделили, но запас карман не тянет. Первый класс Геллеру я из своих доплатил: чемпиону великой страны эконом-классом летать нехорошо. Политически неверно.

Всё, уложился, готов. Такси заказано на шесть утра. Пора ложиться.

Но я ещё минут пятнадцать смотрел в окно. На зимнюю Москву. Заряжался патриотизмом.

— Смотри, Чижик, — сказала Ольга, — если ты долго будешь вглядываться в Кремль, Кремль начнёт вглядываться в тебя. Не боишься?

— Praemonitus praemunitus, — ответил я, как ответил капитан Блад лорду Джулиану из моего любимого желтого томика «Библиотеки Приключений».

Content

Переигровка — 6 Долины и взгорья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Интермедия

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Интермедия

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24