Джеймс Роллинс Ребекка Кантрелл

НЕВИННЫЕ

От Джеймса: Кэролин Маккрэй — за подаренное вдохновение, ободрение и безграничную дружбу

От Ребекки: моему мужу, сыну и кошке Твинкл

Вот, Бог принял вашу жертву от рук священников, то есть служителей заблуждения.

Евангелие от Иуды 5:15

Лето 1099 года от Рождества Христова

Иерусалим

Голоса гибнущих возопили к пустынному солнцу, и белые, как кость, персты Бернарда стиснули висящий на шее крест. Прикосновение освященного серебра опалило его мозолистую от меча длань, отпечатавшись на окаянной плоти, будто тавро. Не обращая внимания на зловоние обугленной кожи, он лишь усилил хватку, принимая боль.

Ибо боль сия имела свое предназначение — служение Господу.

Вокруг него пехотинцы и рыцари хлынули в Иерусалим кровавой волной. Не один месяц крестоносцы пробивались через вражеские края. Девять из десяти простились с жизнью, так и не достигнув стен Священного града, — положившие живот в битвах, полегшие в беспощадной пустыне, сраженные языческими хворями. Выжившие же плакали, не скрывая слез, когда узрели Иерусалим впервые. Но вся сия кровь была пролита не втуне, ибо ныне град будет возвращен христианам сызнова, и суровую победу ознаменуют смерти тысяч неверных.

По убиенным — и по уже полегшим, и по тем, коих сия участь постигнет вскорости, — Бернард вознес торопливую молитву.

На большее времени у него не было.

Укрывшись за конной повозкой, он надвинул капюшон своего грубого рубища еще дальше на глаза, укрыв белоснежные волосы и бледное лицо еще дальше в тени. А затем ухватил жеребца под уздцы, погладив теплую шею животного и чуя биение его сердца не только кончиками перстов, но и слухом. Ужас бурлил в крови коня, испариной исходя с его блестящих от пота боков.

Однако же в крепкой узде животное шагнуло вперед обок него, потащив деревянную повозку по омытым кровью камням мостовой. В повозке находилась только железная клетка — достаточно просторная, чтобы уместить человека. Снаружи клетка была укутана толстыми кожами, скрывая то, что внутри. Но он-то знал. Как и конь, в ужасе закладывавший уши, тряся нечесаной черной гривой.

Выстроившись тесной фалангой, перед Бернардом шли его темные братья — рыцари Ордена сангвинистов, силой оружия прокладывая тропу. Каждому из них эта миссия была куда дороже собственного существования. Тягаться с ними силой и решимостью в сражении не дано было ни одному человеку на свете. Один из братьев вдруг взмыл высоко в воздух с мечами в обеих руках, изъявив свою нечеловеческую природу не только молниеносным сверканием стали, но и зловещим блеском острых зубов. Все они некогда были богомерзкими тварями, подобными запертой в клетке, лишенными душ и покинутыми на погибель, — доколе Христос не посулил им путь к спасению. Каждый заключил темный договор более не утолять свою жажду кровью людской, но лишь освященной кровью Христовой; сие благословение дозволило им ходить наполовину в тени, наполовину под солнцем, балансируя на острие клинка между благодатью и геенной огненной.

Ныне же, присягнув Церкви, каждый служил Богу и воителем, и священником.

Именно сие служение и повлекло Бернарда и прочих к вратам иерусалимским.

В окружении воплей и бряцания сражений деревянная повозка катила ровно и неуклонно. Чувствуя мучительный страх, Бернард жаждал, чтобы колеса крутились еще хоть чуть-чуть быстрее.

Надобно поспешать…

Однако и другая нужда донимала его столь же остро. Кровь капала со стен вокруг него, бежала ручейками по камням под ногами. Железная солоноватость пульсировала у него в голове, туманом наполняла сам воздух, пробуждая грызущий, нестерпимый голод. Он облизал сухие губы, будто пытаясь ощутить вкус того, что ему возбранено.

Страдал не только он.

Из темной клетки раздался вой вурдалака, учуявшего кровопролитие. Его клич воззвал к такому же чудищу, до сей поры таящемуся в Бернарде, — вот только узилище его упыря не из железа, но из обетов и благословений. И все же в ответ на этот вопль зверского голода кончики зубов Бернарда стали длиннее и острее, а жажда — неотступнее.

Слыша эти вопли, его братья устремлялись вперед с умноженной силой, будто убегая от своего прежнего естества.

О лошади сказать того же было нельзя. Как только тварь завыла, жеребец буквально окаменел.

Еще бы.

Демона Бернард изловил и заключил в клетку десять месяцев назад в брошенном деревянном хлеву под Авиньоном во Франции. За века подобным анафемским тварям давали разные имена. Хотя некогда они и сами были людьми, теперь же обратились в напасть, подстерегающую в темных местах, питая себя кровью людей и животных.

Едва заточив нечисть в клетку, Бернард обернул новое узилище толстым слоем кож, дабы внутрь не пробилась даже искорка света. Пелены защитили упыря от испепеляющего света денницы, но за эту защиту ему пришлось расплачиваться. Бернард держал его впроголодь, давая довольно крови, чтобы он выжил, но далеко не достаточно, дабы утолить аппетит.

Сего дня этот глад послужит Господу.

В такой мучительной близости от цели Бернард попытался снова заставить коня тронуться, утешительно поглаживая ладонью покрытый пеной нос животного, но оно не успокаивалось в попытке освободиться, наваливаясь на постромки то одним боком, потом другим.

Вокруг них сангвинисты кружили в знакомой свистопляске сечи. Вопли умирающих эхом отражались от равнодушных камней. Тварь в клетке билась о кожаные стенки, как в барабан, вереща от жажды включиться в резню, вкусить крови.

Заржав, конь в ужасе затряс головой.

Из окрестных улочек и переулков уже потянулись тучи дыма. Ноздри жег смрад горелой шерсти и плоти. Крестоносцы подпалили этот район города. Бернард начал опасаться, что они сотрут с лика земли единственную часть Иерусалима, куда ему надобно пробиться, — ту часть, где можно сыскать священное оружие.

Уразумев, что от коня больше проку не жди, Бернард вытащил меч и несколькими искусными ударами перерубил кожаную упряжь. Понукать почуявшего свободу жеребца не требовалось. Покинув постромки одним скачком, он отпихнул сангвиниста в сторону и устремился сквозь сечу.

«С Богом!» — мысленно проводил его Бернард.

И двинулся к задку телеги, понимая, что никого из братьев отвлекать от боя нельзя. Последние шаги он должен сделать в одиночку.

Как Христос со своим тяжким крестом.

Спрятав меч в ножны, Бернард плечом навалился на задок повозки. Оставшееся расстояние он будет сам толкать ее. В другой жизни, когда сердце еще билось, он был сильным, энергичным человеком. Теперь же наделен мощью, много превосходящей силу любого смертного.

Он порывисто передохнул, ощутив привкус крови, напоивший волглый воздух. Жажда подернула взор алой пеленой. Ему хотелось испить из каждого мужчины, женщины и ребенка в городе. Богомерзкое вожделение буквально раздирало его.

Но вместо того он вцепился в свой обжигающий крест, дозволяя священной боли наставить его на путь.

Он сделал медленный шаг, заставив колеса повозки совершить один оборот, за ним другой. И каждый приближал его к цели.

Но и грызущий страх возрастал на каждом шагу.

Не опоздал ли я уже?

Когда солнце уже клонилось к горизонту, Бернард наконец углядел свою цель. Он уже трепетал от изнеможения, почти исчерпав даже свою неистовую мощь.

В конце улицы, за последним рубежом, на коем яростно сражались защитники города, к равнодушным синим небесам возносился свинцовый купол мечети. Ее белый фасад замарали темные потеки крови. Даже с такого расстояния Бернард слышал испуганное биение сердец мужчин, женщин и детей, укрывшихся внутри толстых стен мечети.

Навалившись на повозку, он внимал молитвам о милосердии, возносимым их чуждому божку. Тварь в повозке им его не пожалует.

Равно как и Бернард.

Их ничтожные жизни суть прах по сравнению с наградой, каковую он алчет обрести, — с оружием, сулящим изгнать с лика земного все зло и нечисть.

Отвлеченный сим упованием, он не сумел помешать переднему колесу повозки попасть в глубокую трещину на мостовой, крепко засев между камнями. Дернувшись, телега остановилась.

Будто ощутив свое преимущество, неверные прорвали оборонительную фалангу вокруг повозки. Худой мужчина с всклокоченными черными волосами ринулся к Бернарду со сверкающим на солнце изогнутым клинком, намереваясь защитить свою мечеть и семью ценой собственной жизни.

Бернард принял цену, разрубив его молниеносным взмахом стали.

Жаркая кровь оросила священнические одеяния Бернарда. Хоть сие и возбраняется за исключением крайней нужды, он, коснувшись потека, поднес пальцы к губам. И слизнул с их кончиков алую влагу. Он понесет епитимью после, хоть сотню лет, буде понадобится.

Начавшись с кончика языка, огонь разбежался по всем его членам, воспламеняя их новой энергией, сужая поле зрения до булавочного острия. Навалившись плечом на повозку, Бернард мощно толкнул, и колеса снова покатились по мостовой.

На устах его затрепетала молитва — просьба даровать силу, чтобы продержаться, и прощение за сей грех.

Он погнал повозку вперед, и братия расчистила для него дорогу.

Двери мечети показались прямо перед ним. Ее последние оборонщики погибали на пороге. Бросив повозку, Бернард одолел последние шаги до мечети и пинком распахнул запертую на засовы дверь с силою, каковой не сумел бы выказать ни один человек на свете.

Изнутри докатился единодушный вскрик ужаса, эхом отразившись от расписных стен. Сердца собравшихся бились в унисон от страха слишком многие, слишком часто, дабы различить отдельные. Они сплавились в единый звук, подобный реву бурного моря. Искристая россыпь устрашенных взглядов воззрилась на него из мрака под куполом.

Бернард встал в дверном проеме, дабы они могли узреть его силуэт на фоне пожаров, охвативших город. Они должны признать его одежды священнослужителя и серебряный крест, дабы уразуметь, что их завоевали христиане.

Но что важнее, они должны осознать, что исхода для них нет.

Собратья-сангвинисты пробились к нему, встав плечом к плечу позади него у входа в мечеть. Не улизнет ни одна живая душа. Запах ужаса переполнял просторное вместилище — от плиточных полов до циклопического купола над головами.

Одним скачком Бернард вернулся к повозке. Стащил с нее клетку и повлек по ступеням к двери под визг железного днища, пропахивающего в каменных ступенях длинные черные борозды. Стена сангвинистов разомкнулась, дабы принять его, и снова сомкнулась у него за спиной.

Дотащив клетку, Бернард поставил ее на полированные мраморные плиты. Одним молниеносным движением его меч рассек запор клетки. Отступив, распахнул ржавую дверцу. Скрежет петель заглушил и биение сердец, и дыхание.

Тварь, освободившись впервые за многие месяцы, ступила вперед. Длинные конечности ощупывали воздух, будто нашаривая давно знакомые прутья.

По виду вурдалака Бернард едва угадывал, что тот некогда был человеческим существом, — кожа побелела, как у трупа, золотистые волосы отросли и сбились колтунами на спине, а конечности стали тонкими, как у паука.

В ужасе толпа попятилась от взора упыря, прижимаясь к дальним стенам, в страхе и панике давя оказавшихся в задних рядах. От них потянуло дыханием крови и страха.

Занеся меч, Бернард подождал, когда тварь повернется к нему лицом. Демон не должен вырваться на улицы. Он должен принести зло и богохульство в сии священные стены. Он должен попрать малейшую крупицу святого, какая могла здесь сохраниться. Лишь тогда сие пространство можно будет заново освятить во имя Бернардова Бога.

Будто услышав его мысли, упырь обратил морщинистое лицо к Бернарду. Оба глаза сверкнули млечной белизной. Он уже давно чурался солнца и был стар, когда состоялось обращение.

В помещении впереди захныкал ребенок.

Устоять перед этим искушением подобный монстр не мог.

Взмахнув костлявыми членами, он извернулся и ринулся на жертву.

Бернард опустил меч, более не потребный, дабы удержать чудище в повиновении. Посул крови и боли какое-то время удержит его в этих стенах.

Он понудил свои стопы следовать за смертоносной тварью. Ступив под купол, оградил свой слух от воплей и молитв, отвратил взор от растерзанных тел, через которые переступал. Он отказывался откликаться на удушливый зов крови, зависшей в воздухе.

И все же закрывать глаза на чудовище внутри него, только что подкрепленное парой капель алого, было невозможно. Оно алкало присоединиться к этому другому, кормиться, забывшись, безоглядно отдавшись сему простому позыву.

Дабы насытиться, утолить свою жажду по-настоящему впервые за годы и годы.

Бернард зашагал быстрее, опасаясь утратить волю, поддаться этому вожделению, — пока не достиг лестницы в дальнем конце.

И был остановлен безмолвием.

Позади него всякое биение сердец прекратилось. Эта недвижность парализовала его, и он замер, не в силах шелохнуться, пронзенный осознанием собственной вины.

А затем от купола отразился противоестественный визг — это сангвинисты наконец-то прикончили тварь, осуществившую свое предназначение.

Боже, прости меня…

Избавившись от этого зловещего безмолвия, Бернард побежал по ступеням и через петляющие коридоры под мечетью. Путь вел его в самые недра города. Насыщенная вонь резни преследовала его по пятам, таясь в тенях духами усопших.

И наконец повеяло новым ароматом.

Вода.

Упав на четвереньки, Бернард пополз в тесный туннель и узрел впереди мерцающий свет, манивший его, будто мотылька. В конце туннеля распахнулась пещера — достаточно высокая, чтобы выпрямиться во весь рост.

Выбравшись в нее, он встал на ноги. На одной стене висел тростниковый факел, бросавший мерцающие отблески на поверхность водоема с черной водой. Высокий потолок покрывал толстый слой копоти, скопившийся за многие поколения.

Едва Бернард ступил шаг вперед, как из-за валуна поднялась женщина. Сверкающие волосы цвета эбенового древа рассыпались по плечам, ниспадая на ее простую белую сорочку, гладкая и безупречная темно-коричневая кожа сияла. С изящной шеи свисал металлический осколок длиной с ее ладонь, подвешенный на золотой цепочке, покоясь между грудей правильной формы, проглядывающих сквозь полотняное одеяние.

Бернард стал священником уже давно, но его тело отреагировало на ее красоту. С громадным усилием он заставил себя встретиться с ней взглядом. Ее сияющие глаза глядели на дно его собственных оценивающим взором.

— Кто вы? — вопросил Бернард. Он не слышал биения ее сердца, но нутром знал, что она иная, чем тварь, сидевшая в клетке, иная даже, чем он сам. Даже издали он ощущал тепло, исходящее от ее тела. — Хозяйка Колодца?

Это прозвище он нашел выписанным на древнем листе папируса вкупе с картой того, что лежит внизу.

Она пропустила вопрос мимо ушей.

— Еси не готов к тому, что ищешь, — просто сказала она. Слова прозвучали на латыни, но акцент показался ему архаичным, древнее его собственного.

— Я ищу лишь знания, — парировал он.

— Знания? — Это единственное слово прозвучало горестно, как панихида. — Здесь обрящешь лишь разочарование.

И все же, должно быть, она осознала его решимость. Отступив в сторону, смуглой рукой с длинными, изящными пальцами указала на водоем. Плечо ее опоясывала тонкая золотая полоска.

Бернард шагнул мимо нее, едва не соприкоснувшись с ней плечами. Окружающий ее теплый воздух был напоен благоуханной свежестью лепестков лотоса.

— Совлеки ризы твои, — повелела она. — Да внидешь в воду такоже наг, якоже пришел на свет.

Остановившись у колодца, Бернард принялся теребить одеяния, отгоняя постыдные мысли, зароившиеся в сознании.

Она не пожелала отвести взор.

— Ты принес в сие священное место тьму смертей, слуга крестов.

— Оно будет очищено, — промолвил он в стремлении умиротворить ее. — Посвящено единому Богу.

— Лишь одному? — В ее бездонном взоре плеснулась скорбь. — Еси столь уверен?

— Аз есмь.

Она пожала плечами. От этого незначительного движения тонкая сорочка соскользнула с ее плеч, с шелестом опустившись на грубый каменный пол. Свет факела показал тело столь безупречное, что Бернард, позабыв об обетах, уставился во все глаза, упиваясь изгибами полных грудей, живота, длинных мускулистых ног.

Повернувшись, она нырнула в темную воду почти без всплеска.

Оставшись в одиночестве, он поспешно расстегнул пряжку пояса, сбросил окровавленные сапоги и сорвал одежды. Оставшись нагишом, прыгнул следом, устремляясь вглубь. Ледяная вода смыла кровь с его кожи, очистив от грехов.

Бернард выдохнул воздух из легких, ибо, будучи сангвинистом, в нем не нуждался. И стремительно погружался, плывя за ней. Далеко под ним нагие члены на миг серебристо сверкнули, а затем она проворно, как рыба, метнулась в сторону — и исчезла.

Он забил ногами, устремляясь глубже, но ее и след простыл. Коснувшись креста, он помолился о наставлении. Следует ли искать ее или продолжить свою миссию?

Ответ был прост.

Повернувшись, Бернард поплыл вперед, через петляющие коридоры, следуя карте у себя в голове, затверженной по обрывкам этого античного папируса, навстречу тайне, сокрытой глубоко под Иерусалимом.

Со всею скоростью, на какую отважился, он двигался в бездонной тьме по сложным переходам. Смертный скончался бы уже не единожды. Ведя одной рукой по камню, Бернард подсчитывал коридоры. Дважды его заносило в тупики, и приходилось возвращаться. Он подавил панику, твердя себе, что просто неправильно понял карту, и теша обещанием, что искомое место существует.

Его отчаяние уже дошло до пика, когда мимо него в ледяной воде вдруг скользнуло тело, что он ощутил течением, пробежавшим по коже, направляясь туда, откуда он приплыл. В испуге Бернард хотел схватиться за меч, но слишком поздно вспомнил, что оставил его в груде своих одежд.

Протянул руки к ней, но понял, что она уже скрылась.

Повернув в направлении, откуда она приплыла, он забил ногами с приумноженной энергией, продираясь сквозь набирающий силу страх, что придется плавать во тьме до конца света, так и не найдя искомое.

Наконец Бернард добрался до большой пещеры, стены которой расступились далеко в стороны.

Даже не видя, он понял, что нашел нужное место. Вода здесь казалась теплее, обжигая святостью, от которой кожа зазудела. Подплыв к стене, он поднял трясущиеся руки и начал ощупывать камень.

Под ладонями угадывался вырубленный в скале рисунок.

Наконец-то…

Его кончики пальцев ползли по камню в стремлении постичь высеченные там образы.

Образы, которые могут стать спасением.

Образы, которые могут привести к священному оружию.

Под пальцами он ощутил рельеф креста, нащупал распятую на нем фигурку — и возносящуюся над ним, того же человека с лицом, обращенным горе, с руками, простертыми к небесам. А между телами протянулась линия, связывающая эту возносящуюся душу с распятым внизу телом.

Пока Бернард следовал по этой тропе, кончики его пальцев жгло огнем, предупреждая, что сделана эта линия из чистейшего серебра. От креста огненная дорожка текла по вогнутой стене пещеры к соседнему барельефу. Здесь Бернард обнаружил скопление людей с мечами, пришедших арестовать Христа. Ладонь Спасителя касалась головы одного из людей.

Бернард знал, что означает этот образ.

Исцеление Малха.

Это последнее чудо, явленное Христом перед воскрешением.

Плывя вдоль стены, Бернард вослед за серебряной линией прошел по череде чудес, явленных Иисусом за время жизни: насыщение народа пятью хлебами, воскрешение из мертвых, исцеления прокаженных. Он видел их мысленным взором, как въявь. И старался уберечь надежду, не растерять энтузиазм.

Наконец, он добрался до сцены, изображающей брачный пир в Кане, где Христос обратил воду в вино. Это было первое известное чудо Спасителя.

Однако серебряная тропа тянулась от Каны дальше, пылая во тьме.

Но куда? Откроет ли она неведомые чудеса?

Бернард двинулся вдоль нее — лишь затем, чтобы наткнуться на широкую проплешину камня, крошащегося под пальцами. Он принялся лихорадочно водить ладонями по стене все более и более широкими дугами. Обрывки скрученной серебряной проволоки, врезанные в камень, обожгли кожу огнем. Боль отрезвила его, заставив взглянуть в лицо величайшему из своих страхов.

Эта часть барельефа уничтожена.

Он распростер руки по стене, пытаясь нашарить еще какие-нибудь барельефы. Согласно этим древним кускам папируса, история чудес Христа должна открыть тайник, где хранится священнейшее оружие из всех — способное уничтожить даже могущественнейшую окаянную душу одним прикосновением.

Он повис в воде без движения, постигнув истину.

Секрет уничтожен.

И он знал кем.

Ее слова эхом повторились у него в голове.

Знания? Здесь обретешь лишь разочарование.

Должно быть, найдя его недостойным, она отправилась прямиком сюда и стерла священный образ, прежде чем Бернард успел его отыскать. Его слезы мешались с холодной водой — и оплакивал он не утрату, а более суровую истину.

Я потерпел крах.

Все эти смерти сегодня были напрасны.

Часть I

Согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того?

Мф. 27:4

Глава 1

18 декабря, 09 часов 58 минут по тихоокеанскому стандартному времени Пало-Альто, Калифорния

Готовая всколыхнуться в душе паника держала ее на взводе.

Входя в аудиторию Стэнфордского университета, доктор Эрин Грейнджер внимательно оглядела ее от стены до стены, удостоверяясь, что находится здесь одна. Даже присела на корточки, чтобы заглянуть под пустые сиденья и убедиться, что никто там не прячется. И при этом держала одну руку на своем «Глоке 19» в кобуре на лодыжке.

Стояло чудесное зимнее утро, солнце сияло с ясного неба в окружении белых облаков. При ярком свете, льющемся сквозь высокие окна, ей почти нечего было опасаться темных тварей, преследующих ее в ночных кошмарах.

И тем не менее после всего случившегося Эрин понимала, что собратья-люди способны на зло ничуть не меньше.

Выпрямившись во весь рост, она подошла к кафедре перед аудиторией, испустив вздох облегчения. Она понимала, что все эти страхи беспочвенны, что, впрочем, не помешало ей убедиться, что в аудитории не таятся никакие опасности, пока не нахлынули студенты. Хотя порой ребятишки из колледжа достают просто-таки до печенок, она сражалась бы до смерти, только бы не дать причинить вред ни одному из них.

Больше она не подведет ни одного студента.

Пальцы Эрин крепче сжали потертую кожаную сумку. Ей пришлось силком заставить пальцы разжаться, положив сумку рядом с кафедрой. По-прежнему обшаривая комнату взглядом, она расстегнула пряжку сумки и достала подготовленный конспект. Обычно она заучивает свои лекции наизусть, но эту группу приняла от профессора, ушедшей в декретный отпуск. Тема лекции интересная и позволит ей не зацикливаться на событиях, поставивших ее жизнь с ног на голову, начиная с утраты в Израиле двух аспирантов пару месяцев назад.

Хайнриха и Эмми.

Немецкий аспирант погиб от ран, полученных из-за землетрясения. Смерть Эмми последовала позже; ее убили потому, что Эрин, сама того не сознавая, отправила аспирантке запретные сведения, знания, навлекшие на голову молодой женщины погибель.

Эрин потерла ладонями друг о друга, будто стремясь стереть с них эту кровь, эту ответственность. В комнате вдруг будто стало холоднее. На улице не больше пятидесяти градусов,[1] и в аудитории ненамного теплее. Однако дрожь, прошившая ее, когда она собирала записи, не имела ничего общего со скверным отоплением.

Приехав обратно в Стэнфорд, Эрин должна была бы радоваться возвращению домой, погружению в родную среду, в повседневные заботы семестра, неудержимо приближающегося к рождественским каникулам.

Не тут-то было.

Потому что все вдруг стало не таким, как прежде.

Как только она выпрямилась и выложила заметки для сегодняшней лекции, начали подходить студенты — парами и тройками; несколько человек спустились в самый низ аудитории, к передним сиденьям, но большинство держались позади, занимая места на галерке.

— Профессор Грейнджер?

Поглядев налево, Эрин увидела, что к ней подходит молодой человек с пятью серебряными колечками в брови и фотоаппаратом с длинным объективом через плечо. С решительным видом студент предстал перед ней.

— Да? — Она не потрудилась скрыть раздражение в голосе.

Он двинул к ней по деревянной кафедре сложенный листок.

У него за спиной остальные студенты взирали с напускным равнодушием, но артисты они были так себе. Эрин видела, что они с интересом ждут, как она отреагирует. Ей вовсе не требовалось разворачивать листок, чтобы понять, что на нем записан номер телефона юноши.

— Я из «Стэнфорд дейли», — он потеребил колечко в брови. — И надеялся получить коротенькое интервью для университетской газеты.

Она двинула листок обратно.

— Нет, спасибо.

Вернувшись из Рима, Эрин категорически отказывалась давать какие бы то ни было интервью. И не станет нарушать молчания теперь, особенно потому, что рассказывать ей позволено только ложь.

Чтобы скрыть правду о трагических событиях, окончившихся гибелью двоих ее аспирантов, состряпали байку, будто они застряли на три дня в израильской пустыне, заваленные обломками после землетрясения в Масаде. Согласно сфабрикованной версии, ее нашли живой вместе с армейским сержантом по имени Джордан Стоун[2] и ее единственным выжившим аспирантом Нейтом Хайсмитом.

Эрин понимала необходимость в такой легенде, потому что ей пришлось какое-то время работать на Ватикан, и эту отговорку состряпала горстка избранных лиц в правительстве, тоже знающих правду. Общественность не готова к историям о чудовищах в ночи, о темных устоях, поддерживающих весь мир.

И все же распространять эти враки — ни по собственному произволу, ни по необходимости — она не собиралась.

— Я бы дал вам прочитать статью перед публикацией, — упорствовал студент с окольцованной бровью. — Если вам не понравится хоть одна запятая, мы переделаем ее вместе, чтобы вы остались довольны.

— При всем моем уважении к вашему упорству и усердию моего решения это не изменит. Пожалуйста, займите свое место, — указала она на полупустую аудиторию.

Помявшись, он вроде бы хотел заговорить снова. На что Эрин, выпрямившись во весь рост, прожгла его своим строжайшим взором. Правда, будучи блондинкой ростом всего в пять футов восемь дюймов с волосами, небрежно собранными сзади в конский хвост, она являла собой не самую устрашающую фигуру.

Однако главное — это настрой.

То, что он прочел в ее взгляде, заставило его попятиться к группке студентов, где он быстренько сел, потупившись.

Уладив это дело, Эрин подровняла стопку записей, постукивая ее торцом о кафедру, и призвала аудиторию к вниманию.

— Спасибо всем, что пришли на последнее занятие 104-го курса истории[3] «Библейская история без ореола божественности». Сегодня мы обсудим распространенные заблуждения, связанные с религиозным праздником, который у нас уже на носу, а именно — Рождеством.

Послышалась перекличка загружающихся ноутбуков, пришедшая ныне на смену привычному шелесту тетрадей студентов, готовящихся конспектировать.

— Что мы празднуем двадцать пятого декабря? — Она окинула взглядом студентов в аудитории — одни с пирсингом, другие с татуировками, а некоторые вроде бы с похмелья. — Двадцать пятого декабря? Кто скажет? Вопрос проще некуда.

Руку подняла девушка в свитере с вышитым спереди ангелом.

— День рождения Христа?

— Это верно. Но когда Христос родился на самом деле?

Дать ответ не вызвался никто.

Эрин улыбнулась, чувствуя, что разогрелась, отбросив страхи и окончательно войдя в роль преподавателя.

— Вы молодцы, что не сунулись в эту западню, — этим она заслужила несколько смешков от аудитории. — Дата рождения Христа на самом деле является несколько спорным предметом. Климент Александрийский говорит…

Она продолжила лекцию. Год назад она бы сказала, что дата рождения Христа не известна никому из живущих ныне. Больше она этого утверждать не могла, потому что в ходе своих приключений в Израиле, России и Риме встретила тех, кто знал это наверняка, кто уже жил на свете, когда родился Христос. И тогда она осознала, какая изрядная часть общепризнанной истории ошибочна — запутана либо по невежеству, либо намеренно, чтобы скрыть мрачную истину.

Ее, как археолога, отыскивающего историю, погребенную под наслоениями песка и земли, подобное откровение потрясло, выбило из колеи. Вернувшись в комфортабельный академический мирок, она обнаружила, что больше не может провести даже простейшей лекции, не подвергнув ее тщательному осмыслению. Сказать студентам правду, пусть даже половинчатую, стало практически невозможно. И каждая лекция казалась ей ложью.

Как же мне и дальше вести этой тропой вранья тех, кого я должна учить истине?

Однако разве есть у нее выбор? Дверь, ненадолго приоткрывшаяся, чтобы явить взору сокровенную природу мира, столь же внезапно закрылась.

Не закрылась. Захлопнулась у меня перед носом.

Отрезанная от правд, скрытых за этой дверью, Эрин чувствовала себя отверженной, и ей оставалось лишь гадать, где истина, а где заблуждение.

Наконец, лекция подошла к концу. Эрин торопливо принялась вытирать белый пластик доски, словно вместе со словами уничтожала заключенные в них враки и полуправду. Ну, хотя бы все позади. Она поздравила себя с завершением последней лекции года. Теперь осталось лишь закончить проверку курсовых, а дальше можно совершенно свободно встретить вызов рождественских каникул.

На эту вереницу свободных дней у Эрин мысленно накладывался образ голубых глаз и жестких черт сурового лица, полных губ, так легко расплывающихся в улыбке, гладкого лба под белокурыми волосами, подстриженными бобриком. Будет славно снова увидеться с сержантом Джорданом Стоуном. Прошло уже несколько недель с тех пор, как она в последний раз видела его собственными глазами, хотя они и частенько говорили по телефону. Она не питала уверенности, что эти отношения надолго, но хотела выяснить это на собственном опыте.

Конечно, это означает, что надо выбрать безупречный рождественский подарок, чтобы выразить подобные сантименты. При этой мысли Эрин улыбнулась.

Когда она уже начала стирать с доски последнюю строку, собираясь отпустить студентов, набежавшее облачко заслонило солнце, погрузив аудиторию в тень. Губка застыла на доске. Голова у Эрин на миг закружилась, и она обнаружила, что падает в…

Абсолютную тьму.

Каменные стены давили ей на плечи. Она попыталась сесть. Голова ударилась о камень, и она со всплеском упала обратно. Ладони лихорадочно обследовали черный мир.

Вокруг сплошь камни — сверху, сзади, со всех сторон. Не грубый камень, будто она погребена в недрах горы. А гладкий. Полированный, как стекло.

Вдоль верха ящика тянулся инкрустированный узор из серебра, обжегшего ей кончики пальцев.

Она охнула, и вино хлынуло ей в рот. Довольно, чтобы захлебнуться.

Вино?

Дверь в конце аудитории захлопнулась, рывком вернув ее к действительности. Эрин уставилась на губку на доске, крепко стиснутую ее пальцами так, что костяшки побелели.

И давно я так стою? На виду у всех…

Она прикинула, что не более нескольких секунд. За последние пару недель на нее уже накатывали подобные приступы, но еще ни разу — на глазах у других. Эрин отмахивалась от них, считая последствием посттравматического шока и надеясь, что они пройдут сами, но последний оказался ярче и живее всех.

Сделав глубокий вдох, она обернулась к студентам. Они ничуть не встревожились, значит, она не могла быть в отключке слишком долго. Надо взять это под контроль, пока де случилось чего-нибудь похуже.

Эрин поглядела на хлопнувшую дверь.

У задней стены замерла знакомая фигура. Заметив, что она смотрит, Нейт Хайсмит поднял большой конверт, помахал им с извиняющейся улыбкой и пошел вниз по проходу в своих ковбойских сапогах. Его прихрамывающая походка напомнила Эрин о пытке, которую он вынес прошлой осенью.

Она поджала губы. Нужно было лучше защищать его. И Хайнриха. И особенно Эмми. Не подвергни Эрин девушку опасности, та могла бы жить по сей день. Без дочери родители Эмми впервые не будут праздновать Рождество. Они с самого начала не хотели, чтобы Эмми стала археологом. Именно Эрин в конце концов убедила их отпустить дочь на раскопки в Израиль в качестве начальника археологической партии, заверив, что никакая опасность ей не грозит.

И в конце оказалась ужасно, чудовищно не права.

Она чуть подвернула стопу, чтобы ощутить успокоительное давление кобуры на лодыжку. Больше врасплох ее не застанет никто. При ней больше ни один невинный не пострадает.

Кашлянув, она снова сосредоточила внимание на студентах.

— На этом закругляемся, народ. Все свободны. Наслаждайтесь зимними каникулами.

Пока студенты выходили из аудитории, она заставила себя смотреть в окно на яркое небо, пытаясь отогнать тьму, оставшуюся от видения, настигшего ее только что.

Когда аудитория опустела, Нейт наконец дошел до нее.

— Профессор, — в голосе его слышалась тревога. — У меня для вас послание.

— Какое послание?

— Вообще-то целых два. Первое — от израильского правительства. Оно наконец разблокировало наши данные с раскопок в Кесарии.

— Замечательно, — Эрин попыталась изобразить энтузиазм, но не преуспела в этом. Ну, хотя бы Эмми и Хайнриху воздадут дань за их последние труды, которые послужат эпитафией их кратким жизням. — А второе от кого?

— От кардинала Бернарда.

Удивившись, она посмотрела на Нейта в упор. Не одну неделю она пыталась достучаться до кардинала — главы Ордена сангвинистов в Риме. Подумывала даже слетать в Италию, чтобы устроить форменную осаду его апартаментов в Ватикане.

— Уж пора бы ему ответить на мои призывы, — проворчала Эрин.

— Хотел, чтобы вы перезвонили ему незамедлительно, — сообщил Нейт. — Такое впечатление, что дело срочное.

Эрин испустила вздох негодования. Бернард игнорировал ее два месяца, а теперь вдруг ему что-то от нее понадобилось. У нее к нему была тысяча вопросов — тревог и мыслей, копившихся за последние недели по возвращении из Рима. Она посмотрела на доску, разглядывая полустертую строку. И об этих видениях вопросов у нее тоже хватает.

Были ли эти эпизоды последствиями посттравматического стресса? Не переживает ли она вновь время, проведенное в западне под Масадой?

Но если так, почему я ощущаю вкус вина?

Тряхнув головой, чтобы прояснить мозги, она указала на конверт в руке Нейта.

— А это что такое?

— Адресовано вам, — он протянул конверт ей.

Для простого письма конверт чересчур тяжел. Эрин пробежала взглядом обратный адрес.

Израиль.

Слегка дрожащими руками она вскрыла конверт с помощью авторучки.

Заметив, как дрожат у Эрин руки, Нейт поглядел на нее с озабоченным видом. Она знала, что он уже беседовал с университетским психологом о собственном ПТСР.[4] Они оба уцелели, но заплатили за это кровью, став обладателями секретов, говорить о которых вслух не могли.

Подняв конверт, она вытряхнула оттуда один машинописный лист и предмет, размером и формой напоминающий перепелиное яйцо. При виде этого предмета сердце Эрин упало.

Даже Нейт негромко ахнул, отступив на шаг назад.

Эрин подобной роскоши была лишена. Она быстро прочла сопроводительное письмо от израильских сил безопасности. Те решили, что прилагаемый артефакт более не является вещественным доказательством по закрытому расследованию их дела, и выражали надежду, что она передаст его законному владельцу.

Эрин держала отполированный кусочек янтаря в ладони, будто драгоценнейший предмет на свете. Под унылым флуоресцентным освещением он смахивал на отполированный бурый камешек, но на ощупь теплее. Свет бликовал на его поверхности, а в самом центре недвижно зависло крохотное темное перышко, сохранившееся на протяжении тысяч лет, будто навеки запечатленное в янтаре мгновение.

— Талисман Эмми, — проронил Нейт, сглотнув ком в горле. Он был свидетелем убийства Эмми. И теперь отвел глаза от янтарного шарика.

Эрин сочувственно положила ладонь на локоть Нейта. На самом деле для Эмми эта безделица была больше чем просто талисманом. Однажды во время раскопок девушка рассказала Эрин, что в детстве нашла этот кусочек янтаря на берегу и была очарована перышком, заточенным внутри, гадая, откуда оно взялось, и воображая крыло, из которого оно могло выпасть. Янтарь пленил не только перышко, но и воображение Эмми. Именно он воспламенил в ней желание изучать археологию.

Глядя на янтарь, лежащий на ладони, Эрин понимала, что этот крохотный предмет привел Эмми не только в науку, но и на встречу со смертью.

Пальцы Эрин стиснулись вокруг гладкого камешка крепко, как ее собственная решимость, заставившая принести в душе присягу.

Больше никогда…

Глава 2

18 декабря, 11 часов 12 минут восточного поясного времени Арлингтон, штат Вирджиния

Шагая в своем парадном мундире, сержант Джордан Стоун чувствовал себя этаким мошенником. Сегодня он похоронит последнего члена своей бывшей команды — молодого человека, капрала по фамилии Сэндерсон. Его тело, как и тела прочих членов команды, так и не нашли.

Перерыв за пару месяцев тонны обломков на том месте, где раньше была гора Масада, военные сдались. Пустой гроб Сэндерсона впивался в бедро Джордана, шагающего в ногу с остальными, несущими гроб.

Декабрьский снегопад укутал территорию Арлингтонского национального кладбища белым саваном, скрыв бурую траву и налипнув толстым слоем на голых ветках деревьев. Снег громоздился на выгнутых верхушках мраморных могильных камней. Их выстроилось здесь столько, что и не сочтешь. Каждая могила под своим номером, почти каждая с именем; в каждой нашел вечный приют солдат, сложивший голову с честью и достоинством.

В одной из них упокоилась его жена Карен, убитая в бою более года назад. Хоронить было почти нечего, только ее солдатские жетоны. Гроб ее, как и гроб Сэндерсона, был пуст. Порой Джордану даже не верилось, что ее больше нет, что он уже никогда не поднесет ей цветы, в благодарность получив долгий поцелуй. Теперь цветы будут лишь на могилу. Он принес ей алые розы, прежде чем направиться на погребение Сэндерсона.

Джордан представил себе веснушчатое лицо капрала. Юный член его команды всегда старался угодить, относился к своей работе всерьез и не жалел сил. А в награду получил лишь одинокую кончину на вершине горы в Израиле. Джордан крепче сжал холодную ручку гроба, от всей души желая, чтобы исход задания был иным.

Еще несколько шагов мимо голых деревьев, и они внесли гроб в выстуженную часовню. Среди этих простых белых стен он чувствовал себя куда уютнее, чем в роскошных церквях Европы. Сэндерсону тут тоже было бы уютнее.

Мать и сестра Сэндерсона ждали их внутри, одетые в одинаковые черные платья и легкие официальные туфельки, несмотря на снег и холод. Светлую, как у Сэндерсона, кожу обеих даже зимой густо усеивали коричневые веснушки, носы и глаза покраснели.

Они горевали по сыну и брату.

Как бы ему хотелось уберечь их от этого…

Рядом с ними по стойке смирно стоял его командир — капитан Стэнли. Он находился по левую руку от Джордана на всех похоронах, сжимая губы в ниточку, когда гробы ложились в землю. Хорошие солдаты, все до единого.

Будучи образцовым командиром, Стэнли выслушал рапорт Джордана, даже глазом не моргнув. Стоун же в свою очередь изо всех сил старался придерживаться лжи, придуманной Ватиканом: что гора при землетрясении рухнула и все погибли. Они же с Эрин находились в углу, который не разрушился, и трое суток спустя их спасла поисковая партия Ватикана.

Достаточно просто.

И все неправда. А он, к сожалению, врать не умеет, и командир заподозрил, что Джордан что-то утаил то ли о происшествии в Масаде, то ли о том, что было после его спасения.

Джордана уже отстранили от действительной службы, направив на консультацию к психиатру. Кто-нибудь постоянно за ним приглядывал — на случай, если он вдруг сорвется. Стоун же более всего на свете хотел просто отправиться в поле, чтобы делать свое дело. В качестве члена Объединенного экспедиционного криминалистического корпуса в Афганистане он занимался расследованиями на местах военных преступлений, отлично с этим справлялся и хотел заниматься этим снова.

Чем угодно, только бы двигаться, не сидеть без дела.

Но вместо того стоял в почетном карауле у очередного гроба, чувствуя, как холод от мраморных плит просачивается сквозь подошвы, впиваясь в пальцы. Рядом дрожала сестра Сэндерсона, и Джордан жалел, что не может накинуть ей на плечи свой китель.

Он слушал не столько слова капеллана, сколько его мрачные интонации. Военному священнику отвели на церемонию лишь двадцать минут. На Арлингтонском что ни день происходит множество похорон, и надо придерживаться жесткого графика.

Джордан и сам не заметил, как, покинув часовню, оказался у могилы. Он ходил этим путем столько раз, что ноги сами нашли путь без особого вмешательства сознания. Гроб Сэндерсона покоился на коричневой земле, припорошенной снегом, рядом с накрытой ямой.

Холодный ветер взвивал снег вихрями, вытягивая поземку длинными щупальцами, будто высокие перистые облака, частенько простирающиеся над пустыней, в которой погиб Сэндерсон. Церемония шла своим чередом. Джордан услышал троекратный ружейный салют, исполненный волынщиком «Тэпс»[5] и увидел, как капеллан вручает матери Сэндерсона сложенный флаг.

Джордану пришлось проходить эту сцену снова и снова, по каждому из утраченных товарищей.

Но легче от повторения не становилось.

В конце Джордан пожал руку матери Сэндерсона. Ладонь была холодной и хрупкой, и он боялся, что может сломать ее.

— Я глубоко сожалею о вашей утрате. Капрал Сэндерсон был отличным солдатом и хорошим человеком.

— Вы ему нравились, — одарила его мать горестной улыбкой. — Он говорил, что вы сообразительны и отважны.

Джордан с трудом заставил свои ледяные губы сложиться в ответную улыбку.

— Приятно слышать, мэм. Он и сам был сообразителен и отважен.

Сморгнув слезы, она отвернулась. Джордан сделал шаг к ней, хоть и не знал, что сказать, но прежде чем нашел слова, капеллан положил ладонь ему на плечо.

— Полагаю, нам нужно поговорить о деле, сержант.

Обернувшись, Джордан взглянул на молодого капеллана повнимательнее. Тот был одет в парадный мундир, как и Джордан, только на лацканах у него были вышиты кресты. Теперь же, приглядевшись, Джордан увидел, что кожа у него слишком бледная даже для зимы, каштановые волосы чуточку длинноваты, а выправка не совсем армейская. Капеллан ответил ему немигающий взглядом зеленых глаз.

Короткие волоски на затылке Джордана встали дыбом.

Холод ладони капеллана просачивался даже сквозь перчатку. И совсем не так, как если бы рука его слишком долго пробыла на морозе. Скорее она не была теплой уже годы и годы.

Джордан уже встречал многих этого роду-племени. Существо перед ним — нежить, хищник, кровосос по прозванию «стригой». Но раз он осмелился выйти на свет дневной, значит, должен быть сангвинистом — стригоем, присягнувшим больше не пить человеческую кровь и служить католической церкви, питаясь лишь кровью Христовой — а точнее, вином, таинством евхаристии обращенным в Его кровь.

Подобный обет делает эту тварь менее опасной.

Но не намного.

— Я не так уж уверен, что у нас остались какие-то незаконченные дела, — отрезал Джордан.

Отстранившись от капеллана, сержант подобрался, готовый драться, если понадобится. Он видел сангвинистов в сражении. Нет никаких сомнений, что этот субтильный капеллан сможет уложить его, но это вовсе не значит, что Джордан сдастся без боя.

Ступив между ними, капитан Стэнли деликатно кашлянул.

— Это санкционировано с самого верха, сержант Стоун.

— Что именно, сэр?

— Он все объяснит, — капитан жестом указал на капеллана. — Ступайте с ним.

— А если я откажусь? — Джордан затаил дыхание в надежде на благоприятный ответ.

— Это приказ, сержант, — капитан посмотрел на сержанта в упор. — Все решено намного выше моей весовой категории.

Джордан подавил стон.

— Виноват, сэр.

Капитан Стэнли чуть изогнул кверху один уголок рта, что у человека более легкомысленного нрава соответствовало бы добродушному хохотку.

— Искренне верю, сержант.

Джордан козырнул, гадая, не в последний ли раз это делает, и последовал за капелланом к черному лимузину, стоящему у обочины. Похоже, сангвинисты вломились в его жизнь снова, чтобы своими бессмертными ногами растоптать развалины его карьеры в прах.

Капеллан придержал для него дверцу открытой, и Джордан забрался внутрь. Интерьер автомобиля благоухал кожей, бренди и дорогими сигарами. Не такого ждешь от машины святого отца.

Джордан подвинулся по сиденью. Стеклянная перегородка была поднята, и он видел лишь затылок водителя с толстой шеей, короткие белокурые волосы и форменную фуражку.

Прежде чем сесть, капеллан поддернул брюки, чтобы уберечь стрелку на коленях. Одной рукой он с достоинством захлопнул дверцу, заточив Джордана внутри вместе с собой.

— Пожалуйста, включите отопление для нашего гостя, — окликнул капеллан водителя, после чего расстегнул китель своего парадного мундира и откинулся на спинку сиденья.

— По-моему, мой командир сказал, что вы мне все объясните, — Джордан скрестил руки. — Валяйте.

— Дело непростое, — молодой капеллан налил бренди, поднес бокал к носу и вдохнул аромат. А потом со вздохом опустил его и протянул Джордану. — Весьма добрый винтаж.

— Тогда вы и пейте.

Капеллан покрутил бренди в бокале, следуя взглядом за коричневой жидкостью.

— Полагаю, вам известно, что я не могу, как бы ни хотел.

— Как насчет объяснения? — напирал Джордан.

Капеллан поднял руку, и автомобиль тронулся.

— Извините за эти игры в рыцарей плаща и кинжала. А может, уместнее было бы сказать «сутаны и креста»?

Он снова с вожделением втянул ноздрями аромат бренди.

Джордан смотрел на манерные выкрутасы этого субъекта, сдвинув брови. Тот определенно выглядит менее занудным и чопорным, чем прочие встречавшиеся ему сангвинисты.

Сняв белоснежную перчатку, капеллан протянул руку.

— Зовите меня Христианом.[6]

Джордан проигнорировал протянутую руку.

Осознав это, капеллан поднял руку и пятерней прочесал свои густые волосы.

— Да, я понимаю иронию положения. Сангвиниста кличут христианином. Матушка будто заранее знала, — он фыркнул.

Джордан толком не знал, как относиться к этому сангвинисту.

— Мне кажется, мы едва не познакомились в Эттальском аббатстве, — заметил капеллан. — Но Рун забрал Надию и Эммануила, чтобы укомплектовать свою триаду в Германии.

Джордан мысленно увидел темные черты Надии и еще более темные — Эммануила.

— Пожалуй, оно и неудивительно, — тряхнул головой Христиан.

— Почему это?

— Полагаю, моя плоть недостаточно умерщвлена и обращена во прах для отца Руна Корцы. — Он приподнял бровь.

Джордан сдержал усмешку.

— Представляю, как это ему допекает.

Поставив бренди на поднос у дверцы, Христиан подался вперед, и взгляд его зеленых глаз вдруг посерьезнел.

— На самом деле как раз из-за отца Корцы я здесь.

— Это он вас послал?

Такого Джордан как-то представить не мог. Вряд ли Рун захочет иметь дело с Джорданом еще хоть когда-нибудь. Расстались они отнюдь не лучшими друзьями.

— Не совсем, — Христиан поставил свои костлявые локти на колени. — Кардинал Бернард пытается сохранить это под спудом, но Рун исчез без единого слова.

Сходится… этот тип никогда не отличался особой общительностью.

— Он не связывался с вами с той поры, как вы покинули Рим в октябре? — поинтересовался Христиан.

— С чего бы ему связываться со мной?

Капеллан склонил голову к плечу.

— А почему бы и нет?

— Я его ненавижу, — Джордан не видел смысла лгать. — И он знает это.

— Испытывать приязнь к Руну и вправду трудновато, — признал Христиан, — но что он такого сделал, что вы его возненавидели?

— Кроме того, что едва не убил Эрин?

Христиан озабоченно сдвинул брови.

— Я думал, он спас ей жизнь… и вам.

Джордан стиснул зубы, вспомнив обмякшее тело Эрин на полу, с мертвенно-бледной кожей и волосами, намокшими от крови.

— Рун укусил ее, — хрипло пояснил Джордан. — Он опустошил ее и бросил умирать в катакомбах под Римом. Если бы мы с братом Леопольдом не подоспели к ней вовремя, она была бы мертва.

— Отец Корца причастился крови Эрин? — Христиан шарахнулся назад с изумлением, явно читающимся на лице. Он пристально вглядывался в Джордана несколько секунд, ни слова не говоря, искренне ошарашенный откровением об этом грехе. — Вы уверены? Быть может…

— Они оба это признали. И Эрин, и Рун, — Джордан скрестил руки. — Если кто здесь и лжет, то не я.

Христиан воздел руки в умоляющем жесте.

— Сожалею. Я не хотел подвергать ваши слова сомнению. Просто это несколько… необычно.

— Только не для Руна, — Джордан положил ладони на колени. — Ваш золотой мальчик оступался и прежде.

— Лишь однажды. И Элисабета Батори была века назад. — Приподняв бокал с бренди, Христиан принялся его разглядывать. — Значит, вы говорите, что брат Леопольд обо всем об этом знал?

— Несомненно.

Очевидно, Леопольд прикрыл Руна. Джордан ощутил досаду, но ничуть не удивился. Сангвинисты держатся друг за друга.

— Он вкусил от нее… — Христиан вглядывался в бокал, словно мог отыскать в его глубине ответ. — Это означает, что Рун полон ее кровью.

Джордан содрогнулся, покоробленный этой мыслью.

— Это все меняет. Надо ехать к ней. Сейчас же. — Подавшись вперед, Христиан постучал по перегородке, чтобы привлечь внимание водителя. — Везите нас в аэропорт! Сию же секунду!

Мгновенно подчинившись, водитель прибавил газу, чиркнув днищем автомобиля по асфальту, переваливая верхушку холма и направляясь прочь с кладбища.

— В аэропорту наши пути расходятся, — Христиан поглядел на Джордана. — Вы ведь можете добраться оттуда домой самостоятельно, верно?

— Мог бы, — подтвердил тот. — Но если в деле хоть каким-то боком замешана Эрин, я отправляюсь с вами.

Набрав полную грудь воздуха, Христиан медленно выпустил его, извлек из кармана сотовый телефон и настучал цифры номера.

— Я уверен, кардинал Бернард произнес вам целую рацею по поводу опасности, коей подвергается и ваша жизнь, и ваша душа, буде вы вмешаетесь в наши дела?

— Совершенно верно.

— Тогда не будем терять время и сделаем вид, что я произнес ее по второму разу, — Христиан поднес телефон к уху. — Мне нужно сейчас же зафрахтовать самолет до Калифорнии.

— Значит, вы не против того, чтобы я отправился с вами?

— Вы любите Эрин и хотите ее защитить. Кто я такой, чтобы вставать у вас на пути?

Для ходячего трупа Христиан оказался не таким плохим парнем.

И все же, пока лимузин мчался по засыпанному снегом городу, тревога Джордана возрастала с каждой милей.

Эрин в опасности.

Снова.

И скорее всего, из-за действий Руна Корцы.

Быть может, было бы лучше, если бы этот ублюдок исчез раз и навсегда.

Глава 3

18 декабря, 18 часов 06 минут по центральноевропейскому времени Ватикан

Кардинал Бернард перекладывал газеты на своем полированном письменном столе так, будто, разложив их аккуратно, мог изменить напечатанные в них слова. Первые полосы вопили ужасающими заголовками:

В РИМЕ БЕСЧИНСТВУЕТ СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА

ОМЕРЗИТЕЛЬНЫЙ ГОЛОВОРЕЗ

НАПАДАЕТ НА МОЛОДЫХ ЖЕНЩИН

ПОЛИЦИЯ ПОТРЯСЕНА

ЖЕСТОКОСТЬЮ ПРЕСТУПНИКА

Свет свечей отражался от инкрустированного драгоценными камнями глобуса на столе. Бернард медленно повернул древнюю сферу, страстно желая оказаться где угодно, только бы подальше отсюда. Окинул взором свои античные книги, свитки, собственный меч времен крестовых походов на стене — предметы, собранные им за века служения Церкви.

Я служил долго, но хорошо ли я служил?

Запах типографской краски снова привлек его внимание к газетным страницам. Подробности встревожили его еще больше. Каждой женщине перерезали горло и полностью обескровили тело. Все они были молоды и красивы, с черными волосами и синими глазами. Происходили они из самых разных слоев общества, но все погибли в старейших кварталах Рима в темнейшие часы от заката до рассвета.

Общим числом двадцать человек, согласно газетам.

Но Бернарду удалось сокрыть куда больше смертей. По жертве чуть ли не каждый день с конца октября.

И никуда от этого момента не уйти.

Конец октября.

Смерти начались почти сразу после битвы за обладание Кровавым Евангелием, разыгравшейся в криптах под базиликой Святого Петра. Сангвинисты одержали победу в сражении с велиалами — объединенным воинством людей и стригоев, возглавляемым неведомым предводителем, продолжающим изводить его Орден.

Вскоре после сражения отец Рун Корца исчез.

Где же он? Что он натворил?

Бернард чурался думать об этом.

Он смерил взглядом стопку газет. Неужели распоясавшийся стригой улизнул после битвы и бесчинствует на улицах Рима, охотясь на этих девушек? В катакомбах было так много бестий. Одна могла проскользнуть через сети Ордена.

Отчасти он молился, чтобы это оказалось правдой.

Рассматривать альтернативу он попросту не отваживался. Этот страх заставлял его выжидать в мучительной нерешительности, а невинные девушки продолжали тем временем гибнуть.

Чья-то рука постучалась в дверь.

— Кардинал?

Он узнал этот голос и биение дряблого сердца, его сопровождающее.

— Входите, отец Амбросе.

Священник-человек открыл деревянную дверь одной рукой, другую сжав в вялый кулак.

— Извините, что побеспокоил.

Ни намека на раскаяние в голосе помощника не было. На самом деле в нем звенело плохо скрытое ликование. Хоть Амбросе откровенно любит кардинала и усердно отправляет службу в его канцелярии, в душе этого человека затаилась червоточина, заставляющая его радоваться чужим несчастьям.

Бернард подавил вздох.

— Да?

Амбросе вошел в кабинет, устремляясь вперед всем своим пухлым телом, будто ищейка, идущая по горячему следу. Оглядел озаренную свечами комнату — вероятно, убеждаясь, что Бернард один. Как же Амбросе обожает свои секреты! С другой стороны, может, потому-то он так и любит Бернарда. Спустя столько столетий в жилах кардинала струится не только черная кровь, но и уйма секретов.

Наконец удовлетворившись осмотром, помощник почтительно склонил голову.

— Наши люди нашли на месте последнего убийства вот это.

Подступив к столу, Амбросе вытянул руку. Потом нарочито неспешно перевернул ее ладонью вверх и разжал пальцы.

На ладони покоился нож, своим изогнутым клинком напоминающий коготь тигра. На одном конце острого крюка виднелось отверстие для пальца воина, позволяющее молниеносными взмахами наносить тысячи смертоносных надрезов. Это древнее оружие под названием карамбит ведет свое происхождение из седой старины. А судя по патине, поблескивающей на его поверхности, именно этот клинок очень древний — но отнюдь не музейный экземпляр. Он явно изранен в боях и послужил на славу.

Бернард принял нож из рук Амбросе. Жар у кончиков пальцев подтвердил его наихудшие опасения. Клинок покрыт серебром — это оружие сангвиниста.

Он представил лица убиенных девушек, их горла, перерезанные от уха до уха.

И сомкнул пальцы над обжигающим серебром.

Из всего Ордена только один сангвинист владел таким оружием — исчезнувший, когда начались убийства.

Рун Корца.

Глава 4

18 декабря, 16 часов 32 минуты по тихоокеанскому стандартному времени Округ Санта-Клара, Калифорния

Верхом на своем любимом коне Эрин скакала по лугам, окрашенным сухой калифорнийской зимой в золотисто-коричневый цвет. Отзываясь на малейшее смещение ее веса, вороной мерин прибавил шаг.

Молодца, Блэкджек!

Она устроила коня на полное содержание в конюшне под Пало-Альто и ездила на нем при всяком удобном случае, зная, что ему необходимо движение, но прежде всего ради чистой радости полета над полями верхом на крепком коне. Блэкджек, не упражнявшийся уже пару дней, так и бурлил энергией.

Она оглянулась через плечо. Нейт ехал чуть позади, верхом на серой кобыле по кличке Гансмоук. Нейт, выросший в Техасе, и сам был искусным наездником, и явно заставлял лошадь показать все, на что она способна.

Эрин просто позволила Блэкджеку дать выход своему ликованию, стараясь сосредоточиться на ветре в лицо, пьянящем запахе разгоряченного животного, на органичной связи между конем и всадником. Она полюбила верховую езду с самого детства. Скачка всегда помогала ей привести мысли в порядок. Сегодня Эрин раздумывала о своих видениях, пытаясь разобраться, как к ним относиться, понимая, что это не просто ПТСР. Они означают нечто большее.

Солнце краешком коснулось вершин холмов, плавными перекатами стелющихся перед ней.

— Скоро придется поворачивать обратно! — окликнул Нейт. — Еще полчаса — и солнце зайдет!

Эрин различила в его голосе намек на тревогу. В Риме Нейт оказался заточен во тьме на много дней, пережил во мраке пытки. Вероятно, с тех пор для него ночь — источник ужасов.

Осознав это теперь, она поняла, что не следовало позволять ему ехать вместе с ней. Но раньше, еще днем, не сумев дозвониться до кардинала Бернарда, она поспешила прочь из стен кабинета, чтобы хоть отчасти разогнать тревогу. Нейт поинтересовался, куда она направляется, и она по глупости позволила ему составить себе компанию.

В эти последние месяцы ей стало нелегко отказывать ему. После трагических событий в Израиле и Риме ему приходится нелегко, даже тяжелее, чем ей, но он не сдается, хоть и редко говорит об этом. Эрин старалась быть рядом, чтобы помочь ему совладать с навязчивыми воспоминаниями. Это самое меньшее, что она может для него сделать.

В прошлом их отношения были более беззаботными — пока Эрин ухитрялась делать вид, что не замечает его влечения к ней. Но с той поры, когда она поняла, что полюбила Джордана, Нейт стал относиться к ней сугубо профессионально. Но в чем тут причина — в уязвленных чувствах, гневе или в чем-то ином?

Как ни прискорбно, после сегодняшнего вечера это, вероятно, уже не будет играть никакой роли.

Эрин украдкой вздохнула. Может, оно и к лучшему, что Нейт составил ей компанию в этой поездке. Это самый подходящий момент, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз.

Она придержала Блэкджека легчайшим натяжением удил. Нейт, подъехавший на Гансмоук, пристроился рядом, одарив ее широкой улыбкой. От этой улыбки сердце у нее защемило. Но сказать надо. Лучше сейчас, до рождественских каникул, чтобы дать ему время сжиться с этим.

Она сделала глубокий вдох.

— Нейт, я хочу с тобой поговорить.

Сдвинув свою соломенную стетсоновскую шляпу на затылок, Нейт поглядел на нее искоса. Их лошади шли по широкой тропе бок о бок.

— О чем же?

— Сегодня утром я поговорила с деканом. Назвала ему имена других профессоров, работа с которыми может тебя заинтересовать.

Он озадаченно приподнял брови.

— Я сделал что-то не то? Со времени нашего возвращения было трудновато, но…

— Твоя работа, как всегда, выше всех похвал. Дело не в тебе.

— Смахивает на то, что как раз во мне, раз имеет ко мне отношение и все такое.

Эрин упорно смотрела в одну точку где-то между мягких черных ушей коня.

— После того, что произошло в Израиле… Я не очень уверена, что я для тебя лучший вариант.

Ухватившись за уздечку Блэкджека, Нейт остановил обеих лошадей.

— О чем это вы?

Эрин повернулась к нему лицом. Вид у него был одновременно и встревоженный, и рассерженный.

— Послушай, Нейт… Университет недоволен, что я потеряла двух аспирантов.

— Вряд ли это ваша вина.

Она продолжала, пропустив его реплику мимо ушей:

— Декан считает, что будет лучше, если я возьму академический отпуск для прочистки мозгов.

— Так я подожду, — Нейт скрестил руки на луке седла. — Не проблема.

— Ты не понял, — она теребила удила, испытывая отчаянное желание щелкнуть ими и ускакать от этого разговора прочь, но позволила трудной правде удержать себя на месте. — Нейт, по-моему, это первый шаг к тому, чтобы я покинула университет.

Челюсть у него отвисла.

Эрин быстро заговорила, чтобы покончить разом.

— Тебе вовсе незачем связывать свою диссертацию с профессором, которого вот-вот вышвырнут. Ты блестящий ученый, Нейт, и я уверена, что мы можем найти тебе более приемлемого руководителя — человека, который откроет тебе двери, которые отныне для меня закрыты.

— Но…

— Я ценю твою преданность, — отрезала Эрин, — но она направлена не по адресу.

— Как раз по адресу, черт побери! — гневно вскинулся он.

— Нейт, если ты останешься, мне это ничуть не поможет. Исход моей карьеры предрешен.

— Но я выбрал вас как руководителя, потому что вы лучшая в своей сфере. — Гнев покинул его, и Нейт тяжело осунулся в седле. — Самая лучшая. И это ничуть не изменилось.

— Кто знает? Со временем все может уладиться.

Правду говоря, Эрин не считала, что это произойдет, а в глубине души даже сомневалась, что хочет этого. На заре карьеры мир науки стал для нее раем после строгого религиозного воспитания, но теперь он уже таким не казался. Она припомнила свои мучения с преподаванием в последнем семестре. Учить вракам и дальше — свыше ее сил.

И теперь Эрин не хотела кривить душой перед Нейтом ни капельки.

— И даже если все утрясется, — промолвила она, — за это время ты упустишь уникальные возможности. Я не могу позволить, чтобы это произошло.

Нейт был готов спорить, протестовать. Возможно, ощутив его напряженность, его кобыла вскинула голову и начала приплясывать на передних ногах.

— Не осложняй и без того сложную ситуацию еще больше, — завершила Эрин.

Нейт потер верхнюю губу, не решаясь поднять на нее глаза. Наконец, тряхнув головой, развернул Гансмоук и галопом поскакал прочь, не проронив ни слова, направляясь обратно к конюшне.

Блэкджек заржал вслед, но Эрин удержала его, понимая, что Нейту нужно побыть одному. Дав ему хорошую фору, она тронула Блэкджека обратно шагом.

Дневное светило скрылось за холмами окончательно, но было еще достаточно светло, чтобы Блэкджек не ступил в сусличью нору. Эрин неуютно поерзала в седле и ощутила талисман Эмми в переднем кармане брюк. Она и забыла, что сунула его туда, по-прежнему толком не зная, как с ним поступить. Подумывала, не вернуть ли его родителям Эмми, но станет ли это доброй услугой? Кусок янтаря будет для них напоминанием, что их дочь выбрала профессию, которая ее убила, оросив ее кровью чужеземные пески.

Поступить так с ними Эрин не могла, — но и оставлять талисман у себя горестным напоминанием о собственной роли в смерти Эмми тоже не хотела.

По-прежнему не зная, как с ним поступить, Эрин снова обратилась мыслями к Нейту. В Риме она спасла ему жизнь и теперь сделает все возможное, чтобы спасти его карьеру, как бы это его ни сердило. Хочется надеяться, ко времени ее возвращения в конюшню Нейт уже хоть отчасти смирится с ее решением. Так или эдак, позже вечером она отправит ему электронное письмо со списком имен. Все это состоявшиеся археологи, а ее рекомендация имеет для них весомое значение.

У Нейта все будет в порядке.

И чем дальше он от нее окажется, тем лучше.

Смирившись и придя к окончательному решению, она похлопала Блэкджека по шее.

— Пора задать тебе овса и хорошую чистку. Как тебе такое предложение?

Блэкджек вдруг напружинился под ней, заложив уши.

Эрин инстинктивно сжала колени.

Блэкджек, всхрапнув, заплясал бочком, закатывая глаза.

Что-то его напугало.

Эрин окинула открытые пастбища взором. Справа протянулась тенистая дубрава. Ветви виргинских дубов, увешанные серебристой кипенью омелы, склонялись почти к самой земле. Там может скрываться кто угодно.

Вдруг в тиши сумерек со стороны рощицы отчетливо донесся резкий треск, будто от сломанной ветки.

Достав пистолет из кобуры на щиколотке, Эрин сняла его с предохранителя, взглядом обегая опушку в поисках цели, но там было слишком темно. Слыша в ушах грохот собственного сердца, она бросила взгляд в сторону далекой конюшни.

Нейт, наверное, уже там.

Блэкджек вдруг взвился на дыбы, едва не выбросив ее из седла. Эрин прильнула к его шее, и конь галопом понесся к конюшне. Остановить или хотя бы придержать его она даже не пыталась.

Напрягая взор, Эрин от страха пыталась смотреть сразу во все стороны, ощущая во рту привкус крови от прокушенной губы.

И тут ноздри ее наполнил аромат вина.

Нет, нет, нет…

Она изо всех сил старалась не провалиться в забытье, чувствуя приближение очередного приступа и в панике вцепившись в удила Блэкджека изо всех сил. Стоит потерять контроль, и она слетит на землю.

А потом пришел худший кошмар.

Низкое рычание сотрясло ночь, прокатившись к ней по холмам. Гортанный рык издавало не живое существо, а что-то ужасное…

…и близкое.

Глава 5

19 декабря, 02 часа 02 минуты по центральноевропейскому времени Катакомбы под Ватиканом

Рун рванулся назад-вверх. Голова ударилась о гладкий камень, со всплеском опрокинувший его в обжигающую ванну вина, и рана на виске открылась. Он пробуждался подобным образом множество раз, заточенный в каменном саркофаге, наполовину погруженный в вино — освященное и пресуществленное в кровь Христову.

Его окаянная плоть пылала в окружении этой святости, плавая в море боли. Частью сознания он хотел воспротивиться, но другой понимал, что заслужил эту боль. Он согрешил века назад и теперь обрел свою истинную кару.

Но сколько времени прошло?

Часы, дни, годы?

Боль не убывала. Он грешил без меры и должен отбыть безмерную кару. А потом сможет упокоиться. Его тело алкало покоя — конца боли, конца греху.

И все же, чувствуя, что проваливается в забытье, Рун боролся против этого, чувствуя, что не должен сдаваться. Он облечен долгом.

Но перед чем?

Корца не позволил веждам опуститься, вглядываясь во тьму, прозреть которую не в силах даже его сверхъестественный взор. Муки продолжали терзать его ослабевшее тело, но он укротил их с помощью веры.

Протянул руку к тяжелому серебряному кресту, который всегда носил на груди, — и нашел лишь мокрую власяницу. И вспомнил. Кто-то похитил его распятье, четки, все символы его веры. Но они и не нужны ему, чтобы достичь небес. Он в безмолвии выдохнул очередную молитву и задумался над своей участью.

Где я? Когда…

Рун ощущал бремя лет — стольких, что людям и не постичь.

Века греха и служения.

Воспоминания нахлынули на него, зависшего в этом палящем море. Он погружался в них и всплывал обратно.

…конная повозка, увязшая в грязи. Он подсовывает под деревянные колеса хворост, а сестра смеется над ним, мотая длинными косами из стороны в сторону.

…могильный камень с именем женщины на нем. Та самая смеющаяся сестра. Но на сей раз на нем облачение священника.

…сбор лаванды в поле и беседы о дворцовых интригах. Бледные, белые руки кладут лиловые соцветия в плетеную корзинку.

…поезда, автомобили, аэропланы. Путешествуя по поверхности земли все быстрей, видя все меньше.

…женщина с золотистыми волосами и янтарными очами, очами, зрящими то, что его собственным недоступно.

Корца вырвался из тисков этих воспоминаний.

Важен лишь сей момент.

Лишь сие место.

Надо цепляться за боль, за собственное тело.

Рун принялся ощупывать свое вместилище, погружая руки в холодную жидкость, обжигающую своим прикосновением. С того лунного вечера, когда он посетил могилу сестры, он всегда был витязем Христовым. И хотя долгие столетия с той поры кровь Христова поддерживала и питала его, то же освященное вино всегда опаляло его, своей святостью воюя против зла, глубоко укоренившегося в нем.

Он сделал глубокий вдох, учуяв камень и собственную кровь. Вытянул руки и провел ладонями по полированным поверхностям вокруг себя. Коснулся мрамора — гладкого, как стекло. На крышке узилища кончики пальцев ощутили серебряную инкрустацию, опалившую их.

И все-таки он прижал ладони к этому узору и принялся толкать каменную крышку саркофага, смутно сознавая, что делал это прежде уже много раз, — и эта попытка, как и предыдущие, кончилась неудачей. Этот вес непоколебим.

Ослабев даже от этого ничтожного усилия, Рун безвольно рухнул обратно в вино.

Сложив ладони чашей, поднес обжигающую горькую влагу к губам. Кровь Христова даст ему силы, однако же и заставит сызнова пережить тягчайшие из своих грехов. Укрепившись перед грядущей карой, он испил вино. И как только горло опалило огнем, сложил ладони в молитве.

Каким из грехов вино станет пытать его на сей раз?

Уже погружаясь в видение, он постиг, что его епитимья явит грех многовековой давности.

Челядь Чахтицкого замка сгрудилась по ту сторону стальной двери комнаты в башне, лишенной окон. Внутри томилась их бывшая госпожа, обвиняемая в смертоубийстве сотен юных дев. Казнить графиню — венгерскую аристократку — было нельзя, и потому ее за преступления просто изолировали от мира в темнице, способной сдержать ее жажду крови уздой камня и стали.

Рун пришел сюда с одной целью: избавить свет от этой твари, дабы искупить свою роль в ее преображении из женщины нежной души, искушенной в целительском искусстве, в чудище, опустошавшее окрестные земли, отнимая жизни у юных дев.

Теперь он стоял перед графиней, запертый в комнате вместе с ней. Молчание слуг Корца купил золотом и посулами свободы. Они рвались прочь из замка ничуть не менее пылко, чем он.

Они тоже знали, что она такое, и пугливо жались снаружи.

Рун также доставил дар для графини — то, без чего она сотрудничать напрочь отказывалась. Дабы умиротворить ее, он отыскал в сиротском приюте неподалеку больную горячечную отроковицу, стоящую на пороге смерти, и привез ее к этому чудищу.

Стоя у края тюремного одра, Рун слушал, как сердце девочки запиналось, замедляя биение. Он пальцем не шелохнул, чтобы спасти ее. Не мог. Он должен был ждать. Он ненавидел себя, но оставался недвижен.

Наконец, слабенькое сердечко трепыхнулось в самый последний раз.

Ты будешь последней из ее жертв, мысленно пообещал он.

Графиня, и сама на грани кончины, так долго голодавшая в этом каземате, подняла голову от горла отроковицы. Кровь каплями срывалась с ее белого подбородка. В серебристых глазах светилось сытое довольство — выражение, которое ему уже однажды доводилось в них видеть. Он не стал об этом задумываться, молясь, чтобы она достаточно отвлеклась, позволив ему покончить с этим, и чтобы ему достало сил свершить задуманное.

Потерпеть крах еще раз он не имеет права.

Рун склонился над ложем, отрывая ее исхудавшие члены от мертвой девочки. Бережно поднял холодное тело графини на руки и понес прочь от замаранной постели.

Она прижала свою щеку к его щеке, поднеся губы к его уху.

— Хорошо быть в твоих объятьях снова, — шепнула она, и он ей поверил. Ее серебряные глаза сияли ему. — Ты нарушишь свои обеты снова?

Она одарила его медленной, ленивой, магнетически прекрасной улыбкой. Корца ответил тем же, на миг попав под власть ее чар.

Он помнил свою любовь к ней, помнил, как в заносчивости возомнил, что смеет нарушить свою присягу сангвиниста, что может возлечь с ней, как обычный человек. Но, одержимый вспышкой вожделения, сплетенный с ней, войдя в нее, утратил контроль, позволив демону в себе порвать узы. Зубы впились в ее нежное горло, и он пил взахлеб, пока сей сосуд почти не опустел и лежащая под ним женщина ступила на смертный порог. Чтобы спасти ее, он обратил ее в чудовище, напоив собственной кровью, чтобы удержать ее с собой, молясь, чтобы она приняла те же обеты, что и он, и вступила в Орден сангвинистов.

Она не стала.

Шорох по ту сторону толстой двери вернул его к происходящему, к мертвой девочке на ложе и многим другим, разделившим ее участь.

Он постучал в дверь носком сапога, и слуги отперли засов. Рун толчком плеча распахнул ее, и дворня бросилась опрометью прочь по темным лестницам башни.

Оставив возле двери мраморный саркофаг, покоящийся на усыпанном тростником полу. Рун заранее наполнил гроб освященным вином и оставил его открытым.

Увидев, что ее ждет, она, все еще опьяненная жаждой крови, подняла голову.

— Рун?

— Это спасет тебя, — рек он. — И твою душу.

— Я не хочу спасать свою душу, — ответила она, вцепившись в него пальцами.

Не дав ей времени опамятоваться и оказать сопротивление, Корца поднял ее над открытым саркофагом и низринул в вино. Едва освященное вино коснулось ее кожи, графиня заверещала. Рун лишь сцепил зубы, зная, как ей сейчас больно, но даже сейчас желая избавить ее от страданий, приняв все на себя.

Она билась у него в руках, но в своем ослабленном состоянии не могла тягаться с ним силами. Вино расплескивалось, но он придавил графиню ко дну, не обращая внимания на отчаянное жжение вина. И радовался, что не видит ее лица, скрытого багровыми волнами.

И держал там, пока она наконец не затихла, перестав биться.

Теперь она будет спать до той поры, пока он не отыщет способ обратить вспять то, что наделал, вернуть жизнь ее мертвому сердцу.

Со слезами на глазах он поставил тяжелую каменную крышку на место, закрепив ее серебряными стяжками. Покончив с этим, прижал свои холодные ладони к мрамору и вознес молитву о ее душе.

И о своей собственной.

Рун медленно пришел в себя. Он полностью вспомнил, как оказался здесь, в заточении в том самом саркофаге, века назад ставшем ловушкой для графини. Припомнил, как вернулся к своему саркофагу, туда, где замуровал гроб в земном чреве глубоко под Ватиканом, укрыв свой секрет от всех глаз.

Он пришел сюда по слову пророчества.

Казалось, графиня еще должна сыграть свою роль на этом свете.

После сражения за Кровавое Евангелие он отважился в одиночку отправиться туда, где похоронил свой величайший грех. Разбил кладку, взломал печати на саркофаге и извлек ее из этой ванны древнего вина. Он представил, как ее серебряные глаза, открывшись впервые за века, встретились с его взглядом. В этот краткий миг он позволил себе утратить бдительность, мысленно перенесшись в давно прошедшие лета, во времена, когда тщился верить, что способен на нечто большее, нежели на самом деле, что подобный ему способен любить, не неся погибели.

И во время этих реминисценций не заметил, что она сжимает в руке обломок кирпича. И отреагировал слишком запоздало, когда она взмахнула твердым камнем с ненавистью, выпестованной за столетия, — а может, просто знал, что заслуживает этого.

А потом пришел в себя здесь и теперь постиг истину.

Она приговорила меня к этой темнице.

И даже отчасти понимая, что заслуживает этой участи, знал, что обязан освободиться.

Хотя бы потому, что именно он выпустил это чудовище в ничего не подозревающий мир.

И все равно представлял ее такой, какой знал когда-то, — такой полной жизни, всегда под яркими лучами солнца. Он всегда звал ее Элисабетой, но теперь история окрестила ее иным именем, зловещей эпитафией.

Элисабета Батори — Кровавая Графиня.

02 часа 22 минуты по центральноевропейскому времени Рим, Италия

Как приличествует ее благородному происхождению, апартаменты Элисабета выбрала роскошные. Высокие сводчатые окна заслоняли толстые занавеси алого бархата. Дубовый пол под ее хладными стопами сиял мягким златом и дышал теплом. Она устроилась в кожаном кресле из тщательно выделанной кожи, источающем утешительный аромат давно умершего животного, пробивающийся сквозь химический запах.

На столе красного дерева передней чадил белый огарок, готовый вот-вот угаснуть. Она поднесла к его умирающему огоньку свежую свечу. Как только фитиль занялся, вдавила высокую свечу в мягкий воск предыдущей и склонилась к огоньку, предпочитая его свет резкому сиянию, полыхающему в современном Риме.

Она присвоила эти покои после убийства предыдущих жильцов. Потом обшарила выдвижные ящики, полные незнакомых предметов, в попытке постичь это странное столетие, собрать по кусочкам упущенную цивилизацию, изучая ее артефакты.

Но не все ключики к этому веку она нашла в ящиках.

Свет свечи играл на неровных кучках разных предметов, разложенных по столу, собранных из карманов и с трупов ее жертв. Она сосредоточила внимание на горке, увенчанной серебряным крестом. Протянула к ней руку, избегая, однако, прикосновения к яростному жару металла и благословения, которое он несет.

Принялась поглаживать серебро кончиком одного пальца. Оно обжигало, но Элисабете не было до того дела — ибо другой пострадал от его утраты куда более.

Она улыбнулась, чувствуя, как боль навевает воспоминания.

Сильные руки подняли ее из гроба с вином, вырывая из забытья, пробуждая. Как любое животное, чувствующее угрозу, она оставалась вялой, понимая, что скрытность — главное ее преимущество.

Как только зеницы отверзлись, она узнала своего благодетеля и по белому воротничку-колоратке, и по темным глазам и суровому лицу.

Отец Рун Корца.

Тот самый человек, каковой обманом упек ее в эту домовину.

Но сколько времени утекло?

Когда он ее поднял, Элисабета позволила руке упасть на землю. Тыльная сторона кисти легла на валяющийся камень.

Она улыбнулась Руну. Он улыбнулся в ответ с сияющей в глазах любовью.

Со сверхъестественной быстротой она ударила камнем ему в висок. Другая ее рука скользнула в его рукав, где Рун всегда держал свой серебряный нож. И схватила его прежде, чем Рун выронил ее. Еще удар — и он рухнул.

Она быстро перекатилась поверх него, отыскивая зубами холодную плоть его белого горла. И как только пронзила его кожу, участь его оказалась в ее руках. Ей пришлось силой сдержать себя, чтобы перестать пить, не доводя его до смерти, и собрать волю, чтобы вылить половину вина из гроба, прежде чем запереть Руна внутри. Но она должна была так поступить. Потому что, полностью погрузившись в вино, он бы просто спал, как она, пока не пришло бы спасение.

Вместо того она оставила лишь толику вина, понимая, что вскоре он очнется в своем одиноком узилище и будет медленно умирать от голода, как она, когда была заточена в башне своего замка.

Убрав палец с похищенного креста, Элисабета позволила себе на мгновение предаться холодному упоению. Переместила руку, ведя пальцами по потрепанной туфле поверх другой груды.

Эта кожаная безделка знаменовала ее первое убийство в этом новом веке.

Она смаковала этот момент.

Когда она бежала из темных катакомб — не представляя, ни где она, ни когда, — грубые камни иссекли кожаные подошвы ее туфелек и порезали ей стопы. Она не обращала внимания. У нее был единственный шанс бежать.

Она не ведала, куда бежит, но узнавала стопами священную землю под ногами, ослаблявшую мышцы и замедлявшую шаг. И все же Элисабета чувствовала себя могучей как никогда. Пребывание в вине укрепило ее силы — и насколько, оставалось лишь догадываться.

А затем звук биения сердца остановил ее безрассудное бегство по темным тоннелям.

Человек.

Сердце билось ровно и спокойно, еще не ощутив ее присутствия. Обессилев от голода, она прислонилась спиной к стене туннеля и облизнула губы, чувствуя горечь крови сангвиниста. Она жаждала отведать чего-нибудь более сладостного и горячего.

Тьму озаряло мерцание дальней свечи. Элисабета услышала приближающийся перестук каблуков.

Потом прозвучало имя.

— Рун?

Она распласталась спиной по холодному камню. Значит, кто-то ищет попа.

Украдкой двинувшись вперед, Элисабета углядела сумрачную фигуру, ступившую из-за дальнего угла в ее сторону. Свеча в подсвечнике, поднятая одной рукой вверх, осветила коричневую монашескую сутану.

Не заметив ее, монах двинулся вперед, не ведая об опасности.

Как только он оказался достаточно близко, она выскочила, повергнув его теплое тело на пол. Не успел он и охнуть, как ее зубы уже отыскали его соблазнительное горло. Кровь хлынула в нее волна за волной, умножая ее силы еще более. Она упивалась блаженством, как каждый раз с самого первого. Ей хотелось смеяться от радости.

Рун пытался заставить ее променять это могущество на опаляющее вино, на жизнь, отданную служению его Церкви.

Ни за что.

Истощив источник, Элисабета выпустила бренную оболочку, с любопытством задержав пальцы на ткани его одеяний. На холстину не похоже. Ткань скользкая, наподобие шелка, но не шелк.

Она ощутила всколыхнувшееся беспокойство.

Когда монах упал, свеча погасла, но уголек на кончике фитиля еще тускло рдел. Она раздула его свечение до бледно-оранжевого.

При этом призрачном свете обшарила остывающий труп, снова чувствуя отвращение от скользкости материи. Обнаружила серебряный наперсный крест, но тут же отдернула руку от его обжигающего прикосновения.

Дойдя до ног, стащила туфлю с мертвой стопы, ощутив нечто странное и здесь, и поднесла ее к свету. Потрепанный кожаный верх был ничем не примечателен, а вот подошва оказалась сделана из толстого губчатого вещества. Подобного она еще не видела. Ущипнула материал большим и указательным пальцами. Тот поддался, а потом распрямился, как юное деревце.

Она присела на корточки, задумавшись. Такого диковинного материала не существовало, когда Рун заманил ее в гроб с вином, но теперь он достаточно распространен, чтобы его носил даже смиренный монах.

Элисабета вдруг едва сдержала вопль, ощутив пропасть, отделившую ее от прошлого. И поняла, что пробыла в забытьи не дни, не недели и даже не месяцы. А годы, десятилетия, а то и века.

Она приняла эту жестокую истину, тотчас уразумев и другую.

В этом странном новом мире нужно проявлять особенную осмотрительность.

И она не зевала. Оставив туфлю, взяла со стола белый мячик с красной звездой. Поверхность как человеческая кожа, только глаже. Несмотря на вызванное мячом омерзение, Элисабета заставила себя удержать его, подбрасывая в воздух и ловя снова.

Покинув катакомбы, она была ужасно напугана.

Но вскоре пугаться стали ее.

Она пробиралась по туннелям, предполагая наткнуться на других монахов. Но так и не нашла ни одного, следуя все выше, навстречу шепоту отдаленных сердцебиений.

В конце концов, добравшись до толстой деревянной двери, без труда проломила ее — и ступила на вольный воздух. Он ласкал ее тело, осушая вымоченное в вине платье и донося знакомые ароматы людей, благовоний, камней, реки. Но еще и запахи, не чуянные дотоле, — едкое зловоние, приличное, пожалуй, только мастерским алхимиков. Смрад толкнул ее обратно к двери, едва не заставив попятиться через порог, в укрытие темных тоннелей.

Чуждый мир ужасал ее.

Но графине не пристало выказывать страх перед чем бы то ни было.

Выпрямив спину, Элисабета шагнула вперед горделиво, как надлежит благородной даме, сложив руки перед собой, насторожив взор и слух.

Отступив от двери, она тотчас же признала колонны по обе стороны, массивный купол, возносящийся слева и даже шпиль на площади впереди. Египетский обелиск возвели на пьяцце в том же году, когда родилась ее дочь Анна.

Узрев все это, она успокоилась, уразумев, где находится.

Площадь Святого Петра.

В ней затеплилось сардоническое веселье.

Рун скрывал ее под градом Священным.

Она дошла до края пьяццы. На площади была изображена сцена Рождества Христова в натуральную величину, освещенная чересчур уж ярко, резким и безжалостным сиянием сверхприродного пламени. Свет ранил взор Элисабеты, и она чуралась его, держась у колоннады, обрамляющей площадь.

Зато эта сцена хотя бы подсказала, в каком месяце, если не в году, она пробудилась.

Декабрь, канун Рождества.

Мимо прошла чета.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Элисабета скользнула за мраморную колонну. Женщина, как и мужчина, была одета в портки. Ее короткие волосы ниспадали лишь до плеч, а спутник, беседуя с ней, держал ее за руку.

Таких высоких женщин Элисабета еще не видала.

Скрывшись за колонной, она разглядывала другие фигуры, движущиеся по площади. Все ярко разряжены, укутаны в толстые кафтаны, пошитые очень изящно. Из одной из соседних улиц выехала странная повозка, озаряя себе путь лучами неземного света, не запряженная никакими животными.

Дрожа, Элисабета прислонилась к колонне. Этот новый мир грозил ошеломить ее, обратить в камень. Понурив голову, она заставила себя дышать. Надо отгородиться от всего этого, найти себе одну крохотную задачу… и эту задачу осуществить.

В ноздри пахнуло вином. Она потрогала свое сырое одеяние. Так не пойдет. Снова оглядела площадь, рассматривая женщин в столь диковинных нарядах. Чтобы улизнуть отсюда, нужно стать волком в овечьей шкуре, ибо если они догадаются, кто она такая, погибель неминуема.

Сколько бы лет ни прошло, эта истина останется неизменной.

Элисабета изо всех сил сжала кулаки, впившись ногтями в ладони. Она не хотела покидать знакомое окружение, чувствуя, что за пределами площади ее ждет нечто куда более чуждое, нежели в ее рубежах.

Но идти хочешь не хочешь надо.

Графине не пристало чуждаться своего долга.

А ее долг — выжить.

Чуя, что до рассвета еще долгие часы, она опустилась в тень колоннады. И сидела там не дыша, не шевелясь, недвижная, как статуя, прислушиваясь к хаотическим биениям человеческих сердец, к словам многих наречий, к то и дело раздающемуся смеху.

Эти люди так не похожи на мужчин и женщин ее времени.

Выше, громче, сильнее и упитаннее.

Больше всего ее поражали женщины, одетые в мужские одежды — штаны и рубашки. Они расхаживали без страха. Резко разговаривали с мужчинами, не опасаясь взбучки, и вообще вели себя, будто ровня, вовсе не взвешивая каждый жест и слово, как приходилось ей в свое время, а непринужденно, словно это в порядке вещей и принято повсеместно.

Многообещающая эпоха.

Беззаботно подошла молодая женщина, ведя малое дитя. Женщина куталась в бордовое шерстяное пальто, на ногах же у нее были сапожки для верховой езды, хотя, судя по запаху, они даже близко от лошади не ступали ни разу.

Женщина, мелкая для этого времени, ростом была примерно с саму Элисабету.

Дитя выронило белый мячик с красной звездой на нем, и тот откатился в тень, остановившись на расстоянии ладони от разбитых туфелек Элисабеты. От мячика пахло так же, как от подметок туфель попика. Идти за игрушкой дитя отказывалось, будто учуяв татя, затаившегося во мраке.

Мать уговаривала девочку на диковинно звучащем итальянском, махая рукой в сторону леса колонн. Но малышка упорно трясла головой.

Элисабета провела кончиком языка по своим острым зубам, страстно желая, чтобы мать сама отправилась за цацкой. Она уж сумеет отобрать у женщины жизнь, похитить ее скарб и скрыться, прежде чем осиротевшее дитя позовет на помощь.

Таясь во мраке, она наслаждалась напуганным трепыханием детского сердечка, слушая, как интонации матери становятся все более раздраженными.

Она выждала подходящий момент в этом странном времени.

И совершила прыжок.

Элисабета со вздохом опустила мячик на стол, утратив интерес к своим трофеям.

Встав, перешла к обширным гардеробам спальни, набитым шелками, бархатом, мехами — сплошь похищенными у жертв за эти многие недели. Каждую ночь она прихорашивалась перед серебряными зеркалами, лишенными малейшего изъяна, выбирая себе новый наряд. Некоторые из одежд казались почти знакомыми, другие столь же нелепыми, как платье менестреля.

Нынче вечером она выбрала мягкие голубые штаны, шелковую рубашку под цвет своих серебряных глаз и пару тонких кожаных ботинок. Провела гребешком по густым волосам цвета воронова крыла. Подрезала их до плеч на тот же манер, что у женщины, которую убила под мостом.

Теперь она выглядит совсем иным человеком. Что сказали бы Анна, Екатерина и Павел, узри они ее сейчас? Родные дети не признали бы ее.

И все же она напомнила себе: «Я графиня Элисабета из Эчеда».

И тут же поглядела на себя с прищуром.

Нет.

— Элизабет… — прошептала она отражению, напоминая себе, что настали новые времена, и чтобы выжить в них, она должна следовать их обычаям. Так что она примет это более современное имя и будет носить его, как носит новую прическу и одежду. Вот кем она станет. Она сыграла уже множество ролей с той поры, как была обручена с Ференцем в возрасте одиннадцати лет, — порывистой отроковицы, одинокой жены, школяра языков, искусной целительницы, любящей матери, — ролей много, и не сочтешь. И это всего лишь очередная из них.

Элисабета чуть повернулась туда-сюда, оценивающим взглядом озирая свой новый облик в зеркале. С короткими волосами и в брюках она похожа на мужчину. Но она не мужчина и больше не завидует мужчинам за их силу и могущество.

Теперь они есть и у нее самой.

Подойдя к окнам балкона, она отдернула мягкие шторы. И взглянула на сияющее великолепие рукотворных огней нового Рима. Он все еще остается странным и пугающе чуждым, но она возобладала над ним довольно, чтобы питаться, отдыхать и учиться.

А еще она черпала силу в одной особенности города, в одном ритме, уцелевшем без перемен на протяжении столетий. Смежив вежды, прислушалась к тысячам бьющихся сердец, тикающих, словно тысячи часов, давая ей знать, что в конце концов ход времени особого значения не имеет.

Она знала, что пришло ее время — время, всегда отведенное для хищников, подобных ей.

И распахнула двери балкона навстречу ночи.

Настало время охоты.

Глава 6

18 декабря, 17 часов 34 минуты по тихоокеанскому стандартному времени Округ Санта-Клара, Калифорния

В сумерках, опускающихся на холмы и луга, Эрин пустила коня в галоп, одолевая последний отрезок до конюшен. Понукать Блэкджека не требовалось, он и сам влетел во двор на полном скаку.

Одной рукой придерживая поводья, вторую она не снимала с рукояти пистолета. Как только мерин, немного проехавшись по инерции, остановился среди пыльного двора, она обернулась в седле, направив оружие в сторону черных холмов.

Скача сюда, Эрин не сумела разглядеть зверя, напугавшего лошадь, но слышала его. Треск ломаемых ветвей и хвороста преследовал их всю дорогу от холмов. Она не могла отделаться от ощущения, что призрачный охотник играет с ними, дожидаясь для нападения лишь полной темноты.

Давать ему этот шанс она не намеревалась.

Эрин рысцой проехала на Блэкджеке мимо своего старого «Лендровера», чтобы, к своему изумлению, обнаружить еще один автомобиль — черный «Линкольн Таункар», припаркованный в дальнем конце двора. Минуя его по пути к конюшне, Эрин заметила на дверце знакомый символ — два ключа крест-накрест и тиару.

Герб Святого Престола.

Страх в ее душе всколыхнулся еще выше.

Что здесь понадобилось кому-то из Ватикана?

Поискав взглядом, но не увидев никого, она поторопила Блэкджека к раздвижным дверям конюшни. Подъехав, натянула поводья, после чего, кашляя от пыли, соскользнула с седла, продолжая держать одновременно уздечку Блэкджека и пистолет. В поисках и ответов, и укрытия она поспешила к дверям и взялась за ручку.

Но прежде чем пальцы обхватили ее, дверь отъехала сама по себе. Выскочившая оттуда рука железной хваткой вцепилась в запястье Эрин, рванув через порог. От неожиданности она выпустила уздечку Блэкджека, стараясь лишь удержаться на ногах.

Нападающий увлек ее во тьму конюшни, и дверь за ней с грохотом захлопнулась, оставив коня снаружи. Восстановив равновесие, Эрин извернулась и пнула изо всех сил, попав сапогом во что-то мягкое.

— Ой! Полегче, Эрин!

Она тотчас же узнала этот голос, хотя откуда бы ему тут взяться?

— Джордан?!

Руки отпустили ее.

Со щелчком включился фонарик, и белый луч осветил лицо сержанта Стоуна. За спиной сержанта маячил Нейт — живой-здоровый, но какой-то бледный, с широко распахнутыми глазами.

Джордан потер живот, сверкнув ей своей кривоватой улыбкой, тотчас прогнав изрядную часть напряжения, пульсировавшего у нее в жилах. На нем были парадные брюки и белая рубашка с расстегнутым воротничком и закатанными до локтей рукавами, открывавшими взору его мускулистые загорелые предплечья.

Бросившись к нему, Эрин обняла его крепко-крепко. В объятьях Джордана было так тепло и уютно, и ее обрадовало, что она снова оказалась в них так легко и естественно.

— Прямо не верится, что это ты, — пробормотала она ему в грудь.

— Во плоти… хотя после твоего пинка, пожалуй, чуточку больной.

Эрин отстранилась, чтобы окинуть его взглядом. Квадратный подбородок подернут суточной щетиной, голубые глаза улыбаются ей, а волосы явно отросли. Она провела пальцами по его густым белокурым волосам и притянула его голову для поцелуя.

Больше всего ей хотелось продлить этот момент, побыть в его объятьях еще, а то и показать сеновал наверху, но она отпрянула, повинуясь более настоятельной заботе.

— Блэкджек, — сказала она, — мой конь. Нужно завести его внутрь. Среди холмов кто-то есть.

Она обернулась к двери — и тут же раздалось отчаянное ржание, пронзившее ночь и быстро оборвавшееся. Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, что-то тяжелое ударилось о соседнюю стену. Они отбежали поглубже в конюшню, где находились в стойлах другие лошади. Эрин поглядела на дверь.

Нет, пожалуйста, нет…

Она представила своего крупного мерина, его доверчивый взгляд и мягкий нос, как он приплясывал, радуясь, нежное ржание, которым приветствовал ее, как только она входила в конюшню.

Джордан взял на изготовку свой черный «Хеклер и Кох МР7» — зловеще выглядящий пистолет-пулемет. Эрин же, уразумев проблему, приподняла свой небольшой «Глок 19».

— Мне нужно что-то побольше.

Передав свой фонарик Нейту, Джордан потянулся к поясу, извлек свой «Кольт 1911» — тот самый пистолет, который частенько одалживал ей в прошлом, — и передал Эрин. Ощутив рукоятку в ладони, она почувствовала себя спокойнее. И уже повернулась, чтобы отдать свой «Глок» Нейту для самозащиты, когда вдруг из тени выступил чужак, напугав ее. На нем был парадный темно-синий мундир с двумя золотыми крестами, вышитыми на лацканах.

Капеллан?

— Не хочется прерывать ваше счастливое воссоединение, — изрек незнакомец, — но самое время подумать, как отсюда выбраться. Я поискал другие выходы, но похоже, главная дверь — все равно путь самый разумный.

— Это Христиан, — представил Джордан. — Друг Руна, если улавливаешь, куда я клоню.

Иначе говоря, сангвинист.

— Машина профессора припаркована ярдах в пятидесяти, — голос Нейта явственно дрожал. — Сможем ли мы до нее добраться?

Вместо ответа ночь разорвал противоестественный визг.

В стойлах вокруг них лошади били копытами и налегали на двери, ржанием выражая нарастающий страх. Даже они знали, что надеяться можно лишь на бегство.

— А что ждет нас там? — спросил Джордан, держа двери на прицеле.

— Судя по запаху и шипению, полагаю, это кугуар, — сообщил Христиан. — Хотя и поганый.

Поганый?

Эрин похолодела.

— Вы говорите о бласфемаре.

Капеллан склонил голову в знак подтверждения.

Бласфемаре — анафемский беспощадный зверь, чья кровь осквернена, отравлена кровью стригоя, принявший чудовищную ипостась своего естественного обличья, со шкурой настолько прочной, что сангвинисты делают из их шкур доспехи.

Нейт втянул воздух сквозь зубы. Прикоснувшись к нему ладонью, Эрин ощутила, что он дрожит. И винить тут его не за что. Беспощадный волк однажды жестоко его изувечил.

Надо вытащить Нейта отсюда.

Слева вдруг раздался треск ломающегося дерева. Нейт повернул фонарик на шум. Четыре крючковатых когтя пронзили толстые доски из красного дерева. Запаниковав, Нейт выстрелил туда из «Глока».

Когти исчезли, и тут же снова раздалось воющее верещание, уже более сердитое.

— По-моему, ты его взбесил, — заметил Джордан.

— Извините, — пробормотал Нейт.

— Не волнуйся. Если бы ты не выстрелил, это сделал бы я.

Кошка бросилась на ту же стену, сотрясая стропила, словно пытаясь вломиться внутрь.

— Пора двигаться, — Христиан указал на дверь впереди. — Я выйду первым, попытаюсь его отвлечь, а вы следом на счет десять. Бегите прямиком к «Лендроверу» Эрин и уезжайте.

— А вы? — спросил Джордан.

— Если мне повезет, захватите меня. Если нет, бросите.

Прежде чем кто-либо успел возразить, Христиан за один вздох одолел расстояние до ворот, схватился за ручку и распахнул врезанную в них дверь. Перед ним раскинулась площадка, покрытая пылью и травой. Вдали стояли видавший виды «Лендровер» Эрин и блестящий «Линкольн Таункар». Обе машины казались куда дальше, чем пару минут назад, когда Эрин подъезжала сюда на Блэкджеке.

Христиан ступил в ночь, освещенную лишь лампочкой над дверью. Отблеск серебра показал, что он извлек клинок, а затем скрылся, метнувшись влево.

Джордан держал автомат наготове, просто начав мысленный отсчет.

Эрин отвернулась, вспомнив Блэкджека. Поспешно устремившись вдоль шести стойл, она принялась откидывать щеколды и распахивать двери. Нельзя оставлять лошадей в западне на погибель вслед за Блэкджеком. Они заслуживают шанса на бегство.

Напуганные лошади с топотом вырывались из стойл, проносясь между Джорданом и Нейтом. Гансмоук последовала последней. Когда она скакала мимо, Нейт коснулся пальцами взмыленных боков лошади, словно желая последовать за ней. Добежав до дверей, лошади скрылись в ночи.

— И-и… десять! — бросил Джордан, махнув рукой в сторону распахнутых дверей.

Они втроем ринулись вперед, во двор, где еще не осела пыль после бегства лошадей. Джордан держался слева, направив свой автомат в том направлении, где скрылся Христиан.

Внимание Эрин, вместе с Нейтом во весь дух бежавшей к «Лендроверу», привлекло какое-то движение со стороны конюшни. Из-за дальнего угла, спотыкаясь, вышел Христиан, тут же рухнув на четвереньки.

Из-за того же угла крадучись появился чудовищный зверь.

При виде него Эрин прямо рот разинула. Нейт оступился, упав на одно колено.

Кугуар выбежал во двор, дергая хвостом вперед-назад. В длину он явно превышал девять футов, явив взору более трехсот фунтов мышц, когтей и клыков. Высокие, острые уши с кисточками чутко ловили каждый шорох. Красно-золотистые глаза сияли во тьме. Но более всего поражал его пепельно-седой мех, будто клок тумана, обретший плоть.

— Вперед! — подогнал Джордан, увидев, что она сбавила шаг, чтобы помочь Нейту. — О нем позабочусь я.

А кто позаботится о тебе?

Эрин осталась с ними, вскинув свой «Кольт».

В том конце двора зверь зарычал на Христиана, оскалив длинные клыки, — и прыгнул. Но это был обманный маневр. Проскочив мимо капеллана-сангвиниста, тварь устремилась прямо на них.

К этому времени Джордан успел вздернуть Нейта на ноги, но убраться с дороги зверя оба уже не успевали. Не сходя с места перед ними, Эрин нажала на спусковой крючок. Пуля угодила животному в лоб, но оно лишь тряхнуло головой, снова устремляясь вперед.

Эрин продолжала стрелять в надвигающегося зверя.

Пока Нейт не будет в безопасности, бегство не для нее.

Она нажимала на спусковой крючок снова и снова — пока наконец затвор «Кольта» не зафиксировался в заднем положении. Патроны кончились.

Присев на задние лапы, кошка совершила прыжок, покрывая оставшееся расстояние.

Ватикан

Рун весь так и напружинился от ужаса.

Она в опасности…

Он мысленным взором увидел пряди светлых волос и янтарные глаза. Ноздри наполнил аромат лаванды. Боль заслонила ее имя, оставив ему только нужду и желание.

Должен добраться до нее…

Паника вибрировала в теле струной, и он забился, переворачиваясь в обжигающем вине на живот, преодолевая страдания, пытаясь думать, мучительно цепляясь за единственную мысль, бьющуюся в голове.

Нельзя позволить ей умереть.

Он поднялся на четвереньки, упираясь спиной в каменную крышку саркофага. И, собрав всю свою веру, всю силу и весь страх, толкнул мраморную плиту.

Под скрежет камня о камень крышка сдвинулась. Пусть не более чем на ширину пальца, но сдвинулась.

Скрипя зубами, Корца толкнул снова, надсаживаясь, разрывая сутану. Серебряная инкрустация в мраморной плите над ним тавром впечаталась в обнаженную спину. Рун ноздрями чуял запах горящей кожи, чувствовал, как течет кровь.

И все равно надрывал каждую жилку, вкладывая все силы, всю волю до капли.

Его существование стало одной звенящей нотой стремления.

Спасти ее.

Округ Санта-Клара, Калифорния

Джордан всем телом налетел на Эрин, сшибив ее с ног.

Падая навзничь, она увидела, как анафемская кошка пролетает над ними. Задняя лапа врезалась в землю рядом с головой Джордана, подняв пыль. Кугуар развернулся, издавая шипящий визг неутоленного желания.

Все еще лежа на земле, Джордан перекатился на плечо, вскинув «Хеклер и Кох», и открыл огонь в полностью автоматическом режиме. Очередь пропахала след по боку поворачивающегося зверя, срывая клочья меха и проливая кровь, но совсем немного.

Он выпустил весь магазин, все сорок патронов менее чем за три секунды.

И добился лишь того, что рассердил кошку.

Кугуар обернулся к нему, припав к земле, впиваясь когтями глубоко в сухую, окаменевшую глину. И полузарычал-полузашипел, будто котел паровоза.

Джордан перехватил опустевшее оружие за ствол, чтобы употребить его вместо дубинки, уподобившись пещерным предкам.

И тут, голубым проблеском мелькнув в воздухе, небольшой предмет угодил зверюге в голову. Серебряный нож, пронзивший ей ухо. Потекла темная кровь. Кошка взвыла и принялась кататься по земле, тряся головой и пытаясь дотянуться до Христиана.

Но сангвинист оказался проворнее, соскользнув с крупа кошки и увернувшись от хвоста.

— Давайте в «Ровер»! — заорал Христиан, ныряя под заднюю лапу, целившую по нему, со свистом рассекая воздух бритвенно-острыми когтями.

Вздернув Эрин на ноги, Джордан вместе с ней припустил к «Лендроверу».

Впереди Нейт, уже добравшийся до внедорожника, распахнул обе дверцы со стороны водителя — и забрался на заднее сиденье.

Вот молодец!

Джордан бежал рядом с Эрин. Как только они достигли «Ровера», он нырнул на водительское сиденье в тот самый миг, когда она бросилась на заднее, рядом с Нейтом. Обе дверцы захлопнулись одновременно.

Протянув руку на переднее сиденье, Эрин плюхнула холодные ключи в раскрытую в ожидании ладонь Стоуна.

Джордан плотоядно ухмыльнулся. Они составили отличную команду, и теперь главное — позаботиться, чтобы эта команда осталась в живых. Включив зажигание, он завел двигатель и дал задний ход, одновременно выворачивая в сторону.

И как только развернулся, фары выхватили кугуара из тьмы. Его призрачно-серая шерсть засияла в лучах света. Кошка развернулась к автомобилю, будто клубящееся грозовое облако, щуря свои золотисто-красные глаза на свет.

Христиан стоял в паре шагов позади нее.

Зарычав, кугуар скакнул к «Лендроверу», не в силах устоять перед звуком и движением.

Типичная кошка…

Джордан рванул прочь задним ходом, стараясь удерживать машину так, чтобы фары светили зверю прямо в глаза.

Это развязало руки Христиану, и он спринтом устремился к своему черному седану.

Припустившая во весь дух кошка мало-помалу настигала автомобиль. Джордан боялся, что на этих проселках зверь может запросто обогнать их. Будто в доказательство, зверюга прыгнула, всей грудью обрушившись на капот. Когти рвали тонкий металл. Тяжелая лапа ударила в ветровое стекло, тотчас покрывшееся сетью трещин.

Еще один такой удар — и зверь заберется на переднее сиденье.

И тут вдруг громко, надрывно, непрестанно загундосил автомобильный клаксон.

Взвыв от этого внезапного звука, кугуар взвился с капота, будто ему хвост прищемили. Извернувшись в воздухе, приземлился мордой к новому раздражителю, в ярости прижав уши к черепу.

Позади животного Джордан увидел Христиана. Сангвинист скорчился на заднем сиденье своего «Таункара», навалившись на спинки передних сидений и протянув руку к рулю, снова и снова нажимая на кнопку клаксона.

Все окна седана были опущены.

Что ты творишь?!

Кошка устремилась на шум.

Резко затормозив, Джордан перебросил передачу на переднюю и погнал машину за кугуаром, едва не наезжая ему на хвост. Он понимал, что не успеет добраться до автомобиля раньше зверя, но намеревался быть на месте, чтобы помочь Христиану.

Кугуар врезался в бок «Таункара» всем телом, сдвинув его на добрый фут и оставив глубокую вмятину. Христиана отбросило на спинку заднего сиденья. Рев клаксона тотчас оборвался, и в воздухе рокотало только клокочущее шипение исполинской кошки.

Углядев жертву внутри, кугуар протиснул голову и плечи в заднее окно, пытаясь добраться до священника.

Джордан вдавил педаль газа в пол, собираясь врезаться в зверюгу сзади, если понадобится.

Выбирайся оттуда, приятель!

Кошка извивалась и била задними лапами, протискиваясь через окно внутрь автомобиля. Тварь вписывалась в окно впритирку, но настроена была решительно.

И тут Христиан выскользнул через окно с другой стороны.

— Там! — крикнула Эрин, тоже углядев его.

Джордан бросил «Ровер» в занос, разворачивая машину вокруг заднего бампера седана.

Проковыляв несколько шагов прочь от «Таункара», Христиан нацелил брелок ключей на автомобиль. Нажал на кнопку — и окна поднялись, а автомобиль дважды чирикнул.

Джордан едва не рассмеялся, увидев дерзостную военную хитрость Христиана.

Он запер кугуара в автомобиле.

Зверюга с рычанием яростно забилась внутри, раскачивая седан.

Джордан покатил к Христиану.

— Вас подбросить?

Открыв переднюю пассажирскую дверцу, капеллан забрался внутрь.

— Гоните. И побыстрей. Не знаю, долго ли продержится моя ловушка.

Джордан понял без лишних слов. Прибавив оборотов, вывел «Лендровер» со двора конюшни и погнал его по ухабистому проселку в сторону шоссе. Нужно оторваться от разъяренной кошки как можно дальше.

Достав из кармана мобильный телефон, Христиан начал выкрикивать в него какие-то приказы на латыни.

— Что он говорит? — поинтересовался Джордан у Эрин.

— Вызывает подмогу, — сообщила она. — Чтобы кто-нибудь избавился от этого кугуара.

Закончив звонок, Христиан оглянулся в сторону конюшни.

— Надеюсь, твари в автомобиле настолько тесно, что она не сможет хорошенько размахнуться, чтобы вышибить ударопрочное стекло.

Эрин кашлянула.

— Но почему он вообще здесь оказался? И почему преследует меня?

Джордан бросил взгляд на Христиана.

— Примите мои извинения, — удрученно проронил тот. — Но я полагаю, некто учуял, что мы с Джорданом ищем вашей помощи. Возможно, весточка попала не в те уши. Как вам известно, Орден питает подозрения, что изменники-велиалы скрываются в наших же рядах. Боюсь, я был недостаточно осмотрителен.

Велиал…

Эрин представила воинство стригоев и людей, сплоченных под началом неведомого предводителя. Даже тесные ряды Ордена сангвинистов уязвимы для происков и проникновения этих вероотступников.

— Может, дело и не в вас, — возразила она, протягивая руку, чтобы пожать ему плечо. — Кардинал Бернард тоже мне звонил сегодня с утра. Не исключено, что он где-то проговорился. Но так или иначе, давайте отложим это до поры, когда Нейт окажется где-нибудь в безопасном месте.

— А моего мнения уже никто не спрашивает? — с обидой встрял Хайсмит.

— Именно так, — отрезал Христиан. — Полученные мной приказания ясны и недвусмысленны. Я должен доставить Эрин и Джордана обратно в Рим. И всё.

У Джордана возникли сомнения, что слова капеллана соответствуют истине. Возможно, он просто пытается снять бремя с души Эрин.

— А почему именно в Рим? — поинтересовалась женщина.

Христиан повернулся к ней лицом.

— Похоже, за всей этой суматохой мы позабыли уведомить вас. Отец Рун Корца пропал. Исчез вскоре после кровавой бани в Риме.

Бросив взгляд в зеркальце заднего вида, Джордан заметил озабоченность во взгляде Эрин, заметил, как она вскинула руку к горлу, где сохранились шрамы от укуса Руна в том месте, где он отведал ее крови. Впрочем, судя по встревоженному виду, она беспокоится о святом отце-сангвинисте искренне и всерьез.

— А я-то тут при чем? — спросила Эрин.

— А при том, доктор Грейнджер, — улыбнулся ей Христиан, — что вы единственная, кто способен его отыскать.

Джордану было наплевать на исчезновение Руна Корцы. Будь его воля, он бы лишь порадовался, если этого субъекта простыл и след. Именно сейчас его интересовало решение лишь одной тайны.

Кто послал чертову кошку?

Глава 7

19 декабря, 04 часа 34 минуты по центральноевропейскому времени Рим, Италия

С антикварным часовым пинцетом в руках предводитель велиалов сгорбился над рабочим столом, зажав лупу в одной из глазниц. И с предельной осторожностью завел тоненькую бронзовую пружинку в сердце механизма размером с ноготок.

Натянувшаяся пружина вошла в зацепление.

Удовлетворенно улыбнувшись, он закрыл створки механизма, образовав некое подобие металлической фигурки насекомого с шестью членистыми лапками и безглазой головой. Последняя щетинилась острым, как иголка, серебряным хоботком и парой перистых бронзовых антенн.

Переместился к другому участку рабочего стола и недрогнувшей рукой подхватил пинцетом с ложа из белого шелка отделенное переднее крылышко мотылька. Поднес этот радужный лепесток к свету галогеновой рабочей лампы. Чешуйки мотылька переливались серебристой зеленью, почти не скрывая деликатный узор внутренней структуры крылышка Actias luna — сатурнии луны. При полном размахе крыльев в четыре дюйма это одна из крупнейших бабочек в мире.

Осторожными, отработанными движениями он приладил хрупкое крылышко к крохотным зажимам бронзово-серебряного грудного отдела своего механического творения. Повторил ту же операцию с другим передним крылышком и обоими задними. Механизм грудки, состоящий из сотен зубчатых колесиков и пружин, ждал лишь часа, чтобы вдохнуть жизнь в эти красивые органические крылья.

Закончив работу, он полюбовался каждым изделием. Он любил точность своих творений, то, как каждая шестеренка цепляется за другую, являясь неотъемлемой частью более крупной конструкции. Годами он делал часы, нуждаясь в приборе, отмеряющем время, отсчитывать которое собственным телом он не мог. Но со временем его интерес и искусство переключились на создание этих крохотных автоматов — наполовину машин, наполовину живых существ, по его воле устремленных в вечность.

Обычно он обретал мир и покой в столь замысловатой работе, настраивающей на ненатужную сосредоточенность. Но нынче ночью это безупречное спокойствие ускользало от него. Не могло умиротворить даже негромкое журчание устроенного рядом фонтана. Его вековечный замысел — затейливый и деликатный, как любой из его механизмов, — оказался под ударом.

Когда он вносил крохотные поправки в последнее из своих творений, кончик пинцета задрожал, и он порвал деликатное переднее крылышко, просыпав радужные зеленоватые чешуйки на белый шелк. Изрыгнул проклятие, которого никто не слыхал со времен Древнего Рима, и швырнул пинцет на стеклянную поверхность рабочего стола.

Сделал долгий вдох, стремясь восстановить душевный покой.

Тот бежал от него.

Будто по подсказке, на столе зазвонил телефон.

Он потер виски длинными пальцами, будто стремясь утихомирить мысли воздействием извне.

— S`i,[7] Рената?

— Пришел отец Леопольд, ждет внизу в вестибюле, синьор, — раздался из динамика скучающий голос его красавицы секретарши. Он спас ее от сексуального рабства и жизни на улицах Турции, и она платит ему преданным, хотя и равнодушным, служением. За годы обоюдного знакомства она ни разу не выразила удивления. И эту черту он уважает.

— Впусти его.

Встав, он потянулся и подошел к ряду окон позади рабочего стола. Его компания — корпорация «Аргентум» — владеет высочайшим небоскребом в Риме, и его кабинет занимает самый верхний этаж. Из пентхауса сквозь прозрачные стены из пуленепробиваемого стекла открывается вид на Вечный город. Пол у него под ногами сделан из полированного пурпурно-красного мрамора, императорского порфира, столь редкого, что он встречается лишь в одном месте на планете — в египетской горе, которую римляне называли Mons Porphyrites, сиречь Порфирная гора. Он был открыт при жизни Христа и стал мрамором царей, императоров и богов.

Пятьдесят лет назад он разработал и выстроил этот шпиль вместе со всемирно известным архитектором. Конечно, теперь этот человек мертв. А вот он остался, ничуть не переменившись.

Он вгляделся в свое отражение. Во время естественной жизни лицо его покрывали шрамы от плети, изувечившей его в детстве, но когда анафема нескончаемых лет постигла его, изъяны исчезли. Теперь он не мог и припомнить, где были эти шрамы. Перед глазами была лишь гладкая, безупречная кожа, россыпь лучистых морщинок вокруг серебристо-серых глаз, не становящихся глубже, квадратное суровое лицо и копна густых седых волос.

Горькие мысли одолевали его. На протяжении веков это лицо называли множеством имен, оно заносило до дыр множество обличий. Но спустя два тысячелетия он вернулся к тому имени, которое дала ему мать.

Иуда Искариот.

Хотя имя это стало синонимом предателя, он прошел полный круг от отрицания до признания этой истины — особенно после того, как открыл тропу к собственному искуплению. Столетия назад он наконец постиг, зачем Христос проклял его бессмертием.

Чтобы в грядущем он смог сделать то, что должен.

Взвалив на свои плечи эту ответственность, Иуда прижался лбом к холодному стеклу. В прошлом у него один руководитель отдела так боялся упасть, что не подходил к окнам ближе чем на шесть футов.

Иуда такого страха перед падением не питал. Он падал навстречу тому, что должно было принести ему смерть, уже бесчисленное количество раз.

Он смотрел сквозь стекло на переливающиеся огнями улицы, на раскинувшийся внизу город, славившийся своей развращенностью еще до рождения Христа. Рим всегда сиял по ночам огнями, хотя теплый желтый огонь факелов и свечей давно сменился ослепительным накалом электричества.

Если его план сработает, все эти огни раз и навсегда погаснут.

Современные люди думают, будто блеск и огонь принадлежат им, но человек озарял мир по своей воле уже давно. Порой ради прогресса, а порой по пустякам.

Стоя там, он вспомнил блистательные балы, которые посещал столетиями, и все праздные гуляки на них пребывали в уверенности, что достигли пика гламура. Благодаря своим внешности и богатству он никогда не знал недостатка в приглашениях, равно как и в женской компании, но эти спутницы зачастую требовали большего, чем он мог дать.

Иуда видел слишком много возлюбленных, увядавших и умиравших, угашая надежду на вечную любовь.

В конце концов она никогда не оправдывала своей цены.

За единственным исключением.

Он посетил бал в средневековой Венеции, где женщина похитила его вечное сердце, показав любовь, оправдывающую любую цену. Он взирал на разноцветные огни города, пока они не затуманились, погрузив его в воспоминания.

Иуда помедлил на пороге венецианского бального зала, позволив круговращению красок разворачиваться перед ним. Малиново-красные, насыщенные золотые, индиго под стать вечернему морю, черные, поглощающие свет, и жемчужное сияние обнаженных плеч. Нигде женщины не наряжались настолько ярко и не выставляли кожу настолько напоказ, как в Венеции.

Бальный зал выглядел почти так же, как и сотню лет назад. Единственную перемену являли три новые картины маслом, украсившие его величественные стены. Полотна изображали суровых или веселых членов этого венецианского рода, каждый из которых был разодет в модные наряды своих дней. Все они давно умерли. Одесную от него находился портрет Джузеппе, почившего три десятка лет назад, черты лица которого навеки застыли в сорокалетием возрасте благодаря масляным краскам и таланту давно усопшего живописца. Взгляд карих глаз Джузеппе, всегда искрившихся весельем, противоречил сурово сдвинутым бровям и чопорной осанке. Иуда прекрасно знал его — вернее, настолько хорошо, насколько можно узнать человека за десять лет.

Дольше пребывать в одном городе Иуда себе не дозволял. После этого люди могли начать недоумевать, отчего он не стареет. Человека, не покрывающегося морщинами и не умирающего, могли назвать колдуном или еще похуже. Так что он путешествовал на север и на юг, на восток и на запад, кругами, расширявшимися по мере распространения цивилизации. В одних городах он разыгрывал из себя анахорета, в других — художника, в-третьих — жуира. Примерял роли, будто плащи. И сносил по одному каждого рода.

Его щегольские черные кожаные сапоги уверенно ступали по деревянному паркету. Он знал каждую скрипучую половицу, каждую едва заметную щербинку. Явился лакей в маске с подносом, уставленным бокалами вина. Иуда взял один, памятуя достоинства винных подвалов прежнего хозяина. Пригубил, смакуя букет кончиком языка, — к счастью, по смерти Джузеппе его подвалы не пришли в упадок. Осушив бокал, Иуда взял другой.

Пальцы другой руки, спрятанной за спиной, крепко сжимали узкий черный предмет.

Он явился сюда с целью более возвышенной, нежели повеселиться на балу.

Он пришел погоревать.

Маневрируя среди танцоров в масках, Иуда пробирался к окну. Длинный нос его маски загибался книзу вороньим клювом. Ноздри наполнял аромат хорошо выделанной кожи, из которой ее изготовили. Мимо в кружении с партнером проскользнула женщина, оставив по себе в воздухе крепкий аромат духов.

Иуда знал и этих танцоров, и без счету других. Позже, выпив побольше вина, он присоединится к ним. Выберет себе какую-нибудь юную куртизанку, может быть, очередную мавританку, буде удастся сыскать таковую. И станет изо всех сил стараться забыться в знакомой рутине.

Полвека назад, во время последнего пребывания в Венеции, он повстречал самую очаровательную женщину за свою долгую жизнь. Она тоже была мавританкой — темнокожей, с лучезарными темно-карими глазами и черными волосами, ниспадавшими на голые плечи и доходившими до самого по яса. На ней было изумрудно-зеленое платье с золотой оторочкой, по моде стянутое на тонкой талии; но, свисая с шеи на узенькой золотой цепочке, в ложбинке ее грудей покоилась полоска яркого серебра, будто осколок разбитого зеркала — украшение диковинное. Вокруг нее витал аромат лепестков лотоса — благоухание, которым он не наслаждался с самых пор последней своей побывки на Востоке.

Они с таинственной женщиной танцевали часами, и никому из двоих другой партнер не требовался. Говорила она с диковинным акцентом, определить принадлежность которого Иуда не мог. Вскоре он позабыл об этом и слушал лишь ее слова. Она знала куда больше, чем кто-либо из встречавшихся ему доселе, — историю, философию и тайны человеческого сердца. От ее хрупкой фигурки веяло безмятежностью и мудростью, и ему хотелось позаимствовать у нее умиротворение. Ради нее, пожалуй, он мог бы отыскать способ вновь проникнуться простыми заботами смертного.

После танцев, у этого самого окна, она приподняла маску, чтобы он смог узреть ее лицо целиком, а Иуда снял свою. Он взирал на нее в эту минуту безмолвия, более интимную, чем он делил с кем-либо прежде. А затем она вручила ему свою маску, извинилась и скрылась в толпе.

И лишь тогда он осознал, что не ведает ее имени.

Она так и не вернулась. Более года искал Иуда ее по всей Венеции, платил безумные деньги за недостоверные сведения. Она была внучкой дожа. Она была рабыней с Востока. Она была еврейской девушкой, убежавшей из гетто на одну ночь. Она не была ни одной из перечисленных.

С разбитым сердцем он бежал из города масок и старался позабыть ее в объятьях сотен других женщин, некоторых таких же темнокожих, как мавры, других — белее снега. Он выслушивал от них тысячи историй, помогал одним и бросал других. Ни одна из них не тронула его сердца, и он покинул их всех прежде, чем ему пришлось лицезреть их старение и смерть.

Но теперь Иуда вернулся в Венецию, дабы изгнать ее из мыслей, через полвека после того, как танцевал с ней на этом паркете. К этому времени, знал он, она, скорее всего, мертва или обратилась в сморщенную и слепую старуху, давно позабывшую ту волшебную ночь. Все, что он оставил себе по ней, — это воспоминания и ее старую кожаную маску.

Теперь он вертел эту маску в руках. Черная и глянцевитая, она представляла собой широкую кожаную ленту с прорезями для глаз, с крохотным стразиком, поблескивающим возле уголка каждого глаза. Дерзкий фасон, своей простотой идущий вразрез с богато изукрашенными масками женщин тех времен.

Но ей никакие дополнительные украшения и не требовались.

Иуда вернулся в эти ярко освещенные залы, чтобы сегодня бросить эту черную маску в воды канала и изгнать призрак женщины в архив былого. Сжимая в ладони старую кожу, он поглядел в открытое окно. Внизу гондольер налегал на шест, ведя свое утлое суденышко по темным водам, играющим серебряными проблесками в свете луны.

По берегам канала темные фигуры спешили по каменным плитам или через мосты. Люди, торопящиеся по секретным надобностям. Шагающие по повседневным делам. Он не знал зачем, да и не интересовался. Ему было все равно. Как и все прочее, это давно прискучило ему. На миг он вдруг уверовал, что мог бы ощутить связь с ними, — пока она не покинула его.

И сейчас, по-прежнему не питая охоты расставаться с ней, Иуда погладил маску указательным пальцем. Она годами лежала на дне сундука, обернутая в тончайший шелк. Поначалу он еще чуял аромат лепестков лотоса, но мало-помалу тот улетучился. Теперь он поднес маску к носу и понюхал — в самый последний раз, — ожидая ощутить запахи старой кожи и кедровых досок сундука.

Но вместо того ощутил аромат лепестков лотоса.

Иуда повернул голову, опасаясь поглядеть, движением столь медлительным, что оно не спугнуло бы даже робкую птаху. Биение собственного сердца вдруг загрохотало в ушах настолько громко, что он не удивился бы, если бы взоры всех присутствующих обратились в его сторону.

Она стояла перед ним, без маски, ни капельки не переменившаяся, и ее безмятежная улыбка была в точности такой же, как полстолетия назад. Маска выскользнула из его пальцев на пол. Дыхание занялось у него в груди. Танцоры кружили со всех сторон, но он застыл недвижно.

Не может этого быть.

Быть может, это дочь той самой женщины?

Он отмел эту возможность.

Такого точного подобия не бывает.

И тут же закралась сумрачная мысль. Иуда ведал о богомерзких тварях, шагающих сквозь время бок о бок с ним, таких же неумирающих, как он сам, но одержимых жаждой крови и безумием.

И снова он исторг такую перспективу из своего рассудка.

Ему никогда не забыть жар ее тела, пробивавшийся сквозь бархат платья, когда он танцевал с ней.

Так кто же она такая? Окаянная, подобно ему? Бессмертна ли она?

Тысяча вопросов заплясала у него в голове, в конце концов сменившись одним-единственным, воистину важным вопросом, задать который пятьдесят лет назад он не сумел.

— Как тебя зовут? — шепнул он, боясь, что этот миг рассыплется осколками, подобными тому, который она носит на своей стройной шее.

— Нынче вечером — Анной, — голос прозвучал с тем же самым диковинным акцентом.

— Но это не твое настоящее имя. Откроешь ли ты его мне?

— Если ты откроешь свое.

Ее сверкающие карие глаза надолго загляделись в его собственные — не заигрывая, а постигая его полную меру. Иуда медленно кивнул в знак согласия, молясь, чтобы она нашла его достойным.

— Арелла, — произнесла она вполголоса.

Он повторил ее имя, в тон ее голосу, слог за слогом:

— Арелла.

Она улыбнулась. Наверное, не слыхала собственного имени, произнесенного чужими устами, уже множество поколений. Ее глаза искали встречи с его взглядом, требуя, чтобы он заплатил обещанную цену за постижение ее истинного имени.

И впервые за тысячу лет он тоже произнес свое имя вслух:

— Иуда.

— Преданный анафеме сын Симона Искариота, — досказала она, глядя на него без удивления, лишь с едва угадывающейся улыбкой. И протянула ему руку. — Не желаешь ли потанцевать?

Вот так, с разоблачения секретов, и начались их отношения.

Но эти секреты, таили другие, более глубокие и сумрачные.

Секреты без конца, как и пристало вечной жизни.

Исполинские двери у него за спиной распахнулись, отразившись в окне и возвращая его из средневековой Венеции в современный Рим. Иуда постучал пальцами по холодному пуленепробиваемому стеклу, на миг задумавшись, что бы подумали об этом материале средневековые венецианские стеклодувы.

В отражении он увидел Ренату, стоящую в обрамлении дверного проема. На ней был деловой костюм цвета тутовой ягоды и коричневая шелковая блузка. Хоть она за время службы у него и превратилась из девушки в женщину среднего возраста, Иуда по-прежнему находил ее привлекательной. И вдруг понял, что как раз потому, что Рената напоминает Ареллу. У его секретарши такая же смуглая кожа и черные глаза, и она так же невозмутима.

Как же я не замечал этого прежде?

Вслед за ней в комнату ступил белокурый монах, с виду намного моложе своих лет. Сангвинист нервно взялся за оправу своих миниатюрных очочков. На его круглом лице отпечатались морщины тревоги, которым не место на столь юном лике, выдавая десятилетия, оставшиеся у него за плечами.

Рената удалилась, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Иуда жестом пригласил его пройти.

— Входите же, брат Леопольд.

Монах облизнул губы, разгладил складки своей простой коричневой сутаны с капюшоном и повиновался. Прошел мимо фонтана и остановился перед массивным письменным столом. Он прекрасно знал, что садиться без приглашения не следует.

— Как вы и приказывали, я приехал из Германии первым же поездом, Damnatus.

Леопольд склонил голову, употребив античный титул, знаменующий прошлое Иуды. С латыни его можно приблизительно перевести как приговоренный, окаянный или проклятый. Хотя остальные могли бы воспринять подобный титул как оскорбление, Иуда носил его с гордостью.

Ибо тот был дарован ему Христом.

Иуда подвинул стул за столом, возвращаясь на свое место, и сел. Заставляя монаха ждать, целиком сосредоточил внимание на прежнем занятии. Ловко, мастерски отцепил переднее крылышко, сломленное прежде, и бросил его на пол. Открыл ящик с образцами и извлек другую сатурнию. Отделив переднее крылышко, заменил им поврежденное, вернув своему творению безукоризненное совершенство.

Теперь надо исправить другой сломанный предмет.

— У меня есть миссия для вас, брат Леопольд.

Монах молча вытянулся, застыв перед ним настолько неподвижно, насколько это подвластно только сангвинисту.

— Да?

— Как я понимаю, ваш Орден уверен, что отец Корца — предвозвещенный Рыцарь Христов, а этот американский солдат Джордан Стоун — Воитель Человеческий. Но остались сомнения касательно личности третьей фигуры, упомянутой в пророчестве Кровавого Евангелия. Женщины Знания. Следует ли мне понимать, что это не профессор Эрин Грейнджер, как вы изначально заключили во время поисков утраченного Евангелия Христова?

Леопольд низко склонил голову в извинении.

— Я слыхал о подобных сомнениях и полагаю, что они могут быть оправданны.

— Если так, то мы должны отыскать истинную Женщину Знания.

— Будет сделано.

Достав из другого ящика серебряную бритву, Иуда порезал кончик своего пальца. Поднес его к мотыльку, созданному его руками из металла и эфемерных крылышек. Одна-единственная сверкающая капля крови упала на спинку творения, впитавшись сквозь отверстия и исчезнув.

Монах отступил назад.

— Вы боитесь моей крови.

Как и все стригои.

Столетия назад Иуда постиг, что единственная капля его крови смертоносна для всех этих анафемских тварей, даже для обратившихся к служению Церкви, подобно сангвинистам.

— Кровь — великая сила, не так ли, брат Леопольд?

— Именно так, — взгляд монаха бегал из стороны в сторону. Должно быть, ему не по себе находиться так близко от того, что может положить конец его несмертельному существованию.

Иуда завидовал ему в этом страхе. Проклятый Христом на бессмертие, он бы многим пожертвовал, только бы получить шанс умереть.

— Тогда почему вы не сказали мне, что теперь эта тройка повязана кровью?

Иуда бережно подвел пальцы под свое создание. Оно встрепенулось на его ладони, пробужденное к жизни его кровью. Крошечные шестеренки зажужжали едва слышно поверх журчания фонтана. Крылышки поднялись, сойдясь над спинкой, а затем снова расправились.

Монах задрожал.

— Такое красивое творение ночи, простой мотылек, — изрек Иуда.

Взмахнув крылышками, автомат вспорхнул с ладони в воздух. Медленно облетел стол, ловя крылышками каждый проблеск света и отражая его обратно.

Леопольд следовал за ним, явно испытывая желание бежать, но понимая, что делать этого не стоит.

Иуда поднял ладонь, и мотылек снова легко опустился на кончики подставленных пальцев Иуды. Металлические ножки касались кожи легко, будто паутина.

— Такой деликатный и все же невероятно могущественный.

Глаза монаха были прикованы к ярким крылышкам, голос дрожал.

— Извините. Я не думал, что нужно придавать значение тому, что Рун причастился от археолога. Я… я думал, она не настоящая Женщина Знания.

— И все же ее кровь струится в жилах Руна Корцы, а в ее — благодаря вашему опрометчивому переливанию — теперь течет кровь сержанта Стоуна. Вы не находите такое совпадение странным? Быть может, даже значительным?

Повинуясь воле Иуды, мотылек снова взмыл с его пальца и облетел кабинет, порхая в потоках воздуха точь-в-точь, как некогда сам Иуда порхал по бальным залам всего мира.

Монах сглотнул, сдерживая ужас.

— Быть может, — промолвил Иуда. — Быть может, эта археолог, в конце концов, и есть Женщина Знания.

— Я сожалею…

Мотылек спланировал вниз, чтобы сесть на левом плече монаха, вцепившись крохотными лапками в грубую ткань его власяницы.

— Нынче вечером я пытался ее убить, — Иуда от нечего делать перебирал крошечные зубчатые колесики у себя на столе. — С помощью анафемской кошки. Можете себе представить, чтобы простая женщина ускользнула от подобной бестии?

— Не представляю, как такое возможно.

— Я тоже.

Стоит монаху дать малейший повод — и мотылек вонзит в него острый хоботок, выпустив единственную каплю крови, которая убьет его на месте.

— И все же она выжила, — произнес Иуда. — А теперь еще и воссоединилась с Воителем, но с Рыцарем — пока нет. Вам известно, почему они не воссоединились с отцом Руном Корцей?

— Нет, — монах опустил глаза к четкам. Если он умрет сейчас, во грехе, а не в священном бою, душа его будет проклята во веки веков. Должно быть, Леопольд только об этом и думает.

Иуда дал ему еще минутку на размышления, после чего пояснил:

— Потому что Рун Корца пропал.

— Пропал? — впервые выразил удивление монах.

— Через пару дней после того, как Корца вкусил от нее, он исчез из поля зрения Церкви. И всех остальных. — Крылышки бабочки трепетали в потоках воздуха. — А теперь улицы Рима усеяны трупами, потому что чудовище осмеливается охотиться у пределов самого Священного града. Это не стригой, находящийся под моим или их контролем. Они боятся, что это их драгоценный Рун Корца, вернувшийся в дикое состояние.

Брат Леопольд встретился с ним взглядом.

— Чего же вы хотите от меня? Чтобы я убил его?

— Будто это вам по силам… Нет, мой дорогой брат, эта задача достанется другому. Ваша задача — следить и докладывать. И никогда больше не умалчивать ни о каких мелочах. — Иуда поднял ладонь, и мотылек спорхнул с плеча монаха, возвращаясь на протянутую ладонь своего творца. — Если вы подведете меня, вы подведете Христа.

Брат Леопольд взирал на него со смесью облегчения и ликования.

— Больше я не оступлюсь.

Глава 8

18 декабря, 19 часов 45 минут по тихоокеанскому стандартному времени Сан-Франциско, Калифорния

Ну, хотя бы ресторан пуст.

Эрин испустила вздох облегчения, усаживаясь рядом с Христианом и Джорданом в тесной, покрытой боевыми шрамами кабинке заведения в районе Хайт-Эшбери. Они подвезли Нейта до его квартиры в Стэнфордском университетском городке, после чего улизнули в анонимность Сан-Франциско, кружным путем добравшись в эту маленькую закусочную.

Эрин взяла меню — не то чтобы была голодна, просто хотела хоть чем-нибудь занять руки. Вес своего «Глока» она снова ощущала в кобуре на лодыжке. «Кольт» Джордана лежал в глубоком кармане ее зимней куртки. Совместная тяжесть пистолетов помогала ей чувствовать землю под ногами.

Эрин принялась разглядывать эту ветхую забегаловку с черно-белыми рисунками черепов и цветов. Единственной уступкой Рождеству были побитые пластиковые пуансеттии,[8] украшавшие все столики.

Джордан взял ее правую руку своей левой. Даже в этом жестком, немигающем свете он выглядел замечательно. На одной щеке у него виднелась полоска грязи, и Эрин, протянув руку с салфеткой, стерла ее, на миг задержав пальцы на его щеке.

Глаза его потемнели, и он многообещающе ей улыбнулся.

В углу кабинки Христиан деликатно кашлянул.

Джордан выпрямился, но руку Эрин не отпустил.

— Славное вы выбрали местечко, — сказал он, выворачивая голову, чтобы поглядеть на кислотные радуги, украшающий заднюю стену. — Значит, в прошлой жизни вы были мертвой головой[9] или застряли в шестидесятых?

Спрятав улыбку за меню, Эрин увидела, что блюда здесь сплошь веганские.[10]

Джордан будет в восторге.

— Сейчас тут куда приличнее, чем было в шестидесятых, — отозвался Христиан, позволяя им краешком глаза заглянуть в его собственное прошлое, касающееся прежней жизни в этом городе. — Тогда тут было не продохнуть от дыма шмали и пачулей. Но одна вещь в этом заведении осталась неизменной — презрение к властям. Голову даю на отсечение, что в этом здании ни одной камеры наблюдения или, приборов электронного слежения. Чем меньше любопытных глаз, тем лучше.

Эрин одобрила уровень паранойи сангвиниста, особенно после нападения.

— Вас и вправду тревожит, что в ваш Орден затесался крот? — поинтересовался Джордан.

— Кто-то знал, что Эрин будет на этом ранчо одна. Покамест нам лучше покинуть экраны радаров. По меньшей мере, пока не доберемся до Рима.

— Меня это вполне устроит, — поддержала Эрин. — А что вы имели в виду, говоря, что только я могу найти Руна?

Во время поездки до ресторана Христиан говорить отказывался. И даже сейчас сперва оглядел помещение, а потом подался вперед.

— От сержанта Стоуна я узнал, что Рун отведал вашей крови во время сражения под храмом Святого Петра. Это правда?

Эрин выпустила руку Джордана, разглядывая салфетку у себя на коленях, чтобы он не увидел выражения лица, когда она думала об этих интимных мгновениях, которые она разделила тогда с Руном. Ее «зацепило», когда эти острые зубы погрузились в ее плоть; она балансировала между болью и экстазом от обжигающего прикосновения его губ, его языка, раздвигающего края раны, чтобы хлебнуть полной мерой.

— Да, — чуть слышно проронила она. — Но он был вынужден. Другого способа настичь беспощадного волка и Баторию Дарабонт не было. Без наших действий Кровавое Евангелие могло быть утрачено.

Джордан обнял ее одной рукой, но Эрин ее сбросила, передернув плечами. В его взгляде мелькнуло изумление. Она не хотела его уязвить, но сейчас терпеть хоть чье-нибудь прикосновение было свыше ее сил.

— Я здесь не затем, чтобы судить Руна, — произнес Христиан. — Ситуация была экстраординарная. Уж мне-то можете не объяснять. Меня больше интересует, что было с вами после этого.

— Что вы имеете в виду?

— У вас были видения? Ощущения, которые вы не можете объяснить?

Эрин закрыла глаза, чувствуя нахлынувшее облегчение. Значит, вот чем объясняются ее приступы!

Я все-таки не схожу с ума.

Должно быть, Христиан заметил ее реакцию.

— У вас были видения. Хвала Господу!

— Кто-нибудь потрудится мне объяснить? — встрял Джордан.

Теперь, задним числом, Эрин поняла, что должна была сказать ему о приступах. Но ей не хотелось даже думать о них, не то что делиться с кем-либо.

Христиан все растолковал обоим:

— Когда стригой вкушает от кого-то и жертва остается в живых — что случается крайне редко, — между ними образуются кровные узы. И они сохраняются, пока стригой не вкусит снова, стирая эти узы новой кровью.

От этих слов Джордана замутило.

Тут подошел молодой официант с блокнотом в руках и карандашом за ухом. Его белокурые волосы были скатаны в дреды. Заказав всем черный кофе, его отослали.

Выждав, когда парнишка удалится за пределы слышимости, Эрин вернулась к разговору.

— Но то, что я переживала, — полнейшая бессмыслица. Темнота. Совершенно непроглядная. У меня жуткое клаустрофобическое ощущение, что я в западне. Будто меня заперли в саркофаге или в гробу.

— Как тогда в Масаде? — уточнил Джордан.

Эрин снова взяла его за руку, наслаждаясь теплом его ладони, отчасти в качестве извинения за то, что оттолкнула его минуту назад.

— Именно так я и думаю. Я думала, это приступы паники. И отмахивалась от этих эпизодов, считая их вспышкой воспоминаний о том, как мы оказались взаперти в той античной усыпальнице. Но некоторые детали этих видений казались мне странными. В ящике было холодно, но ощущение такое, будто я лежу в кислоте. Она пропитала мою одежду и обжигает мне кожу. Но что еще страннее, все пахнет вином.

— Вином? — переспросил Христиан, резко выпрямляясь.

Она кивнула.

— Если вы воспринимаете Руна через эти видения, обжигать будет ванна из освященного вина, — Христиан уставил на нее пристальный взгляд своих зорких зеленых глаз. — Вы не представляете, где этот ящик может находиться? Вы что-нибудь слышали?

Она медленно покачала головой, пытаясь вспомнить какие-нибудь еще подробности, но безуспешно.

— Простите.

Она помнила лишь эту боль, чувствуя, что ощутила лишь самую малость того, что выносит Рун. Давно ли он в этой ловушке? Христиан сказал, что Рун пропал вскоре после сражения. Это было два месяца назад. Нельзя бросать его в таком положении.

И тут она похолодела от другого воспоминания.

— Христиан, с каждым из этих видений я становилась все слабее, руки прямо как из свинца. В последний раз я едва сумела их поднять.

Выражение лица священника подтверждало ее наихудшие опасения.

Вероятно, это означает, что Рун умирает.

Христиан протянул руку, коснувшись ее ладони, чтобы утешить.

— Лучше всего побыстрее добраться в Рим. Кардинал Бернард более осведомлен по части такого рода уз, чем я. В ранние дни Церкви они встречались часто.

Они зафрахтовали чартерный самолет, до отлета которого оставалось два часа.

— А если мы найдем Руна, — спросила Эрин, — что будем делать тогда?

Она опасалась, что ее просто отодвинут в сторонку, отделаются как-нибудь походя, как в прошлый раз.

— Тогда мы все отправимся на поиски Первого Ангела, — ответил Христиан.

Первого Ангела.

Эрин чересчур хорошо знала пророчество, касающееся этой мифической фигуры. Она мысленно увидела слова, начертанные на первой странице Кровавого Евангелия, написанного Христом, прорицание грядущей войны — и способ предотвратить ее.

Грядет вятшая Брань Небесная. Дабы возобладало воинство благое, надлежит выковать оружие из сего Евангелия, писанного моею собственной кровью. Триединству из сего предвозвестия надлежит допровадити сию книгу Первоангелу для благословения оным. Лише в сем надежа на спасение света.

— Время ожидания кончилось, — напирал Христиан. — Особенно после того, как кто-то предпринял шаги против вас, Эрин. Они явно знают, как вы ценны для нас.

— Ценна? — Проронив это единственное слово, она не сумела скрыть горестные нотки издевки.

— Пророчество утверждает, что трое должны доставить книгу Первому Ангелу. Рыцарь Христов, Воитель Человечества и Женщина Знания. Вы и Джордан — последние двое. Рун — первый.

— Но я думала, уже стало ясно, что я не являюсь Женщиной Знания, — все тем же ровным тоном заставила она себя выговорить следующую фразу. — Я практически уверена, что убила ее.

Джордан пожал ей руку. Эрин застрелила Баторию Дарабонт в туннеле под Римом. Она не просто отняла жизнь у этой женщины, потому что издавна считалось, что именно род Батори породит Женщину Знания. Пуля из пистолета Эрин оборвала этот род, убив последнего из его потомков.

— Дарабонт в самом деле мертва, а с ней и это проклятое семя, — со вздохом откинувшись на спинку диванчика, Христиан развел руками. — Так что, похоже, вы лучшая из имеющихся кандидатур, доктор Эрин Грейнджер. К чему гадать?

Кофе наконец принесли, и это позволило им собраться с мыслями.

Как только официант ушел, Джордан сделал обжигающий глоток, поморщился и кивнул на Христиана.

— Я с ним согласен. Давай найдем этого ангельского чувака.

Будто это так просто.

Никто не имел ни малейшего понятия, кто такой Первый Ангел.

Глава 9

19 декабря, 06 часов 32 минуты Северный Ледовитый океан

От холода у Томми Болара аж зубы ныли. Он и не знал, что такое может быть. Стоя у планшира ледокола во мраке арктического утра, он чувствовал, как ветер обжигает открытые щеки. Впереди белые льды простирались до самого горизонта. Позади тянулась полоса голубоватого битого льда и черной воды, отмечающая путь корабля по ледяным полям.

Томми уставился во тьму в безысходном отчаянии. Он даже не представлял, где находится.

А если уж на то пошло, то и кто он такой.

Он знал лишь, что он уже не тот четырнадцатилетний подросток, бессильно смотревший, как умирают родители в его объятьях на руинах Масады, пав жертвами ядовитого газа, погубившего их и вылечившего его. Он бросил взгляд на полоску голой кожи, проглядывающей между оленьими рукавицами и рукавами его высокотехнологичной пуховой парки. Раньше на этом бледном запястье виднелось бурое пятно меланомы, говорившее, что дни его сочтены, — а теперь она исчезла без следа вкупе с остальными симптомами рака. Даже волосы, выпавшие из-за химиотерапии, начали понемногу отрастать.

Он выздоровел.

Или проклят. Смотря как поглядеть.

Томми хотел бы умереть на вершине той горы вместе с родителями. Но вместо того его похитили из израильского военного госпиталя, украли у безличных врачей, пытавшихся понять, каким чудом он выжил. Его последние тюремщики утверждают, что он не просто выжил во время трагедии в Масаде, настаивая, что он более чем излечен от своего рака.

Они сказали, что он не умрет никогда.

И, что хуже всего, он начал им верить.

По щеке скатилась слеза, оставляя горячий след на его замерзшей коже.

Томми утер ее тыльной стороной рукавицы, испытывая гнев, досаду, желая кричать на этот бескрайний простор — взывая не о помощи, а об освобождении, о возможности увидеть мать и отца снова.

Два месяца назад кто-то опоил его снотворным, и очнулся он уже здесь, на этом огромном ледоколе посреди замерзшего океана. Корабль недавно покрасили, по большей части в черный цвет, и каюты громоздились поверх него, как красные кирпичики «Лего». Пока что он насчитал человек сто команды, запоминая лица и знакомясь с заведенным на борту порядком.

Пока что побег невозможен, но знание — сила.

И это одна из причин, по которой Томми проводил так много времени в судовой библиотеке, просматривая немногочисленные книги на английском и пытаясь узнать как можно больше.

К любым другим его вопросам окружающие оставались глухи. Команда говорила по-русски, и с ним никто из членов экипажа общаться не желал. Разговаривали с ним лишь два человека на борту ледокола — и оба внушали ему ужас, хоть он и старался изо всех сил скрыть это.

Будто откликнувшись на его мысли, Алеша присоединился к нему у планшира. Он принес две рапиры и одну из них отдал Томми. Русский паренек с виду ровесник Томми, но его лицо — воплощение лжи. Алеша старше, на десятки лет старше его. Будто в доказательство своей нечеловеческой природы, оделся Алеша лишь в серые фланелевые брюки и безупречно отглаженную белую рубашку с расстегнутым воротом, подставив бледное горло крепкому ветру, продувающему каждый уголок на ледяной палубе. Настоящий человек в таком наряде замерз бы до смерти.

Томми принял рапиру, зная, что если коснется голой руки Алеши, то обнаружит, что она так же холодна, как лед, намерзший на перилах.

Алеша — нежить под названием «стригой». Бессмертный, как и Томми, но крайне непохожий на него.

Вскоре после похищения Томми Алеша прижал его ладонь к своей холодной груди, продемонстрировав отсутствие сердцебиения. Показал Томми свои зубы, продемонстрировал, как его волчьи клыки могут выдвигаться и убираться в десны по его собственной воле. Но самое разительное отличие между ними заключается в том, что питается Алеша человеческой кровью.

Томми ни капельки на него не похож.

Он по-прежнему ест обычную пищу, его сердце бьется все так же, и зубы у него такие же, как раньше.

Так кто же я такой?

Кажется, этого не ведает даже его поработитель — господин Алеши. Или, по крайней мере, делиться своим знанием не желает.

Алеша стукнул его по голове рукояткой рапиры, чтобы привлечь внимание.

— Слушай, что я тебе говорю! Мы должны упражняться.

Томми последовал за ним на импровизированную площадку для фехтования на палубе корабля и встал в позицию.

— Нет! — насмешливо бросил его противник. — Ноги шире! И направь рапиру вверх, чтобы прикрыться.

Видимо, скучая на огромном корабле, Алеша затеял учить его манерам русской знати. Кроме уроков фехтования, этот мальчик преподавал Томми массу терминов, касающихся лошадей, упряжи и кавалерийских маневров.

Томми понимал источник его одержимости. Ему назвали настоящее имя Алеши — Алексей Николаевич Романов. В библиотеке он нашел учебник российской истории и узнал побольше об этом «отроке». Сто лет назад Алеша был сыном царя Николая II — великим князем, наследником престола Российской империи. В детстве он страдал от гемофилии, и, согласно книге, только один человек мог избавить его от мучительных приступов внутренних кровотечений — тот же человек, который со временем стал его господином, обратив царевича в чудовище.

Томми представил господина Алеши, его густую бороду и темные глаза, скрывающегося где-то на корабле, будто черный паук в паутине. В начале XX века он был известен как «безумный русский монах», но настоящее его имя — Григорий Ефимович Распутин. В учебнике рассказывалось, как монах свел дружбу с Романовыми, став для царя незаменимым советчиком. Но другая глава намекала на развратность Распутина и политические интриги, со временем приведшие к покушению группы аристократов на его убийство.

Монаха отравили, прострелили ему голову, избили дубинкой и бросили в ледяную реку — а он вынырнул, отплевываясь и по-прежнему живой. Книги утверждали, Распутин в конце концов утонул в этой реке, но Томми знал истинную правду.

Убить монстра не так-то просто.

Как и царственный отрок, Распутин — стригой.

Молниеносный, как бросок кобры, Алеша метнулся по фехтовальной площадке, уклонился вправо, затем ушел влево — настолько быстро, что глаз почти не поспевал уследить. Кончик его рапиры уткнулся в центр груди Томми, проткнув парку и уколов кожу. Это не учебное оружие с тупым кончиком. Томми понимал, что Алеша мог бы пронзить ему сердце, если бы хотел.

Хотя Томми это не убило бы. Было бы больно; скорее всего, он не смог бы подняться с постели от слабости день-другой, но излечился бы, потому что проклят на вершине Масады бессмертной жизнью.

Улыбнувшись, Алеша отступил, триумфально взмахнув рапирой в воздухе. Ростом он примерно с Томми, с тонкими руками и ногами, зато куда сильнее и быстрее его.

Проклятие Томми не дало таких преимуществ в силе и скорости.

И все же он из кожи вон лез, чтобы отбить следующие несколько атак. Они выплясывали по фехтовальной площадке взад-вперед. Томми быстро уставал, холод выпивал его силы.

Когда они сделали перерыв, чтобы отдышаться, громкий треск за правым бортом привлек внимание Томми. Палуба под ногами накренилась. Нос корабля чуть приподнялся и обрушился на толстый панцирь льда. Гигантские ходовые машины гнали корабль вперед, продолжая его неспешное продвижение по Ледовитому океану.

Томми посмотрел, как огромные льдины откалываются и со скрежетом проходят вдоль бортов, и гадал, что будет, если прыгнуть.

Умру ли я?

Страх не дал ему проверить это. Хоть умереть он, быть может, и не в состоянии, но страдать способен вполне. Он выждет более удобного шанса.

Алеша метнулся вперед, чтобы резко хлестнуть его клинком по щеке. Боль тут же напомнила Томми, что жизнь — это страдание.

— Довольно! — заявил Алеша. — Не теряй бдительности, мой друг!

Друг…

Томми хотелось презрительно высмеять этот ярлык, но он не раскрыл рта, понимая, что в каком-то смысле юный царевич одинок и наслаждается компанией — пусть и вынужденной — другого подростка.

Но обмануть Томми он не мог.

Алеша — не подросток.

Так что Томми снова встал в оборонительную стойку на краю площадки. Пока что это единственный доступный ему выбор. Он выждет своего часа, научится всему, чему сможет, и будет держаться в форме.

Пока не сумеет сбежать.

Глава 10

19 декабря, 07 часов 13 минут по центральноевропейскому времени Рим, Италия

Охотник стал дичью.

Элисабета чуяла свору, каковая преследовала ее по темным узким улицам и переулкам, по пути все разрастаясь. Пока что гонители держались позади — возможно, желая обрести силу в многочисленности. Это не бездомные людишки, не разбойники или воры, подстерегающие на предрассветных улицах легкую добычу вроде одинокой женщины. Они стригои, как и она.

Она что, вторглась в их охотничьи угодья? Нарушила какую-то норму их застольного этикета? Этот век заготовил для нее множество силков.

Элисабета бросила взгляд на восток, чуя, что зимнее солнце вот-вот взойдет. Страх охватил ее. Ей хотелось вернуться к себе на чердак, скрыться от палящего света дня, но она не осмеливалась вести стаю к своему жилищу.

И под угрозой дневного светила продолжала путь по узкой улочке, почти касаясь плечом оштукатуренных стен, чувствуя под ногами неровные камни античной мостовой.

В этом современном городе предрассветные часы стали ее любимым временем. В это время рычание самобеглых колясок почти затихало, их дух больше не осквернял воздух. Элисабета старательно изучала обитателей сумерек, постигая, как мало во многих отношениях переменились люди с ее времен, легко подмечая блудниц, игроков и бандитов.

Она понимала ночь — и считала, что владеет ею полновластно.

До сегодняшнего утра.

Уголками глаз Элисабета заметила призрачные силуэты. Она знала, что их больше дюжины, но насколько больше, не представляла. Не слыша ни биения сердец, ни дыхания, она сможет определить это, лишь когда они набросятся.

Значит, уже скоро.

Твари кружили, затягивая свои тенета все туже и туже.

Кажется, они уверены, что она их не заметила. Элисабета позволила им проникнуться этой уверенностью. Обман еще может спасти ее, как уже много раз в прошлом. Она заманивала их все дальше, к полю брани, которое выбрала сама.

До места назначения еще далеко. Опасаясь, что они могут ринуться в нападение прежде, чем она туда доберется, Элисабета прибавила шагу, но лишь самую малость, ибо не хотела дать им понять, что учуяла их присутствие.

Ей нужна открытая площадка. В этих тесных переулочках им слишком легко наброситься на нее, взять числом.

Наконец стопы принесли ее к окрестностям Пантеона на Пьяцца-делла-Ротонда. Эта площадь — ближайший участок открытого пространства. Серый свет проглядывающего солнца чуть разогнал тени на округлом куполе Пантеона. Открытый глаз oculum[11] на его верхушке ждал нового дня. Во тьме он совершенно слеп.

Но не она. И не они.

Некогда Пантеон был обиталищем множества богов, но теперь католическая Церковь посвятила его лишь одному. Элисабета сторонилась этого святилища. Святая земля внутри подорвет ее силы — как, впрочем, и тех, кто за ней охотится, но, возродившись с новым могуществом, она больше не желала с ним расставаться.

Вместо того она старалась держаться открытой площади перед зданием.

С одного боку ряд пустых торговых палаток ждал, когда свет дня преобразит их в оживленный рождественский рынок. Их праздничные золотые огни выключены, пустые столики защищают широкие зонты, обросшие от мороза инеем. Поодаль виднеются темные, забранные ставнями витрины ресторанов, посетители которых давным-давно отошли ко сну.

У нее за спиной тени просачивались на площадь, держась у края.

Зная, что время на исходе, Элисабета заспешила к фонтану в центре площади. Положила ладони на серый камень его чаши. Совсем рядом резная каменная рыба изрыгала воду в бассейн, в центре которого возносился изящный обелиск. Его красный гранит изваян под безжалостными лучами египетского солнца лишь затем, чтобы завоеватели приволокли его сюда. Иероглифы, высеченные со всех четырех сторон, доходят до конической верхушки — луны, птицы, сидящий человек. Язык его для Элисабеты — просто древняя тарабарщина, такая же бессмысленная, как и современный мир. Но образы, высеченные давно почившими камнерезами, еще могут послужить ей.

Ее взгляд поднялся до самой макушки, где Церковь укрепила крест, дабы наложить руку на могущество этих древних богов.

Позади послышался скрип кожи, шелест ткани о ткань, тихий шорох волос от поворота головы.

Наконец-то свора устремилась вперед.

Но прежде чем хоть один из них добрался до нее, Элисабета, перемахнув край чаши, вспрыгнула на обелиск, по-кошачьи вцепившись в него. Ее крепкие пальцы нашли опору в этой древней резьбе — пальма, луна, перо, сокол. Она начала взбираться вверх, но по мере того, как обелиск становился тоньше, карабкаться было все труднее. Страх загнал ее на самую верхушку.

Усевшись там, Элисабета собралась с духом, готовясь к мучительной боли, и ухватилась за крест одной рукой. И бросила короткий взгляд вниз.

Тени копошились, взбираясь по обелиску, как муравьи, оскверняя собой каждый дюйм гранита. Одеты сплошь в лохмотья, кожа да кости, грязные волосы сбились в колтуны. Один упырь с плеском свалился в фонтан, но на освободившееся место ринулись другие.

Отвернувшись, Элисабета поглядела на ближайший дом через площадь, собирая силы, будто темные пелены вокруг себя.

И прыгнула.

07 часов 18 минут

А глубоко под базиликой Святого Петра Рун ползком двигался по темному тоннелю, едва поднимая голову, отчего порой задевал носом каменный пол.

И все же возносил благодарственные молитвы.

Эрин в безопасности.

Неотложная нужда, вырвавшая его из мучительного узилища, сошла на нет. Теперь одна лишь сила воли заставляла его поднимать одну окровавленную руку за другой, перетаскивая вперед то одно, то другое колено, сбитое до кости. Фут за футом он одолевал коридор, стремясь к свету.

Улучил минутку, чтобы отдохнуть, прислонившись плечом к каменной стене. Притронулся к горлу, вспомнив рану, теперь уже исцелившуюся. Элисабета отняла у него слишком много крови. Она намеренно оставила его беспомощным, но живым.

На муки.

Мучения стали ее новым искусством. Он представил лица множества юных дев, расставшихся с жизнью в ее экспериментах. Эта темная инкарнация его лучезарной Элисабеты научилась ваять боль, как другие — мраморные скульптуры. Все эти ужасающие кончины бременем легли на его совесть.

Сколько еще смертей должен он добавить в этот скорбный список, пока она свирепствовала на улицах Рима?

Лежа в усыпальнице он улавливал ее восторг, ее упоение от питания, доносившиеся до него едва уловимым шепотом. Она почти опустошила его, носит в жилах его кровь, творящую между ними эфирные узы.

Рун понимал, что она создала эту связь с умыслом.

Элисабета хотела увлекать его на свои охотничьи вылазки, вынуждая быть невольным соучастником ее богомерзостей и смертоубийств. К счастью, кормясь, она смывала старую кровь новой, и узы ослабевали, позволяя докатываться до него лишь самым сильным эмоциям.

Будто эти мысли разбередили контакт, Рун ощутил, как поле его зрения сужается от страха, проникнутого паникой — но не своей собственной, а чужой. Связь стала настолько слабой, что противостоять ее тяготению он уже способен, однако такая борьба рискует еще больше истощить его и без того оскудевшие резервы.

Так что он отдался без сопротивления. И ради сбережения сил, и для другой цели.

Где ты, Элисабета?

Он намеревался воспользоваться этой истрепанной связью, чтобы положить конец бесчинствам, как только удастся выйти на свет. Пока же добровольно отдался этой совместной тьме.

Волна черных бестий вздымалась к нему. Белые клыки сверкали из тьмы — изголодавшиеся, готовые впиться. Он прыгнул прочь, полетев по воздуху.

Небо на востоке посветлело, суля наступление нового дня.

Он должен скрыться, прежде чем это произойдет, заслониться от испепеляющих лучей солнца.

Приземлился на крышу. Терракотовые черепицы разлетелись под его подошвами и ладонями. Осколки заскользили вниз, сорвались с края и разбились о серые камни площади внизу.

Он уверенно побежал по крыше. Позади один из охотников попытался прыгнуть, не дотянул и шмякнулся оземь с тошнотворным шлепком.

Другие тоже пытались.

Многие падали, но некоторым все-таки удалось.

Он уже достиг дальнего конца крыши — и прыгнул на следующую. Прохладный ночной воздух омыл его щеки. Не будь погони, можно было бы насладиться красотами, открывающимися с крыш Рима.

Но забыть о себе преследователи не давали, и он бежал все вперед.

Только на запад.

Его ориентир возносился высоко в блекнущую синеву неба.

Рун вернулся в собственную оболочку, простертую в тоннеле. Встал на четвереньки, понимая, что этого мало. Собрав последние крохи убывающих сил, вскарабкался на ноги. И, опираясь одной рукой о стену, зашаркал вперед.

Надо предупредить остальных.

Элисабета ведет свору стригоев прямо на Ватикан.

07 часов 32 минуты

Вложив в бегство всю себя без остатка, она мчалась по крышам на запад, прочь от забрезжившего на востоке солнца, преследуемая по пятам яростной ордой. Застав их врасплох своим восхождением на обелиск, Элисабета выиграла драгоценные секунды.

Если они настигнут, ей конец.

Она скакала с крыши на крышу, разбивая черепицу, сгибая водосточные желоба. Она не бегала так еще ни разу ни в естественной, ни в сверхъестественной жизни. Казалось, столетия, проведенные в заточении в саркофаге, сделали ее сильнее и быстрее.

Ликование бурлило в ее жилах, удерживая страх под контролем.

Элисабета раскинула руки в стороны, будто крылья, упиваясь лаской ветра от скорости. Если она останется в живых, надо делать такое каждую ночь. Она ощутила, что старше преследователей, но проворнее — хотя явно недостаточно, чтобы оторваться от них окончательно, однако, наверное, довольно, чтобы добраться до цели.

Бросившись на следующую крышу, она приземлилась слишком жестко. Стая перепуганных голубей взмыла вокруг, перья закружились тучей, ослепив ее. Элисабета на миг отвлеклась, и ботинок застрял в щели между двумя рядами черепиц. Пришлось выдергивать его, порвав кожу.

Брошенный назад взгляд показал, что ее отрыв сошел на нет.

Свора настигла ее, едва не наступая на пятки.

Она побежала дальше, чувствуя, как лодыжку прошивает болью. Нога уже не выдерживала ее вес. Прокляв свою слабость, Элисабета принялась не столько бежать, сколько прыгать, отталкиваясь здоровой ногой и приземляясь на больную, будто в наказание за то, что та ее подвела.

Небо на востоке уже уподобилось цветом крыльям сизарей.

Если ее не прикончат стригои, то уж солнце погубит наверняка.

Элисабета рванулась вперед. Она не спасует, позволив гонителям наложить на нее руки. Подобные твари недостойны окончить ее жизнь.

Сосредоточилась на цели, лежащей впереди.

От стен Ватикана ее отделяет всего пара улиц.

Сангвинисты ни за что не позволят такой своре стригоев проникнуть в их святой город. Выкосят их, как бурьян. Она мчалась навстречу такой же смерти с единственной надеждой в своем бестрепетном сердце.

Она носительница секрета того, где сокрыт Рун.

Но будет ли этого довольно, чтобы отвратить их мечи от ее шеи?

Неизвестно.

Глава 11

19 декабря, 07 часов 34 минуты по центральноевропейскому времени Ватикан

— Помогите! — послышался голос за его дверью.

Услышав в нем страх и безотлагательность, кардинал Бернард встал из-за стола и пересек свои покои в мгновение ока, не трудясь скрыть свою инакость от отца Амбросе. Хотя помощник и знал о тайной натуре кардинала, но все равно испуганно отпрянул.

Не обращая на него внимания, Бернард рывком распахнул дверь, едва не сорвав ее с петель. И узрел юное обличье немецкого монаха, брата Леопольда, недавно прибывшего из Эттальского аббатства. С другой стороны стоял тщедушный новичок по имени Марио. А между собой они держали безвольное тело священника, повесившего голову.

— Я нашел его, когда он выбрался из нижних тоннелей, — сообщил Марио.

От тела распространялся уксусный запах старого вина, заполнивший комнату, как только Леопольд и Марио переступили порог со своей ношей. Из мокрой сутаны виднелись восковые запястья. Пергаментная кожа плотно обтягивала кости.

Этот священник долго голодал и много страдал.

Бернард приподнял подбородок этого человека. И узрел лицо, знакомое ему, как собственное, — высокие славянские скулы, подбородок с глубокой ямкой и высокий гладкий лоб.

— Рун?

Перекрывая первый шок, на него волнами набегали эмоции при виде истерзанного тела друга: ярость на тех, кто навлек подобное на него; страх, что спасти его уже не удастся; а еще изрядное облегчение. И оттого, что Рун вернулся, и оттого, что его состояние красноречиво свидетельствует: всех этих девушек в Риме убил и выпил не он.

Еще не все потеряно.

Полные муки темные зеницы открылись и закатились снова.

— Рун! — взывал Бернард. — Кто содеял это с тобой?

С трудом шевеля потрескавшимися губами, Рун пролепетал:

— Она идет. Она приближается к святому граду.

— Кто?

— Она ведет их к нам, — шепнул Рун. — Много стригоев. Идут сюда.

И, доставив это сообщение, рухнул без сил.

Подхватив Руна под коленями, Леопольд поднял его, будто ребенка. Изнуренное тело безвольно обвисло. Бернард понял, что от Руна в таком состоянии больше ничего не добьешься. Он так изможден, что одним вином его на ноги не поставить.

— Отнесите его на кушетку, — распорядился Бернард. — Предоставьте его мне.

Юный книжник повиновался, положив Руна на стоящую в покое небольшую софу.

Кардинал повернулся к Марио, глазевшему на него широко распахнутыми голубыми глазами. Приняв крест совсем недавно, тот ничего подобного и вообразить еще не мог.

— Ступайте с братом Леопольдом и отцом Амбросе. Поднимите тревогу и спешите ко входу в город.

Как только остальные покинули комнату, Бернард открыл небольшой холодильник под своим письменным столом, набитый напитками для гостей людского племени, но сейчас ему требовались не они. Пошарив позади этих бутылок, он нашел простой стеклянный сосуд, заткнутый пробкой. Каждый день кардинал наполнял его заново. Держать такое искушение под рукой возбранялось, но Бернард придерживался старого убеждения, что нужда умеряет грех.

Он принес бутылку к ложу Руна и откупорил ее. Источаемый ею пьянящий аромат заставил зашевелиться даже Корцу.

Хорошо.

Откинув голову Руна назад, Бернард открыл ему рот и влил кровь прямо в горло.

Рун содрогнулся от блаженства, хлынувшего алой струей в его черные жилы. Хотел воспротивиться, ощутив грех языком. Но перед взором замелькали воспоминания: его губы на бархатном горле, нежная плоть, уступающая острым зубам. Кровь и видения унесли боль прочь. Он застонал от наслаждения, каждой фиброй своего существа чувствуя пульсирующие волны экстаза.

Его организм, лишенный этого удовольствия так давно, не желал от него отказываться.

Но восторг мало-помалу пошел на убыль, оставляя по себе лишь пустоту, бездонный колодец темных вожделений. Рун тщился набрать воздуха, чтобы заговорить, но, прежде чем сумел, тьма поглотила его. Уже исчезая во мраке, он молился, чтобы его преисполненное греха тело вытерпело надвигающуюся кару.

Рун проходил через монастырский травный огород, направляясь на утреннюю молитву. Помешкав, он позволил летнему солнцу согреть свое лицо. Длань его касалась соцветий лаванды, растущей вдоль гравийной дорожки, оставляя за собой волну деликатного благоухания. Он поднес осыпанные пыльцой персты к лицу, дабы насладиться ароматом.

И улыбнулся, припомнив отрочество.

В отчем доме сестра частенько корила его за то, что он мешкает в огороде, и смеялась, когда он пытался извиняться. Сестра любила донимать его, но всегда вызывала у него улыбку. Быть может, она придет повидать его в это воскресенье, неся пред собою круглое чрево, полное ее первым чадом.

Жирная желтая пчела копошилась, пробираясь среди темно-лиловых цветков; еще одна приземлилась на то же соцветие. Оно согнулось под их весом, покачиваясь от ветерка, но пчелы не обращали внимания, усердно трудясь, уверенные, что занимают свое место в Господнем помышлении.

Первая пчела поднялась с цветка, полетев над кустами лаванды.

Рун знал, куда она направляется.

Следуя ее извилистым путем, он добрался до обросшей мхом стены в глубине сада. Пчела скрылась сквозь круглую дыру в одном из золотисто-желтых конических ульев, называемых сапетками, выстроившихся вдоль верхушки стены.

Рун сработал эту самую сапетку собственными руками в конце прошлого лета. Ему по душе был незатейливый труд сплетения соломы в косицы, скручивания их в спирали, превращающиеся в колоколообразные ульи. В таких простых задачах он находил покой и справлялся с ними на славу.

Брат Томас заметил то же самое.

— Твои проворные персты просто-таки созданы для подобной работы.

Прикрыв глаза, Корца вдохнул щедрый аромат меда. Его окружало звучное жужжание пчел. Его ждала другая работа, но он постоял еще добрую минуту, наслаждаясь миром и покоем.

Придя в себя, Рун улыбнулся. Он и забыл этот момент. То был срез иной жизни, многовековой старины, еще до того, как он обратился в стригоя, утратив собственную душу.

Он снова обонял роскошный сладкий запах меда с легким духом лаванды. Помнил тепло солнца на коже, когда солнечный свет еще не приносил боли. Но в основном думал о своей смеющейся сестре.

Он алкал той простой жизни — и понимал, что она уже никогда не вернется.

И с этим тягостным осознанием пришло другое.

Распахнув глаза, Рун ощутил вкус крови на языке и в упор посмотрел на Бернарда.

— Что вы наделали… это же грех.

Кардинал похлопал его по руке.

— Это мой грех, не твой. Я охотно приму сие бремя, дабы ты был одесную от меня в грядущей битве.

Рун лежал недвижно, постигая слова Бернарда, желая поверить им, но понимая, что так поступать было негоже. Сел, ощутив, что мышцы и жилы вновь окрепли. Большинство ран тоже затянулись. Он медленно набрал в грудь воздуха, чтобы утихомирить разбушевавшийся рассудок.

Бернард протянул руку, показав знакомый потертый серебряный серп.

Карамбит Руна.

— Если ты достаточно оправился, — произнес кардинал, — то можешь присоединиться к нам в предстоящем сражении. Дабы свершить возмездие тем, кто обошелся с тобой столь жестоко. Ты упомянул женщину.

Рун принял оружие, отводя глаза перед проницательным взглядом кардинала, слишком пристыженный, чтобы произнести сейчас хотя бы ее имя. Пальцем попробовал остроту лезвия.

Его похитила Элисабета.

Как же Бернард нашел его снова?

Тишину разрушил настойчивый звон набата.

Вопросы могут и подождать.

Бернард пересек покой в сполохе алой сутаны и снял со стены свой древний меч. Рун встал, удивленный тем, каким легким стал, испив крови, будто запросто мог взлететь. Он покрепче ухватил собственное оружие, кивнул Бернарду, подтверждая, что достаточно окреп для сечи, и оба сорвались на бег. Промчались через сверкающие полированным деревом залы папских апартаментов и выскочили через их бронзовые передние двери на площадь.

Чтобы избегнуть взглядов горстки людей, оказавшихся на открытой площади, Рун вслед за Бернардом скользнул в сумрачное убежище колоннады Бернини, обрамляющей площадь. Массивные колонны тосканского ордера по четыре в ряд скроют их стремительное продвижение. Бернард присоединился к отряду других сангвинистов, в тени дожидавшихся кардинала. Всей группой они двинулись вдоль изгиба колоннады ко входу в Священный город.

Достигнув ограды высотой по пояс, отделяющей город-государство Ватикан от территории Рима, Рун окинул взглядом ближайшие кровли, по совместному видению с Элисабетой помня, как она перепрыгивала с крыши на крышу.

Отчаянный вопль автомобильного клаксона заставил его опустить взгляд к брусчатке улицы, ведущей сюда.

В пятидесяти ярдах от них небольшая женская фигурка бежала посредине Виа делла Кончилиационе, припадая на одну ногу. Хотя волосы у нее стали куда короче, Корца без труда признал Элисабету. Белый автомобиль резко вильнул, чтобы не наехать на нее.

Она даже бровью не повела, сосредоточившись на том, чтобы добраться до площади Святого Петра.

А следом за ней скакала и бежала дюжина стригоев.

Руна снедало желание выскочить из колоннады и ринуться к ней, но Бернард положил ладонь ему на руку, удержав на месте.

— Стой, — предупредил кардинал, будто прочел его мысли. — На этой улице и в домах люди. Они увидят сражение и обо всем узнают. Мы должны отстоять века секретности. Пусть бой сам придет к нам.

Следя за происходящим, Рун прочел боль по поджатым губам Элисабеты, по ее испуганным взглядам через плечо. Он помнил ту же панику, испытанную им, когда смотрел ее глазами.

Она не ведет эту свору — она удирает от нее.

Несмотря на все, что она учинила с ним и с невинными жительницами города, он ощутил, как у него в груди вздымается волна инстинктивного желания заступиться за нее. Пальцы Бернарда сжали его плечо крепче — возможно, он ощутил, как Рун подался вперед, готовый ринуться на защиту.

Элисабета наконец добралась до конца улицы. Остальные стригои почти наступали ей на пятки. Не замедляя шага, она перескочила через низкий заборчик, обозначающий границы Ватикана, приземлившись в полуприседе лицом к рычащей своре. И осклабилась, с издевкой обнажив клыки.

— Доберитесь до меня, если посмеете.

Свора резко осадила перед самым рядом столбиков забора. Пара-тройка упырей сделали осторожный шаг вперед и тут же отпрянули, ощутив подтачивающую их силы святость земли по эту сторону. Они хотели до нее добраться, но осмелятся ли вторгнуться в Ватикан, чтобы схватить ее?

Однако опасаться им здесь приходилось не только святой земли.

Отряд сангвинистов подстерегал их, стоя по обе руки от Руна и Бернарда недвижно, будто статуи среди колонн. Если стригои ступят в город, тварей увлекут в этот сумеречный лес камня и перебьют всех до единой.

Элисабета попятилась от забора, но слишком сильно оперлась на травмированную ногу, лодыжка все-таки не выдержала, и она рухнула на мостовую.

Этот признак слабости стал искусом, устоять перед которым стригои не смогли. Будто львы, набрасывающиеся на раненую газель, свора ринулась вперед.

Вырвавшись из хватки Бернарда, Рун выскочил на открытое место. Он мчался к Элисабете, повинуясь инстинкту, как и стригои. И подскочил к ней в тот самый миг, когда вожак стаи — исполин с узловатыми мускулами, покрытый черно-синими татуировками, — перескочив через забор, приземлился по другую сторону от графини, ощерив зубы.

Его примеру последовали другие стригои, хлынувшие через ограду.

Схватив Элисабету за руку, Рун начал отступать к колоннаде, волоча ее за собой в надежде заманить свору в каменный лес.

Вожак рявкнул приказ, и не в меру ретивый вурдалак устремился вперед.

Рывком одной руки Рун швырнул Элисабету к колоннаде, будто тряпичную куклу, а второй взмахнул своим карамбитом. Серебряный клинок рассек воздух, а затем плоть. Юный изверг отлетел прочь, зажимая рассеченное горло, пузырящееся утекающими кровью и воздухом.

Остальные стригои ринулись на отступающего Руна, чтобы у края колоннады напороться на Бернарда и остальных сангвинистов.

Между колоннами разыгралось короткое сражение. Впрочем, для своры, пойманной врасплох и ослабленной святой землей, это оказалось резней. Несколько тварей сумели вырваться живыми, перепрыгнув забор и рассыпавшись по улицам, будто клопы, удирающие и от боя, и от солнца.

Рун оказался лицом к лицу с исполинским вожаком. На его голой груди была вытатуирована картина Иеронима Босха — адский пейзаж погибели и терзаний, оживший, как только мышцы упыря напружинились, поднимая тяжелый меч.

Оружие Руна казалось в сравнении со стальным клинком ничтожно малым.

Будто понимая это, великан глянул на противника со злобным пренебрежением и с ходу обрушил меч ему на голову, чтобы рассечь Руна пополам.

Ho святость замедлила движения стригоя, дав Руну время поднырнуть под руку неприятеля. Повернув крюк карамбита вверх, он вспорол твари живот, а вслед за тем и гротескное полотно, после чего оттолкнул труп прочь.

Выпотрошенный гигант повалился к краю колоннады, в падении выставив одну руку на свет — на солнечный свет. Конечность тотчас вспыхнула. Другой сангвинист помог Руну утащить тело в тень и затушить пламя, пока оно не привлекло нежелательное внимание.

Несколько лиц обернулись к теням, но большинство прохожих даже не догадывались о стремительной кровавой битве под колоннадой. Глядя на солнечный свет, озаривший плазу, Рун ощутил в груди звенящий страх.

Элисабета…

Обернувшись, он увидел, что Бернард нависает над скорчившейся фигуркой, уткнувшейся лицом в землю. Она наверняка ощутила сияние нового дня, почувствовала его палящее прикосновение. Пока что единственное спасение для нее — лежать в спасительной тени колоннады. Шаг за ее пределы равнозначен для Элисабеты гибели.

Бернард схватил ее за плечи, будто собираясь вышвырнуть на площадь, на суд новому дню. Сангвинисты сгрудились вокруг него, источая запахи вина и ладана. Если кардинал надумает ее прикончить, никто его не остановит. Она привела стригоев в священнейший город Европы.

Бернард вцепился в ее короткие волосы, запрокинул голову назад и приложил клинок к ее мягкому белому горлу.

— Нет! — крикнул Рун, бросаясь вперед и расталкивая других.

Но клинок кардинала остановил вовсе не его крик.

07 часов 52 минуты

Потрясение буквально приковало Бернарда к месту — вкупе с крайним недоверием.

Он будто узрел призрака.

Она?! Не может этого быть.

Наверное, это игра света и теней, рассудок тешится иллюзией, видя невероятно похожую женщину-стригоя. И все же он узнал эти серебряные глаза, воронову черноту ее волос, даже негодующее, надменное выражение лица, когда клинок коснулся ее нежного горла, будто она бросала ему вызов, подстрекая отнять у нее жизнь.

Графиня Элисабета Батори из Эчеда.

Но она погибла столетия назад. Бернард видел ее заточенной в ее собственном замке. Он даже навестил ее там однажды, сострадая этой просвещенной дворянке, поверженной во прах низменными похотями Руна.

Но вина за это преступление ложится и на плечи самого Бернарда. Столетия назад он сам направил ее на эту свирепую стезю, сведя графиню и Руна вместе в попытке по собственному произволу подстегнуть исполнение священного пророчества. После Бернард молил, чтобы отнять ее жизнь поручили ему, дабы избавить Руна от подобного деяния, зная, как тот ее любил, насколько низко пал ради нее. Но Папа решил, что положить конец ее противоестественной жизни, прикончить собственноручно порожденную бестию — часть епитимьи Руна.

Бернард тревожился, когда Рун вернулся из Венгрии. Тот утверждал, что дело сделано, что графиня покинула сей свет. Из его слов Бернард заключил, что она мертва, а не убрана, как кукла в ящик комода. В то время в качестве дополнительной кары Рун морил себя голодом не один год, умерщвлял свою плоть десятилетиями, затворившись от мира смертных.

Но, очевидно, он ее не убил.

Что натворил ты, сын мой? Какой грех свершил ты сызнова во имя любви?

Но как только ужас пошел на убыль, на его место пришло иное осознание, полное чаяний.

Раз Рун сжалился над ней, род Батори не оборвался, о чем Бернард горевал в последние месяцы. Он задумался о том, что из этого вытекает.

Неужели это знак Господень?

Неужели Бог действовал через Руна, дабы уберечь графиню для этой новой миссии?

Впервые с той поры, как Кровавое Евангелие донесло свою весть, бросив тень сомнения на роль доктора Эрин Грейнджер в качестве Женщины, умудренной Знанием, в груди Бернарда затеплилась надежда.

Графиня Батори еще может спасти их всех.

Бернард смотрел на ее прекрасное лицо в раздумье, до сих пор не веря в это чудо, в эту внезапную улыбку судьбы. И ухватился за ее волосы покрепче, не желая расставаться с этой единственной надеждой.

Нельзя позволить ей скрыться.

Обок него появился Рун. Его пошатывало от снова навалившейся слабости. Даже этот коротенький бой быстро истощил пламя, разожженное в нем кровью.

И все же…

— Задержите его, — приказал Бернард остальным, опасаясь того, что может натворить Корца. Неведомо, что творится в сей момент на сердце у друга. Убьет ли он ее, спасет ли или попытается позорно бежать вместе с ней?

Не знамо.

Лишь одно Бернард знал наверняка: что будет защищать эту нечестивицу всеми доступными средствами.

Она нужна ему.

Мир нуждается в ней.

Должно быть, графиня прочла эту уверенность по его глазам. Ее безупречные губы изогнулись в улыбке — коварной и порочной.

Помоги нам Бог, коли я заблуждаюсь.

Часть II

За то, что они пролили кровь святых и пророков, Ты дал им пить кровь: они достойны того.

Откр. 16:6

Глава 12

19 декабря, 10 часов 11 минут по центральноевропейскому времени Рим, Италия

Эрин делила заднее сиденье красного «Фиата» с Джорданом. Христиан сел впереди, рядом с водителем. Высунув голову в окно, сангвинист разговаривал со швейцарским гвардейцем в темно-синем мундире и берете. На одном плече у юноши, охраняющего ворота Святой Анны — один из боковых въездов в Ватикан, — висел автомат.

Обычно охрана не вооружается столь откровенно.

С чего бы такие повышенные меры безопасности?

Кивнув, гвардеец отступил и взмахом дал знак, что автомобиль может проезжать.

Христиан что-то прошептал водителю, и они въехали в Священный город, миновав малахитово-зеленую железную арку. Как только машина снова пришла в движение, Христиан снова поднес телефон к уху, сидевший там, как приклеенный, с той самой поры, как чартерный самолет приземлился в миниатюрном римском аэропорту Чампино. Водитель, уже поджидавший в неброском «Фиате», домчал их до ворот Ватикана за считаные минуты.

Джордан на заднем сиденье держал Эрин за руку, глядя из окна автомобиля, проехавшего банк и почту Ватикана и свернувшего за громаду базилики Святого Петра.

Эрин разглядывала античные строения, воображая секреты, скрытые за их яркими штукатурными фасадами. Будучи археологом, она привыкла вскрывать истину слой за слоем, но, открыв существование стригоев и сангвинистов, постигла, что в истории есть слои даже более глубинные, чем она могла раньше вообразить.

Но один вопрос занимал ее рассудок более всего.

Джордан высказал его вслух:

— Куда Христиан нас везет?

Ей это было не менее интересно. Она-то думала, что они направятся прямиком в папскую резиденцию для встречи с кардиналом Бернардом в его кабинете, но вместо того автомобиль направился дальше, на территорию позади базилики.

Эрин подалась вперед, прервав разговор Христиана по телефону. Она слишком устала, чтобы держаться любезно, и испытывала раздражение из-за нескончаемых уверток и отговорок по пути сюда.

— Куда мы направляемся? — спросила женщина, тронув сангвиниста за плечо.

— Почти приехали.

— Куда? — не уступала она.

Христиан указал своим телефоном куда-то вперед.

Эрин пригнулась пониже, чтобы лучше видеть приближение к зданию из белого итальянского мрамора с красной черепичной кровлей. Проложенные позади рельсы говорили о назначении строения.

Это Стационе Ватикано — одна-единственная станция на Ватиканской железнодорожной линии. Построена во время правления папы Пия XI в начале 1930-х. Сегодня используется по большей части для доставки импортных грузов, хотя несколько последних пап изредка совершали церемониальные поездки отсюда за границу на специальном папском поезде.

Эрин увидела, что именно этот поезд как раз сейчас стоит на рельсах.

Три лиственно-зеленых вагона выстроились позади черного старинного паровоза, разводящего пары. В другой раз она бы пришла от этого зрелища в восторг, но именно сейчас ее донимала лишь одна настоятельная забота: участь Руна. За время полета другие видения ее не настигали, и она боялась того, что это может означать для Корцы.

Подъехав прямо к платформе, «Фиат» остановился. Христиан распахнул свою дверцу, увлекая Джордана и Эрин за собой. По-прежнему с телефоном возле уха, сангвинист проводил их на платформу. Он сменил свой изодранный мундир на пасторскую рубашку и черные джинсы. Этот наряд подходил ему куда больше.

Дойдя до поезда, Христиан наконец опустил телефон и с озорной улыбкой указал на средний вагон.

— Все на борт!

Эрин оглянулась на купол базилики.

— Я не поняла. Мы уже уезжаем? А как же Рун?

Изящный сангвинист пожал плечами.

— Касательно этого мне известно ничуть не больше, чем вам. Кардинал просил, чтобы я привез вас обоих сюда и посадил на поезд. Он должен отправиться, как только мы сядем.

Джордан положил свою теплую ладонь ей сзади на талию. Эрин оперлась на нее, радуясь прикосновению чего-то знакомого и понятного.

— А чего ж ты еще ждала от Бернарда? — заметил он. — Если посмотришь в словаре на «необходимость знать», то найдешь там его ухмыляющуюся физиономию. Этот субъект обожает свои секреты.

И эти секреты навлекают на людей погибель.

Эрин пощупала янтарный шарик в кармане джинсов, представив робкую улыбку Эмми под солнцем пустыни.

— Пока что, — сказал Джордан, — мы вполне можем поступить, как просит кардинал. И если нам не понравится то, что он поведает, мы всегда можем пойти на попятную.

Эрин кивнула. На Джордана всегда можно рассчитывать, он непременно предложит самый практичный способ. Она поцеловала его в щеку, чувствуя, как щетина колет губы, а потом присовокупила ласковый поцелуй в губы.

Подойдя к двери вагона, Христиан распахнул ее.

— Дабы не привлекать ненадлежащего внимания, Ватикан распространил легенду, что поезд перегоняют на техобслуживание в депо в окрестностях Рима. Но чем быстрее мы тронемся, тем отраднее мне будет.

Не видя особого выбора, Эрин вслед за Джорданом вскарабкалась по металлической лесенке. И ступила в роскошный вагон-трапезную. Каждое окно обрамляли подвязанные золотые бархатные занавески, и интерьер буквально сиял утренним солнцем — от масляно-желтого потолка до шикарных дубовых панелей. Воздух благоухал лимонной политурой и старым деревом.

— Похоже, папа знает толк в путешествиях, — присвистнул Джордан. — Единственное, что могло бы сделать эту картину еще лучше, — дымящийся кофейник на одном из этих столиков.

— Поддерживаю, — кивнула Эрин.

— Присаживайтесь, — пригласил Христиан, обгоняя их, и взмахом указал на накрытый столик. — Я позабочусь, чтобы ваши желания осуществились.

Он направился в переднюю часть вагона, а Эрин тем временем нашла местечко, залитое солнцем, и села, наслаждаясь теплом после гонки через озябший город. Погладила пальцем белую льняную скатерть. Столик был накрыт на четверых серебряными тарелками и тончайшим фарфором, украшенными гербом Святого Престола.

Прежде чем сесть рядом, Джордан как мог разгладил свой синий парадный мундир, постаравшись придать ему презентабельный вид. И все равно Эрин заметила в его взгляде холодные искорки настороженности, когда он поглядывал в окна, не теряя бдительности, хоть и старался этого не выказывать.

Наконец, Стоун уселся.

— Надеюсь, кормежка здесь получше, чем в этой хипповской забегаловке, куда Христиан таскал нас в Сан-Фране. Веганские блюда? В самом деле? Я из тех, кому подавай мясо с картошкой. И в моем конкретном случае весы склоняются к мясной части уравнения.

— Это же Италия. Что-то мне подсказывает, что с кухней тебе может повезти.

— Вот уж воистину! — раздался сзади новый голос, донесшийся от дверей вагона.

Напуганный Джордан чуть не подскочил со стула, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов, но даже он узнал легкий немецкий акцент в этих нескольких словах.

— Брат Леопольд! — воскликнула Эрин, обрадованная и встрече с этим монахом, и подносу у него в руках с кофе и всем причитающимся.

Она не виделась с этим немецким монахом со дня, когда тот спас ей жизнь. Он выглядел ничуть не переменившимся — те же очки в металлической оправе, та же простая сутана, та же мальчишеская улыбка.

— Отриньте страх, завтрак будет подан с минуты на минуту. Но прежде, — Леопольд приподнял поднос, — как уведомил Христиан, вы оба отчаянно нуждаетесь в дозе кофеина после долгого путешествия.

— Если под дозой вы имеете в виду полный кофейник, то вы правы, — улыбнулся Джордан. — Рад видеть тебя снова, Леопольд.

— Как и я вас.

Монах хлопотал вокруг стола, наполняя их фарфоровые чашечки дымящимся коричневым напитком, распространяющим аромат хорошо прожаренного кофе. Поезд тронулся, тембр звука паровой машины стал выше.

Снова объявившийся Христиан занял место напротив Эрин, подчеркнуто уставив взгляд на исходящую паром чашку у нее в руках.

Она, уже познакомившись с его замашками, протянула ему белую фарфоровую чашечку. Поднеся ее к носу, Христиан закрыл глаза и глубоко вздохнул ароматный пар. По лицу его разлилось выражение довольства.

— Благодарю вас, — произнес он, возвращая чашку обратно.

Как новообращенный сангвинист, он еще не успел окончательно отрешиться от простых мирских радостей вроде кофе. Эрин это было по душе.

— Есть новости? — поинтересовался у него Джордан. — Скажем, куда мы направляемся?

— Мне было сказано, что как только мы покинем пределы Рима, то узнаем больше. А тем временем я бы посоветовал насладиться покоем.

— Вроде как перед бурей? — вставила Эрин.

— Весьма вероятно, — хмыкнул Христиан.

Похоже, Джордана этот ответ вполне удовлетворил. За время пути сюда они с Христианом успели стать закадычными друзьями, что весьма необычно, учитывая неприязнь и недоверие Джордана к сангвинистам с той поры, как Рун укусил Эрин.

Вереница вагонов неспешно покидала станцию. Поезд направлялся к стальным воротам, врезанным в массивные стены вокруг Священного города и перегораживающим пути в паре сотен ярдов впереди. Ворота, усеянные заклепками и крупными дверными гвоздями, выглядели так, будто предназначены для обороны средневекового замка.

Раздался паровозный свисток, и створки ворот величественно отъехали, уходя в кирпичные стены, обозначающие границу между Ватиканом и Римом.

Пройдя сквозь арку ворот в облаке пара, поезд набрал ход, направляясь в Рим. Он шел через город, как самый обычный поезд — вот только длиной всего в три вагона: спереди кухня, посередине трапезная, а сзади спальные помещения. С виду последний вагон ничуть не отличался от остальных, но шторы в нем были задернуты, и от других его отделяла массивная железная дверь.

Глядя на эту дверь теперь, Эрин пыталась игнорировать все более настойчиво сосущее под ложечкой ощущение тревоги.

Что там, позади?

— А! — воскликнул брат Леопольд, отвлекая ее внимание на себя. — Как и обещано… завтрак.

Из кухни появилась новая фигура — столь же знакомая, как и Леопольд, хотя и не столь желанная.

Отец Амбросе — помощник кардинала Бернарда — вышел из кухонного вагона с подносом омлетов, бриошей, масла и Джема. Круглое лицо святого отца, еще краснее обычного, взмокло то ли от пота, то ли от пара на кухне. Роль официанта явно пришлась ему не по нутру.

— Доброе утро, отец Амбросе, — сказала Эрин. — Чудесно увидеть вас снова.

Она из кожи вон лезла, чтобы слова эти прозвучали искренне.

Амбросе даже утруждаться не стал.

— Доктор Грейнджер, сержант Стоун, — бросил он подходя, чуть склонив голову в сторону каждого из них.

Разгрузив поднос, священник снова удалился в кухонный вагон.

Беседа его явно не интересует.

Эрин на миг задумалась, означает ли его присутствие, что кардинал Бернард уже в поезде. И снова бросила взгляд на стальную дверь, ведущую в соседний вагон.

Джордан рядом с ней просто-таки набросился на свой омлет, словно опасался, что в ближайшие дни пищи даже не увидит, — что, учитывая их прошлый опыт общения с сангвинистами, вполне может соответствовать истине.

Последовав его примеру, Эрин намазала бриошь джемом.

Христиан внимательно наблюдал за происходящим с завистливым видом.

Ко времени, когда их тарелки опустели, поезд уже покидал Рим, направляясь, судя по всему, на юг от города.

Ладонь Джордана снова отыскала ее руку под столом. Эрин кончиками пальцев погладила его ладонь, радуясь вызванной этим улыбке. Как ни пугала ее мысль об этих взаимоотношениях, пойти на такой риск ради Джордана она готова.

Но определенная неловкость между ними сохранилась. Как Эрин ни старалась воспротивиться, мысли ее то и дело обращались к тому моменту, когда Рун укусил ее. Ни один смертный не мог заставить ее почувствовать подобное. Но этот акт ровным счетом ничего не значил и был продиктован чистой необходимостью. Возможно, это блаженство до мозга костей — просто уловка, с помощью которой стригои лишают жертвы воли, делают их слабыми и беспомощными.

Эрин поймала себя на том, что помимо воли подняла руку и коснулась пальцами шрамов на шее.

Ей хотелось расспросить об этом кого-нибудь. Но кого? Уж конечно, не Джордана. Она подумывала, не поговорить ли с Христианом, поинтересоваться, что он чувствовал, когда его укусили впервые. Тогда, в закусочной в Сан-Франциско, он будто бы ощутил ее мысли, но она чуждалась мысли обсудить столь эротические переживания с кем бы то ни было, а уж со священником и подавно.

И все же нерешительность ее сводилась не только к смущению.

Эрин знала, что частичкой души сторонится истины.

Что, если ощущение взаимосвязи, испытанное тогда, — лишь механизм усмирения добычи? А что, если нечто иное?

10 часов 47 минут

Рун пробудился от ощущения тревоги и паники. Руки его вскинулись вверх и в стороны, ожидая наткнуться на каменные стены, смыкающиеся вокруг.

И тут память вернулась.

Он свободен.

Слушая перестук стальных колес на рельсовых стыках, Корца вспомнил сражение на краю Священного города. Он получил незначительные ранения, но, что хуже всего, бой истощил последние капли сил, снова повергнув его в состояние немощи. Кардинал Бернард настоял, чтобы он отдыхал до прибытия Эрин и Джордана.

Прямо сейчас Рун слышал биение людских сердец — мягкий рокот их литавр стал знаком его острому слуху, как любая песня. Он провел ладонями по телу. На нем сухая сутана, амбре старого вина исчезло. Он осторожно сел, мысленно исследуя каждый позвонок хребта.

— Осторожно, сын мой, — произнес Бернард из темноты железнодорожного вагона. — Ты еще не поправился до конца.

Как только глаза Руна приспособились к темноте и сфокусировались, он узнал папский спальный вагон, оборудованный двуспальной кроватью, на которой он сейчас и лежал. Здесь же находился небольшой письменный стол и пара стульев с шелковой обивкой по обе стороны от кушетки.

Он углядел знакомую фигуру, стоящую позади Бернарда у его постели. Кожаные доспехи, подогнанные по фигуре, пояс из серебряных колец, черные волосы заплетены в тугую косу, строгие суровые черты смуглого лица.

— Надия? — прохрипел он.

Когда она подоспела?

— Добро пожаловать в стан живущих, — с лукавой усмешкой проронила Надия. — Вернее, насколько может быть живущим любой сангвинист.

Рун потрогал лоб.

— Давно?..

Его перебила еще одна персона, обнаружившаяся в комнате. Она раскинулась на кушетке, вытянув ногу в наложенных на нее лубках. Рун вспомнил ее хромоногое бегство по брусчатке в сторону Священного города.

— Hello, az 'en szeretett, — проворковала Элисабета по-венгерски, и каждый слог был ему знаком, будто слышанный только вчера, а не сотни лет назад.

«Здравствуй, возлюбленный мой».

Но тепла в ее словах не было, только презрение.

Элисабета перешла на итальянский — правда, на старинный диалект.

— Чаю, что ты не нашел краткое пребывание в моей темнице чрез меру обременительным. Однако же ты отнял мою жизнь, погубил мою душу, а затем похитил у меня четыре сотни лет. — Ее серебряные глаза сверкнули из темноты на него. — Посему я сомневаюсь, что кара тебе была вполне достаточной.

Каждое слово ранило Руна своей правдой. Именно он учинил все это с нею, с женщиной, которую любил, да и теперь любит, пусть лишь память о ее былой сущности. Он протянул руку к своему наперсному кресту, нашел висящий на шее новый и помолился о прощении этих грехов.

— Был ли Христос большим утешением для тебя в эти последние сотни лет? — спросила она. — Ты не выглядишь много счастливее, нежели в моем замке столетия назад.

— Мой долг — служить ему, как всегда.

Один уголок ее рта изогнулся в полуулыбке.

— Ты дал мне политичный ответ, отец Корца, но разве не обещали мы некогда говорить друг другу правду? Ужели не задолжал ты мне хотя бы этого?

Он задолжал ей не в пример больше.

Надия бросила на Элисабету испепеляющий взгляд неприкрытой ярости.

— Не забывай, что она оставила тебя в этом гробу на мучения и смерть. И обо всех женщинах, убитых ею на улицах Рима.

— Такова теперь ее природа, — ответил Рун.

И такой ее сделал я.

Он извратил ее из целительницы в губительницу. Все ее преступления на его совести — и прошлые, и нынешние.

— Мы способны возобладать над собственной природой, — возразила Надия, прикоснувшись к изящному серебряному крестику на шее. — Я усмиряю свою повседневно. Как и ты. Она вполне способна на то же самое, но предпочитает этого не делать.

— Я никогда не изменюсь, — посулила Элисабета. — Тебе надлежало просто убить меня в моем замке.

— Так мне и было приказано, — сказал он ей. — Я спрятал тебя из милосердия.

— У меня мало веры в твое милосердие.

Она поерзала на своем ложе, подняв скованные руки, чтобы отвести прядь волос со лба, прежде чем снова положить их на колени. Рун увидел, что она в наручниках.

— Довольно, — Бернард сделал жест в сторону Надии.

Та подступила к кушетке и без особых церемоний вздернула Элисабету на ноги. Надия держит ее крепко. Она не станет недооценивать Элисабету, как он, когда извлек ее из винной ванны.

Графиня лишь усмехнулась, выставив свои наручники Руну напоказ.

— Заковали меня в кандалы, аки зверя, — сказала она. — Вот что даровала мне твоя любовь.

10 часов 55 минут

Начав с одного конца вагона-трапезной, Леопольд продвигался к противоположному, делая что приказано — задергивая шторы на одном окне за другим достаточно плотно, чтобы через них не пробился даже лучик солнца.

В вагоне сгустился сумрак, разгоняемый лишь потолочными светильниками. Перед дверью последнего вагона Леопольд помедлил.

Два человеческих сердца забились громче. Он чуял тревогу, исходящую от них, как испарина. В груди его болью шелохнулась жалость.

— Что вы делаете? — спросила Эрин.

Да, она не дура. Судя по взглядам, которые эта женщина бросала то на стальную дверь, то на закрытые окна, она уже ощутила, что сюда должны привести что-то опасное.

— Вы в полнейшей безопасности, — заверил ее Леопольд.

— К чертям это все, — ругнулся Джордан.

Протянув руки мимо Эрин к окну рядом с ней, военный рывком распахнул шторы. Солнечный свет хлынул в вагон, озарив ее.

Леопольд посмотрел на Эрин в центре солнечного квадрата, пытаясь решить, стоит ли вернуться и задернуть шторы снова. Но, увидев выражение лица Джордана, решил, что не стоит. И вместо того постучал в толстую стальную дверь, давая находящимся по ту сторону знать, что все готово.

Христиан поднялся, будто готовясь к бою, и встал между Эрин и дверью, держась наполовину в тени, наполовину на свету.

Дверь открылась, и кардинал Бернард первым ступил в вагон в полном своем алом облачении. Посмотрел на Эрин, потом на Джордана.

— Прежде всего позвольте мне принести извинения за подобные меры секретности, но после всего случившегося — и здесь, и в Калифорнии — я счел, что благоразумнее будет проявить осторожность.

Это объяснение ни один из людей, проникнутых подозрениями, не счел вполне удовлетворительным, но оба вежливо промолчали.

Эту неловкую немую сцену прервал отец Амбросе, распахнувший дверь кухни в другом конце вагона. Вытирая руки кухонным полотенцем, он без приглашения ступил внутрь. Должно быть, услышал голос Бернарда и явился предложить кардиналу свои услуги, а заодно подслушать, о чем пойдет речь.

Пройдя по вагону, кардинал обеими руками пожал ладонь Эрин, потом Джордана.

— Вы оба выглядите хорошо.

— Как и вы, — Эрин попыталась улыбнуться, но Леопольд прочел на ее лице тревогу. — Есть ли вести о местонахождении Руна?

В голосе ее звенела надежда. Она волнуется за Корцу совершенно искренне.

Леопольд ожесточил сердце против ощущения вины, волной вздымающегося у него в груди. Ему нравились эти люди за свою жизненную энергию и интеллект, но он в тысячный раз напомнил себе, что его предательство служит высшему предназначению. Впрочем, это сознание ничуть не облегчает его предательские козни.

— В надлежащее время я все растолкую, — пообещал им Бернард и обратил взгляд на своего помощника в глубине вагона. — На этом все, отец Амбросе.

Его ассистент со вздохом досады ретировался обратно в кухню, но Леопольд ни капельки не сомневался, что этот смахивающий на паука поп тут же прижал ухо к двери, чутко ловя каждое слово. Он не из тех, кто готов пребывать в потемках.

Как, впрочем, и я.

Вспомнив свое обещание Окаянному, Леопольд снова ощутил на плече прикосновение жуткого мотылька, трепет его крылышек у своей шеи.

Я не должен подвести его.

Глава 13

19 декабря, 11 часов 04 минуты по центральноевропейскому времени К югу от Рима, Италия

Как только отец Амбросе удалился, кардинал Бернард дал знак теням, маячившим за открытой стальной дверью.

Эрин напряглась, впившись пальцами в руку Джордана. И вдруг очень обрадовалась, что тот распахнул шторы. Но все же, несмотря на льющиеся на нее лучи солнца, ощутила леденящий холод.

Из темноты в ярко освещенный вагон ступил святой отец в черном — худой, как скелет, придерживая бледной костлявой рукой край капюшона, чтобы защититься от яркого света. Ступал он неуверенно, на подгибающихся ногах, но при том не без грации, и было в его движениях что-то знакомое.

А затем он опустил руку, открыв лицо. На темные, ввалившиеся глаза падали длинные пряди черных волос. Кожа плотно обтянула широкие скулы, а в тонких губах не было ни кровинки.

Эрин вспомнила, как целовала эти губы, когда они были полнее.

— Рун…

Потрясение заставило ее вскочить на ноги. Казалось, он постарел на многие годы.

Джордан встал обок нее.

Рун взмахом руки пригласил обоих сесть. Тяжело опираясь на руку Бернарда, доковылял до стола и рухнул на свободный стул рядом с Христианом. Эрин заметила, что ярких лучей солнца он сторонится. Хотя сангвинисты и способны переносить солнечный свет, он отнимает у них силы, а у Руна их явно в самый обрез.

Знакомый взгляд через стол встретился с ее взглядом. Она прочла в нем изнеможение вкупе с толикой сожаления.

— Как я узнал от кардинала Бернарда, между нами возникли кровные узы, — негромко проговорил Корца. — Я прошу прощения за все страдания, какие они могли вам причинить.

— Все в порядке, Рун, — ответила она. — Я в порядке. Но вы…

Его бледные губы изогнулись в призрачном подобии улыбки.

— Чувствовал я себя и более энергичным, нежели ныне, но с Христовой помощью скоро вновь обрету былые силы целиком.

Джордан взял ее за руку поверх стола, недвусмысленно заявляя свои права на нее. Посмотрел на Руна волком, не выказав и тени симпатии. И обернулся к Бернарду, стоявшему у стола.

— Кардинал, если вам столько недель было известно, что Рун пропал, почему же вы так долго медлили, прежде чем обратились к нам? Вы могли позвонить прежде, чем он оказался в столь прискорбном состоянии.

Кардинал поставил пальцы облаченных в перчатки рук домиком.

— О темном деянии, свершенном против доктора Грейнджер в катакомбах под храмом Святого Петра, я узнал лишь несколько часов назад. Я не мог ведать ни о каких узах между ним и Эрин. Но действия Руна посулили миру надежду.

Рун со страдальческим видом потупил взгляд, уставившись в стол.

О чем это таком толкует кардинал?

Бернард воздел руки жестом, охватывающим весь поезд.

— Со всеми здесь собравшимися — предреченным трио — мы теперь можем искать Первого Ангела.

Джордан оглядел столик.

— Иначе говоря, компания снова вместе. Рыцарь Христов, Воитель Человечества и Женщина Знания.

При упоминании последней из этого трио он пожал Эрин пальцы, но та высвободила руку.

— Не обязательно, — напомнила она всем.

Эрин снова мысленно услышала грохот пистолета и увидела Баторию Дарабонт, рухнувшую в тоннеле. Я убила последнюю из рода Батори.

Рун устремил на нее пристальный взгляд.

— Мы трое свершили многое.

В этом Джордан с ним вроде бы согласился.

— Окаянно верно.

Может, они и правы, но это окаянно тревожило ее.

11 часов 15 минут

Поезд замедлился и прошел стрелку, продолжая путешествие на юг.

Джордан смотрел за окно, пытаясь угадать место назначения. Бернард по-прежнему скрытничает. Так ничего и не сказав, кардинал снова скрылся в заднем вагоне, оставив их наедине с собственными мыслями, позволяя переварить случившееся.

Вот уж воистину неудобоваримая пища.

Лязг металла снова привлек их внимание к темному проему двери. Снова явился Бернард, на сей раз ведя следом двух женщин.

Первой была высокая, темноволосая и темноглазая сангвинистка. Джордан тотчас узнал Надию. Уставился на ее кожаные доспехи и серебряную цепь вокруг пояса. Последняя представляет собой цепной кнут — оружие, с которым эта женщина управляется невероятно искусно. Сверх того на боку у нее висел длинный клинок.

При виде нее сразу приходит в голову выражение «убийственный наряд».

Внимание Надии было полностью сосредоточено на второй женщине.

Скверный знак.

Ростом незнакомка ниже Эрин. Волнистые волосы цвета воронова крыла коротко подстрижены, на ногах джинсы и ботинки, правая штанина разорвана, и сквозь разрыв видны лубки — явно недавняя травма. А поверх современных одежд — накинутый на плечи старинный тяжелый плащ, будто пригибающий ее к земле. Миниатюрные ручки жеманно скрещены спереди. Джордану потребовалась добрая секунда, чтобы сообразить, что она в наручниках.

В одной руке, затянутой в перчатку, Надия держала толстую цепь, тянущуюся к этим наручникам.

С ней они предпочитают судьбу не испытывать.

Чем же эта женщина так опасна?

Когда пленница дохромала поближе, Джордан увидел ее лицо и был вынужден сцепить зубы, чтобы не ахнуть от изумления.

Серебристые глаза встретились с ним взглядом. Он разглядывал очертания этих безупречно оформленных губ, высоких скул, курчавую волну локонов. Если сменить оттенок этих волос на огненно-рыжий, она как две капли воды походила бы на Баторию Дарабонт — женщину, которую Эрин убила в катакомбах под Римом.

Сидящая рядом Эрин оцепенела, тоже разглядев очевидное фамильное сходство.

— Вы нашли другую представительницу рода Батори, — заключила Эрин.

— Да, — подтвердил кардинал.

Джордан издал мысленный стон. Будто с последней хлопот было мало.

— И она стригой, — добавила Эрин.

Джордан удивленно вздрогнул, внезапно уразумев, зачем понадобилась такая бдительная охрана и задернутые шторы. Мог бы и сам сопоставить факты.

Женщина окинула Эрин холодным, пренебрежительным взглядом и повернулась к кардиналу. Она говорила с ним на латыни, но с диковинным акцентом, очень похожим на акцент Руна, проявляющийся, когда тот выходит из себя.

Джордан поглядел на пленницу новыми глазами, оценивая степень угрозы, прикидывая дополнительные меры, если это чудовище вдруг вырвется от своих укротителей.

Как только женщина договорила, Бернард ответил:

— Будет лучше, если вы перейдете на английский. Тогда все пойдет куда более гладко.

Пожав плечами, она обернулась к Руну и заговорила по-английски:

— Ты выглядишь весьма посвежевшим, возлюбленный мой.

Возлюбленный мой? Что это значит?

Рун — католический священник, и заводить возлюбленных ему не полагается.

Она резко потянула носом в направлении Эрин и Джордан, будто оба выбрались из сточной канавы и от них смердит.

— По моему разумению, столь ничтожное общество вполне тебе отвечает.

Рун даже глазом не моргнул, будто и не слышал ее.

Выступив вперед, кардинал Бернард официально представил их друг другу.

— Это графиня Элисабета Батори из Эчеда, вдова графа Ференца Надашди Батори де Надашд из Фогарашфелда.

Эрин охнула, чем привлекла внимание Джордана, но продолжала просто таращить глаза на женщину.

Теперь настала очередь кардиналу представить их обоих графине. К счастью, их титулы звучали куда короче.

— Позвольте представить вам доктора Эрин Грейнджер и сержанта Джордана Стоуна.

Голос наконец вернулся к Эрин.

— Вы утверждаете, что это та самая Элисабета Батори? Из конца шестнадцатого века?

Женщина склонила голову, будто в подтверждение этого факта.

Эмоции, пробегавшие по лицу Эрин, представляли смесь облегчения и огорчения. Они оба знали, как твердо убеждена Церковь, что Женщина Знания выйдет из рода Батори.

— Не понимаю, — сказал Джордан. — Эта женщина — сангвинистка?

— Я не имею касательства к этому безотрадному Ордену, — откликнулась графиня. — Ибо верую не в страстотерпие, но в страсть.

Рун заерзал. Джордан вспомнил рассказ священника из той поры, когда тот еще только-только пришел в лоно сангвинистов. В момент запретной страсти Рун убил Элисабету Батори, и спасти ее он мог лишь одним-единственным способом — обратив ее, сделав стригоем. Но где эта женщина скрывалась на протяжении последних четырехсот лет? Церковь была убеждена, что род Батори оборвался на Дарабонт.

Об ответе Джордан догадывался: должно быть, Рун прятал ее.

Похоже, помалкивая не только о том, что укусил Эрин.

— Полагаю, — нарушил воцарившееся молчание Бернард, — что собравшиеся здесь — наше лучшее оружие в надвигающейся Войне Небесной, в битве, предреченной Кровавым Евангелием. Это единственная надежда мира.

Графиня испустила смешок, в котором искреннее веселье мешалось с горечью.

— О, Его высокопреосвященству с таковым пристрастием к внешним эффектам надлежало бы лицедействовать на более широких подмостках, нежели церковная кафедра.

— Тем не менее, полагаю, все обстоит именно так, — обернувшись, он взглянул на нее в упор, не пытаясь проявить учтивость. — А вы бы предпочли, чтобы миру пришел конец, графиня Батори?

— А не пришел ли моему миру конец уже давным-давно? — поглядела она на Руна.

Надия выхватила меч из ножен на бедре.

— Мы можем положить ему радикальный конец. После всех свершенных тобой убийств тебя следовало бы казнить на месте.

Графиня снова рассмеялась; от музыкальных переливов ее звонкого смеха у Джордана по спине побежали мурашки.

— Желай Его высокопреосвященство и вправду моей кончины, я уже была бы кучкой пепла на площади Святого Петра. Сколь бы вы тут ни сотрясали воздух, я вам нужна.

— Довольно! — Бернард поднял ладонь в красной перчатке. — Графине предстоит исполнить долг. Она послужит Женщиной Знания — или я вышвырну ее на солнечный свет собственными руками.

11 часов 22 минуты

Эрин ожесточила свое сердце, чтобы усмирить уязвленную гордыню.

Это явный вотум недоверия со стороны кардинала.

Вот только в чем причина — в том, что Бернард так уверен в Элисабете или настолько не уверен в Эрин?

На ее стороне нашелся хотя бы один соратник. Джордан обнял ее рукой за плечи.

— Да пошли вы! Эрин доказала, что это она — Женщина Знания.

— Ужели так? — графиня Батори провела кончиком розового языка по верхней губе, показав острые белые клыки. — Значит, я все-таки не нужна.

Эрин хранила непроницаемое выражение. Испокон веков женщин рода Батори, поколение за поколением, ставили особняком, учили служению Женщины Знания. У нее такой родословной нет. Хотя она и была частью трио, вернувшего Кровавое Евангелие, все же именно Батории Дарабонт на самом деле удалось открыть этот античный манускрипт на алтаре Святого Петра.

Не мне.

Бернард направил на графиню указующий перст.

— Что еще может объяснить ее присутствие здесь, кроме исполнения пророчества? Женщины, которую сочли мертвой, но возрожденной Руном, бесспорным Рыцарем Христовым?

— А возможность просчета вы не допускаете? — встал на сторону Эрин Христиан. — И банального совпадения? Не каждое падение монеты — жребий.

Джордан решительно кивнул.

— До этого момента Элисабету довел грех, а не жребий, — хриплым голосом проговорил Рун.

— А может статься, неискушенность в грехе, — возразила графиня со злорадной ухмылкой. — Мы можем множество часов праздно сотрясать воздух рассуждениями, отчего я здесь. Но никоим речам не затмить факта, что я здесь. Чего вы желаете от меня и чем заплатите за мое содействие?

— А разве спасение всей юдоли земной — недостаточная плата? — вопросила Надия.

— А что я задолжала этой вашей юдоли земной? — горделиво выпрямилась Батори. — Меня исторгли из нее против моей воли, вырвали зубами одного из вашего же племени. С той поры я больше времени провела в заточении, нежели на воле. Отныне и впредь я не свершу ничего, что не доставит мне корысти.

— Она нам не нужна, — заявил Джордан. — У нас есть Эрин.

И Надия, и Христиан кивнули, и душа Эрин преисполнилась благодарности за их доверие.

— Нет, — отрезал Бернард, сурово обрывая дискуссию. — Нам нужна эта женщина.

Эрин сжала зубы. Снова ее отпихнули в сторону.

Графиня воззрилась на Бернарда.

— Тогда пусть Его высокопреосвященство объяснит мою роль. И поглядим, сумеете ли вы купить мою подмогу.

Пока Бернард рассказывал о пророчестве, о грядущей Войне Небесной, Эрин взяла теплую ладонь Джордана. Он склонил к ней голову, и она на минутку забылась, заглядевшись в эти чистые голубые глаза, глаза Воителя Человечества. Он сжал ей руку, давая безмолвное обещание. Что бы ни случилось, она и Джордан во всем будут вместе.

Кардинал закончил объяснение.

— Разумею, — произнесла Батори. — И на какого рода плату я могу рассчитывать, ежели помогу вам отыскать этого Первого Ангела?

Бернард склонил голову к графине.

— Служение Господу несет множество вознаграждений, графиня Батори.

— Мои вознаграждения за служение Церкви до сей поры были весьма скудны, — покачала головой графиня. — Слава служения меня не тешит.

В этом единственном случае Эрин с Батори согласилась. Графине действительно досталась горькая чаша — ее обратили в стригоя, заточили в собственном замке, а затем и в гробу с вином на сотни лет. Все, кого эта женщина знала, давным-давно мертвы. Все, что было ей дорого, пропало без следа.

Кроме Руна.

— Мои желания крайне незамысловаты, — графиня повелительно подняла палец. — Первое: сангвинисты должны оборонять мою особу до конца моей неестественной жизни. И от других стригоев, и от назойливых людишек. — Она подняла второй палец. — Второе: мне должно быть дозволено охотиться. — Она распрямила еще палец. — Третье: мне должны вернуть мой замок.

— Элисабета, — прошептал Рун. — Ты наносишь ущерб душе своими…

— У меня нет души! — во всеуслышание возгласила она. — Ты разве позабыл день, когда погубил ее?

Рун издал лишь негромкий вздох.

Эрин было мучительно видеть его столь поверженным во прах. И она ненавидела графиню, повинную в этом.

— Мы можем прийти к соглашению, — изрек кардинал. — Если вы предпочтете жить в анклаве сангвинистов, то будете укрыты от всех, кто желает вам вреда.

— Я не желаю сидеть взаперти в каком-либо сангвинистском монастыре, — голос Элисабеты зазвенел от гнева. — Ни ради Христа, ни ради любого другого человека.

— Мы могли бы предоставить вам апартаменты в самом Ватикане, — возразил Бернард. — А когда вы будете покидать стены Священного города, сангвинисты будут вас опекать.

— И провести вечность в компании святош? — презрительно бросила графиня. — Уж конечно, вы не воображаете, что я примирюсь со столь плачевной участью?

Уголок рта Христиана изогнулся в намеке на усмешку, зато Надия была готова взорваться.

— У Церкви есть и другая недвижимость, — невозмутимо продолжал кардинал Бернард. — Хотя и не столь хорошо обороняемая.

— А что с моей охотой?

Все погрузились в молчание. Тишину нарушал лишь перестук колес поезда, уносящего всех на юг.

— Вам не дозволено отнимать человеческие жизни, — покачал головой Бернард. — А буде посмеете, нам придется истребить вас, как любого другого зверя.

— А как же тогда я выживу?

— У нас есть доступ к человеческой крови, — заявил Бернард. — Мы могли бы снабжать вас ею в достаточном количестве, чтобы удовлетворить ваши нужды.

Графиня разглядывала свои скованные руки.

— Значит, я должна стать пестуемой узницей, как было мне суждено в минувшие века?

Эрин гадала, долго ли Элисабета пробыла взаперти в собственном замке, прежде чем Рун заточил ее в гробу и тайно доставил в Рим. Уж наверняка достаточно долго, чтобы знать, каково это — лишиться свободы.

— Если не будете убивать, — вскинул голову кардинал, — вы можете странствовать по миру и жить той жизнью, какую сочтете уместной.

— И быть на привязи у Церкви ради защиты, — она тряхнула кандалами. — И вечно зависеть от вас из-за той самой крови, каковая поддерживает мое скудное существование.

— А вы можете вообразить нечто лучшее? — презрительно бросила Надия. — Кардинал Бернард предлагает вам жить в холе и неге, когда вы заслуживаете лишь смерти.

— Однако не то же ли самое можно поведать о каждом сангвинисте в этом экипаже? — Ее серебряные глаза схлестнулись взглядом с Надией. — Али никто из вас не отведал вкуса греха?

— Мы отвратились от наших грехов, — не уступала Надия. — Как надлежит и вам.

— Ой ли?

— Если вы не согласитесь, — непререкаемым тоном заявил кардинал, — мы вышвырнем вас с поезда на солнечный свет, заключив, что такова воля Божья.

Графиня воззрилась на Бернарда в упор на добрую минуту.

Никто в вагоне не проронил ни слова и даже не шевельнулся.

— Добро, — наконец вымолвила графиня. — Я принимаю ваши великодушные условия.

— Если ей позволено диктовать условия, — подал голос Джордан, — тогда и мне тоже.

Все уставились на него в полнейшем недоумении.

Джордан привлек к себе Эрин.

— Мы участвуем в этом вместе.

Судя по виду, Бернард был готов воспротивиться.

Христиан предстал лицом к лицу с кардиналом.

— Даже если Эрин и не Женщина Знания, знания ее все равно весьма обширны. Мы в ней нуждаемся. Я уж определенно никоим образом не фигурирую ни в каком прорицании, но это не означает, что я не могу послужить.

Эрин осознала, что он прав. Неважно, она ли предсказанная Женщина Знания или нет. Важно лишь то, что если она может помочь, то не преминет этого сделать. Тут дело не в гордыне, а в спасении мира.

Она открыто смерила Бернарда взглядом.

— Я хочу участвовать.

Сжав ей плечо покрепче, Джордан взглянул на кардинала.

— Вы ее слышали. Это обсуждению не подлежит. Или я ухожу. А я антипатии к солнечному свету не питаю.

Надия склонила голову в сторону Эрин.

— Я тоже поддерживаю. Доктор Грейнджер выказала свою преданность в сражении и деяниях. Что же до этой, — она дернула серебряную цепь графини, — то она доказала обратное.

Между бровями у кардинала залегла морщина.

— Но осуществление пророчества недвусмысленно в том, что…

Тут голову наконец поднял Рун, обернувшись к Бернарду.

— Кто вы, чтобы посягать на то, что вам известна Господня воля?

Эрин заморгала, удивленная поддержкой святого отца, возродившего Элисабету Батори, чтобы заменить ее.

Кардинал воздел руки с открытыми ладонями в примирительном жесте.

— Отлично. Уступаю. Было бы глупо с моей стороны отвергать знания и проницательный ум доктора Грейнджер. Я уверен, что она способна помочь графине Батори в исполнении роли Женщины Знания.

Эрин не могла решить, испытывать ли ей облегчение или ужас. И потому, прильнув к Джордану, предалась обоим чувствам сразу.

Глава 14

19 декабря, 11 часов 55 минут по центральноевропейскому времени К югу от Рима, Италия

Покачиваясь, поезд продолжал катить на юг к неведомой цели.

Глядя на проплывающие за окном холмы и деревья, Джордан положил подбородок на макушку Эрин. От нее пахло лавандой и кофе. Она прижималась к нему плечом и боком, и он пожалел, что стулья привинчены к полу и он не может привлечь ее поближе. Как было бы замечательно побыть с ней наедине, без святых отцов и пророчеств… Но в ближайшее время подобное попросту невозможно.

В идеале он бы предпочел, чтобы Эрин держалась как можно дальше от этого безобразия, от всех этих священников-сангвинистов и графинь-стригоев. Но и это невозможно. Он вступился за нее, потому что знал, как сильно ей хотелось отправиться в этот поход. Да сверх того, если бы Ватикан отправил ее домой, он не смог бы ее защитить.

Но смогу ли я защитить ее здесь?

После гибели Карен в бою время для него остановилось и стояло, пока Джордан не повстречал Эрин. Он никогда не забудет, что Карен умерла в одиночестве в сотнях миль от него. И больше никогда не позволит, чтобы такое случилось с той, кого он любит.

Той, которую он любит…

Он ни разу не произносил этого слова вслух, но оно звучало в его душе.

Он поцеловал Эрин в макушку, твердо решив оставаться рядом с ней, что бы ни случилось.

Эрин обняла его покрепче, но он видел, что взгляд ее неотрывно устремлен на Руна. Святой отец сидел, склонив голову в молитве и сложив костлявые ладони перед собой. Джордану не нравилось, как Эрин вела себя с тех самых пор, когда Рун ее укусил. Когда тот рядом, она почти не сводит с него глаз. Ее пальцы то и дело касаются двух точечных шрамов на шее, но не с ужасом, а с чем-то сродни вожделению. В этом туннеле что-то произошло, что-то такое, о чем она вслух еще не заговаривала. Джордан не знал, что это такое, но чувствовал, что она держит от него в секрете не только эти проклятые кровавые видения.

Но он ничего не может поделать, чтобы вытянуть ее на откровенность. То, что творится в ее душе, — дело сугубо личное, и отнимать эту свободу у нее он не станет. Пока что лучший план заключается в том, чтобы выполнить эту миссию, а затем увезти Эрин как можно дальше от Руна.

А для этого…

Джордан пошевелился, крепко обнимая Эрин одной рукой.

— Кто-нибудь хоть смутно представляет, где можно найти этого Первого Ангела? Или хотя бы начать поиски?

Эрин выпрямилась.

— Это зависит от того, кто такой этот Первый Ангел.[12]

Сидящая за соседним столиком графиня приподняла руки, звеня наручниками.

— А нешто Библия не учит нас тому, что Первый Ангел — сиречь утренняя звезда, денница, сын зари?

— Вы говорите о Люцифере, — откликнулась Эрин. — Он выступает под этими именами, и он действительно был первым падшим ангелом. Но Библия упоминает о многих других ангелах до него. В Книге Бытия упоминается, что Первый Ангел пришел к служанке Агари, чтобы велеть ей возвратиться к своей госпоже и родить сына своего господина.

— Истинно так. — Более холодной улыбки, чем у графини, Джордан еще не видел. — И яко же нам уповать сыскать ангела, не ведая имени?

— Дельное замечание, — одобрила Эрин.

Батори склонила голову, принимая комплимент.

Джордан отметил, что и Рун, и Бернард внимательно следят за этим обменом репликами между обеими женщинами. Христиан тоже встретился взглядом с Джорданом, будто говоря: «Вот видите, я же говорил, что они сработаются».

В сумраке Элисабета прикрыла свои серебряные глаза, будто в размышлении. Длинные черные ресницы коснулись ее пепельно-бледных щек.

Эрин смотрела за окно, на проплывающие мимо залитые солнцем поля с раскиданными там и тут гигантскими тюками соломы.

Графиня снова открыла глаза.

— Может статься, нам более пристало сосредоточиться на поисках ангелов, наделенных именами. Первоангел, каковой упомянут в Библии по имени, — Гавриил, главный вестник Божий. He оный ли и есть Первый Ангел, коего мы разыскиваем?

Священники за столом явно отнеслись к этому предложению с сомнением. Эрин хранила странное молчание, глядя в окно.

— Посланник Гавриил? — приподняла брови Надия, по-прежнему стоящая за спиной Элисабеты, не выпуская цепь графини из рук. — Я думаю, в войне лучшим союзником будет архангел Михаил.

Джордан окинул взглядом вагон, вдруг осознав, насколько странно звучит вся эта дискуссия. Даже если они сойдутся на библейском ангеле, как они собираются его отыскать и привести к книге?

— Разве ангелы не живут в другом измерении, или как его там? — напрямую спросил Джордан. — Куда людям не добраться. Как же мы должны достучаться там до ангела?

— Ангелы обитают на Небесах, — Рун снова сосредоточил внимание на своих сложенных ладонях. — Однако они могут без труда путешествовать на землю.

— Тогда, ребята, может, у вас есть какой-то ангельский телефон? — лишь наполовину в шутку поинтересовался Джордан. После всего, что он узнал с момента знакомства со стригоями и сангвинистами, уж и не угадаешь, какие еще секреты может скрывать Церковь.

— Это называется молитвой, — изрек кардинал Бернард, сердито сдвинув брови по поводу его легкомыслия. — И я провел много часов на коленях, молясь, дабы Первый Ангел явил себя. Но я не думаю, что сей ангел так поступит. Мне он не явится. Только троим из пророчества.

— Ежели высокопреподобный кардинал Бернард прав, — вставила Батори, — нам надобно тотчас вознести молитвы Люциферу. Ибо наверняка лишь падший ангел явит себя личностям, из каковых составлено ваше убогое трио.

Эрин наконец прервала молчание, по-прежнему глядя в окно с отстраненным видом, означавшим, что она пребывает в глубоких раздумьях.

— Я не думаю, что мы ищем Гавриила, Михаила или Люцифера. По-моему, мы ищем Первого Ангела из Откровения.

Графиня расхохоталась, чуть ли не плеща в ладоши от восторга.

— Ангел, каковой вострубит и положит свету конец. Ах, что за соблазнительная догадка!

— Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела,[13] — процитировала Эрин по памяти.

Армагеддон.

Таковы ставки.

Попытавшись вообразить град и огонь, смешанные с кровью, Джордан тяжко вздохнул.

— Так где же нам его искать?

Эрин наконец отвернулась от окна к находящимся в вагоне.

— Думаю, ответ находится в предшествующих стихах Откровения, до того как прозвучал трубный глас. Там есть строка, гласящая: «И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником». А еще через несколько строк продолжение: «И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога. И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса и громы, и молнии и землетрясение».[14]

— Что ж, эту часть хотя бы довольно легко интерпретировать, — улыбнулся Джордан.

На сей раз сержант не шутил.

Он наслаждался изумлением, написанным на лицах святых отцов-сангвинистов.

— Не нужно быть знатоком Библии, чтобы разобраться в этом, — продолжал Джордан. — Дым от руки ангела? Фимиам? Громы? Землетрясение?

Остальные взирали на него с озадаченным выражением. Только графиню все это вроде бы забавляло. Он ведь должен играть мышцами, а не умом.

Эрин коснулась тыльной стороны его запястья, позволяя Джордану раскрыть то, о чем она уже догадалась.

Он обхватил ее пальцы и сжал их.

— Это в точности напоминает случившееся в Масаде. Помните выжившего мальчика? Он сказал, что ему показалось, будто дым пахнет благовониями и корицей. Мы даже нашли следы корицы в образцах газа. А еще мальчик упоминал, что дым коснулся его руки, прежде чем все умерли от газа и землетрясения.

— И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога, — с благоговением повторил Рун.

— Все на вершине той горы умерли, — теперь слова Джордана полились быстрее. — Выжить в этой газовой атаке мог только нечеловек — скажем, ангел.

Эрин одарила его улыбкой, согревшей его до кончиков пальцев.

— События сходятся с библейским отрывком. Что важнее, они указывают на человека, которого мы действительно можем надеяться отыскать.

— Отрок, — произнес Рун по-прежнему без убеждения. — Я говорил с ним на вершине горы в тот день. Он казался просто-напросто обыкновенным подростком. Потрясенным, убитым горем после смерти родителей. И он родился во плоти. Как может он быть ангелом?

— Не забывайте, Христос тоже родился во плоти, — возразил кардинал Бернард. — Сей отрок представляется хорошей отправной точкой для наших поисков.

Джордан кивнул.

— Так где же он? Кто-нибудь знает? Насколько я помню, его эвакуировали с вершины горы на вертолете израильских войск. Они доставили его в один из своих госпиталей. Дальше отыскать его будет нетрудно.

— Это будет потруднее, чем вам кажется, — заметил Бернард, внезапно ставший встревоженным.

А это никогда добра не предвещало.

12 часов 05 минут

— Почему? — поинтересовалась Эрин, заранее угадывая, что ответ ей не понравится.

Бернард горестно вздохнул.

— Потому что он больше не на попечении израильтян.

— Тогда где же он? — спросила она.

Вместо ответа кардинал повернулся к брату Леопольду. Все это время немецкий монах молча сидел в дальнем конце вагона.

— Леопольд, ты наиболее искушен в компьютерах. Мой ноутбук у меня в багаже. Пароли есть у отца Амбросе. Мне нужен доступ к моим файлам в Ватикане. Можешь мне помочь?

— Несомненно, могу попытаться, — кивнул монах и поспешно устремился из вагона-трапезной в кухню.

Бернард обернулся к остальным.

— Мы приглядывали за мальчиком, поддерживая контакт с израильтянами, осматривавшими его в военном госпитале. Его зовут Томас Болар. Медицинский персонал пытался выяснить, как он выжил в атмосфере ядовитого газа. А затем…

Леопольд влетел обратно в вагон, неся в руках простой черный ноутбук. Подойдя к ним, установил его на стол и включил загрузку. Поправив очки в металлической оправе, Леопольд принялся печатать со скоростью, доступной только сангвинистам. Его пальцы летали над клавиатурой, входя в Интернет, выстукивая пароли, соединяясь с ватиканским сервером.

Бернард поглядывал ему через плечо, время от времени давая подсказки.

Эрин странно было смотреть, как эти древние люди в облачении священнослужителей управляются с современной техникой. Сангвинистам больше пристало бы не веб-серфингом заниматься, а преклонять колени в храмах и на кладбищах. Но Леопольд явно знает, что делает. Через пару минут он открыл на экране окно с зернистым серым видеороликом.

Эрин и остальные сгрудились вокруг, чтобы лучше видеть.

Только графиня держалась в отдалении. Судя по тревоге на ее лице, подобные технологии ее нервируют. Она не приспосабливалась к ним постепенно, на протяжении многих лет, как другие. Эрин пыталась вообразить, каково это — из шестнадцатого столетия перенестись сразу в двадцать первое. Надо воздать этой женщине должное. Насколько Эрин могла судить, графиня усваивала все буквально с лету, выказав изумительную гибкость и прочность на излом. Нужно иметь это в виду, когда придется вести с ней дела в будущем.

Пока же все ее внимание было приковано к ноутбуку.

— Это запись камеры видеонаблюдения израильского медицинского учреждения, — пояснил Бернард. — Вам надо посмотреть это, а потом я объясню подробнее.

На экране мальчик, одетый в тонкую больничную сорочку с завязочками сзади, сидел на больничной койке, утирая слезы с глаз, потом встал и направился к окну, таща за собой штатив с капельницей. Прислонился лбом к стеклу, глядя в ночь.

Эрин почувствовала жалость к мальчику: оба родителя умерли у него на руках, а теперь он еще и застрял в одиночестве в армейском госпитале. Она порадовалась, что Рун уделил несколько минут, чтобы поговорить с ребенком, утешить его, прежде чем все полетело в тартарары.

Вдруг рядом с мальчиком у окна появилась еще одна хрупкая фигурка. Лицо новоприбывшего было повернуто прочь от камеры. Он появился ниоткуда, словно кто-то вырезал предыдущий кусок видео.

На незнакомце был темный пиджак и брюки. Томас отпрянул от него в нескрываемом испуге. Молнией — настолько быстро, что и не уследишь, — сверкнул под лампами нож. Мальчик схватился за горло; кровь хлынула потоком, намочив больничную сорочку.

Эрин вобрала голову в плечи, но взгляда от экрана не отвела. Джордан привлек ее поближе, чтобы поддержать. Должно быть, он повидал уже немало крови и убийств детей в Афганистане и знал, как тяжело смотреть на такие зверства.

На экране Томас, спотыкаясь, пятился от незнакомца. Сорвал с себя шлейф проводов, тянущийся к датчикам на груди. На прикроватной аппаратуре вспыхнули огни. Тревога. Парнишка пытался позвать на помощь.

Умно.

В комнату с оружием на изготовку вбежали два израильских солдата.

Незнакомец метнул стул в окно, сграбастал Томаса и вышвырнул из окна, прежде чем солдаты успели открыть огонь. Судя по скорости нападающего, он был стригоем.

Чужак обернулся к солдатам, наконец-то показав лицо. Он и сам казался мальчиком — лет четырнадцать, не более. И отвесил солдатам легкий полупоклон, прежде чем и сам выпрыгнул из окна.

— Высоко там? — поинтересовался Джордан, глядя, как солдаты бросаются к окну и начинают беззвучно стрелять вниз.

— Четыре этажа, — ответил кардинал.

— Значит, Томас уже мертв, — резюмировал Джордан. — Он не может быть Первым Ангелом.

Эрин не была в этом так уж уверена. Она поглядела на Бернарда, что-то шептавшего Леопольду. Если Томас мертв, то к чему отнимать у всех время, показывая это видео?

— Мальчик пережил падение, — пояснил кардинал, указывая на экран.

Начал воспроизводиться другой видеофайл — с камеры парковки на земле.

Томас, снятый под новым углом, падал сквозь воздух, и мокрая от крови больничная сорочка трепетала вокруг его тела, как крылья, прежде чем он стремглав рухнул на черный асфальт. Вокруг заискрились и заплясали осколки разбитого стекла.

У них на глазах мальчик пошевелился, явно оставшись в живых.

Долю секунды спустя незнакомец в костюме приземлился рядом с ним на ноги. Схватив Томаса за руку, он припустил с ним в пустыню, быстро пропав из виду.

— Мы полагаем, что похититель был стригоем — возможно, служителем Велиала, — сообщил кардинал. — Но нам наверняка известно, что ребенок, выживший в Масаде, не стригой. Его обнаружили, когда солнце еще не зашло. Израильская медицинская аппаратура показала, что у него был пульс.

— И я его тоже слышал, — добавил Рун. — Я держал его за руку. Она была теплой. Он был живым.

— Но пережить подобное падение ни одному человеку не дано, — в благоговейном изумлении проронил Леопольд, продолжая быстро печатать, будто бы искал ответов.

Эрин заметила, как он открыл текстовое окно, напечатал сообщение и снова его закрыл. Все это было проделано настолько быстро, менее чем за две секунды, что она не успела разобрать ни слова.

— Но Томас выжил, — заметил Джордан. — Как и в Масаде.

— Будто находится под попечением свыше, — Эрин тронула Леопольда за плечо. — Покажите-ка первый ролик еще раз. Я хочу увидеть лицо этого нападавшего.

Монах выполнил просьбу.

Как только незнакомец повернулся к камере, Леопольд остановил картинку и сделал наезд. Лицо у похитителя было привлекательное — овальное, светлоглазое, с черными бровями — одна чуть выше другой; короткие черные волосы причесаны на косой пробор.

Лицо его было ей незнакомо, но и Рун, и Бернард насторожились, узнав его.

— Это Алексей Романов, — проронил Бернард.

Эрин будто током ударило.

Сын царя Николая II…

Рун прикрыл глаза, явственно расстроенный внезапным осознанием.

— Так вот почему Распутин так легко расстался с Кровавым Евангелием в Санкт-Петербурге. Он уже привел в действие план похищения этого мальчика. Он играл совсем не в ту же игру, что мы, пряча карты в своих длинных рукавах. Мне надо было еще тогда это заподозрить.

— Вы толкуете о Романовых, — встряла графиня. — В мое время сия русская царская династия лишилась власти и была изгнана далеко на север. Неужто они вернули себе престол?[15]

— Они правили с 1613 по 1917 год, — ответил Рун.

— А моя фамилия? — подалась вперед графиня. — Что постигло ея? Мы тоже вернули себе власть?

Рун просто покачал головой, не желая углубляться в эту тему.

Зато Надия более чем охотно взялась тряхнуть генеалогическое древо графини, восполняя пробел в пропущенной ею семейной истории.

— Ваших детей за ваши преступления обвинили в измене, конфисковали их богатства и изгнали из Венгрии. Целый век произносить ваше имя на родине строго запрещалось.

Графиня на пару миллиметров приподняла подбородок, но больше ничем не выказала, что ей не все равно. И все же в ее глазах что-то заискрилось, выдавая бездонное горе, затаившееся за этими надменными манерами, ее былую человеческую сущность.

— Значит, мальчика похитил Распутин, — поспешила Эрин сменить тему. — Но почему и зачем?

Никто не ответил, и она не была в претензии, помня свои перипетии с Распутиным. Этот тип прозорлив, коварен и печется только о себе. Чтобы проникнуть в изуверские намерения безумного русского монаха, нужен кто-то не менее безумный.

Или хотя бы родственная душа.

Встрепенувшись, графиня оглядела окружающих.

— По моему разумению, он содеял сие из ненависти ко всем вам.

Глава 15

19 декабря, 12 часов 22 минуты по центральноевропейскому времени К югу от Рима, Италия

Слыша стук колес повозки, мчащейся под яркими полуденными лучами светила, Элисабета дергала цепь, приковывающую ее кандалы к стене последнего экипажа.

Ненавистная сангвинистка Надия проводила ее обратно во тьму и приковала к стене. Цепь была примкнута к скобе на высоте пояса настолько короткими серебряными цепями, что Элисабете приходилось стоять в этой раскачивающейся комнате.

А всего в нескольких шагах Надия следила за ней спокойно и терпеливо, как лисица у кроличьей норы.

Элисабета вывернула руки, пытаясь найти более удобное положение. Серебряные кандалы пылали вокруг запястий кольцами огня, но все равно здесь ей было куда уютнее, чем в экипаже-трапезной, где единственная распахнутая штора впускала поток солнечного света. Элисабета ничем не выдавала, как пекло ей глаза, когда она смотрела на женщину и солдата, отказываясь проявлять слабость перед этими двумя людишками.

Повозку продолжало раскачивать, и она расставила ноги пошире, дабы от раскачивания не мотало из стороны в сторону. Она приспособится. В современном мире много предметов, наделенных силой, и она овладеет ими всеми. Она не позволит повелевать собой страху перед ними.

Стоя с руками, прижатыми к стене, Элисабета наслаждалась теплом нагретой солнцем стали под ладонями. Представляла, как сильно и ярко сияет денница снаружи, шествуя по небосводу, усеянному ослепительно-белыми облаками. Она не видела этих картин уже столетия и едва помнит, как они выглядели. В отличие от сангвинистов стригои не выносят солнца. Ей недоставало дня с его теплом, жизнью и взращиванием растений. Она помнила свои сады, свои яркие цветы, целебные травы, которые некогда выращивала.

Но пожертвует ли она свободой стригоя, дабы снова узреть голубое небо, обратившись к благочестивой жизни сангвиниста?

Ни за что.

Элисабета потерла согревшиеся ладони и прижала их к своим холодным щекам. Но даже ежели она попробует обратиться — скорее всего, Богу ведомо, что сердце у нее чернее черного, и освященное вино поразит ее насмерть.

Она согласилась помочь сангвинистам, но обещание это было дано под угрозой смерти. Она вовсе не собирается сдерживать свое слово, ежели представится более подходящая возможность выжить. Исполнять клятву, принесенную в смертных муках, вовсе не обязательно.

Она ничего им не должна.

Будто подслушав ее мысли, Надия посмотрела на нее волком. Элисабета решила, что как только освободится, то непременно заставит долговязую женщину поплатиться за дерзость. Но пока что чувствовала, что улизнуть из-под охраны Надии будет нелегко. Эта женщина открыто ее ненавидит и вроде бы предана Руну — хотя скорее как соратник-рыцарь, а не женщина, испытывающая привязанность к мужчине.

Чего не скажешь о женщине человеческого племени.

Доктор Эрин Грейнджер.

Элисабета без труда разглядела красноречивые розовые шрамы у ней на шее. Стригой недавно вкусил ее и позволил ей жить дальше. Явление весьма редкое, и уж определенно ни один заурядный стригой не оставил бы столь аккуратные отметины. Эти проколы говорят о заботе и сдержанности. И по тому, как эта женщина и Корца откровенно испытывали неловкость, не заговаривая друг с другом, она заподозрила, что Рун снова пал, снова причастился крови.

Но в данном случае не убил женщину и не обратил ее в чудище.

Она вспомнила, как сердце Эрин заколотилось, когда Рун только-только ступил в экипаж. Элисабета распознала в голосе женщины сострадание, когда та узрела его раны и произнесла его имя. Похоже, это человеческое существо связано с Руном более крепкими узами, нежели кровные, ежели бы он просто вкусил от нее.

В груди ее жарко вспыхнула ядовитая ревность.

Рун принадлежит мне, и только мне.

Элисабета заплатила за эту любовь дорого и делиться ею ни с кем не желает.

Она снова мысленно перенеслась в ту ночь, вспомнила Руна в своих объятьях, их невысказанную взаимную любовь, наконец выразившуюся в жаре уст, сплетении тел, в негромких словах любви. Она знала, что происходящее возбраняется священнику, но почти не ведала, сколь крепко эти законы сковывают зверя, воистину таящегося в Руне. И едва оковы были порваны, его лик наконец показал свои клыки, свои темные вожделения, исторгнув ее из прежней жизни в одну нескончаемую ночь.

А теперь Рун, судя по всему, натравил того же зверя на другую женщину — другую, к коей явно неравнодушен.

А еще в этой привязанности Элисабета узрела свой шанс. При случае она использует их взаимные чувства против них же самих, дабы погубить обоих.

Пока же она должна удовольствоваться ожиданием. Придется отправиться с группой Бернарда, хотя к самому кардиналу она особого доверия не испытывала. Ни теперь, ни уж наверняка во время своей смертной жизни. Еще тогда она стремилась упредить Руна против Бернарда, ощущая, какие бездонные секреты таятся в бессердечной ханжеской груди последнего.

Тут ее чуткий слух уловил, как в соседнем экипаже произнесли ее имя.

— Мы не можем позволить себе риск потерять ее, — заявил кардинал Бернард. — Мы должны быть постоянно осведомлены о ее местонахождении.

— Не волнуйтесь, — ответил молодой монах по имени Христиан. — Я уже принял меры, гарантирующие это. Я буду держать ее на коротком поводке.

Заговорил еще кто-то — с сильным немецким акцентом; значит, брат Леопольд.

— Я позабочусь, чтобы принесли еще кофе.

Послышались легкие шаги от столика к переднему экипажу, где готовится пища и где смутно различается еще одно сердцебиение другого прислужника сей орды.

Оставшиеся за столом сидели молча — должно быть, каждый раздумывал о путешествии, ждущем впереди.

Она решила сделать то же самое и обернулась к Надие.

— Поведайте-ка, не связан ли с династией Романовых сказанный русский… сей Распутин? Отчего Церковь не питает к оному любви?

Возможно, удастся привлечь его на свою сторону.

Надия сидела безмолвно и недвижно, как камень, но лицо ее выдало, как она любит замалчивать секреты.

— Ваш кардинал желает, чтобы я участвовала в вашей вылазке, — напомнила Элисабета, продолжая напирать. — Будучи участницей, я должна ведать все.

— Тогда пусть кардинал вам и скажет, — Надия скрестила руки.

Уразумев, что та не уступит ни пяди, Элисабета сосредоточилась на подслушивании, но быстро утратила к нему интерес, потому что дребезг повозки, взбирающейся на длинный подъем, стал громче, заглушая большинство звуков.

Несколько минут спустя стальная дверь темницы распахнулась, впуская выразительные ароматы пищи, свет солнца и громкое биение человеческих сердец.

Вошел кардинал Бернард, сопровождаемый молодым сангвинистом Христианом. За ними следовал другой клирик, человек — по-видимому, холоп кардинала. Она узнала расхлябанный пульс из первого экипажа, где готовится еда. Она уже и сама чувствовала голод, а у сего гуся круглое брюшко, жирные ланиты, весь так и полнится кровью — этакий боров, ждущий, когда его зарежут.

— Скоро прибываем, — уведомил Бернард Надию. — Как только покинем поезд, я вверяю графиню Батори под ваш с Христианом присмотр.

— Не лучше ли будет поведать под надзор, аки арестантку? — поправила Элисабета. — Вы так мало мне доверяете, хоть я и включилась в ваше паломничество?

— Доверие надо заслужить, — ответил Христиан. — А вы в настоящее время демонстрируете грандиозный дефицит доверия.

Она подняла обе скованные руки.

— Но хотя бы по сей темнице вы могли бы позволить мне передвигаться свободно? Доколе снаружи свет дневной, я отсюда сбежать не могу. Не разумею, какой вред…

Взрыв оборвал ее слова. Весь вагон, будто поднятый Господней дланью, взмыл под ними, оседлав оглушительный грохот, сопровождаемый пламенем геенны.

Глава 16

19 декабря, 12 часов 34 минуты по центральноевропейскому времени К югу от Рима, Италия

Рун пришел в движение с первым же дуновением воздуха, с первым же звуком взрыва. Он оседлал взрывную волну, и время замедлилось, став тягучим, как расплавленное стекло.

Метнулся через стол, обхватив Эрин обеими руками, и врезался плечом в окно. Пока он пробивал стекло и вылетал, толстая занавеска обвилась вокруг его тела. Стекло исполосовало руки и спину. Пламя и рев вырвались наружу вслед за ними.

И едва он выпрыгнул, вагон буквально у его стоп вспучился, невероятно раздуваясь, пока его оболочка не лопнула, изрыгая в грандиозном взрыве наружу дым, сажу и древесные щепки.

Подброшенный высоко в воздух Рун извернулся всем телом и сразу после приземления покатился, одной рукой придерживая спину Эрин, а другой прижимая ее голову к груди. Они с Эрин прокатились по колючей стерне сжатого поля, тянущегося вдоль железной дороги.

Краткое дуновение аромата соломы быстро смел едкий известковый запах взрывчатки и жирной копоти и легко узнаваемый смрад горелой человеческой плоти.

Поезд взорвался.

Кто-то — быть может, все до единого — погиб.

Эрин в его руках хватала воздух ртом и кашляла.

И все же осталась жива — и это его обрадовало сильнее, чем следовало бы.

Рун ладонями провел вдоль ее тела, отыскивая сломанные кости, кровь. Нашел ссадины, несколько порезов и ушибы. И ничего более. Сплел с ней пальцы, стремясь утешить ее, чувствуя, как от шока ее тело холодеет.

Он прижал Эрин к себе покрепче, заслоняя от опасности.

И только тогда обернулся к катастрофе, разыгравшейся в чистом поле.

Лохмотья изодранного, покрытого копотью металла торчали из желтой травы, заваливали железнодорожные пути и были раскиданы по дымящимся полям. Обломки черного паровоза снесло с рельсов. Котел валялся в сотне ярдов впереди, обратив к небу дыру, зияющую в его металлическом брюхе.

По полям расползались очаги пламени, оставляя черные проплешины, а с неба сыпались осколки стекла, будто хрустальный град, смешанный с кровью. Руну припомнилась библейская цитата из Откровения: «…И сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю».

Не это ли он сейчас лицезрит?

Над рельсами клубились пыль и дым. Кусок стали упал всего в паре футов от них, от влажной травы на месте его приземления с шипением повалил пар.

В ушах раздавался непрестанный высокий трезвон. Одной рукой Рун смахнул стекло с одежды и вытащил осколки из другой. По-прежнему обнимая Эрин, он озирался по сторонам, но нигде не видел ни движения.

Что стало с остальными?

Прикоснувшись к четкам, Рун помолился об их избавлении и наконец выпустил Эрин из рук. Она села на траву, обхватив колени руками. Ее конечности были перепачканы в земле и крови. Откинула волосы со лба. Лицо ее осталось чистым, потому что Рун защитил его, прижав к груди.

— Вы не ранены? — спросил он, понимая, что говорит слишком громко, чтобы перекричать звон в ушах.

Эрин дрожала, и ему хотелось снова обнять ее, чтобы успокоить, но от ее тела исходил аромат свежей крови, и он не решился.

Вместо того Эрин встретилась с ним взглядом своих янтарных глаз. Он засмотрелся в них впервые с той поры, когда покинул ее умирать на полу тоннеля месяцы назад.

Ее губы произнесли одно-единственное слово.

Джордан.

Вскарабкавшись на ноги, Эрин заковыляла к рельсам. Рун побрел следом, внимательно осматривая обломки и желая быть рядом, когда она найдет Джордана.

Он не представлял, как мог выжить сержант… как мог выжить вообще хоть кто-то.

12 часов 37 минут

Элисабета пылала в поле, в муках катаясь по земле.

Солнечный свет палил ей взор, заставляя глаза вскипать. От ее рук и лица валил дым. Она свернулась калачиком, прижав подбородок к груди, накрыла голову руками в надежде, что они смогут защитить ее. Волосы потрескивали вокруг головы, будто аура.

Мгновение назад колесный экипаж взорвался, раскололся от раската грома, как стручок. Она взмыла в палящее сияние, будто темный ангел, обеими руками вцепившись в серебряную цепь, приковавшую ее к бесполезному обрывку металла. Мельком заметила другие руки, тоже ухватившиеся за цепь, — а затем солнечный свет ослепил ее, выжигая зрение.

А могучий грохот отнял слух, оставив по себе лишь накатывающийся шорох в ушах, будто в голову ей хлынуло море, прибоем перекатываясь в черепе туда-сюда.

Она вилась ужом, пытаясь ввинтиться в прохладную землю, скрыться от солнечного света.

А затем чьи-то руки перекатили ее и накрыли тьмой, защищая от солнца.

Она учуяла тяжелую шерсть плаща, скорчившись под его тонкой защитной оболочкой. Испепеляющее жжение быстро пошло на убыль, сменившись просто болью, дающей надежду все-таки выжить.

Чей-то голос кричал над самым ее ухом, прорываясь сквозь грохот моря у нее в черепе.

— Жива?

Не доверяя собственному голосу, Элисабета лишь кивнула.

Кто спас ее?

Это мог быть только Рун.

Она ощутила тоску по нему, желание, чтобы он обнял ее и утешил. Она нуждалась в нем, чтобы он провел ее сквозь надсадную боль в будущее, где не будет этой муки.

— Мне надо идти! — крикнул голос.

В голове немного прояснилось, и теперь она узнала этот строгий голос.

Не Рун.

Надия.

Элисабета мысленно увидела другие руки, крепкой хваткой сжимавшие ее цепь, направлявшие ее падение, а затем укрывшие от солнца. Надия рисковала собственной жизнью, чтобы удержаться за цепь и спасти ее. Но Элисабета знала, что той двигала не забота или любовь.

Церковь по-прежнему нуждается в ней.

Теперь, когда она очутилась в относительной безопасности, на нее нахлынули новые страхи.

Где Рун? Жив ли он еще?

— Оставайтесь здесь, — скомандовала Надия.

Она подчинилась — впрочем, ничего другого ей и не оставалось. Побег по-прежнему невозможен. За краями плаща подстерегает лишь испепеляющая погибель.

Элисабета мгновение раздумывала, не отбросить ли плащ прочь, чтобы покончить с этим бесконечным существованием. Но вместо того скорчилась еще плотнее, намереваясь выжить, уютно кутаясь в мысли о возмездии, будто в плотную шерсть плаща.

12 часов 38 минут

Эрин ковыляла по полю, израненному металлической шрапнелью обломков поезда. Кашляя от жирного дыма, она пыталась расставить все по полочкам, мысленно прокручивая взрыв задом наперед.

Должно быть, эпицентр пришелся на паровоз, потому что от локомотива практически ничего не осталось. Черные стальные обломки торчали по всему полю, будто исковерканные деревья. Но поле усеивали не только куски обгорелого металла.

У путей лежал безногий труп в фуражке машиниста. Поспешив к нему, Эрин присела рядом на корточки, поставив колени на колкую стерню.

Невидящий взгляд карих глаз был устремлен в затянутое дымом небо. Рука в черном рукаве, протянувшись мимо ее головы, опустила погибшему веки. Машинист не упоминался ни в каком пророчестве. Он просто честно отрабатывал свой заработок.

Очередная невинная жертва.

Кончится ли это хоть когда-нибудь?

Эрин подняла лицо к Руну. Прижав свой крест к губам, обжигая их нежную кожу священным серебром, он шептал молитвы над покойником.

Когда священник закончил, Эрин встала и зашагала прочь, увлекая его за собой.

Через несколько ярдов она наткнулась на второго машиниста, тоже мертвого. У него были светло-каштановые курчавые волосы и веснушки, щеку пересекала полоска сажи. Он казался слишком юным, чтобы работать на поезде. Эрин подумала о его жизни. Была ли у него девушка, живы ли еще его родители? Кто знает, как далеко разбегутся волны горя?

Она покинула молящегося Руна, понукаемая необходимостью отыскать Джордана. Двигаясь вдоль путей, дошла до остатков того, что было, по-видимому, вагоном-кухней. Плита, пролетев по воздуху, рухнула на землю, вырыв глубокую воронку. В этом вагоне был Леопольд. Она поискала и его, но не нашла ни следа.

Продолжая поиски, добралась до останков вагона-трапезной. Хотя переднюю часть разворотило, задняя осталась нетронутой. Слетев с рельс, он пропахал в плодородной бурой почве глубокую борозду. В разбитом окне сзади трепетали золотые занавески.

Эрин мысленно прокрутила момент перед взрывом. Должно быть, Рун ощутил взрыв. Он выхватил ее из объятий Джордана и вылетел в окно.

Тень Руна легла на землю рядом с ней, но Эрин не обернулась, чтобы взглянуть на него. И вместо того принялась за поиски внутри вагона-трапезной, опасаясь найти труп, но чувствуя, что должна знать правду.

Там было пусто.

Покинув вагон-трапезную, взглядом поискала спальный. Последний вагон лежал на боку, один борт его был вмят и разорван. Справа сквозь дым виднелось какое-то движение, и Эрин побежала туда.

И почти сразу узнала кардинала Бернарда, покрытого копотью. Он преклонил колени над телом, распростертым на земле. Его согбенная фигура воплощала собой горе. Христиан, отбывающий бдения позади кардинала, придерживал Бернарда за плечо.

Лавируя среди обломков, Эрин пробралась к ним, опасаясь худшего.

Должно быть, Христиан ощутил ее приближение. Повернув голову, показал лицо, покрытое черной кровью. Эрин, шокированная его видом, споткнулась и едва не рухнула ничком.

Подхватив ее, Рун помог ей продолжить путь.

Впереди плакал Бернард, сотрясая плечами в рыданиях.

Должно быть, это не Джордан.

Не может этого быть.

Она наконец добралась до Христиана, горестно покачавшего головой. Торопливо ступила в сторону, обходя кардинала.

Узнать человека, простертого на земле, было просто невозможно — лицо перемазано сажей, одежда сгорела. Взгляд ее пропутешествовал от чумазого лица к голым плечам и серебряному кресту на груди.

Отец Амбросе.

Не Джордан.

Бернард держал обе обугленных руки клирика в своих ладонях, взгляд его был прикован к недвижным чертам. Эрин знала, что Амбросе служил кардиналу много лет. Несмотря на кислое отношение этого попика ко всем остальным, с кардиналом они были очень близки. Месяцы назад она видела, как этот человечек стоял на коленях в луже крови Папы, пытаясь спасти старика после нападения, не думая о собственной безопасности. Может, Амбросе и был несносен, но притом он был неколебимым предстоятелем Церкви — и теперь положил живот на алтарь этого служения.

Кардинал поднял лицо.

— Я вызвал вертолет. Вы должны сыскать остальных, прежде чем прибудут полиция и спасательные службы.

— Заодно нам следует держаться настороже. Здесь могут быть те, кто подорвал поезд, — добавил Христиан.

— Это может быть простой трагической случайностью, — поправил Бернард, снова обратившись лицом к Амбросе.

Оставив кардинала наедине с его горем, Эрин побрела через дымящиеся обломки, обходя очаги огня и неустанно обшаривая взглядом обугленное поле. Христиан и Рун шли за ней эскортом, поворачивая головы из стороны в сторону. Эрин надеялась, что их более острые чувства помогут отыскать хоть какой-то намек на участь Джордана.

— Сюда! — окликнул Христиан, опускаясь на колени.

На земле перед ней виднелась знакомая белокурая голова.

Джордан.

Умоляю, нет…

Страх сковал ее по рукам и ногам. Дыхание у нее перехватило, глаза увлажнились. Она попыталась совладать с собой. Когда Рун взял ее за руку, Эрин вырвалась и последние несколько футов, отделяющие от Джордана, прошла сама.

Он лежал навзничь. Парадный синий китель изодран в клочья, белая рубашка превратилась в лохмотья.

Упав рядом с ним на колени, Эрин схватила его за руку. Дрожащими пальцами нащупала пульс. Тот бился под кончиками пальцев сильно и ровно. И едва она его коснулась, как Джордан открыл свои ясные голубые глаза.

Расплакавшись от облегчения, Эрин сжала его теплую руку в ладонях. И держала ее, глядя, как его грудь вздымается и опадает, испытывая безмерную радость оттого, что нашла его живым.

Взгляд Джордана приобрел осознанность и устремился на нее, будто в зеркале отразив ее облегчение. Она гладила его щеку, его лоб, убеждаясь, что он цел.

— Эй, детка, — промямлил он. — Ты выглядишь шикарно.

Обняв Джордана, Эрин спрятала лицо у него на груди.

12 часов 47 минут

Рун смотрел, как Эрин прильнула к солдату. Первым делом она вспомнила о Джордане, как тому и следует быть. У Руна тоже есть свои обязательства.

— Где графиня? — спросил он у Христиана.

Тот лишь покачал головой.

— Когда вагон взлетел на воздух, я видел, как ее с Надией вышвырнуло наружу.

На солнечный свет.

Христиан указал поверх большинства обломков.

— Судя по траектории, их отбросило куда-то по ту сторону путей.

Рун поглядел на Эрин и Джордана.

— Ступайте, — сказала женщина и принялась помогать Стоуну, севшему и начавшему неуверенно подниматься на ноги. — Встретимся рядом с кардиналом Бернардом.

Избавленный от этой ответственности Рун припустил вслед за Христианом. Молодой сангвинист побежал трусцой через поле, перепрыгивая ямы легко, как жеребенок. Его взрыв будто и не затронул, зато у Руна тело саднило повсеместно.

Едва оказавшись по ту сторону путей, Христиан вдруг метнулся влево — наверное, что-то заметив. Рун изо всех сил старался поспеть за ним.

Из пелены дыма, прихрамывая, появилась высокая фигура.

Надия.

Христиан, подбежавший к ней первым, крепко ее обнял. В предыдущих миссиях Церкви они с Надией частенько служили бок о бок.

Рун наконец доковылял до них.

— Что Элисабета?

— Демоническая графиня еще жива, — Надия указала на груду в паре сотен ярдов дальше. — Она сильно обожжена.

Рун поспешил к укутанному плащом телу.

Христиан последовал за ним вместе с Надией, по пути вводя ее в положение дел команды.

— А что с Леопольдом? — поинтересовалась Надия.

Лицо Христиана омрачилось.

— Он был в кухонном вагоне, ближе к взрыву.

— Я продолжу его искать, — решила Надия. — А вы двое ступайте позаботьтесь о ее светлости. Подготовьте ее к отправке.

Как только Надия скрылась в дыму, Рун одолел остатки дистанции, отделявшей его от Элисабеты. Надия накрыла графиню ее же дорожным плащом. Преклоняя колени рядом с грудой, он уловил ноздрями запах обугленной плоти.

Рун коснулся поверхности плаща.

— Элисабета?

Услышал в ответ тоненькое хныканье и преисполнился жалости. Элисабета вошла в легенды своим умением сносить боль. Чтобы дойти до такого, она должна вытерпеть несносные мучения.

— Ей нужна кровь, чтобы исцелиться, — сказал Рун Христиану.

— Свою я не предлагаю, — ответил тот. — А у вас лишней нет.

Рун склонился к плащу, не осмеливаясь приподнять его, чтобы взглядом оценить степень повреждений. И все же подсунул руку под плащ, ощупью отыскав ее ладонь. Несмотря на боль, которую это должно было причинить, Элисабета сжала его пальцы, цепляясь за них, как за спасение.

Я спасу тебя, мысленно пообещал он.

И посмотрел на полуденный небосвод, на чистую голубизну, запятнанную грязными кляксами дыма.

Куда же тут податься?

12 часов 52 минуты

Вертолет, стремительно приближавшийся на бреющем полете, сел на непострадавшем участке поля. Пилот распахнул окно и взмахами стал подзывать группу подтягиваться к краю зоны взрыва.

— Должно быть, это за нами, — сказал Джордан, узнав дорогой вертолет — близнец того, который вывез их из пустыни у Масады пару месяцев назад.

Он взял Эрин за руку, и они вместе побрели через обломки к вертолету. У него ноги подкашивались, но Эрин вроде бы почти не пострадала. Джордан смутно помнил, как Рун вырвал Эрин из его объятий и выбросился через окно как раз перед тем, как поезд взорвался.

Скорее всего, молниеносная реакция Руна спасла ей жизнь.

Вероятно, следует простить священнослужителя-сангвиниста за его предыдущие действия, за то, что он насытился кровью Эрин и бросил ее умирать в катакомбах под Римом, но Джордан все равно не мог найти в душе достаточно благорасположения для этого.

Впереди винт вздымал с земли пыль и клочья травы. Пилот в знакомом темно-синем мундире швейцарского гвардейца указал назад, жестом приглашая их забираться.

Эрин, вскарабкавшаяся на борт первой, протянула руку Джордану. Проглотив гордыню, он принял ее и позволил Эрин помочь ему забраться в машину.

Пристегнувшись, Стоун через распахнутую дверь поглядел на сангвинистов. Клубы пыли скрывали все, кроме силуэтов приближающихся Христиана и Руна. А между ними покачивался неровный черный тюк, полностью скрытый плащом.

Графиня.

Вслед за ними из тучи пыли вынырнул Бернард, несший труп отца Амбросе. А за ним брела Надия.

Христиан и Рун забрались внутрь. Усевшись, Рун завладел Батори, укутанной в плащ, пристроив ее у себя на коленях и положив ее голову себе на плечо.

— Леопольда не нашли? — осведомился Джордан у Христиана.

Молодой сангвинист лишь покачал головой.

Пришедший Бернард протянул им свою ношу. Христиан принял ее, и они вдвоем пристегнули тело Амбросе ремнями к носилкам, действуя быстро и сноровисто, словно проделывали это прежде уже тысячи раз.

А ведь, наверное, так оно и есть.

Кардинал отступил от вертолета, пропуская на борт Надию. Постучав пилота по плечу, она показала большим пальцем вверх, давая знак взлетать.

Бернард, как и задумано, остался, чтобы объяснить все полиции, подать эту трагедию общественности в нужном свете. Работа нелегкая, особенно в свете его неподдельного горя.

Под рев двигателей винты закрутились быстрее, и вертолет оторвался от земли. Набрав достаточную высоту, он сделал круг над местом катастрофы. Прижав лица к окнам, все внимательно осматривали землю внизу и в конце концов пришли к прискорбному, неизбежному заключению.

Брат Леопольд пропал.

Глава 17

19 декабря, 13 часов 04 минуты по центральноевропейскому времени Кастель-Гандольфо, Италия

Эрин сжимала руку Джордана, сидя в вертолете, устремляющемся к диковинному городишке, приютившемуся среди сосновых и оливковых рощ у большого озера. Его кобальтовые воды напомнили ей озеро Тахо, пробудив в душе ностальгическую тягу вновь оказаться в Калифорнии, вдали от всех этих смертей и хаоса.

Впрочем, беды настигнут меня и там.

Она вспомнила Блэкджека, мысленно услышала визг анафемской кошки.

Она понимала, что мир и покой будут ускользать от нее, пока всему этому не придет конец.

Но придет ли этому конец хоть когда-нибудь по-настоящему?

Пилот вел машину к вулканическому кратеру, поросшему обильной зеленью и возносящемуся над озером и площадью городка. Вершину его, будто корона, венчал массивный замок с красными черепичными крышами, двумя свинцовыми куполами и массивными балконами. Внутренняя территория, разделенная на уединенные ухоженные садики, рыбные прудики для созерцания и журчащие фонтаны, была не менее впечатляющей. Дорожки обступали сосны и могучие каменные дубы. Эрин углядела даже развалины виллы римского императора.

И без труда узнала летнюю резиденцию Папы.

Кастель-Гандольфо.

Пока их летательный аппарат снижался к посадочной площадке, она ломала голову о том, каково было место их назначения. Была ли эта резиденция их целью с самого начала или просто послужила быстрым и удобным убежищем после взрыва?

В конечном итоге ей нет до того дела. Им нужно лишь местечко, чтобы отдохнуть и оправиться.

В шторм любая гавань хороша…

Она бросила взгляд на попутчиков, осознающих эту истину. Джордан под маской копоти и грязи выглядел изможденным. Суровое лицо Надии хранило невозмутимость, но с оттенком печали. В морщинках на лице Христиана до сих пор сохранились следы крови, отчего он выглядел намного старше, — а может, просто от изнеможения.

Напротив нее Рун, не отводивший взгляд от свертка у себя в руках, выглядел потрясенным и встревоженным. Он баюкал укутанную голову Элисабеты у себя на плече, поглаживая ее одной рукой. Графиня лежала в его руках недвижно, как неживая.

Как только полозья коснулись земли, сангвинисты поспешно увели Эрин и Джордана с вертолетной площадки. Тело Амбросе осталось на борту, хотя перед высадкой каждый из сангвинистов коснулся его, даже Рун. По словам Христиана, о теле святого отца позаботятся оба пилота.

Эрин и Джордан вслед за остальными направились по гравийной дорожке через розарий; растения давно отцвели, но были по-прежнему прекрасны. Пару минут спустя они добрались до стрельчатой двери в оштукатуренной стене сада. Христиан открыл ее и повел их по коридору с глянцевым полом из венецианской мозаики. По обе стороны открывались гостиные и спальни, украшенные средневековыми гобеленами и позолоченной мебелью.

На пересечении с другим коридором Надия дала Руну знак повернуть со своей ношей налево. Христиан указал Эрин и Джордану направо.

— Я отведу вас в покои, где вы сможете помыться, — сообщил он.

— Я не выпущу Эрин из виду, — заявил Стоун.

Она сжала его руку покрепче, тоже не питая намерения выпускать его из виду.

— Мы уже так и подумали, — согласился Христиан. — Я не выпущу из виду ни одного из вас, пока вы не будете в безопасности в той комнате. Согласно плану, мы должны подождать возвращения кардинала. Мы приведем себя в порядок и перегруппируемся, а затем решим, что делать дальше.

Согласившись с таким решением, Джордан последовал за Христианом. Высокие окна вдоль коридора выходили на озеро. По воде скользили яхты с белоснежными парусами, а над ними кружили чайки. Этот безмятежный пейзаж казался чуть ли не сюрреалистическим после всех этих разрушений и смертей.

Джордан был заметно менее захвачен видом, мысли его витали где-то далеко.

— Как по-вашему, что случилось с Леопольдом?

Христиан притронулся к своему кресту.

— Он был ближе к очагу взрыва. Его тело могут и вовсе не обнаружить. Но кардинал продолжит поиски до прибытия спасателей и полиции. Если тело Леопольда будет найдено, кардинал потребует его отдать и доставит сюда.

Подойдя к дубовой двери, Христиан отпер ее и пригласил обоих войти, после чего зашел следом. Стремительно подошел к окнам, выходящим на озеро, и закрыл жалюзи. Потом включил несколько ламп из кованого железа. В комнате находилась двуспальная кровать с белым пуховым одеялом, мраморный камин, а перед окнами располагались кресла, стулья и столик на гнутых ножках.

Христиан скрылся через боковую дверцу. Эрин последовала за ним, а Джордан — по пятам за ней. Они нашли там простую ванную с белыми стенами, туалетом и раковиной. Душевая кабинка, выложенная таким же мрамором, как и пол, находилась в углу. На деревянном столике лежали два толстых полотенца, а поверх — комплекты чистой одежды.

Похоже, для нее предназначены бежевые брюки и белая хлопчатобумажная рубашка, а для Джордана — джинсы и коричневая рубашка.

Сзади на двери ванной висела пара знакомых кожаных курток. Во время предыдущей миссии они с Джорданом были одеты именно в эту верхнюю одежду, сшитую из шкур беспощадных волков, — непроницаемую для холодного оружия и достаточно крепкую, чтобы выдерживать укусы стригоев. Эрин провела ладонью по потрепанной бурой коже, вспомнив былые сражения.

Открыв аптечку, Христиан достал пакет первой помощи.

— Здесь должно быть все, что вам понадобится.

Развернувшись, он направился к двери в коридор, поднял массивный брус, прислоненный к стене у выхода, и вручил его Джордану.

— Он усилен стальным сердечником.

Джордан прикинул брус на вес.

— Похоже на то.

— Как только я выйду, используйте его в качестве засова. — Христиан указал на комод у изножья кровати. — Кроме того, там вы найдете оружие. Не думаю, что оно вам понадобится, но лучше перестраховаться, чем попасть впросак.

Джордан кивнул, окидывая комод взглядом.

— Не впускайте никого, кроме меня, — распорядился Христиан.

— Даже кардинала или Руна? — уточнила Эрин.

— Никого, — повторил Христиан. — Кто-то знал, что мы на этом поезде. Поэтому мой вам совет: не доверяйте никому, только друг другу.

Переступив порог, он закрыл за собой дверь. Подняв тяжелый брус, Джордан заложил его в скобы.

— Вот тебе и ободряющие речи Христиана, — подытожила Эрин. — Не очень-то утешительно.

Подойдя к комоду, Джордан открыл его, вынул оттуда автомат и осмотрел его.

— «Беретта AR 70». Ну, хотя бы это утешает. Стреляет со скоростью до шестисот пятидесяти выстрелов в минуту. — Он проверил запас патронов и улыбнулся, найдя другое оружие — «Кольт 1911». — Это не мой собственный, но смахивает на то, что кто-то потрудился провести изыскания.

И вручил пистолет Эрин.

Она проверила магазин. Все пули сделаны из серебра — годятся и против людей, но против стригоев просто незаменимы. Серебро реагирует с их кровью, помогая уравнять шансы. Убить стригоя трудно — труднее, чем человека, он может управлять своей кровопотерей да вдобавок обладает сверхъестественной способностью исцеляться. Но все-таки уязвимы и они.

Затем Джордан осмотрел ванную.

— Предоставлю первый заход в душ тебе, а я пока постараюсь развести огонь.

Отличный план — лучший из всех, какие Эрин слышала за день.

Но сперва она подошла к нему поближе, вдыхая его мускусный аромат, ощущая таящийся под ним запах копоти. Запрокинув голову, поцеловала его, радуясь, что жива и находится с ним вместе.

Когда Эрин отстранилась, Джордан озабоченно сдвинул брови.

— Ты в порядке?

«Разве будешь тут в порядке?» — подумала женщина.

Она не солдат. Она не может прогуляться по полю, усеянному трупами, а после преспокойно отправиться дальше. Джордан учился этому, сангвинисты тоже, но Эрин сомневалась, что хочет быть такой же несгибаемой хоть когда-нибудь, да и сможет ли вообще. Она вспомнила, что иногда у Джордана бывает взгляд, как у тысячелетнего старца. Ему это дается дорогой ценой, да и сангвинистам наверняка тоже.

— Я не о сегодняшнем дне, — прошептал он, по-прежнему стоя с ней в обнимку. — Похоже, ты что-то умалчивала от меня с той поры, как мы встретились в Калифорнии.

Эрин выскользнула из его объятий.

— У каждого есть секреты.

— Так расскажи мне свои.

Паника трепыхнулась у нее в груди.

Не здесь. Не сейчас.

Чтобы скрыть свою реакцию, Эрин повернулась и направилась в ванную.

— На сегодня с меня секретов достаточно, — с запинкой выдавила она. — Прямо сейчас мне нужен лишь горячий душ и теплый огонь.

— С этим не поспоришь, — несмотря на эти слова, в тоне Джордана слышалось огорчение.

Войдя в ванную, Эрин закрыла дверь и сбросила одежду, радуясь возможности избавиться от запахов копоти и дыма, сменив их благоуханием лавандового мыла и цитрусового шампуня. Она долго стояла под горячим душем, позволив ему смывать прочь впечатления дня, пока кожу не засаднило.

Наконец вытерлась, укуталась в мягкий халат и босиком вернулась в главную комнату. Лампы были выключены, и единственным источником света служил потрескивающий в камине огонь.

Потыкав и перекатив полено, чтобы лучше горело, Джордан выпрямился. Он уже сбросил китель и изодранную рубашку. Его кожу, блестевшую в отблесках огня, покрывали ссадины и порезы. Татуировка на левой стороне груди буквально сияла. Рисунок, покрывающий все плечо, выбрасывал щупальца, заходящие на предплечье, а с другой стороны — на грудь и спину. Он напоминал ветвящиеся корни дерева, сходящиеся к одиночной темной отметине у него на груди.

Она знала историю этой отметины. Во время учебы в старших классах Джордан пережил удар молнии. Наступила клиническая смерть, но его реанимировали. Удар энергии оставил фрактальный след на коже, вызванный разрывами капилляров, создав то, что называют фигурой Лихтенберга, или цветком молнии. Пока рисунок не исчез, Джордан попросил его вытатуировать в качестве напоминания о прикосновении смерти, превратив несостоявшуюся трагедию в нечто прекрасное.

Эрин приближалась, будто притягиваемая этой остаточной энергией.

Джордан с улыбкой обернулся к ней.

— Надеюсь, ты не израсходовала всю горячую…

Она прижала палец к его губам, заставив замолчать. Слова ей сейчас нужны были меньше всего. Она развязала пояс и сбросила халат одним движением плеч. Тот скользнул на пол, задев ее груди и сложившись вокруг лодыжек.

Одной рукой Джордан обхватил ее шею сзади, отведя волосы. Эрин запрокинула голову, призывно выставляя шею. Он откликнулся, медленно пройдя поцелуями до самой подключичной впадинки. Она застонала, и он отстранился; его темно-карие глаз сияли страстью и невысказанным вопросом.

Вместо ответа Эрин потянула его за пояс брюк к кровати.

Там Джордан сбросил с себя остатки одежды, срывая и пинками отшвыривая прочь.

Обнаженный, он поднял ее на руки. Как только опустил Эрин на кровать, ее ноги обхватили его мускулистые бедра. Джордан навис над ней, заслонив весь мир, так что не осталось никого — только они одни и эта минута.

Она притянула его к себе для торопливого, нетерпеливого поцелуя, пробуя его на вкус, зубами отыскивая его нижнюю губу, а языком — его язык. Его теплые ладони касались ее кожи, ее грудей, оставляя за собой наэлектризованный след, — а затем скользнули вокруг, к ягодицам, чтобы поднять ее повыше.

Эрин выгнулась под ним дугой, понимая, что всегда будет в нем нуждаться.

Его губы переместились к ее горлу, коснувшись шрамов на шее.

Она застонала, притянув его голову к себе, словно умоляя укусить ее, открыть ее снова. Имя вертелось на кончике языка, но она удержала его за зубами, не дав вырваться в мир.

Она вспомнила, как Джордан просил ее открыть свой секрет.

Но заветнейшие из секретов — те, которые мы храним, даже не догадываясь о том.

Его губы переместились к ней за ухо, его дыхание опаляло ей ложбинку на шее сзади. Следующие слова вырвались из груди Джордана стоном, полные правды, отдавшись в костях ее черепа.

— Я люблю тебя.

Эрин ощутила, как глаза наполняются слезами. Притянула его губы к своим и прошептала, когда они соприкоснулись:

— И я тебя люблю.

Это была и ее правда тоже, хотя, пожалуй, не вся правда.

Глава 18

19 декабря, 13 часов 34 минуты по центральноевропейскому времени Кастель-Гандольфо, Италия

Рун нес Элисабету по темным коридорам, пахнущим деревом и старым вином. Этот уголок подземных ярусов замка некогда служил персональным папским винным погребом. В некоторых из давно забытых комнат по сей день стоят огромные дубовые бочки или полки с зелеными бутылками, покрытыми толстым слоем пыли.

Вслед за Надией он спустился по очередному лестничному пролету, направляясь на этаж, отведенный для их Ордена. Он чувствовал, что его руки, держащие Элисабету, дрожат. На борту вертолета Корца впопыхах хлебнул глоток освященного вина, подкрепивший его достаточно, чтобы добраться сюда, но слабость по-прежнему донимала его.

Наконец, пройдя по каменному коридору, пробитому в вулканической породе, Надия остановилась у арки, выложенной из кирпича будто бы в тупике.

— Я могу принять кару на себя, — предложил Рун.

Пропустив его слова мимо ушей, Надия коснулась четырех кирпичей — одного у головы, другого у живота и по одному у каждого плеча, — образующих вкупе форму креста. А затем нажала на центральный камень и прошептала слова, возглашаемые членами их Ордена со времени Христа:

— Примите и испейте все сие.

Центральный кирпич скользнул назад, открыв взору крохотную чашу, вырубленную в кирпиче под ним.

Вытащив кинжал из ножен, Надия вонзила его острие в центр ладони, в то самое место, куда некогда вогнали гвозди в длани Христовы. Она держала ладонь горстью, пока туда не набежало несколько капель крови, после чего опрокинула ее над чашей, излив бордовую лужицу.

Элисабета в его объятьях напружинилась — вероятно, учуяв запах крови Надии.

Рун отступил на пару шагов назад, позволяя сангвинистке закончить ритуал.

— Ибо сия чаша есть Новый Завет в Моей Крови, — сказала она.

С последним словом молитвы между кирпичами арки побежали трещины, образуя форму узкой двери.

— Mysterium f`idei,[16] — досказала Надия и толкнула дверь.

Под скрежет кирпичей о камень дверь распахнулась внутрь.

Надия проскользнула туда первой, и Рун последовал за ней, тщательно оберегая Элисабету, чтобы та не коснулась стен по обе стороны проема. Как только они оказались за порогом, тело графини в его руках обмякло. Должно быть, она ощутила, что теперь находится глубоко под землей, где солнце до нее ни за что не доберется.

Изящная фигура Надии скользила впереди, без усилий выказывая, как быстры и сильны ее члены по сравнению с ним. Она поспешила мимо входа в сангвинистскую капеллу замка, ведя Руна к месту, посещаемому крайне редко, — к тюремным казематам.

Он следовал за ней. Как ни тяжелы ее раны, Элисабета все равно остается пленницей.

Хотя в этом веке темницами пользовались редко, за многие века подошвы шагавших здесь сапог изгладили пол до блеска. Сколько стригоев томились здесь и подвергались допросам? Узники, входившие сюда стригоями, либо принимали предложение присоединиться к сангвинистам, либо умирали здесь проклятыми душами.

Дойдя до ближайшего каземата, Надия распахнула толстую железную дверь. Тяжелые петли и мощный засов достаточно крепки, чтобы удержать могущественнейшего из стригоев.

Рун внес Элисабету внутрь и положил на единственную койку, чуя аромат свежей соломы и чистой постели. Кто-то уже подготовил помещение для нее. Рядом с ложем на грубом деревянном столе стояла свеча из пчелиного воска, бросавшая на стены и потолок кельи мерцающий свет.

— Я принесу бальзам от ее ожогов, — сказала Надия. — Будешь ли ты наедине с ней в безопасности?

Поначалу в его груди воспрянул гнев, но Рун сдержал его, возобладав над собой. Надия совершенно права, что беспокоится.

— Да.

Удовлетворившись ответом, она удалилась. Дверь с глухим стуком захлопнулась за ней, и послышался скрежет ключа в замке. Надия испытывать судьбу не намерена.

Теперь, оставшись один, он присел рядом с Элисабетой на ложе и деликатно отодвинул плащ, чтобы открыть ее миниатюрные руки. Поморщился при виде жидкости, вытекающей из лопнувших волдырей, и ярко-розовой обожженной плоти под ними. Он чувствовал жар, источаемый ее телом, будто оно пыталось исторгнуть из себя солнечный свет.

Откинул плащ до конца, но Элисабета отвернулась, спрятав голову под капюшон своей бархатной накидки.

— Я не хочу, чтобы ты видел мое лицо, — произнесла она хриплым, надломленным голосом.

— Но я могу помочь.

— Пусть это сделает Надия.

— Почему?

— Поелику, — она отодвинулась подальше, — мой облик вызовет у тебя омерзение.

— Думаешь, мне есть дело до таких вещей?

— Зато мне есть, — прошептала она едва ли громче звука дыхания.

Из уважения к ее воле Рун оставил капюшон в покое и, взяв одну из ее обожженных рук в свои, вдруг заметил, что ладонь не пострадала. Он представил, как она мучительно сжимала кулачки посреди языков пламени от солнечного света. Привалившись спиной к каменным блокам, Корца предался отдохновению, не выпуская ее руки.

Ее пальцы медленно сомкнулись вокруг его.

Безмерная усталость наполняла его до мозга костей. Боль сообщала, где он ранен — рваные раны на плечах, ссадины на руках, несколько ожогов на спине. Веки Руна уже начали смежаться, когда послышался короткий стук в дверь. Ключ повернулся в замке, и петли жалобно заскрипели.

В келью вошла Надия. Увидев, что Рун держит Элисабету за руку, сангвинистка нахмурилась, но не обмолвилась ни словом. Она принесла глиняную миску, накрытую бурой льняной тканью. Запах разнесся по всей темнице, заполняя каждый закуток.

Тело Руна оживилось, а Элисабета рядом зарычала.

Миска наполнена кровью.

Теплой, свежей, человеческой кровью.

Должно быть, Надия взяла ее у добровольца из штата замка.

Подойдя к ложу, она протянула миску Руну. Он отказался ее принять.

— Элисабета предпочла бы, чтобы ее ранами занялась ты.

Надия приподняла одну бровь.

— А я бы предпочла не делать этого. Я уже спасла ее царственную особу. А больше и пальцем не шелохну, — сняв с себя кожаную флягу, Надия протянула ее Руну. — Освященное вино для тебя. Хочешь выпить сейчас или после того, как позаботишься о графине Батори?

Корца поставил флягу на стол.

— Я не позволю ей страдать больше ни мгновения.

— Тогда я скоро за тобой вернусь, — она отступила к двери, снова вышла и заперла камеру.

Стон, вырвавшийся у Элисабеты, вернул его к насущной задаче.

Рун смочил льняное полотно в миске, сильно напитав его кровью. Железистый запах достиг его ноздрей, и он задержал дыхание. И, чтобы укрепиться перед искушением, доходящим до мозга костей, коснулся наперсного креста и забормотал молитву о даровании силы.

Затем поднял руку, которую держал, и провел тканью по ней, цепляясь нитями о потрескавшуюся кожу.

Элисабета охнула голосом, приглушенным капюшоном.

— Я сделал тебе больно?

— Да, — прошептала она. — Не останавливайся.

Он омыл одну ее руку, потом другую. Там, где он к ней прикасался, струпья отваливались, и открытые раны затягивались. Покончив с этим, Рун наконец протянул руку к краю капюшона.

Элисабета схватила его за руку своими окровавленными пальцами.

— Отведи взор.

Понимая, что не может сделать этого, Корца откинул капюшон, открыв сначала ее белый подбородок, перепачканный грязью и блестящий розовыми пятнами ожогов. Ее нежные губы потрескались и кровоточили. В уголках рта кровь запеклась черными ручейками.

Собравшись с духом, Рун откинул капюшон до конца. Огонек свечи озарил ее высокие скулы. Некогда чистая белая кожа, так и манившая прикоснуться, теперь обуглилась, покрылась коростой и слоем копоти. Мягкие кудри сгорели от солнца почти дотла.

Ее серебряные глаза встретились с его взглядом. Роговица их затуманилась, затянув зрачки чуть ли не бельмами.

И все же Рун прочел в них страх.

— Я тебя ужасаю? — спросила она.

— Ни капельки.

Смочив тряпку, он поднес ее к изуродованному лицу Элисабеты. Стараясь касаться как можно легче, провел тканью по лбу, вдоль щек и горла. Кровь покрывала кожу графини, впитывалась в струпья и марала белую наволочку у нее под головой.

Запах кружил ему голову. Тепло крови щекотало его холодные пальцы, согревало ладони, маня отведать. Все его тело взывало об этом.

Всего одну каплю.

Рун снова провел тряпкой по лицу графини. Первый проход по большей части просто стер копоть. Теперь он ухаживал за ее поврежденной кожей. Омывал ее лицо снова и снова, в изумлении каждый раз видя, как повреждения стираются — и появляется безупречная кожа. Проклюнулось поле черных волосков, покрывших ее скальп в обещании скоро отрасти. Но более всего чаровало Руна ее лицо — безукоризненное, как и в тот день, когда он влюбился в нее в давно исчезнувшем розарии у ныне разрушенного замка.

Прошелся мягкой тканью по ее губам, оставляя следом тонкую блестящую пленку крови. Ее серебряные глаза распахнулись и поглядели на него — снова ясные, но теперь затуманенные вожделением. Рун склонил голову к ее губам и смял их своими.

Вкус алого пламени растекся по его организму стремительно, как разбегается пламя по сухой траве, стоит лишь поднести к ней спичку. Элисабета гладила окровавленными пальцами его волосы, окутывая его тучей голода и желания.

Ее губы разомкнулись навстречу его поцелую, и Рун забылся в ее аромате, ее крови, ее мягкости. У него не было времени на деликатность, да Элисабета ее и не просила. Он так долго ждал, чтобы воссоединиться с ней, и вот теперь она с ним.

В этот момент Корца пообещал себе свершить скорое возмездие над тем, кто швырнул ее под палящие лучи солнца.

Но прежде…

Он навалился на нее, позволив пламени и желанию выжечь все мысли.

Глава 19

19 декабря, 13 часов 36 минут по центральноевропейскому времени К югу от Рима, Италия

Забившись в самую глубь гигантского тюка соломы, Леопольд старался принять удобное положение. Прокалывая плащ, соломинки язвили его саднящие ожоги. И все равно он не решался покинуть это убежище.

Когда поезд взлетел на воздух, Леопольд выпрыгнул, пролетев верхом на ударной волне над полями, покрытыми стерней. Лишь Божьим попечением он стоял под прикрытием котла, когда тот взорвался. Металлический резервуар принял основной удар на себя, спасая от пламени, которое испепелило бы Леопольда на месте.

А вместо того выбросило его из вагона. Он кувырком пролетел по воздуху, обожженный и кровоточащий, и плюхнулся в холодную грязь зимнего поля. Оглушенный и почти оглохший, заполз в тюк соломы, чтобы собраться с мыслями и продумать планы на будущее.

Он не знал, уцелел ли кто-либо, кроме него.

В ожидании он остановил кровь, вытекавшую из множества ран. Наконец звон в ушах прошел, и Леопольд услышал ритмичный звук — тум, тум, тум — садящегося вертолета, заглушенный соломой.

Он не знал, вызван ли летательный аппарат кардиналом или просто доставил спасателей. Так или иначе, но убежища Леопольд покидать не стал. Хоть он и не ставил бомбу сам, но понимал, что к диверсии причастен. Как только он отправил Окаянному текстовое сообщение, извещая его, что на поезде находятся все, заодно поделившись их теорией касательно личности Первого Ангела, поезд взорвался, застав Леопольда совершенно врасплох.

Вероятно, этого и следовало ожидать.

Стоило Окаянному углядеть желаемое, и он нанес смертельный удар. Ни малейших колебаний.

Когда вертолет взмыл и полетел прочь, Леопольд услышал, как кардинал Бернард выкрикивает его имя с неподдельными нотками горечи. Леопольду страстно хотелось выйти к нему, утешить его в горе, просить прощения и воссоединиться с сангвинистами воистину.

Но он, конечно же, этого не сделал.

Несмотря на брутальность действий, умысел Окаянного праведен и чист.

В течение следующего часа прибыл еще ряд вертолетов, а за ними спасательные машины с сиренами, криками людей и топотом ног. Леопольд свернулся в соломе в клубок, стараясь стать как можно меньше. Воцарившийся переполох замаскирует звуки, которые он будет издавать, отбывая епитимью.

Наконец-то и он может выпить освященного вина и исцелиться.

Не без труда Леопольд выпутал свою кожаную флягу и поднес ее ко рту. Зубами открутил крышку, выплюнул ее и сделал большой глоток, позволяя пламени поглотить себя, унося прочь.

Глубоко под городом Дрезденом коленопреклоненный Леопольд стоял в сырой, студеной крипте, озаряемой огнем единственной свечи. С той поры, как прозвучали сирены воздушной тревоги, никто не осмеливался зажечь даже искорки в страхе навлечь на себя ярость британских бомбардировщиков.

Пока он прислушивался, где-то далеко над головой разорвалась бомба, и докатившийся грохот вытряхнул из потолка плохо державшиеся камешки. Церковь наверху раз бомбили недели назад. Уцелела лишь эта крипта, и вход в нее откопали изнутри жившие там сангвинисты.

Леопольд стоял на коленях между двумя другими. Как и он, оба они были стригоями, в эту темную, бурную ночь готовящимися принести свои последние обеты как сангвинисты. Перед ним стоял священник-сангвинист, облаченный в белые одежды, держа в своих чистых белых ладонях золотой потир.

Стригой рядом с ним дрожал. Быть может, боялся, что вера его недостаточно крепка, что первый же глоток крови Христовой станет для него последним?

Когда пришел его черед, Леопольд, склонив голову, перечислил свои грехи. У него их было немало. В своей смертной жизни он был немецким врачом. В самом начале войны игнорировал нацистов, противился им. Но в конце концов правительство призвало его под ружье и отправило на поля сражений заботиться о молодых людях, разорванных в клочья бомбами и снарядами или истерзанных болезнями, голодом и холодом.

Однажды зимней ночью в Баварских Альпах на его крохотное подразделение набрела кочевая свора стригоев. Окоченевшие солдаты отстреливались и отбивались штыками, но бой продолжался считаные минуты. Во время первой атаки монстров Леопольд был ранен и с переломанным хребтом больше сражаться не мог. Ему оставалось лишь смотреть на бойню, понимая, что придет и его черед.

Затем стригой ростом с ребенка уволок его за ноги в лес. Там он и умер, и его горячая кровь протопила в грязно-белом снегу глубокие дыры, исходящие паром. И все это время ребенок пел высоким чистым голосом немецкую народную песню. Там и пришел бы конец несчастной жизни Леопольда, но мальчишка предпочел превратить его в монстра.

Леопольд отбивался и отплевывался от крови, льющейся в рот — пока отвращение не сменилось голодом и блаженством. Пока Леопольд пил, ребенок продолжал петь.

В конце концов, война — блаженное время для стригоев.

К великому стыду Леопольда, он пировал.

А потом однажды встретил человека, укусить которого не мог. Чувства подсказали ему, что одна-единственная капля крови этого человека прикончит его. Незнакомец заинтриговал его. Как врач, Леопольд хотел постичь его секрет. И потому искал его ночь за ночью, следил за ним неделями, прежде чем отважился заговорить. И когда наконец предстал перед незнакомцем, тот выслушал слова Леопольда и понял его отвращение к тому, во что он превратился.

В свою очередь незнакомец открыл ему свое истинное имя — имя, преданное Христом такому проклятию, что Леопольд по сей день осмеливался даже думать о нем лишь как об Окаянном. И в тот момент Леопольду был предложен путь к спасению, способ тайно послужить Христу.

Как раз этот путь и привел его в эту крипту под Дрезденом.

Преклонив колена, он перечислял свои грехи вместе с другими.

Леопольду было велено разыскать сангвинистов, влиться в их ряды, но оставаться в Ордене глазами и ушами Окаянного.

Тогда он принес присягу — как должен был поступить опять сегодня ночью.

Наверху упала новая бомба, с трясущегося потолка крипты посыпались комья земли. Кающийся слева от него вскрикнул. Леопольд не проронил ни звука. Смерть его не страшила. Он призван для высочайшего предназначения. Он исполнит удел, предначертанный тысячелетия назад.

Кающийся снова взял себя в руки, перекрестился, закончил досказывать свои грехи и наконец прервал вереницу слов. Он вверил свои грехи Богу. И теперь может быть очищен.

— Раскаиваешься ли ты в своих грехах из чистейшей любви к Богу, а не из страха проклятия? — вопросил сангвинистский святой отец у соседа Леопольда.

— Да, — отвечал тот.

— Так восстань же пред судом. — Лицо святого отца скрывалось во тьме под капюшоном.

Дрожа, кающийся встал и открыл рот. Подняв золотой кубок, святой отец налил ему на язык багряное вино.

Тот немедленно зашелся криком, изо рта у него повалил дым. Зверь то ли не до конца раскаялся, то ли откровенно лгал. В чем бы ни состояла причина, душа его была осуждена как нечистая, и тело его не смогло принять святости Христовой крови.

Вступая в Орден, этому риску подвергали себя они все.

Монстр упал на каменный пол и задергался в конвульсиях, оглашая пространство воплями, заметавшимися среди голых стен. Леопольд склонился, чтобы коснуться, утихомирить, но прежде чем его рука дотянулась, тело рассыпалось во прах.

Леопольд вознес молитву по стригою, стремившемуся встать на путь истинный, хоть сердце его было и не совсем чисто. А затем преклонил колени и снова сложил руки.

Закончив свою долгую исповедь, он замер в ожидании вина. Если путь его праведен, он не обратится в пепел перед этим святым сангвинистом. Если он — и тот, кому он служит, — заблуждаются, одной капли вина будет довольно, чтобы выявить это.

Он открыл рот, принимая кровь Христову в свое тело.

И остался жив.

Леопольд вернулся в свое трясущееся тело, стиснутый со всех сторон острой соломой. Он никогда не считал свое обращение из стригоя в сангвиниста грехом, нуждающимся в искуплении.

Почему Бог ниспослал ему это видение?

Почему сейчас?

На одно тошнотворное мгновение его охватила тревога. Наверное, Бог ведает, что его обращение состоялось под фальшивым предлогом, что Леопольду суждено предать Орден, как Окаянный предал Христа.

Он долго лежал там, раздумывая об этом, а затем отогнал свои страхи.

Нет.

Видение было ниспослано как раз потому, что его миссия праведна.

Тогда Господь даровал ему жизнь для служения Окаянному и снова даровал ее сегодня. Как только солнце закатится и спасатели отправятся на ночлег, он выберется из тюка и под покровом тьмы продолжит исполнять свое предназначение, чего бы это ни стоило.

Ибо так повелел Господь.

Глава 20

19 декабря, 13 часов 44 минуты по центральноевропейскому времени Рим, Италия

На глади Тибра Иуда налег на весла, и его изящная деревянная лодочка рывком одолела изрядное расстояние по воде. Солнечные блики плясали на серебристой реке, слепя взор. В самом конце года и свет солнца, и его скудное тепло — истинное наслаждение.

Над головой кружила стая ворон, скрывшихся было в голых ветвях парка вдоль набережной, потом вновь взмывших черными силуэтами на фоне ослепительного зимнего неба.

А внизу Иуда заставлял свое тело продолжать ритмичную работу, продвигаясь вниз по Тибру, изо всех сил стараясь удержать ровно лодку, заплясавшую в кильватерной струе прошедшего мимо катера. Вокруг него по реке шастали более крупные суда. Его хрупкая деревянная скорлупка может запросто разлететься вмиг в мелкую щепу. В эту пору года он единственный гребец, отважившийся бросить вызов зимнему холоду и риску столкновения со скоростными катерами, паромами и торговыми судами.

Его телефон чирикнул, сообщая об очередном текстовом сообщении от секретарши.

Иуда вздохнул, зная его содержание, даже не читая. Он видел это в новостях еще до того, как забрался в лодку. Папский поезд уничтожен. Выжил один кардинал. Все остальные, находившиеся в поезде, погибли.

Он снова налег на весла.

Теперь, когда предвозвещенное трио погибло, никто не встанет у него на пути.

Последнее сообщение брата Леопольда упоминало о Первом Ангеле, том самом, коему уготовано воспользоваться книгой как оружием в грядущей Войне Небесной. Раз на прорицании поставлен крест, этот ангел вряд ли представляет дальнейшую угрозу, но оставлять болтающиеся концы Иуда не любит.

Капитан парома дал гудок, и Иуда поднял руку в приветствии. Моряк поправил свою черную фуражку и помахал в ответ. Они приветствовали друг друга чуть ли не каждый день вот уже почти два десятка лет. Тот мужал на глазах у Иуды, из тощего юнца, путающегося в рычагах управления, превращаясь в тучного старика. И все равно Иуда даже имени его не знает.

Он начал постигать одиночество, видя, как умирают его родные и друзья. Научился держаться вдали от других после того, как дружба поколение за поколением обрывалась смертью.

Но что там с этим бессмертным отроком, о котором толковал Леопольд?

Томас Болар.

Иуда хотел его заполучить. Он пойдет на сделку с Распутиным, заплатит любую цену, какую запросит монах, и доставит это бессмертное чадо к себе домой. Сердце его забилось чаще при мысли повстречать себе подобного, но еще и от осознания роли, которую этому мальчишке суждено сыграть.

Помочь осуществить конец света.

Жаль, что он не повстречал этого отрока раньше за свою долгую жизнь, чтобы хоть кто-то мог разделить с ним эту нескончаемую череду лет, еще одно существо, столь же не знающее возраста и не ограниченное оковами времени.

Однако века назад такой шанс Иуде выдался, а он упустил его вотще.

Быть может, такова моя кара.

Налегая на весла, он представил смуглую кожу и золотистые глаза Ареллы. Он помнил первую поездку в ее компании в ту ночь, когда они вновь повстречались на венецианском маскараде. Тогда он тоже правил деревянной лодкой, направляя туда, куда хотел, даже не чувствуя, сколь мало в его власти.

Их гондола скользила по спокойной глади темного канала в манящем свете полной луны под усеянным звездами небосводом. Когда он толкал суденышко шестом сквозь прозрачный туман вдоль великолепного венецианского дворца, на них накатило зловоние экскрементов и помоев, вторгнувшись в их приятную ночь, будто смердящий серой призрак.

Сердито сдвинув брови, Иуда посмотрел на канализационную трубу, лениво струящую стоки в канал.

Заметив его внимание и выражение, Арелла рассмеялась.

— Ужели сей град не довольно изыскан для твоего вкуса?

Он указал на комнаты наверху, полные смеха и нравственного упадка, а потом на жижу, оскверняющую воду внизу.

— Есть более хорошие способы избавляться от подобных отходов.

— И когда придет пора, они их отыщут.

— Они отыскали их и вновь утратили, — в голосе Иуды прозвучала горечь, скопившаяся в его душе за столетия, пока он наблюдал за участью людской.

Арелла провела длинными смуглыми пальцами по черному лаку корпуса.

— Ты речешь о былых дивах Рима, когда оный град был на пике своего великолепия.

Иуда толкал лодку прочь от освещенных домов, обратно к своей таверне.

— Многое было утрачено, когда этот город пал.

— Все воротится. Со временем, — пожала она плечами.

— В былые времена римские лекари умели исцелять хвори, от которых люди этой эпохи по-прежнему страдают и умирают.

Он вздохнул над тем, как много всего затерялось во мраке этого века. Пожалел, что не изучал медицину, чтобы сохранить эти знания после того, как библиотеки сожгли, а людей науки предали мечу.

— Сей век минет, — заверила его Арелла. — И знания будут отысканы сызнова.

Серебристый свет луны сиял в ее волосах и на голых плечах, заставляя его ломать голову о том, кто же эта таинственная женщина. Снова отыскав друг друга, они протанцевали почти всю ночь, кружась по паркетам, пока перед самым рассветом не оказались здесь.

Иуда наконец поднял тему, затронуть которую не решался весь вечер, страшась возможного ответа.

— Арелла… — Он замедлил ход гондолы, позволив ей дрейфовать в тумане по собственному произволу, будто упавшему на воду листку. — По одному лишь имени ясен мой грех, мое преступление и проклятие, наложенное на меня Христом, — шествовать через эти нескончаемые годы. Но как могла ты… кто ты?..

Он не сумел даже досказать вопрос.

И все же она поняла и улыбнулась.

— Что мое имя повествует тебе?

— Арелла, — повторил он, смакуя. — Красивое имя. Древнее. На древнееврейском означает «посланник Божий».

— И имя сие вполне уместно, — промолвила она. — Я нередко доставляла послания от Бога. В этом мы двое тоже схожи. Оба служим небесам, оба связаны долгом.

Иуда негромко фыркнул.

— В отличие от тебя, я никаких специальных посланий свыше не получал.

А как же он их желал! Когда первая горечь от проклятья начала спадать, Иуда частенько гадал, почему это наказание наложено на его плоть, сделав ее неумирающей. Просто ли это кара за его грех, или оно служит какому-то вящему умыслу, цели, которой он пока не смог постичь умом?

— Тебе посчастливилось, — заметила Арелла. — Я бы с радостью приняла такое безмолвие.

— Почему? — настоятельно спросил он.

Она со вздохом коснулась серебряного осколка, висящего на шее.

— Смутно прозревать будущее, ведая о грядущей трагедии, но не зная, как ее отвратить, может быть проклятием.

— Значит, ты прорицательница?

— Однажды была, — проронила она, устремляя взгляд сверкнувших черных глаз на луну и обратно. — Или, надлежит сказать, не единожды. В прошлом я некогда носила титул Дельфийского оракула, потом сивиллы Эритрейской, но за века я сменила несчетное число имен.

Потрясенный, Иуда опустился на ближайшее сиденье. Не выпуская шеста из одной руки, другой он взял за руку Ареллу. Несмотря на прохладу ночи, ее кожа источала жар и была куда горячей, чем прикосновения большинства мужчин и женщин, просто нечеловечески горячей.

Ее губы изогнулись в уже знакомой полуулыбке.

— Ты во мне сомневаешься? Ты, кто жил довольно, дабы узреть, яко мир меняется снова и снова?

Самое удивительное, что он ничуть не сомневался.

Гондола беззвучно дрейфовала в лунном свете, а на губах Ареллы играла полуулыбка, будто она знала его мысли, догадывалась, что он начал подозревать.

Она ждала.

— Я не претендую, что разбираюсь в подобных вещах, — начал он, воображая ее в своих объятьях, танцующей с ним. — Но…

Она чуть подвинулась на сиденье.

— И в чем же разбираться ты не претендуешь?

Иуда сжал ее ладонь и пальцы, источающие яростный жар.

— В природе подобных тебе. Тех, кому ниспосылаются сообщения Бога. Тех, кто живет веками. Тех, кто столь безупречен.

Сказав последние слова, он залился румянцем.

Арелла рассмеялась.

— Значит, я столь сильно разнюсь с тобой?

Самыми глубинами своего естества Иуда знал, что сие действительно так — и по природе, и по характеру. Она воплощает добро, в то время как он творил ужасные вещи. Он в изумлении воззрился перед собой, узнав другое имя, означающее «посланец Божий», другое имя, означающее слово «Арелла».

Он заставил себя высказать это вслух:

— Ты ангел.

Арелла сложила руки перед собой, будто в молитве. Мало-помалу разгораясь, ее тело начало источать мягкий золотистый свет, озаривший гондолу, воду, его лицо. Исходящее от него тепло наполнило душу Иуды радостью и святостью.

Она тоже вечное существо, но ничуть на него не похожа.

Он воплощает зло, она — добро.

Он полон тьмы, она — света.

Прикрыв глаза, Иуда впитывал ее сияние.

— Почему ты пришла ко мне? Почему ты здесь? — открыв глаза, он посмотрел на воду, на дома, на нечистоты в канале, а затем снова на нее — снова на красоту сверх всякой меры. — Почему ты на земле, а не в небесах?

Свечение ее угасло, и Арелла снова стала похожа на обыкновенную женщину.

— Ангелы могут сходить на землю, дабы погостить, — она подняла на него глаза. — А могут и упасть.

Последнее слово она подчеркнула.

— Ты упала?

— Давным-давно, — добавила она, прочтя на его лице изумление и потрясение. — Вместе с Утренней Звездой.

Иначе говоря, с Люцифером.

Иуда отказывался поверить, что она низвержена с Небес.

— Но я чувствую в тебе только благо.

Арелла взирала на него невозмутимым взором.

— Почему ты упала? — не унимался он, будто это был самый простой вопрос в самую заурядную ночь. — Ты не могла сотворить зло.

Она поглядела на свои руки.

— Я схоронила знание о гордыне Люцифера в сердце. Я предвидела его грядущий мятеж, но не обмолвилась о том ни словом.

Иуда попытался постичь подобное событие. Она утаила от Бога пророчество о Войне Небесной и за это была низвержена на землю.

Подняв голову, Арелла заговорила снова:

— Сие просто наказание. Но, в отличие от Утренней Звезды, я не желала человечеству дурного. Я предпочла использовать свое изгнание, дабы присмотреть здесь за паствой Божьей, продолжать служить Небесам, как могу.

— И как же ты служила небесам?

— Как могла, — она смахнула пушинку со своей юбки. — Мое величайшее свершение было в твоем веке, когда я уберегла младенца-Христа от лиха, доколе он был еще младенцем, беззащитным пред сим суровым светом.

При этом напоминании о том, как он не сделал того же, когда Иисус был старше, Иуда пристыженно понурил голову. Иуда предал не только Сына Божия, — но и самого дорогого друга. Он снова ощутил тяжесть кожаного кошеля с серебряными монетами, который вручили ему жрецы, тепло ланиты Христовой под его губами, когда целовал Его, чтобы, выдать палачу.

Не в силах скрыть прозвучавшую в голосе зависть, он спросил:

— Но как ты защитила Христа? Я не понял.

— Я пришла в Вифлеем пред очи Марии и Иосифа вскоре по рождении Христа. Я поведала им о том, что провидела, — о грядущем избиении невинных царем Иродом.

Иуда, знающий эту историю, сглотнул, сызнова постигая, кто находится с ним в лодке.

— Ты была ангелом, велевшим им бежать в Египет…

— Я также отвела их туда, где их сын нашел прибежище, до поры укрывшее его от невзгод.

Теперь Иуда понял, насколько сильно она отличается от него.

Она спасла Иисуса.

Иуда убил его.

Ему вдруг стало нечем дышать. Ему нужно было встать, снова начать двигаться. Он опять принялся медленно толкать гондолу вдоль канала, пытаясь вообразить жизнь Ареллы на земле, отрезок куда более протяженный, чем его краткое бытие.

И, наконец, задал следующий вопрос, ничуть не менее важный для него:

— Как ты переносишь время?

— Я шествую сквозь него, в точности как ты, — и снова она коснулась осколка на шее. — Без счету дней служила я человечеству прозорливицей, вещуньей, оракулом.

Иуда вообразил ее в этой роли, одетую в незатейливый наряд дельфийской жрицы, возвещающей слова пророчества.

— Однако более этим не занимаешься?

Она устремила взор куда-то вдаль над черными водами.

— Я по-прежнему порой прозреваю то, что грядет, время, разворачивающееся предо мною так же верно, как тропы, оставшиеся позади меня. Я не могу противиться этим видениям. — Между бровями у нее залегла горестная складка. — Но более я не делюсь ими, ведая, что мои провидения доставят более страданий, нежели радости, и посему держу таковое будущее в секрете.

В тумане замаячила таверна, и Иуда направил свою гондолу к каменному причалу. Как только лодка коснулась его, два человека в ливреях поспешили привязать ее. Один из них протянул руку в перчатке, чтобы помочь прекрасной даме. Иуда поддержал ее ладонью за талию.

А затем из тьмы сверху упали тени, приземлившиеся на причал и сложившиеся в фигуры людей, — но людьми они не были. Он увидел острые зубы, бледные, дикие лики.

Много раз сражался он с подобной нечистью и много раз проигрывал. И все же благодаря своему бессмертию всякий раз исцелялся, а его поганая кровь неизменно истребляла их.

Иуда потянул Ареллу обратно на гондолу и заслонил собой, позволив чудищам захватить гостиничных лакеев. Их он спасти не мог, но, может быть, удастся спасти ее.

Иуда взмахнул своим шестом, как дубинкой, пока красивые руки Ареллы возились с веревками, удерживающими гондолу у причала. И как только лодка освободилась от привязи, резко оттолкнул ее от причала. Та увалилась на бок, потом выровнялась.

Но они были недостаточно проворны.

Чудища прыгали через разделяющую их воду. Для человека подобный прыжок немыслим, но таким монстрам он дается без труда.

Выхватив кинжал из ножен в сапоге, Иуда глубоко вонзил его в грудь более крупного из двоих. Холодная кровь хлынула по его ладони, вниз по предплечью и впиталась в рукав белой сорочки.

Ни один человек не пережил бы такого удара, но этот вурдалак почти без задержки отбил его руку в сторону и вытащил кинжал из собственного нутра.

Позади Иуды второе чудище повалило Ареллу на спину и уже ползло по ее нежному телу.

— Нет, — прошептала она. — Оставь нас.

И, сдернув серебряный осколок с шеи, полоснула острым краем по шее твари.

В разрезанном горле забулькал вопль, сменившийся пламенем, стремительно распространившимся по всей окаянной плоти. Охваченный пламенем с головы до пят зверь прыгнул в прохладную тьму канала, но до воды, долетел лишь пепел, потому что тело сгорело дотла.

Увидев это, крупный монстр взмыл высоко в воздух, приземлился на ближайший берег и нырнул во мрак города.

Ополоснув осколок в канале, Арелла вытерла его о юбку.

Иуда пристально взглянул на серебро у нее в руках.

— Как?

— Сие есть фрагмент священного клинка, — пояснила она, снова вешая его на шею. — Он убивает любое существо, каковое пронзит.

Сердце Иуды забилось чаще.

Может ли он убить неубиваемого — вроде него?

Или нее?

Печаль омрачила лицо Ареллы, словно она прочла его мысли, подтверждая то, что он только что навоображал. Она носит на своей изящной шейке орудие самоуничтожения, способ совершить побег из этого острога нескончаемых лет. И, судя по выражению ее лица, время от времени она испытывала чудовищный соблазн воспользоваться им.

Иуда понимал этот искус. Несметное число лет тщился он покончить со своей жизнью, вынося невыразимые мучения при каждой попытке. И по-прежнему жив. Всем прочим существам гарантировано простое право на смерть. Даже чудища, с которыми они бились здесь, могут запросто выйти на солнечный свет, тем самым покончив со своим богомерзким существованием.

Он снова бросил взгляд на серебристый блик между ее грудями, понимая, что кончина, которой он искал так долго, совсем близка. Надо лишь взять ее.

Он протянул руку — и вместо того взял за руку Ареллу и притянул к себе, к своим устам.

И поцеловал ее, безмерно радуясь, что жив.

На водах Тибра, под ярким сиянием полуденного солнца Иуда вспомнил тот момент, тот поцелуй во тьме. В груди тут же защемило от сожаления о том, что последовало, от знания, что их отношения окончатся так скверно.

Наверное, надо было взять этот осколок, а не ее руку.

Он так и не узнал, ни где она его добыла, ни что-либо еще об этом священном клинке. Но, в конце концов, у них обоих имелись свои секреты.

Коснувшись нагрудного кармана, Иуда извлек холодный, как лед, камень, размером и формой отдаленно напоминающий колоду карт. Он был сделан из прозрачного зеленого хрусталя наподобие изумруда, но с изъяном глубоко внутри — гагатово-черной прожилкой. Поднес камень к солнцу, поворачивая его так и эдак. В ярком свете черный изъян уменьшился, сжался в точку, но не исчез. Как только Иуда вернет хрусталь во мрак кармана, изъян снова начнет расти.

Словно живое существо.

Только эта тайна благоденствует во тьме, а не на свету.

Иуда нашел камень в годы после Ареллы, когда открыл, почему так долго попирал землю стопами. В этот сумрачный период своей жизни он с головой ушел в изучение алхимии, беря уроки у людей вроде Исаака Ньютона и Роджера Бэкона. Научился многому, в том числе и оживлению своих заводных механических творений, и манипуляциям могуществом, заключенным в его крови.

На кристалл он наткнулся во время поисков мифического философского камня — вещества, якобы дающего вечную жизнь, — в надежде, что тот позволит разобраться в его собственном бессмертии. Кристалл он добыл из краеугольного камня разрушенной церкви.

В конечном итоге это не философский камень, — зато нечто куда более могущественное, связанное со смертью, а не с вечной жизнью. Иуда провел подушечкой большого пальца по метке с нижней стороны камня. После многих лет изучения и этого символа, и камня он постиг многие из его секретов — однако не все.

И все же ему известно, что в подходящих руках этот простой зеленый камень может пошатнуть равновесие жизни на Земле. Столетиями он ждал нужного момента, чтобы выпустить зло камня в мир, дабы свершить то, ради чего и оставлен в земной юдоли.

Убрав камень в карман, Иуда поднял глаза к солнцу.

Наконец-то час пробил.

Но сперва нужно позаботиться о двух ангелах.

Одном из прошлого и другом — из настоящего.

Глава 21

19 декабря, 13 часов 48 минут Северный Ледовитый океан

Высоко над палубой ледокола Томми ухватился за металлические раскосы красной стрелы крана, крепко сжимая их руками в толстых рукавицах. Смерти он не боялся, зная, что падение на твердую сталь палубы не убьет его, но отнюдь не жаждал испытать боль от жутких травм позвоночника, таза и черепа.

Вместо того он осторожно подтянулся повыше.

Его поработители позволяют ему лазать где вздумается. Они тоже не боятся смерти Томми — или побега.

Он пробрался вокруг задней стороны стрелы. Ему нравилось находиться здесь, несмотря на пронизывающий ветер. Тут он чувствовал себя свободным, оставляя страхи и заботы внизу.

Арктическое солнце свинцовым грузилом маячило на горизонте, отказываясь до конца подниматься в эту пору года. Томми озирал бескрайний простор морского льда, темный след открытой воды, пробитый носом корабля. Единственными живыми существами на многие мили окрест был экипаж ледокола. Томми даже не знал, следует ли относить Алешу или его повелителя к числу живых существ.

Скрип двери привлек его внимание от горизонта обратно к палубе. Высокий темный силуэт появился из люка, пригнувшись, чтобы не удариться головой. Он придерживал полы своей рясы от яростного ветра — не из-за холода, а чтобы шерсть не хлестала его по телу. Отсюда прекрасно была видна густая борода и сердитое выражение лица.

Это Алешин господин.

Григорий Распутин.

В одной руке русский монах держал спутниковый телефон.

Заинтересовавшись, Томми немного спустился, чтобы подслушать его сверху.

На борту корабля все смолкают, стоит Томми войти в каюту. На него смотрят, как на инопланетянина — может быть, теперь он и есть инопланетянин. Но отсюда, с высоты, он может незаметно слушать и наблюдать обычную жизнь, протекающую внизу. Это еще одна причина, по которой ему нравится сюда забираться. Ему просто приятно смотреть, как кто-то курит, насвистывает или рассказывает анекдот, хоть Томми и не понимает по-русски.

Он тихо спускался, пока не нашел укромное местечко достаточно близко, чтобы слышать, — не попадаясь, однако, Распутину на глаза.

Монах вышагивал под ним туда-сюда, ворча по-русски и окидывая льды озлобленным взглядом. Он то и дело проверял телефон, будто ждал звонка. Что-то явно взбудоражило этого типа.

Наконец телефон зазвонил.

Распутин рывком поднес трубку к уху.

— Da?

Томми затаился на своем решетчатом насесте тихо, как мышь, мысленно вознося молитвы, чтобы звонящий говорил по-английски. Может, удастся узнать что-нибудь.

Пожалуйста…

Распутин молча слушал собеседника добрую минуту, после чего откашлялся и заговорил с сильным акцентом.

— Прежде чем мы поторгуемся за мальчишку, — сказал он, — я хочу фотографию Евангелия.

Томми обрадовался, услышав английскую речь, но тут же насторожился. Что Распутин имел в виду, говоря «поторгуемся за мальчишку»? Кто-то пытается его купить? Сулит ли этот звонок ему свободу — или новую тюрьму?

Если бы только услышать, что говорят с другого конца…

К сожалению, этому желанию сбыться не суждено.

— Я знаю, что Евангелие было явлено, кардинал, — прорычал Распутин. — И я не пойду на переговоры, пока не смогу убедиться, что оно остается в вашем распоряжении.

Вопросы затрещали в голове Томми, как петарды. Какое Евангелие? Какой кардинал? Он говорит с каким-то представителем католической церкви? Почему?

Томми представил глаза священника, утешавшего его после смерти родителей на вершине Масады. Вспомнил искреннюю заботу того человека. Священник даже помолился за его отца и мать, хотя знал, что они оба иудеи.

С другого конца донеслись негодующие выкрики, достаточно громкие, чтобы долететь до нашеста Томми.

Распутин снова что-то сказал, перейдя с английского на язык, смахивающий на латынь. Томми припомнил, что тот священник молился тоже на латыни. Нет ли тут какой-то связи?

— Таковы мои условия, — бросил Григорий и дал отбой.

Он снова принялся расхаживать, пока телефон не пиликнул о входящей эмэмэске.

Посмотрев на экран, Распутин преклонил колени на ледяной палубе. С восторженным видом он озирал льды, сжимая телефон между ладонями, будто молитвенник.

Томми тихонько свесился со стрелы, чтобы посмотреть на экран. Он не смог ничего разобрать, но решил, что это фотография Евангелия, которое Распутин хотел увидеть.

Телефон затрезвонил снова.

Распутин ответил на звонок, не вставая с колен, явно не в силах скрыть восторг в голосе.

— Da?

Последовала долгая пауза, пока монах выслушивал речи звонящего.

— Весьма удовлетворительно, — изрек он, коснувшись своего наперсного креста толстым пальцем. — Но, кардинал Бернард, мы ведь всегда можем встретиться для обмена в Санкт-Петербурге? Я бы с радостью оказал вам русское гостеприимство. Во время последнего визита отец Корца весьма насладился им.

Томми подскочил, едва не свалившись с перекладины.

Он и забыл имя того священника, но узнал его, как только оно прозвучало.

Корца.

Прежде чем он успел пораскинуть умом над этой новой загадкой, Распутин оскалил зубы, обнажив свои длинные клыки.

— Тогда, значит, нейтральная территория, — хмыкнул он. — Что скажете насчет Стокгольма?

Какое-то время еще Григорий слушал, потом простился и прервал связь. Вскарабкавшись на ноги, монах устремил взгляд на лед и стоял так долго-долго.

Томми боялся пошевелиться и потому наблюдал и ждал.

Затем Григорий запрокинул голову и поглядел прямо на Томми с улыбкой, по сравнению с которой даже окружающий лед казался теплым. Должно быть, Распутин с самого начала знал о его присутствии. Томми заподозрил, что монах перешел на английский намеренно, чтобы он наверняка понял самую суть разговора.

Но зачем?

Распутин погрозил ему пальцем.

— Поостерегися там. Оно, может, ты и ангел, да крылышков еще не отрастил. Я уж позабочусь, чтоб ты обзавелся парочкой, прежде чем мы тронемся в путь-дорожку.

Грубый смех эхом раскатился по палубе.

Что он хотел этим сказать?

Томми вдруг ощутил, что находился в куда большей опасности, чем всего минуту назад. Он молился, чтобы кто-нибудь спас его, воображая лицо отца Корцы. Вот только хороший этот священник или плохой?

Глава 22

19 декабря, 13 часов 51 минута по центральноевропейскому времени Кастель-Гандольфо, Италия

Потеряв голову от крови и пламени, Рун оторвал губы от уст Элисабеты и коснулся ее горла. Провел языком вдоль жил, некогда полнившихся ее пульсом.

Элисабета застонала под ним.

— Да, да, возлюбленный мой…

Его клыки удлинились, готовые пронзить ее нежную кожу и испить то, что она преподносит.

Ее алебастровое горло манило.

Наконец-то он воссоединится с ней по-настоящему. Ее кровь снова побежит в его жилах, как его кровь течет в ней. Он опустил свои алчущие и жаждущие губы к ее манящему горлу.

И открыл уста, обнажая крепкие зубы перед нежной плотью.

Но прежде чем успел вонзить их, чьи-то руки внезапно вцепились в него и, оттащив от Элисабеты, припечатали к каменной стене. Корца рычал и отбивался, но противник держался, будто волк на олене.

Послышалось два щелчка. Потом к первой паре рук присоединилась еще одна.

Когда застлавшая взор алая пелена мало-помалу спала с глаз, Рун увидел Элисабету, прикованную за руки к ложу и бьющуюся в попытке вырваться. От палящего прикосновения серебра на деликатных запястьях, которые он только что исцелил и целовал, вздулись волдыри.

Надия и Христиан распяли Руна у стены. Будь он в полной силе, кое-как сумел бы стряхнуть нападающих, но сейчас он был еще слаб. Их слова пробились к нему сквозь туман, обволакивающий сознание, оказавшись молитвами и напомнив ему, кто он есть.

Внезапно выдохшийся Рун обвис у них на руках.

— Рун! — Хватка Надии не ослабевала. — Помолись с нами!

Подчинившись велению ее голоса, Корца зашевелил губами, заставляя себя произносить слова. Жажда крови понемногу схлынула, но покой на место нее не приходил, оставляя по себе лишь зияющую пустоту, надрыв и изнеможение.

Двое сангвинистов повлекли его прочь из застенка, и Надия заперла дверь.

Отнеся Руна в одну из соседних камер, Христиан уложил его там на кровать.

Теперь я тоже узник?

— Исцелись, — Надия вложила в его ладонь флягу с вином.

Она и Христиан закрыли и заперли дверь темницы.

Рун повернулся на своей заплесневелой лежанке навзничь. Комнату наполнял затхлый дух прелой соломы и каменной пыли. Он жаждал вернуться в каземат Элисабеты, забыться в благоухании крови. Обеими руками вцепился он в свой наперсный крест, позволяя серебру обжигать ладони, но оно не помогало вернуть сосредоточенность ума.

Он знал, что должен сделать.

Взявшись за флягу, откупорил ее и осушил все содержимое одним долгим глотком. Пламень крови Христовой не оставит места для сомнений. Святость обожгла горло и взорвалась внутри него, выжигая все без остатка, даже самое пустоту, зиявшую в нем мгновение назад.

Снова впившись пальцами в крест, Рун закрыл глаза и ждал, когда нахлынет наказание. Цена Христова благословения — пережить один из тягчайших грехов.

Но что священная кровь покажет ему сейчас?

Что может быть достаточно сильным, чтобы сравниться с грехом, затаившимся в его душе?

Когда луна поднялась повыше. Рун перекрестился и переступил порог трактира. Это единственное место общественных собраний в крохотной деревушке, славящейся великолепным медом. Войдя, он ноздрями ощутил вонь медовой браги, мешающуюся с железистым запахом пролитой крови.

Здесь был стригой. Здесь убивал стригой.

Прислужница — тощая, покрытая ранами — распростерлась на грязном полу рядом с корпулентным трактирщиком. Сердца в их грудных клетках не издавали ни звука. Они мертвы, такими и останутся.

Под подошвами сапог хрустела битая посуда.

Отблески пламени играли на его серебряном клинке. Владению этим оружием вкупе со многими другими Руна обучил Бернард, готовя его к первой миссии в качестве сангвиниста. Минул уже год с того дня, когда Корца лишился собственной души, застигнутый стригоями, напавшими на него у могилы сестры.

Сегодня он должен начать возвращать свое.

Бернард повелел ему отыскать вурдалака, изводящего здешнюю деревню. Приблудный стригой объявился всего несколько дней назад, но уже погубил четыре души. Руну надлежит либо обратить его пагубные вожделения к святости, как Бернард поступил с ним самим, либо истребить чудище.

Скрип привлек его внимание к углу, где стол из грубо обтесанных досок был придвинут к стене. Острый взор Руна углядел силуэт во мраке под ним.

Там скорчился стригой, которого он ищет.

И еще один звук достиг его ушей.

Всхлипывание.

Одним скачком Рун одолел расстояние до стола, выдернул упыря одной рукой и швырнул через всю комнату. А другой рукой поднес лезвие к грязному белому горлу.

Дитяти.

На него, широко распахнув глаза, глядел отрок лет десяти-одиннадцати с короткими каштановыми волосами, подстриженными любящей рукой. Грязные ладошки обхватили голые костлявые коленки. На чумазых щеках потеки слез, но подбородок замаран в крови.

Рун не осмелился выказать ни намека на жалость. Слишком уж многие сангвинисты заплатили жизнью за то, что недооценивали своих противников. За невинным юным лицом нередко таится матерый убийца, промышлявший этим ремеслом не одну сотню лет. Рун напомнил себе об этом, но дитя казалось безобидным, скорее даже заслуживающим сострадания.

Рун мельком глянул на трупы на полу, напоминая себе, что не стоит обманываться. Отрок далеко не безобиден.

Он развернул паренька, обхватив поперек груди и прижав руки к туловищу, и подтащил к очагу. Над грубой деревянной каминной доской висело зеркало.

Отражение показало, что отрок затих в его хватке и не сопротивляется.

Несчастные карие глаза встретились в зеркале с его взглядом.

— Почему я чудище? — спросили детские губы.

Неожиданный вопрос поставил Руна в тупик, но он отыскал силы в том, чему научился от Бернарда.

— Ибо ты согрешил.

— Но я не грешил, а коли и грешил, то не по своей воле. Я был хорошим мальчиком. Чудище влезло в мое окно среди ночи. Оно меня укусило. И заставило пить свою кровь, а потом удрало. Я не просил об этом. Я отбивался от него, отбивался что было сил.

Рун вспомнил, как и сам поначалу отбивался от стригоя, похитившего его душу, и как в конце концов сдался, приняв предложенное упоение.

— Есть способ остановить зло — снова служа Богу.

— Зачем же мне служить богу, каковой попустил, чтобы сие постигло меня?

Отрок выглядел не разгневанным, а лишь любознательным.

— Ты можешь обратить сие проклятие в дар, — увещевал Рун. — Ты можешь послужить Христу. Ты можешь поддерживать себя, вкушая Его святую кровь, а не кровь людей.

Взгляд дитяти обратился к трупам на полу.

— Я не хотел их убивать. Вправду не хотел.

Рун ослабил хватку.

— Ведаю. И ты можешь прекратить смертоубийства тотчас же.

— Но, — ребенок встретился с ним взглядом в зеркале снова, — мне это понравилось.

Что-то во взгляде отрока взывало к тьме, таящейся в самом Руне. Он понимал, что эта первая миссия — такое же испытание для него, как и для отрока.

— Сие есть грех, — подчеркнул Рун.

— Тогда я кончу в Аду.

— Нет, коли отвратишься от сей стези. Нет, коли посвятишь жизнь служению Церкви, служению Христу.

Дитя поразмыслило над этим, потом молвило:

— Можешь ли обещать мне, что я не отправлюсь в Ад, коли сделаю по сказанному тобой?

Рун заколебался. Ему хотелось бы посулить чаду более неколебимую истину.

— На се уповаем.

Как и многое в жизни, это лишь вопрос веры.

Горящая головня, вывалившись из очага, выкатилась на камни перед ним. Яркие искры брызнули на пол и там угасли. Рун чувствовал, что рассвет стремительно приближается. Отрок поглядел на окно — видимо, тоже это ощутив.

— Ты должен решить, не мешкая, — поторопил Рун.

— Палит ли тебя солнце? — спросил ребенок, поморщившись при воспоминании боли.

— Да, — ответил Рун. — Но милостью Христовой я могу ходить под полуденным солнцем. Его кровь дает мне силу и святость для подобного.

В глазах отрока появилось сомнение.

— А что, коли я вкушу Его кровь, но не буду искренне веровать?

— Христос прозрит кривду. Его кровь испепелит тебя во прах.

Тельце отрока задрожало у него в руках.

— Отпустишь ли ты меня, ежели я откажусь?

— Я не могу дозволить тебе продолжать убиение невинных.

Отрок склонил голову в направлении пары на полу.

— Они были менее невинны, чем я хоть когда-либо. Они обкрадывали путников, торговали блудницами, а однажды перерезали горло человеку, дабы похитить его кошель.

— Бог им судия.

— Но моим судией будешь ты? — вопросило дитя.

Рун поморщился.

Такова его роль, разве нет?

Судья и палач.

Голос его дрогнул.

— У нас мало времени. Восход всего лишь…

— У меня всегда было мало времени, а теперь его нет и вовсе. — Навернувшиеся на глаза слезы побежали по щекам мальчонки. — Я не пойду с тобой. Я не стану священником. Я не сделал ничего дурного, дабы заслужить участь стать сим чудищем. Так сверши сие ныне. И не мешкай.

Рун заглянул в эти заплаканные, но полные решимости глаза.

Такова Божья воля, напомнил он себе.

И все же медлил, хотя палящее солнце должно было вот-вот появиться.

Что сделало это дитя, чем заслужило преображение в нечисть? Оно было невинно, оно сражалось со злом, когда подверглось нападению, но проиграло.

Рун ничуть от него не отличался — разве что избрал служить Ему.

От тел на полу исходил запах стылой крови. Лишь эти руины оставит по себе отрок до скончания дней своих.

— Прости меня, — прошептал Рун.

Отрок же откликнулся единственным словом, которое будет преследовать Руна все грядущие столетия.

Несмотря на это, он полоснул лезвием по горлу чада, оросив зеркало темной кровью.

Рун пришел в себя на полу темницы. В какой-то момент он заполз под ложе и свернулся калачиком, горестно рыдая. И лежал там один-одинешенек, глядя на доски лежанки всего в ладони от своего лица.

Почему мне был явлен этот момент?

Он сделал все, как велено, повинуясь слову Божию.

Как могло это быть грехом, нуждающимся в покаянии?

Неужели оттого, что я поколебался в конце?

Корца выкарабкался из-под лежанки и присел на ее краешек. Упер локти в колени, уронил голову на ладони и молился об утешении.

Но утешение не приходило. Вместо того он помнил ясные карие глаза отрока, его тонкий голосок, как тот прильнул к Руну и поднял подбородок, чтобы клинок не промахнулся.

Рун помнит, как просил его о прощении.

Отрок ответил.

Нет.

И все же, во имя Господа, он убил дитя.

С той поры немало невинных умерли от его клинка. Он больше не медлил, больше не колебался. Убивал без зазрения совести. Годы служения привели его к этому — он научился убивать детей без укоров совести и раскаяния.

Теперь же, спрятав лицо в ладонях, горько рыдал.

Оплакивая себя и отрока с карими глазами.

Глава 23

19 декабря, 14 часов 36 минут по центральноевропейскому времени Кастель-Гандольфо, Италия

Джордан потянулся под простынями, каждой клеточкой обнаженного тела осязая тело Эрин. Та что-то пробормотала во сне, и он привлек ее к себе покрепче.

Боже, как же он по ней скучал!

Стук в дверь разбудил Эрин, явно ее напугав. Она поспешно села. Белокурые волосы рассыпались по плечам, и одеяло упало, открыв ее обнаженные груди. В призрачном свете, пробивающемся сквозь закрытые жалюзи, она была прекрасна.

Не в силах удержаться, Джордан потянулся к ней.

Христиан крикнул сквозь дверь — судя по голосу, очень довольный собственным чувством юмора:

— У вас двоих пятнадцать минут! Так что заканчивайте то, что начали… или начинайте то, что хотите закончить. Так или иначе, вас предупредили загодя.

— Спасибо! — откликнулся Джордан и улыбнулся Эрин. — Ты знаешь, не подчиниться повелению священника — смертный грех.

— Что-то я сомневаюсь, что это правда, — с блаженной улыбкой откликнулась она, а затем указала на душ, на обещание горячей мыльной воды и обнаженной кожи. — Но может быть, ради спасения наших душ лучше перестраховаться, чем после раскаиваться.

Ответив улыбкой ей под стать, Джордан подхватил ее на руки и понес к ванной.

К моменту, когда Христиан постучал снова, оба уже помылись, оделись и нацепили новое оружие. Несмотря на ссадины и ушибы, Джордан уже давно не чувствовал себя настолько хорошо.

Как только они вышли в коридор, Христиан прижал палец к губам и вручил каждому по миниатюрному фонарику.

«Это еще зачем?» — озадачился Джордан.

И все же он достаточно доверял Христиану, чтобы не подвергать его действия сомнению. Вслед за святым отцом Джордан и Эрин дошли до конца коридора, спустились по ряду лестниц и двинулись через длинный неосвещенный тоннель.

Стоун включил свой фонарик, и женщина последовала его примеру.

Христиан рванул по коридору в изматывающем темпе. Тоннель, пробитый в природной коренной породе, протянулся не меньше чем на милю. Наконец, Христиан добрался до стальной двери в конце коридора, ввел цифры на электронной клавиатуре и отступил в сторону. Дверь беззвучно распахнулась внутрь. Она оказалась в добрый фут толщиной и, пожалуй, выдержала бы выстрел из гаубицы в упор.

В темный коридор вливался яркий солнечный свет. Джордан учуял аромат сосны и глины. Должно быть, потайной выход — вероятно, чтобы вывести Папу в безопасное место, если замок вдруг окажется под угрозой.

Ступив туда, Христиан жестом пригласил их следовать за собой.

Все более тревожась из-за всех этих экивоков, Джордан взял свой автомат на изготовку и поставил Эрин между собой и Христианом, желая, чтобы ей была обеспечена защита и спереди, и сзади.

Они вышли в густой вечнозеленый лес. Под его густой сенью царила прохлада. От дыхания в недвижном воздухе повисали облачка пара. Толстый ковер опавшей хвои заглушал звук их шагов.

Эрин подняла «молнию» своей куртки из волчьей шкуры. В этом безмолвном лесу даже этот звук показался слишком громким.

Впереди из тени проступили три фигуры. И хотя Христиан явственно расслабился, Джордан продолжал крепко сжимать винтовку. Потом разглядел, что это Надия, ведущая Руна и Элисабету. Во всяком случае, он заключил, что это графиня, потому что женщина была укутана от солнца от макушки до пят. Но серебряный браслет наручников на одном из тонких запястий почти не оставлял сомнений, что это Батори. Второй браслет был надет на запястье Руна.

С графиней сангвинисты судьбу предпочитают не испытывать. Сам Стоун скорее предпочел бы, чтобы его сковали с коброй.

Надия знаком отозвала Джордана за ствол толстой сосны, чтобы оказаться с ним с глазу на глаз. Встревоженный тем, что никто не говорит ни слова, тот пожал локоть Эрин, оставляя ее с Христианом, и последовал за Надией.

Как только они оказались вне поля зрения остальных, Надия извлекла толстый лист бумаги, сложенный и скрепленный красным сургучом с изображением короны и двух скрещенных ключей.

Папская печать.

Одним из длинных ногтей она взломала печать и развернула бумагу, на которой оказалась нарисованная от руки карта Италии. Синяя линия тянулась от Кастель-Гандольфо на север, оканчиваясь близ Рима. Были отмечены номера автотрасс и график движения.

Надия подняла зажигалку и высекла огонек, готовая сжечь бумагу, не сводя с него глаз.

Судя по всему, Стоун должен был запомнить эту карту наизусть.

Беззвучно вздохнув, Джордан заучил номера трасс и время. Покончив с этим, встретился с Надией взглядом.

Она изобразила руками вращение баранки и указала на него.

Смахивает на то, что за рулем я.

Надия поднесла зажигалку к листу. Желтые язычки пламени лизнули толстую бумагу, превращая ее в золу. Цель всей этой пантомимы очевидна: Джордан, Надия и тот, кто писал послание — скорее всего, кардинал, — единственные, кто должен знать место назначения и маршрут.

Они не дадут бомбистам второго шанса убрать их всех разом.

Покончив с этим делом, Надия повела его обратно к остальным.

Как только все собрались, они тронулись через лес к автомобильной стоянке. Там стояли только черный внедорожник «Мерседес» с тонированными до черноты стеклами и мотоцикл «Дукати», тоже черный, обтекаемыми обводами громогласно заявляющий о стремительности.

Джордан с вожделением поглядел на мотоцикл, заранее зная, что все равно придется сесть во внедорожник.

Будто в подтверждение, Надия закинула ногу на седло мотоцикла и приподняла бровь, обратив лицо к Джордану. Он осклабился, припомнив их сумасшедшую поездку по Баварии пару месяцев назад. Сержант еще ни разу прежде не испытывал такого испуга и упоения. Ее сверхъестественные рефлексы позволяют управляться с мотоциклом на скоростях, которые он даже вообразить не мог.

Но сегодня не тот случай.

Прежде чем завести мотоцикл и с ревом тронуться, Надия бросила Джордану ключи от внедорожника.

Группа Джордана направилась к автомобилю. Рун помог графине забраться на заднее сиденье, а с другой стороны от нее сел Христиан. Джордан придержал переднюю пассажирскую дверцу открытой для Эрин, не допуская и мысли, что она сядет сзади в компании Руна и графини.

Даже на переднем сиденье она чересчур близко от этой парочки.

15 часов 14 минут

Пока экипаж уносился по тракту, мощенному гладким черным материалом, Элисабета сжала свободную руку в кулачок. Самобеглые коляски повергали ее в ужас. В Риме она чуралась их зловония, их рычащего нутра, не хотела и близко к ним подходить. А теперь оказалась внутри одной из них.

Внутри та очень походила на кареты ее времени, вот только кареты не ездили настолько быстро. Ни одной лошади не дано покрывать расстояния таким аллюром. И как это воин ухитряется держать повозку в узде? Элисабета знала, что автомобиль — механическое устройство, вроде часов, но не могла удержаться, представляя, как он исторгает их из своего теплого кожаного кокона, размазывая их мозги по твердой дороге.

Она следила за биением сердец людей, сидящих впереди, используя их как сигнализатор возможной угрозы. Как раз сейчас оба сердца бились медленно и спокойно. Они не боятся этой смрадной рычащей твари.

Элисабета изо всех сил старалась подладиться под их эмоции. Если они не выказывают страха, то и она не может позволить себе подобного.

Минута тянулась за минутой, и мало-помалу ее первоначальный ужас сменился банальной скукой. Черная лента тракта разворачивалась перед ней с жутким однообразием. Деревья, веси и прочие самобеглые коляски проносились по обе стороны — ничем не приметные и не заслуживающие внимания.

Как только страх улегся, мысли ее вернулись к Руну. Элисабета помнила, как он держал ее в объятьях, губами касаясь ее горла. Он далеко не так бесстрастен и предан Церкви, как представляется с виду, — ни ныне, ни прежде. В каземате он снова был на волосок от того, чтобы изменить собственным обетам.

Она знала, что это не просто жажда крови.

Он хотел ее.

Он любит меня до сей поры.

Из всех странностей современного мира эта казалась ей самой диковинной. И сейчас она предалась раздумьям о ней, зная, что будет поджидать надлежащей возможности воспользоваться ею к собственной корысти.

Чтобы вырваться на волю.

Быть может, вырваться на волю вдвоем.

Экипаж миновал ряд итальянских деревенских домишек. В паре окон Элисабета заметила людей и позавидовала простоте их существования, впрочем, одновременно сознавая, как они стеснены, как ограничены одним-единственным веком, как непрочны их бренные жизни, как подтачивают их уходящие годы.

Как же хрупки и эфемерны эти человеческие существа!

Проехав какое-то время, коляска выкатила на поле из того же твердого материала, что и дорога, и приблизилась к циклопическому металлическому сооружению с распахнутыми массивными воротами. Солдат повернул ключ, и рычание экипажа закончилось.

— Что сие за место? — поинтересовалась Элисабета.

— Ангар, — пояснил Рун. — Место, где стоят самолеты.

Батори кивнула. Она знала, что такое самолеты, — видела их огни в ночных небесах над Римом. В своих маленьких апартаментах графиня раздумывала над их изображениями, изумляясь чудесам этого века.

В тени ангара она заметила маленький белый самолет с синей полосой на боку. Из двери в его боку появилась Надия на верху короткой лесенки. Клыки Элисабеты стали чуточку длиннее: тело помнило бесчисленные унижения, коим подвергала ее эта долговязая женщина.

Рун направил Элисабету из автомобиля, причем движения обоих были очень неуклюжи из-за обжигающих браслетов кандалов, связывающих их вместе. Вслед за другими они направились в густой сумрак здания.

Надия присоединилась к ним.

— Я тщательно проверила самолет. Он чист.

— Здесь достаточно темно, — обернулся Рун к графине. — Если хочешь, можешь сейчас снять свою паранджу.

Обрадовавшись такой возможности, она свободной рукой отвела ткань с лица. Прохладный воздух овеял ей лицо и губы, принося запах дегтя, смолы, гари и какие-то еще едкие и горькие запахи. Похоже, эта эпоха питается огнем и горящей нефтью.

Элисабета отвернула лицо от распахнутых ворот. Даже рассеянный солнечный свет ранил ее, но она постаралась скрыть свою боль. Вместо того смотрела на солдата, потягивающегося и притаптывающего, чтобы разогнать кровь в ногах после долгого сидения за кормилом. Он напомнил ей горячего жеребца, пробывшего в стойле слишком долго и наконец выпущенного на волю. Титул Воитель Человечества пристал ему как нельзя лучше.

При этом он ни на шаг не отходил от женщины Эрин Грейнджер. Он откровенно без ума от нее, и даже Рун в присутствии этой женщины ведет себя не совсем так, как хотелось бы Элисабете.

И все же она не могла не признать, что женщина-историк не лишена некоторой атлетической грации и наделена острым умом. В иное время, в иной жизни они могли бы даже стать подругами.

Надия направилась обратно к самолету.

— Если мы собираемся успеть на встречу, то должны уже отправляться.

Группа вслед за ней начала подниматься по лесенке в самолет.

Забравшись внутрь, Элисабета поглядела налево, на тесную комнатку с двумя небольшими креслами, наклонными окнами, красными и черными рычажками и пуговками.

— Это называется кокпит, — растолковал Рун. — Отсюда пилот управляет самолетом.

Она увидела, что самый юный из сангвинистов по имени Христиан занимает место в кокпите. Похоже, сангвинисты приспособили свои умения к этому новому веку.

Повернувшись спиной, она направилась в главное отделение. По обе стороны прохода посередине маленького самолета стояли шикарные кожаные кресла. Она пригляделась к крошечным окошкам, воображая, как может выглядеть мир с воздуха, какими представляются облака сверху, звезды с небес.

Вот уж воистину время чудес.

Взгляд ее пропутешествовал мимо сидений, остановившись на длинном черном ящике позади с рукоятками по обе стороны. Ящик откровенно современной работы, но форма стала неизменной задолго до рождения самой Элисабеты.

Домовина.

Она остановилась столь внезапно, что Рун с ходу налетел на нее.

— Прости, — негромко обронил он.

Глаза ее были прикованы к гробу. Она потянула носом. В ящике нет трупа, иначе она непременно учуяла бы его.

Зачем он здесь?

А затем Надия усмехнулась — и Элисабета тотчас все поняла.

Она отпрянула, крепко наткнувшись на Руна, левой рукой выхватила его серповидный клинок из ножен на запястье и одним молниеносным движением нанесла удар Надие. Однако ее мишень легко отскочила, и лезвие задело ее лишь по подбородку, пролив кровь.

Но явно недостаточно.

Элисабета прокляла неуклюжесть своей шуйцы.

У нее за спиной дверь захлопнулась. Обернувшись, она узрела, что Христиан ради вящей безопасности запихнул обоих людишек в кокпит. Элисабете польстило, что ее считают столь серьезной угрозой.

Сжав рукоятку ножа покрепче, она обернулась к Надие. Та сбросила с себя отрезок серебряной цепи, взяв его на изготовку, как кнут, в другой руке держа короткий меч.

— Стойте! — крикнул Рун, и его голос гулко загрохотал в тесном пространстве.

Элисабета не сдавала позиций. Ей виделся саркофаг, из которого она заново родилась в этом новом мире. Она помнила каземат в башне собственного замка, где медленно издыхала от голода. Она больше не снесет пребывания в заточении, в ловушке.

— Когда ты уложил меня в гроб в последний раз, — презрительно бросила она Руну, — я лишилась четырех сотен лет.

— Это только на время путешествия, — пообещал Корца. — Самолет полетит выше облаков. На такой высоте спасения от солнца просто нет.

И все же при одной мысли, что ее снова запрут, Элисабета запаниковала вплоть до потери контроля над собой. Она рвалась из оков, привязывающих ее к Руну.

— Я лучше умру!

Надия подступила ближе.

— Если хочешь.

Быстрым взмахом своего короткого меча женщина полоснула графиню по горлу. Серебро обожгло ее кожу, кровь хлынула из раны, пытаясь изгнать святость из организма. Элисабета прекратила бой, клинок выпал из ее разжавшихся пальцев. Рун тотчас подскочил, зажав ей горло одной рукой, чтобы удержать кровь.

— Что ты наделала? — прошипел он Надие.

— Жить будет, — отрезала та. — Порез неглубокий. Так мне будет проще уложить ее в ящик без ненужной драки.

Надия подняла крышку, закрепленную на петлях.

Элисабета застонала, но, изувеченная серебром, на большее сил не нашла.

Подняв ее на руки, Рун понес графиню к гробу.

— Клянусь, я вытащу тебя отсюда, — увещевал он. — Не пройдет и нескольких часов.

И бережно опустил ее в гроб. Раздался щелчок, и браслет кандалов освободил ее запястье.

Элисабета хотела сесть, задать бой, но не могла собраться с силами.

Крышка опустилась, снова повергая ее в удушливую тьму.

Глава 24

19 декабря, 17 часов 39 минут по центральноевропейскому времени Кастель-Гандольфо, Италия

Солнце за последний час закатилось, и Леопольд рыскал на границах летней резиденции Его святейшества. Сама территория обширнее, чем весь Ватикан, обеспечивая уйму укромных закоулков, чтобы незаметно подкрадываться, прятаться и наблюдать. В данный момент он затаился на одном из исполинских каменных дубов, там и тут растущих по всему имению, пользуясь ветвями и могучим стволом, чтобы скрываться во мраке. От этого дерева до главного замка не дальше броска камня.

Раньше, когда солнце только садилось, он выполз из своего тюка соломы. Воспользовавшись темнотой, без труда пробрался сквозь полицейское оцепление вокруг обломков поезда. Его слух легко улавливал биения сердец спасателей, что позволило ему проскользнуть мимо них незамеченным. Из тюка соломы он слышал, как кардинал упоминает, что отправится в Кастель-Гандольфо, где будет горевать и молиться о душах, сегодня покинувших сию юдоль скорби.

Так что после заката Леопольд поспешил, двигаясь со скоростью, доступной только сангвинисту, преодолеть пару миль до ближайшей деревушки с возносящимся над ней папским замком.

В последние полчаса он следил за резиденцией издали, мало-помалу замыкая вокруг нее полный круг. Подобраться ближе он не решался из опасения, что внутри есть сангвинисты.

Но благодаря острому слуху Леопольд разбирал многое из происходившего внутри — обрывки разговоров, сплетни и пересуды среди прислуги. Мало-помалу составляя крупицы в мозаику, он узнал, что им известно о трагедии. Похоже, в живых остался только кардинал Бернард. Полиция нашла тела поездной бригады. Леопольд вспомнил, как прилетел и улетел вертолет до прибытия спасателей. Должно быть, кардинал забрал своих мертвых. Бернард не позволил бы, чтобы тела сангвинистов попали в руки итальянской полиции. Леопольд даже слышал, как служанка упоминает о трупе, который видела мельком, прежде чем Бернард скрыл его от глаз где-то в недрах замка.

Устроившись на ветке поудобнее, Леопольд помолился по убиенным душам. Он знал, что смерти необходимы, служат высшей цели, но горевал по Эрин и Джордану и по своим товарищам-сангвинистам — Руну, Надие и Христиану. Даже брюзгливый отец Амбросе не заслужил такой участи.

Теперь же он слушал звуки погребальной мессы, богатые итальянские модуляции голоса кардинала были узнаваемы даже с такого расстояния. Губы Леопольда шевелились молитве в лад, он и сам участвовал в этой мессе на своем древесном насесте. И все это время выслушивал голоса Эрин и Джордана — на случай, если прислуга заблуждается. Пытался различить биение их сердец в кружеве людей, обслуживающих Папу.

Ничего.

Слышны были лишь молитвы кардинала.

Как только панихида завершилась, Леопольд слез с дерева, ретировался с территории замка и из окружающего селения. После некоторых поисков отыскал уединенную телефонную будку рядом с автозаправкой и набрал номер, затверженный наизусть.

Абонент ответил незамедлительно.

— Ты выжил? — осведомился Окаянный — скорее сердито, чем с облегчением. — А еще кто-нибудь?

Конечно же, это и заботит Окаянного в первую голову. Он откровенно встревожен тем, что раз Леопольд выжил, то могли уцелеть и другие, в том числе предреченное трио. Леопольд не ждал от него извинений за то, что оказался в той же самой западне, — тем паче и сам считал, что заслужил подобного. Оба знали, что идут праведным путем. Что бы там Леопольд ни чувствовал, он должен работать вместе с Окаянным, хотя тот и едва не прикончил его, чтобы добиться своей цели.

Понимая это, он изложил все, что узнал.

— Судя по тому, что я смог выведать, выжил только кардинал. Служанка видела труп, привезенный с места катастрофы. Возможно, есть и другие.

— Возвращайся в замок и осмотри этот труп, — распорядился Окаянный. — Убедись, что остальные мертвы. Принеси мне доказательства.

Леопольд должен был и сам об этом подумать, но, проникнув в резиденцию, он подвергнется большому риску разоблачения. И все же пообещал Окаянному:

— Будет сделано.

Считаные минуты спустя Леопольд оказался у секретных ворот, ведущих в подземное сангвинистское крыло замка, вознося молитвы, чтобы никто эту дверь не охранял. Добравшись туда, он порезал нежную кожу ладони, уронил пару драгоценных капель крови в старую каменную чашу, прошептал необходимые молитвы и скользнул сквозь открывшиеся двери.

Помедлив на пороге, Леопольд напряг все органы чувств: ловя слухом биение сердец, чутьем — присутствие других, зрением пытаясь заглянуть в каждый темный закуток.

Вполне убедившись в том, что пребывает в одиночестве, Леопольд двинулся к часовне сангвинистов. Все тела, обнаруженные после взрыва, должны были принести туда. Он помнил, как слушал панихиду.

Опасаясь, что поблизости могут оказаться другие члены Ордена, Леопольд извлек свой короткий клинок, крепко сжав его в ладони. За свою долгую жизнь он убил множество людей и стригоев, но еще ни разу не убивал другого сангвиниста. И духовно препоясался к такой возможности.

Он молча двинулся по последнему тоннелю, вдыхая знакомые подземные запахи сырой земли, крысиного помета и намек на благовония после недавней мессы. Приближаясь ко входу в капеллу, замедлил шаг. До его слуха долетели негромкие молитвы, приковав его к месту.

Он узнал голос одинокого плакальщика.

Кардинал Бернард.

Прокравшись к закрытой двери, Леопольд заглянул сквозь проделанное в ней крохотное окошко. За рядом скамей находился каменный престол, покрытый белой напрестольной пеленой, с двумя восковыми свечами, горящими по оба конца. А посередине высился золотой потир, до краев полный вином. Мерцающие свечи отражались в витражных окнах, врезанных в камень по обе стороны, — и в эбеновом гробу, установленном пред алтарем.

Леопольд заметил простой серебряный крест, прикрепленный к крышке.

Это гроб сангвиниста.

Он знал, что тело, находящееся внутри, должно быть отправлено в Рим и предано упокоению в Святилище под храмом Святого Петра — единственном месте на земле, достаточно надежном, чтобы уберечь их секреты.

Но один человек еще не готов проститься с ним навсегда.

Перед гробом стоял коленопреклоненный Бернард, понурив свою белую голову и бормоча молитвы. Он будто убавился в росте, низвергнутый со своих кардинальских высот в пучину личного горя.

Столкнувшись теперь с физическим доказательством собственных деяний, Леопольд ощутил пронзительную горесть. Воитель Церкви полег, и вполне возможно, от его собственной руки. И хотя подобная гибель на службе Церкви наконец-то принесла сангвинисту вечный покой, утешения в этой мысли Леопольд не нашел.

Алые одеяния Бернарда, склонившегося, чтобы положить руку на гроб, покрылись складками.

— Прощай, сын мой.

Леопольд представил лица соратников-сангвинистов, находившихся на поезде вместе с ним. Судя по прощальным словам кардинала, в этом гробу лежит или Рун, или Христиан.

Встав, Бернард покинул капеллу, сгорбившись от горя.

Леопольд отступил в боковую кладовку, заполненную бочонками вина. Выждал, когда звук шагов кардинала окончательно стихнет, после чего вернулся к часовне и проник в нее. И двинулся ко гробу, едва переставляя ноги, будто налитые свинцом от горя и осознания собственной вины. Он знал, что Окаянный хотел, чтобы в этом гробу оказался Рун — предреченный Рыцарь Христов. Участь остальных не столь определенна, хотя, скорее всего, их останки так разметало взрывом, что доставить их сюда было просто невозможно.

Добравшись до гроба, Леопольд провел ладонью по холодной гладкой поверхности, шепча покаянную молитву. Досказав ее, затаил дыхание и, подняв крышку, заглянул внутрь, взяв нервы в кулак.

Там было пусто.

Леопольд в шоке принялся озираться по капелле, ожидая ловушки, но ничего не углядел.

Снова обратив внимание на гроб, он увидел, что тот не совсем пуст.

На дно с большой заботой уложили единственную нитку четок — бусины совсем истертые, маленький серебряный крестик потускнел от прикосновений пальцев за десятилетия молитв. Он представил, как Бернард поднимает эти четки из холодной грязи зимних полей — все, что осталось от сангвиниста, некогда носившего их.

Леопольду не требовалось прикасаться к ним, чтобы узнать, кому они принадлежали.

Он знает их как свои пять пальцев.

Это его четки, потерянные, когда его выбросило из поезда.

Он прикрыл глаза.

Узри, как низко я пал, Господь мой…

Он вспомнил Бернарда, согбенного печалью, потрясенного горем.

По мне… предателю.

Закрыв крышку гроба, он зашаркал прочь из капеллы, прочь из замка.

И лишь тогда дал волю слезам.

Часть III

Бросает град Свой кусками; перед морозом Его кто устоит?

Псал. 147:6

Глава 25

19 декабря, 20 часов 04 минуты по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Весь мир сковало льдом.

Съежившись от неумолимого мороза шведской ночи, Эрин, дрожа в своей куртке, брела по центральным улицам Стокгольма. Может, куртка и способна оборонить ее от укусов и клинков, но ничуть не защищает от пронизывающего ветра, забирающегося в каждую щелку. С каждым вздохом в легкие врывался мороз. Он сочился сквозь подошвы сапог даже от камней мостовой под ногами, покрытых ледяной глазурью.

Она узнала о пункте назначения, лишь когда чартерный самолет поднялся в воздух, устремляясь от Рима на север. Полет до Швеции, перенесший их в страну снегов и льдов, занял около трех часов. Теперь они направлялись на рандеву в городе с Григорием Распутиным, чтобы договориться об освобождении Томми Болара — возможно, Первого Ангела из пророчества.

Эрин удивилась, что Распутин согласился встретиться в Стокгольме, а не в Санкт-Петербурге. Должно быть, Бернард порядком на него надавил, вынудив русского монаха забраться как можно дальше от родной земли, в край, сошедший за нейтральную территорию.

И все же недостаточно далеко для Эрин.

Возглавлял процессию Христиан. В этих нескончаемых играх плаща и кинжала самый младший сангвинист был единственным, кого в этой группе уведомили о месте встречи в городе, и он стремительно вел группу через центр Стокгольма. Вдоль дороги выстроились строгие, аскетические здания. Простота скандинавских фасадов была как глоток свежего воздуха после безудержной итальянской роскоши строений Рима. Из большинства окон в ночь лился теплый свет, отражаясь в свежевыпавшем снегу по обе стороны улицы.

Дыхание Эрин повисало в воздухе белыми облачками, как и дыхание Джордана. Сангвинисты же если и дышали, то совершенно незаметно.

Она заметила, что Джордан внезапно понюхал воздух, будто собака, идущая по следу верхним чутьем. А затем и сама уловила ароматы имбирных пряников и меда, жареных каштанов и запах жженого сахара от миндаля в карамельной глазури.

В конце улицы маняще раскинулась большая площадь, сияющая огнями.

Рождественский рынок.

Христиан вел их к этому прибежищу тепла и веселья. Она и Джордан едва не наступали ему на пятки; за ними шли Корца и Батори, снова незаметно скованные друг с другом. Замыкала процессию Надия, сосредоточившая внимание на горделиво выпрямленной спине графини.

Каждое движение и взгляд Руна выдавали холодную ярость. На протяжении всего полета он молча свирепствовал из-за нападения Надии на Элисабету. Эрин вполне понимала логику и необходимость заточения этой женщины в гробу. Графине никто не доверял, боялись, что она может что-нибудь ляпнуть на пограничном контроле или напасть на кого-нибудь, а то и затеять бесчинства на борту самолета, — опасения отнюдь не беспочвенные, судя по рассказам о сражении перед тем, как все покинули Рим.

Но, как и Рун, Эрин до сих пор негодовала на то, что графине перерезали горло.

Для их удобства Элисабету едва не прикончили. Эрин пожертвовала собственную кровь, чтобы вернуть графине здоровье после приземления самолета, но понимала, что отнюдь не восполнила ущерб. Это читалось во взгляде графини. Удар Надии перерезал не только горло этой женщины, но и ниточку доверия, которую та к ним испытывала.

Для Эрин же это заодно послужило жестоким напоминанием, что ради достижения своих целей сангвинисты готовы пуститься во все тяжкие. Они знают, что надо завладеть Первым Ангелом, чтобы воспрепятствовать священной войне, но была отнюдь не так уверена, что ради достижения этой цели все средства хороши. Особенно в данном случае. Наверняка был и менее варварский способ обезопасить Батори, были и другие способы добиться ее неохотного сотрудничества, но сангвинисты их вроде бы даже и не искали.

Так или эдак, сделанного уже не воротишь. Надо двигаться вперед.

Но стоило Эрин оказаться в окружении тепла и радости рождественского рынка, как ее ледяное настроение растаяло вместе с морозом, добравшимся до костей, когда она проходила мимо открытых жаровен с рдеющими углями, на которых жарились каштаны и миндаль.

Подальше влево гигантская елка, сияющая золотыми шарами, простерла припорошенные снегом зеленые ветки к ночному небу. Из тьмы над головой, порхая, опускались на землю пушистые снежинки. Справа веселый пузатый Санта махал из ларька, продающего рождественские сласти, одной рукой поглаживая длинную белую бороду.

Джордан словно ничего не замечал. Его взгляд оценивал площадь, проверяя высокие здания и толпы в теплых зимних одеждах, суетящиеся вокруг; глаза обшаривали каждую витрину, словно за ней мог прятаться снайпер.

Эрин понимала, что он проявляет бдительность отнюдь не напрасно. Стоило ей лишь вспомнить, что Распутин рыскает где-то поблизости, как простое волшебство рождественского рынка развеялось без следа. По требованию русского монаха их отряд оставил свое оружие в самолете. Но стоит ли верить, что Распутин поступит точно так же? Как ни странно, он славится верностью своему слову, хотя и может извратить свои слова самым невероятным образом, так что надо относиться к каждому слогу, прозвучавшему из его уст, с предельной осмотрительностью.

Проходя вдоль прилавка с деревянными игрушками, Эрин наткнулась на девчушку в синей вязаной шапочке с белым помпоном. В маленьких ручонках та вертела марионетку-эльфа верхом на олене, разглядывая ее. Кукла упала в снег, ниточки перепутались, и владельца лавки это явно не обрадовало.

Чтобы положить этой сцене конец, Эрин сунула ему банкноту в десять евро, предлагая заплатить. На холоде сделка прошла быстро. Девочка застенчиво улыбнулась, схватила желанную игрушку и убежала.

Пока все это происходило, Джордан стоял у ларька с сосисками, исходящими паром. Под потолком были развешаны целые гирлянды сосисок, а чтобы не было сомнений, из чего они сделаны, за спиной у колбасника с румяными, как яблоки, щеками висело чучело головы оленя.

Эрин присоединилась к остальным, заранее заготовив извинения за задержку. Но Христиан, остановившись, озирался по сторонам.

— Куда идти дальше, я не знаю, — сообщил он. — Мне было велено добраться с вами от аэропорта до этого рождественского рынка.

Все стали оглядываться, рассматривая праздничную суматоху вокруг.

Графиня потрогала затянувшуюся рану на шее.

— Речь ведется о жизни и смерти, а вам так мало ведомо?

Эрин, которую уже тошнило от всей этой секретности, разделяла ее опасения. И вновь ощутила тяжесть янтарного камешка в кармане. Она переложила памятный сувенир Эмми из старой одежды в новую, неся с собой это бремя, напоминающее, что секреты могут убивать.

Она настороженно осматривала каждый предмет на площади. Вот женщина с детской коляской, закрытой спереди клетчатым одеяльцем. Рядом с ней четырехлетний малыш с липкими щечками держит в мохнатой варежке леденец. Подальше стайка девушек хихикает у прилавка с пряничными сердечками, пока двое мальчишек изучают надписи, сделанные на пряниках белой глазурью.

Над площадью вознеслись поющие голоса — это детский хор исполнял «Тихую ночь»[17] по-шведски. Меланхолические нотки этого рождественского гимна нашли отзвук в душе Эрин, настроенной на минорный лад.

Она вытянула шею, высматривая Распутина. Он может быть где угодно — или вообще нигде. Ей несносна была мысль, что безумный монах может не появиться, бросив их топтаться здесь на морозе.

Джордан потер ладони. Ему явно не по душе, что все они торчат тут как на ладони. А может, просто замерз.

— Надо сделать кружок по рынку, — предложил он. — Если Распутин захочет найти нас, то уж найдет. Это явно его игра, и нам придется подождать, пока он сделает первый ход.

Кивнув, Христиан снова тронулся первым.

Джордан сжал руку Эрин в своей затянутой в перчатку ладони. Хоть он и шел за молодым сангвинистом с безмятежным видом, Эрин и через ладонь, и по приподнятым плечам чувствовала, как он напряжен.

Вместе они прошли мимо других прилавков, продающих уйму всякого рода керамики, вязаные вещи и сладости. Вокруг мелькали яркие краски и сияющие желтые огни, но стало очевидно, что рынок скоро закроется. Все больше людей направлялись прочь, растекаясь по окружающим улицам, чем приходило на рынок.

По-прежнему ни следа Распутина или кого-либо из его клевретов-стригоев.

Остановившись у прилавка со свитерами из местной шерсти, Эрин решила купить один, если придется ждать дальше. У нее за спиной детский хор снова завел песню, и сильные невинные голоса зазвенели в воздухе.

Эрин поглядела на подмостки в конце торгового ряда.

Началась интерпретация «Маленького барабанщика».[18] И снова по-шведски, но спутать эту мелодию, повествующую о бедном ребенке, предлагающем младенцу Христу единственный дар, какой у него есть, — соло на барабане, с другой никак невозможно.

Эрин улыбнулась, припомнив, в какой восторг приходила в детстве, когда смотрела мультипликационную версию этой истории — редкостное развлечение в ханжеской религиозной среде, где она росла.

Взгляд ее как магнитом тянуло к певцам. Она увидела, что все они мальчики, как и герой этой святочной песни. И вдруг, глядя на эти невинные лица, напружинилась.

— Вот где будет Распутин! — заявила Эрин.

Она знала, что монах неравнодушен к детям. Его влечет к ним отнюдь не плотский интерес, но все равно по-своему хищнический. Она представила всех ленинградских детей, стоявших на краю могилы от голода во время блокады во Вторую мировую. Чтобы не дать им умереть, он обратил их в стригоев.

Какое-то время Распутин был сангвинистом, но за подобные преступления его отлучили от церкви и предали анафеме. Он же в свою очередь затеял извращенную версию их Ордена в Санкт-Петербурге, став де-факто Папой, мешающим человеческую кровь с освященным вином, дабы поддерживать свою паству — по большей части детей.

— Он будет с этими мальчиками, — настаивала Эрин. — Возле этого хора.

Батори скептически выгнула бровь дугой, но Корца кивнул. Он знает Распутина лучше, чем любой из них. Рун встретился взглядом с Эрин, молча признавая, что она заглянула монаху в душу.

Джордан снова взял ее за руку.

— Пойдем, посмотрим представление.

20 часов 38 минут

Пока группа прокладывала путь сквозь редеющие толпы к сцене, Джордан держался под боком у Эрин. От запаха жарящихся каштанов и глинтвейна в желудке у него засосало. У них с Эрин уже порядком времени маковой росинки во рту не было. Сангвинисты частенько забывают, что их соратники-люди должны есть хоть время от времени.

Как только это дело останется позади, он решил отыскать в Стокгольме самую большую и самую горячую миску супа. А может, две. Одну — чтобы есть, а вторую — чтобы попарить окоченевшие ноги.

Джордан оглядел штатских, шагающих по рыночной площади со стаканчиками, исходящими паром, свертками и промасленными мешочками каштанов. Что будет, если Распутин ринется со своим выводком стригоев в нападение? Стоун попытался вообразить сопутствующий ущерб. Будет очень скверно.

Правду говоря, вся эта затея смердит. Они безоружны. А союзники ненадежны. Джордан поглядел на графиню, шагавшую с надменной осанкой, откинув капюшон, не замечающую мороза, высокомерно поглядывая по сторонам. Еще неизвестно, чью сторону она возьмет, если дойдет до дела. Нет, тут же мысленно поправил он себя, известно.

Она возьмет свою собственную сторону.

Во время полета сюда Стоун успел вкратце переговорить с Христианом, отсиживаясь вместе с ним в кабине самолета. Сержант вытянул у капеллана обещание, что если здесь все полетит к чертям, тот увлечет Эрин прочь как можно быстрее. Рисковать ее жизнью больше, чем требуется, Джордан отнюдь не намеревался. Ее он не потеряет.

Стоун бросил взгляд на сосредоточенное лицо Эрин. Она будет вне себя, если узнает об этих планах. Однако он предпочтет, чтобы она рассердилась на него, но все-таки удалилась.

На подходе к сцене Джордан миновал знак в форме вытянутой руки. Ее указующий перст был нацелен на участок рынка позади хора.

Слова на знаке были выписаны и по-шведски, и по-английски, указывая на наличие ледяного лабиринта. Похоже, шведы даже извлекают из мороза выгоду.

Миновав знак, Джордан подошел к подмосткам хора. Два ряда мальчиков, с покрасневшими от холода носами и сунувшие руки в рукава, были облачены в белые мантии. Пока они пели, Джордан разглядывал их серьезные юные лица, бледные от мороза. Его глаза остановились на последнем мальчике в переднем ряду, сжимающем в ручонках молитвенник, наполовину скрывающий его лицо.

Этот паренек выделялся среди остальных. С виду ему было лет тринадцать-четырнадцать — на год или два старше остальных. Но странным Джордану показалось не это.

Он тронул Христиана за руку. И шепнул:

— Вон тот, с краю. На этом пареньке нет перчаток.

Парнишка пел вместе с остальными, прекрасно вливая свой голос в гармонию. Он явно имел опыт пения в хоре — быть может, не только этом. Ближайший сосед сторонился его, будто они были незнакомы.

Джордан представил цитадель Распутина в Санкт-Петербурге — церковь Спаса-на-Крови, — где тот проводит свои темные мессы и держит собственный хор.

Джордан внимательно вглядывался в полускрытые черты певчего. Лицо — такое же белое, как его безупречное одеяние, — обрамляют каштановые волосы. А на щеках нет даже намека на румянец.

Подросток, заметив его внимание, наконец опустил свою хоровую книгу. Тогда-то Джордан и узнал его. Это парнишка из видео — Алексей Романов.

Джордан подавил желание схватить Эрин и сматывать отсюда удочки. И стал приглядываться к остальным мальчикам хора более пристальным взглядом. Они выглядели замерзшими, усталыми — и живыми. В окружающей сцену толпе тоже никто не выделялся.

Прежде чем реагировать, надо поглядеть, как будет разыгрываться эта партия.

К их группе подошла маленькая девочка в синей шапочке с белым помпоном, вертя в руках куклу на ниточках. Та самая, для которой Эрин купила подарок чуть раньше. Джордан заметил, что девочка тоже без перчаток или варежек.

Христиан проследил его взгляд до ее голых ручонок. Мгновение прислушивался, чуть склонив голову к плечу, а затем кивнул.

Сердцебиения нет.

Она — один из распутинских детей-стригоев, и ее невинное личико скрывает тварь вдвое старше Джордана и вдвое смертоноснее его в бою.

Надия и Рун по обе стороны напружинились, готовые вступить в схватку. Элисабета же просто прижимала изящную руку к шарфу, скрывающему ее раненое горло; другой рукой она была по-прежнему прикована к Руну. Графиня озирала площадь досужим взором, будто высматривала преимущества, а не врагов.

Как только пение закончилось, хормейстер произнес речь по-шведски, подводя итог мероприятию и объявляя о завершении сегодняшнего празднества. Изрядная часть толпы потянулась к выходам. Молодая мать забрала мальчишку в белой мантии со сцены, укутав его в зимнее пальто и дав ему термос, полный дымящегося напитка.

Везучий ребенок.

Другие родители принялись разбирать своих отпрысков, пока не остался только распутинский пацан. Отвесив легкий полупоклон, он спрыгнул с платформы и зашагал к ним с горделивой осанкой всей русской знати.

Как только парнишка приблизился, Христиан встал с ним лицом к лицу.

— Где твой хозяин?

На губах у мальчишки появилась улыбка, от которой у Джордана продрало морозом вдоль позвоночника.

— У меня два сообщения, но прежде вы должны ответить на один вопрос. Его Святейшество наблюдает за вами с момента вашего прибытия. Он говорит, что вы пришли с двумя Женщинами Знания. Одной, с которой он познакомился в России, и другой — истинной представительницей династии Батори.

Джордану стало не по себе оттого, что Распутин уже знает о них так много. Впрочем, может статься, именно этого монах и добивался.

— А с чего бы это так его заботило? — поинтересовался Рун.

Алексей упер руки в боки.

— Он сказал, что надлежит быть испытанию.

Джордану услышанное не понравилось.

— Его Святейшество торжественно присягнул перед вашим кардиналом отдать Первого Ангела только истинной Женщине, умудренной Знанием. Таковы условия сделки.

Рун был готов заспорить, но Эрин его остановила.

— Какого рода испытание? — напрямую спросила она.

— Ничего столь уж опасного, — ответил Алексей. — Я возьму вас двоих с одной Женщиной Знания, а Ольга, — указал он на девчушку в синей шапочке, — возьмет двоих с другой.

— И что тогда? — осведомился Джордан.

— Первая женщина, нашедшая Первого Ангела, побеждает.

Графиня подобралась ближе, почуяв предстоящую игру, а может быть, высматривая способ предать их.

— А что станется с той, каковая проиграет?

— Не знаю, — развел руками Алексей.

— Я не стану подвергать Эрин риску, — отрезал Джордан. — Найдите другой способ.

Тут слово взяла Ольга. По-детски шепеляво она произнесла слова, слишком уж мудреные и формальные для столь юного с виду существа.

— Его Святейшество предписали уведомить вас, что Первый Ангел находится в его распоряжении. Если вы не последуете его требованиям, то никогда его не увидите.

Джордан нахмурился. Распутин держит их за горло и знает это.

— Куда идти? — спросил Джордан, крепко беря Эрин за руку, отказываясь разлучаться с ней и тем самым необратимо выбирая команду, в которой будет играть. — Где мы начнем эту охоту?

Алексей просто указал на знак, который Джордан миновал ранее.

Сделанный в виде указывающей руки.

Они отправляются в ледяной лабиринт.

Глава 26

19 декабря, 20 часов 59 минут по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Эрин последовала за подпрыгивающим белым помпончиком Ольги вокруг подмостков хора к тесному переулку. Праздничный ледяной лабиринт выстроили на соседней площади, до поры скрытой от взглядов многоквартирными домами по обе стороны.

Конечно, только такой лабиринт и мог выбрать Распутин для своего испытания — средоточие и мороза, и путаницы. А в этот поздний час, когда рынок уже закрыт, русскому монаху нужно лишь поставить стражей у разных входов в лабиринт, чтобы обеспечить им внутри полнейшее уединение. Но что ждет их в сердце этого лабиринта? Она представила гигантскую беспощадную медведицу, которую Распутин держал в клетке под своей церковью в Санкт-Петербурге. Какие чудовища подстерегают их здесь?

С Христианом и Джорданом по бокам Эрин направилась ко входу в переулок. Бросив взгляд налево, она увидела, что Алексей ведет Руна, Элисабету и Надию. Те появились по ту сторону хоровых подмостков, направляясь к другой улице. Вероятно, она ведет к другому входу в невидимый пока лабиринт, к другой отправной точке.

Подойдя к своему переулку, Рун бросил взгляд на нее.

Эрин подняла руку в пожелании его группе удачи.

А затем обе группы скрылись в тесных улочках, и каждая была готова принять брошенный вызов, обогнать другую в погоне за призом, поджидающим в центре лабиринта, — Первым Ангелом.

Как только группа Эрин вошла в узкий переулок, Джордан пробежал взглядом по прямой линии крыш по обе стороны. Бдительно поглядывал на крепкие двери, пребывая в готовности к внезапному нападению. Из окон, затянутых морозными узорами, на заснеженный булыжник мостовой падал золотистый свет. В теплых комнатах двигались смутные тени, их жильцы даже не догадывались об опасности, таящейся за каменными стенами и деревянными дверями, не замечали монстров, до сих пор подстерегающих в ночи.

На миг Эрин захотелось такого же простодушного неведения.

Но незнание — совсем не то же, что безопасность.

Не вынимая рук из карманов, она пощупала сувенир Эмми — осколок теплого янтаря, сберегающий хрупкое перышко. Ее аспирантка тоже ведать не ведала об этом тайном мире, а он все равно убил ее.

Через несколько шагов улочка вышла на другую площадь. Эрин резко остановилась, пораженная неподдельной красотой зрелища, раскинувшегося перед ними. Казалось, этот лабиринт — отнюдь не просто хитроумно расставленные стенки. Впереди высился настоящий ледяной дворец, занимающий всю площадь, с возносящимися на высоту сотни футов шпилями и башенками, сплошь сделанными изо льда. Стены венчали сотни скульптур, обросших пушистым инеем и припорошенных снежком.

Ничуть не тронутая этой красотой Ольга повела их к готической арке в ближайшей стене — одному из входов в лабиринт, скрывающийся внутри. Подходя, Эрин восхищалась искусством художников, изваявших это чудо, ловкостью, с которой они вырезали ледяные блоки и спаивали их вместе водой на манер древних каменщиков.

Ворота, подсвеченные сзади желтыми уличными фонарями, сияли, будто высеченные из цитрина.

У входа Ольга остановилась.

— Здесь я вас оставляю, дальше идите сами. Ангел ждет вас в центре замка.

Скрестив руки и расставив ноги пошире, девочка замерла неподвижно, как статуи на верху стен. Даже взгляд ее утратил всякое выражение. Эрин, тотчас припомнившую, что эта маленькая девчушка — стригой, по коже продрал мороз. Наверное, это дитя совершает убийства не менее полувека.

— Первым пойду я, — заявил Христиан, ступая под арку, в своей черной одежде замаячив на фоне золотого сияния темным силуэтом.

— Нет, — остановила его Эрин, прикоснувшись к рукаву. — Это испытание для меня. Первой должна идти я. Когда дело касается Распутина, лучше придерживаться правил. Найти безопасный путь к сердцу лабиринта должна найти я, если я Женщина Знания.

Джордан и Христиан тревожно переглянулись. Эрин понимала, что оба хотят ее защитить. Но уберечь ее от этого им не под силу.

Включив свой фонарик, Эрин ступила мимо Христиана, войдя в коридор.

По обе стороны возносились массивные голубовато-белые стены футов двенадцати высотой, с виду фута два толщиной, но потолок им заменяло темное небо. Проход между блоками был так узок, что, вытянув руки, Эрин могла кончиками пальцев коснуться обеих стен. Под подошвами ботинок поскрипывал снег, вымешанный в серую массу ногами бесчисленных посетителей.

Она посветила лучом фонарика по сторонам. Через каждые несколько футов строители вставили окошки из прозрачного льда, открывающие искаженный вид на соседние коридоры. Подойдя к левой арке, Эрин заглянула в нее, ожидая увидеть очередной отрезок лабиринта, но вместо него обнаружила миниатюрный внутренний дворик с садом, в котором все цветы, шпалеры и кусты были сделаны изо льда.

Несмотря на ощущение опасности, она поневоле улыбнулась.

Шведы знают, как сделать зиму зрелищной.

Продолжив путь, она запрокинула голову, поглядев на пасмурное небо. Звезд, по которым можно было бы ориентироваться, не видно. Пошел легкий снежок, тихий и чистый. Дойдя до перекрестка, Эрин свернула налево, ведя кончиками пальцев в перчатке по левой стене, помня эту детскую уловку. Самый надежный способ посетить все закоулки лабиринта — держать руку на одной стене, следуя всем ее поворотам. Это не избавляет от посещения тупиков, но такой путь рано или поздно приведет в центр.

Не самый быстрый путь, зато самый надежный.

Ведя Джордана и Христиана вперед, она прибавила шагу, скользя ладонью в перчатке по ледяным окошкам, цепляясь за части стен, сделанные из снега. Время от времени фонарик обнаруживал новые дворики. Наведалась Эрин и в покой, где стояла ледяная кровать с балдахином и двумя подушками под ледяным канделябром с настоящими лампочками. Сейчас они не горели, но она попыталась представить, как их свет играет бликами на гладкой поверхности льда.

В другой комнате у нее перед глазами появился массивный ледяной слон с бивнями, обращенными к двери и служащими насестом для ряда чудесно вырезанных птиц, одни из которых пристроились на ночлег, а другие распростерли крылья, будто собираясь взмыть в воздух.

Несмотря на встреченные здесь чудеса, трепет в душе Эрин с каждым шагом возрастал, глаза высматривали ловушки. Какую игру затеял здесь Распутин? Испытание не может быть настолько примитивным, как отыскание пути в лабиринте.

Она даже осмотрела некоторые из граффити, вырезанные во льду туристами — скорее всего, подростками, — по большей части сердечки с инициалами. Но не нашла в них ничего угрожающего, равно как и указаний на намерения русского монаха.

Эрин обогнула еще один угол в полной уверенности, что находится уже где-то недалеко от центра лабиринта, — и тут увидела это.

В одном из ледяных окон, отполированном до прозрачности стекла, был вморожен предмет. Эрин подняла фонарик повыше, не веря собственным глазам. В окне, прекрасно сохраненное льдом, зависло грязное лоскутное одеяльце цвета слоновой кости с недостающим лоскутом в нижнем левом углу.

Ужаснувшись, Эрин остановилась и воззрилась на одеяльце.

— Что это? — спросил Джордан, направляя сюда и свой свет.

Откуда Распутин мог об этом узнать? Как он его нашел?

— Эрин? — поторопил ее Джордан. — Вид у тебя такой, будто ты только что увидела призрака. Ты в порядке?

Стащив перчатку, Эрин прижала голую ладонь ко льду, растопив ее теплом поверхность и вспоминая, как видела это одеяло в последний раз.

Кончик пальца Эрин скользил по муслину цвета слоновой кости. Узор на его поверхности образовывали смыкающиеся квадраты из темно-салатовой ткани. Ее мать называла этот узор ирландской цепочкой.

Эрин вспомнила, как помогала матери шить его.

Когда дневные труды были позади, они с матерью резали ткань на квадраты и пришивали их при свете свечей. Мать управлялась с иглой уже далеко не так ловко, как раньше, а под конец зачастую слишком уставала, чтобы трудиться над одеяльцем. Так что Эрин приняла ответственность за эту задачу на себя, пришивая квадрат за квадратом, и ее юные пальцы с каждым разом действовали все проворнее.

Закончила она его как раз к рождению сестренки Эммы.

Теперь Эмма, двух дней от роду, лежала поверх этого самого одеяльца. Эмма всю свою жизнь была завернута в него. Она родилась слабенькой и горячечной, но отец запретил вызвать к ней врача. Он решил, что жить Эмме или умереть, решит лишь воля Божья.

Эмма умерла.

На глазах у Эрин, бессильной что-либо сделать, румянец покинул крохотное личико и ручонки Эммы, кожа ее стала бледнее одеяльца цвета слоновой кости под ней. Так быть не должно. Неправильность случившегося потрясла Эрин, подсказав, что она больше не сможет мириться со словами отца и молчанием матери.

Она просто должна послушаться собственного сердца, а значит — уйти.

Искоса оглянувшись — не видит ли кто, — Эрин вытащила из кармашка платья ножницы. Металл лязгнул, отрезая лоскут из угла драгоценного одеяльца. Сложив квадратик, она спрятала его в карман, а потом укутала сестренку в одеяльце в самый последний раз, завернув недостающий уголок внутрь, чтобы никто и никогда не узнал о том, что она сделала.

Тело ее сестры было завернуто в одеяльце, когда отец закопал ее крохотный трупик.

Сквозь лед Эрин различила зеленый узор ирландской цепочки, потемневший от плесени и возраста. И провела кончиками пальцев по льду. Она-то думала, что больше не увидит это одеяльце никогда.

Содрогнувшись от ужаса, Эрин поняла, что это означает.

Чтобы добыть одеяльце, Распутин должен был осквернить могилу ее сестры.

21 час 11 минут

Элисабета бежала по лабиринту, волоча Руна за собой на серебряной цепочке кандалов. Надия не отставала ни на шаг, следуя за ней, как темная тень. Их человеческим соперникам нипочем не сравняться со сверхъестественной быстротой ее группы. Элисабета сумеет без труда добраться до центра лабиринта задолго до белобрысой докторши.

Хоть ей и не было никакого дела до амбиций сангвинистов, она знала, что обязана выиграть сие ристание. Стоит кардиналу Бернарду хотя бы подумать, что она не Женщина Знания, жизнь ее похерена. Пальцы Элисабеты снова потянулись к мягкому шарфу, прикрывающему рану на горле. Порез был неглубоким, как доверие Ордена к ней самой. И едва вера Бернарда в нее пошатнется, как рана станет куда глубже.

Так что она задала стремительный темп, запоминая каждый поворот во тьме. Свет ей не требовался. Но на каждом шагу ее только что зажившее горло саднило от холода. Кровь Эрин отчасти исцелила ее, но недостаточно, далеко не достаточно. Элисабету удивило, что эта женщина предложила столь щедрый дар — и даже более того, что Эрин признала пагубность и неправедность нападения сангвинистки на нее.

Сказанная женщина интриговала ее все больше. Элисабета даже начала понимать, отчего Рун так очарован ею. И все же сие не помешает графине одолеть смертную в этом поединке.

Ботиночки Элисабеты топотали по снегу, ноги стремительно несли ее вперед. Она не обращала внимания на отвлекающие внимание комнаты, призванные пленять глаз и будоражить фантазию. Лишь одна комната заставила ее задержаться — вмещавшая карусель в натуральную величину с лошадками, сделанными изо льда. Она вспомнила, как видела такую же в Париже еще летом 1605 года, когда подобные аттракционы начали вытеснять старинные рыцарские ристалища. Она помнила восторг на лице сына Павла при виде ярких нарядов и скачущих жеребцов.

Ее переполнила острая тоска по утраченной семье, по давно почившим детям, по внукам, которых она даже не видела.

Кручина с гневом пополам погнала ее вперед еще быстрее.

Устремляясь по коридорам, Элисабета заглядывала во многие ледяные окна, сплошь сделанные весьма затейливо, но ни одно из них не дало подсказки, в каком направлении надлежит идти. На перекрестках она вдыхала запах мороза и снега, пытаясь уловить в воздухе указания на правильное направление.

А затем впереди послышался легчайший шорох, говорящий, что там кто-то затаился. Биение сердец шум не сопровождало.

Стригои.

Надо полагать, она близка к сердцу лабиринта.

Сосредоточившись на этих звуках, Элисабета снова прибавила ходу, но тут краешком глаза заметила нечто необычное. Нечто, вмороженное в одно из ледяных окон, будто мушка в янтаре. Она остановилась, чтобы разглядеть это, рывком заставив Руна тоже остановиться.

Во льду завис прямоугольный предмет размером в две ладони, плотно обернутый в блестящую черную ткань и перевязанный грязным алым шнуром. Она знала, что находится в свертке.

Ее дневник.

Что он тут делает?

Довольно трудно даже вообразить, что книжка пережила губительное воздействие столетий. Но еще труднее постичь, как кто-либо мог извлечь ее из давнего тайника и доставить сюда.

Зачем?

Блестящая ткань была масленой клеенкой. Кончики пальцев Элисабеты помнили ее липкую поверхность, и она мысленным взором увидела первую страницу так ясно, будто та была заполнена только вчера.

Рисунок листа ольхи вкупе с чертежом корней и ствола.

На этих первых страницах содержались рисунки трав, перечислялись их свойства, секреты их употребления, места, где их можно собирать в ее имении. Растения и цветы Элисабета рисовала сама, записывала инструкции каллиграфическим почерком при свечах долгими зимними часами. Но на этом она не остановилась, вспомнив, как ее исследования обратились на сторону тьмы, став черными, как ее сердце, помраченное Руном.

Элисабета сделала последнюю запись, пока крестьянская девка умирала у нее на глазах, истекая кровью из сотни надрезов. Элисабета думала, что та сильнее. Она неправильно определила момент смерти холопки, исход неудачи. Она ощутила укол тревоги, но напомнила себе, что даже подобные неудачи умножают ее знание.

У нее за спиной хныкала в своей клетке другая девушка. Она будет следующей подопытной, но ее участь обождет до завтра. Будто ощутив это, мужичка в клетке замолкла, охватив колени руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

Элисабета заносила наблюдения на бумагу при свете огня, не упуская ни одной детали — насколько быстро умерла первая девица, сколько можно выждать, прежде чем обратить сказанную в стригоя, сколько времени у каждой ушло, чтобы умереть в таковом состоянии.

Элисабета экспериментировала снова и снова, с разными девками.

Медленно и тщательно постигала она секреты того, кем стала и чем стала.

И подобное знание лишь делало ее сильнее.

Элисабета подняла ладонь, чтобы коснуться льда. Она и не думала, что увидит дневник снова. Спрятала его в замке, когда начался суд. В нем перечислено свыше шестисот имен девушек — куда больше убиенных, нежели ей вменяли в вину. Она схоронила его в самом сердце замка, под камнем столь огромным, что его не поднял бы ни один из смертных.

Но кто-то все же смог.

Вероятно, тот самый, кто принес его в этот лабиринт и оставил так, чтобы она нашла.

Кто? И почто?

— Что ты делаешь? — осведомился Рун, заметив ее интерес.

— Книга принадлежит мне, — ответила она. — Я хочу ее обратно.

Надия подтолкнула ее вперед.

— У нас нет времени на подобные развлечения.

Элисабета упрямо вернулась к ледяному окну, настаивая на своем. Дневник ей нужен. Ее работа еще может пригодиться.

— О, как раз имеется, — возразила она, царапая лед браслетом кандалов, устраняя верхний слой. — Будучи Женщиной Знания, я вольна избирать, коим образом мы употребляем свое время. Ибо испытанию подвергаюсь я.

— Она права, — поддержал Рун. — Распутин не хотел, чтобы мы вмешивались. Она должна прийти к успеху или провалу самостоятельно.

— Тогда поторопись, — бросила Надия.

Рун подключился к Элисабете, и вместе они быстро пробились сквозь прозрачный лед, освободив книгу. Обеими руками Батори извлекла драгоценную книгу из ее ледяной тюрьмы.

Держа ее, она заметила по ту сторону сумрачные силуэты. Даже искаженные льдом, они явственно принадлежали мужчинам и женщинам. И снова графиня не расслышала ни удара сердца.

Должно быть, они суть те самые стригои, коих она учуяла прежде.

И вдруг поняла, что больше не надо следовать по этому треклятому лабиринту. Есть и более прямой путь к победе. Занеся свободную руку назад, она ударила локтем в ледяное окно, расколов его вдребезги и открыв путь на ту сторону.

Осколки льда заплясали на грязном снегу сердца лабиринта.

Рун и Надия наклонились рядом с ней, выглядывая сквозь дыру.

А стоящая между ними Элисабета расхохоталась.

— Мы победили!

Глава 27

19 декабря, 21 час 21 минута по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Эрин с трудом отвела взор от замороженного одеяльца. Нельзя, чтобы личные чувства отвлекали ее от цели. Пора оставить этот отрезок прошлого позади и двигаться вперед. Она догадалась, зачем его сюда поместили: Распутин хотел вывести ее из равновесия, замедлить ее продвижение.

Такого удовольствия она ему не доставит.

— Эрин? — дохнул негромкий голос Джордана ей в ухо.

— Я в порядке, — слова прозвучали как-то странно, как откровенная ложь. — Пошли.

— Ты уверена? — Его теплая рука охватила ее плечи. Провести Джордана бравыми речами не удастся.

— Уверена.

На этот раз реплика прозвучала более убежденно. Она не позволит Распутину увидеть, как он задел ее за живое. Если он почует в ней хоть какую-то слабинку, то воспользуется этим, чтобы ранить поглубже. Так что она проглотила эту боль и продолжила марш.

Теперь мы должны быть где-то близко от центра.

Эрин поспешила вперед, опять скользя кончиками пальцев по левой стене, приближаясь к самому сердцу лабиринта. Еще через два поворота коридоров она вошла в просторную круглую комнату со стенами из утрамбованного снега, опять с небом вместо потолка и зубчатыми стенами.

Они добрались до центральной башни ледяного дворца.

Посередине круглого пространства возвышалась ледяная скульптура ангела в натуральную величину. Он стоял на пьедестале, тоже выточенном изо льда. Искусство ваятеля просто поражало воображение. Казалось, ангел приземлился здесь только что, спустившись на своих могучих крылах прямо на это холодное возвышение. Лунный свет мерцал на его бриллиантовых крыльях, прорисовывая каждое безупречно вырезанное перышко. Сама фигура покрылась инеем до млечной белизны, а его припорошенное снегом лицо было обращено к небесам.

Как ни прекрасно было это зрелище, Эрин ощутила лишь разочарование.

Под скульптурой уже сгрудилась группа Руна во главе с графиней, на губах которой играла самодовольная ухмылка.

Я проиграла.

Судья этого состязания стоял рядом с победительницей.

Распутин поднял руку, приветствуя Эрин.

— Милости прошу, доктор Грейнджер! Самое время вам присоединиться к нашей компании!

Выглядел монах так же, как и всегда, — простая черная ряса, подвернутая ниже колен. На шее у него висел вычурный православный крест — в отличие от сангвинистских серебряных сделанный из золота. Его патлы до плеч в призрачном свете казались сальными, но взгляд приковывали его голубые глаза с пляшущими озорными искорками.

Эрин с вызовом встретила его взгляд, приближаясь к группе.

Распутин хлопнул белыми ладонями — звук слишком громкий и неуместный в таком тихом месте.

— Увы, складывается впечатление, что вы пришли второй, моя дорогая Эрин. Должен сказать, вы не поспели лишь самую малость.

Батори одарила ее холодной улыбкой триумфатора, снова доказав, что она истинная Женщина Знания.

Повернувшись к Джордану, Распутин продолжал:

— Однако что это за лукавое выражение, сержант Стоун? Неужто нельзя быть чуть-чуть распятым?

— Или забеременеть, — подхватил Джордан. — И какой у нас случай?

Распутин утробно, от души расхохотался.

Рун насупился.

— Мы пришли сюда не в игры играть, Григорий. Ты обещал нам Первого Ангела. Как согласился Бернард, твоя вотчина в Санкт-Петербурге — церковь Спаса-на-Крови — будет заново освящена самим Папой.[19] Его Святейшество также дарует тебе полное прощение и отзовет отлучение. Если пожелаешь, можешь снова принять присягу сангвиниста и…

— С какой стати мне этого желать? — оборвал его Распутин. — Вечность ханжеского скрежета зубовного.

— Вот уж действительно, — склонила голову к плечу Батори.

Эрин держалась осторонь, игнорируя Руна и Распутина, чей спор становился все более ожесточенным. Ее внимание приковало к себе искусство ваятеля. Оказавшись вблизи от скульптуры, она увидела выражение страдания на этом белом лике, словно это крылатое существо было повержено с небес, чтобы угнездиться на этом пьедестале, исторгнутое в земную юдоль.

Она была ужасна и прекрасна в одно и то же время.

— Ты можешь вернуться в Санкт-Петербург, зная, что душа твоя прощена Церковью, — продолжал Рун. — Но сначала ты должен выдать нам отрока, Григорий.

— Но я доставил вам то, что обещал, — махнул Распутин рукой в сторону статуи. — Прекрасного ангела.

— Мы не просили об этой издевке над святыней, — отрезал Рун, с угрозой делая шаг к Распутину, отчего горстка стригоев, собравшихся под стенами комнаты, беспокойно зашевелилась.

— Значит, ты говоришь, что вы не желаете мой дар? — спросил Распутин. — Вы отвергаете мое великодушное подношение и расторгаете наш договор?

Глаза монаха как-то потемнели, намекая на опасность, на западню.

Не замечая этого, слишком осерчавший Рун начал было говорить Распутину, куда тот должен сунуть этого свежемороженого ангела.

— Мы хотим его! — осадила его Эрин, пока Рун не наговорил лишнего.

Распутин обернулся к ней с посуровевшим, гневным лицом.

Эрин шагнула к статуе, начиная постигать степень жестокости монаха. Сняв перчатки, она коснулась стопы ангела. Иней под ее теплыми кончиками пальцев растаял. Она провела ладонью по ноге статуи, протирая поверхность, чтобы открыть прозрачный лед под ней. Поднесла фонарик поближе, направив луч в сердцевину прозрачной скульптуры. Изрыгнула проклятье и воззрилась на Распутина испепеляющим взглядом.

— Что такое? — встрепенулся Джордан.

Эрин отступила в сторону, чтобы показать ему, показать всем.

Сквозь оттаянное ею окошко во льду виднелась обнаженная человеческая нога.

Мальчишеская.

Нога мальчика, который не может умереть.

Даже замороженным.

Чувствуя, как желудок скрутило узлом, она развернулась лицом к лицу с Распутиным.

— Вы заморозили его в блоке льда и вырезали из него статую.

Распутин развел руками, будто это самый что ни на есть натуральный поступок.

— Он ведь ангел; вот я, конечно, и наделил его крылышками.

21 час 24 минуты

Указав на скульптуру, Джордан схватил Христиана за руку.

— Помоги мне! Надо освободить пацана!

Должно быть, он ужасно страдает. Замороженный до смерти, но неспособный умереть.

Вместе они навалились плечами на среднюю часть статуи. Повалившись с постамента назад, она рухнула на снег. По торсу побежала трещина. Эрин присоединилась к ним, опустившись на колени. Они принялись освобождать ото льда замороженное тело, каждый со своей стороны, отковыривая и отбивая куски льда.

Джордан сорвал кусок с груди подростка, отчасти ободрав вместе с ним кожу. Он мысленно молился, чтобы парнишка пребывал без чувств в ледяной спячке, и изо всех сил старался переключиться, чтобы не думать, как мальца бросают в ледяную воду и удерживают там, пока та не обратится в лед. Испытанные им страдания даже вообразить трудно.

Эрин бережно трудилась над его лицом, открывая щеки, веки, скалывая лед с волос. Губы и кончик носа мальчишки потрескались и кровоточили, снова покрываясь льдом.

Распутин смотрел на это, скрестив руки на груди.

— Мда, вот так проблема, — изрек он. — Графиня первой достигла центра лабиринта, но ангела отыскала Эрин. Так кто же тогда победительница?

Джордан устремил на него хмурый взгляд. Как будто это имеет сейчас какое-нибудь значение. Он видел, как сосредоточенно старается Эрин освободить лицо паренька, прижимая ладони к его щекам, подбородку и закрытым глазам. Казалось, занятие это совершенно тщетное. Чтобы оттаять мальчишку, потребуется не один час, даже будь рядом огонь.

Но Эрин бросила на него взгляд с выражением изумления на лице.

— Его кожа проморожена, но стоит ее согреть, и ткани под ней оказываются мягкими, пластичными.

Заинтригованный Распутин подступил ближе.

— Похоже, благодать, дарующая Томасу бессмертие, противостоит даже прикосновению льда.

И все же, судя по гримасе на замороженном лице подростка, подобная благодать явно не защищала его от страданий.

Джордан выудил из кармана индивидуальную аптечку, которую захватил из ванной в Кастель-Гандольфо, открыл ее и извлек шприц.

— Это морфин. Он поможет снять боль. Хочешь, я сделаю ему инъекцию? Если он внутри не промерз и его сердце бьется — хотя бы медленно, — морфин может принести ему облегчение, особенно когда парень очнется.

— Давай, — кивнула Эрин.

Джордан приложил руку к обнаженной груди мальчишки над сердцем. Подождал, пока ладонь отогреет кожу. Ощутил слабый пульс. И поднял глаза.

— Я тоже слышал! — подал голос Рун. — Он шевелится.

— Извини, приятель, — пробормотал Джордан.

Он замахнулся шприцем и вонзил иглу в оттаявший отпечаток на груди, целясь в сердце. Сделав это, потянул за поршень, и в шприц хлынула холодная кровь, показывающая, что игла попала куда надо. Удовлетворившись этим, Джордан нажал на поршень, впрыскивая содержимое.

Эрин гладила его заледеневшие волосы, шепча в морозном воздухе литанию в холодное ухо паренька, согревая его дыханием.

— Мне так жаль… Мне так жаль…

Они ждали добрую минуту, но ничего вроде бы не происходило.

Растерев парнишке бедра, икры и колени, Джордан принялся трудиться над его ступнями, крайне бережно сгибая и разгибая их. Христиан делал то же самое с его руками.

Внезапно Эрин отпрянула, увидев, как узкая грудь трепетно поднялась, потом еще раз.

Джордан поднял глаза, когда веки мальчишки распахнулись. Несмотря на мрак, зрачки его были сужены от морфина, превратившись в булавочные проколы. Губы разомкнулись, впуская воздух, издав клокочущий полусхлип-полувскрик боли.

Эрин баюкала его на коленях. Стащив с себя кожаную куртку, Джордан укутал Томаса, худенькое тело которого начала сотрясать неконтролируемая дрожь.

Рун навис над Распутиным.

— Мы забираем отрока. Ты заслужил свое прощение, но здесь наши дела заканчиваются.

— Нет, — возразил Распутин. — Боюсь, что нет.

Сквозь арки со всех сторон в комнату входили все больше стригоев, присоединившись к горстке уже находившихся там, быстро оставив их группу в меньшинстве. У многих в руках было автоматическое оружие.

Сангвинисты сгруппировались, чтобы встретить угрозу плечом к плечу.

— Ты нарушишь свое слово? — спросил Рун.

— Я едва не подбил на это тебя, ты ведь почти отказался от моего дара, — ухмыльнулся Распутин. — Но, сдается мне, Эрин моя уловка обвести вокруг пальца не смогла. Что только осложняет твое решение, Рун.

— Какое еще решение?

— Я сказал Бернарду, что отдам мальчонку Женщине Знания, — он взмахом руки охватил и Эрин, и Батори. — Так которая ж это из бабенок? Выбирать тебе.

— Зачем?

— Пророчество, чай, бает лишь об одной Женщине Знания, — заявил Распутин. — А липовой, стало быть, тут и помереть.

Джордан встал, заступая собой Эрин.

При виде этого движения Распутин улыбнулся.

— Оно и понятно, что Воитель Человечества выберет свою барышню, повинуясь не разуму, но сердцу. Но ты-то, дражайший мой Рун, ты-то Рыцарь Христов. Тебе и выбирать. Кто ж из них истинная Женщина Знания? Какой из бабенок жить? Которой помереть?

— Я не стану пособником твоих злодейств, Григорий, — уперся Рун. — Я не стану выбирать.

— Дык это тоже выбор, — заметил Распутин. — Да прелюбопытнейший!

Монах хлопнул в ладоши. Его стригои взяли оружие на изготовку.

А Распутин повернулся к Руну:

— Выбирай, или я прикончу обеих.

21 час 44 минуты

Рун переводил взгляд с Элисабеты на Эрин и обратно, наконец постигнув, какую волчью яму вырыл для них Распутин. Этот монах, как паук, плетет тенета из слов, чтобы изловить жертву и вволю поиздеваться над ней. Теперь он понял, что Распутин пришел сюда не только ради обещанного Бернардом отпущения грехов, но и чтобы помучить Руна. Этот русский отдаст отрока, но прежде вдоволь поизмывается над Руном.

Разве могу я выбрать?

Но когда на весах участь всего мира, разве может он не выбрать?

Рун увидел, как по снегу пролегает линия фронта: стригои по одну сторону, сангвинисты — по другую. Последние в численном меньшинстве, да еще и безоружны. Даже если и удастся завоевать победу, в бою обе женщины, скорее всего, будут убиты или воинство Распутина утащит мальчишку прочь.

Молчание затягивалось, и вдруг среди них появилось странное существо, порхающее среди снежинок между двумя противостоящими армиями. Его яркие изумрудно-зеленые крылышки улавливали каждый лучик света, отражая его обратно. Большущая бабочка, которой в этой снежной круговерти совсем не место. Чуткий слух Руна уловил исходящее от нее тончайшее жужжание, сопровождающее мягкие взмахи радужных крылышек.

Все замерли, плененные ее красотой.

Она подлетела к сангвинистам, будто выбирая свою сторону в грядущем сражении. И приземлилась на черный плащ Надии, на плечо, продемонстрировав длинные выросты на задних концах крыльев и изумрудные чешуйки, будто припорошенные серебром.

Прежде чем кто-либо успел отреагировать, высказаться по поводу диковины, как в воздухе запорхали ее сестры — все больше и больше; некоторые вылетали из проходов со всех сторон, некоторые спускались с неба вместе со снегом. Вскоре вся комната мельтешила отблесками этих крошечных мерцающих лоскутков, пляшущих в воздухе, высверкивающих там и тут, трепеща крылышками.

Жужжание, замеченное Руном прежде, стало более очевидным.

Разглядывая мотылька, присевшего на Надию, Рун обратил внимание на металлический оттенок его тельца. Несмотря на настоящие крылья, эти насекомые — вовсе не живые существа, а механизмы, сработанные неведомой рукой.

Но чьей?

Будто в ответ на этот вопрос, в ледяную башню через ту же арку, что и Эрин, вошел высокий человек. Теперь Рун расслышал его сердцебиение, которого не различил прежде среди всего этого диковинного коловращения. Он человек.

На пришельце был светло-зеленый шарф и серое кашемировое пальто до колен. Эти цвета оттеняли седину его волос и серебристо-голубые глаза.

Рун заметил, что при виде его Батори слегка зашевелилась, чуть напружинилась, будто была с ним знакома. Но как такое может быть? Он явно человек и принадлежит к этому времени. Неужели она встречалась с ним в те месяцы, когда беспрепятственно разгуливала по улицам Рима? Не призвала ли она его сюда на выручку? Если так, этому чужаку нечего и думать одержать победу над распутинскими стригоями и сангвинистами.

Однако он не выказывал ни малейшей обеспокоенности.

Распутин отреагировал на появление пришельца с еще более встревоженным видом, чем Батори. Монах шарахнулся прочь, к самой дальней стене, и его своеобычное выражение угрюмого веселья сменилось неподдельным ужасом.

Рун похолодел.

Ничто на этом свете не могло вывести Распутина из себя.

Зная это, Корца обратил настороженный взор на чужака. Чуть сместился, заслоняя Эрин и отрока, готовый защитить их от этой новой угрозы.

Человек заговорил по-английски с легким британским акцентом, безукоризненно и корректно.

— Я пришел за ангелом, — заявил он с убийственным спокойствием.

Остальные сангвинисты сомкнули ряд по обе стороны от Руна.

Джордан поднял Эрин на ноги, явно готовясь бежать или дать бой. Отрок сидел на снегу на коленях в полубессознательном состоянии от изнеможения и наркотика, укутанный в кожаную куртку Джордана. Рун понимал, что Эрин паренька не бросит.

Стригои же в свою очередь столпились перед Распутиным, образуя своими миниатюрными телами щит между ним и загадочным человеком, нацелив на чужака свое оружие.

Тот сохранял невозмутимость, устремив взгляд на Распутина.

— Григорий, твое чрезмерное хитроумие порой тебе и самому не впрок, — он указал на мальчишку. — Ты нашел другого бессмертного, подобного мне, месяцы назад, а я узнаю об этом лишь часы назад?

Рун отчаянно пытался вникнуть в смысл сказанного.

Другой бессмертный, подобный мне…

Он уставился на пришельца во все глаза. Как такое возможно?

Тот печально нахмурился.

— Я-то думал, мы пребываем в согласии, когда доходит до подобных материй, товарищ.

Распутин разинул рот, но не произнес ни слова. Очередная диковина для монаха, которому скажешь слово, а он тебе — два.

Христиан и Надия быстро переглянулись с Руном, подтверждая, что они тоже в замешательстве. Ни одному из них ничего не известно об этом якобы бессмертном человеке.

Батори просто наблюдала за происходящим с залегшей между бровями морщинкой расчетливой сосредоточенности. Ей что-то известно, но она помалкивает, явно желая посмотреть, как повернется дело, прежде чем реагировать.

Взгляд незнакомца отыскал ее глаза, и на губах его заиграла сердечная улыбка, смягчившая суровые черты.

— Ах, графиня Элисабета Батори из Эчеда, — официальным тоном произнес он. — Вы все так же прекрасны, как тогда, когда мой взор упал на вас впервые.

— Вы тоже не переменились, сэр, — отозвалась та. — Однако же, слыша биение вашего сердца, я не могу постичь, как сие возможно, поелику встречались мы столь давно в прошлом.

Он с безмятежным видом сцепил руки за спиной. И ответил ей, однако слова его предназначались для всех них.

— Как и вы, я бессмертен. Однако, в отличие от вас, я не стригой. Мое бессмертие — дар, пожалованный мне Христом в ознаменование моей службы Ему.

У Руна за спиной Эрин резко втянула воздух сквозь зубы.

Корца тоже не смог скрыть изумление.

Зачем было Иисусу даровать этому человеку бессмертие?

Первой заговорила Надия, задав новый вопрос.

— Какую службу вы сослужили? — настоятельным тоном спросила она. — Что вы сделали такое, что Господь наш благословил вас вечностью?

— Благословил? — фыркнул он. — Уж вам ли не знать, что бессмертие — вовсе не благословение. Это проклятие.

С этим Рун поспорить не мог.

— Тогда почему он вас проклял?

Губы чужака изогнулись в улыбке.

— Это два вопроса, заключенные в одном. Во-первых, вы спросили, что я сделал такого, чтобы заслужить проклятие? Во-вторых, почему я подвергнут конкретно данному наказанию?

Рун хотел услышать ответы на оба вопроса.

Чужак будто прочел его мысли. Улыбка его стала шире.

— Ответ на первый прост. А вот второй вопрос терзал меня тысячелетиями. Мне пришлось странствовать по этой земле много веков, прежде чем истина о моем предназначении стала очевидна.

— Тогда ответьте на первый, — сказал Рун. — Что вы сделали, чтобы подвергнуться проклятию?

Тот встретил взгляд Руна без малейшего смущения.

— Я предал Христа поцелуем в саду Гефсиманском. Уж ты-то должен знать библейскую историю, поп.

Надия охнула, а Рун в ужасе попятился.

Не может быть!

В этом ошеломленном молчании Эрин ступила вперед, будто навстречу истине невозможного существования этого человека.

— И зачем же вам дали такое наказание, эти нескончаемые годы?

Предатель Христа открыто посмотрел Эрин в глаза.

— Своим словом я изверг Христа из этого мира. Своим делом я ввергну его обратно. Таково предназначение моего проклятья. Открыть врата адовы и приготовить мир к Его возвращению, ко второму пришествию Христову.

К своему ужасу, Рун его понял.

Он намерен учинить Армагеддон.

Глава 28

19 декабря, 22 часа 02 минуты по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Эрин пошатнулась под весом истории, представшей перед ней во плоти, борясь с оцепенением. Если этот человек говорит правду и если он не какой-нибудь поврежденный в уме, то здесь стоит Иуда Искариот, самый опозоренный человек в истории, предатель, отправивший Христа на крестные муки.

Она слышала его признание, его намерение покончить с миром.

— Вы уверены, что это ваше предназначение? — бросила Эрин с вызовом. — Вы считаете, что Христос поставил вас на этот долгий путь, чтобы вы могли устроить Ему возвращение?

Издали донеслось завывание полицейских сирен, напомнив, что это современность, мир, в котором очень немногие верят в святых и демонов. И тем не менее перед ней человек, утверждающий, что относится к обоим мирам. Если он сказал правду, его глаза видели чудо Христа, уши слышали Его притчи и наставления; эти самые губы целовали Иисуса в саду Гефсиманском, предавая Христа на смерть.

Завывание стало громче, приближаясь.

Может, их проникновение заметили окрестные жители? Может, забили тревогу?

Взгляд Искариота обратился в том направлении — и обратно к ним.

— Время разговоров закончилось. Я забираю этого ангела и ухожу.

Ощутив таящуюся в его словах угрозу, и стригои, и сангвинисты изготовились к сражению.

Джордан отодвинул Эрин за спину.

Искариот же просто поднял указательный палец, будто подзывая официанта к столу, но вместо того призвал диковинный рой, послуживший глашатаем его появления. Порхавшие в воздухе мотыльки уселись на оба войска. Один приземлился на выставленную ладонь Эрин, ограждавшей себя ею от угрозы, которую могли представлять эти осколки радуги. Крошечные бронзовые лапки заплясали по шерсти перчатки, пока насекомое не добралось до полоски голой кожи у манжеты. И тут в кожу глубоко вонзился тоненький серебряный хоботок.

Уронив руку, Эрин затрясла ею от боли.

Мотылек сорвался и, неспешно взмахивая крылышками, упорхнул прочь.

Что за чертовщина?!

Она внимательно взглянула на капельку крови, вытекшую из прокола.

Ругнувшись, Джордан хлопнул себя по шее, раздавив при этом мотылька, упавшего в снег. Озираясь, Эрин видела, что остальные подверглись таким же нападениям. Но по-прежнему не могла уяснить суть угрозы — пока не увидела, как Ольга на заплетающихся ногах отделилась от сбившихся в кучку детей-стригоев. Изумрудные крылышки трепетали на ее маленькой щечке. А потом она с визгом упала на колени. Мотылек вспорхнул со своего места у нее на носу и полетел прочь. Черное пятно тления, появившееся на щеке, стремительно расползалось, пожирая лицо девочки, обнажая кости с бурлящей в трещинах кровью. Ее тельце забилось в конвульсиях. Все больше и больше детей из выводка Распутина падали на снег, извиваясь в корчах.

Эрин поглядела на кровавое пятнышко у себя на запястье, постигая, что произошло.

Яд.

Бабочки несли какую-то отраву.

Она потерла руку, но на нее отрава не подействовала.

Как и на Джордана.

Распутин упал среди своего выводка, но поверженный горем, а не ядом.

— Стой! Остановись! — причитал он.

Эрин вспомнила другое существо, погибшее от сходной порчи. Мысленно увидела беспощадного волка в туннеле под Ватиканом. Она стреляла в тварь пулями, замаранными в крови Батории Дарабонт. У этой женщины в крови был какой-то яд, смертельный для стригоев — и даже для сангвинистов.

Запаниковав, она обернулась к Руну, к другим сангвинистам.

Упавшую на колени Надию поддерживал Христиан, а Рун отбивался от изумрудного смерча, кружащего над ним, используя свои кожаные доспехи, как щит.

Эрин бросилась вперед, увлекая Джордана за собой.

— Помоги им! — крикнула она. Будучи людьми, они действию яда вроде бы не подвержены. — Не подпускай к ним бабочек!

И тут же вспомнила первого мотылька с изумрудными крылышками, усевшегося на плечо Надии.

— Жжет! — стонала та, сжимая пальцами почерневшее горло, стискивая его, словно хотела удержать яд от распространения.

Но тщетно. Чернота поднималась по щекам, пожирая ее — хотя и распространялась куда медленнее, чем у стригоев, но так же неумолимо.

Христиан беспомощно поглядел на Эрин.

— Что мы можем сделать?

Ответ пришел с другой стороны радужной метели.

— Ничего, — крикнул Искариот, услышав его мольбу, — только смотреть, как она умирает.

Тело Надии выгнулось дугой, сотрясаясь в конвульсиях.

Что-то ударило Эрин сбоку. В нее вцепился маленький мальчик — один из стригоев, лишившийся уже половины лица. Слезы сбегали из его единственного глаза. Присев, Эрин обняла его, и его маленькая ручонка сжимала ее руку — наверное, он знал, что она не может его спасти, но не хотел быть один. Мальчик смотрел на нее полным муки небесно-голубым глазом. Она крепко держала его холодные руки, пока он не затих, полностью поглощенный скверной.

Эрин посмотрела через снежную полосу.

Никто из детей уже не двигался, и снег укрывал их исковерканные тела.

Надия испустила последний вздох — и застыла в недвижности смерти. Христиан склонился над ней с блестящими от слез глазами.

Эрин отпустила ручонки стригоя — вернее, то, что от них осталось.

Повинуясь некоему беззвучному сигналу, мотыльки вокруг них взлетели в высоту, но остались над ними немой угрозой. Уцелевших можно было пересчитать по пальцам одной руки — Распутин и остальные сангвинисты. Эрин подозревала, что лишь потому, что так хотел господин этих творений.

Встав, она посмотрела Искариоту в глаза.

— Зачем?

Иуда протянул руку, и мотылек грациозно опустился ему на ладонь, открывая и закрывая серебристо-зеленые крылышки.

— Это вам всем урок, — он кивнул на труп Надии. — Чтобы доказать сангвинистам, что их благословение не защищает их от моего проклятия, от моей крови.

Так это его порченая кровь находилась в этих мотыльках…

Эрин смотрела, как тело Надии превращается в золу и кости. Эта отважная женщина невесть сколько раз спасала ей жизнь. Она не заслужила такую бесчестную и бессмысленную смерть.

И не только она.

Распутин стенал, стоя на коленях среди своих поверженных чад.

— Тогда зачем это? Какой урок ты пытался преподать мне?

— Никакого урока, Григорий. Только наказание. За то, что у тебя есть от меня секреты.

Мотыльки снова угрожающе снизились. Один принялся порхать у Руна над плечом.

Мысли Эрин понеслись галопом, интуиция подсказывала, что Искариот еще не закончил. Ей остается полагаться только на свои знания. Она вспомнила черный отпечаток ладони, украшавший горло Батории Дарабонт и отмечавший ее кровь как порченую. Эрин догадалась, что эта ладонь принадлежала Искариоту. Может, он пользовался алхимией собственной крови, чтобы испортить кровь этой женщины и тем защитить ее от стригоев, которыми она командовала? Дарабонт служила велиалам — группе стригоев и людей, работавших вместе под началом некоего невидимого кукловода.

Эрин снова представила этот черный отпечаток ладони и поглядела на Искариота.

— Вы — главарь велиалов.

Ее слова привлекли его внимание.

— Похоже, ваш предыдущий титул Женщины Знания не был незаслуженным, доктор Грейнджер. — Он повернулся к уцелевшим. — Но я здесь не закончил.

Прежде чем кто-либо успел хоть шевельнуться, мотыльки посыпались с небес, покрыв сангвинистов, сев на Распутина, даже на Батори, слишком многочисленные, чтобы их остановить. Когда все начали отбиваться снова, Искариот рявкнул приказ.

— Стойте! — пригрозил он. — Будете сражаться — и все умрете!

Осознав тщетность борьбы, они повиновались и замерли. Мотыльки спорхнули, усевшись на их плечи и конечности.

— У меня нет желания убивать вас всех, но если я буду вынужден…

Искариот не сводил глаз с Руна, стоявшего недвижно, как статуя, как истинный Рыцарь Христов.

И указал пальцем на Руна.

— Настало время Рыцарю Христову присоединиться к его сестре по Ордену. Покинуть этот свет с миром и взойти на свое место на небесах.

Рун обратил взгляд в сторону Эрин, будто прощаясь.

— Подождите, — сказала она. — Пожалуйста!

Искариот обернулся к ней.

У Эрин оставалась лишь одна карта, которую она могла разыграть, помня прежнюю сделку Распутина с велиалами. Тогда в Санкт-Петербурге монах передал Кровавое Евангелие и Эрин Батории Дарабонт, но лишь после того, как вынудил ее на обещание. Эрин помнила слова Распутина — эту долговую клятву.

«Я обещал тебе Книгу в качестве акта доброй воли… если взамен на это твой хозяин гарантирует сохранение жизни тому, кого я выберу позже».

Так и порешили.

Эрин повернулась к Распутину. Захочет ли монах сейчас потребовать этот долг, чтобы спасти Руна? Исполнит ли Искариот клятву? Другого выхода нет, остается попытаться.

Она обернулась к Искариоту.

— Два месяца назад Распутин заключил сделку с вашим воинством велиалов. В обмен на сотрудничество ему была обещана жизнь по его выбору. Было заключено соглашение. Все были тому свидетелями.

Искариот поглядел на Распутина, стоявшего на коленях среди детских тел. Слезы сбегали по его щекам, теряясь в бороде. Как бы ни был он черен, но все-таки любил своих детей, как родной отец, и вот они умерли у него на глазах, пав жертвами его же собственных козней.

— Так что же, таково твое желание, Григорий? — спросил Иуда. — Распространишь ты этот защитный покров на Руна Корцу? Его ты потребуешь?

Распутин поднял голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Пожалуйста, думала Эрин. Скажи да. Спаси сегодня хоть одну жизнь.

Русский монах посмотрел на Искариота долгим взглядом, потом еще более долгим — на Руна. Когда-то они с Корцей были друзьями, работая вместе как соратники-сангвинисты.

В конце концов Распутин заговорил голосом, надломленным от горя:

— Слишком многие умерли нынче ночью.

Искариот вздохнул, раздраженно поджав губы.

— Однажды я нарушил свое слово… и был за это проклят. И поклялся больше никогда его не нарушать. И не нарушу сейчас. Что бы вы там ни думали, я не мелочен. — Он склонил голову к Распутину. — Я блюду свои долги и исполняю твое желание.

Эрин перевела дух, прикрыв глаза.

Рун будет жить.

Искариот поднял руку, и в комнату вошли два здоровяка — один брюнет, а другой блондин. Оба высокие, скроены, как танки, с толстыми шеями и руками. Подошли к мальчику, готовые забрать добычу Искариота.

Эрин двинулась остановить их, но Джордан схватил ее за руку.

В этом сражении им не победить, а любая агрессия может кончиться тем, что все их друзья погибнут от мотыльков.

Исполины грубо, но внимательно осмотрели безвольное тело, исторгнув стон из груди подростка, оглушенного морозом и наркотиком. И бесцеремонно вздернули его на ноги.

— Что вы хотите с ним сделать? — спросила Эрин.

— Не ваше дело.

— По-моему, его можно вести, — сказал один из двоих. — Он потерял много крови, но кажется достаточно сильным.

— Очень хорошо, — Искариот приглашающим жестом протянул руку к Батори. — Не желаете ли пройти со мной?

Элисабета выпрямилась.

— Почту за честь возобновить наше знакомство. — Она подняла руку, демонстрируя наручники. — Но, сдается мне, в данный момент я связана с другим.

— Освободите ее.

Христиан заколебался, но Рун кивнул ему.

— Делай, как он велит.

Больше провоцировать этого человека никто не желал. Присев, Христиан пошарил в кармане Надии и достал крохотный ключик. Графиня выставила руку так, будто на ней был надет драгоценный браслет. Христиан разомкнул наручники.

Освободившись, Батори подошла к Искариоту.

— Благодарю вас, сэр, за выказанное вами благоволение, каковое вы всегда проявляли к нашей фамилии.

Иуда почти не обратил на нее внимания, чем заставил графиню раздраженно поджать губы. Затем достал из кармана большой пистолет, направил его вперед и выстрелил.

Эрин вздрогнула от грохота, но выстрел был направлен не в нее.

Ладонь Джордана, державшая ее за руку, разжалась и скользнула прочь. Он опустился на снег рядом с Эрин.

Рыдая, она упала рядом с ним на колени. На левой стороне его груди расползалось мокрое пятно. Она разорвала его рубашку, открыв пулевое отверстие. Кровь толчками вырывалась из раны, растекаясь по голубым линиям вытатуированной на нем молнии, сбегая с груди и растекаясь под ним лужей.

Эрин плотно зажала отверстие ладонью. Пальцы покрыла скользкая теплая кровь. Он будет в порядке. Ничего страшного. Но сердцем она знала, что это не так.

— Зачем?! — крикнула она Искариоту.

— Сожалею, — бесстрастным тоном отозвался тот. — По словам пророчества, только вы трое во всем мире могли уповать воспрепятствовать мне, остановить надвигающийся Армагеддон. Чтобы предсказание не сбылось, один из трио должен умереть. После этого двое других роли уже не играют. Так что я отдаю ваши жизни вам. Как я сказал, я не мелочен, а просто расчетлив.

Он пожал плечами.

Эрин спрятала лицо в ладонях, но от правды так просто не скроешься. Своей сообразительностью она убила Джордана. Спасая Руна, обрекла на смерть человека, которого любила.

Помешать Искариоту не удастся.

Если Рыцарь Христов останется в живых, то Воитель Человечества должен умереть.

Грудь Джордана под ее ладонями больше не вздымалась. Кровь продолжала растекаться по снегу, исходя паром. В его открытый голубой глаз упала снежинка и тут же растаяла.

Он не моргнул.

— Вы не можете ему помочь, — шепнул Христиан.

Она отказывалась поверить в это.

Я могу помочь ему. Я должна помочь ему.

С залитым слезами лицом, она задыхалась от рыданий. Джордан не может умереть. Он всегда был сильным, всегда выкарабкивался. Он не может умереть от простого пулевого ранения. Это неправильно, и она не позволит этому случиться.

Эрин подняла глаза на Христиана, вцепившись в его штанину окровавленной рукой.

— Вы можете вернуть его. Сделайте его одним из вас.

Он посмотрел на нее в ужасе.

Ей было наплевать.

— Обратите его. Вы должны это ему. Вы должны это мне.

— Даже не будь это запрещено, — покачал головой Христиан, — поделать я уже ничего не могу. Его сердце уже остановилось. Слишком поздно.

Она смотрела на него во все глаза, пытаясь вникнуть в смысл сказанного.

— Извини, Эрин, — промолвил Рун. — Но Джордан ушел по-настоящему.

Скрип снега подсказал ей, что кто-то приближается, но ей не было до того ни малейшего дела. Рука с потрескавшейся, кровоточащей кожей коснулась груди Джордана.

Подняв голову, Эрин увидела, что мальчик присел рядом, хотя едва держится на ногах. Он сбросил с плеч куртку — куртку Джордана — и вернул прежнему владельцу, бережно укрыв ею рану. Облизнул потрескавшиеся губы.

— Спасибо.

Эрин понимала, что он благодарит Джордана отнюдь не только за куртку.

— Довольно, — бросил Искариот, слыша, что сирены завывают уже совсем близко. — Забирайте его.

Один из его дюжих помощников подхватил мальчика, как мешок картошки, и понес в руках. Тот вскрикнул от грубого обращения, свежая кровь закапала из его многочисленных ран, проплавляя дыры в снегу.

Эрин приподнялась, желая вступиться за мальчика.

— Пожалуйста, не делайте ему больно!

Ее попросту проигнорировали. Искариот повернулся, галантно выставив руку, и Батори приняла ее, положив свою белую ладонь в сгиб его локтя и тем самым объявляя, что выбрала, за кем идти.

— Останься, Элисабета! — взмолился Рун. — Ты не знаешь этого человека.

Графиня коснулась шарфа, прикрывающего едва затянувшийся порез на шее.

— Зато, возлюбленный мой, я знаю тебя.

Корце, покрытому мотыльками, оставалось лишь бессильно смотреть им вслед.

Эрин вернулась к телу Джордана. Она ласкала его безжизненные щеки, чувствуя под пальцами колкую щетину. Коснулась его верхней губы, затем склонилась, в самый последний раз поцеловала его губы — уже холодные, почти как у Руна.

И сердито прогнала эту мысль.

Обок нее двое сангвинистов читали молитву. Она узнала слова, но не проронила ни звука. Молитвы ее не утешат.

Джордан умер.

И никакими словами этого не поправить.

Глава 29

19 декабря, 22 часа 11 минут по центральноевропейскому времени Кумы, Италия

Леопольд стоял на берегу синего озера в южной Италии, в недвижных водах которого отражался свет звезд. Он сделал глубокий вдох, готовясь к предстоящему. Уловил в воздухе следы серы — запах слишком слабый, чтобы его учуял смертный, но все-таки сохранившийся и выдающий вулканическую природу Авернского озера. Крутые склоны древнего кратера поросли густыми лесами. Россыпь огней по ту сторону воды указывала отдаленные усадьбы и фермы, а еще дальше на горизонте сиял ночной Неаполь.

В прошлом был период, когда от озера валил пар, настолько насыщенный вулканическими газами, что пролетавшие над ним птицы падали на землю. Даже само название — Avernus — означает «лишенное птиц». Древние римляне верили, что вход в преисподнюю находится где-то близ этого озера.

Как же правы они были…

Он оглядел безмятежные синие воды, воображая, как это мирное место рождалось в огне, из лавы, взмывающей к небесам, сжигая землю, убивая всякую тварь ползучую, ходячую и летучую. Теперь же здесь раскинулась покойная долина, дающая кров птицам, рыбам, ланям и кроликам. Окружающие сосновые леса и кусты так и кишат жизнью.

Он усвоил этот урок.

Порой огонь необходим для очищения, чтобы принести крепкий мир.

На это и уповал Леопольд — принести спасение миру через пламя Армагеддона.

Он взирал на озеро, немного задержавшись здесь, чтобы возблагодарить Бога за спасение жизней находившихся в поезде. Он позвонил Окаянному после осмотра собственного гроба в Кастель-Гандольфо, в результате чего узнал, что остальные выжили, что Окаянный заключил соглашение с русским монахом, чтобы тот заманил остальных в ловушку в Стокгольме.

Собравшись с духом для выполнения долга, Леопольд повернулся к озеру спиной. Его кожаные сандалии зашаркали по красной вулканической почве тропы, ведущей к гроту Кокцея. Это древнеримский тоннель в километр длиной, проложенный еще до рождения Христа, тянущийся от озера до руин древних Кум на дальней стороне стены кратера. Тоннель, пострадавший во время Второй мировой войны, был закрыт для публики и теперь служит идеальным секретным местом.

Леопольд добрался до входа — арки из темного камня, перекрытой стальными воротами. Ему пришлось чуть поднапрячься, чтобы сломать замок и проскользнуть внутрь. Потом — на четвереньках, а где и ползком преодолевать завалы скальной породы, чтобы добраться до главного тоннеля. Дальше путь был свободен, и Леопольд побежал в темноте, не утруждаясь скрывать своей сверхъестественной быстроты. Никто здесь его не увидит.

Замедлил шаг он лишь на подходе к дальнему концу, где тоннель выходит к руинам снаружи кратера. Снаружи Леопольд ощутил прохладный бриз со стороны недалекого моря. Над головой у него, возносясь над долиной, высился храм Аполлона — древний комплекс, ныне представляющий собой разбитые колонны, каменные амфитеатры и крошащиеся фундаменты давным-давно разрушенных строений. Но Леопольда интересовал вовсе не храм. От входа в тоннель он повернул вправо, нырнув в другой тоннель. Здесь коридору, вырубленному в желтом камне, придали трапециевидную форму — узкий у основания, он расширяется кверху, так что стены наклонены наружу.[20]

Это вход в грот Кумской Сивиллы, не ведающей времени вещуньи, упомянутой Вергилием и запечатленной в Сикстинской капелле, где она входит в число пяти провидиц, предсказавших рождение Христа.

Леопольд получил предельно точные инструкции о том, что делать дальше. К этому моменту Окаянный уже должен был заполучить Первого Ангела. Леопольд должен сделать то же самое с другим. Мороз продрал его холодную кожу, грозя погнать его прочь.

Как смею я покушаться на подобное?

Но он представил себе Авернское озеро, где мир и покой родились из огня и серы. Нельзя отступаться, когда цель так близка.

Коридор протянулся на сотню ярдов в глубины под кратером. Вергилий утверждал, что путь к сивилле стократен, намекая на лабиринт, погребенный под этими руинами. То, что видно туристам, — лишь мизерная частичка истинного логова провидицы.

И все же Леопольд достиг конца туннеля и замешкался, прежде чем ступить в помещение, считающееся святая святых сивиллы. Остановившись на пороге, он оглядел резные арки и пустые каменные скамьи. Когда-то оно блистало великолепием, украшенное фресками и цветами. Вдоль стен были разложены прекрасные подношения. Цветы отдавали свое благоухание подземному воздуху. Фрукты дозревали и сгнивали здесь.

Напротив стоял ее резной трон — простая каменная скамейка.

Леопольд вообразил сивиллу, возвещающую отсюда свои пророчества, вообразил шорох листьев, которые якобы сопровождали ее прорицания, листьев, на которых она записывала свои видения будущего.

Несмотря на утверждения древних летописцев, Леопольд знал, что источник истинной силы заключается не здесь, а гораздо ниже. Сивилла избрала это место из-за того, что скрыто в самом сердце логова, чего-то такого, что она защищает от всего мира.

Пока отвага не покинула его, Леопольд ринулся через зал к трону, к арке позади него. Приблизившись к дальней стене, изучил узор, образуемый ее камнями. Потом, следуя указаниям Окаянного, нажал один за другим образующие силуэт кубка — древний знак, символизирующий именно эту сивиллу.

Как только он нажал последний камень, послышался хруст, и по стене, осыпая пыль, побежали черные трещины, обозначившие абрис двери. Леопольд знал, что есть и другие секретные пути в расположенный внизу лабиринт, но Окаянный недвусмысленно указал, что он должен пробираться к ней именно этой дорогой. Окаянный был знаком с сивиллой в другой жизни и узнал об этом ее святилище. Столетие за столетием он следил за ее перемещениями по планете, знал, что сейчас она пребывает здесь и, скорее всего, ждет их.

Леопольд толкнул дверь, и та открылась, со скрежетом проехавшись по камню. Но он остался на пороге, не отваживаясь ступить в ее царство без разрешения. Отступил обратно к трону и преклонил перед ним колени. Достал нож и порезал себе запястье.

Потекла темная кровь, позволяя благословению Христа воссиять в ней.

— Услышь мою молитву, о сивилла! — нараспев повел он. — Пробил час, дабы твое пророчество принесло плоды.

Он ждал на коленях, казалось, целые часы, но, скорее всего, прошли лишь считаные минуты.

Наконец, его острый слух уловил мягкие шлепки босых стоп по камню.

Он устремил взгляд за каменный престол в темный проем двери.

Полоска тьмы растаяла, проступил силуэт, и взору открылась безупречность темнокожей женщины, одетой в простую полотняную сорочку. Единственными ее украшениями были золотой браслет на плече и осколок серебра, висящий на золотой цепочке. Не то чтобы она нуждалась хоть в каких-то украшениях. Ее сумеречная красота пленила мысли Леопольда, разворошив даже греховные. Как мог устоять перед ней хоть кто-то? Она — воплощенная мать, возлюбленная, дочь, сама женственность.

Но не женщина.

Он не услышал биения сердца, когда она обогнула трон и уселась на него.

Она — нечто куда более великое.

Леопольд преклонил голову пред ее красотой.

— Прости меня, о Великая!

Он знал ее имя — Арелла, — но не решался воспользоваться им, находя себя недостойным.

— Мое прощение не облегчит твое бремя, — негромко промолвила она. — Ты должен сбросить его по собственному произволу.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— И он прислал тебя вместо себя, не отважившись явиться лично.

Подняв глаза, Леопольд заметил в ее взоре глубокую печаль.

— Сожалею, моя благословенная госпожа.

Она тихонько рассмеялась, и этот простой звук сулил радость и покой.

— Я недосягаема для твоих благословений, поп. Но недосягаем ли ты для моего? Ты еще можешь отказаться от задачи, которую он возложил на тебя. Еще не слишком поздно.

— Не могу. Из пламени родится вечный мир.

Она вздохнула, будто укоряя дитя.

— Из пламени родится только погибель. Мир приносит только любовь. Разве не узнал ты этого от Того, кто благословляет самое кровь, что пролил ты на моем пороге?

— Мы лишь стремимся вернуть Его любовь обратно в этот мир.

— Уничтожив его?

Леопольд сохранял молчание и решимость.

Окаянный поручил ему эту миссию — и еще одну. Он чувствовал тяжесть изумрудного камня во внутреннем кармане сутаны. Ему придется обождать. Сначала надо завершить первый долг, как бы мучительно это ни было.

Он открыл свое лицо сивилле.

Должно быть, она прочла его непоколебимую решимость и с видом безмерной печали просто протянула руки.

— Тогда пусть начинается. Я не стану вмешиваться. Дети должны совершать собственные ошибки. Даже ты.

Ненавидя себя, Леопольд встал и связал ей запястья мягкими кожаными ремнями. В отличие от него, сивилла не была наделена сверхъестественной силой, чтобы сопротивляться, дать ему отпор. Источая кожей аромат лотоса, она грациозно встала на ноги. Леопольд же, взяв шнур, тянущийся от ее пут, на дрожащих от осознания собственной дерзости ногах двинулся обратно к темному проему двери.

Как только он первым переступил порог, сернистые миазмы, возносящиеся снизу, смыли деликатное дыхание лотоса. Сглотнув, Леопольд направился вниз, во тьму, к огню и хаосу места назначения.

Глава 30

19 декабря, 22 часа 18 минут по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Он не может уйти…

Рун коснулся руки Эрин, но она почти не почувствовала этого.

— Мы должны покинуть это место, — голос его прозвучал будто откуда-то издали.

Сирены громко завывали со всех сторон.

Изумрудные бабочки упорхнули минуту назад, поднявшись по некоему беззвучному сигналу своего скрывшегося повелителя, оставив по себе лишь опустошение. От погибших почти ничего не осталось — одежда и обломки обугленных костей среди груд гнилой трухи.

Больше ничто их здесь не удерживает.

И все же Эрин продолжала льнуть к Джордану, не в силах покинуть его. Она не видела нужды уходить. Все пошло прахом. Первого Ангела забрали, Женщина Знания покинула их, переметнувшись к врагу, а Воитель Человечества лежит мертвым у ее коленей.

Джордан…

Он не укладывался в тесные рамки этого титула из пророчества.

Скрип снега под ногами заставил ее посмотреть в сторону. Миниатюрная фигурка Алексея появилась из арки лабиринта. Хоть он и монстр, Эрин обрадовалась, что он еще жив. Должно быть, его оставили охранять внешние стены ледяного дворца, и он избежал разыгравшейся здесь бойни — но не боли. Подбежав к Распутину, пал в его объятья, словно напуганный мальчик, ищущий утешения у отца. Слезы струились по его лицу, когда он окинул взором лохмотья, оставшиеся от остальных, от его темной семьи.

Христиан встал, держа тело Надии — ту малую толику, которая от него осталась, — укутанное в плащ.

— Поблизости есть собор. Мы можем найти убежище там, пока будем решать, как действовать дальше.

— Дальше? — переспросила Эрин, по-прежнему глядя на Алексея и напомнив себе, что есть и другой ребенок, подвергающийся огромному риску. Она не бросит мальчика без боя. Гнев осушил ее слезы. В исполненной горем душе вызревала стальная решимость.

— Мы должны спасти Первого Ангела.

Томми, напомнила она себе, не позволяя низводить его до бездушного титула. Это имя дали ему мать и отец, любившие его. Оно куда важнее, чем любые имена из прорицаний.

— Но трио уничтожено, и нет… — заговорил Рун, глядя сверху на Джордана.

— Мы не можем оставить Томми в руках этого монстра, — резко оборвала Эрин.

Рун и Христиан поглядели на нее с тревогой, читающейся на лицах.

Пусть себе тревожатся.

Эрин положила ладонь Джордану на плечо. Она позаботится, чтобы его похоронили в Арлингтоне, как и причитается герою, каким он был. Он спас множество жизней, в том числе и ее собственную. Чтобы отплатить за это, она спасет этого мальчика.

Завершить миссию.

Именно этого пожелал бы Джордан.

И она на меньшее не согласна.

Снежинка, упавшая на его холодное веко, растаяла, и капелька сбежала от глаза, как слеза. Эрин протянула палец, чтобы утереть ее. И тут заметила, что снег, припорошивший его щеки, начал таять и сползать с его кожи.

— Джордан! — шепнула она и, сдернув перчатку, прижала голую ладонь к его шее.

Кожа была теплой.

Сердце Эрин заколотилось о ребра. Она сдернула куртку из шкуры беспощадного волка, которой Томми так бережно укутал его тело.

Кровь лужицей собралась у Джордана на груди, в ямочке над грудиной. Эрин утерла ее ладонью, открыв его татуировку, полоску кожи над упругой мышцей. И принялась вытирать его грудь обеими руками. Поглядела на Руна, на Христиана.

Даже Распутина привлекли ее лихорадочные действия.

— Раны нет! — проронила она.

Рун опустился рядом с ней, держа ладонь над ребрами Джордана, но не коснулся их, избегая оставшихся там следов крови. Потом грудь Джордана вдруг поднялась, будто в стремлении дотянуться до ладони святого отца. Корца в шоке отпрянул.

На глазах у Эрин грудь Джордана опустилась и снова поднялась.

— Джордан? — Голос ее дрожал.

— Я слышу сердцебиение, — сообщил Христиан.

Как такое может быть?

Эрин положила ладонь ему на грудь, желая почувствовать пульс. Потом рука Джордана с другой стороны поднялась и потянулась к ее кисти, накрыв ее своей теплой ладонью.

Посмотрев на его лицо, Эрин увидела, что глаза Джордана открыты, и он смотрит на нее затуманенным взором, будто пробуждаясь от глубокого сна. Губы его разомкнулись.

— Эрин?..

Она спрятала лицо в ладонях, испытывая желание плакать и смеяться в одно и то же время.

Рун помог Джордану принять сидячее положение, одновременно нашаривая рану от выходного отверстия на спине солдата. А потом просто тряхнул головой, не найдя ничего.

— Чудо, — выдохнул он.

Джордан изумленно посмотрел на Эрин, ожидая объяснения, с чего вдруг такой переполох.

Голос ей не повиновался.

— Надо думать, прикосновение Первого Ангела, — нарушил молчание Распутин. — Кровь мальчишки.

Эрин представила, как Томми прикладывает свою окровавленную ладонь к груди Джордана.

Может ли такое быть?

Сирены добрались до площади, синие и белые сполохи замерцали за стеной. Вдали стали слышны крики.

Рун помог Стоуну подняться на ноги.

— Стоять сможете?

Джордан встал почти без усилия, дрожа и кутаясь в куртку, озадаченно глядя на свою окровавленную рубашку.

— С чего бы это я был не в состоянии стоять?

Он явно не помнил, как его застрелили.

Рун указал на выход, расположенный дальше других от сирен и огней.

— Надо идти.

Распутин кивнул, направляясь в ту сторону.

— Я знаю путь к выходу. У меня тут недалеко автомобиль.

Христиан поднял останки Надии, готовый бежать с ними.

При виде ее поверженного тела в руках молодого сангвиниста радость Эрин пошла на убыль. Но вместо того, чтобы поддаться горю, она ухватилась за полыхающий в груди гнев. Посмотрела испепеляющим взглядом на сломанных мотыльков в снегу. Питая твердую решимость лучше понять врага, обратить горе в движущее начало, наклонилась и зачерпнула ладонью нескольких сломанных мотыльков, сунув их в карман своей куртки из шкуры анафемского зверя.

Наклоняясь за последним мотыльком, Эрин горестно оглядела следы уничтожения, оставленные за собой Искариотом. Тела стригоев исковерканы до неузнаваемости, и эта загадка будет мучить Стокгольм еще довольно долго. Глядя в ту сторону, она заметила в ярде от себя что-то темное, брошенное в снегу. Подойдя, обнаружила сверток, обернутый в древнюю клеенку из пропитанного чем-то полотна. Подхватила его и сунула во внутренний карман куртки.

И едва выпрямилась, как железные пальцы вцепились ей в запястье.

Рун потащил ее к выходу. Крики полицейских за спиной стали громче. Вместе с ней Корца подгонял и Джордана. Добравшись до ледяной арки, втолкнул обоих в лабиринт.

— Бегом!

22 часа 23 минуты

Снег хрустел под ногами Руна. Он прислушивался к биению сердец бегущих Эрин и Джордана. Ровное и сильное, учащенное от нагрузки.

Сердце Стоуна звучало точно так же, как любое другое. Однако Рун твердо знал, что слышал, как оно остановилось. Он слышал молчание его смерти. Он знал, что остановившееся сердце уже никогда не забьется вновь, — но оно забилось.

Это истинное чудо.

Корца вспомнил лицо отрока, лицо Первого Ангела, представил такую благодать — возвращать мертвых к жизни. Знал ли подросток, что обладает таким могуществом? Рун понимал, что в конечном итоге подобное чудо происходит по воле Бога. Было ли это воскрешение знаком, что трио воистину служит Его воле?

Но кто именно составляет трио?

Он разглядывал спину Эрин, вспоминая уход Элисабеты. Уходя, она даже не оглянулась. И все же Рун понимал, что заслужил эту измену.

Наконец, впереди замаячил выход. Покинув величественный ледяной дворец, они затерялись в хитросплетениях темных улочек. Григорий привел их к синему минивэну, припаркованному в пустынном переулке. Они забрались в него через все двери.

Распутин сел за руль и погнал машину по темному городу.

Христиан наклонился вперед с заднего сиденья.

— Отвезите нас к церкви Святого Николая. Там мы какое-то время будем в безопасности.

— Я высажу вас там, — ответил Григорий, все еще ошеломленный утратой. — У меня самого есть где остановиться.

В зеркале заднего обзора сумрачные глаза Распутина встретились с глазами Руна; к извиняющемуся выражению в его взгляде подмешивалось безмерное горе. Корца хотел наброситься на монаха за то, что тот подстроил им западню, но старый друг еще и спас его буквально только что, воспользовавшись обещанной любезностью, чтобы спасти Руну жизнь. В конце концов, нет худшего наказания, чем уже понесенное монахом в этом лабиринте.

Еще через несколько поворотов минивэн остановился перед стокгольмским собором — церковью Святого Николая. Здание храма, выстроенное из кирпича в готическом стиле, куда скромнее, чем римские храмы. Четыре уличных фонаря бросали на его желтые стены золотистый свет. По обе стороны от огромного витражного окна-розы находились стрельчатые окна, врезанные глубоко в стены.

Рун подождал, пока все выйдут, и, как только остался с Григорием наедине, подался вперед и притронулся к его плечу.

— Сожалею о твоей сегодняшней утрате. Я буду молиться об их душах.

Распутин кивнул в знак благодарности, бросив взгляд на Алексея, и ухватился за ручонку отрока, будто боялся потерять и его.

— Я не думал, что он покажется, — прошептал Григорий. — Лично.

Рун представил ледяное выражение лица Искариота.

— Я лишь хотел бросить вызов Господу, — признался монах. — Узреть длань Его в деяниях, повергнув все в хаос собственной рукой. Поглядеть, поправит ли Он дело.

Рун сжал плечо старого друга, зная, что их всегда будет разделять пропасть. Григорий чересчур сердит на Бога, чересчур уязвлен в прошлом Его служителями на земле. Он и Рун никогда не могли до конца примириться, но сегодня хотя бы расстанутся по-человечески.

Григорий проводил взглядом уходящего Джордана.

— В конечном итоге, может статься, я и узрел длань Господню. — Монах полуобернул к Руну залитое слезами лицо.

Еще раз пожав ему плечо на прощанье, Рун выбрался из автомобиля и захлопнул дверцу. Машина покатила по улице, оставив их в ночи одних.

В шаге от него Христиан держал закутанную голову Надии на плече, будто она спала, придерживая ее затылок ладонью.

Рун тоже прошел с ней плечом к плечу через множество сражений. Во многих отношениях она была сильнейшей среди них, ее не терзали никакие сомнения. Ее преданность делу была истовой и несгибаемой. И ее утрата — и как сангвиниста, и как друга — невосполнима.

— Надо убраться с улицы, — предупредил Джордан.

Рун кивнул, и Христиан направился к боковой стене церкви, пройдя под голыми ветвями деревьев, сбросивших листву на зиму. Корца запрокинул голову, чтобы посмотреть на окна собора. Внутри этот храм с побеленным потолком и арками из красного кирпича прекрасен. Здесь их молитвы о Надии дойдут по назначению.

В задней части храма, встав лицом к лишенной особых примет стене, Рун прошел привычный ритуал, порезав себе ладонь и открыв тайную дверь сангвинистов. Он вспомнил, как Надия делала то же самое всего полсуток назад, и никто из них не догадывался, что делает она это в последний раз.

Христиан поспешил внутрь и вниз по темным лестницам.

Джордан последовал за ним, включив фонарик. Эрин держала солдата за руку, как держат только близкого человека. Рун вспомнил, как слушал ее сердце, постигая бездонность горя этой женщины. И все же, вопреки всем ожиданиям, Джордан к ней вернулся.

В груди Корцы вспыхнула зависть. Столетия назад он однажды утратил любимую, но к нему она вернулась уже преображенной вовеки.

Для него обратного пути нет.

Рун вошел в тайную часовню внизу. Сводчатые потолки, как и в церкви наверху, века назад покрасили в безмятежный голубой цвет, чтобы напоминать сангвинистам о небе, о возращенной им Божьей милости. По обе стороны от него были стены из красного кирпича, впереди — простой алтарь с иконой, изображающей Лазаря, восстающего из мертвых перед лучезарным Христом.

Пройдя вперед, Рун разгладил напрестольную пелену, а затем Христиан уложил на нее останки Надии, не разворачивая их. Затем оба помолились над ней. Со смертью все нечестивое покинуло ее окончательно.

В смерти она обрела избавление.

Эрин и Джордан также склонили головы во время этих прощальных молитв, сложив ладони перед грудью. Горе звучало в каждом вздохе, в каждом биении сердца, потому что они тоже оплакивали ее.

Окончив панихиду, Христиан отступил от алтаря.

— Мы должны идти.

— Мы здесь не останемся? — осведомился Джордан усталым голосом.

— Нельзя рисковать, — ответил Христиан. — Если мы надеемся спасти мальчишку, то должны двигаться.

Рун поддержал его, напомнив:

— Где-то в самой Церкви затаился предатель. Мы не должны оставаться на одном месте слишком долго. Особенно здесь.

— А как быть с телом Надии? — спросила Эрин.

— Здешние священники поймут, — заверил ее Рун. — И позаботятся, чтобы она вернулась в Рим.

Рун склонил голову в последний раз, воздавая ей честь, а затем оставил ее хладный труп в одиночестве на алтаре и вышел вслед за остальными.

Сейчас ему надо позаботиться о живых.

Глава 31

19 декабря, 23 часа 03 минуты по центральноевропейскому времени Стокгольм, Швеция

Эрин шла по хорошо освещенной улице, направляясь прочь от теплого убежища собора. Снег повалил гуще, сократив размеры окружающего мира. Скоро хлопья покрыли ее волосы и плечи. На тротуарах уже скопился слой в несколько дюймов.

В этот час машин, рокочущих шинами по мостовой, пробивая фарами конусы света сквозь падающий снег, было совсем немного.

Она крепко держалась за Джордана — и чтобы не поскользнуться на обледеневшем тротуаре, и чтобы знать, что не грезит. Шагая, смотрела, как теплое дыхание, срываясь с его губ, обращается в морозном воздухе в белые облачка.

Менее часа назад он был мертв — ни дыхания, ни сердцебиения.

Эрин разглядывала Джордана сбоку. Ее логический ум пытался постичь это чудо, поместить его в научный контекст, понять правила. Но пока что она просто крепко держалась за него, радуясь, что он теплый и живой.

Рун шагал по другую сторону от нее. Он выглядел совсем выбившимся из сил, куда слабее, чем можно было бы объяснить недавней потерей крови. Эрин догадывалась, в чем тут причина. Батори немало постаралась, чтобы причинить ущерб — и не только его телу. Он до сих пор явно любит ее, и графиня, похоже, специально нацелилась на эти чувства, чтобы ранить его побольнее.

Наконец, Христиан остановился перед ярко освещенной витриной.

— Где это мы? — поинтересовался Джордан.

— Это интернет-кафе, — Христиан открыл дверь, звякнув колокольчиком, прикрепленным к дверной раме. — Ближайшее, которое я смог отыскать в столь поздний час.

Обрадовавшись возможности сбежать от снега, Эрин поспешила в теплое помещение. Внутри заведение больше напоминало дежурный магазин, чем интернет-кафе, — слева протянулись полки с продуктами, а одну стену занимал холодильник. Но в глубине перед компьютерными мониторами и клавиатурами, установленными на длинном карточном столе, посетителей ожидали два складных металлических стула.

Христиан переговорил с женщиной, скучавшей за стойкой, одетой во все черное, с серебряной штангой в языке, поблескивавшей, когда она говорила. Священник приобрел сотовый телефон, задавая лаконичные вопросы по-шведски. Покончив с этим, вручил ей стоевровую банкноту и направился в глубину магазинчика.

Джордан, оставшись у стойки, заказал четыре сосиски с роликового гриля, выглядевшие так, будто они вертелись на нем с самого начала тысячелетия. Эрин добавила к заказу две коки, пару пакетов картофельных чипсов и горсть шоколадных батончиков.

Следующий шанс поесть может выпасть еще не скоро.

Джордан отнес их еду на загруженном подносе к компьютерному столу. Христиан уже сидел перед монитором, и его пальцы порхали по клавишам настолько быстро, что и не уследишь.

Рун маячил у него за плечами.

— Что ты делаешь? — спросил Джордан, уминая сосиску.

— Проверяю, как работает запасной план, который мы составили с кардиналом Бернардом.

— Какой запасной план? — настоятельным тоном осведомилась Эрин, на время забыв о нераспечатанном батончике.

— Кардинал хотел, чтобы мы держали дражайшую графиню на коротком поводке, — пояснил Христиан. — На случай, если она порвет путы и попытается сбежать. Я разработал способ проследить за ней.

Схватив молодого сангвиниста сальными пальцами за плечо, Джордан ухмыльнулся.

— Прицепил к ней маячок, не правда ли?

— Вшил в плащ, — улыбнулся Христиан.

Эрин тоже улыбнулась. Если удастся отследить Батори, то велики шансы, что удастся найти и мальчика.

Рун бросил на младшего собрата гневный взгляд.

— Почему меня об этом не уведомили?

— Это уж вы с Бернардом разбирайтесь, — Христиан, раздосадованный, что приходится прибегать к таким отговоркам, опустил голову.

Рун тяжело вздохнул, подавляя свой гнев. Эрин прочла по его глазам, что он все понял и принял. Кардинал не доверял Руну, опасаясь, что он может убежать вместе с графиней. Вряд ли Корца, прятавший Батори столетиями, смеет винить Бернарда за подобную предосторожность.

— Чтобы поймать ее сигнал и засечь местоположение, может потребоваться несколько минут, — предупредил Христиан. — Так что располагайтесь поудобнее.

Эрин именно так и поступила, обняв Джордана за талию и положив голову ему на теплую грудь, слушая биение его сердца и наслаждаясь каждым мощным «тук-тук».

Спустя минут десять наяривания по клавишам и сетований под нос на скорость соединения Христиан ахнул кулаком об стол — не в гневе, а от радости.

— Есть! — провозгласил он. — Принимаю ее сигнал в аэропорту.

Рун стремительно развернулся, взмахнув своим черным плащом, увлекая за собой Христиана, быстро завершившего сеанс. Двое сангвинистов ринулись прочь, не трудясь скрыть свою сверхъестественную скорость от буфетчицы.

Девушка, с головой ушедшая в зачитанную книжонку в бумажной обложке, заткнув уши наушниками айпода, даже не заметила этого.

Джордан поспешил за ними, по пути брюзжа:

— Порой мне от всей души хочется, чтобы этим ребятам требовалось хоть иногда поесть и поспать.

Эрин, снова схватив его за руку, рысцой вместе с ним припустила к двери, помахав на прощание девушке за стойкой. И тоже получила от нее ноль внимания, фунт презрения.

И едва удержалась от улыбки, внезапно заскучав по своим студентам.

23 часа 18 минут

Элисабета устроилась на сиденье у окошка самолета. Салон почти такой же, как тот, в котором она путешествовала сюда, — шикарные кожаные кресла, маленькие привинченные столики. Только на сей раз ее не вогнали в гроб. Стоило ей притронуться к шарфу на шее, как гнев снова вспыхивал у нее в груди.

Она выглянула за круглое окошко. Огни аэропорта, окруженные мерцающими снежными ореолами, сияли во тьме. Элисабета застегнула на талии диковинный незнакомый пояс. Она еще ни разу не пользовалась подобными приспособлениями, но Искариот и отрок свои застегнули, и она заключила, что и ей следует поступить так же.

Элисабета оглядела мальчика, сидящего рядом, пытаясь понять, что же делает его таким особенным. Он Первый Ангел, еще один бессмертный, но с виду совершенно нормальное дитя. Она даже слышала, как его сердце колотится от страха и боли. Перевязав самые серьезные из его ранений, ему выдали серые портки и сорочку, мягкие и свободные, чтобы не натирали ссадины на коже.

Они называют это «спортивным костюмом».

Элисабета переключила внимание на загадку, сидящую напротив.

Иуда Искариот.

Он снял свое пальто, под которым оказался хорошо сшитый современный кашемировый костюм. На маленьком столике между ними стоял стеклянный ларец, вмещающий его коллекцию бабочек, не считая трех, летающих по салону. Элисабета понимала, что они оставлены на свободе как напоминание о цене неповиновения, будто она не платила эту цену столетиями.

Самолет разгонялся по заснеженному черному полю. Элисабета сплела ладони на коленях, позволив накидке накрыть их, чтобы Искариот не видел ее беспокойства. Она старалась не воображать, как это металлическое сооружение срывается в воздух и несется через сотни миль над сушей и морем.

Подобные штуковины противны природе.

Рядом с ней мальчик развалился в кресле, явственно равнодушный к самолету и к тому, как он устроен. На серой ткани проступили несколько алых пятен крови, сочащейся из сотен трещинок в его оттаявшей коже. Запах крови витал в воздухе салона, но, как ни странно, почти не искушал Элисабету.

Неужели кровь ангелов отличается от человеческой?

Отрок отбросил с глаз каштановые волосы. Он старше, чем ей показалось поначалу, — наверное, лет четырнадцать. В точности такое же страдальческое лицо было и у ее собственного сына Павла, когда тому случалось пораниться. При этом воспоминании Элисабета преисполнилась печалью, зная, что сын давно мертв, да и все остальные дети тоже. Она гадала, что же стало с ее сыном.

Долго ли он прожил? Счастливо ли? Женился ли он и стал ли отцом?

Ей хотелось знать эти простые факты. Горечь подкатила ей под горло. Своим единственным опрометчивым поступком Рун отнял это все у нее. Она лишилась дочерей, сына — всех, кого любила.

Отрок чуть подвинулся в кресле, издав сдавленный стон. Как и она, он лишился всего. Рун поведал ей, как родители мальчика умерли у него на глазах, отравленные ужасным газом.

Она ласково коснулась плеча чада.

— Тебе очень больно?

Он устремил на нее недоумевающий взгляд.

Конечно же, ему больно.

Порез над одной бровью покрылся засохшей коростой. Уже почти затянулся. Элисабета притронулась к собственному горлу, до сих пор саднящему после ранения от руки Надии. Она тоже исцелится, но потребуется новая кровь.

Будто прочитав ее мысли, Искариот бросил на Элисабету быстрый взгляд.

— Напитки подадут через минутку, моя дорогая.

За стенами кабины двигательные машины завыли тоньше, и самолет плавно взмыл в небо. Элисабета затаила дыхание, будто это поможет самолету удержаться в воздухе. Аппарат поднимался все выше. Желудок у нее подкатывал под горло и опускался. Ощущение напомнило ей скачки на любимой кобыле через барьеры.

Наконец их курс выровнялся; самолет скользил в воздушных струях гладко, как сокол.

Элисабета медленно выпустила воздух из груди.

Искариот поднял руку, и белокурый медведь в человеческом обличье, сопровождавший их на пути из лабиринта, выбрался в заднюю часть самолета.

— Пожалуйста, Хенрик, принеси напитки нашим гостям. Пожалуй, чего-нибудь теплого после льда и мороза.

Склонив голову, тот удалился.

Элисабета снова обратила внимание к окошку, плененная тем, что огоньки внизу становятся все меньше и меньше. Они летят выше любой птицы. Ликование забурлило в ее груди.

Пару минут спустя Хенрик вернулся.

— Горячий шоколад, — доложил он, наклоняясь, чтобы вложить исходящую паром кружку в руки мальчика.

Потом поднес небольшую чашу Элисабете. Пьянящий аромат теплой крови воспарил к ее ноздрям. Она заметила белую полоску в сгибе толстой ручищи силача с проступившей на ней капелькой крови. Похоже, ради своего господина этот холоп не остановится почти ни перед чем. Искариот возвысился в ее глазах.

Приняв чашу, Элисабета осушила ее теплое содержимое одним духом. Жар и упоение разлились от живота к рукам, ногам, добежав до самых кончиков пальцев. Саднящая боль в горле сразу пошла на убыль. Теперь в ее жилах забурлили силы и восторг.

И как могут сангвинисты воздерживаться от такого удовольствия?

Воспрянув, она переключила внимание на своего юного спутника, вспомнив беседу во время поездки на поезде.

— Как я понимаю, ваше имя — Томас Болар.

— Томми, — ответил он негромко, предлагая быть с ним накоротке.

Она ответила тем же.

— Тогда можешь звать меня Элисабета. И перейдем на «ты».

Мальчик устремил взгляд на нее чуть более сосредоточенно. Графиня тоже в свою очередь разглядывала его. Он может оказаться ценным союзником. Он нужен Церкви, а если он и вправду Первый Ангел, то может обладать могуществом, которого она еще не постигла.

— Тебе надо выпить, — сказала она, кивнув на кружку в его руках. — Это тебя согреет.

По-прежнему глядя на нее, он поднес кружку к губам и пригубил, чуть поморщившись от обжигающего напитка.

— Хорошо, — она обернулась к Хенрику. — Принеси чистые полотенца и горячую воду.

Блондина ее тон несколько покоробил. Он поглядел на своего господина.

— Принеси ей, что просит, — приказал Искариот.

Через минутку, пока Элисабета смаковала эту маленькую победу, Хенрик вернулся с миской и стопкой белых полотенец. Намочив первое полотенце, она протянула его Томми.

— Оботри лицо и руки. Осторожненько.

Казалось, Томми склонен отказаться, но она не опускала руку, пока он с усталым вздохом не взял полотенце. Поставив кружку, повертел горячее полотенце в руках и прижал его к лицу. Вскоре он уже протирал вторым полотенцем руки, сунул под рубаху и обтер грудь. Черты его смягчились от нехитрого удовольствия, доставляемого влажным теплом.

Его взгляд, тоже смягчившийся, снова встретился с ее глазами.

— Спасибо.

Элисабета чуть кивнула и переключила внимание на седовласого человека напротив. Когда она встречалась с ним в прошлый раз, на нем была серая шелковая туника дворянина. Казалось, прошло всего несколько месяцев — столетия для Элисабеты, спавшей в ловушке Руна, пролетели незаметно. Тогда один из его перстов украшал перстень с рубином, каковой он подарил младшей дочери Элисабеты — Анне — залогом клятвы оберегать род Батори.

Но почему?

И она задала этот вопрос теперь.

— Почему вы посетили меня, когда я была заточена в Чахтицком замке?

Он разглядывал ее довольно долго, прежде чем ответить:

— Ваша участь была мне небезразлична.

— Из-за пророчества?

— Весть о вашем искусстве целительницы, о вашем остром уме и зорком зрении разлетелась по свету. До меня доходили слухи, что Церковь проявляет интерес к вам и к вашей семье. Так что я прибыл лично проверить, так ли уж правдива молва о вашей мудрости.

Значит, он явился выведывать по поводу пророчества, как пес, обнюхивающий подол платья.

— И что же вы нашли? — осведомилась она.

— Я нашел, что интерес Церкви может быть вполне оправданным. И решил присматривать за женщинами вашего рода.

— За моими дочерьми, Анной и Екатериной.

Он утвердительно наклонил голову.

— И многими после них.

Элисабета изнемогала от желания заполнить пробелы в прошлом, узнать об участи своей семьи.

— И что с ними стало? С Анной и Екатериной?

— У Анны детей не было. Но у вашего старшего ребенка — Екатерины — были две дочери и сын.

Она отвернулась, страстно желая увидеть их, плоть и кровь благородной династии Батори. Обладали ли они невзыскательной красотой и непринужденной грацией Екатерины? Ей этого уже не узнать, потому что они тоже давно мертвы.

И все из-за Руна.

— А что было с моим сыном Павлом?

— Он женился. Жена родила ему троих сыновей и дочь.

На Элисабету нахлынуло облегчение от знания, что все они жили, что у них все-таки была нормальная жизнь. Она боялась спросить, долго ли они жили, как разворачивалась их жизнь. Пока что ей довольно знать, что род ее не прервался.

Бросив полотенце в миску рядом со своим креслом, Томми откинулся на спинку, скрестив руки, уже выглядя более умиротворенным.

— Тебе надобно допить, — упрекнула она его, указывая на кружку. — Это поможет тебе восстановить силы.

— Да зачем мне силы? — пробормотал он. — Я же просто пленник.

Подняв кружку, Элисабета вручила ее мальчику.

— Как и я. А пленники должны поддерживать свои силы любой ценой.

Томми принял кружку из ее рук. В его карих глазах мелькнуло любопытство. Наверное, он не осознавал, что она такая же узница, как он.

Искариот поерзал в кресле.

— Вы вовсе не пленники. Вы мои гости.

То же самое говорили все ее тюремщики.

Судя по виду, Томми эти слова доставили ничуть не больше облегчения, чем ей. Он покручивал кружку, заглядевшись на содержимое. Яснее ясного, что он был любимым дитятком, это видно всякому. А потом его умыкнули, ранили, и он проникся настороженностью.

Наконец, Томми поднял глаза, готовый взглянуть в лицо человеку напротив.

— Куда вы нас везете?

— На встречу с вашей участью, — ответил Искариот, сложив пальцы домиком и глядя поверх их кончиков на мальчишку. — Вам повезло появиться на свет в столь кардинальный момент.

— Я не чувствую себя везунчиком.

— Порой постичь собственную участь невозможно, пока она тебя не настигнет.

Томми просто громко вздохнул и устремил взгляд за окно. После долгой паузы Элисабета заметила, что он украдкой разглядывает ее, присматриваясь к ее рукам и лицу.

— В чем дело? — наконец спросила она.

Он поморщился.

— Сколько вам лет?

Она улыбнулась над неучтивым вопросом, понимая мальчишеское любопытство, ценя прямоту Томми.

— Я родилась в 1560 году.

Он шумно втянул воздух, брови его полезли на лоб.

— Но многие из прошедших веков я просто проспала. Я разумею сей современный мир не так хорошо, как надлежит.

— Как в сказке о спящей красавице, — заметил он.

— Сия сказка мне неведома, — призналась Элисабета, снова заставив его приподнять брови. — Поведай мне ее. А после, быть может, будешь любезен рассказать побольше об этом веке, как мне научиться жить в нем.

Томми кивнул — похоже, обрадовавшись возможности отвлечься; быть может, и ей нужно отвлечься ничуть не меньше, чем ему. Набрав в грудь побольше воздуха, он повел свой рассказ. Пока она внимательно слушала его повествование о волшебстве и феях, его рука скользнула поверх подлокотника, угнездившись в ее ладонях.

Элисабета чувствовала пожатие его теплых пальцев. Каковы бы ни были его могущество и неведомая участь, она видела, что еще это и одинокое чадо, лишившееся отца и матери.

Как Павел после суда над ней.

Она сжала его пальцы своими, чувствуя, как в груди занимается незнакомое чувство.

Желание защитить.

23 часа 32 минуты

На заднем сиденье угнанного серебристого «Ауди» Джордан изо всех сил уцепился за поручень. За рулем сидел Рун, гнавший автомобиль на полном газу через Стокгольм к аэропорту. Джордан старался не обращать внимания на светофоры, когда они проносились на красный свет. Отчаянные ситуации требуют отчаянных мер, но это вовсе не означает, что он хочет впечататься в фонарный столб.

Стоун лишь уповал, что владелец автомобиля купил хорошую страховку.

Теперь, выехав на шоссе, Рун вилял из ряда в ряд так, будто разделительные полосы нанесены лишь для порядка. Сидевший впереди Христиан, не замечая опасности, изучал свой новый телефон, используя мобильное соединение, чтобы следить за перемещениями графини. Минуту назад он сообщил, что она уже в воздухе, летит от Стокгольма на юг над Балтийским морем.

Рун категорически не желал дать ей еще хоть минуту форы. Сейчас он шел на обгон полуприцепа, держась к нему почти впритирку, так что борт их автомобиля от подножки грузовика отделяло не больше дюйма.

Эрин вцепилась Джордану в руку.

— Если закрыть глаза, будет полегче, — заметил он.

— Я хочу видеть, когда придет смерть.

— Сегодня я уже раз умер. И не рекомендую это повторять, хоть с открытыми глазами, хоть с закрытыми.

— А ты ничего не помнишь из того, что было, когда ты?..

Ее голос пресекся.

— Когда я был мертв? — Джордан пожал плечами. — Помню, как меня садануло в грудь и я упал. А потом все почернело. Последнее, что я видел, были твои глаза. Кстати, ты выглядела встревоженной.

— Да я и была. И до сих пор встревожена, — она сжала его кисть в обеих ладонях. — А что ты помнишь после этого?

— Ничего. Ни белого света, ни ангельского хора. Смутно помню, что мне привиделся день, когда меня ударила молния. Линии татуировки прямо припекло. — Он почесал плечо. — До сих пор вроде как зудит.

— Отметка прошлой смерти, — произнесла Эрин, вглядываясь в его лицо, будто отыскивая значение этой детали.

— Наверно, Небеса не хотели моей смерти ни тогда, ни теперь. В общем, следующее, что я помню, — что опять смотрю в твои глаза.

— Как ты чувствуешь себя сейчас?

— Будто проснулся рождественским утром, полон энергии и готов к действию.

— Для меня рождественское утро — видеть тебя здесь.

Джордан пожал ей руку, и тут Рун вдруг ударил по тормозам, швырнув пассажиров на натянувшиеся ремни безопасности.

— Приехали, — объявил Корца.

Джордан увидел, что они снова в аэропорту, припаркованы прямо рядом со своим самолетом.

Все быстро выбрались из машины, торопясь продолжить преследование.

Рун и Христиан повели Эрин к самолету.

Идя следом, Джордан чувствовал угрызения совести, что только что соврал Эрин — во всяком случае, не сказал ей всей правды.

Он потер плечо. Весь его левый бок полыхал огнем, не желавшим утихать, пробегая по фрактальным линиям цветка молнии. Значения этого пламени он не знал — только его источник.

Что-то сидит внутри меня.

Глава 32

19 декабря, 23 часа 50 минут по центральноевропейскому времени Над Балтийским морем

Как только самолет набрал высоту крейсерского полета, Рун отстегнул ремень. Ему нужно было ходить, движением дать выход своему негодованию. Перед тем он едва мог сдержать нетерпение, пока Христиан проводил бесконечную предполетную проверку, а Джордан осматривал самолет с датчиком в поисках спрятанной бомбы. И то и другое было разумными мерами предосторожности, но, зная, что с каждой минутой Элисабета улетает все дальше и дальше, Рун выходил из себя из-за малейших проволочек.

Он представлял надменное лицо человека, убившего Надию. Теперь Элисабета у него под каблуком, и он может раздавить ее одним движением.

Зачем он забрал ее?

Почему она отправилась с ним?

По крайней мере, ответ на последний вопрос Рун понимал. Он бросил взгляд назад, на пустой гроб, где Элисабета была заточена во время перелета.

Я не смог ее защитить.

Но кто же этот человек на самом деле?

Пока они ехали в аэропорт, Григорий прислал на телефон Руна сообщение. В нем содержался рисунок старинного якоря.

Под ним были слова: «Се есть символ. Стерегитесь его».

Нуждаясь в движении, Рун дошел до кокпита и заглянул в отсек, озаренный светом приборной панели.

— Можешь войти, — сказал Христиан, указав на пустое кресло второго пилота.

Корца остался в дверях. Ему не хотелось находиться близко от рычагов управления из опасения, что он нечаянно заденет что-нибудь с сокрушительным результатом.

— Я по-прежнему отслеживаю самолет графини, — сообщил Христиан. — Он продолжает путь на юг, придерживаясь предписанного полетного коридора. Теперь все упирается в преследование. Попробуем сократить отрыв. Но стоило ли нам вообще в это ввязываться?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты и вправду веришь, что человек, которого мы преследуем, — Предатель Христа? — спросил Христиан. — А не какой-нибудь помешавшийся умом?

— Элисабета узнала в нем своего современника, а значит, он бессмертен. Но у него еще и бьется сердце. Значит, он не может быть стригоем, он кто-то другой.

— Как и мальчишка.

Рун поразмыслил об этом, чувствуя, что между этими двоими должна быть связь.

Но какая?

— Действительно ли он Иуда Искариот из Евангелий или нет, — произнес Корца, — ему было даровано бессмертие при сохранении его человеческой природы. К подобному чуду вроде бы должен был приложить руку Бог, а может, это деяние Христа, как утверждает этот человек.

— Если ты прав, то это чудо даровано ему с какой-то целью.

— Свершить Апокалипсис?

— Быть может. — Христиан поглядел на Руна, коснувшись своего креста. — Ежели ты прав, не препятствуем ли мы воле Божьей, пытаясь остановить его, преследуя его, пытаясь спасти этого отрока?

Позади них возникло какое-то движение. Это Эрин отстегнулась и подошла к ним, увлекая за собой Джордана. Оба они перед взлетом переоделись в чистую, сухую одежду. Женщину окружал аромат лаванды, толкнувший Руна дальше в кокпит, чтобы держаться от нее подальше.

Она прислонилась к дверному косяку.

— Кто-нибудь из вас верит, что пытать невинное дитя — воля Божья?

— Не забывай, — напомнил ей Джордан, — что мы говорим об Иуде. Разве ему не отведена роль плохого парня во все времена?

— Смотря как интерпретировать Евангелия, — возразила Эрин, оборачиваясь к нему, но слова ее предназначались для всех. — В канонических текстах Библии Христос знал, что Иуда собирается предать Его, но ничем не помешал этому. Христу было нужно, чтобы кто-нибудь предал Его римлянам, чтобы Он мог умереть на кресте за людские грехи. Фактически же в гностическом апокрифе — Евангелии от Иуды — говорится, что Христос просил его о предательстве, что Он сказал Иуде: «Ты же превзойдешь их всех, ибо человека, который носит Меня в себе, ты принесешь в жертву». Так что характер Иуды в лучшем случае неясен.

Джордан нахмурился, явно не принимая это суждение.

— Неясен? Да я собственными глазами видел, как он покосил Надию и распутинских детишек. Он выстрелил мне в грудь. Я не куплюсь на то, что он представляет силы добра.

— Быть может, — отозвался Христиан. — Но, вероятно, Богу порой нужно, чтобы действовали силы зла. Предательство Иуды служило высшему предназначению. Как Эрин и сказала, Христу нужно было умереть ради прощения наших грехов. Быть может, именно это и происходит сейчас. Злое деяние, служащее высшей цели.

Эрин скрестила руки.

— Значит, мы должны сидеть сложа руки и дать злу свершиться на тот случай, что может получиться положительный результат. Типа цель оправдывает средства.

— Но каковы эти средства? — спросил Джордан, со своей обычной практичностью нацеливаясь в самую суть проблемы. — Мы по-прежнему не представляем, чего этот ублюдок хочет от парнишки.

— Тот остается предреченным Первым Ангелом, — напомнил им Рун. — Отрок должен послужить предначертанию. Быть может, Иуда намеревается извратить это таким же образом, как попытался разбить трио, убив Джордана.

Стоун потер грудь, словно эта мысль привела его в замешательство.

— Но что собой представляет Томми? — сдвинула брови Эрин. — Он явно не может умереть. Значит, он действительно ангел?

Рун поглядел на нее с сомнением.

— Я слышал биение его сердца. Оно звучало естественно и по-человечески, а не как нечто внеземное. Я подозреваю, что в лучшем случае он несет ангельскую кровь, некое благословение, снизошедшее на него на вершине горы в Масаде.

— Но почему он? — спросила Эрин. — Почему Томми Болар?

Рун неуверенно покачал головой.

— Там, на горе, я пытался утешить его, спросить, что ему ведомо о трагических событиях, убивших столь многих, но обошедших его стороной. Он упомянул, что нашел голубя со сломанным крылом, что пытался спасти его как раз перед тем, как земля разверзлась и началось землетрясение.

— Единственный акт милосердия? — пробормотала Эрин. — Довольно ли этого, чтобы заслужить такое благословение?

Христиан оглянулся, ощутив, как самолет тряхнуло в турбулентности.

— Голубь зачастую выступает символом Святого Духа. Быть может, этот посланец искал кого-нибудь заслуживающего подобного благословения. Он был подвергнут небольшому испытанию.

Рун кивнул.

— Придя на эту гору, он был обычным отроком, но, совершив сей акт милосердия в нужное время и в нужном месте, обрел ангельскую кровь.

— Мне плевать, что там у него в крови, — заявил Джордан. — Если вы правы, то, по сути, он до сих пор просто мальчишка.

— Он не просто мальчишка, — возразил Рун.

— Но он еще и мальчишка, — упорствовала Эрин. — И мы не должны об этом забывать.

Рун не мог оспаривать правоту ее слов, но ничего из сказанного не снимало коренную проблему, выраженную Христианом. Корца обернулся ко всем лицом.

— Так мы рискнем воспрепятствовать осуществлению воли Божьей, спасая Томми из рук Искариота?

— Чертовски прямолинейно, — Джордан, готовый лезть в драку за мальчика, выпятил подбородок. — Мой бывший командир заставил каждого солдата затвердить назубок: чтобы зло восторжествовало, нужно лишь, чтобы добрые люди ничего не делали.

Эрин была настроена не менее решительно.

— Джордан прав. Все дело в свободе воли. Томми Болар избрал спасти этого голубя и был благословлен за этот добрый поступок. Мы должны позволить мальчику выбрать собственное будущее, а не дать Искариоту отнять его.

Меньшего Рун от этой пары и не ожидал и почерпнул силы у них.

— Христос пошел на крест добровольно, — согласился он. — Мы дадим этому отроку Томми ту же свободу решить свою участь самостоятельно.

23 часа 58 минут

Самолет опять попал в зону турбулентности, и Христиан велел всем снова занять места в креслах. Броски и тряска отражали метания, царившие в душе Эрин, не давая ей успокоиться. Пристегивая ремень, она понимала, что должна поспать, однако заодно понимала, что любые старания добиться этого будут тщетны.

Джордан, казавшийся менее встревоженным, зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул. Армейская школа пошла ему на пользу; похоже, он способен спать при любых обстоятельствах.

Когда он откинул спинку кресла, устраивая свое крупное тело поудобнее, Эрин посмотрела за окно, во тьму, раскинувшуюся над полночным морем. Ее мысли неизменно вертелись вокруг загадки Томми Болара и отрезка истории, касающейся Иуды Искариота. Наконец, чтобы хоть как-то отвлечься, она полезла в карман куртки и достала предмет, завернутый в клеенку, найденный в снегу ледяного лабиринта.

Сидевший напротив Рун заерзал, пристально уставившись на сверток у нее в руках.

— Это принадлежит графине. Она нашла это вмороженным в стену лабиринта. Должно быть, обронила его во время переполоха.

Эрин приподняла брови, вспомнив, как и сама нашла одеяльце сестры, точно так же вмороженное в лед русским монахом, чтобы отвлечь ее внимание и причинить боль. Вид этой перепачканной тряпицы глубоко задел ее за живое.

Тем не менее я все равно бросила ее.

Она потерла клеенку подушечкой большого пальца. Очевидно, Батори свой приз достала. Был ли такой выбор в лабиринте правильным? Эрин предпочла следовать велению рассудка, а не эмоций. И все же Батори победила, проломив лед и тем срезав путь. Может, Григорий испытывал их сердца?

Не потому ли я проиграла?

Даже сейчас горечь сожаления не оставляла ее. Надо было добыть одеяльце, забрать его в Калифорнию, чтобы похоронить в могиле сестренки, где ему и место.

Эрин разглядывала предмет, вертя его в руках и гадая, что там внутри такое, раз оно устроило Батори такую же эмоциональную встряску, как ей — одеяльце. Испытывая потребность узнать это, она принялась возиться с узлом. Пальцы при каждом скачке самолета соскальзывали.

Наконец, ей удалось чуть ослабить бечевку. Она не спеша распутала узел до конца и отогнула уголок клеенки. Похоже, холстина, обработанная воском для водонепроницаемости.

— Что бы там ни было, — пробормотала Эрин себе под нос, — но для Батори эта штука была важна.

— Тогда, наверное, это что-то личное, — протянул к ней ладонь Рун. — И мы должны проявить к этому уважение.

Эрин задержала руку, вспомнив, как ее саму возмутила мысль, что Распутин надругался над могилой ее сестры, чтобы добыть одеяльце.

Не совершаю ли я сейчас такого же надругательства?

Рядом зашевелился Джордан, явно проснувшийся.

— То, что там находится, может подсказать нам, с чего это наш ублюдок заинтересовался графиней. Это может спасти ей жизнь. Это может спасти жизнь нам.

Эрин поглядела на Руна, вопросительно приподняв брови. Святой отец опустил руку на колени, признавая ее правоту.

Хотя самолет то взмывал, то обрушивался вниз, Эрин разворачивала толстую ткань медленно и аккуратно. Внутри оказалась книга в кожаном переплете, покрытом пятнами старости. Эрин бережно провела пальцем по гербу, тисненному на обложке.

Он изображал геральдического дракона, обвившегося вокруг трех горизонтальных зубов.

— Это фамильный герб рода Батори, — сообщил Рун. — Зубы означают дракона, якобы сраженного воином Витусом, основателем династии Батори.

Заинтересовавшись еще больше, Эрин осторожно приподняла обложку, открывшую взору бумагу, побуревшую от времени. По странице бежали каллиграфические строки, выведенные женской рукой чернилами из дубовых орешков. Тут же находился прекрасно выполненный рисунок растения: листья, ствол, даже подробное изображение корневой системы.

Пульс Эрин участился.

Должно быть, это ее личный дневник.

— Что там говорится? — поинтересовался Джордан, садясь ровнее и склоняясь к ней.

— Это латынь, — она поломала голову над первым предложением, осваиваясь с почерком. — Здесь описание ольхи, перечисляющее свойства различных частей растения. Включая снадобья и способы их приготовления.

— В свое время Элисабета была любящей матерью и целительницей, — промолвил Рун настолько тихо, что они едва расслышали.

— В наше время она убийца, — заявил Джордан.

Корца оцепенел.

Эрин перевернула страницу. Там обнаружился виртуозный рисунок тысячелистника. Графиня воспроизвела его соцветия, перисто-рассеченные листья и стержневой корень, покрытый тонкими корешками по бокам.

— Похоже, она была еще и одаренной художницей, — заметила Эрин.

— Это так, — с еще более сокрушенным видом согласился Рун, по-видимому, огорченный этим напоминанием о богине, которую он погубил своим обращением.

Эрин пробежала текст глазами, читая распространенные медицинские употребления тысячелистника в качестве кровоостанавливающего и ранозаживляющего средства. Внимание ее привлекло одно примечание. Он также ведом как Дьяволова Крапива, поелику помогает в ворожбе и ограждает от злых сил.

Последнее напомнило ей, что Батори жила во времена суеверий. И все же графиня стремилась понять растения, упорядочить их, подмешивая к науке верования своих дней. В душе Эрин зародилось скупое уважение к этой женщине. Графиня бросила вызов суевериям своего времени, чтобы поискать способы исцеления людских недугов.

Как же контрастирует это с категорическим предубеждением отца Эрин против современной медицины! Он просто-таки цепляется за суеверия мертвой хваткой мозолистых рук и совершенно несгибаем, не допуская никаких компромиссов.

Такая добровольная слепота убила ее новорожденную сестричку.

Эрин устроилась в своем кресле поудобнее и углубилась в чтение, больше не замечая турбулентных потоков, постигая употребление растений в древние времена. Но на полпути иллюстрации внезапно переменились.

Вместо цветочных лепестков и корней она вдруг узрела подробнейшее изображение человеческого сердца — анатомически безупречное, как один из средневековых набросков да Винчи. Эрин поднесла книгу поближе к глазам. Аккуратным почерком под сердцем было записано имя женщины и ее возраст.

Семнадцать лет.

Продолжив чтение, она почувствовала, как теснит сердце в груди. Графиня обратила эту семнадцатилетнюю девушку в стригоя, а затем убила и вскрыла ее труп, пытаясь разобраться, почему ее собственное сердце больше не бьется. Графиня отметила, что сердце стригоя анатомически идентично с человеческим, но ему больше не требуется сокращаться. Батори записывала свои умозаключения на основе экспериментов тем же каллиграфическим почерком. И выдвинула гипотезу, что у стригоев другой способ кровообращения.

Она назвала его волей самой крови.

Потрясенная Эрин перечитала страницу снова. Незаурядный интеллект Батори не подлежит никакому сомнению. Эти страницы предвосхитили европейские теории кровообращения как минимум лет на двадцать. В своем уединенном замке, вдали от университетов и дворов, Элисабета с помощью макабрических экспериментов исхитрилась изучить свое новое тело так, как дано было постичь мало кому во всей Европе.

Эрин перешла к следующим страницам, где методы Батори становились все ужаснее и отвратительнее. Графиня пытала и убивала невинных, чтобы удовлетворить свое ненасытное любопытство, найдя своим талантам лекаря и ученого зловещее применение. Это напомнило Эрин то, что нацистские медики-исследователи вытворяли с заключенными в концлагерях, действуя так же бессердечно и не взирая на страдания подопытных.

Эрин коснулась древней страницы. Будучи археологом, она не должна судить. Ей часто доводилось взирать злу прямо в лицо, тщательно описывая его деяния. Ее работа — извлекать факты из-под спуда истории, помещать их в более обширный контекст и вытаскивать правду на свет, какой бы чудовищной она ни казалась.

Так что, несмотря на тошноту, женщина продолжала читать.

Мало-помалу искания графини от телесного перешли к духовному. Эрин наткнулась на запись, датированную Ноября 7-го дня, года 1605-го. В ней содержалась беседа Элисабеты с Руном о том, что у стригоев нет душ.

Батори хотела знать, правда ли это. Эрин прочла, что она записала.

Искренне полагаю, что он поведал мне правду, каковой верит, однако же не думаю, что он хоть когда-нибудь пытался обратиться к какому-либо иному источнику, кроме веры, дабы постичь незамысловатую механику сказанного состояния, к коему он нас принудил.

В поисках доказательства этого утверждения Батори экспериментировала и наблюдала. Первым делом она взвешивала девушек до и после смерти, чтобы посмотреть, обладает ли душа весом. Четырем девушкам пришлось расстаться с жизнью, прежде чем она решила, что нет.

На другой странице находилось технически точное описание герметичного стеклянного гроба. Батори добилась того, чтобы он был водоупорным. Даже наполнила его дымом, чтобы убедиться, что никакие газы не могут из него вырваться. Наконец удовлетворившись результатом, Батори заперла в нем девочку и дала той задохнуться до смерти в попытке удержать душу подопытной в этом ящике.

Эрин представила, как девочка колотила кулачками в стеклянные стенки, умоляла о милосердии, но графиня не сжалилась. Она позволила девочке умереть, проводя свои наблюдения.

После графиня не открывала контейнер двадцать четыре часа, внимательно разглядывая его и при свечах, и в свете солнца. Но не нашла в стеклянном ящике ни клочка души.

Затем графиня проделала то же самое с девушкой-стригоем, смертельно ранив ее, прежде чем оставить умирать в запертом гробу. Эрин хотелось пропустить эти тошнотворные эксперименты, но ее взгляд зацепился за абзац в нижней части следующей страницы. Несмотря на ужас, она была им заинтригована.

По смерти бестии над телом сказанной вознеслась небольшая черная эманация, каковая была едва заметна при свечах. Долго на протяжении ночи наблюдала я, как таковая тень мечется в ларце, ища выхода. Но на рассвете луч солнца пал на нее, и она съежилась, обратившись в ничто, и пропала с глаз, дабы никогда уж не вернуться.

Шокированная, Эрин перечла это место несколько раз. Не заблуждалась ли Батори, не померещилось ли ей, будто там что-то есть? Если нет, что же это означает? Неужели жизнь в стригоев вдыхают некие темные силы? Знает ли об этом Рун?

Эрин прочла вывод Батори.

Я заключаю, что душа человеческая невидима, возможно, слишком светла для моих глаз, но души тварей, подобных мне, черны, аки старое серебро. Куда же сказанная устремится в попытке ускользнуть? Это я должна выведать.

Эрин изучила последнюю страницу, где Батори аккуратно зарисовала свой эксперимент. Рисунок изображал девушку с клыками, распростертую мертвой в ящике. Свет из окна падал на изножье стеклянного гроба, а черная тень маячила в дальнем конце, будто пытаясь держаться подальше от света.

Рун, явственно потрясенный, тоже уставился на эту страницу. Но что расстроило его больше — тень или убитая девушка? Он протянул руку к книге.

— Прошу прощения, можно посмотреть?

— Вы об этом знали? Что она делала? Что она открыла?

Рун избегал встречаться с ней взглядом.

— Она стремилась открыть, какого рода она существо… в какую бестию я ее обратил.

Эрин пролистала оставшиеся страницы, обнаружив, что все они чисты. Очевидно, вскоре после этого последнего эксперимента Батори схватили и бросили в темницу. Она уже хотела было передать книжку Руну, когда заметила последний рисунок на последней странице, набросанный будто бы в большой спешке.

Это напоминает некий кубок, но что он означает?

— Можно посмотреть? — снова спросил Рун.

Закрыв книжку, Эрин отдала ее священнику.

Теперь он принялся сам медленно просматривать дневник страницу за страницей. Эрин видела, как он сжимает зубы все крепче и крепче.

Винит ли он себя в действиях графини?

А разве может он не винить себя?

Наконец, Рун с потерянным видом закрыл книгу, будто потерпел поражение.

— Некогда она не была злом. Она была полна солнечного света и благодати.

Эрин усомнилась, что это вполне соответствует истине, гадая, не застит ли любовь глаза Руну на истинную природу графини. Ибо чтобы Батори пошла на эти омерзительные эксперименты, за этим светом должна была таиться тень, пусть схороненная очень глубоко, но вполне реальная.

— Мне плевать, какой графиня была в прошлом, — сдвинул брови Джордан. — Сейчас она — зло. И никому из нас лучше об этом не забывать.

Бросив на Руна испепеляющий взгляд, он повернулся к ним спиной, готовый продолжить сон.

Эрин знала, что он прав. Будь у нее хоть малейший шанс, Батори перебила бы их всех — и может быть, очень неспешно, записывая наблюдения.

Часть IV

Дом ее — пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища смерти.

Прит. 7:27

Глава 33

20 декабря, 02 часа 33 минуты по центральноевропейскому времени близ Неаполя, Италия

Полная луна во всей красе сияла над полуночным морем, когда Элисабета направилась в сторону носа этого диковинного стального корабля, озирая древнее и в то же время не ведающее времени Средиземное море. В этой его неизменности было что-то утешительное. Огни Неаполя быстро исчезали позади, увлекая темный берег за собой.

Их самолет опустился с неба посреди ночи, менее часа назад, приземлившись в угрюмом метрополисе, ни капельки не походящем на город ее прошлого.

Хватит уже оглядываться на это прошлое.

Это новый мир.

Элисабета стояла на носу, и холодный ветер перебирал ее волосы. Она облизнула с губ соленые брызги, изумляясь стремительности судна. Врезавшись в высокую волну, корабль содрогнулся от столкновения. И продолжил путь, будто лошадь, преодолевающая глубокий снег.

Элисабета улыбнулась бурлящим черным волнам.

Этот век сулит ей множество чудес. Теперь она чувствовала себя дурой из-за того, что так долго ограничивалась улицами старого Рима. Нужно было броситься в этот новый мир, а не пытаться спрятаться в скорлупу старого.

Ощутив прилив вдохновения, графиня сбросила плащ сангвиниста с плеч. Он защищал ее от солнца, но старинный покрой и тяжелая шерсть в этом веке не на своем месте. Она подставила плащ ветру. Черная ткань забилась в воздухе, словно чудовищная птица.

Элисабета отпустила его, избавляясь с ним от прошлого. Плащ покружил в воздушных струях, а затем порхнул в сторону и упал на воду. Полежал там мгновение-другое угольно-черным кругом на озаренных луной волнах, а затем море увлекло его вглубь.

Теперь у нее не осталось ничего от сангвинистов, ничего от старого мира.

Элисабета снова обернулась вперед, проведя ладонью по стальным перилам судна. Посмотрела вдоль боков корпуса на плавники, на которых корабль летел над водой.

— Это подводные крылья, — сообщил Томми, подходя к ней сзади.

Она была так захвачена ветром и изумлением перед миром, что даже не расслышала приближения его сердцебиения.

— Это как цапля, скользящая над водой.

Элисабета оглянулась на него, рассмеявшись от восторга перед всем этим.

— Для пленницы ты выглядишь слишком счастливой, — заметил Томми.

Она ладонью взъерошила ему волосы.

— По сравнению с моим прежним узилищем это просто чудесно!

Объяснение не очень-то на него подействовало.

— Мы должны наслаждаться каждым дарованным мгновением, — подчеркнула Элисабета. — Нам неведомо, где завершится это странствие, и посему мы должны выжимать каждую каплю радости, пока оно продолжается.

Томми подступил ближе, и ее рука будто по собственной воле обняла его за плечи. Вместе они смотрели, как темные волны вздымаются и опадают перед кораблем, а холодный ветер трепал их волосы.

Спустя короткое время она ощутила, что он дрожит у нее в руках, услышала, как клацают его зубы, и вспомнила, что он не столь невосприимчив.

— Надобно тебя согреть, — сказала она. — А то можешь простудиться до смерти.

— Нет, не могу, — возразил он с лукавыми искорками во взгляде. — Уж поверь.

И наконец-то улыбнулся.

Графиня ответила тем же.

— И все равно надлежит отвести тебя внутрь, прочь от этого ветра, где тебе будет уютнее.

Она повела его по палубе, через люк и вниз, в кают-компанию, пропахшую людьми, кофе и тавотом. Искариот сидел на скамье у стола, прихлебывая из белой чашки. Его массивный холоп маячил возле миниатюрной кухоньки.

— Принеси отроку горячего чаю, — крикнула Элисабета Хенрику.

— Я не люблю чай, — заявил Томми.

— Тогда просто подержи чашку, — ответила она. — Это тоже тебя согреет.

Хенрик подчинился приказу, вернувшись с дымящейся кружкой. Томми взял ее двумя руками и подошел к одному из окон, поглядывая на Искариота с нескрываемой подозрительностью.

Тот вроде бы этого и не заметил, широким жестом пригласив Элисабету составить ему компанию за столом. Приняв предложение, она скользнула на сиденье и поинтересовалась:

— Куда мы направляемся?

— В один из моих многочисленных домов, — ответил Иуда. — Подальше от любопытных глаз.

Она посмотрела за окно на озаренное луной море. Впереди лежала лишь пустая тьма. Должно быть, этот дом далек отовсюду.

— Почто нам туда?

— Мальчику надо оправиться от своих мук во льду, — Иуда посмотрел в сторону Томми. — Он потерял много крови.

— Так эта кровь ценна для вас? — Ее охватила тревога за мальчика.

— Она определенно ценна для него.

Элисабета заметила, что Искариот не ответил на ее вопрос, но не стала на этом задерживаться ради более настоятельной заботы.

— Не сыщут ли нас там сангвинисты?

Иуда провел по своим серебряным волосам пятерней.

— Сомневаюсь.

— Так поведайте же, умоляю, чего же вам надобно от меня? Ваши домогательства Первого Ангела я разумею, но какой прок вам от меня?

— Никакого, моя госпожа, — ответил он. — Но одна из женщин династии Батори всегда была обок меня на протяжении четырехсот лет, в общей сложности восемнадцать женщин, и я знаю, какими могучими союзниками они могут быть. Если вы изберете остаться при мне, я буду защищать вас от сангвинистов, а вы, наверно, защитите меня от себя самого.

Новые загадки.

Но прежде чем она успела углубиться в расспросы, Томми указал куда-то вперед за окно.

— Смотрите!

Элисабета встала, чтобы лучше видеть. Из тьмы над волнами возносилась чудовищная стальная постройка, освещенная сотнями ламп. Четыре серые колонны высились из моря, будто ноги могучего животного. Эти колоссальные колонны поддерживали плоскую столешницу размером побольше базилики Святого Петра. А на этой платформе сверху угнездилось хитросплетение крашеных балок и параллелепипедов.

— Это нефтяная платформа, — сказал Томми.

— Это было нефтяной платформой, — поправил его Искариот. — Я переделал ее в частную резиденцию. Ее нет на картах. Она расположена вдали от мирских забот.

Элисабета вгляделась в огни, сияющие с высоты посередке платформы и очерчивающие крепостной вал угловатого стального замка. Поглядела на темные воды вокруг, а затем снова на нефтяную платформу.

Значит, вот каково мое новое узилище?

02 часа 38 минут

— У нас проблема! — крикнул Христиан из кабины самолета.

Ну, еще бы, подумал Джордан. До приземления сорок минут. За последние два часа они медленно сокращали отрыв. Минут пятнадцать назад Христиан доложил, что группа Искариота приземлилась в Неаполе.

— Что там не так? — крикнула Эрин в ответ.

В виде исключения Джордан понадеялся, что проблемы возникли с двигателем.

— Я потерял сигнал Батори! — сообщил Христиан. — Пытался перекалибровать, но по-прежнему ничего.

Отстегнув ремень, Джордан поспешил к кокпиту. И, опершись ладонями о раму миниатюрной двери, склонился внутрь.

— Где ты видел ее в последний раз?

— Ее группа перешла на другое транспортное средство. Медленнее самолета, но все же быстрое. Скоростной катер, вертолет, легкомоторный самолет — не скажу. Они направились прочь от берега через Средиземное море строго на восток. А потом сигнал вдруг оборвался.

К ним присоединились Эрин с Руном.

— Может, они рухнули, — предположила она. — Разбились.

— Возможно, — отозвался Христиан. — Но есть и более простые объяснения. Она могла найти маячок или повредить плащ в том месте, где я его спрятал, а может, даже попросту села батарейка. Не могу сказать.

Джордан испустил тяжкий вздох, потирая саднящее плечо. Пламя, пробегавшее жгучими сполохами вдоль татуировки, сменилось ровным жаром, помешавшим ему по-настоящему уснуть во время полета.

— В чем бы ни состояла причина, графиня скрылась, — резюмировал Христиан, оглядываясь через плечо. — И что теперь?

— Приземлимся в Неаполе, как запланировано, — заявил Рун. — Свяжемся с кардиналом в Риме и решим, как действовать дальше.

Смирившись с тем, что охота сильно осложнилась, Джордан направился вместе с остальными к своему креслу, но сперва наведался в заднюю часть салона, где прихватил в туалете аптечку первой помощи.

Когда он вернулся на свое место, Эрин поинтересовалась:

— Что ты делаешь?

Он открыл аптечку на столике орехового дерева, стоящем перед их креслами.

— Хочу рассмотреть этих металлических бабочек. Если мы собираемся схлестнуться с этим ублюдком снова, нам нужно найти способ нейтрализовать угрозу с воздуха. Или мы окажемся в заднице.

Он извлек из аптечки пару латексных перчаток и поднял коробку, в которую Эрин сложила горсть мотыльков, собранных в ледяном лабиринте. Взяв пинцетом выглядевшего наименее поврежденным, бережно положил его на столик.

Рун чуть отпрянул в своем кресле.

Хорошие рефлексы.

Вероятно, остатки яда внутри все еще могут убить его.

Эрин придвинулась поближе к Джордану, против чего он ни капельки не возражал.

Стоун разглядывал зеленые крылышки. Они определенно выглядят органическими, будто взятые у живых особей. После этого он переключил внимание на туловище — изумительный образчик ручной работы из бронзы, серебра и стали. Джордан разглядывал крохотные шарнирные ножки, тоненькие ниточки антенн. Держа пальцы подальше от игольно-острого хоботка, перевернул тельце и обследовал брюшко, обнаружив там микроскопические петли.

Интересно…

Он выпрямился в кресле.

— Нам известно, что мотыльки обладают способностью впрыскивать яд в стригоев и сангвинистов, — произнес он. — Но он не воздействует на людей, так что, может статься, ключ именно в этом. Пора чуток поэкспериментировать. — Он поглядел на Руна. — Мне понадобится пара капель вашей крови.

Кивнув, тот извлек из рукава карамбит, порезал палец и накапал несколько багряных капель на столик в том месте, где указал Джордан. Стоун в свою очередь воспользовался бритвенным лезвием из аптечки, чтобы, чиркнув себя по большому пальцу, сделать то же самое.

— И что теперь? — спросила Эрин.

— Теперь мне нужно немного токсина из этого мотылька, — наложив повязку на палец, Джордан снова натянул латексную перчатку.

— Осторожно, — предупредил Рун.

— Уж поверьте мне, за годы работы в войсках судебным экспертом я имел дело и с ядами, и со взрывчатыми веществами. Я судьбу не испытываю.

Склонившись над бронзовым тельцем мотылька, Джордан с помощью пинцета из аптечки предельно бережно расцепил петли на брюшке насекомого. Потом аккуратно вскрыл брюшко, открыв взору микроскопические шестеренки, пружинки и проводки.

— Похоже на часовой механизм, — заметила Эрин с сияющими от восхищения глазами.

Тонкость работы просто изумительная.

Рун тоже подался вперед. Любопытство перевесило в нем прежние опасения.

Джордан заметил, что в переднем конце механизма расположен малюсенький стеклянный сосуд. Он лопнул, но следы крови в нем сохранились.

— Кровь Искариота, — проронила Эрин.

Рун снова отпрянул.

— Пахнет смертью. Оттенок запаха вполне очевиден.

С помощью пинцета Джордан раскрыл треснувший сосуд, затем с помощью двух ватных палочек собрал остатки капелек. Первую палочку он ткнул в собственную кровь. Как и ожидалось, ничего не произошло.

Пока что тишь да гладь.

Взяв вторую палочку, он макнул ее в кровь Руна. Та с явственно слышным хлопком испарилась, оставив на поверхности орехового столика лишь пятно копоти.

В последовавшем за этим ошеломленном молчании Джордан встретился со священником глазами.

— Значит, кровь Искариота определенно враждебна крови сангвиниста.

— И крови стригоя, — добавила Эрин.

По мне, так что одно, что другое, подумал Джордан, но оставил это при себе.

Вместо того он повернулся к своей сумке со снятыми зимними вещами и копался в ней, пока не отыскал одну из своих шерстяных перчаток, испачканную кровью Томми, когда он помогал извлечь мальчишку из ледяной скульптуры.

— Что ты делаешь? — спросила Эрин.

— Нам известно, что Искариот и этот мальчишка в равной степени бессмертны. Я хочу проверить, токсична ли и кровь паренька.

Рун выжал для его исследования еще пару капель. Джордан смочил тампон кровью священника и прижал его к перчатке.

Никакой реакции.

Эрин задумчиво нахмурила брови.

Джордан вздохнул.

— Значит, мальчишкина кровь не повредит никому. Правду говоря, возможно, она спасла мне жизнь.

— Возможно? — переспросила Эрин. — Да уж наверняка.

Игнорируя палящую боль в плече, растекающуюся по спине и груди, Джордан заметил:

— Так или иначе, но парнишка и Иуда крайне несхожи, несмотря на обоюдное бессмертие.

— И к чему же это нас подводит? — осведомился Рун.

— А к тому, что мы с Эрин должны перехватывать инициативу, как только поблизости объявятся эти мотыльки. И не только мотыльки. Надо с подозрением относиться ко всему, что ползает, скачет или летает. Я также предложил бы вам надеть более толстые доспехи, оставляющие как можно меньше открытой кожи. Может, даже что-то вроде шляп, как у пасечников, для защиты лиц.

Рун кивнул.

— Я поделюсь этими сведениями с кардиналом, чтобы предупредить всех сангвинистов в поле приготовить подобное снаряжение для любых грядущих боев.

Джордан снова сосредоточил внимание на останках мотылька.

— Далее — его функциональный аппарат. Этот внутренний механизм очень замысловат. Подозреваю, что любое загрязнение извне может быть очень пагубным, шестерни может заклинить. Мелкая пыль, песок, масло…

— Я попрошу кардинала позаботиться и об этом.

Джордан поглядел на Руна.

— И ради всех нас было бы недурно получать упреждение о подобном нападении по возможности загодя. Там, в ледяном лабиринте, вы были в состоянии расслышать мотыльков, когда они летели по воздуху?

Должен же механизм издавать какой-нибудь звук.

— Помню тихое жужжание, куда тише сердцебиения. Но я бы узнал его, если бы услышал снова.

— Значит, отправная точка есть, — подытожил Джордан.

Но будет ли этого довольно?

Глава 34

20 декабря, 03 часа 13 минут по центральноевропейскому времени Средиземное море

Как только массивные двери клетки лифта распахнулись, выпуская их в огромное помещение, Томми разинул рот.

После того как судно на подводных крыльях пристало к одной из массивных опор платформы, вся группа вошла в промышленный грузовой лифт. Он выглядел старым и потрепанным — напоминание о днях, когда платформа действительно выкачивала нефть со дна Средиземного моря. Невзрачная стальная клетка унесла их в надстройку высящейся наверху платформы.

Искариот вышел первым вместе со своими амбалами по бокам. Томми и Элисабета — следом за ними.

Мальчик ожидал увидеть здесь тот же потрепанный промышленный вид. Даже снизу сооружение наверху выглядело точь-в-точь как стальная баковая надстройка старинного парусного корабля. Но теперь, ступив в помещение, Томми почувствовал себя как на мостике «Наутилуса» капитана Немо. Интерьер являл собой утонченное смешение стали и дерева, стекла и бронзы — мужественное, но элегантное.

Прямо напротив лифта находились высокие окна, сходящиеся наверху к остриям, как в готических церквях. Крайние даже были витражными, изображающими сцены рыбной ловли — людей, вытаскивающих сети, и лодочки с белыми парусами. Из остальных окон открывался впечатляющий вид на море. Лунный свет сиял на черных волнах, увенчанных белыми гребешками пены, и тонких серебристых облаках.

Отвести глаза от этой красоты было не так-то просто. Толстый красный ковер под ногами не доходил до стен лишь самую малость, открывая взгляду глянцевый паркет. Стальные балки над головой были покрашены в черный цвет, заклепки — в золотой. Между ними раскинулись потолочные окна, тоже витражные, изображающие морских птиц в полете — чаек, пеликанов, цапель. Однако в центре парил белый голубь с изумрудными глазами.

Томми запнулся, вдруг вспомнив раненого голубя, которого хотел спасти в Масаде. Искариот подхватил его за руку, не дав упасть, и поглядел вверх, на то же окно, после чего снова обратил на Томми взгляд серебристо-голубых глаз, сверкнувших любопытством.

— У тебя холодные руки, — заметил он. — Я велел развести к нашему прибытию огонь.

Томми кивнул, но заставить свои ноги тронуться дальше ему было нелегко. Остальное пространство украшали кожаные кресла и мягкие диваны, поблескивающие медными обойными гвоздиками. Здесь же находился целый ассортимент застекленных шкафов и столов, демонстрирующих латунные секстанты, старинные подзорные трубы, большой стальной колокол. Перед центральным окном стоял массивный корабельный штурвал из дерева и бронзы, явно настоящий антиквариат. На стене над тем же окном висел древний якорь, позеленевший от ярь-медянки.

Должно быть, этот тип любит половить рыбку, подумал Томми.

Он искоса бросил взгляд на Искариота.

Это Иуда, напомнил он себе, вопреки невозможности этого. Но после всего случившегося с ним за последнее время, почему бы и нет, черт возьми?

— Ты дрожишь, — тронула его за руку Элисабета. — Давай устроим тебя перед огнем.

Томми позволил отвести себя к креслам перед массивным очагом. По обе стороны от него от пола до потолка высились книжные шкафы — настолько высокие, что взбираться к верхним полкам требовалось по стремянке на колесиках. Его матери понравилась бы эта комната, теплая и уютная, полная книг для чтения.

— Садись, — велела Элисабета, как только они подошли к мягкому глубокому креслу, подвигая его поближе к огню, выказав, насколько сильна.

Томми скользнул в него, глядя на огонь, на черную подставку для дров в форме дельфинов, танцующих на хвостах. Все помещение пропахло древесным дымом, внезапно напомнив ему катание на лыжах с родителями до того, как он заболел.

Над камином висел триптих из трех карт. Томми подался поближе, потирая руки перед потрескивающими в очаге дровами. Средняя карта показывала современный мир, но была исполнена в старинном стиле с бисерными надписями. Карта слева выглядела совсем древней, многих частей света на ней попросту не было. Карта справа, датированная 1502 годом, показывала край Северной Америки, окрашенной в зеленый цвет, и чуточку Южной.

Элисабета пригляделась к этой карте, и голос ее смягчился.

— Вот как выглядел мир, когда я была в тех же летах, что и ты ныне.

Ее реплика застала Томми врасплох, внезапно напомнив ему, что ей больше четырехсот лет.

Томми указал на центральную карту.

— Вот как мир выглядит сейчас. Мы даже фотографируем его из космоса.

— Космоса? — переспросила она, оглядываясь, словно желая убедиться, что он не шутит.

— У нас огромные спутники. Машины. Кружащиеся очень высоко, вроде как на полпути к Луне.

Взор ее серых глаз стал пасмурным.

— Люди зашли настолько далеко?

— До Луны и обратно, — сообщил Искариот, присоединяясь к ним. — Человечество располагает аппаратами, ползающими по поверхности Марса и вышедшими за пределы нашей Солнечной системы.

Элисабета отступила назад, положив руку на спинку кресла Томми, чтобы устоять на ногах.

— Мне предстоит многое узнать, — с потрясенным видом проронила она.

Томми протянул руку, коснувшись ее холодной кисти.

— Я тебе помогу.

Повернув ладонь, графиня сжала его пальцы — поначалу слишком крепко, грозя переломать кости, но затем ослабила хватку, обуздав свою силу.

— Буду искренне рада.

Искариот вздохнул с таким видом, будто хотел закатить глаза под лоб.

— Прежде чем это произойдет, Томас должен отдохнуть, поесть, собраться с силами.

Ладонь Элисабеты снова чуть сильнее сжала его пальцы.

— А затем?

— А затем на рассвете Томас встретится со своей участью. Как придется сделать и всем нам рано или поздно.

Вдоль позвоночника Томми пробежал такой холод, который не отогреешь никаким огнем.

Какой участью?

Один из клевретов Искариота явился с подносом. Томми заерзал от вида и аромата гамбургера, картошки фри и шоколадного шейка.

— Я подумал, что тебя такое угощение порадует, — сказал Иуда, когда поднос поставили на столик возле кресла Томми. — Ты должен хорошенько поесть. Завтра нам предстоит долгий день.

Томми взялся за поднос, памятуя давешнее предупреждение Элисабеты.

Ешь, чтобы поддержать силы.

Он знал, что для побега ему потребуются все силы, какие есть.

03 часа 32 минуты.

Пока отрок трапезничал, Элисабета устроилась в кресле у камина, протянув руки к желанному теплу. Истинное пламя согревает так, как не под силу ни одному из современных приспособлений. Прикрыв глаза, она позволила телу впитывать это пламя, воображая солнечный свет в жаркий летний день.

Теперь, согревшись и недавно подкрепившись, она могла бы наконец ощутить довольство и покой, но не ощущала их.

Здесь мне небезопасно — как и отроку.

Она даже сама удивилась тому, что последнее так ее обеспокоило. У Искариота есть виды на них обоих, и она начала подозревать, что с ней он обойдется ничуть не милосерднее, нежели сангвинисты.

Элисабета покрутила стопой, пробуя свою пострадавшую лодыжку. Та исцелилась довольно, чтобы не служить помехой, если понадобится бежать. А вот как отрок? Она посмотрела на Томми. Он выказывал ужасающие манеры, уплетая за обе щеки все, что было на блюде. Запах жареного мяса и фритюра отталкивал графиню, но она не выказала виду, разумея, что в изрядной степени аппетит отрока обусловлен стремлением к той же цели, что и у нее, — поддержать силы, готовясь к побегу.

Но выпадет ли такая возможность?

Искариот следил за ними, будто голодный ястреб, одновременно поедая собственную трапезу — кроваво-красный бифштекс и маслянистые овощи. Он пользовался серебряной вилкой и ножом, украшенными символом якоря.

Наконец, Томми со вздохом полнейшего удовлетворения откинулся на спинку кресла.

Элисабета вгляделась в его юное лицо. Ланиты его снова заиграли румянцем. Даже для нее поразительно, что он так быстро исцеляется. Пища явно прибавила ему сил.

— Больше не лезет, — провозгласил он, деликатно прикрывая кулаком отрыжку, тут же перешедшую в долгий зевок.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал Искариот. — Нам придется снова тронуться еще до рассвета.

Усталый Томми взглядом отыскивал глаза Элисабеты, явно не зная, как реагировать.

Она чуть заметно кивнула ему.

Сейчас не время перечить новому тюремщику.

— Ладно, — сказал отрок, вставая и потягиваясь.

Искариот жестом подозвал Хенрика.

— Проводи мальчика в гостевую спальню и дай чистую одежду.

Томми одергивал свои портки и рубаху, замаранные пятнами засохшей крови. Несомненно, свежая одежда ему не помешает.

Он покорно последовал за Хенриком, но лишь после того, как бросил на Элисабету встревоженный взгляд, от которого ее безмолвное сердце прямо защемило.

Как только отрок удалился, Искариот подвинулся на кушетке поближе к ее креслу.

— Капельку поспать пойдет ему на пользу, — он встретился серебристо-голубыми глазами с ее взглядом. — Но у вас ко мне масса вопросов. Вопросов, которые лучше задать и услышать ответ, пока мальчика в комнате нет.

Графиня скрестила руки на коленях, решив начать с прошлого, прежде чем перейти к настоящему или будущему.

— Я желала бы узнать об участи моей фамилии побольше.

Кивнув, Иуда в течение нескольких долгих и мучительных минут излагал ей истории ее детей, а потом их детей, браков, рождений, смертей. Рассказ получился по большей части трагичный — этакий обширный гобелен, сотканный из нитей ее грехов.

Таково мое наследие.

Со стоическим выражением на лице Элисабета схоронила его слова в глубине груди. Батори не выказывают своей боли. Много раз она внушала это собственным детям, даже когда хотела крепко обнять их и омыть слезами. Но они не изведали ласки матери, и она не обучила ей своих детей. Эта сила дорого ей обошлась, но она же и спасла ее.

Покончив с жизнеописаниями ее потомков, Искариот спросил:

— Но современный мир вам не любопытен?

— Любопытен, — ответила она, — но еще более любопытна моя роль в этом новом мире.

— И, как я подозреваю, вам хотелось бы знать и о роли мальчика.

Элисабета пожала плечами, ничего не подтверждая и не отрицая. И подпустила в голос капельку сарказма:

— Что за чудовище я буду, ежели пренебрегу столь дельным молодцем?

— Вот уж действительно, что за чудовище, — на губах Искариота мелькнул намек на улыбку.

Батори отметила мелькнувшее на его лице удовлетворение, позволив ему верить, что она именно такое чудовище, которому нет дела до такого дитяти. Ибо она таким чудовищем и была, ничтоже сумняшеся убивая многих едва ли старше Томаса. Но с ним она чувствовала странное родство, а ее родня священна.

Иуда устремил на нее более строгий взгляд.

— Ваша роль, моя дорогая графиня Батори, в первую голову позаботиться, чтобы он был спокойным и послушным.

Значит, мне надлежит изображать из себя няньку.

Не допустив в голос ни намека на раздражение, она поинтересовалась:

— И что же вы намереваетесь учинить над ним такое, раз нуждаетесь в подобных умиротворяющих услугах?

— Перед рассветом мы отправимся на берег, в руины Кум. Там он и встретится со своей участью, роком, которому может воспротивиться. И хотя побег для него невозможен, если он будет сопротивляться, ему придется несладко.

Элисабета повернулась к огню.

Руины Кум.

Ей вспомнились читанные во время оно античные произведения Вергилия и история Европы, как и подобает доброй дворянке. В Кумах некогда жила знаменитая провидица, сивилла, предсказавшая рождение Христа. Ко времени Элисабеты этот город уже обратился в руины, от стены не осталось камня на камне.

Но в глубине сознания настойчиво брезжило нечто иное, какая-то еще история, связанная с Кумами. Страх забуровился в мозге костей, но она ничуть не выказала его на лице.

— И какова же участь отрока в Кумах? — осведомилась Батори.

И какова моя?

— Он Первый Ангел, — напомнил Иуда. — А вы Женщина Знания. Вместе мы свершим предначертание, возложенное на меня Христом, — вернуть Его в мир, навлечь Его Суд на всех нас.

Элисабета вспомнила, что прежде Искариот уже признавался в столь возвышенных амбициях.

— Вы намереваетесь начать Армагеддон. Но как?

Он лишь усмехнулся, отказавшись отвечать.

И все же графиня припомнила последнюю подробность, касавшуюся Кум. Согласно римской легенде, трон сивиллы скрывал вход в преисподнюю.

Врата самого ада.

Глава 35

20 декабря, 04 часа 14 минут по центральноевропейскому времени Неаполь, Италия

Кардинал Бернард шагал по почти безлюдному аэропорту под Неаполем. Утопленные в потолок светильники бросали на немногочисленных ранних путешественников голубоватый свет, придающий им нездоровый вид. Ни один из них дважды не взглянул на кардинала, стремительно шедшего к залу прибытия. Свои алые официальные одеяния он сменил на темно-синий современный деловой костюм.

Но в Неаполь Бернард прибыл не как кардинал или бизнесмен, а как воин. Под шелковым костюмом на нем были доспехи.

Ведая о «кроте», затаившемся внутри Ордена, он прибыл сюда тайком, ускользнув из Ватикана через давно не употребляемый подземный ход на улицы полночного Рима, где затерялся в толпах прохожих. И полетел не на частном самолете, а коммерческим рейсом, воспользовавшись подложными документами. При нем был чемодан с двумя комплектами сангвинистских доспехов, специально изготовленных для этой поездки.

У выхода из аэропорта Бернард тотчас приметил Эрин и Джордана, расслышав их характерное сердцебиение еще до того, как они вошли в стеклянные двери.

Рун и Христиан шагали по бокам от этой пары.

Джордан на своих сильных ногах приблизился к нему первым.

— Рад видеть вас снова, кардинал.

— Покамест просто Бернард. — Оглядевшись по сторонам, он вручил чемодан Руну, указав в сторону туалета. — Переоденьтесь. Наденьте доспехи под гражданское платье.

Когда оба удалились, кардинал тряхнул руку Джордана, обратив внимание на неистовый, чуть ли не лихорадочный жар его ладони, словно того изнутри пожирает огонь.

— Хорошо ли вы себя чувствуете? — поинтересовался он.

— Учитывая, что я только что восстал из мертвых, то просто фантастически.

Бернард заметил, что тут солдат капельку заколебался, очевидно, чего-то недоговаривая, но решил пока не педалировать эту тему.

— Я рад, что вы в безопасности… и благодарен вам за работу, оказавшую нам помощь в постижении этой уникальной угрозы, представляемой мотыльками Искариота.

Бернарду до сих пор нелегко было сжиться с мыслью, что Иуда Искариот разгуливает по свету, что Христос проклял Своего предателя бесчисленными летами. Но угрозу, которую представляет этот человек, нельзя ни отрицать, ни игнорировать.

— Будь побольше времени и хорошая лаборатория, — отозвался Джордан, — я мог бы узнать об этих его поделках куда больше.

— Сойдет и так. Времени у нас в обрез. Надо найти Первого Ангела и воссоединить его с книгой.

Слова пророчества из Евангелия встали перед его мысленным взором, будто выписанные буквами из пылающего злата: Трио предвозвещенное должно доставить сию книгу Первому Ангелу для благословения. Лишь оным они обеспечат спасение мира.

Все остальное несущественно.

Эрин выглядела угрюмой.

— Чтобы это произошло, мы должны открыть, где Искариот прячет его, и распознать, чего он хочет от мальчика.

— И почему ублюдок направился с парнишкой именно сюда, — добавил Джордан.

— Должно быть, это важно, — кивнула Эрин.

Рун и Христиан вернулись. Одежда обтянула их плотнее, чем прежде, скрывая новые доспехи из материала, устойчивого к проколам, предложенного Джорданом в качестве защиты от жал этих мотыльков.

Бернард указал на дверь.

— Я нанял вертолет, который доставит нас к точке, где Христиан засек графиню в последний раз. Полетим на запад над водой тем же курсом, попробуем найти какие-нибудь подсказки.

Возглавив процессию, Бернард усадил всех в такси и отвез на соседний аэродром, где уже дожидался вертолет — сине-оранжевая машина с курьезным длинным носом и наклонными ветровыми стеклами, огибающими просторную кабину.

Выбравшись из автомобиля, Христиан присвистнул, выражая свое восхищение.

— Чудесно. «AW-193».[21]

— Ты умеешь управлять стрекозами? — поинтересовался Джордан.

— Летал на них, еще когда ходил в коротких штанишках, — Христиан махнул рукой в сторону вертолета. — Забирайтесь.

Эрин поднялась на борт первой. И оцепенела, увидев длинный черный ящик, привязанный между сиденьями.

— Я приготовил гроб для графини Батори, — пояснил Бернард. — На случай, если наткнемся на нее во время этой вылазки.

— Мы возьмем ее обратно? — уточнил Джордан.

— Она все еще может оказаться Женщиной Знания, — ответил Бернард.

Он не собирался оставлять на волю случая ровным счетом ничего.

Рун коснулся ящика ладонью, и на лице его отразилось огорчение. Христиан доложил Бернарду, что Надия перерезала горло той женщине, к которой Рун явно по сей день питает глубочайшую привязанность.

Нужно относиться к этим узам с осмотрительностью.

04 часа 44 минуты

Сев рядом с Эрин, Рун пристегнулся, а Христиан занял пилотское кресло. Двигатель с ревом пробудился, и лопасти начали вращаться все быстрее и быстрее. Через считаные мгновения они уже поднялись в воздух и понеслись над темными водами Средиземного моря.

Когда они достигли береговой черты, Христиан обернулся.

— Отсюда они направились в море! А ее сигнал я потерял в паре-тройке миль строго на запад отсюда!

Рун уставился на черные волны. Лунный свет серебрился на белых гребнях.

Несколько минут они путешествовали в молчании, но воды оставались пустыми, не выдавая следа преследуемых. Он представил, как Искариот швыряет Элисабету в темное море, избавляясь от нее.

— Вот здесь сигнал и пропал! — крикнул Христиан.

Он повел машину медленнее, сделав круг над водой. Все глаза высматривали какие-нибудь плавающие обломки, следы, указывающие, куда отправилась группа Искариота.

— Надо свериться с картами местных течений, — крикнул вперед Джордан. — Если тут затонуло судно или потерпел аварию вертолет или небольшой самолет, можно проследовать вдоль прибрежных течений, но пока что я бы рекомендовал следовать в прежнем направлении.

— Понял! — Христиан увалил вертолет на бок, поворачивая на запад.

Рун продолжал свое бдение, зорким взглядом обшаривая каждую волну.

Он молился о надежде.

Он молился за Элисабету.

Глава 36

20 декабря, 05 часов 06 минут по центральноевропейскому времени Средиземное море

Иуда стоял в своей спальне, снова одевшись после того, как поспал всего час. Он чувствовал себя освеженным и полным надежд.

Завязывая галстук, Искариот повернулся спиной к массивной кровати с балдахином. А вместо зеркала воспользовался собственным отражением в гигантских часах, занимающих целую стену. Поперечник хрустального циферблата достигает добрых восьми футов. Своими руками он делал и переделывал эти часы в двадцати разных домах. Циферблат стеклянный, не скрывающий внутренних шестеренок и зубчатых колес — сплошь из латуни, меди и стали. Ему нравится смотреть, как механизмы отсчитывают нескончаемый ход его жизни.

Теперь же аккуратным движением он остановил часы. Больше они не понадобятся. Скоро его жизнь закончится. Спустя века молитв об этом мгновении скоро он наконец упокоится.

Стук в двери прервал ход его мыслей.

— Войдите! — крикнул он.

Обернувшись, увидел Хенрика, втолкнувшего в комнату Первого Ангела. Теперь, когда до рассвета осталось всего пара часов, он велел, чтобы мальчишку представили пред его очи.

Томми тер глаза, очевидно, еще толком не проснувшись.

— Что вам от меня надо?

— Только поболтать.

Судя по виду мальца, он бы предпочел еще поспать.

Иуда подвел его к своему письменному столику. В другом месте на платформе у него есть более просторный кабинет для ведения дел, но порой он предпочитал тихое уединение собственных покоев.

— Мы двое, Томми, совершенно уникальны в этом мире.

— Что вы хотите этим сказать?

Взяв острый нож для бумаг, Иуда вонзил его в собственную ладонь прямо посередке. Кровь хлынула ручьем, но он с помощью носового платка утер ее. Ранка затягивалась прямо на глазах.

— Я бессмертен, но не так, как твоя графиня. Я такой же, как ты. — В доказательство Искариот взял ладонь мальчика своими крепкими пальцами и прижал ее к своей груди. — Чувствуешь сердцебиение?

Томми кивнул, явно устрашенный, но и заинтригованный.

— Как и ты, я родился обыкновенным мальчишкой. Мне бессмертие принесло проклятье, но мне хотелось бы знать, что ты сделал такого, чтобы пострадать сходным образом.

Иуда уже слышал пересказ истории мальчишки в общих чертах, но хотел все узнать из первоисточника в мельчайших подробностях.

Томми в явном замешательстве покусывал нижнюю губу, но скорее всего отчаянно хотел понять, кем же он стал.

— Это произошло в Израиле, — начал он и мало-помалу выложил историю посещения Масады вместе с родителями, рассказав о землетрясении и газе.

Но ничто из этого не объясняло его внезапного бессмертия.

— Расскажи мне побольше о том, что случилось перед землетрясением, — настаивал Иуда.

Лицо отрока приняло виноватый вид.

— Я… я вошел в комнату, куда было нельзя. Я знал, что нельзя. Но там на полу был белый голубь, и я подумал, что он ранен. Я хотел забрать его и найти ему помощь.

Сердце Иуды буквально заколотилось о ребра.

— Голубь со сломанным крылом?

— Откуда вы узнали? — с прищуром поглядел на него Томми.

Иуда привалился к столу, задумчивым, полным воспоминаний голосом промолвив:

— Две тысячи лет назад я видел подобного голубя. Когда был мальчишкой.

Он не думал, что эта встреча важна, почти не придал ей значения, вот разве что произошло это поутру того дня, когда он впервые встретил Христа, когда Иуда был всего лишь четырнадцатилетним подростком, когда они стали закадычными друзьями.

Я был в том же возрасте, что и Томми, внезапно сообразил он.

Теперь Искариот вспомнил то раннее утро в деталях, будто все было только вчера: как улицы еще купались в сумраке, потому что солнце еще не совсем взошло, как смердели нечистоты в канавах, как еще сияли звезды.

— А голубь, которого вы видели, — спросил мальчишка, — у него тоже было сломано крыло?

— Да. — Иуда представил призрачную белизну перьев птицы во мраке — единственное, что шевелилось на темной улице. — Он волок крыло по грязным камням. Я поднял его.

Потерев ладони друг о друга, он вновь ощутил под пальцами оперение. Птица лежала тихонько, положив голову на большой палец Иуды, глядя на него единственным зеленым глазом.

— Вы пытались ему помочь? — поинтересовался Томми.

— Я свернул ему шею.

С расширившимися глазами паренек попятился на полшага.

— Просто так?

— Вокруг были крысы, собаки. Его бы порвали в клочья. Я спас его от этих страданий. Это был акт милосердия.

И все же, вспомнил он, после ему было очень не по себе. Он бежал за утешением в храм, к отцу, который был фарисеем. Именно там он и увидел впервые Христа — своего ровесника, поразившего отца Иуды и других своими речами. Впоследствии они сдружились и почти не расставались.

До конца.

Теперь я должен исправить это.

Отрок и голубь — все это знаки, что он идет правильной тропой.

Иуда повел Томми обратно к двери, снова вверив под попечение Хенрика.

— Приготовь его к отправлению.

Как только Томми ушел, Иуда вернулся к столу. Поднял хрустальную пластину, аккуратно укладывающуюся в ладонь. Это его ценнейшее достояние. Искариот вынул его из сейфа в кабинете и вернет на место перед уходом. Но он нуждался в подобном ободрении в этот ранний час, чувствовал потребность ощутить его твердость и вес в собственных руках.

В пластине содержался хрупкий коричневый листок, защищенный от разрушительного воздействия времени стеклом. Искариот поднес его к глазам и прочел слова, начертанные на его когда-то зеленой поверхности острым каменным ножом.

Он держал пластину в ладонях, сложенных чашей, думая о женщине, написавшей эти слова, воображая ее лучезарную темную кожу, ее глаза, источающие мирное сияние. Как и он, она понимала истины, постичь которые не мог больше никто. Как и он, она прожила множество веков, видела смерти множества друзей. Одинокая на земле, она была его ровней.

Арелла.

Но этот простой листок окончил лучшее столетие его долгой жизни — столетие, разделенное с ней. Это было на Крите, где из их дома открывался вид на океан. Она терпеть не могла находиться вдали от моря. Иуда перебрался с ней из Венеции в Александрию, оттуда в Константинополь, а потом и другие города с видом на иные волны. Он жил бы где угодно, только бы она была счастлива. Именно в то десятилетие ему хотелось простоты и покоя.

Так что он избрал Крит.

Сейчас же Искариот смотрел на темные волны из окна своей спальни. С тех дней он тоже никогда не задерживался вдали от моря. Но тогда он чаще любовался ею, чем нескончаемо меняющимися водами. Тогда она стояла у окна со ставнями, распахнутыми в ночь.

Теперь Иуда распахнул собственное окно и вдохнул соленый воздух, вспомнив звуки и ароматы той давней ночи.

Из кровати он следил, как ее силуэт движется на фоне звездного неба.

Аромат океана наполнял их спальню вместе с тихим шелестом волн на песке. Где-то поблизости сова аукнула своего супруга, и тот откликнулся ей в ответ. За неделю до того Иуда видел эту парочку на оливковом дереве — каждая птица не больше двух кулаков.

— Слыхал ли ты сов? — спросила она, оборачиваясь к Искариоту.

Лунный свет играл бликами в ее гагатовых волосах, один отбившийся локон упал ей на лицо. Она подняла руку, чтобы отодвинуть его жестом, который он видел тысячи раз. Но ее рука остановилась, а тело оцепенело слишком уж знакомым манером.

Подавив проклятие, Иуда быстро встал.

Подойдя к ней, он увидел, что взгляд ее прекрасных глаз пуст.

Это тоже знакомо.

Сейчас через нее польются пророчества. Каждый раз это его бесило, потому что в этом состоянии она была недосягаема для него, недосягаема даже для себя, уносясь на волнах времени, приливных течениях, противостоять которым не дано никому.

Как обычно, он последовал ее инструкциям. Вытащил свежие листья из тростниковой корзинки в углу и вложил их в ее теплую шуйцу. Каждый день она собирала листья как раз для этой цели, хотя пророчества приходили лишь раз или два в год.

Согнул пальцы, ее десницы вокруг древнего каменного ножа.

И оставил одну.

А сам встал на безмолвную вахту у ее двери. Порой видения продолжались считаные минуты, порой долгие часы. Как бы долго это ни тянулось, мешать ей нельзя.

К счастью, в эту ночь она отделалась легко. Всего через минуту пришла в себя и предложила ему вернуться.

Когда Иуда вошел в комнату, она лежала в своей постели, свернувшись клубком. Обняв ее, он принялся гладить ее густые длинные волосы. Спрятав лицо у него на груди, она расплакалась. Покачивая ее из стороны, в сторону, Искариот ждал, когда буря минует, зная, что лучше не спрашивать об источнике скорби. Это проклятье надо нести в одиночку.

Обычно листья, на которых она писала свои прорицания, были раскиданы по всему полу, и ему приходилось собирать их, пока она спала, и сжигать один за другим в огне.

Так пожелала она, об этом просила его. Сказала, что ее дар никогда не приносил ничего хорошего. Пророчества были лишь смутными тенями, не дающими никакой определенности, но знание о них заставляло многих людей воплощать их в жизнь, зачастую в самом пагубном обличье.

И все же он украдкой прочитывал каждый листок, прежде чем сжечь его, записывая многие из ее слов, даже срисовывая ее рисунки в толстую кожаную тетрадь, где записывал расходы по хозяйству. Она никогда не заглядывала в эту тетрадь, нимало не интересуясь финансовой стороной.

Она ему доверяла.

В ту ночь, когда ее дыхание стало ровным и сонным, Иуда освободился от ее объятий и встал, чтобы поднять единственный листок, лежавший у самого очага.

Сегодня ночью лишь одно пророчество.

Листок в его пальцах был мягким и гибким. Ноздрей коснулся запах древесной зелени. Нацарапанные фразы манили его. Поднеся листок к свету огня, Искариот прочел слова, маршировавшие по его поверхности неровными рядами.

Когда слова Его, начертанные кровью, извлекут из заточения в камне, исторгший Его из мира сего споспешествует Его возвращению, воспалив эру огня и кровопролития, окутав землю и все ея твари пеленами мрака.

Не веря собственным глазам, он провел по каждому слову кончиком дрожащего пальца. Читал их снова и снова, желая, чтобы смысл слов был не столь прозрачен. Он уже знал, что Христос написал Евангелие Своей собственной кровью и заключил его в камень. За последнее столетие Иуда записывал прочие пророчества, связанные с этой книгой, но никогда не считал их существенными. Он и не думал, что ее пророчества могут касаться его, пока не прочел строку, гласившую: исторгший Его из мира сего.

Она не может означать никого иного, кроме того, кто предал Христа.

Все остальные, причастные к смерти Иисуса, давным-давно обратились во прах, но Иуда уцелел. Его пощадили с намерением.

С этим намерением.

Так мало слов, но каждое подтверждает его худшие опасения по поводу его проклятия. Как только утраченное Евангелие откопают, Иуда должен стремиться вернуть Христа обратно. А ради этого долг Иуды — начать конец света, время огня и крови.

Шелест простыней заставил его обернуться. Она села, столь же прекрасная в свете огня, как и в любом другом свете.

Ее глаза узрели, что держат его пальцы.

— Ты прочел это?

Он глядел в сторону, но чувствовал, как ее взгляд обжигает его.

— Ты читал их все? — спросила она.

Лгать ей он не мог и обернулся к ней.

— Я хотел сберечь их на случай, если ты передумаешь, дабы твой дар не был утрачен для мира.

— Дар? Это не дар. И решать, что с ним делать, только мне. Я верила, что ты — один-единственный человек на свете, способный это понять.

— Я думал, что служу тебе.

— Как? Когда? Сотню лет ты предавал меня.

В свете огня блеснула полоска, оставленная слезой. Она размазала ее тыльной стороной ладони по гладкой щеке. Иуда шел против ее заветных желаний снова и снова. Он прочел в ее взгляде, что прощения за эти проступки не будет.

— Я делал это ради тебя, — прошептал он.

— Ради меня? — В ее голосе зазвенела сталь. — Не ради собственного любопытства?

Ответа на этот вопрос у него не было, так что вместо того он задал встречный вопрос, приподняв листок:

— Когда? Сколько времени потребует исполнение этого пророчества?

— Это лишь пророчество. — Ее лицо было чистой доской, по которой невозможно прочесть ровным счетом ничего. — Одна возможная тень будущего. Это не определенность, не необходимость.

— Это должно произойти, — настаивал Искариот.

Он понял правдивость прорицания, как только прочел ее слова.

Он предал Иисуса.

Теперь он должен предать мир людей.

— Тебе не дано этого знать, — она пересекла комнату, чтобы встать перед ним. — Ты не должен свершать это темное дело, опираясь на мои слова. Ничто в этом мире не решено окончательно. Как и всех людей, Бог наделил тебя свободой воли.

— Моя воля роли не играет. Я должен найти Христово Евангелие. Я должен дать этим событиям ход.

— Пророчество нельзя исполнить насильно! — Голос ее возвысился в столь диковинном для нее гневе. — При всей своей заносчивости даже ты не можешь этого не знать.

Он снова поднял листок в таком же гневе.

— Я вижу это. Я знаю это. Мы должны делать то, ради чего созданы. Я предатель. Ты прорицательница. Разве не воспротивилась ты Богу, не поделившись с ним пророчеством о предательстве Люцифера? Разве не за это ты низвергнута? А теперь хочешь воспротивиться Ему снова!

Она потрясенно воззрилась на него. Он понимал, что высказал вслух величайшее из ее опасений, и хотел бы взять слова обратно.

Слезы засверкали в ее ясных глазах, но она сморгнула их прочь. Отвернулась от него, подняла капюшон плаща, чтобы тот скрыл ее лицо, и выбежала из двери в звездную ночь.

Он ждал, что она вернется к нему, ибо гнев ее преходящ, что удастся вымолить у нее прощение. Но когда взошло утреннее солнце, а Арелла не вернулась, он понял, что она не вернется уже никогда.

Иуда глубоко вдохнул ночной воздух, помня все.

После того как Арелла покинула его, он странствовал по Европе, где много лет провел в расследовании слухов, пересказываемых лишь шепотом, об утерянном Христовом Евангелии. И узнал о другом пророчестве, связанном с книгой, — том, где говорится о священном трио.

Так что искал и его.

Однажды осенним вечером, идя по следу молвы, ходящей среди сангвинистов, он отыскал графиню Элисабету Батори — ученую женщину, состоящую замужем за могучим воином и связанную с рыцарем Христовым.

Как и Церковь, он думал, что эти трое могут оказаться предсказанным трио, пока отец Корца не обратил графиню в стригоя и она предположительно не была убита.

И все же Иуда был по-прежнему убежден в могуществе рода Батори. В каждом поколении он выбирал одну из женщин этой династии, чтобы обучать ее и защищать, отравляя ее кровь против стригоев, дабы ее ни за что не могли обратить, как прародительницу.

Большинство женщин служили ему верой и правдой, пока династия не оборвалась на Батории Дарабонт. Но к тому времени утраченное Евангелие от Христа уже вернулось в мир предвестником того, что Иуда должен сделать дальше.

Он поднял стеклянную пластину и прочел эти слова.

Когда слова Его, начертанные кровью, извлекут из заточения в камне, исторгший Его из мира сего споспешествует Его возвращению, воспалив эру огня и кровопролития, окутав землю и все ея твари пеленами мрака.

Наконец-то это время пришло.

Глава 37

20 декабря, 05 часов 22 минуты по центральноевропейскому времени Средиземное море

Томми дрожал на ветру, продувающем открытую платформу буровой насквозь, унося с собой остатки сонливости.

Он смотрел через площадку на стоящий там серебристый вертолет с зачерненными окнами и большой радарной антенной, торчащей из носа. Судя по элегантным обводам и необычным приспособлениям, машина сделана на заказ и стоит очень дорого. Рядом с вертолетом стоял пилот, одетый в черный летный костюм со шлемом и перчатками. Не было видно ни полосочки кожи, из чего напрашивался вывод, что он подобен Элисабете и Алексею.

Стригой.

Рядом с ним стояла Элисабета. Хотя до рассвета оставалось еще два часа, она тоже была закутана от макушки до пят — высокие сапожки, черные брюки, жакет с длинным рукавом и перчатки, а также закрывающая лицо вуаль. В вуали была прорезь для глаз, но Элисабета держала наготове солнечные очки, чтобы надеть их, едва забрезжит рассвет.

Искариот махнул рукой в сторону летательного аппарата.

— Все на борт!

Не имея выбора, Томми пригнувшись прошел под винтами, пришедшими в движение, и забрался в вертолет. Его терзал ужас. Куда его везут? Он вспомнил разговор Искариота об участи, интуитивно угадывая, что она ему не понравится.

Пристегиваясь, он заметил, что Элисабета вертит в руках плечевые и поясные ремни, не зная, что с ними делать.

— Нужна помощь? — поинтересовался Томми.

— Это похитрее, чем взнуздать целую упряжку, — проворчала она, но все-таки сообразила, что к чему, и наконец пристегнулась в соседнем с ним кресле.

Искариот переговорил с пилотом, потом забрался в кабину вместе с обоими качками-телохранителями. Когда он захлопнул дверцу, в кабине наступила кромешная тьма. Сквозь окна не пробивалось ни лучика света. Томми не видел ровным счетом ничего и обрадовался, когда включили искусственное освещение.

Элисабета неспешно подняла вуаль и сняла солнечные очки.

Искариот вручил каждому по паре беспроводных наушников. Томми надел свои, и Элисабета последовала его примеру, явно следя за каждым его движением.

Звук двигателя стал громче, и они рывком поднялись с площадки. Не видя, что творится за окнами, Томми мог судить о том, на какую высоту они поднялись и когда перешли на горизонтальный полет, лишь по ощущениям в желудке.

Подавшись вперед, Томми поглядел на ветровое стекло. Оно тоже оказалось непроницаемо черным. Как же пилот узнает, куда лететь?

Из наушников раздался голос Искариота, заметившего этот взгляд.

— На носу вертолета смонтирована цифровая камера. Давай покажу.

Протянув руку над коленями Томми, он щелкнул выключателем, расположенным возле подлокотника. Перед мальчиком опустился монитор. И зажегся, показывая простор волн в лунном свете и чистый горизонт впереди.

— Возле твоей правой руки есть небольшой джойстик, — сообщил Искариот. — С его помощью ты можешь двигать камеру.

Томми на пробу провернул джойстик по кругу, и картинка на экране совершила оборот на все 360 градусов. Повсюду были лишь волны, неустанно преследующие друг друга. На горизонте небо смыкалось с водой. Позади вертолета мерцающие огоньки нефтяной платформы становились все меньше и меньше. Снова повернув камеру вперед, Томми заметил низко над водой группу микроскопических огоньков, направляющихся в их сторону.

Другой вертолет.

Искариот выпрямился в кресле, а потом склонился к пилоту.

— Кто это?

— Не знаю, — ответил пилот. — Я просканировал его приборами ночного видения. На корпусе никакой явной маркировки, но смахивает на арендованную машину. Может быть, туристы.

— Перед рассветом? — презрительно фыркнул Искариот. — Подлети-ка поближе.

Их машина резко пошла вниз, идя на перехват другого летательного аппарата.

Искариот завладел джойстиком, оттолкнув руку Томми, щелкнул тумблером, и изображение стало более ярким, состоящим из серебристо-серых оттенков.

Ночное видение.

Внезапно камера совершила наезд, сфокусировавшись на ветровом стекле другого вертолета.

Томми узнал лицо пилота, виденное в ледяном лабиринте.

Шок узнавания быстро сменился надеждой. Это один из священников, один из тех, кто помогал освободить его изо льда.

Они нашли меня!

Он не знал, каким образом, но ему было все равно.

Может, они смогут спасти меня… спасти нас.

Он бросил взгляд на Элисабету, тоже смотревшую на экран. Она улыбнулась уголком рта, словно не могла удержаться.

— Сангвинисты нас выследили.

Гнев полыхнул в голосе Искариота и бросился кровью ему в лицо.

— Сбей их.

В уголке экрана появилась желтая пиктограмма с четырьмя ракетками. А под ними — одно-единственное слово:

Hellfire.[22]

Ничего хорошего это не сулит.

Ощутив рокот под сиденьем, Томми представил, как открывается люк и наружу выдвигается пусковая кассета.

На экране одна желтая ракетка покраснела.

Ой-ё.

05 часов 35 минут

Прижавшись носом к окну, Эрин смотрела, как другой вертолет пикирует на них. Раньше она заметила летательный аппарат, поднимающийся с галактического скопления огней нефтяной платформы дальше в море, будто мошка. Казалось, «вертушка» направится к берегу, далеко разминувшись с ними, но вдруг она свернула наперерез, явно намереваясь приглядеться поближе.

Джордан предположил, что это может быть охрана буровой, направляющаяся проверить неизвестный вертолет. Времена нынче неспокойные.

И вдруг чужак спикировал прямо на них.

Внезапно из-под него со вспышкой пламени вырвался дым.

— Ракета! — крикнул Христиан спереди.

Эрин швырнуло назад — это священник бросил вертолет свечой вверх. При этом машина увалилась вправо, а слева со свистом пронесся клуб дыма, едва не задев посадочную лыжу.

Секундой позже в море под ними прогремел взрыв, и вертолет содрогнулся от удара взрывной волны. В небо взмыл столб воды и дыма.

Христиан тотчас из восхождения метнул вертолет в стремительное пике, от которого засосало под ложечкой, пытаясь этим маневром перехитрить противника, но по сравнению с набросившейся на них осой-убийцей взятая в аренду машина казалась просто неуклюжей жирной пчелой.

Черные воды стремительно надвигались на них.

Эрин со свистом втянула воздух. Джордан крепко вцепился в нее.

В считаных дюймах от гребней самых высоких волн вертолет наконец прекратил пике, быстро и низко помчавшись над водой. Вывернув шею, Эрин увидела, что второй вертолет буквально висит у них на хвосте. Он завалился на бок, скользнув ближе к поверхности воды, затем выровнялся и устремился за ними, одновременно поднимаясь.

Им ни за что не уйти.

— Попытаюсь добраться до платформы! — крикнул Христиан. — Воспользуемся ею как щитом.

— Когда он пролетал над нами, я заметил в кассете еще три ракеты, — прокричал Джордан в ответ.

Еще три шанса быть убитыми.

Христиан сражался с джойстиком, будто жившим собственной жизнью. Вертолет несся над водой зигзагами, направляясь к нефтяной платформе. Справа с визгом пронесся еще один след дыма, разорвавшись в море и взметнув волну дыма с водой, окатившую машину целиком.

Еще два шанса…

Буровая платформа уже высилась впереди, будто украшенный иллюминацией небоскреб, возносящийся прямо из моря.

Эрин на минутку позволила себе проникнуться надеждой.

А затем пощечину им дала сама Природа.

Особенно высокая волна зацепилась макушкой о посадочные лыжи. Машина вздрогнула и закачалась, будто канатоходец, едва удерживающий равновесие. На одно тошнотворное мгновение Эрин показалось, что вертолет вот-вот опрокинется в море. Но он все-таки выровнялся, вырвавшись из хватки волн.

Эрин испустила вздох облегчения.

— Держитесь! — гаркнул Христиан.

Горло у нее перехватило. Они слишком потеряли скорость, и от очередной ракеты уже ни за что не увернуться. Эрин встретилась с Джорданом взглядом, а Христиан снова бросил вертолет вниз — на этот раз вроде бы намеренно цепляясь лыжами за воду.

Инерция швырнула Эрин на привязные ремни из-за резкого торможения. Вертолет резко клюнул носом.

Скользнув под задранным хвостом машины, ракета взорвалась прямо под ней.

Пламя расцвело по обе стороны вертолета, своими языками лизнув иллюминаторы. Мир завертелся в головокружительном вихре дыма, огня и воды. А затем машина легла боком на воду. В темный салон клубами повалил черный дым.

Вертолет задержался еще на мгновение для последнего вздоха.

И ушел под воду.

05 часов 37 минут

Иуда разглядывал плавающие обломки и расплывающееся по темной воде черное пятно. Вертолет завис на месте, медленно поворачиваясь, чтобы можно было осмотреть море в поисках выживших.

— Сэр? — спросил пилот.

Искариот прикинул шансы, что кто-либо мог выжить во время последнего удара. Смахивает на то, что ракета попала вертолету прямо в хвост. Уцелеть при таком прямом попадании не способен никто; даже несокрушимые тела сангвинистов, порванные в клочья осколками металла, исцелиться не смогут.

Кроме того, сверился он с платиновыми часами «Ролекс Яхт-Мастер» на запястье, это уже не играет ни малейшей роли.

Будь здесь уцелевшие или нет, остановить его уже не под силу никому. До рассвета меньше двух часов. Даже если сангвинисты каким-либо образом выжили, настичь его не в их власти.

И все же…

— Свяжись с командой, оставшейся на платформе, — приказал он. — Пусть они прочешут эти воды и держат ухо востро.

— Есть, сэр!

— А потом давай к берегу.

Иуда поглядел на мальчишку, по лицу которого после атаки разлилась мертвенная бледность.

Теперь тебя никто не спасет.

Глава 38

20 декабря, 05 часов 38 минут по центральноевропейскому времени Средиземное море

Эрин сотрясал кашель, выворачивающий наизнанку.

Она ощущала вкус крови и чуяла дым.

Джордан крепко сжимал ее руку.

Живы — но надолго ли?

Вода была уже за всеми окнами вертолета, продолжавшего погружаться в холодные глубины. Красное аварийное освещение окрашивало салон в красное и черное. Вода просачивалась внутрь, мало-помалу заливая пол.

Выпутавшись, Рун вместе с Бернардом, расплескивая воду, пробрался вперед, к Христиану, безвольно обвисшему на своих ремнях. Вдвоем они освободили его от привязи.

Следуя их примеру, Эрин принялась возиться с пряжкой своих ремней, к счастью, тотчас расстегнувшейся. Джордан сделал то же самое, после чего включил фонарик. И приложил ладонь к иллюминатору.

На какой мы глубине?

Вода за окнами была черна, как нефть.

Джордан отодвинулся в сторону, уступая дорогу Руну, с плеском шедшему к ним, неся Христиана за руки. Ноги держал Бернард. Все лицо молодого сангвиниста было залито кровью.

Да жив ли он вообще?

Джордан указал на окно.

— Нужно выбираться отсюда. Рун, вам хватит сил выбить это окно?

— Полагаю, да.

— Нет! — вскинулась Эрин. — Неизвестно, на какой мы глубине. Давление может превратить нас в лепешку. И даже если мы выберемся, то вряд ли выплывем на поверхность за один вдох.

— Надо попытаться, — сдвинул брови Джордан. — Не сделав ничего, мы утонем уж наверняка.

— Джордан прав, — кивнул Рун. — Я постараюсь оградить вас обоих и доставить на поверхность. Бернард может нести тело Христиана сам.

Эрин обхватила себя руками, глядя на поднимающуюся воду, уже доходящую до бедер, и понимая, что они не правы. Поискав по салону взглядом, она окликнула их снова.

— Подождите! Есть другой способ!

Джордан оглянулся на нее.

— Тебе это не понравится, — предупредила она.

— Что? — нетерпеливо спросил Джордан.

Эрин указала на длинный ящик, привязанный под водой, — тот самый, который Бернард захватил на случай, если придется обезопасить графиню. И сказала:

— Он может послужить нам спасательной капсулой.

Джордан сжал зубы, явственно не горя желанием возлагать надежду выжить на гроб. И все же кивнул, признавая, что она права.

Рун быстро сорвал стропы, удерживавшие гигантский пластиковый ящик на полу, и тот всплыл на поверхность, продемонстрировав положительную плавучесть.

— Он должен защитить нас от давления, — пояснила Эрин. — И там должно быть достаточно воздуха, чтобы мы двое продержались до поверхности.

— Слишком много должно, — заметил Джордан.

Но более удачной альтернативы попросту не было.

Как только Рун откинул крышку, Джордан забрался первым и улегся на спину. Поднял руки, будто приглашая Эрин лечь в постель. Она тоже забралась в гроб, к нему в объятья, и Джордан крепко прижал ее к себе.

Рун закрыл крышку ящика, запечатав их во тьме. Эрин услышала, как лязгнули защелки. Во тьме она сосредоточилась на сердце Джордана, чувствуя, как оно бьется о его грудную клетку, эхом отзываясь в ее собственной. Жар его тела буквально обжигал сквозь мокрую одежду, особенно сильно чувствуясь после пребывания в ледяной воде. Эрин зашевелилась, заметив, что его левая рука горячее правой.

Прежде чем она успела поразмыслить над этим, Рун побарабанил по крышке — наверное, предупреждая, чтобы приготовились.

Джордан притянул ее голову к своей груди.

— Поездочка будет тряская.

Послышался громкий треск, потом глухо ухнула вода, ударив в стенку гроба и отбросив его к другому борту вертолета. Их внутри швыряло и переворачивало, будто исполинская собака трясла гроб в зубах, как игрушку. Эрин скрипнула зубами, чтобы удержаться от вопля.

Руки Джордана привлекли ее плотнее.

— Я тебя держу, — сказал он ей на ухо.

Но кто держит нас?

05 часов 42 минуты

Преодолевая напор моря, Рун вытаскивал гроб через выбитое окно, но тот застрял — ручка сбоку, за которую держатся гробоносцы, зацепилась за покореженный кусок металла.

Бросив взгляд в сторону, он увидел, что Бернард уже устремляется сквозь темную воду вверх, толкаясь ногами и неся в руках обмякшее тело Христиана. А заодно кардинал тащил на буксире свернутый и герметически упакованный спасательный плот, привязанный к его поясу стропой.

Оставшись в одиночку, Рун поставил ноги по обе стороны гроба, упершись в борт разбитого вертолета, продолжающего уходить все глубже.

Изо всех сил напрягая ноги и спину, он рванул ящик, согнув искореженный кусок металла еще больше и оторвав рукоятку напрочь. И тут же испугался, что ящик откроется, представив, как вода хлещет внутрь и Эрин с Джорданом захлебываются.

Прислушался к напуганным литаврам их сердец.

Никак нельзя подвести их доверие.

Он рванул снова, подстегиваемый прошлыми неудачами и не желая их повторять.

Наконец, гроб выскочил — так внезапно, что Рун не удержал его.

Закувыркавшись спиной вперед в воде, он увидел, как ящик начинает всплывать — медленно, слишком уж медленно. Загребая руками и ногами, Корца подплыл под гроб и принялся подталкивать снизу, ускоряя подъем навстречу призрачному сиянию далекой луны.

Поверхность казалась невероятно далекой, видимой лишь благодаря его сверхъестественному зрению. Рун понимал, что воздуха в гробу осталось маловато, да и тот отравлен дымом из вертолета.

Надо торопиться.

Он все время прислушивался к биениям их сердец, отчетливо несхожим, но в то же время звучащим в стройной гармонии. И мысленно молился, чтобы их негромкий дуэт не смолкал до самой поверхности.

05 часов 45 минут

Джордан почувствовал, как их спасательная капсула пробила поверхность. Неуклонный подъем внезапно окончился, и желудок у него запрыгал, подлаживаясь под пляску волн под их темницей. Мгновение спустя послышался звон отстегиваемых защелок, и крышка резко распахнулась.

Джордан набрал полную грудь чистого соленого воздуха, Наслаждаясь близостью тела Эрин. Но ее сотрясала дрожь. Он погладил спину женщины ладонями, пытаясь отогнать страхи. И ощутил, что ее тело все это время боролось с паникой.

Схватившись за край гроба, Рун приподнялся над ним.

— У вас обоих все благополучно?

— Спасибо, что подбросили, — кивнул Джордан.

Эрин хихикнула, хотя не столько оттого, что эта неуклюжая шутка ее позабавила, сколько давая выход безумию испытанного облегчения. И это был лучший звук, слышанный Джорданом уже за долгое время. Оттолкнувшись от него, Эрин села.

— Бернард надул спасательный плот, — указал Рун налево. — Я подтолкну вас к нему.

Темная голова Руна запрыгала позади, будто тюленья, пока он толкал их к круглому плоту, ярко-желтой баранкой болтавшемуся на волнах. Джордан увидел, что Бернард перевалил туда тело Христиана, и теперь оно обрисовывалось черной кляксой на желтом.

Джордан похолодел от тревоги за своего нового друга.

Слишком уж многие сангвинисты уже умерли.

Он оглядел горизонт, но другой вертолет, естественно, давно скрылся.

Однако здесь они были не одни.

До их слуха донесся назойливый зуд мотора. Джордан поглядел поверх плота на одинокий огонек, несущийся в их сторону, прыгая над волнами. Надувная лодка типа «Зодиак». Совершенно очевидно, что она пришла от нефтяной платформы, высящейся вдали.

Та же площадка, откуда взлетел вертолет, напавший на них.

Скверное дело.

— Рун! — крикнул Джордан, зная, что священник находится слишком низко в воде, чтобы увидеть лодку. — К нам идут гости на двенадцать часов!

Если и оставались какие-либо сомнения в их враждебности, то их тотчас же развеял автоматный огонь, вздымающий темную воду вереницей фонтанчиков, приближающихся к большой, яркой мишени — плоту.

Бернард внезапно нырнул через борт плота и скрылся, бросив Христиана на произвол судьбы.

Означает ли это, что молодой сангвинист уже мертв?

Рун замедлил приближение к плоту.

— Предоставьте их Бернарду. Но мы тем временем должны представлять собой как можно более миниатюрную мишень.

И тут же без предупреждения перевернул гроб, вывалив обоих в ледяное море. Хотя Джордан и понимал необходимость этих действий, такая бесцеремонность пришлась ему не очень-то по душе. Вынырнув на поверхность, он выплюнул изо рта соленую воду и поспешил к Эрин, зная, что она пловчиха так себе, да и вообще не большая любительница воды.

Но она всплыла без проблем, и взгляд ее хоть и был испуганным, но решительным.

Рун присоединился к ним.

— Плывите к плоту, но держитесь так, чтобы он все время закрывал вас от тех, кто приближается.

Сам священник поплыл первым.

За несколько гребков их группа добралась до плавучего убежища, но забраться на него не осмелилась. Джордан поглядел поверх борта, как «Зодиак» сокращает дистанцию и сбрасывает ход. На борту было трое — рулевой и два автоматчика.

Для них это будет как стрельба в упор по неподвижным мишеням.

Вот только они не знали, что в этих водах есть еще и акула.

Бернард внезапно вознесся над правым бортом, и в лунном свете сверкнул длинный серебряный клинок. Молниеносным движением он вспорол поплавок с одной стороны по всей длине. «Зодиак» перекосился на одну сторону, двигатель захлебнулся, a стоявших автоматчиков сбило с ног. Выскочившая из воды рука схватила одного за лодыжку и сдернула с лодки. Затем Бернард швырнул его высоко в воздух, но лишь после того, как отсек ему ногу в колене одним свирепым ударом.

Второй автоматчик выстрелил, но Бернарда уже и след простыл.

«Зодиак» продолжал кое-как держаться на воде, и второй автоматчик настороженно поворачивался, бдительно глядя на воду со всех сторон. И вдруг брезентовое днище расступилось у него под ногами, вспоротое снизу. Его тело рывком ушло прямо вниз и исчезло.

Последний — рулевой — завел мотор, дал полный газ и развернул лодку, откровенно желая искать убежища на нефтяной платформе. Но Бернард выскочил из моря, как дельфин, демонстрирующий акробатические трюки, приземлился позади рулевого, схватил его за волосы и перерезал горло, самую малость не отхватив голову напрочь. И одной рукой швырнул труп в море.

Джордан попытался как-то совместить в сознании образ богобоязненного клирика и этого свирепого мясника.

— Плывите к другой лодке! — сказал Рун достаточно громко, чтобы услышал Бернард. — Теперь не медлите. Я захвачу Христиана и присоединюсь к вам там.

Выбросившись из воды, священник перекатился на плот.

Эрин и Джордан поплыли к «Зодиаку». Бернард помог им забраться на борт осевшего суденышка. Джордан знал, что «Зодиаки» — чрезвычайно надежные лодки, способные удерживаться на одном-единственном поплавке. К моменту, когда Джордан вслед за Эрин забрался на борт, Рун уже подоспел, буксируя Христиана за одну руку.

Стоун помог Корце поднять молодого сангвиниста на лодку.

— Что теперь? — спросил Джордан, пока Эрин и Бернард занимались Христианом.

— Можете вести эту лодку? — осведомился Рун.

— Без проблем, — сказал Джордан.

Священник указал на нефтяную платформу.

— Мы слишком далеко от берега. С этим крохотным моторчиком нам до земли нипочем не добраться. Надо изыскать другие средства транспорта, чтобы добраться до берега.

Джордан поглядел на возносящееся в небо сооружение. Хотя вся огневая мощь их команды ушла на дно морское, придется лезть в это гадючье гнездо.

Зная это, Джордан перебрался к рулевой колонке и взялся за штурвал, пока Эрин склонилась над телом Христиана.

— Он еще жив? — поинтересовалась Эрин.

— Трудно сказать, — признался Рун, вставая на колени между ней и Бернардом.

Глаза Христиана оставались закрыты. На лбу у него была глубокая рана. Джордан знал, что проверять дыхание и сердцебиение бесполезно: у сангвинистов нет ни того ни другого.

Кардинал положил свой серебряный крест Христиану на лоб, будто для отправления последних ритуалов. Но через момент Бернард поднял крест, открыв взорам ожог такой же формы на коже молодого сангвиниста.

— Он жив, — объявил Бернард.

— Если мы умираем на службе Церкви, то мы очищены и священное серебро не обжигает нас, — пояснил Рун с ощутимым облегчением в голосе.

Эрин взяла Христиана за руку.

— Но ему нужна медицинская помощь, — предупредил Рун, глядя, как Джордан заводит мотор. — Он еще может расстаться с жизнью.

Стоун направил лодку к нефтяной платформе.

— Тогда давайте нанесем визит нашим соседям.

Глава 39

20 декабря, 06 часов 02 минуты по центральноевропейскому времени

Средиземное море

Сидя на лодке, устремляющейся к огням нефтяной платформы, Рун вглядывался в бледное лицо Христиана. Он молод, принял постриг относительно недавно, из-за чего дерзок и непочтителен, но придраться к его вере и отваге Рун не мог. Корца сжал кулаки от досады, не желая потерять очередного соратника так скоро после гибели Надии.

Бернард вливал вино из своей кожаной фляги в полураскрытые губы Христиана мелкими порциями, но большая его часть проливалась на ввалившиеся щеки раненого. Он был все еще слишком слаб, чтобы глотать.

— А что, если я дам ему немного крови? — спросила Эрин. — Как мы сделали с графиней. Это не поможет оживить его?

— Мы считаем подобное крайней мерой, — проворчал Бернард.

Эрин этот ответ не очень удовлетворил.

— Вкус крови для столь юного существа, как он, рискует освободить в нем зверя, — прошептал ей Рун. — Мы не осмеливаемся идти на такой риск, особенно здесь, где нам практически нечем обуздать его. Давайте прежде поглядим, что мы найдем на нефтяной платформе.

— Что мы найдем наверняка, так это новых врагов, — добавил Бернард и указал на флягу, привязанную к бедру Руна. — Мы и сами должны выпить, дабы восстановить силы, насколько возможно.

Корца понимал, что Бернард прав, но ему было не по нутру отбывать епитимью на глазах у других, зная, что после нее он часто плачет и теряет ориентацию. Ему не хотелось выказывать подобную слабость.

И все же придется, понимал он.

Пока Рун отвязывал свой священный сосуд, Бернард опрокинул свою флягу и без смущения порядком хлебнул. Похоже, его грехи не мучают. Отбыв свою епитимью, кардинал всегда успокаивается через считаные мгновения.

Поднося флягу к губам, чтобы испить вина, Рун мысленно молился, чтобы ему было даровано то же самое.

Руна, распростертого навзничь на могиле сестры, окружало кладбище. Упырь скрутил его, и их конечности переплелись, как у любовников. Рот его наполняла кровь чудища.

Рун пришел нынче вечером на могилу сестры, чтобы оплакать ее уход, но вместо того был повержен этой тварью, вурдалаком в изысканных бриджах и кожаном кафтане с заклепками. Клыки разорвали Руну горло, и его кровь излилась в жадный рот чудища. Но вместо смерти напавший протянул Корце запястье с перерезанными венами, истекающими черной кровью нечисти.

Рун сопротивлялся — пока холодная, шелковистая кровь не вспыхнула пламенем у него на языке.

Блаженство наполнило его, а вместе с ним — голод.

Теперь он пил запоем из этого багряного родника, понимая, что это грех, понимая, что удовольствие, пульсирующее в каждой фибре его тела, навлечет на него проклятие во веки вечные. И все равно не мог остановиться. Ему хотелось никогда не разнимать объятья, захлебываясь экстазом от каждого огненного глотка.

А затем его голова болезненно треснулась о могильную плиту сестры. Зверя рывком сдернули с него. Рун застонал, протягивая к нему руки, еще жаждая его крови.

Четверо священников оттащили монстра от алчущего тела Руна. Их серебряные наперсные кресты сверкали в холодном свете луны.

— Беги! — крикнул упырь, пытаясь предупредить его.

Но как же мог Рун покинуть такой источник блаженства и крови?

Он не опускал рук, протягивая их к чудищу.

Серебряный клинок сверкнул поперек горла монстра. Из раны хлынула темная кровь, запятнавшая его тонкую белую рубашку, замаравшая кожаный кафтан.

— Нет! — Рун пытался встать.

Четверо священников бросили труп на землю. Корца услышал, как тот рухнул на опавшую листву, и неведомо каким образом понял, что монстр ушел навсегда. Слезы навернулись ему на глаза от утраты такого блаженства.

Священники усадили Руна, вывернув руки ему за спину. Тот яростно отбивался, как загнанная в угол рысь, но они удерживали его с силой, одолеть которую он не мог.

Он изворачивался, пытаясь дотянуться острыми зубами до их шей. Его тело вожделело крови — какой бы то ни было.

Они же, не говоря ни слова, понесли его сквозь ночь. Но, несмотря на их молчание, Рун слышал много, как еще никогда в жизни. Он прислушивался к шороху каждого листка у них под ногами, к тихому шелесту совиных крыльев в вышине, к копошению мыши в своей норе. Рассудок Руна тужился постичь все это. Он стал способен различить даже биение сердец крохотных тварей: стремительное и напуганное — у мыши, более медленное и уверенное — у совы.

Однако же, обратив слух к окружающим его святым отцам, не услышал ничего.

Только ужасающее безмолвие.

Неужто Бог настолько лишил его своей благодати, что он не в состоянии расслышать биение святых сердец, различая лишь пульс бездушных тварей полевых?

Сетуя на свою участь, Рун обмяк в руках святых отцов. Губы его произносили отчаянные молитвы. И тем не менее все это время он алкал впиться этим священникам в глотки и омыть лицо их кровью. Утолить эту жажду крови молитвы не могли. Его зубы продолжали клацать от вожделения.

Желание пылало жарче, чем любое чувство, когда-либо им испытанное, неистовей, чем любовь к близким, даже чем любовь к Богу.

Святые отцы отнесли его обратно в монастырь, который он считаные минуты назад покинул невинным послушником, собиравшимся вот-вот принести присягу Богу. Они остановились перед гладкой голой стеной, преобразившейся в дверь. За годы пребывания здесь Рун даже не ведал о ее существовании.

Он ведал так мало обо всем.

Святые отцы понесли его вниз, туда, где он узрел за столом знакомую фигуру отца Бернарда с гусиным пером — своего наставника, своего советника во всех делах. Казалось, учеба Руна еще не окончена.

— Мы принесли его к тебе, отче, — сказал священник, державший десницу Руна. — Он был повержен на погосте, но еще не вкусил иной крови.

— Оставьте его мне.

— Он пребывает в опасном состоянии, — возразил тот же священник.

— Ведаю ничуть не хуже вашего, — Бернард поднялся из-за стола. — Покиньте нас.

— Как пожелаете.

Святой отец отпустил руку Руна, уронив его на каменный пол, и направился прочь, увлекая собратьев за собой. Долгое время Корца просто лежал, вдыхая запахи камня, плесени и старого тростника.

Бернард хранил молчание.

Рун прятал лицо от наставника. Он любил Бернарда крепче, чем собственного отца. Клирик учил его мудрости, доброте и вере. Бернард был для него образцом, человеком, каким Рун всегда уповал стать.

Но прямо сейчас Корца знал лишь одно: он должен утолить свою жажду или погибнуть при попытке. Одним прыжком одолев разделяющее расстояние, он вместе с Бернардом рухнул на пол.

Тело упавшего под ним священника оказалось диковинно холодным.

Рун рванулся к его шее, но жертва увернулась с невероятной скоростью, откатившись в сторону и встав на ноги рядом. Как он может быть настолько проворным?

— Будь осторожен, сын мой, — звучный голос Бернарда остался спокойным и ровным. — Вера — твое ценнейшее достояние.

В глубине горла Руна зародилось шипение. Теперь вера значения не имеет. Значение имеет только кровь.

Он прыгнул снова.

Бернард перехватил его, повергнув на пол. Рун боролся, но старик пригвоздил его к плитам, оказавшись намного сильнее, сильнее чудища, преобразившего Руна, сильнее даже святых отцов, принесших его сюда.

Отец Бернард оказался твердым, как кремень.

Не есть ли эта сила доказательство могущества Божия против зла, угнездившегося в Руне?

Но тело его бунтовало против подобных мыслей. На протяжении всей долгой ночи Рун продолжал сражение с клириком, отказываясь внимать ему, неизменно пытаясь добыть глоток его драгоценной крови.

Но старик не позволял взять над собой верх.

Мало-помалу тело Руна начало изнемогать, но не от усталости.

— Ты чувствуешь приближение рассвета, — растолковывал Бернард, удерживая его железной хваткой. — Ежели ты не примешь любовь Христову, то всегда будешь слабеть к утру, равно как погибнешь, коли чистый свет солнца осияет тебя.

В груди Руна нарастало безмерное изнурение, наливавшее члены свинцовой тяжестью.

— Ты должен выслушать, сын мой. Ты можешь взирать на свое новое состояние, как на проклятье, но сие есть благословение для тебя. Для всего света.

— Я обратился в богомерзкую тварь, — презрительно фыркнул Рун. — Я вожделею зла. Сие не есть благословение.

— Ты можешь возвыситься над оным.

В голосе Бернарда звучала уверенность без подвохов.

— Я не хочу ничего иного, как выпить твою кровь, убить тебя, — предостерег Рун, чувствуя, как силы все убывают. Теперь он едва мог поднять голову.

— Я ведаю, что ты чувствуешь, сын мой.

Бернард наконец ослабил хватку, и Рун сполз на пол. На четвереньках, как пес, он пробормотал в пол:

— Тебе не дано знать снедающую меня страсть. Ты священник. Сие зло превыше твоего понимания.

Бернард покачал головой, чем привлек взор Руна. Его белоснежные волосы сияли в свете догорающей свечи.

— Я такой же, как ты.

Корца прикрыл глаза, не в силах поверить услышанному. Он безмерно устал.

Бернард тряс Руна, пока тот не открыл глаза снова. Старый священник поднес лицо Руна к своему, будто для поцелуя. Бернард призывно разомкнул губы, но Руна поприветствовали длинные острые зубы.

Корца вытаращился на наставника — человека, которого знал много лет, человека, который был вовсе не человеком, а зверем.

— Я алчу так же, как и ты, сын мой, — низкий голос Бернарда наполнил Руна спокойствием. — Я тешил злобные вожделения.

Рун силился понять.

Отец Бернард воплощал добро. Он нес утешение недужным и умирающим. Приносил надежду живущим. Без него большинство святых отцов в этом самом монастыре ни за что не отыскали бы свой путь к Богу.

— Для нас есть путь, — промолвил Бернард. — Это самая трудная стезя, по коей может шествовать священник, но мы способны творить добро, способны служить Церкви так, как никто другой. Господь нас не покинул. Мы тоже можем жить в Его благоволении.

И с этими словами Рун погрузился в глубокий колодец сна, позволив этой непреходящей надежде укротить его жажду крови и посулить ему спасение.

Очнувшись от своей епитимьи, Корца узрел склонившегося над собой кардинала, и те же бездонные карие глаза сияли ему той же любовью и заботой.

Тогда Бернард спас его.

И все-таки теперь Рун знал и бедствия, последовавшие за этим единственным актом милосердия, воображая глаза Элисабеты, ее лукавую улыбку, смерти и страдания, шедшие за ней по пятам.

Вероятно, если бы Бернард позволил ему умереть, он сослужил бы миру лучшую службу.

Глава 40

20 декабря, 06 часов 07 минут по центральноевропейскому времени близ Неаполя, Италия

Элисабета прижимала Томми к боку, чувствуя, как его время от времени прошивает дрожь — наверное, при воспоминаниях об огне и взрывах. Она ни разу не видела подобного сражения — два противника летают, как ястребы, дым с визгом вырывается из невозможных пушек у них в носах, от грохота сотрясается даже воздух. Схватка наполнила ее ликованием и благоговением, но ужаснула отрока.

Оный прижался к ее плечу, ища утешения.

Элисабета вспомнила, как другая винтокрылая повозка взорвалась и скатилась в море, затонув, как корабль, получивший пробоину. Она представила, как Руна разносит в клочья, но, как ни странно, не нашла в этой картине ни капельки удовлетворения, только огорчение.

Он должен был умереть у меня на руках.

Не могла она пренебречь и ощущением пустоты от утраты. И теперь исследовала эту пустоту, понимая, что это не горе — во всяком случае, не совсем горе. Скорее мир без него стал как-то неполон. Рун всегда наполнял ее жизнь, даже тогда в замке, еще до обращения — с его частыми визитами, долгими беседами, долгим чреватым молчанием. И после той кровавой ночи он продолжал определять ее жизнь, дав ей, по сути, новое рождение. И с той поры всегда преследовал ее призрачной тенью — даже в этот современный мир.

А теперь просто исчез.

— Почти приехали, — сообщил Искариот, махнув рукой в сторону волшебного зеркала — экрана — перед ними.

Элисабета перенесла внимание вперед. Экран показывал темную береговую линию, испещренную россыпью огней. Далее к востоку на небе забрезжили бледные предвестники зари. Элисабета ощутила ее приближение в наваливающейся на нее апатии, заставляющей почувствовать себя вялой и медлительной.

Внезапно их экипаж вильнул прочь от скопления огней, отмечающих Неаполь, и повернул к тонущему во мраке участку берега под высокой горой с узенькой полоской песчаного пляжа у подножия. Верхушка горы была срезана, что выдавало в ней один из множества старых вулканов, испещривших этот район южной Италии, но его склоны давным-давно поросли густыми лесами, осеняющими глубокие озера.

— Где мы? — полюбопытствовал Томми, зашевелившись у ее бока.

— Это Кумы, — ответила Элисабета, глядя поверх макушки отрока на Искариота.

— Мы собираемся в гости к старому другу, — загадочно добавил Иуда.

Элисабета не питала особого интереса к персоне, которую Искариот может считать другом.

Достигнув берега, их экипаж пронесся над самым песчаным пляжем, поднимая тучи пыли, и опустил их на землю в облаке песка.

Графиня почувствовала, как Томми оцепенел у нее в объятьях. Должно быть, знает, что участь его уже близка, и справедливо боится ее. Элисабета вспомнила инструкции Искариота, что она должна успокаивать отрока, разыгрывая из себя его няньку. Она покрепче обняла рукой его худенькие плечи — не потому, что была обязана, а потому, что дитя нуждается в этом утешении.

Наконец, экипаж плюхнулся на землю. Поднятый песок осыпался, открыв вид на море с одной стороны и на отвесные скалы — с другой. Искариот открыл свою дверь, впустив запахи, соли и жженого дегтя.

Все выбрались наружу.

Как только стопы Элисабеты ощутили песок, ее острых чувств коснулась иная нота.

Дуновение серных миазмов.

Она поглядела на обращенные к морю утесы этого древнего вулкана, зная, что расположено глубоко внизу, под охраной древней сивиллы.

Вход в Гадес.

Стоя рядом с ней, Томми уныло смотрел на темное море, наверное, представляя, как погибали люди там, вдали, и гадая о собственном роке. Элисабета взяла отрока за руку и ободряюще сжала его пальцы. Она будет играть свою роль, как приказано, выжидая своего часа, доколе не выпадет возможность бежать.

Окидывая взглядом эти пустые воды, Батори вновь была потрясена ощущением пустоты от утраты. И не только Руна. Она видела мысленным взором свои имения, детей, семью. Пропали все и всё.

Я в этом мире одна одинешенька.

Томми прижался к ней, и Элисабета прижала его в ответ. Отрок поглядел на нее сверкающими в лунном свете глазами. Взгляд его был полон страха, но в то же время и благодарности, что она рядом.

Он нуждается в ней.

А я нуждаюсь в тебе, внезапно осознала она.

Искариот присоединился к ним, ступив вперед, окруженный мельтешением изумрудных крылышек мотыльков, выпущенных из камеры в боку повозки. Не желая шарахаться от невысказанной угрозы, Элисабета выпрямилась еще более горделиво.

— Пора, — сказал Иуда, беря Томми за плечи.

И повернул отрока лицом к утесам — и его участи.

06 часов 12 минут

Эрин держала тяжелую голову Христиана на коленях, пока Джордан подводил идущую по инерции накренившуюся лодку к темному причалу нефтяной платформы. Они остались на борту лишь втроем. Рун и Бернард скользнули в воду еще в сотне ярдов от буровой, чтобы самостоятельно добраться до пристани вплавь. Издали она заметила какое-то мимолетное мелькание теней, услышала сдавленный крик, а затем Рун вспышкой просигналил, что можно подходить к пристани без опаски.

Стоун повел лодку вперед.

Двое сангвинистов дали недвусмысленно понять, что они с Джорданом должны держаться позади, пока дорога не будет чиста. Обостренные чувства Руна и Бернарда уловят и устранят любую угрозу.

— Не высовывайся, — предупредил ее Джордан, как только на них сверху упала тень платформы. Положив одну руку на штурвал, во второй он держал автомат, оставшийся после одного из убитых Бернардом чуть раньше. Эрин опустила голову, скорчившись над Христианом и взглядом следя за Джорданом.

Сержант взглядом обшаривал каждую распорку, мостик и лесенку наверху, явно не до конца доверяя свою и Эрин безопасность сангвинистам. Казалось, массивная конструкция давит на них всей своей массой. Далеко вверху горело электричество, но ниже почти повсеместно царила тьма, так что их окружал сумеречный мир бетонных колонн, стальных лестниц и хитроумных лабиринтов ферм и мостиков.

«Зодиак» протащился мимо громадного шикарного судна на подводных крыльях, стоящего у соседнего причала. Джордан разглядывал его очень внимательно — и, пожалуй, чуточку завистливо.

— Ну и бюджетик у этого субъекта, — проворчал он с вялыми потугами на беззаботность.

Эрин ответила ему мимолетной улыбкой, давая понять, что оценила его усилия. А минуту спустя «Зодиак» ткнулся в стальной причал.

Джордан протянул руку ладонью вниз, призывая Эрин не высовываться, в течение несколько долгих вздохов внимательно последил за обстановкой, а затем взмахом разрешил подняться.

Эрин сдвинулась повыше. Приятно было ощутить дуновение соленого ветра на лице.

Спрыгнув на причал, Джордан закинул автомат за спину, быстро привязал лодку и присел рядом с ней на корточки. Нужно обождать возвращения Руна и Бернарда.

Долго ждать им не пришлось.

Упавшая сверху тень беззвучно приземлилась на стальной настил причала. Рун присоединился к ним, а мгновение спустя за ним последовал Бернард. У обоих в руках были окровавленные ножи. Сколько же человек они убили сегодня ночью?

Вложив клинок в ножны, Бернард помог Эрин быстро вытащить Христиана из лодки, после чего кардинал понес его дальше.

— Путь наверх должен быть чист, — сказал Рун. — Но когда доберемся до сооружений наверху, надо проявлять осторожность.

Он повел их к длинной металлической лестнице, винтом вившейся вокруг соседней бетонной колонны, поднимаясь к платформе наверху. На лестнице Рун передал Джордану пистолет-пулемет — должно быть, конфискованный у одного из охранников. Закинув штурмовую винтовку за спину, Джордан взял в руки более сподручное оружие.

— Без необходимости не стреляйте, — предупредил Рун. — Мой клинок производит меньше шума.

Стоун просто кивнул, словно речь шла об ударах в гольфе.

Взбираясь с остальными все выше и выше, Эрин сосредоточилась на том, чтобы крепко держаться за холодные, скользкие металлические перекладины. Ветер хлестал ее, налетая внезапными порывами. Одна из лестничных площадок была скользкой от крови, и Эрин осторожно обошла лужу, стараясь не думать о разыгравшейся здесь резне.

Перед ней мелькали ботинки Джордана, взбиравшегося более уверенно. За ней кардинал без труда карабкался по лестнице, неся Христиана на плече.

Рун снова исчез наверху, но его присутствие отчетливо чувствовалось. Где-то над их головами послышался глухой удар. Минуту-другую спустя они добрались до верха винтовой лестницы. После сумрака, царящего внизу, электрический свет показался слишком резким и холодным.

Рун стоял над трупом еще одного часового.

Джордан присоединился к нему, пригнувшись и держа автомат на изготовку.

Эрин с Бернардом скорчились наверху лестницы, пока двое других проводили быструю разведку в непосредственной близости. На этой высоте ветер набросился на Эрин, трепля ей волосы и дергая за полы кожаной куртки.

Наконец, Рун и Джордан вернулись.

— Здесь прямо город-призрак, — сообщил Стоун. — Должно быть, оставили только дежурную команду.

— Там есть дверь, — указал Рун на высоченную надстройку.

Они плотной группой перебежали открытую палубу. Сооружение впереди воспроизводило баковую надстройку старинного парусного корабля, вплоть до высоких окон, имитации такелажа и даже бушприта с резной носовой фигурой. Она выглядела, будто корабль, возносящийся из стального моря.

Рун подвел их к двери и приоткрыл ее. За ней обнаружился длинный коридор. Рун жестом велел переступить порог, закрыв дверь за собой, но остаться у входа. Поднял руку, обменявшись с Бернардом многозначительным взглядом. Эрин догадалась, что они что-то расслышали — возможно, сердцебиение или какие-то признаки жизни. Бернард кивнул, Рун бросился вперед, будто борзая, спущенная на лису, и растворился во мраке. Вдали хлопнула дверь, вслед за чем раздался грохот — вроде бы кастрюль и сковородок.

Рун вернулся считаные секунды спустя, выскользнув из тьмы и махнув им рукой, что можно идти.

Джордан жестко посмотрел на Корцу.

— Кок на камбузе. — Тот поднял руку, показав зеленую бутылку вина. — А еще я нашел это.

Бернард быстро взял ее.

Эрин знала, что вино можно освятить и использовать, чтобы исцелить Христиана. Остается надеяться, что этого будет достаточно.

— Больше никого я не слышал, — сказал Рун. — Ни шороха, ни дыхания, ни сердцебиения.

— Полагаю, мы здесь одни, — поддержал Бернард.

— Давайте все равно будем осторожны, просто на всякий случай, — предостерег Джордан.

Уже шагая со всеми по коридору, Эрин поняла значение отсутствия здесь других живых.

— Отсюда следует, что Томми здесь нет?

Ни Искариота, ни Элисабеты.

Она представила вертолет, атаковавший их.

Были ли на его борту другие? Если да, куда они направлялись?

— Мы должны провести тщательный обыск, чтобы убедиться в этом, — заявил Рун. — И если их нет, надо попытаться выяснить, куда они отправились.

— И прежде всего, почему Иуда скрылся с Первым Ангелом, — добавил Бернард, перемещая вес Христиана на плече. — Каким образом мальчишка вписывается в его план?

Его план Армагеддона, мысленно уточнила Эрин.

Коридор вывел их в просторный салон, по обе стороны обставленный книжными шкафами, с видом на раскинувшееся внизу море, открывающимся из стрельчатых окон. Перед окнами был установлен большой корабельный штурвал. Благодаря витринам и стеллажам с навигационным антиквариатом помещение напоминало музей.

Рун пересек комнату, подошел к большому очагу между стеллажей и протянул руку.

— Еще теплый.

— Босс явно смотался в спешке, — заметил Джордан. — Должно быть, на другой «вертушке» был именно он.

Но почему?

— Я здесь позабочусь о Христиане, — сказал Бернард, неся его тело к камину и опуская на кушетку. — Ступайте выясните, что сможете.

Эрин уже начала обход комнаты. Справа обнаружились двери лифта в ажурной бронзовой раме. В стенах были и другие закрытые двери — вероятно, ведущие в лабиринт комнат и коридоров. Игнорируя их, Эрин вместо того направилась к штурвалу, отмечающему символический капитанский пост этого закованного в сталь корабля. Из высоких окон открывалась панорама моря с видом на далекий восточный берег, где свет занимающегося дня уже начал гасить звезды.

Чувствуя, что время на исходе, она посмотрела направо, на ближайшую дверь. Вероятно, самое ценное для капитана помещение находится близко к его командному посту.

Направившись к этой двери, Эрин обнаружила, что та заперта.

Джордан заметил, как она с досадой дергает за ручку.

— Позволь мне, — сказал он. — У меня есть ключ.

— Откуда?.. — обернулась она.

Опустив винтовку, Стоун прицелился в замок и выстрелил.

Грохот заставил Эрин подскочить, но результат вызвал ее улыбку. Рукоятку вырвало, и теперь в двери зияла дыра.

Эрин без труда распахнула дверь, обнаружив личную студию, обшитую ореховыми панелями в возвышенном викторианском стиле, с украшающими стены изысканными ботаническими мотивами, изображающими почти как живые цветы, листья, сплетенные стебли вьющихся растений с порхающими между ними бабочками и пчелами. Росписи выглядели скорее образовательными, нежели декоративными, наподобие тех, какие можно найти в учебниках ботаники эпохи Возрождения.

Эрин направилась прямиком к массивному письменному столу — солидному изделию с изящными точеными ножками и обтянутой кожей столешницей, заваленной бумагами.

Джордан последовал за ней внутрь.

Привлеченный суматохой Рун подошел к порогу.

— Будьте осторожны, — предупредил он. — Неизвестно, что…

Внезапно изящная настенная роспись ожила. Листья слетели с ветвей, цветы деликатно отделились от стеблей, и со стен взмыл рой пчел и бабочек.

Весь художественный мотив оказался смертоносным коллажем.

Воздух заполнился жужжащим калейдоскопом цвета и движения.

И ринулся к Руну.

Глава 41

20 декабря, 06 часов 38 минут по центральноевропейскому времени

Средиземное море

Джордан в два скачка подлетел к Корце и выпихнул его за дверь толчком ладони в грудь. Священник, пойманный врасплох, попятился, запнулся и приземлился в соседней комнате на задницу.

Джордан захлопнул дверь у него перед носом не без удовольствия.

— Оставайтесь там! — крикнул он через дверь. Потом схватил зонт из подставки рядом с дверью и заткнул им дыру на месте замка, закупоривая жалящее облако с собой и Эрин. — Я займусь истреблением этой нечисти в комнате! А до той поры держитесь подальше, падре!

Джордан повернулся, представляя, что Рун сейчас не в восторге.

Худо дело.

Цветочный лепесток спланировал к его щеке — и ужалил, проткнув краешек губы. Джордан схватил его, раздавив пальцами, и швырнул на пол.

Будто осерчав на это нападение, на него ринулся целый рой механического гнуса; серебряные жала вонзались в каждый открытый участок кожи — лицо, руки, шею. Шлепая их, Джордан увидел, что Эрин тоже подверглась нападению, и двинулся к ней сквозь гудящую тучу, изо всех сил стараясь защитить глаза. Пусть эта дрянь и нетоксична для людей, жала с равным успехом могут ослепить их с Эрин.

Съежившись у большого антикварного стола, женщина молотила по воздуху вокруг себя схваченной со стола папкой. Джордан услышал череду проклятий, заметил капельки крови, сочащейся из бесчисленных проколов на руках и лице.

Эрин шлепнула себя по горлу, и бабочка упала на пол.

Последовав ее примеру, Джордан сбросил с себя длинную куртку и начал молотить воздух. Присоединившись к Эрин, он воспользовался курткой, как матадор против тысяч злобных быков. И, яростно хлеща по сторонам, расчистил вокруг нее немного жизненного пространства.

Вдобавок Эрин натянула воротник своей куртки на голову, устроив себе нечто вроде палатки. И склонилась, лихорадочно перебирая бумаги в поисках какой-нибудь подсказки о местонахождении остальных.

Джордан заглянул ей через плечо. Похоже, документы были написаны на сотне языков, многие из них древние.

— Просто хватай все разом! — предложил он. — Потом разберемся!

— Нельзя, пока не нейтрализуем здешнюю угрозу. Если с нами выскользнет хоть одна мошка, она сразу устремится к Руну, Бернарду или Христиану.

Джордан понимал, что она права. Похоже, этот гнус заточен специально под нападение на стригоев. Минуту назад вошедшая Эрин не заставила эту ловушку сработать. Их не потревожил даже выстрел из винтовки. Но стоило Руну переступить порог, как они всполошились.

— Давай-ка я попробую малость проредить их полчища, — бросил Джордан. — А ты продолжай искать.

Он поменял тактику: вместо того чтобы курткой гвоздить угрозу, превратил ее в подобие невода. Развернув во всю ширину, забросил ее в воздух и, выхватив из него изрядный улов трепыхающейся орды, швырнул на пол и принялся топтать подошвами.

— Большинство этих документов на фирменных бланках одной и той же компании, — крикнула Эрин, пока Стоун продолжал свою работу. — Корпорация «Аргентум».

Джордану это название было знакомо.

— Большой конгломерат! — крикнул он в ответ. — Занимается массой всякого, в том числе и производством оружия. Смахивает на бизнес, которым вполне мог заняться субъект вроде Иуды.

Он неустанно продолжал истребление: хлестал, лупил и сокрушал, передвигаясь по комнате, пока воздух не очистился. И после этого стал охотиться более целенаправленно — поштучно сбивая отдельные крылатые занозы взмахами куртки.

— Как там ваши дела? — окликнул Рун через дверь.

— Как раз заканчиваем кое-какие работы по домашнему хозяйству!

— Джордан, иди-ка посмотри! — замахала ему Эрин.

Стоун присоединился к ней, вытерев кровь с век. Эрин показала образчик корреспонденции компании «Аргентум» — серебристо-серый конверт с тисненым логотипом в углу, изображающим старинный якорь.

— Мне то и дело попадаются якоря по всему этому дому, — добавила Эрин. — А еще помнишь эмэмэску от Распутина, ту, где он предупреждал насчет символа якоря, связанного с Иудой?

— Ага, этот тип явно морской фетишист.

— Не морской. А христианский. — Она обвела пальцем крест, образующий центральную фигуру якоря. — Это крест потаенный. Древние христиане использовали его как секретный символ, когда еще христиан преследовали за веру и демонстрировать крест открыто было чересчур опасно.

Джордан прихлопнул крохотную пчелу из бронзы и серебра, обратив ее в хлам.

— Должно быть, именно за это он и взял его в качестве логотипа своей корпорации «Аргентум».

— Он до сих пор любит Христа, — пояснила Эрин. — А бессмертие не позволяет ему улизнуть от своей вины. Неудивительно, что он так радеет, чтобы привести Его обратно.

— Но каким образом? — поинтересовался Джордан.

Она отодвинула бумаги.

— Здесь ничего, кроме корпоративной бухгалтерии и нормальной переписки. Никаких указаний на его план. Но он должен быть где-то здесь. Где-то в этой комнате.

— На виду такой план он не оставил бы. Обязательно бы спрятал, — Джордан указал на ящики стола. — Ищи что-нибудь запертое, какой-нибудь тайничок.

Крылатых заноз в воздухе почти не осталось, и сержант переключился на обыск стен, снимая полотна в вычурных рамах.

— В ящиках ничего нет! — крикнула ему Эрин.

Стоун взялся за позолоченную раму портрета, казавшегося очень старым. При внимательном рассмотрении на нем оказался изображен Искариот, практически не изменившийся с тех пор, но на полотне он был в наряде эпохи Возрождения в обнимку с темнокожей женщиной в шикарном платье. В руках она держала миниатюрную венецианскую маску.

Однако попытавшись приподнять этот портрет, Джордан обнаружил, что тот прикреплен к стене на петлях.

Стоун улыбнулся ничуть не менее самодовольно, чем Иуда на полотне.

Откинув портрет, он обнаружил вполне современный сейф с цифровым замком.

— Эрин!

Она подняла взгляд, и глаза ее широко распахнулись.

— Должно быть, это здесь!

— Давай попробуем его открыть.

— Сомневаюсь, что выстрел из винтовки сработает и на сей раз.

Джордан потер кончики пальцев и подул на них.

— Требуется лишь опыт медвежатника.

Эрин поглядела на него с сомнением.

— Вечно вы со своим скепсисом, доктор Грейнджер, — Стоун достал из кармана фонарик и начал водить его лучом по цифрам белой клавиатуры, наклоняя его так и эдак, чтобы освещать их под разными углами. — Этот я могу открыть за шесть попыток.

— Правда? Как?

— Наука, — ответил он. — Чтобы взломать этот сейф, нужна только наука.

Она приподняла бровь.

— Погляди внимательно на цифры, — Джордан снова посветил на цифровую клавиатуру. — Видишь цветную пыльцу на нескольких клавишах?

Эрин склонилась поближе.

— Что это?

Он поднял свободную руку, растопырив пальцы, тоже покрытые радужными чешуйками.

— У этого субъекта есть хобби, в котором он души не чает. Наверно, часто возится со своими поделками. Забывает помыть руки, когда спешит.

— Логично, — согласилась Эрин.

— Этот субчик чересчур занят собой, чересчур уверен в собственной безопасности. Выстукивает одни и те же цифры снова и снова. Но притом он откровенный параноик. Сомневаюсь, что он позволяет своей служанке вытирать свой потайной сейф. На этой кнопке пыли больше всего, так что, готов спорить, это первая цифра, — указал Джордан на цифру семь.

— А остальные три?

— Если приглядишься поближе, то увидишь пыльцу на цифрах девять, три и пять.

Эрин склонилась поглядеть. Джордану нравилось чувствовать ее так близко, нравилось и исключения ради выглядеть умным.

— Итак… — Тут ему не помешает чуточка везения. — Если цифры идут без повторов, и длина кода четыре цифры, да начинается с семерки, то остается лишь шесть возможных перестановок.

— Умно, — признала Эрин.

Стоун постучал себя пальцем по лбу.

— Логика.

И, хочется надеяться, фортуна.

Он начал выстукивать разные комбинации, начиная с 7935. Промах. После третьей попытки красный огонек на передней панели сейфа сменился зеленым.

Отступив назад, Джордан предоставил Эрин возносить почести.

Взявшись за ручку, она повернула ее и распахнула дверцу. Стоун заглянул ей через плечо.

— Еще бумаги.

Весь объем сейфа заполняла стопка бумаг, удерживаемая стеклянным пресс-папье. Взяв его, Эрин поднесла стеклянный брусок к свету фонарика. В центре хрустального блока находился бурый листок.

— Там что-то написано, — сказала она. — На имперском арамейском.

— Можешь перевести?

Она кивнула, с легким прищуром поворачивая блок так и этак. Наконец, вздохнула и произнесла написанные там слова:

— «Когда слова Его, начертанные кровью, извлекут из заточения в камне, исторгший Его из мира сего споспешествует Его возвращению, воспалив эру огня и кровопролития, окутав землю и все ея твари пеленами мрака».

Эрин обернулась к Джордану. Голос ее вдруг сел, горло перехватило от страха.

— Вот куда Иуда отправился ради своей цели. Он этот план не с потолка взял. Это пророчество.

— Почему ты так считаешь?

— Из-за листка. Он, очевидно, стар и заключен в стекло для сохранности. Известно, что античные ясновидящие часто записывали свои предсказания на листьях.

— Так что же это означает? Этому предначертано сбыться? И мы ничего не можем поделать?

— Нет, как раз поэтому ясновидцы писали их на листьях. Это напоминание, что участь не высечена в камне. Но Иуда, истерзанный ощущением вины, наверняка вцепился в это пророчество мертвой хваткой, считая его своей окончательной судьбой.

— Но мы по-прежнему не знаем, что он затевает, — напомнил Джордан.

Кивнув, Эрин сняла первый лист бумаги со стопки.

Джордан заметил, что древний лист тоже покрыт изумрудными, пурпурными и малиновыми чешуйками, что доказывало, что им часто пользовались — вполне вероятно, совсем недавно.

Эрин окаменела, лишившись голоса.

— Что там? — спросил Джордан.

Вместо ответа она протянула ему листок, показав, что там нарисовано.

Глава 42

20 декабря, 06 часов 48 минут по центральноевропейскому времени

Кумы, Италия

Томми остановился у темного тоннеля в поверхности скалы, не желая входить внутрь. Из темноты доносился легкий запах тухлых яиц, будто смрадное дыхание. Позади него раскинулся мягкий сахаристый песок пляжа. Над головой темное небо сияло звездами и парой-тройкой бледных серебристых облачков, загоревшихся обещанием утра.

Холодный ветер ерошил его волосы, но запах морской соли и водорослей не мог скрыть смрад.

Я не хочу туда входить.

Изумрудный мотылек приземлился на одном из валунов, подмигнув ему крылышками. Элисабета стояла у него за спиной, не сводя глаз с других мотыльков, борющихся с ветром, за видимой хрупкостью скрывая смертельную угрозу.

Один из амбалов Искариота, вывернув торс, протиснулся мимо Томми в тоннель и включил фонарик. Черные вулканические стены с желтыми прожилками протянулись в темноту за пределами луча света.

Между лопатками Томми уперлась ладонь, отрезая ему путь к отступлению.

— Следуй за Хенриком, — приказал Искариот.

Элисабета крепко взяла мальчика за руку.

— Мы пойдем вместе.

Томми перевел дыхание, чтобы успокоиться, кивнул и сделал шаг вперед, потом другой. Только так и можно пройти через трудные времена — шаг за шагом.

Позади Искариот отдавал распоряжения стригою, пилотировавшему вертолет.

— Подымай своих собратьев. Пусть наводнят тоннели позади нас. Нам не должны мешать.

Отдав этот последний приказ, Искариот последовал в тоннель со своим вторым телохранителем по пятам. Томми сообразил, что так и не узнал имени второго, хотя какое это имеет значение? Он чувствовал, что неба не увидит больше никогда.

Как только они порядком углубились в узкий тоннель, Элисабета сбросила свою вуаль и перчатки и откинула капюшон плаща. Один из мотыльков сел на ее прическу, на секунду запутался крохотными ножками, потом снова порхнул прочь.

Она будто и не заметила.

Зато Томми заметил, сразу распознав безмолвную угрозу со стороны их поработителя.

Чтобы успокоиться и отвлечься, он принялся считать мотыльков, замечая незначительные отличия между ними. Парочка помельче, у одного длинное брюшко, еще у одного золотые чешуйки вперемешку с изумрудными.

…девять, десять… одиннадцать…

Наверное, с дюжину, но отыскать последнего до круглого счета никак не удавалось.

Элисабета вела кончиками пальцев по стене, взглядом изучая боковые проходы, пересекавшие их путь, и тупиковые пещеры, встречавшиеся то и дело. Там лабиринт. Томми читал в школе миф о Тезее, о его схватке с Минотавром в критском лабиринте.

Что за чудища таятся здесь?

Должно быть, Элисабете пришла в голову другая история. Она оглянулась на Искариота.

— В «Энеиде» Вергилия герой Эней приходит в Кумы, беседует там с сивиллой, и она провожает его в край мертвых. Тропа, коей мы ступаем ныне, весьма подобна описанной в той книге.

Искариот взмахом руки охватил всю вулканическую гору.

— Он также утверждает, что в эту бездну ведет сотня путей, что вполне может оказаться правдой, учитывая, что эта гора источена ходами и пещерами насквозь.

Элисабета пожала плечами и изменила интонацию, будто читала стихи.

…в Аверн спуститься нетрудно,

День и ночь распахнута дверь в обиталище Дита.

Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться —

Вот что труднее всего![23]

Искариот хлопнул в ладоши.

— Вы воистину Женщина Знания!

Несмотря на похвалу, ее серебряные глаза затуманила тревога. Яркий серо-зеленый мотылек снова сел на ее черные волосы, и Томми протянул руку, чтобы снять его.

— Нет, — предупредила Элисабета, — пусть остается.

Он отвел руку.

По мере продвижения вглубь туннели ветвились все реже, пока не привели к длинному крутому коридору, в котором серное зловоние стало настолько сильным, что Томми пришлось зажать рот рукавом и дышать через него. Температура тоже выросла, стены покрывала влага. Томми услышал отголоски журчания бегущей воды.

Наконец, дно коридора выровнялось у берега широкой подводной реки. Горячая вода из геотермального источника булькала и дымилась. Глаза Томми ело серными испарениями, щеки горели от жары.

— Походит на то, что мы достигли берегов Ахерона… а может быть, Стикса… или каким еще несметным множеством имен нарекали эту реку за историю человечества, — прокомментировала Элисабета. — Впрочем, очевидно, перевозчик тут не понадобится.

— Действительно, — подтвердил Искариот.

Через реку перекинулась каменная арка, ведущая к темной пещере по ту сторону.

Томми поглядел на Элисабету, внезапно испугавшись перехода на ту сторону. Волоски у него на руках встали дыбом, стук собственного сердца грохотал в ушах.

Хенрик грубо схватил его за руку у подножия моста, чтобы тащить на ту сторону силком, если понадобится.

Элисабета хлопнула качка, как комара.

— Дурного обращения с мальчиком я не потерплю!

Глаза Хенрика гневно вспыхнули, но Искариот кивком велел повиноваться графине, и он сдержался.

На Элисабету приземлился еще один мотылек, на сей раз на плечо, царапнув крылышками у нее под ухом. Она и бровью не повела, но Томми понял адресованное послание.

Я перейду, или он убьет Элисабету.

Проглотив свой страх, Томми направился к мосту с Хенриком с одной стороны и Элисабетой с другой. Он медленно двинулся по скользким от испарений камням, кашляя от серных миазмов, щурясь от жара. Черная вода, напоминающая нефть, пузырилась и булькала, бурлила и пенилась.

Элисабета неспешно шагала рядом, будто прогуливаясь по саду, гордо выпрямив спину и подняв подбородок. Томми попытался держаться с такой же уверенностью, с такой же надменностью, но не сумел. Как только замаячил дальний конец моста, он заспешил туда, стремясь поскорее оказаться от обжигающей реки как можно дальше.

На миг он остался один — все остальные задержались позади, даже Хенрик с фонарем. Темная, как угольный мешок, пещера впереди, как ни странно, пахла цветами, аромат которых пробивался сквозь смрад серы.

Заинтересовавшись, Томми направился дальше, желая найти источник.

Хенрик и остальные наконец-то нагнали его. Великан направил луч фонаря вверх, высветивший сводчатый потолок из вулканической породы, покрытый толстым слоем копоти. На стенах были развешаны множество железных канделябров со свежими связками тростника. Кто-то подготовил это место.

— Зажечь факелы, — распорядился Искариот.

Хенрик и его напарник принялись зажигать пропитанные смолой связки, двинувшись в противоположных направлениях, мало-помалу открывая взорам большую пещеру. Отсюда дальше вели новые тоннели.

Томми вспомнил упомянутые Иудой сотни путей в ад.

В центре пещеры находился большой черный камень, чуть наклонный, но с отполированным плоским верхом, будто взирающее на них черное око. Томми трудно было туда смотреть, в камне чувствовалось что-то превратное.

Взгляд Томми скользнул мимо камня, к дальнему концу пещеры, где как раз загорелись последние факелы. И обнаружил там женщину в белом платье, привязанную к железному кольцу в стене. Смуглая и гладкая кожа, высокие скулы. Длинные черные волосы рассыпались по округлым голым плечам. Свет фонаря отразился от осколка металла, висящего у нее на шее.

От нее, в отличие от черного камня, Томми не мог отвести глаз. Даже через всю пещеру ее взгляд сиял ему, притягивал, пленял, будто имя, произнесенное шепотом со всей любовью на свете.

Искариот остановил его прикосновением к плечу. Опередив Томми, он встретился взглядом с женщиной через пропасть зала, но печаль в его голосе углубила эту бездну, сделав ее совершенно непреодолимой.

— Арелла.

06 часов 58 минут

Иуда остановился у алтарного камня, не в силах подступить ближе. Прошли века с тех пор, как он в последний раз видел ее во плоти. На миг ему захотелось махнуть рукой на все, бросившись к ней, чтобы умолять о прощении.

И она тут же предложила ему этот путь.

— Возлюбленный, еще есть время, чтобы остановить это.

Мотылек порхнул у него перед глазами, своими изумрудными крылышками перекрыв темный кладезь ее очей. Искариот отпрянул на шаг.

— Нет…

— Столько веков потрачено зря. Когда мы могли быть вместе. И всё ради служения этому мрачному предначертанию.

— После возвращения Христа мы сможем провести вместе вечность.

Она устремила на него печальный взор.

— Если это случится, такого не будет. То, что ты делаешь, неправильно.

— Как такое может быть? Столетиями после того, как ты явила мое предназначение, я по кусочками собирал прочие пророчества, чтобы понять, что я должен делать, как должен устроить Армагеддон. Я отыскивал ясновидящих всех веков, и каждый подтверждал мое предназначение. Но лишь узнав о мальчишке, об этом бессмертном, так похожем на меня, но совершенно ином, лишь тогда я припомнил нечто начертанное тобой, любовь моя. Одно из твоих прошлых предсказаний, сделанных до того, как ты покинула меня. Я забыл о нем, считая, что оно не имеет особой ценности. — Он обернулся к Первому Ангелу. — А затем явился этот чудо-мальчик.

— Ты видишь тени, отбрасываемые мной, и называешь их настоящими, — возразила она. — Они же лишь одна тропка, призрак возможного. Не более. Только твои темные дела наделяют их плотью, наполняют их значением и весом.

— И правильно, что я так делаю, пока есть хоть малейший шанс вернуть Христа.

— Однако все это ты выстроил в одном своем мысленном взоре, основывая множество своих деяний на пророчествах, похищенных у меня. Как что-либо хорошее может проистекать из подобного попрания доверия?

— Иначе говоря, из акта предательства, — Иуда ухмыльнулся. Ее слова перед этим едва не поколебали его, но теперь он снова стал собой. — Как видишь, я Предатель. Мой первый грех привел к искуплению всех грехов Христом, умершим на кресте. Теперь я согрешу снова, чтобы привести Его обратно.

Она осунулась вдоль стены, обнажив свои путы, явно признав его решимость.

— Тогда зачем ты пленил меня здесь? Только чтобы терзать меня, заставляя смотреть?

Искариот наконец-то собрался с силами, чтобы пересечь зал, подойдя к ней. Вдохнул аромат лотоса, кожи, которую он некогда целовал и ласкал. Протянув руку, коснулся ее голой ключицы, осмелившись на такое дерзновение лишь одним пальцем.

Арелла потянулась к нему, словно пытаясь собственным весом склонить чашу весов там, где это не удалось словом.

Вместо того он продел этот палец в петлю ее цепочки и сжал ее в кулаке, потревожив серебряный осколок между ее безупречных грудей.

Глаза Ареллы метнулись, отыскивая его взгляд, наполнивший ее пониманием и ужасом. Она отстранилась, вдавившись спиной в стену.

— Нет!

Иуда рванул изо всей силы, порвав цепочку. И отступил с добычей, позволив золоту выскользнуть между пальцев, оставляя в ладони лишь серебряный осколок.

— Этим клинком я могу истреблять ангелов, дабы разбудить самое небеса.

Она обернулась к Томми, но слова ее предназначались для Иуды.

— Возлюбленный, ты ничего не знаешь. Ты блуждаешь во тьме, называя ее днем.

Повернувшись спиной к ее словам, Иуда зашагал к мальчишке, преисполненный решимости осуществить свое предназначение.

Наконец-то.

07 часов 04 минуты

Элисабета увидела, как Искариот схватил Томми за руку и бесцеремонно потащил к черному камню в центре зала. Ощутила пелены зла, окутывающие этот черный алтарь, — настолько плотные, что даже каменный пол под ним, казалось, не способен вынести нечестивое бремя, покрывшись сетью тонких трещин, разбегающихся во все стороны.

Томми вскрикнул, не желая к нему приближаться.

Его клич воспламенил в ней что-то. Элисабета ринулась вперед, чтобы силой освободить его.

Но не успела она сделать и двух шагов, как услышала приказ шепотом, эхом раскатившийся в темных тоннелях, расходящихся отсюда, намекающий, что в этих черных тенетах притаился и другой паук, некто, до поры остающийся в засаде. Голос показался ей знакомым, но прежде чем она успела об этом задуматься, четыре фигуры — по две с каждой стороны — выскочили перед ней, оскалив клыки.

Стригои.

Громадные твари с обнаженными торсами, сплошь татуированными богохульствами. Кожу их покрывали шрамы и стальные безделушки, вставленные собственными руками. Они встали между ней и Томми стеной.

У них за спинами Искариот тащил мальчонку к черному камню волоком. Наклонную поверхность камня отполировали до блеска тела бесчисленных жертв, преданных здесь закланию. У низа образовалось небольшое углубление, словно там покоились тысячи голов, выставив горла к потолку.

Ощутив от страха прилив сил, Томми вырвался из хватки Искариота. Он знал, чего от него попросят. Отрок неглуп.

— Нет! Не заставляйте меня это делать!

Иуда отступил на шаг и замахнулся. Серебряный осколок сверкнул в свете факелов.

— Я не могу тебя заставить. Ты должен принести эту жертву по доброй воле.

— Тогда я выбираю от нее воздержаться.

Элисабета улыбнулась его стойкости.

— Тогда позволь тебя убедить, — сказал Искариот.

Остальные мотыльки спорхнули на Элисабету, на ее щеку, на шею; несколько уселись ей на руки и плечи.

— Стоит мне подумать, и они убьют ее, — пообещал Иуда. — Ее кровь закипит. Она умрет в мучениях. Таков твой выбор?

Элисабета внезапно сообразила, что Искариот просил ее разыгрывать из себя няньку для отрока вовсе не ради спокойствия оного, а ради завоевания его сердца, дабы Искариот мог помавать этой привязанностью, яко оружием. К собственному ужасу, она осознала, как хорошо подыграла ему в устройстве этой западни.

Томми встретился с ней взглядом.

— Не делай этого ради меня, — холодно изрекла она. — Ты для меня ничто, Томас Болар. Всего-навсего забава, игрушка, коей можно поразвлечься, прежде чем откушать.

Она продемонстрировала свои клыки.

Томми так и корчило от ее слов, от ее зубов. И все же он не отвел глаз, выдержав ее взгляд целый вздох, после чего обернулся к Искариоту.

— Чего ты хочешь? — спросил Томми.

Проклятье, вьюнош.

Элисабета с прищуром оглядела стену стригоев перед собой, соизмеряя их молодые силы со своей собственной. Прикинула, сколько времени потребуется жалам, чтобы убить ее. Успеет ли она вызволить Томми ко времени? Ее острый слух улавливал шарканье шагов из-за бурлящей реки, оставшейся за спиной.

В тамошних тоннелях затаились другие стригои.

В одиночку Томми отсюда нипочем не выбраться.

— Ложись на этот стол, — приказал Искариот. — Больше ничего тебе делать не придется. Остальное сделаю я, и она останется в живых. Я тебе клянусь.

Едва мальчик ступил вперед, Элисабета окликнула его:

— Томми, может, нам и не удастся покинуть комнату живыми, однако же это не означает, будто нам надлежит смиряться перед подобными ему.

Искариот утробно расхохотался.

— Вот уж действительно женщина рода Батори! Если я что и усвоил, так это то, что ваша преданность переменчива, как ветер.

— Значит, моя кровь себе верна!

Извернувшись, Элисабета метнулась в сторону с такой скоростью, что почти пропала из виду, и вырвала Хенрику горло, прежде чем он успел глянуть на нее. Другой стригой ринулся на нее, ближайший схватил за руку. Она вырвала ему конечность из сустава, отшвырнув прочь. Еще двое высоко подпрыгнули и обрушились на нее сверху. Вскинувшись, она сумела потеснить их на шаг, но новые чудища выскочили из соседних тоннелей, пригвоздив ее руки и ноги к полу.

Элисабета отбивалась, но понимала, что все это втуне.

Она проиграла — не только не вызволила Томми, но и не погибла. С ее кончиной Искариот больше не смог бы играть на чувствах Томми. Отрок еще мог бы ему отказать.

Должно быть, Иуда прозрел ее замысел.

Она увидела, как мотылек ползет по ее щеке, а потом мягко взмывает в воздух на легких крыльях и планирует прочь.

Она нужна Иуде живой.

07 часов 10 минут

— Хватит! — крикнул Томми, оборачиваясь к Искариоту с лицом, залитым слезами. — Делайте что задумали!

— Забирайся наверх, — прозвучал приказ. — На спину. Голову положи на нижний конец плиты.

Томми подошел к черному камню, хотя каждая клеточка его тела вопила, что надо бежать, но он забрался на камень и повернулся спиной, чтобы лечь навзничь, положив шею во вмятину у основания алтаря — и знал, что это алтарь.

Ниже его головы была большая черная трещина, пускавшая сернистый пар, вонявший даже противнее, чем река. Легкие Томми прямо скукожились от него. По щекам заструились горячие слезы. Он повернул голову, взглядом отыскав Элисабету.

Томми знал, что она не поняла. Он видел, как родные мать и отец умирают у него на руках с бурлящей в глазах кровью, — и остался в живых, исцелившись от своего рака. И не может позволить, чтобы вместо него снова в муках скончался другой человек. Даже ради спасения мира.

Элисабета уставилась на него в ответ, и скупая слеза скатилась из его гневных глаз.

Она тоже не знала о добром начале внутри себя. Томми безошибочно узнал в ней такого же монстра, как те, что пригвоздили ее к полу, но где-то глубоко внутри нее что-то светлое еще сохранилось. Хоть она этого пока и не видит.

Искариот опустился рядом с ним на колени, накинув на его тело веревочную сеть, придавив ее по краям тяжелыми камнями. А все четыре угла притянул к железным кольцам, вбитым в пол. Когда он с этим покончил, Томми больше не мог шевельнуться, свободной осталась лишь его голова.

Оттого, что ноги оказались выше головы, кровь прилила к голове, отчего лицо раскраснелось и разгорячилось еще больше.

Искариот положил прохладную ладонь ему на щеку.

— Покойся с миром. Ты делаешь доброе дело. Твоя достойная жертва провозгласит возвращение Христа.

Томми попытался пожать плечами.

— Я иудей. Так какое мне дело до того? Кончайте уж с этим.

Он хотел, чтобы слова прозвучали отважно и дерзко, но сумел произнести их лишь сдавленным шепотом. Его внимание привлек блик света на серебряном осколке, похищенном у этой женщины и теперь занесенном над ним. Свет факелов играл на остром крае. Все остальное в этой комнате померкло, кроме этого маленького клинка.

Искариот склонился к его уху.

— Может быть больно и…

И ударил осколком Томми в шею, не дав ему даже собраться с духом. Чтобы избавить от страданий, как бы маловероятно это ни казалось.

Но не преуспел в этом.

От боли, будто огнем прошившей и растекающейся по всему телу, Томми закричал. Кровь хлынула вниз по горлу, обжигая, как раскаленная магма. Он начал извиваться и выгибаться под сеткой дугой — настолько яростно, что один угол сорвался. Вывернув голову, он увидел, как его кровь бежит по камню и стекает с края, капая в черную расщелину внизу.

И взвыл от боли, не желавшей убывать.

Поле его зрения сузилось, на периферии заклубилась тьма. Он жаждал забытья, чтобы уйти от огненной пытки. Спиной он ощутил дрожание камня. Камень скрежетал и трескался.

Как будто откуда-то издали донесся зычный голос Искариота, возгласивший:

— Врата открываются! В точности как предсказано!

Связанная женщина откликнулась, самим своим голосом чуть отогнав его боль.

— Еще есть время выказать милосердие. Ты можешь положить этому конец!

— Слишком поздно. Когда вся его кровь сольется вниз, никто не сможет положить этому конец.

Томми ощутил, что погружается во тьму, — чтобы тут же понять, что это тьма поднимается, чтобы забрать его. Черный туман вздымался из расщелины, охватывая его своими темными объятьями, клубясь вокруг него, будто живое существо. И с каждой каплей его крови все больше тьмы вырывалось наверх, вливаясь в мир.

Глядя на ее источник, Томми видел, как расщелина под ним становится шире. Ему вспомнилась вдруг комната в Масаде, другая трещина, расколовшая землю, другой дым, поднимающийся снизу.

Нет… только не это… снова…

А затем земля затряслась — точно так же, как тогда, — содрогаясь в колоссальных конвульсиях, достаточно сильных, чтобы раскалывать горы. Кипящая вода реки затопила берега циклопической волной, взмывшей под потолок и схлынувшей снова. И во время всего этого чудовищный грохот становился громче и громче, наполняя весь мир и раскатываясь во все стороны.

Томми позволил ему нахлынуть на себя — пока не провалился в безмолвие и мрак.

И в небытие.

Глава 43

20 декабря, 07 часов 15 минут по центральноевропейскому времени

Средиземное море

Когда Эрин пересекала гостиную, желудок у нее вдруг затрепыхался, будто от морской болезни. Ее зашатало, она замахала руками и, удерживая равновесие, ухватилась за витрину. Обернулась к Джордану, закрывавшему дверь в личный кабинет Искариота, чтобы незамеченная бабочка или пчела не вылетела вслед за ними.

Взгляды их встретились в тот миг, когда вся платформа угрожающе задрожала, будто по ней мчалось стадо слонов.

— Землетрясение! — крикнул Джордан, бросаясь к ней.

Обернувшись, Эрин увидела, что Рун и Бернард помогают Христиану встать. Должно быть, кардиналу удалось оживить молодого сангвиниста только что освященным вином — во всяком случае, достаточно, чтобы тот держался на своих двоих.

Сильнейшая встряска подбросила ноги Эрин в воздух. Она приземлилась на одно колено, и Джордан подобрался к ней. Книги попадали с полок. Через литую чугунную решетку камина вырвалась туча искр.

Сооружение задергалось еще неистовее, и Стоун подхватил Эрин.

Сталь конструкции буквально стенала. Высокий узкий шкаф рухнул под звон стекла. Джордан потащил женщину к остальным.

— Надо убираться с этой буровой! — возвысил он голос, перекрикивая низкий рокот.

Вроде бы не замечая происходящего, Бернард не отрывал взгляда от высоких окон. Эрин обернулась посмотреть, что так приковало его внимание. На востоке занимающийся день уже расцветил горизонт розовыми и оранжевыми тонами. Но красота была осквернена черной тучей, вздымающейся над ним и расползающейся в стороны, будто в попытке сожрать день.

— Извержение вулкана, — констатировал Джордан.

Эрин представила направление, в котором Искариот улетел вместе с Томми. Ее пальцы комкали лист бумаги с древним рисунком. Она вышла сюда показать его Руну и Бернарду.

Неужели опоздали?

Будто подчеркивая эту обеспокоенность, платформу шумно тряхнуло, швырнув всех на пол. Свет погас. «Хрясть!» — донесся снизу хруст перегруженного камня. Вся палуба начала медленно крениться.

Эрин представила, как одна из бетонных ног платформы подламывается в колене.

— Уходим! — рявкнул Джордан. — Сейчас же!

И схватил ее за руку. Рун и Бернард подхватили с обеих сторон Христиана.

Выбежав из гостиной, они устремились по центральному коридору. Сотрясения продолжались, швыряя их на деревянные панели стен. Темнота умножала ощущение ужаса. Наконец, они добрались до наружных дверей и выскочили в мир раскачивающихся стальных конструкций и крошащегося бетона. Над головами у них пронеслась незакрепленная стрела неуправляемого крана.

— На катер! — сказал Джордан, указывая вперед, пока они, спотыкаясь, ковыляли вперед. — Нам нужно к нему спуститься! И убраться от этой груды железа как можно дальше.

Христиан высвободился из рук товарищей.

— Я… я этим займусь.

Даже обессиленный, он сохранил стремительность, скатившись по лестнице черным вихрем. Бернард следовал вплотную за ним, а Рун держался вровень с Эрин и Джорданом.

Все трио влетело на лестницу с ходу, грохоча ногами по ступеням, порой подбрасывающим их вверх. Обломки сыпались вокруг градом, плюхаясь в воду далеко внизу. Эрин заметила, что море вокруг удивительное ровное, никаких волн, только дрожащая поверхность, как в кастрюле, готовой вот-вот закипеть. И это подстегивало ее сильнее всего остального. Она жестко приземлилась на следующей лестничной площадке, ударившись животом о дальние перила и отскочив от них.

Круг за кругом бежали они, пока платформа наверху продолжала медленно клониться, круша колонну со стороны крена, так что сжатый бетон с грохотом взрывался, как от динамита.

Еще одна неистовая встряска высоко подбросила Эрин, метнув к перилам. Она лихорадочно попыталась ухватиться за поручень, пока ее не вышвырнуло на ту сторону, но тут железные пальцы Руна ухватили ее за кожаную куртку и дернули обратно на лестницу, поставив на ноги.

— Спасибо, — пропыхтела она, скорчившись, чтобы перевести дыхание.

Затем они снова ринулись вперед, а вокруг все продолжало рушиться. На дальней стороне взорвалась еще одна колонна, покрывшись трещинами, побежавшими вверх.

Но теперь в хаос вторгся новый звук: тонкий вой двигателя. Последний виток вокруг колонны — и они на причале. Падающие обломки уже вышибли несколько его секций, так что пришлось прыгать, чтобы добраться до катера на подводных крыльях. Для судна железный град тоже не прошел бесследно: кусок пешеходного мостика упал на ют, да так там и лежал.

Внезапно чья-то рука схватила Эрин за талию и одним рывком перебросила к самому концу причала. И тут же гнутый стальной профиль пронзил настил, как копье, аккурат в том месте, где она только что стояла.

Снова Рун.

Перескочив смертоносный кусок стали, Джордан присоединился к ним.

Катер начал задом сдавать вдоль причала, позволяя им забраться на борт, увернувшись от обломка мостика.

— Погнали! — гаркнул Стоун в сторону рубки.

Двигатели взревели, бросая корабль вперед, так что Эрин, не удержавшись на ногах, свалилась прямо Джордану в руки. Оба задрали головы к опрокидывающейся платформе. Гигантские куски стальной шрапнели сыпались рядом с отваливающим судном, но наконец оно окончательно вышло из-под смертоносного града на открытую воду.

— Не тормози! — крикнул Джордан. — Дави на всю катушку!

Эрин не поняла, с чего это он так торопится, пока, оглянувшись назад, не увидела, как на них циклопической кувалдой валится вся платформа. Христиан, внявший предостережению Джордана, погнал катер вперед, так что тот, поднявшись на своих парных крыльях, заскользил над водой.

Эрин в ужасе смотрела, как платформа рушится в море, вздымая колоссальную волну, стеной воды устремляющуюся вдогонку за судном. Но теперь оно уже разогналось настолько, что без труда ушло от опасности. Волна позади мало-помалу угасла, слившись с морем.

Эрин наконец-то позволила себе испустить вздох облегчения и утереть слезу с глаза.

— Пошли, — бросил Джордан. — Присоединимся к Христиану и Бернарду.

Она кивнула, не в силах промолвить ни слова.

Вскарабкавшись в рубку, они увидели Христиана у штурвала. Бернард стоял рядом. Оба неотрывно вглядывались вперед, в сторону берега.

Черная туча, заполнившая собой весь мир впереди, клубясь, катилась им навстречу. В ее сердце плясал небольшой фонтан огня. Определенно вулкан. Уже посыпались хлопья пепла, собираясь на стекле, будто грязный снег.

Эрин знала, что этот участок итальянского побережья являет собой геологическую горячую точку. Представила руины Помпей и Геркуланума под сенью Везувия. Но даже эта смертоносная гора была лишь крохотным прыщиком по сравнению с чудищем, затаившимся под всем регионом — супервулканом под названием Кампи Флегреи с кратером в четыре мили в поперечнике. Если этот спящий дракон когда-нибудь очнется, изрядная часть Европы будет уничтожена.

Пригоршня пепла съехала по стеклу, оставив следы копоти.

Бернард склонился, чтобы приглядеться к ней поближе.

— Багровый оттенок, — промолвил он.

Эрин присоединилась к ним, заметив, что он прав. Мазок был явственно темно-красным.

Как кровь.

Наверное, это из-за цвета местных пород, как известно, богатых железом и самородной медью.

И все-таки Эрин продекламировала стих из Апокалипсиса:

— Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю.

— Начало конца света, — поглядел на нее Бернард.

Кивнув, Эрин процитировала продолжение:

— И третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.

Она представила кальдеру Кампи Флегреи. Если извергнется этот вулкан, сгорит куда больше трети Европы.

— Можем мы это остановить? — спросил Джордан, не желая сдаваться без боя.

— Пожалуй, время еще есть, — заметил Бернард. — Если удастся найти Первого Ангела, вероятно, мы еще сможем поправить эту кривду.

— Но он может быть где угодно, — возразил Рун.

— Не обязательно, — парировал Джордан. — Если Искариот сделал нечто, чтобы запустить такое — что, кстати, еще под большим вопросом, — тогда он не мог уйти с мальчишкой так уж далеко. Штурмовой вертолет направлялся на восток. Прошло всего девяносто минут с тех пор, как он нас подбил.

— Да еще Иуде требовалось время на приготовления, когда он добрался до берега, — согласился Рун. — Вероятно, он подгадал момент так, чтобы все началось с зарей нового дня.

Бернард указал на пляску лавовых сполохов в сердце тучи пепла.

— Он должен быть где-то там, рядом, но где?

Пошарив во внутреннем кармане куртки, Эрин извлекла рисунок, похищенный из сейфа, и разгладила его на штурманском столе корабля.

— Поглядите-ка на это.

Рисунок изображал двух человек — мужчину и юношу — в позе совершения жертвоприношения с ангелом, глядящим мужчине через плечо с озабоченным видом, и не без причины. Ручеек крови, сбегая по боку юноши, стекал в черную расщелину в низу страницы. А из расщелины торчала лапа с четырьмя когтями.

— Что это означает? — поинтересовался Джордан.

Эрин постучала пальцем по людям. У мужчины волосы были темные, а у юноши — светлые. В остальном они выглядели довольно похоже, будто состояли в родстве друг с другом.

Она указала на юношу — а возможно, подростка.

— Что, если это Томми?

Рун склонился к ее плечу.

— Похоже, его кровь проливается на пол, в этот черный разлом, — его темные глаза встретились с глазами Эрин. — Думаете, его приносит в жертву Искариот?

— И использует его кровь, чтобы открыть ворота. Как ваша сангвинистская кровь открывает ваши потайные двери.

— И оттуда выбирается эта тварь с когтями? — спросил Джордан. — Это не сулит ничего хорошего.

07 часов 26 минут

Глядя на демона, выбирающегося из преисподней, Бернард предавался отчаянию. Как тут надеяться остановить Армагеддон, если он уже начался? Кардинал обратил взор к дыму и пламени. Да откуда тут хотя бы начать?

И высказал вопрос вслух.

— Если вы и правы, Эрин, это по-прежнему не сообщает нам, где именно производится жертвоприношение.

— Нет, сообщает.

Бернард взглянул на нее более пристально.

Эрин провела пальцем по пяти символам, окружающим сцену жертвоприношения: масляный светильник, факел, роза, терновый венец и кубок.

— Пять образов. Я знаю, что они не просто для украшения. В этой картинке нет ничего случайного.

Бернард разглядывал их, понимая, что она права, что эти символы чем-то до боли знакомы, но никак не мог сообразить, чем именно. С другой стороны, он не так поднаторел в античной истории, как доктор Грейнджер.

— Эти символы олицетворяют пять знаменитых прорицательниц далекого прошлого. Пять женщин, пять древних сивилл, — пояснила она.

Бернард ухватился за край стола. Ну конечно!

— Из Сикстинской капеллы, — с трепетом произнес он. — Эти пять женщин там изображены.

— Почему? — поинтересовался Джордан.

Бернард с благодарностью взял Эрин за руку.

— Это пять женщин, предсказавших рождение Христа. Они родом из разных времен и мест, но каждая прозрела Его приход.

Эрин притронулась к каждому символу, называя их вслух:

— Персидская сивилла, Эритрейская сивилла, Дельфийская сивилла, Ливийская сивилла…

И остановилась на последнем символе на самом верху.

— Кубок всегда олицетворяет Кумскую Сивиллу. Утверждают, что он символизирует рождество Христово. — Эрин внимательно оглядела берег. — Она обитала близ Неаполя. И согласно многочисленным древним источникам — от Вергилия до Данте, — ее трон якобы охранял сами врата ада.

— Полагаю, он стремится освободить Люцифера, Павшего, — подразумевая лапу, подымающуюся снизу, добавил Бернард.

— Вот как он намерен запустить Армагеддон, — резюмировала Эрин.

Они приближались к берегу, и пепел хлестал по окну, как мокрый снег. Небо над головой заволокло дымом, не подпускающим сюда день. Бернард трепетал от страха перед неминуемым роком.

Джордан откашлялся, чуть ли не уткнувшись носом в рисунок.

— Ну, если все в этом рисунке настолько важно, как получается, что ангел смотрит Иуде через плечо и ничего не делает, только горюет?

Бернард обратил свое внимание от пылающего побережья обратно к рисунку.

— Ее лицо, — продолжал Джордан. — Оно очень похоже на женщину, запечатленную на портрете в кабинете Искариота. Будто это та же самая женщина. На полотне Иуда обнимает ее, будто они муж и жена.

Бернард вместе с Эрин пригляделись к рисунку. Он разглядывал лицо, и вдруг дрожь узнавания прошила его, заставив похолодеть.

Как такое возможно?..

Эрин заметила его реакцию.

— Вы ее знаете?

— Однажды я встретил ее лично, — негромко промолвил кардинал, мысленно возвращаясь в тот лабиринт тоннелей под Иерусалимом, к женщине, сиявшей такой грацией на краю того темного колодца. Вспомнил отсутствие сердцебиения у нее — и в то же время неистовый жар, источаемый ею в той холодной пещере. — Во время крестовых походов.

Эрин сдвинула брови с явным сомнением.

— Как… где вы ее встретили?

— В Иерусалиме, — Бернард коснулся своего наперсного креста. — Она охраняла секрет, нечто погребенное под Краеугольным Камнем этого древнего города.

— Какой секрет? — поинтересовалась Эрин.

— Барельеф. — Кардинал кивнул на лежащий перед ними рисунок. — История жизни Христа, поведанная через сотворенные им чудеса. Эта история должна была открыть оружие, которое способно уничтожить все и всяческое зло. Я стремился отыскать его грандиозной ценой.

Вопли умирающих на улицах города звенели у него в ушах по сю пору.

— И что случилось? — спросила Эрин будто откуда-то издалека.

— Она нашла меня недостойным. Уничтожила важнейшую часть, прежде чем я смог узреть ее.

— Но кто она такая? — осведомился Джордан. — Если она присутствовала во время крестовых походов, потом снова во времена Возрождения вместе с Иудой, то должна быть бессмертной. Означает ли это, что она стригой? Или кто-то наподобие Иуды или мальчишки?

— Ни то ни другое, — вслух осознал Бернард. И указал на крылья у нее за спиной. — Полагаю, она ангел.

И посмотрел на Эрин полными слез глазами.

И она нашла меня недостойным.

Глава 44

20 декабря, 07 часов 38 минут по центральноевропейскому времени

У побережья Италии

Рун стоял в дверях рубки катера на подводных крыльях, несшегося к берегу. Следуя совету Эрин, они проложили курс к северо-западу от Неаполя, направляясь в темную бухту Тирренского моря под сенью вулканического конуса, который Кумская сивилла сделала своим домом.

Черные волны бурлили вокруг корпуса судна, и пепел сек обнаженное лицо Руна. Но пах он не кровью, а лишь железом, золой и серой. Когда Корца утер его со лба, ладонь покрылась песком.

Сотрясения земли прекратились, но извержение продолжалось, изрыгая дым и пепел в мир, исторгая фонтаны огненной лавы во тьму за краем кратера. Эрин сказала им, что эта кальдера расположена в центре более крупного супервулкана под названием Кампи Флегреи. И предупредила, что если эта мелкая горящая спичка воспламенит чудовищный колодец магмы, расположенный под ней, изрядная часть Европы обречена.

Сколько времени осталось в запасе?

Он поднял глаза к небу за ответом — и не нашел его. Солнце уже взошло, но под пеленой вулканической копоти день обратился в безлунную ночь. Огни корабля пробивали световые тоннели в черном снегу.

В рубке Эрин и Джордан укутали рты и носы оторванными полосками ткани, будто тати в этой бескрайней ночи, защищая себя от падающего пепла.

— Вон там слева, — крикнул Джордан, указывая рукой, — не вертолет ли это стоит на берегу?

Рун увидел, что солдат прав, испытав легкое раздражение оттого, что тот заметил машину первым. Своим более острым взором Корца различил уникальную форму вертолета и его разметку — и то и другое в точности как у летательного аппарата, атаковавшего их.

— Это вертолет Искариота! — подтвердил он остальным.

Христиан повернул катер к нему, обмахнув лучами прожекторов замершую машину.

В ответ та полоснула по ним пулеметным огнем, разбившим один из прожекторов и пробарабанившим по обводу носа. Джордан и Эрин пригнулись. Христиан выжал газ до предела с таким видом, будто собирается врезаться на катере прямо в вертолет.

— Держитесь! — крикнул он.

Рун вместо того покинул дверь, перебравшись на бак. Он слышал, как песок и гравий скрежещут под крыльями, — и корабль резко остановился. Брошенный вперед Рун высоко подпрыгнул, используя инерцию, чтобы пролететь над носовым леером и перемахнуть оставшуюся полоску воды. Мягко приземлился на рыхлый песок рядом с вертолетом. Заметил мелькнувшую тень и ринулся в ее сторону. Пулеметчик в пилотской кожанке оскалил клыки стригоя.

Рун полоснул своим карамбитом упырю по горлу, рассекая его освященной сталью до самого позвоночника. Пилот упал на колени и рухнул ничком. По песку начала расползаться лужа черной крови, пытавшейся исторгнуть святость из проклятого тела и забравшей вместе с собою жизнь.

Корца провел поспешную рекогносцировку покрытого пеплом пляжа — и махнул остальным, что можно выбираться на берег.

Пока они высаживались, Рун перевел взгляд с мертвого тела на темное небо. Теперь, когда день обратился в ночь, любая тварь может беспрепятственно разгуливать на свободе.

Джордан поднял из черного пепла нечто блестящее.

— Один из мотыльков Искариота, — он направил луч своего фонарика на радужную безделушку, под светом заигравшую, будто россыпь изумрудов в грязи. — Мотылек у меня в руке выглядит неповрежденным. Держу пари, тонкая механика с этим пеплом не справляется.

— И все же смотрите, куда ступаете, — предупредила спутников Эрин. — Скорее всего, они по-прежнему полны ядовитой крови.

Совет вполне дельный.

Христиан смотрел под ноги с сугубой осторожностью.

Рун присоединился к нему.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — нервно облизнув губы, ответил тот. — Капельку вина, чуточку свежего воздуха… — Он сардонически обвел широким жестом сумрачный снегопад. — Кто ж тут не почувствует себя сильным, как бык?

Рун одарил его одобрительным взглядом.

Христиан выпрямился, перестраиваясь на серьезный лад.

— Я… в порядке.

То, как он управился с кораблем, Рун определенно хулить не мог. Доставка обратно на берег заняла менее двадцати минут.

Чуть подальше Бернард обыскивал взглядом пляж — вероятно, высматривая не столько указания на местонахождение Искариота, сколько подкрепление, вызванное по пути. На неотложную помощь команде особо рассчитывать не приходится — только если от сангвинистов, находящихся поблизости от Неаполя. Рим слишком далеко, чтобы они поспели сюда ко времени.

— Следы ног! Здесь, в песке! — голосом, приглушенным маской, крикнула Эрин, вместе с Джорданом подошедшая ближе к скалам.

Рун поспешил к ним, увлекая за собой Христиана и Бернарда.

Эрин указала на следы, которые Джордан осветил фонариком. Даже припорошенные пеплом, свежие следы, отчетливо отпечатавшиеся на рыхлом песке, вполне читались. Эрин подняла залитое потом лицо. Здесь обжигал даже сам воздух.

— Похоже, они направились в эту россыпь валунов.

Кивнув, Рун пошел туда первым. Он пробирался между огромными камнями, пока не отыскал устье узкого тоннеля в основании утеса. Несмотря на взвесь пепла в воздухе, напрочь забившую ноздри, священник ощутил серные миазмы, вырывающиеся из тоннеля.

Джордан посветил фонариком внутрь, обнаружив длинную глотку из черного камня с желтыми прожилками серы.

— Должно быть, он ведет в глубь вулканической горы, — предположила Эрин. — Вероятно, углубляясь в направлении руин Кум и трона сивиллы к северо-востоку.

А под ним — адские врата.

Бернард тронул Христиана за плечо.

— Ты останешься здесь с Эрин и Джорданом. Ждите прибытия вызванного подкрепления. Как только они прибудут, следуйте нашим путем. — Он порезал палец своим клинком. — Я оставлю кровь, чтобы вы могли отыскать след.

— Я согласна, что Христиан должен остаться здесь, чтобы привести остальных, но я пойду сейчас, — вмешалась Эрин. — Я знаю сивиллу и ее местную историю лучше, чем кто-либо другой. Эти знания могут вам потребоваться в этом лабиринте внизу.

— Как она и сказала, — кивнул Джордан. — Я тоже иду.

Бернард согласился — слишком уж легко. Рун хотел поспорить более твердо, но тоже знал, что любые попытки перечить Эрин тщетны.

Они направились внутрь, оставив Христиана охранять тылы и ждать подкрепления.

Рун пошел первым, Бернард за ним. Он заметил, как Джордан держится перед Эрин, прикрывая ее собой. Избавившись от сеющегося с неба пепла, оба стащили маски и вздохнули свободнее, но по лицам обоих бежал соленый пот.

Рун устремился дальше вперед, не испытывая нужды в свете. Выходя к пересечениям тоннелей, он нюхал воздух. Сквозь смрад серы чуткий нос Корцы различал и иные запахи: затхлого пота, знакомых духов, мускусного одеколона. Отчетливый след вел его сквозь мрак не менее уверенно, чем любая карта.

Коридоры извивались и поворачивали. Плечи Руна задевали стены, но он не сбавлял шага. Бернард следовал за ним по пятам, а когда было можно, шагал рядом. Несомненно, Бернард тоже различал путь вперед, попутно отмечая дорогу каплями своей крови.

Рун отрешился от этой багряной ноты, изо всех сил стараясь не слушать испуганного биения сердца Эрин. И все же, несмотря на страх, она продолжала идти, полная неослабной решимости и воли. Пульс Джордана тоже частил, но Рун знал, что больше от страха за ее безопасность, чем за свою собственную.

У него за спиной прыгали лучи фонариков, озаряя путь короткими вспышками. По мере углубления в недра горы он заметил щупальца тьмы, извивающиеся под потолком, напоминающие дымчатые сплетения живых лоз. Чем дальше вниз, тем толще становились щупальца, будто выползавшие из недр наверх.

Взмахом подогнав один из язычков к лицу, Рун закашлялся от зловония, как только попытался понюхать его. Разило серой, но еще и гниющей плотью, разложением и тьмой античной крипты.

Они обменялись с Бернардом встревоженными взглядами.

И тут взгляд кардинала резко обратился вперед.

Рун, выбитый из колеи, с чувствами, спутанными черным дымом, едва не прозевал угрозу. Шарканье босых ног, шелест ткани — и на них налетели чужаки, сверкнув во тьме клинками.

Стригои.

Западня.

Внезапное нападение Рун и Бернард встретили серебром и стремительным синхронным вихрем движений. За свои долгие жизни они бились плечом к плечу несметное число раз. Первых двоих уложили достаточно легко, но из тоннелей впереди напирали все новые упыри, будоража тьму своими богохульствами, заполняя ее шипением своей ярости.

К счастью, туннели были довольно узкими, так что монстры могли нападать лишь по двое-трое разом. Впрочем, свора вроде бы стремилась скорее сдержать сангвинистов, взять их измором. Возможно, чтобы восторжествовать, Искариоту вовсе незачем убивать неприятелей. Он просто должен подержать их в узде, чтобы выиграть достаточно времени для завершения своей авантюры.

Что сулит надежду.

Раз Искариот послал этих тварей задержать их — значит, есть нечто, достойное задержки.

Может быть, мы еще не опоздали.

Скрипнув зубами, Рун продолжил пробиваться вперед. Сзади загрохотали выстрелы. Искоса оглянувшись, он увидел, что за спиной у них появились новые стригои. Либо сидели в засаде, либо прошли по лабиринту кружным путем, чтобы зайти к ним в тыл. Автомат Джордана разнес первые тела. У Эрин тоже был пистолет, громыхавший сбоку от солдата.

— Помоги им, — распорядился Бернард. — Я могу сдержать их спереди.

Но долго ли?

Развернувшись, Рун со своим клинком включился в сражение в тылу. Трио работало вместе очень эффективно. Эрин замедляла их продвижение прицельными выстрелами в колени и ноги. Джордан бил по головам, разнося черепа вдребезги. Рун добивал всех, кто сумел подобраться ближе.

Они удерживали позиции, но время безжалостно утекало.

Наверняка именно этого и добивался Искариот.

Затем из-за стригоев показались фигуры в черных плащах, прорубившие путь через задние ряды, сверкая серебряными крестами во мраке.

Подкрепление сангвинистов.

Возглавлял их Христиан с клинками в обеих руках. Он выкосил дорожку среди оставшихся стригоев, чтобы пробиться к ним. Джордан радостно хлопнул его по плечу.

Другие сангвинисты пробрались дальше, чтобы присоединиться к Бернарду.

Рун последовал за ними.

Кардинал указал на окружающий лабиринт коридоров.

— Рассыпаться. Очистить фланги!

Снова придя в движение, Рун умножил усилия, разя стригоев налево и направо и пробиваясь с отрядом все вперед и вперед. Дальше туннель расширился, открыв вид на подземную реку, мост и озаренную факелами пещеру за ними.

Рун с Бернардом оттеснили оставшихся стригоев к реке и дальше — в кипящую воду, умчавшую их прочь. Пополнение сангвинистов все прибывало сзади, прикрывая их с тыла.

Эрин подоспела к Руну, указав через сернистые миазмы реки. Там двигались неясные тени, но силуэт жертвенного агнца спутать ни с кем было невозможно.

— Быстрей!

Вместе команда пересекла склизкий каменный мостик, дугой выгнувшийся над рекой. Но стоило ступить на тот берег, как преобразился сам воздух, ставший холодным, будто гробница посреди зимы. Дыхание Эрин и Джордана повисло в воздухе белыми облачками, когда оба охнули от изумления перед этой переменой. Но куда более леденящим оказалось ожидавшее их зрелище.

В центре зала бледное тело лежало на черном камне, будто распятое на нем веревочной сетью. Облако черного тумана, окутавшее его целиком, бурлило и кружилось, вздымаясь к сводчатому потолку и протягивая щупальца в каждый тоннель, стремясь выбраться на открытый воздух.

Все это место разило обреченностью и разложением.

Знакомая серая фигура Искариота четко прорисовывалась на фоне этой ужасающей силы. На лице его сияло торжествующее выражение.

Позади алтаря на стене висела женщина. Ее темная кожа сверкала, а глаза будто сияли внутренним светом.

— Это она! — выдохнул Бернард, схватив Руна за рукав.

Тот проигнорировал кардинала, высмотрев последнюю черную фигуру в этом зловещем театре.

Элисабета лежала на полу справа, в луже черной крови, хотя вроде бы по большей части не своей. Она извивалась под навалившейся на нее полудюжиной стригоев. Остальные были раскиданы вокруг трупами. Горстка мотыльков трепыхала на холодных камнях хрупкими от мороза крылышками.

Элисабета встретилась с Руном взглядом, полным непередаваемого страха, — но не за собственную жизнь.

— Спаси отрока!

07 часов 52 минуты.

Джордан подобрался ближе к Эрин, проводя быструю оценку обстановки.

И в этот миг, когда все ошарашенно замерли, из ближайших тоннелей с обеих сторон хлынули стригои. Бернард взял на себя тех, что слева; Рун бросился направо.

Джордан толкнул Эрин вперед, прочь из этих клещей. И нацелился на единственную прямую угрозу, оставшуюся в пещере.

Он вскинул свой автомат и бросился к фигуре в сером костюме. Как только Искариот обернулся, Джордан не стал упражняться в остроумии. Просто выпустил три короткие очереди ему в грудь, целя в район сердца.

Искариот рухнул навзничь на пол, и ярко-алая кровь, пропитав его белую рубашку и пиджак, растеклась по камню.

— За мной был должок, ублюдок, — пробормотал Джордан, потирая собственную грудь.

И все равно продолжал держать его на прицеле. Искариот бессмертен и, вероятно, исцелится, вот только скоро ли? Мальчишке на поправку потребовалось какое-то время. Джордан надеялся, что здесь будет то же самое, но бдительности не терял. Ручеек алой крови побежал по черному камню, направляясь к этому сумеречному вихрю.

Кровь замерзла, не добежав до него.

Эрин ступила в том направлении, явно желая помочь мальчику. Джордан остановил ее, положив ладонь ей на руку.

— Погоди.

— Думаешь, он ядовит? — поглядела она на него.

— Я думаю, он куда более чем ядовит, — ответил Стоун. — Давай я пойду первым.

Приближаясь, он ощутил, как непрекращающееся жжение в плече остывает. С каждым шагом его ноги будто наливались свинцом. Казалось, сила, вздымающаяся из недр, способна угасить пылающий в нем огонь — и вместе с ним отнять все его силы. В груди внезапно защемило, и он непроизвольно прижал ладонь к месту ранения. Опустил взгляд, отчасти ожидая увидеть на пальцах кровь.

— Джордан?

— Я не могу…

Он рухнул на колени.

07 часов 53 минуты

Рун услышал стрельбу, увидел, как Искариот упал, на время выбыв из строя. У него за спиной Бернард сражался перед устьем туннеля, не выпуская стригоев с той стороны. Корца метнулся к навалившимся на Элисабету и не дававшим ей шевельнуться. Еще в воздухе протянул руки вниз и сдернул нападающих с нее, швырнув их на свору, когда та устремилась на него. Приземлившись, раздавил подошвами мотыльков, диковинно ослабленных пагубным холодом. А затем врезался в свору, сверкая клинком.

Стригои падали, кровь заливала камни.

Руна полосовали когтями, цапали зубами, но он продолжал бой, загнав свору обратно в тоннели. Наконец, растеряв энтузиазм, твари ретировались во тьму.

Воспользовавшись минутной передышкой, Рун обернулся. Элисабета сражалась с четырьмя оставшимися противниками, кружась, как пойманная львица, всхлипывая от сотен порезов, как и нападающие.

Ситуация застряла на мертвой точке.

Рун бросился вперед, чтобы стронуть ее оттуда.

Глава 45

20 декабря, 07 часов 54 минуты по центральноевропейскому времени

Кумы, Италия

Эрин оттащила Джордана от леденящего костра черного марева. К нему вернулось достаточно сил, чтобы удержаться на ногах, но Стоун все потирал грудь. Не слишком ли он перенапрягается после недавнего испытания? Эрин с радостью ощутила, как его липкая ладонь согревается в ее руках.

— Ближе вы подойти не сможете, — донесся голос из-за тучи.

Он принадлежал женщине, прикованной к стене. Она была облачена в простое белое платье и кожаные сандалии, словно только что сошла с древнегреческой вазы.

Эрин немного прошла вокруг черного вихря, чтобы лучше видеть ее лицо. Несомненно, это женщина с рисунка, с полотна Искариота и, наверное, та самая, которую Бернард видел в Иерусалиме. Ее привязали к железному кольцу, вбитому в камень; по-видимому, она такая же пленница, как и мальчик.

Но что она из себя представляет?

Ее раздумья прервал Рун, швырнувший стригоя высоко в воздух, через хмарь над алтарем. Из глотки твари, налетевшей на круговращение мги, вырвался вопль, тело мгновенно заледенело в страдальческой позе. На миг Эрин показалось, что из его губ и ноздрей потекла дымная мреть, закружившаяся и влившаяся в черноту над телом Томми. Ей вспомнились рисунки Элисабеты в ее макабрическом лабораторном журнале, как она описывает те же сумеречные флюиды в связи со стригоями.

А затем тело ударилось о дальнюю стену и разбилось, как фарфоровая кукла.

В шоке Эрин сделала шаг назад.

Как же тут спасти мальчика? Да жив ли он вообще?

Будто прозрев ее страхи, женщина заговорила:

— Я могу до него добраться.

Эрин воззрилась на нее.

Та приподняла связанные руки.

— Освободите меня.

Эрин обменялась взглядом с Джорданом.

Джордан пожал плечами, продолжая держать на прицеле схватку в другом конце зала. Рун бился плечом к плечу с Бернардом и Элисабетой, чтобы очистить пещеру от последних стригоев.

— В данный момент, — заявил он, — любой враг Искариота — мой друг.

И все же Эрин продолжала колебаться, вспомнив портрет маслом, где Искариот глядит на нее с любовью, обнимая за талию.

— Кто-то же должен войти туда и спасти пацана, — напомнил ей Джордан.

Кивнув, она поспешила вперед и с помощью кортика, взятого у Джордана, перепилила толстые веревки, которыми руки женщины были привязаны к железному кольцу. Джордан продолжал охранять ее.

Пока та трудилась, женщина встретилась с ней взглядом, полным мира и покоя посреди этого кровопролития.

Эрин сглотнула, понимая, кого стремится освободить, но все-таки нуждаясь в подтверждении.

— Вы сивилла Кумская.

Та чуть опустила подбородок в знак подтверждения.

— Это одно из множества имен, какие я носила за века. На данный момент я предпочитаю звать себя Ареллой.

— И вы поможете мальчику? — Она поглядела на его худенькое тельце на камне.

— Я должна… как помогла другому мальчику давным-давно в прошлом.

Наконец, руки Ареллы освободились, и она сложила ладони, будто для молитвы, с указательными пальцами в паре-тройке дюймов от лица.

Джордан и Эрин попятились, чувствуя, что в ней нечто назревает.

Внезапно тело сивиллы омыл золотой свет, оттолкнувший их еще дальше прочь. Корона этого света задела Эрин, своим теплом прогнав мороз из ее костей, будто ласковый жар летнего солнца, благоухая полевыми травами и клевером. Эрин впивала его всем существом. Радость наполнила ее, напомнив момент, когда Кровавое Евангелие пресуществилось из простой свинцовой плиты в книгу, содержавшую слово Христово.

И внезапно Эрин отыскала слово, чтобы описать, что она чувствует.

Святость.

Она находится в присутствии истинной святости.

Рядом с ней улыбался Джордан, наверняка почувствовавший то же самое. На миг посреди сечи воцарился мир. Эрин прислонилась к нему, деля с ним тепло, силу и любовь.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила она.

Милосердие женщины полностью обратилось на Эрин.

— Нет. Ни вам, ни священникам мальчика не спасти. Сие могу только я.

Оторвавшись от стены, женщина — Арелла — направилась к высящемуся костру холодной тьмы. Едва ее сияние приблизилось, как несколько языков тьмы по краям выгорело. Остальные втянулись обратно в тучу, будто в страхе перед ее прикосновением.

Затем она проникла в саму тучу. Ее сияние вспыхнуло ярче, отталкивая заклубившуюся вокруг мреть. Блеск распространился вверх в обе стороны, пронзая мглу, образуя знакомую форму.

Эрин представила старинный рисунок из сейфа.

Крылья.

Как могло такое существо бытовать на земле?

Эрин вдруг осознала, что ей было куда легче поверить в стригоев, в существование богомерзкого зла во плоти, чем принять присутствие добра. Но отрицать то, чему стала теперь свидетелем, она не могла.

Арелла подступила к алтарю, оказавшись у одра мальчика.

Мреть сгустилась вокруг нее, вгрызаясь в сияние.

— Нет… Арелла… нет… — раздался крик с другой стороны пещеры.

Искариот вскарабкался на ноги. Рубашка его насквозь промокла от крови. Попятившись, он свалился в тоннель, находившийся за спиной, и скрылся из виду.

Джордан ринулся было в погоню, но Эрин схватила его за руку, желая, чтобы он был рядом.

— Он знает, что проиграл, но мальчику мы можем понадобиться.

Джордан недовольно скривился, но кивнул, держа оружие нацеленным на тоннель.

Арелла преклонила колени на неровном полу. Ее крылья, изогнувшись, образовали вокруг мальчика защитную оболочку. Томми лежал навзничь, накрытый тяжелой сетью. Кожа его приобрела восковой сероватый оттенок, будто он уже умер.

Мы опоздали.

Горло у Эрин перехватило.

Но сивилла коснулась его бледного лица, и на нем расцвел румянец, распространяясь от кончиков ее пальцев, суля мальчику хотя бы надежду.

Арелла подняла его голову с камня, положив ее на сгиб локтя и открыв яркий серебряный осколок, пронзивший бледное горло, вокруг которого сочилась кровь. Другой рукой она сбросила сеть — легко, будто ту отвязали заранее. Подсунув руку под худое тело мальчика, бережно подняла его.

Но тьма не собиралась отпускать свою жертву настолько легко. Как только Арелла подняла агнца и встала, мреть слилась в черные когти, глубоко вонзившиеся в ее свет, терзая и полосуя его.

Ахнув, Арелла упала на колено. Платье у нее на спине разорвалось, открыв взору черные царапины на плечах.

Эрин потянулась помочь, но уронила руки, понимая, что ничего не может поделать.

Арелла вскарабкалась обратно на ноги, держа мальчика на руках. Ее золотой свет пригас, иссеченный по краям, как рваные кружева. Она сгорбилась среди бури, становившейся вокруг нее все яростней. Туча сгустилась, уплотняясь, пытаясь удушить ее сияние, когтя ее, как секущий ледяной шквал.

Арелла сделала запинающийся шаг, затем другой. Казалось, все остатки сияния она сконцентрировала вокруг мальчика, оставшись совершенно беззащитной перед атакой.

Сделала еще шаг — и наконец вырвалась из тьмы, упав на колени, баюкая мальчика в руках. Платье ее превратилось в лохмотья, кожу покрыли черные оспины и темные царапины, ее эбеновые волосы стали пепельно-белыми.

Эрин бросилась вперед, увидев, как женщина заваливается на бок. Подхватила Томми под мышки, увлекая его обмякшее тело подальше от тьмы.

Джордан, подхватив Ареллу, последовал ее примеру.

— Нам нужно вытащить их отсюда, — бросила Эрин. — Как можно дальше от этого нечистого места.

К тому моменту схватка в пещере завершилась. Похоже, как только Искариот удрал, оставшиеся стригои тоже бросились наутек.

Рун и Бернард присоединились к Эрин, но графиня протиснулась между ними, поспешно бросившись к мальчику.

— Его сердце, — выдохнула Элисабета с неподдельным страхом во взгляде. — Оно слабеет.

Рун кивнул, будто расслышал то же самое.

— Он не может исцелиться, пока эта штука в нем, — предупредила Элисабета.

И прежде чем кто-либо успел предостеречь ее, графиня схватила осколок, выдернув его из шеи мальчика и отшвырнув через зал. Кровь продолжала бежать из раны Томми.

— Почему он не исцеляется? — спросила Эрин.

Все обернулись к отброшенному клинку.

Из тоннеля возле них появилась фигура, будто сплотившись из тьмы.

Искариот окрысился на них с холодной яростью. Бросил взгляд на простертую на земле Ареллу и быстро поднял осколок с пола. Не в себе от скорби, порезался о лезвие. Оно полоснуло его по пальцу, но вместо крови из ранки пролились золотые капли.

С потрясенным воплем Иуда отпрянул.

Джордан выстрелил в него, и пули отрикошетили от камней, высекая искры.

Рун ринулся вперед, преодолевая расстояние с быстротой, на которую способен лишь сангвинист, сверкая серебром карамбита в свете факелов.

А затем Искариота схватили и отшвырнули обратно в тоннель.

И вместо него перед Руном предстал другой.

08 часов 06 минут

Корца резко затормозил, оцепенев от шока, не веря собственным глазам. Он смотрел на монаха в знакомой бурой сутане, препоясанной четками, с навеки мальчишеским лицом.

— Брат Леопольд?

Восставший из мертвых.

Леопольд поднял меч с решительным, суровым видом.

Рун вытаращился на него с открытым ртом. Его рассудок пытался растолковать действия Леопольда, тот факт, что он еще жив. Тысячи объяснений проносились у Руна в голове, но он понимал, что все они до единого ложны. Придется взглянуть жестокой истине в лицо.

Вот он, сангвинист-предатель, состоявший в сговоре с Искариотом с самого начала.

Сколько смертей на счету этого субъекта, которого он называл другом?

Перед Руном пронеслись лица и имена. Все, кого он оплакивал. Другие, кого он едва знал. Он представил машиниста поезда и его помощника.

Но одно имя воспламенило его безмолвное сердце гневом более прочих.

— Из-за тебя погибла Надия.

У Леопольда хватило совести, чтобы на лице у него отразилось страдание, но он тут же нашел себе оправдание.

— Никакие войны не обходятся без жертв. Она знала и принимала это куда лучше, чем я да ты.

Переваривать подобные трюизмы было свыше сил Руна.

— И когда ты начал предавать Орден? Давно ты стал предателем?

— Я всегда служил высшей цели. Прежде чем принять присягу сангвиниста, прежде чем я испил свою первую чашу крови Христовой, меня уже поставил на этот путь Окаянный. Помочь вернуть Христа на землю.

Рун нахмурился. Как такое может быть? Почему Леопольд не сгорел, как другие стригои, стремившиеся обмануть Орден, принося лживые клятвы?

Ответ Рун нашел в сиянии религиозного фанатизма во взгляде своего визави.

Леопольд не кривил душой, принося клятвы. Он всем сердцем верил, что служит Христу.

— Мы оплакивали тебя, — проронил Рун. — Мы погребли твои четки со всеми почестями в Святилище, словно ты сложил голову, служа Ему.

— Я и служу Ему, — твердо заявил Леопольд. — А если я не служу, почему же освященное вино по-прежнему дарит мне благословение даже теперь?

Корца пошатнулся. Неужели набожность Леопольда настолько безраздельна?

— Ты должен понять истинность моих слов, — умолял тот. — Ты можешь присоединиться к нам. Он примет тебя с распростертыми объятьями.

Рун не мог прийти в себя от изумления.

— Ты хочешь, чтобы я покинул апостольскую Церковь и присоединился к предателю Христа?! Человеку, объединившему силы со стригоями?!

— А разве вы не делаете со стригоями то же самое? — Леопольд указал на Элисабету. — Сердце должно следовать тому, что считает верным.

Рун был ошеломлен, а именно этого Леопольд коварно и добивался.

Он ринулся на Корцу — стремительно, жестоко, первым нанося удар мечом.

Тот увернулся в последний момент, инстинкты сработали быстрее рассудка. Меч Леопольда рассек ему бок, разрубив Доспехи и полоснув по ребрам. Отреагировав столь же молниеносно, Рун полоснул карамбитом в ответ.

Леопольд попятился на заплетающихся ногах, выронив меч. Схватился за горло, и кровь хлынула у него между пальцев. Упал на колени, очки его съехали с носа и перекосились. Но глаза были по-прежнему прикованы к Руну — сияя не злобой, но печалью и истовой верой.

Глава 46

20 декабря, 08 часов 09 минут по центральноевропейскому времени

Кумы, Италия

С рукой на горле и слезами на глазах Эрин смотрела, как тело Леопольда падает на землю. Она помнила этого деликатного человека, его морщинки прилежного школяра у глаз, его самоуничижительную иронию. Представила, как пришла в себя в катакомбах под Римом в полной уверенности, что уже мертва, лишь затем, чтобы обнаружить, что он держит ее за руку, пустив в ход свое медицинское искусство, чтобы оживить ее.

Этот человек спас ей жизнь.

И все же его секреты стоили жизни слишком многим.

Внезапно земля яростно вздрогнула, будто исполинский кулак ударил по полу у них под ногами. Черная круговерть вокруг алтаря извивалась и бурлила, хлеща щупальцами и круша все вокруг. Из туннелей докатывался скрежет камней и грохот падающих валунов.

— Народ, пора двигать отсюда! — гаркнул Джордан.

Устремляясь к мосту, Эрин помогала Элисабете нести Томми. Рун бежал первым, а Бернард и Джордан замыкали колонну, поддерживая Ареллу с обеих сторон. Земля продолжала сотрясаться. Впереди по каменной арке над рекой, выплескивающейся из каменного русла, пробежала трещина.

— Быстрей! — крикнула Эрин.

Они припустили во весь дух. Элисабета быстро обогнала Эрин, хотя ей приходилось нести мальчика. Она пронеслась по мосту, опередив даже Руна, бежавшего за ней по пятам. Они присоединились к горстке сангвинистов, охранявших тоннели, ведущие к поверхности, и увидели среди них Христиана.

Бегущая Эрин буквально налетела на стену волглой серной жары, обжигающей после холода пещеры. Она боялась поскользнуться на камнях, но не замедлила бега — тем более что у нее на глазах кусок моста плюхнулся в черную воду. Под ногами змеилось все больше трещин.

Внезапно сильный толчок швырнул ее плашмя на камень. У самых кончиков пальцев целая секция рухнула вниз. Эрин взглядом измерила слишком широкий провал, сквозь который тут же вырвались вверх клубы пара и фонтаны воды.

А затем Рун слетел сквозь них, будто черный ворон. Приземлился рядом с ней, помог встать, подхватил на руки и стремглав прыгнул через пролом. Рухнул вместе с Эрин с той стороны, приняв удар плечом и откатив ее прочь от опасности.

Джордан…

Затем перескочил Бернард с сивиллой на руках. И почти тотчас последовал Джордан. Оба приземлились на ноги, хотя Стоуну пришлось пробежать несколько шагов, чтобы восстановить равновесие.

Позади них весь пролет рассыпался на куски и полетел в реку.

Жара и пар опаляли кожу Эрин и обжигали легкие.

— Не останавливаться! — скомандовал Бернард.

Всей группой они побежали через лабиринт обратно. Навязчивый, грызущий страх гнал Эрин все вверх и вверх. Ногами она ощущала непрестанные сотрясения земли. Представила тьму, бурлящую внизу. Почему та не отступает?

Неужели слишком поздно?

Неужели адские ворота по-прежнему открыты?

08 часов 15 минут

Рун мчался рядом с Элисабетой, несшей в руках Томми — предвозвещенного Первого Ангела. Он помнил, что она крикнула ему, когда он только ступил в выстуженную пещеру.

Спаси отрока!

По прозвучавшему в ее голосе страданию он понял, что ее потребность защитить дитя была продиктована вовсе не пророчеством. Она прижимала Томми к груди, озабоченно стиснув губы. Сердце отрока запиналось, билось слабо, но решительно, под стать выражению лица Элисабеты. Рун следил за каждым ее шагом, готовый подхватить, если она вдруг пошатнется. Кровь сочилась из тысячи порезов, но казалось, Батори черпала силы из кладезя, более глубокого, нежели питающий стригоев.

Это решимость матери, стремящейся спасти собственное чадо любой ценой.

Эрин и Джордан следовали за ними, а замыкал группу кардинал, несший темнокожую женщину. Рун помнил струившийся от нее золотой свет, помнил уверенность Бернарда, что она — ангел. И все же она явно знала Искариота и состояла с ним в каких-то отношениях. Но с какой стати ангелу искать Предателя Христа? И вообще кому бы то ни было?

Рун посмотрел на кровь, запятнавшую его рукав.

Кровь Леопольда.

Столь многое остается неведомым.

Наконец они достигли конца тоннеля и выбрались через россыпь валунов на пляж. Небо оставалось черным, скрывая солнце. Рун бросил взгляд на Элисабету. Покамест она в безопасности от этого потаенного дня. Но в конце концов графиня с отроком рухнула на колени в песок. Поднявшееся солнце явственно подточило даже ее грандиозные силы.

Рун взглядом обыскал небо. Дым расползся до горизонта. Какую бы там нечисть Искариот ни привел в движение, удаление Первого Ангела из храма ее не остановило.

Не менее встревоженный Бернард присоединился к ним, опустив женщину на песок. Она не открыла глаз, но одна рука вяло шевельнулась, обтерев лицо, будто оно облеплено паутиной.

Еще жива.

Элисабета бережно опустила отрока рядом, положив его голову на песок, чтобы осмотреть рану у него на горле. Кровь продолжала сочиться, хотя, возможно, и не так быстро. Но потому ли, что он исцеляется, или просто жизнь его почти истекла?

Элисабета держала его за руку. Рун не сомневался, что она убьет всякого, кто попытается причинить отроку вред. Он вспомнил, как истово она защищала собственных детей, хотя и сама убивала чужих. Ее привязанности всегда были непостижимы для Руна.

Ветер распахнул плащ Элисабеты, и луч просочившегося дневного света упал ей на щеку. Рун бросился к ней, но кожа ее не вспыхнула. Очевидно, в воздухе висит довольно нечистого пепла, чтобы позволить стригоям расхаживать под этим ужасающим небом.

Корца вообразил тучу пепла, окутывающую всю планету, пробуждая ужасы, давно спящие в гробницах, могилах и прочих местах, куда не заглядывает лучик солнца.

Элисабета тоже ощутила эту перемену, подняв лицо к пасмурным небесам. Пусть даже профильтрованный сквозь пепел, но это первый за века свет дня, который она узрела собственными глазами. Графиня добрую минуту вглядывалась в небо, прежде чем снова сосредоточить внимание на раненом отроке на песке.

Бернард подошел к Томми с другой стороны, сбросил свой пиджак и расстегнул запятнанную кровью белую рубашку, открыв свои потайные доспехи. Затем расстегнул водозащитный карман над сердцем и извлек простую книжку в кожаном переплете.[24]

Рун воззрился на то, что он держал в руках.

Кровавое Евангелие.

08 часов 21 минута

Увидев Евангелие в руках Бернарда, Эрин опустилась на колени у головы мальчика. Ощутила, как века пророчества ложатся тяжким бременем на его бледное чело. Пепел припорошил его волосы, до сих пор по-мальчишески мягкие. Новые хлопья падали ему на щеки и губы. Эрин утерла ему лицо ладонью, оставив на коже размазанную ржавчину.

Он даже не шелохнулся от ее прикосновения. Дыхание его было поверхностным и слишком медленным.

Христиан присоединился к ней.

— Что с ним не так? — спросила Эрин. — В Стокгольме он оправился куда быстрее. Почему же Томми не исцеляется сейчас?

— Не ведаю, — негромко прошептала Батори, подняв на нее полные горя глаза, застав Эрин врасплох глубиной своих чувств. — Но я слыхала, как Искариот сказал, что клинок, коим он воспользовался, может губить ангелов. Даже ныне я слышу, как его юное сердечко продолжает угасать. Должно быть, дело в этом ноже.

Графиня отвела волосы со лба мальчика.

Бернард опустился на одно колено.

— Позвольте мне вложить Евангелие в руки Томми, — проговорил он. — Быть может, его благодать спасет отрока.

Батори бросила на него хмурый взгляд.

— Возлагаешь свои чаяния на очередную святую книгу, поп? Ужель другая послужила нам на славу?

И все же графиня не воспротивилась, когда кардинал сложил руки мальчика на груди. Даже она понимала, что хоть плохонькая надежда лучше, чем никакая.

Бернард благоговейно вложил книгу ему в руки. Едва коснувшись его кожи, обложка на миг просияла золотым светом, но затем вновь потемнела.

Веки Томми затрепетали и распахнулись.

— Мама?..

Графиня склонилась над ним, и слеза упала мальчику на щеку.

— Это Элисабета, мой бравый вьюнош, — промолвила она. — Мы свободны.

— Открой книгу, сынок, — призывал Бернард. — И спаси мир.

Пророчество эхом прозвучало в голове Эрин.

Трио предвозвещенное должно доставить сию книгу Первому Ангелу для благословения…

Она переводила взгляд с Руна на Джордана, а с него — на Батори.

Томми попытался сесть и тоже исполнить свою роль.

Батори помогла ему подняться, позволив его худенькой спине прислониться к ее боку, обращаясь с ним предельно нежно.

Томми пристроил книгу на коленях и открыл ее на первой странице. И без сил ссутулился, пытаясь разобрать древние слова на греческом языке.

— Что тут говорится? — хрипло спросил он.

Эрин процитировала слова по памяти:

— Грядет великая Сеча Небесная. Дабы силы добра возобладали, из этого Евангелия, начертанного собственной моею кровью, надлежит выковать Оружие. Трио предвозвещенное должно доставить эту книгу Первому Ангелу для благословения. Лишь этим они обеспечат спасение мира.

Пока они смотрели в ожидании, пепел падал на открытые страницы.

И больше ничего.

Томми посмотрел на клубящиеся тучи, а затем на бурное свинцовое море.

— Что еще я должен сделать? — спросил он несчастным и потерянным голосом.

— Ты — Первый Ангел, — мягко произнес Рун. — Тебе уготовано благословить эту книгу.

Сморгнув пепел со своих длинных ресниц, Томми поглядел на него с сомнением. И повернулся к особе, которой явно доверял больше всех.

Батори.

Графиня утерла кровь с его горла, где рана до сих пор не затянулась. Голос ее был полон тревоги. Она была готова ухватиться за любую соломинку.

— Может быть.

— Я не ангел, — нахмурился Томми. — Ангелов не бывает.

Батори улыбнулась ему, показав самые кончики острых зубов.

— Коли на свете есть чудища, отчего же не быть и ангелам?

Томми вздохнул, глаза его чуть закатились — не от пренебрежения, а от растущей слабости. Он явно опять угасал.

Батори прижала ладонь к его щеке.

— Веруешь ты или нет, какая ж пагуба в том, чтобы уступить их желаниям и благословить эту негодную книгу?

— Пожалуйста, попробуй, — взял его за плечо Бернард.

Томми подавленно тряхнул головой и простер ладонь над открытыми страницами Евангелия. Рука его задрожала даже от этого ничтожного усилия.

— Я благословляю… эту книгу.

И снова они ждали, и снова падал пепел, и земля по-прежнему дрожала.

Чудо не явилось. Ни золотого света, ни новых слов.

Эрин начало охватывать беспокойство.

Они что-то прозевали… Но что?

— Может, он должен произнести какую-то специальную молитву? — нахмурился Джордан.

Христиан окинул взглядом картину опустошения.

— А может, это место проклято.

Встрепенувшись, Бернард благодарно схватил того за руку.

— Ну конечно! Кровавое Евангелие может преобразиться только над святыми мощами Петра в базилике Святого Петра. Мы должны доставить отрока в Рим. Лишь там надлежит благословить книгу!

Томми внезапно обмяк, привалившись к графине; недолгий прилив сил иссяк, как огарок свечи. Капля крови скатилась из его до сих пор не затянувшейся раны.

— Ему нипочем не добраться до Рима, — заявила Батори. — Я едва чувствую биение его сердца.

Рун встретился глазами с Эрин, взглядом подтвердив это.

Негромкий вздох заставил ее оглянуться через плечо туда, где на песке лежала Арелла. Женщина перекатилась было на бок, но теперь снова опрокинулась навзничь, после того как ее глаза осияли Эрин взглядом, полным такой же печали, как на рисунке, той же скорби, с какой она глядела на Искариота.

Эрин поняла это послание, которому Иуда не внял.

Вы заблуждаетесь.

Словно зная, что Эрин ее поняла, сивилла закрыла глаза, и тело ее обмякло.

Встревоженная доктор Грейнджер перебралась к ней, взяв за руку. Та оказалась теплой. Эрин заметила, что кончики пальцев сивиллы покрыты мокрым песком. Оглядев песок в том месте, куда опиралась Арелла, она обнаружила начертанный на песке символ.

Он изображал факел — торопливый набросок, подкрашенный пеплом, изображающий зажженную связку тростника.

У нее за спиной Бернард говорил:

— Мы можем перевязать отрока здесь, а по пути зажимать его рану. Он… он должен выдержать полет до Рима.

Христиан указал на второй вертолет, стоящий на пляже. Должно быть, он доставил подкрепление кардинала.

— Я возьму аптечку. В вертолете должно быть достаточно топлива, чтобы дотянуть до Ватикана. Лететь тут не больше часу. Как только мы поднимемся в воздух, я уведомлю медицинский состав, чтобы они были наготове к нашему прибытию.

— Рана у отрока отнюдь не натуральная, — пренебрежительно бросила Батори. — Вашей современной медициной ее не исцелить.

Эрин обнаружила, что в виде исключения согласна с графиней. Даже без целительного дара Томми кровь уже давно должна была свернуться, запечатав рану.

Эрин снова взглянула на символ.

Вы совершенно заблуждаетесь.

Пока Христиан побежал за аптечкой, Бернард пытался влить освященное вино в рану, бормоча молитвы на латыни. И протер ее начисто рукавом.

Кровь хлынула с новой силой.

Эрин увидела бледное золотое свечение, заметное лишь благодаря сумраку. Возможно, это проявление его особых ангельских флюидов, чуда, поддерживающего жизнь мальчика и, вероятно, спасшего Джордана в Стокгольме.

— Вы не ведаете, что творите, — бросила Батори, отталкивая руки Бернарда от мальчика. И указала на Ареллу. — Клинок, ранивший его, носила она. Она должна ведать об этом больше. Приведите ее в чувство.

Эрин попыталась тряхнуть женщину за плечо, но отклика не добилась.

— Мы должны устранить отрока от этих анафемских песков и доставить его в Рим, — заявил Бернард, как только Христиан вернулся. — Там мы его спасем.

Эрин вспомнилось недавнее предостережение Ареллы.

Ни вам, ни священникам мальчика не спасти. Это могу только я.

Эрин обернулась к Бернарду, вслух высказав то, в чем окончательно уверилась.

— Вы совершенно заблуждаетесь.

Будто услышав, как ее послание произнесли вслух, Арелла шевельнулась. Ее рука слабо потянулась к Томми и его кровоточащему горлу. От ее прикосновения кровь перестала вытекать из раны, застыв в ней. А потом пальцы сивиллы соскользнули, и набрякшая капля скатилась по его бледной коже.

— Она может исцелить его, — настаивала Эрин.

— Он пронзен ангельским оружием, — кивнула Батори. — И для исцеления его надобен ангел.

— Как? — спросил Бернард.

Эрин вглядывалась в символ, понимая, что он играет важную роль. Эта женщина нарисовала его не просто так. Сивиллы никогда не рисовали то, что не играло роли. Эрин представила рисунок, найденный в сейфе Искариота.

— Факел! — подозвав остальных, Эрин указала на песок. — Это один из пяти символов, изображенных на рисунке, олицетворяющем пятерых сивилл.

— И что с того? — поинтересовался Бернард.

— Она пытается сообщить нам, куда отправиться, как исцелить его. Пламенеющий факел — символ Ливийской сивиллы, одной из прорицательниц, предсказавших явление Христа. Согласно мифологии этого региона, его воды якобы обладают чудесной целительной силой. Некоторые считают, что Христос пребывал там с Марией и Иосифом после бегства от Иродовой резни.

— Мне известны эти легенды, — отозвался Бернард. — Но Ливийская сивилла поселилась в Сиве — оазисе в пустынях нынешнего Египта. Это далеко за Средиземным морем. Отроку ни за что не перенести столь длительного путешествия, оставшись в живых.

Осознав, что это действительно так, Эрин не проронила ни слова в ответ.

Приняв это за согласие, Бернард продолжил гнуть свое.

— Мы должны доставить их обоих в Рим. — Он махнул Христиану. — Неси отрока. Я возьму женщину.

— Вы этого не сделаете, — Батори встала перед Христианом, заслонив собой Томми.

Кардинал в ярости воззрился на нее.

— Если отрок не может быть исцелен здесь, если он не может добраться до Сивы, что же тогда? — с напором спросил он. — Если же мы сумеем доставить его в Рим, в базилику Святого Петра, то он хотя бы сумеет прожить достаточно долго, чтобы благословить книгу и явить ее секреты.

— Значит, на самом деле вам и дела нет, будет парнишка жить или помрет? — вопросил Джордан, кладя ладонь Эрин на плечо. — Только бы доставил товар…

Ответом ему послужило выражение гнева на лице Бернарда.

Эрин присоединилась к Элисабете.

— Жизнь этого ребенка важнее любых секретов.

Бернард предстал перед ними, взмахом руки указав на расползающуюся по небу хмарь.

— Пепел продолжает падать. Что сломано, то не поправилось. Мы видели, как врата адовы разверзлись под отроком. Катастрофа замедлилась, но пока не отвращена. Что открыто, надлежит закрыть. Чтобы остановить это, времени у нас лишь до заката.

— Почему до заката? — осведомилась Эрин.

Бернард поглядел на небо.

— Я читал повествования об этом месте. Если врата адовы разверзлись днем, их надлежит закрыть, пока не угаснет последний луч денницы, или ничто уже не закроет их снова. Это куда важнее, чем любая отдельная жизнь, в том числе и этого отрока. Если мы не перейдем к действию прямо сейчас, наверняка погибнут невинные без числа и счета.

— Но именно эти действия я и нахожу подозрительными, — возразила она.

— В этом я на стороне Эрин, — поддержил ее Джордан.

— Равно как и я, — графиня была непоколебима.

Рун неуверенно поглядел на них, разрываясь между ними и Бернардом, за спиной которого была сила дюжины сангвинистов.

— Так что же вы предлагаете, Эрин?

— Забыть о Евангелии, о пророчестве, о спасении мира. Обратить все наши силы на спасение этого мальчика, ребенка, вынесшего безмерные муки. Мы в долгу перед ним. Он был обременен бессмертием благодаря единственной попытке спасти раненого голубя. Для меня он — этот голубь. Я не позволю ему погибнуть.

Холодная ладонь Батори отыскала ее руку. Теплые пальцы Джордана — другую.

— Как утверждают, целительные воды Сивы столь сильны, что сама сивилла пользовалась ими, чтобы возродиться, чтобы поддерживать свое бессмертие. — Эрин поглядела на женщину, удивляясь, как это ангел может выглядеть столь бледным и хрупким. — Мы еще можем поспеть туда с ними до заката. Исцелить их обоих.

— Отрок наверняка умрет прежде, чем мы туда доберемся, — упирался Бернард. — Рим лишь…

— Как вы планируете лечить отрока в Риме? — перебил его Рун.

— У нас есть врачи. У нас есть священники. Но даже не будь у нас их, самое важное — благословить книгу в храме Святого Петра.

— Почему вы преисполнены уверенности, будто в Риме книга явит свои секреты? — насупился Рун, не удовлетворившись ответом.

— Потому что должна, — кардинал коснулся наперсного креста. — Или все воистину пошло прахом.

Рун перевел взгляд с Эрин на Батори.

— Бернард, вы возлагаете на возвращение в храм Святого Петра слишком много надежд.

— Но ведь именно там Кровавое Евангелие было распечатлено и возвращено миру.

— Но книга была доставлена туда по слову и Эрин, и Батории Дарабонт. Однако же теперь мы стоим здесь — снова с Эрин и другой представительницей династии Батори, и обе твердят вам, что отрока надо доставить в Сиву. Хоть нам и неведомо наверняка, кто именно из них Женщина Знания, в данном случае это роли не играет. Они обе повелевают доставить отрока в Египет.

— И не только мы, — подхватила Эрин, указывая на Ареллу. — Еще одна женщина тоже. Ангел, по вашим же словам, признавшая вас в прошлом недостойным.

Ее слова заставили Бернарда отшатнуться, но они будто лишь подлили масла в пламень его гнева.

— Рим всего в часе пути, — упирался он. — Мы отправимся в храм Святого Петра и предоставим отроку всяческий уход, в котором он нуждается. Если я заблуждаюсь, там его подготовят к путешествию в Сиву.

— К тому времени может быть слишком поздно, — Эрин взмахом указала на затянутое пеленой солнце.

Христиан направился прочь, бросив взгляд на те же небеса.

— Куда бы вы ни решили лететь, пойду разогрею стрекозку. Скажете, куда лететь.

— Христиан прав, — заявил Джордан, видя, что пепел валит все гуще. — Этот мерзкий воздух может принять решение за нас. Если пепла станет слишком много, уже никто никуда не полетит.

Признав его правоту, все потянулись за Христианом. Рун нес Ареллу, а Батори не пожелала выпустить мальчика из рук. Считаные секунды спустя двигатель вертолета хрипло закашлялся, давясь пеплом, после чего громко взревел, набирая обороты. Эрин прищурилась, защищая глаза от песка и пепла, взбитых в воздух винтами.

Говорить стало невозможно.

Добравшись до вертолета, все принялись карабкаться внутрь. Батори передала Томми Эрин, а Бернард помог Руну уложить Ареллу поперек сидений. Едва дав им время усесться, Христиан вывел надрывающийся двигатель на полную мощность, поднял машину над пляжем и повернул в сторону свинцовых вод, прочь от круговерти огня и дыма.

— Куда? — крикнул он назад.

— В Рим! — гаркнул Бернард, свирепо, с вызовом озирая салон.

Батори бросила на Эрин взгляд, сверкнувший коварством. Та отпрянула, опасаясь худшего. Но мишенью графини была не она. Неуловимо стремительным движением Батори повернулась к соседу, обхватив его рукой за талию, и стремглав бросилась к открытой двери рядом с ним. Ни Батори, ни Бернард пристегнуться не успели, так что оба кувырком вывалились наружу, все еще цепляясь друг за друга.

Эрин подалась вперед, насколько позволили привязные ремни, и в этот момент Христиан накренил вертолет, а дверь с грохотом распахивалась и захлопывалась на ветру. Эрин увидела внизу два всплеска, после чего оба вынырнули, отплевываясь и продолжая драку.

Потянувшись вперед, Джордан удержал дверь и закрыл ее на защелку.

— Пожалуй, это решает дело, — резюмировал он с усмешкой, явно одобряя дерзкую эскападу Батори, покончившую с патовой ситуацией.

Все трое переглянулись.

Христиан оглянулся на них с сияющим в зеленых глазах вопросом.

Склонившись вперед, Эрин притронулась к плечу молодого сангвиниста.

— Сива, — твердо заявила она.

Христиан бросил взгляд на Руна, потом на Джордана, кивками выразивших согласие. Повернулся обратно и пожал плечами.

— Да кто я такой, чтобы спорить с трио предвозвещенных?

Глава 47

20 декабря, 08 часов 38 минут по центральноевропейскому времени

Кумы, Италия

Иуда бдел в расщелине у вершины скалы, прячась в глубокой тени от острых чувств сангвинистов, находящихся внизу на пляже. Зловоние серы и рокот земли тоже маскировали его. Врата ада грозили вот-вот отверзнуться. Он едва-едва успел выбраться из нижних тоннелей, прежде чем своды вокруг дымной пещеры рухнули, затворив ее крепко-накрепко. Теперь даже сангвинистам не добраться до этих врат ко времени.

Теперь никто и ничто не остановит неминуемое.

И все же считаные минуты назад он видел, как вертолет взбирается в густой пелене дыма вверх и исчезает, унося мальчишку и Ареллу.

Его сердце защемило при виде ее бедственного положения, от осознания, какому грандиозному риску она себя подвергла, чтобы спасти отрока. Представил ее истерзанное тело, ее побелевшие волосы. И все же даже с такого расстояния узнавал красоту простершейся на песке женщины.

Любовь моя…

Теперь он со своего места на скале увидел, как кардинал и графиня бредут на берег среди свинцовых волн в льнущей к телу мокрой одежде. Взгляды обоих были устремлены к небу, где скрылся вертолет.

Но куда отправились остальные?

Иуда видел, как Бернард и Элисабета рухнули с летательного аппарата, явно выброшенные, как ненужный багаж.

— Ты обрекла всех нас на погибель! — донесся до его слуха вопль Бернарда.

В ответ Батори просто принялась отряхивать песок со своей мокрой одежды.

— Мы отправимся за ними! — стоял на своем кардинал. — Ты ничего не переменила!

Она же, стащив ботинок, вытряхнула оттуда песок.

— Способен ли ты признать возможность, что заблуждался, поп?

— Я не позволю тебе судить меня.

— Почему же нет? Ты сотворил меня, равно же и Руна. Твои манипуляции с прорицаниями в прошлом свели нас с Руном.

От слов Батори Бернард напыжился, будто аршин проглотил, и гневно зашагал прочь, созывая остальных сангвинистов и ретируясь с пляжа, снова заковав графиню в кандалы.

Выждав добрую четверть часа, Иуда начал спуск по отвесной скале обратно на пляж со вполне конкретной целью на уме. Он видел, как Арелла пишет что-то на песке, видел, как потрясло это доктора Грейнджер и остальных. Теперь он направился прямо к тому месту, где Арелла лежала так недвижно. Заметил вмятину на песке, где покоилась ее голова.

Опустившись на колени, провел кончиками пальцев по этому углублению.

Тревога за нее выворачивала ему душу.

И увидел, что она начертала на песке. Он узнал бы ее руку где угодно, целое столетие переписывая ее слова и срисовывая ее наброски. И сейчас он рассматривал то, что она вывела на песке, в который уж раз алкая и жаждая откровения.

Пламенеющий факел.

Искариот понимающе улыбнулся.

Она нарисовала для остальных карту, поведала, куда идти.

Определенность уняла тревогу и беспокойство. Иуда знал все символы, отождествлявшиеся с ней на протяжении веков, включая и этот.

Она завлекла их в Сиву.

Он встал, благодаря ее, чувствуя укрепляющуюся в душе решимость. Он понял, что это послание оставлено на песке не только для них, но и для него.

Она призывает и его тоже.

Но зачем?

Часть V

…Се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе, ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его.

Он встал, взял Младенца и Матерь Его ночью и пошел в Египет, и там был до смерти Ирода, да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего.

Мф. 2:13–15

Глава 48

20 декабря, 13 часов 49 минут по центральноевропейскому времени

В воздухе над Египтом

Джордан прислонился лбом к стеклу очередного вертолета. Непрестанное гудение двигателя и нескончаемые пространства однообразного песка навевали на него дремоту. В глаза будто песку насыпали. Но настырное жжение, язвившее левое плечо вдоль извивов татуировки, не давало уснуть. Оно было не столько болезненным, сколько докучным — зуд, от которого не избавиться, сколько ни чеши.

И все же он потирал его и сейчас, даже не замечая этого.

Зато заметили другие.

— У тебя что-то с плечом? — поинтересовалась Эрин.

— …Мм… — невнятно промычал Стоун, не желая донимать ее такими мелкими жалобами на фоне куда более серьезных тревог.

Например, мальчишки, простертого поперек сидений рядом с Эрин.

Она держала голову Томми на коленях, одной рукой прижимая марлевый тампон к его шее. За пять с лишним часов полета ее стараниями кровотечение вроде бы замедлилось, однако ей по-прежнему приходилось регулярно менять тампоны на свежие.

Но хотя бы до цели уже рукой подать.

После отлета с пляжа Христиан вернулся в Неаполь, где взял прежний реактивный самолет, только что перезаправленный, и без задержек доставил всех в городок Мерса-Матрух на египетском побережье. Там они пересели на эту машину — бывший военный вертолет, ставший теперь чартерным извозчиком. Оттуда Христиан повел его на юг над песками.

Джордан насмотрелся пустынь во время своих вылазок в Афганистан и Ирак, но такой огромной еще не видел. Словно свинцовую серость Средиземного моря просто заменили на этот желто-коричневый океан Сахары. Сколько бы вертолет ни летел, пейзаж под ним все не менялся.

Но что хуже всего, туча пепла неотступно преследовала их и над морем, и в пустыне. Согласно радиорепортажам, она распространяется широким фронтом, перемещаясь куда быстрее, чем предсказывают метеопрогнозы. Они улизнули из европейского воздушного пространства как раз вовремя, прежде чем изрядную его часть перекрыли для полетов из-за загрязнения воздуха.

Теперь Джордану нетрудно было поверить, что этот пепел несет прямиком из преисподней.

Но хотя бы мальчонка до сих пор жив, хоть и еле-еле. Дыхание совсем поверхностное, а сердцебиение настолько слабое, что нащупать пульс Джордану не удалось, но Рун заверил, что сердце еще бьется.

Наконец, что-то за окном привлекло внимание Стоуна — полоска зелени у самого горизонта.

Он протер воспаленные глаза и посмотрел снова.

По-прежнему там.

Ну, хотя бы зрение меня не подводит.

Поглядел на Руна, на женщину, распростертую рядом с ним, накрытую синим одеялом. Как и Томми, не шелохнулась ни разу. Именно по ее безмолвному слову они все сюда и явились.

Только бы это было не зря.

Если пацан умрет, Эрин будет раздавлена, зная, что именно по ее настояниям они сделали этот чудовищный крюк в никуда с умирающим мальчишкой на руках.

Джордан снова повернулся к окну и увидел, что зеленая полоска растет на глазах.

По словам Эрин, Сива — оазис, расположенный неподалеку от ливийской границы. Там есть проточная вода, пальмы и деревушка.[25] Хватает в этом изумруде пустыни и античных построек, включая руины знаменитого храма оракула и целый некрополь, называемый Гебель-эль-Матва, сиречь «гора мертвых».

Остается уповать, что не придется хоронить двоих пассажиров в этом историческом месте.

Не зная, с чем придется столкнуться в Сиве, Джордан обратился к единственному лицу, знающему ответы на эти вопросы. Глянул на накрытое одеялом тело сивиллы по ту сторону прохода — и обнаружил, что она смотрит на него широко раскрытыми глазами.

Оцепенев от изумления, он тронул Эрин за руку. Оглянувшись, та изумилась ничуть не меньше его.

— Арелла?..

Эрин перевела взгляд на Томми, но паренек по-прежнему был без чувств.

Отстегнув ремни, удерживавшие женщину, Рун помог ей сесть.

Несмотря на то что в салоне было тепло, Арелла закуталась в одеяло — очевидно, до сих пор чувствуя озноб, до сих пор приходя в себя. Ее еще пошатывало.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Джордан, перекрикивая шум вертолета.

Она обернулась к окну, глядя на приближающуюся полосу деревьев.

— Сива…

— Мы почти уже там, — заверила Эрин.

Арелла прикрыла глаза, глубоко дыша.

— Я чую это.

У них на глазах румянец мало-помалу возвращался к ней, пепельно-серая кожа снова темнела. Цвет возвращался даже к ее белесым волосам. Сивилла, несомненно, оживала, как увядший цветок после полива.

— Должно быть, она набирается сил по мере приближения к оазису, — шепнула Эрин рядом с Джорданом.

— Сила исходит от воды, — сообщила Арелла, снова распахивая глаза, снова отчасти засиявшие. — Она растворена в самом воздухе.

Джордан выглянул наружу. Под ними уже проносились пальмы, цветущие кусты, сады и огороды, блестела голубая вода фонтанов и бассейнов — вероятно, всех их питали родники, бьющие из местных водоносных слоев почвы.

Дальше впереди виднелась деревня в окружении двух млечно-белых озер. Джордан разглядел рыбацкие лодки и след от водных лыж, казавшийся столь неуместным здесь, посреди грандиозной пустыни. По ту сторону озер высилась гряда столовых гор с плоскими вершинами.

Христиан обогнул озеро с запада, свернув к одному из окрестных холмов. На его вершине в беспорядке стояли полуразрушенные каменные здания, окружающие древнюю башню, целившую в небо, как обвинительный указующий перст.

Это все, что сохранилось от храма оракула.

Эрин велела Христиану доставить их туда.

Джордан оглянулся на Ареллу, продолжавшую смотреть в окно. По ее безупречной щеке стекала слеза.

— Я так давно его не видела, — проронила она.

Джордан не знал, что ответить.

— Здесь был ваш дом? — поинтересовалась Эрин.

Женщина склонила голову в знак подтверждения.

— Значит, вы были и сивиллой Кумской, и сивиллой Ливийской, — глаза Эрин широко распахнулись от внезапного озарения. — Эти пять символов, пять прорицательниц, предсказавших рождение Христа, — все они были вами.

И снова ответом ей послужил наклон чела.

— Я селилась во многих местах античного мира. — Христиан повел вертолет вокруг руин, и она снова нетерпеливо выглянула в окно. — Это одно из моих любимейших. Хотя, конечно, некогда оно было куда великолепнее. Надо было видеть его во времена Александра.

— То есть Александра Великого? — переспросил Рун с удивлением.

Эрин поглядела на Ареллу.

— История утверждает, что он побывал здесь. Что он советовался с вами.

Та улыбнулась.

— Он был красивым мужчиной — курчавые каштановые волосы, сияющие глаза, такой молодой, такой преисполненный нужды постичь свое предназначение, осуществить его. Как множество других, являвшихся прежде… и после него.

Она опечалилась.

Руну пришло в голову, что она думает об Иуде.

Арелла вздохнула.

— Молодой македонец пришел убедиться, что он сын Зевса, что его ждет судьба завоеваний и славы. И я подтвердила ему, что это правда.

Джордан знал, что Александр создал одну из величайших империй Древнего мира к тридцати годам и умер, так и не потерпев ни одного поражения в битве.

— А как же другой Сын Божий? — спросила Эрин. — Легенды утверждают, что Святое семейство явилось сюда, спасаясь от гнева Ирода.

— Такой милый мальчик, — кротко улыбнулась она.

Рун беспокойно заерзал. Джордан его не винил. Неужели она помнит Христа мальчишкой?

Эрин вглядывалась в лицо Ареллы.

— Библия утверждает, что к Марии и Иосифу явился ангел, предупредивший их, что надо удалиться в Египет, чтобы избежать предстоящей резни. Это тоже были вы?

Арелла улыбнулась. Женщина отвернулась к окну, глядя на деревья и озера.

— Я привела Его сюда, чтобы Он мог вырасти в мире и покое.

На занятиях в воскресной школе Джордан узнал об утерянных годах Христа, как Он скрылся в Египте после рождения, чтобы вновь объявиться в возрасте лет двенадцати, когда посетил храм в Иерусалиме и выбранил фарисеев.

Теперь Эрин тоже выглянула в окно — наверное, представив Христа мальчишкой, бегающим по этим улицам и плещущимся в этом озере.

— Я бы хотела знать все…

— Даже я не могу претендовать на подобное, — ответила Арелла. — Но я поделюсь с вами первым чудом Христовым. Чтобы понять все, вам следует начать оттуда.

— Его первое чудо? — озадаченно сдвинула брови Эрин. — Это когда он обратил воду в вино на свадьбе в Кане?

Арелла обратила скорбный взор на Эрин.

— Это было не первое Его чудо.

14 часов 07 минут

Не первое Его чудо?

Эрин была потрясена до глубины души, хотела расспросить подробности, но этому секрету придется обождать. Она сама распекала Бернарда за то, что он ставит подобные секреты превыше жизни мальчика. Вести себя так же она не желала ни в коем случае.

— А как же с Томми? — спросила Эрин, положив ладонь на его холодный лоб. — Там, в пещере, вы сказали, что можете спасти его. Это правда?

— Могу, — подтвердила Арелла. — Но мы должны действовать без промедления.

Повернувшись, сивилла наклонилась к Христиану, что-то быстро говоря и указывая дальше на запад, мимо руин храма. Кивнув, тот повернул машину в том направлении.

Под полозьями их вертолета промелькнула деревушка, домики которой из необожженного кирпича простояли девятьсот лет, но в некоторых из них живут и сегодня. Эрин попыталась вообразить, каково обитать в одном и том же доме поколение за поколением. Ее нынешняя университетская квартира моложе самой жилицы и определенно лишена ореола истории, окружающей Эрин сейчас.

Опять же, в Египте, как нигде, сильна аура вечности и тайны, это край великих царств и династий, ушедших в небытие, родина целого сонма богов и героев. Эрин коснулась кусочка янтаря в кармане, вспомнив страстную увлеченность Эмми историей этой страны. Как каждый археолог, та хотела в один прекрасный день руководить раскопками в Египте, оставить здесь свой след.

К несчастью для Эмми, этот прекрасный день уже не настанет.

Вертолет дал резкий крен, огибая руины храма, и Эрин придержала Томми за плечо.

Больше никогда, мысленно пообещала она.

Храм промелькнул перед ней. Стены разрушены, крыши нет, и потолок залам заменяют эти пепельные небеса. Даже в нынешнем состоянии он сохранил следы былого величия. Неужели эта женщина, сидящая напротив, в самом деле жила в сих каменных стенах, своими пророчествами определяя судьбы мира? Неужели она убедила Александра Великого, что тот способен завоевать весь мир? Неужели встречалась с Клеопатрой, когда та купалась в этих водах? А если так, что же поведала она царице?

У Эрин накопилась тысяча вопросов, но все они могут обождать.

Миновав руины, Христиан направил полет в лежащую дальше пустыню.

Куда же Арелла ведет их?

Та продолжала давать указания Христиану, повернувшись к остальным спиной.

Рун бросил на Эрин озадаченный взгляд, пребывая в таком же недоумении, но она в ответ лишь плечами пожала. Уж раз они забрались по велению этой ангельской женщины аж сюда, проявлять недоверие теперь слишком поздно.

Время от времени огибая выветренные холмы, вертолет летел над однообразными перекатами песчаных дюн. Небо над головой становилось все пасмурнее из-за тучи пепла, далеко опередившей их.

Наконец, вертолет начал снижаться. Эрин высматривала какие-нибудь приметы местности, но казалось, что участок дюн для приземления они выбрали наугад. Ветер от винтов срывал с ближайших гребней целые ленты песка.

Тон двигателей изменился, и вертолет завис на месте.

Но почему здесь?

— Тютелька в тютельку как сотни миль пустыни, над которыми мы уже пролетели, — с неудовольствием процедил Джордан.

Эрин испытывала искус согласиться с ним, но затем глаз ее уловил легкие отличия. Ближайшая гряда дюн выпадала из общего узора окружающей пустыни. Эрин поглядела в оба окна, чтобы убедиться в этом. Гребень шел по кругу, опоясывая громадную чашу сотню футов в поперечнике и футов двадцать глубиной.

— Смахивает на кратер, — заметила Эрин, указывая Джордану на приподнятые края.

— Очередной вулкан? — предположил Джордан.

— По-моему, это может быть местом падения метеорита.

Эрин вопросительно поглядела на Ареллу, но та просто велела Христиану сажать машину.

Вскоре лыжи коснулись песка. Вертолет замер, чуть покосившись, в кратере, недалеко от самого центра. Винты Христиан не остановил, словно намеренно выдувая песок из кратера.

Это один из способов вести раскопки.

Золотисто-коричневый песок закружился в вихрях, поднятых винтами, на миг заслонив обзор.

А затем двигатель наконец смолк, и вращение винтов стало замедляться. После стольких часов непрестанного гула внезапно нахлынула тишина. Поднятый ветром песок осел, забарабанив по земле, как золотистый дождик.

Арелла обернулась к ним снова, с благодарностью положив руку Христиану на плечо.

— Можно идти.

Распахнув дверь, Рун выпрыгнул первым, жестом велев им оставаться, не теряя бдительности ни на миг, и Эрин знала, что это вполне оправданно.

— Тут нечего бояться, — заверила его Арелла.

Когда Рун подтвердил это, жестом показав, что все чисто, сначала выбралась сивилла, а Эрин за ней.

Оказавшись на грунте, Эрин потянулась, сделав глубокий вдох, набрав в легкие сухой воздух и обоняя каменистый запах чистой пустыни. Позволила себе мгновение понежиться в ее жаре. На раскопках песок означает такую роскошь, как время, сберегая многие часы землеройных работ под палящим солнцем, чтобы высвободить секреты из-под спуда схоронивших его наслоений.

Сейчас у них этой роскоши нет.

Эрин с прищуром посмотрела на солнце. Так поздно зимой оно зайдет часов в пять, уже менее чем через три часа. Она вспомнила предостережение Бернарда о разверстых вратах ада, но покамест отринула подобные страхи прочь.

У Томми определенно нет даже этих трех часов.

Она обернулась, услышав, как подошвы ботинок ударились о песок рядом с ней. Это Джордан, помогавший Христиану отнести тело Томми в пустыню, в этот странный кратер.

— Где мы? — спросил Христиан, щурясь от солнечного света, хотя пепел и пригасил его ослепительное сияние.

— Не знаю, — негромко отозвалась Эрин, почему-то чувствуя, что тут уместнее говорить шепотом.

Она оглядела склоны, возносящиеся вокруг, заметив, что края гребня не такие ровные, как ей показалось при взгляде с воздуха, а скорее иззубренные, образующие природный частокол по краю чаши. От земли исходило тепло — куда больше, чем она ожидала в этот пасмурный от пепла день. Воздух над заполненным песком кратером вибрировал, мерцая пляшущими в нем пылинками.

Арелла двинулась прочь, направляясь к центру кратера.

— Побыстрее с мальчиком, — только и сказала она.

Все последовали за ней, озадаченные и растерянные — особенно когда сивилла, опустившись на колени, принялась копать песок обеими руками.

Джордан приподнял брови.

— Наверно, надо ей помочь.

Эрин согласилась. Пока Христиан стоял с Томми на руках, она присоединилась к Джордану и Руну. Все копали локоть к локтю, выгребая раскаленный песок. К счастью, чем глубже она копала, тем прохладнее он становился.

Арелла выпрямилась, оставшись на коленях, предоставив работать им, — очевидно, до сих пор чувствуя слабость.

На глубине полуфута кончики пальцев Эрин наткнулись на что-то твердое. В душе ее вспыхнула неистовая волна предвкушения и изумления. Что здесь таится? Сколько раз это нечто было погребено и вновь раскрыто проносившимися здесь песчаными бурями?

— Осторожно, — предупредила остальных Эрин. — Оно может быть хрупким.

Она замедлила движения, устраняя песок меньшими порциями, жалея, что у нее нет с собой археологических инструментов, ее метелочек и кистей. А затем кусок черного пепла попал ей в глаз, вызвав мучительную резь и напомнив, что надо поторопиться.

Эрин снова увеличила темп, и остальные последовали ее примеру.

— Что это? — спросил Джордан, как только стало ясно, что под ними находится слой стекла — свилеватого, грубого, натурального, будто сплавленный, спеченный чем-то песок.

— По-моему, это импактит, возможно, возникший в результате падения метеорита, — Эрин постучала ногтем по поверхности, отозвавшейся позвякиванием. — В Ливийской пустыне есть большое месторождение подобного метеоритного стекла. Желтый скарабей в ожерелье фараона Тутанхамона был вырезан из его осколка.

— Круто, — пробормотал Джордан, возвращаясь к своим трудам.

Эрин сделала передышку, чтобы утереть лоб тыльной стороной запястья. Джордан и Рун продолжали счищать песок co стекла, и до нее вдруг дошло, кто трудится в поте лица своего, чтобы освободить то, что здесь погребено.

Ведь они трио предвозвещенное… снова вместе.

Воодушевившись этим, она удвоила усилия, и еще через пару минут они убрали достаточно песка, чтобы открыть край фрагмента, хотя со всех сторон стекло уходило дальше. Эрин огляделась по сторонам.

Нежели весь кратер стеклянный?

Неужели какой-то метеорит врезался сюда, выплавив эту идеальную чашу?

Возможно ли такое?

Маловероятно. Когда метеорит упал в Ливии двадцать шесть миллионов лет назад, породив материал для ожерелья Тутанхамона, он раскидал битое стекло на мили вокруг.

Не располагая ответами, Эрин переключила внимание обратно на то, что удалось обнаружить. Казалось, кто-то взял нож с алмазным лезвием и вырезал в стекле идеальный круг, получив диск четырех футов в поперечнике, напоминающий затычку для ванны.

Эрин наклонилась поближе к поверхности, чтобы рассмотреть получше, наклоняя голову так и эдак. Полупрозрачный янтарный диск с одной стороны был темнее, чем с другой, и эти два оттенка разделяла S-образная линия с намеком на серебро, образуя сплавленную версию символа инь-ян.

Эрин заметила, что тот же узор простирается и дальше.

Стекло в восточной половине кратера казалось темно-янтарным, западная же половина заметно светлее.

Но что это такое в центре?

— Смахивает на большущий канализационный люк, — заметил Джордан.

Эрин увидела, что он прав. Осторожно ощупала края большой стеклянной плиты, обнаружив достаточно широкую закраину, чтобы кто-нибудь сильный смог поднять ее.

— Но что там под ней? — поглядела Эрин на Ареллу. — И чем это поможет Томми?

Арелла повернула лицо, обращенное к небесам на севере, и кивнула Эрин.

— Положите мальчика у моих ног, — велела она. — А затем поднимите камень, который вы распечатлили.

Христиан бережно опустил Томми на песок. А затем они с Руном с двух сторон взялись за дисковидную затычку. Ухватившись самыми кончиками пальцев, аккуратно подняли крышку люка под скрежет стекла и песка. Плита толщиной в добрый фут и весом, должно быть, не в одну сотню фунтов снова напомнила Эрин о геркулесовой силе сангвинистов.

Неся крышку на уровне пояса, они боком отошли на несколько шагов и бросили ее на песок. Эрин подползла, чтобы поглядеть, что там скрывалось. И увидела отвесную шахту с зеркалом в нескольких футах ниже, отразившим небо и ее лицо.

Не зеркало, осознала она.

А недвижная поверхность темной воды.

Она поглядела на Ареллу.

— Это колодец.

Та улыбнулась и подошла ближе, с каждым шагом становясь явственно сильнее, лучезарнее, — ее тело откликалось на некую эманацию из этого колодца.

Благоговейно преклонив колени на краю, Арелла погрузила руку. А когда извлекла, с ладони ее капала серебристая вода.

Должно быть, естественный источник — возможно, некогда входивший в соседний оазис.

Подойдя к Томми, Арелла капнула водой с кончиков пальцев в рану на шее, а потом ласково омыла его горло. Кожа мальчика очистилась от крови, рана перестала кровоточить и даже начала по краям затягиваться розовой пленкой.

Эрин смотрела в полнейшем изумлении. Ученый в ней нуждался в понимании, но как женщина она просто возрадовалась, без сил от облегчения опустившись на колени.

Арелла вернулась к колодцу, сложив ладони чашей и наполнив их водой. И понесла ее Томми.

Эрин затаила дыхание.

Когда прозрачная вода пролилась на бледное лицо Томми, веки его вдруг распахнулись, словно его внезапно разбудили от дремы.

Отфыркнувшись, он утер лицо, огляделся и прохрипел:

— Где я?

— Ты в безопасности, — ответила Эрин, подходя ближе и уповая, что это правда.

Встретившись с ней взглядом, он заметно успокоился и расслабился.

— Что случилось?

— Я этого объяснить не могу, но ей, возможно, удастся, — повернулась Эрин к Арелле.

Встав, сивилла вытерла ладони о рубашку.

— Ответы начертаны в стекле. История здесь открыта для любых глаз.

— Какая история? — спросила Эрин.

Арелла взмахом руки охватила весь кратер.

— Здесь лежит нерассказанная история Иисуса Христа.

Глава 49

20 декабря, 15 часов 04 минуты по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Рун медленно повернулся кругом, во все глаза озирая припорошенный песком кратер и представляя его подложку из таинственного стекла. Еще помогая Эрин и Джордану расчистить доступ к колодцу с целительной водой, он ощутил легкий ожог от стекла. Хотел отмахнуться, списав его на жар от песка, от палящего солнца, но узнавал жжение как от прикосновения к кресту, знакомое столетиями.

Стекло обжигает святостью. Она же исходит от колодца… и от этой странной ангельской женщины. Когда та протиснулась мимо него, чтобы исцелить Томми, с водой, капающей с кончиков пальцев и падающей на песок, от нее исходила такая благодать, что Руну пришлось отступить на шаг из страха перед ней.

Христиан, наверняка ощутивший то же самое, бросил на него взгляд, полный изумления и благоговения.

Рун трепетал, физически ощущая весомость священной натуры кратера. Сама его нечистая кровь пылала от божественности этого места.

— Надо убрать песок! — крикнула Эрин.

Она уже снова стояла на коленях, сметая песок с пробного участка, обнаружив край еще чего-то, вырезанного на стекле чуть выше. И жестом велела им распределиться вокруг колодца.

Все взялись за работу, даже Томми.

Только Арелла держалась осторонь, не выказывая к раскопкам ни малейшего интереса. Опять же, секреты, похороненные здесь, уже известны ей от века. Вместо того она обратила взор к затянутым пеплом небесам, устремив его на север чуть ли не в ожидании.

— Будет легче, если не сражаться с песком, — сказала Эрин. — Используйте его природную склонность течь вниз.

И показала пример, отгребая песок между ногами, как собака, вниз по склону. Рун и остальные последовали ее примеру. Песчинки пылали под его ладонями жаром куда более сильным, чем солнце над головой.

Наконец Корца докопался до стеклянного коренного пласта кратера. Появился еще один фрагмент рисунка, найденного Эрин, глубоко врезанный в поверхность. Смахнув песчинки, Рун узнал египетский узор. Отодвинул еще немного песка, чтобы открыть квадратную панель, запечатлевшую отдельную сценку.

Остальная часть команды откопала сходные образы, вырезанные на золотистой поверхности и опоясывающие колодец кольцом, повествуя давно сокрытую историю.

Все встали на ноги, пытаясь понять ее.

Арелла, вроде бы привлеченная их замешательством, подошла к ближайшему от Эрин образу. Наклонилась и нежно смахнула пыль с крохотной фигурки. Перед ними предстал малолеток, изображенный в профиль в египетском стиле.

— Типа иероглифы, — пробормотал Томми.

Но история повествовала не о египетских царях или богах. На стекле отрок с кудрявыми волосами взбирался на стилизованную дюну с водоемом по ту сторону.

Ho не просто какой-то отрок.

— Это Христос в детстве? — спросила Эрин.

Арелла подняла к ним лицо.

— Здесь рассказывается о том, как мальчик ушел один в пустыню и отыскал потаенный родник. Ему еще не было одиннадцати лет от роду, и он играл среди песков и луж, как все дети испокон веков.

При мысли об отроке Иисусе, играющем в пустыне, как любое другое невинное дитя, кровь в жилах Руна всколыхнулась.

Арелла перешла к следующему образу, увлекая их за собой. Здесь кудрявый отрок подошел к водоему. На противоположном берегу сидела птица, и вокруг ее тела были выгравированы лучи исходящего от нее сияния.

Эрин разглядывала рисунок; между бровями у нее залегла вертикальная морщинка.

— И что случилось?

— Ведь это вы Женщина Знания, — откликнулась Арелла. — Вы мне и скажите.

Опустившись на колено, Эрин вгляделась в линии панели, разбирая новые детали.

— Мальчик несет в правой руке пращу, а в левой — камни. Значит, он охотится… а может, играет. Разыгрывает поединок Давида с Голиафом.

Арелла улыбнулась, лучась благодатью.

— Именно так. Вот только Голиафа здесь, в пустыне, не было. Только маленький белый голубь с блестящими зелеными очами.

Охнув, Томми воззрился на женщину.

— Я видел такого голубя в Масаде… со сломанным крылом.

Ее улыбка угасла, сменившись печалью.

— Как и другой задолго до тебя.

— Вы говорите об Иуде… — Томми опустился рядом с Эрин, чтобы поближе взглянуть на птицу. — Он сказал, что тоже его видел. Когда был мальчишкой. В то утро, когда встретился с Иисусом.

Эрин поглядела на Томми, а затем на Ареллу.

— Голубь всегда был для Церкви символом Святого Духа.

Рун тщился понять, как одна эта птица может связывать всех этих троих. И, что более важно, почему?

Арелла просто отвернулась с бесстрастным видом, перейдя к следующему образу, заставив их последовать за ней. На этом квадрате стекла камень, вылетевший из пращи отрока, ударил птицу, очевидно, перебив ей одно крыло.

— Иисус подбил птицу, — в шоке проронила Эрин.

— Он хотел лишь попасть рядом, напугать ее. Но благих намерений мало.

— Что это значит? — спросил Томми.

— Твое желание, чтобы что-то произошло, вовсе не означает, что так будет на самом деле, — пояснила Эрин.

Рун расслышал горечь в биении сердца Томми. Отрок уже крепко усвоил этот урок.

Как и я.

Следующий образ поведал о мрачном завершении этой детской игры. Здесь кудрявый отрок держал в ладонях голубя, голова которого свисала вниз.

— Камень не только перебил ему крыло, — догадалась Эрин. — Он убил голубя.

— Как же он хотел забрать свой поступок обратно! — вымолвила Арелла.

Рун тоже разделял эти чувства, представляя лицо Элисабеты в свете солнца.

Томми обернулся к сивилле, прищурив один глаз.

— Откуда вам известно, что Иисус делал, что он думал?

— Я могла бы сказать, что я стара и мудра или что я прорицательница. Но мне эти вещи известны потому, что ребенок поведал их мне. Он прибежал очертя голову из пустыни, покрытый песком и копотью, и это Его рассказ.

Эрин обратила широко распахнутые глаза на женщину.

— Значит, вы не просто проводили Святое семейство в Сиву. Вы остались здесь и приглядывали за ними.

Арелла склонила голову.

Христиан перекрестился. Даже рука Руна невольно потянулась к кресту на шее. Эта женщина знала Христа, делила с Ним первые триумфы и огорчения. В ней столько святости, что Руну и не снилось.

Арелла взмахом руки обвела кратер.

— Тогда Иисус стоял там, где мы стоим ныне.

Корца представил колодец и озерцо, должно быть, находившееся здесь тогда. Представил птицу и отрока на его берегах. Но что случилось после этого?

Арелла двинулась вдоль кольца панелей. Следующая изображала отрока, воздевшего руки горе. От ладоней вверх били лучи, запечатленные в стекле. А среди этих лучей в высоте летел голубь с распростертыми крыльями.

— Он исцелил его, — заключила Эрин.

— Нет, — возразила Арелла. — Он вернул его к жизни.

— Его первое чудо, — выдохнул Рун.

— Да, — в голосе сивиллы не было ни намека на воодушевление. — Но свет от этого чуда привлек темный взор другого, того, кто искал Его с момента, когда ангел явился к Марии с радостной вестью.

— Царя Ирода? — предположил Джордан.

— Нет, куда большего врага. Ирод рядом с ним — дитя.

— Значит, не человека, как я понимаю? — догадалась Эрин.

Арелла отвела их к следующему образу, где отрок лицезрел дымовую фигуру с глазами из пламени.

— Это действительно не человек, а скорее неумолимый враг, напавший на мальчика из засады — не из ненависти к ребенку Христу, а потому, что всегда стремился погубить творение Его отца.

— Вы говорите о Люцифере, — произнесла Эрин голосом, приглушенным от ужаса.

Рун воззрился на стекло, где темный ангел бросал вызов младенцу Христу — как сатана сделал еще раз, искушая Христа в пустыне, когда Спаситель был еще человеком.

— Лукавый явился сюда готовым к битве, — растолковала Арелла. — Но кто-то встал на защиту мальчика.

Она ступила вдоль кольца панелей к следующей, показавшей отрока, теперь окутанного крыльями ангела — в точности, как сивилла укутала Томми этим самым утром.

— Другой ангел явился помочь ему, — Эрин обернулась к Арелле. — Вы?

— Могло быть и так, но не я, — голос ее упал до шепота.

Рун понял сожаление, прозвучавшее в ее голосе. Какой привилегией была бы возможность спасти Христа!

— Тогда кто же? — не уступала Эрин.

Арелла кивнула на образ. Он еще был частично закрыт нанесенным песком. Рун помог Эрин убрать его, опаляя ладони святостью.

Грейнджер подобрала последние песчинки, заметив, что отрока оберегают не только крылья, но и меч в деснице ангела.

Эрин подняла глаза на Ареллу.

— Архангел Михаил. Ангел, сразившийся с Люцифером во время Войны Небесной. Единственный, кому удалось ранить Люцифера, ударив его в бок мечом.

Арелла набрала в грудь побольше воздуха.

— Михаил всегда был первым и лучшим мечником небесным, так было и на сей раз. Он сошел на землю и защитил мальчика от своего прежнего супостата.

— И что случилось? — полюбопытствовал Джордан.

Арелла склонила голову, словно не желая говорить. Рун слушал шепот ветра в песках, биение людских сердец. Звуки вечные, как сама сивилла.

И когда окончательно уверился, что она больше не проронит ни слова, сам ступил к следующей согретой солнцем панели. Та изображала взрыв, исходящий от отрока, линии, разбегающиеся от его худой фигурки, снесшие с образа все остальное.

Подняв голову, Рун окинул кратер взглядом. Попытался вообразить взрыв настолько неистовый, что тот расплавил песок, обратив его в стекло. Кто мог пережить подобное? Представил ангельские крылья, ограждающие смертного отрока от ударной волны.

А что же с заступником Христа?

Рун обернулся к Арелле.

— Как мог Михаил выдержать подобный чудотворный взрыв от дитяти?

— Он и не мог. — Она негромко вздохнула, поворачиваясь спиной к кольцу образов. — Михаила разорвало на части.

Разорвало на части?

— От него остался лишь меч, брошенный в кратере.

Рун дошел до последнего образа, показывающего лишь выщербленный меч, вонзившийся острием вниз в центре кратера. Снова мысленно перебрал нить повествования, пытаясь охватить его умом все сразу.

Милосердный акт Христа, вернувший жизнь простому голубю, довел до погибели самого архангела. Как же было отроку простить себя? Терзало ли это его всю жизнь?

Рун обнаружил, что стоит на коленях перед последним образом, закрыв лицо. Он погубил Элисабету, всего лишь женщину, и это продолжает преследовать его спустя столетия. Он повинен в уничтожении и ее жизни, и жизней всех затронутых ее кровавым следом. И все же в данный момент ладони скрывали не его горе или стыд, а облегчение от осознания малой толики утешения, принесенного этим рассказом.

Благодарю тебя, Господи.

Простое знание того, что даже сам Христос не был чужд ошибок, облегчило бремя Руна. Это сознание не очистило Руна от грехов, но нести их стало легче.

— А что стало с мечом Михаила? — нарушила молчание Эрин.

— Мальчик после пришел ко мне, неся в руках осколок этого меча.

Арелла коснулась груди.

— Осколок, который вы носили, — сказала Эрин. — Тот, которым ранили Томми.

Сивилла виновато поглядела на отрока.

— Да.

Кусок того ангельского меча.

— А где остальное? — поинтересовался Джордан, военный до мозга костей.

— Мальчик сказал мне, что согрешил, убив голубя… и согрешил вторично, вернув его обратно, — безмятежный голос Ареллы дрогнул, словно воспоминание тревожило ее. — Что он был не готов к такой ответственности чудотворца.

— Значит, вы говорите, что первое чудо Христа было грехом? — уточнил Джордан.

— Это Он так думал. Впрочем, во многих отношениях Христос был просто напуганным ребенком, преследуемым чувством вины. Что есть истина, судить не мне.

— А что было дальше? — спросила Эрин, призывая ее продолжить.

— Он рассказал мне остальную часть истории, — взмахнула рукой сивилла. — Затем я успокоила мальчика, уложила его в постель и отправилась искать правду, стоящую за его словами. Нашла этот кратер с мечом в его дымящемся центре. Дальнейшие поиски обнаружили следы Люцифера, ведущие на юг, запятнанные каплями его черной крови.

Рун поглядел на юг. Теперь, обратив на это внимание, он обнаружил следы порчи, пробивающиеся сквозь святость с той стороны — слабые, но неотступные.

Неужели эти капли там по сей день?

— Но от Михаила, — продолжала Арелла, — я не нашла ни следа.

— А его меч?

— Он сокрыт, — сообщила она. — До возвращения Первого Ангела на землю.

— Но разве это не я? — спросил Томми.

Темные глаза Ареллы задержались на Томми на долгое безмолвное мгновение, а затем она промолвила:

— Ты носишь в себе лучшее от него, но ты не Первый Ангел.

— Не понимаю, — признался Томми.

Эрин поглядела на Руна.

Как и все они.

Неудивительно, что отрок не мог благословить книгу.

В груди Руна вызрело горькое разочарование. Столько смертей, чтобы доставить Томми сюда, и все втуне… Столькие пострадали, пролили кровь и умерли в погоне не за тем ангелом… А раз врата адовы продолжают открываться, судьба мира теперь предрешена.

Они проиграли.

— Вертолет, — сказал Христиан, напряженно застыв рядом с ним.

Арелла обратила взор к северу, куда поглядывала то и дело, словно только этого и ждала.

— Значит, все они наконец прибыли. Поглядеть, нельзя ли исправить то, что когда-то было сломано.

— А что, если нельзя? — поинтересовалась Эрин. Она заметила, что солнце уже клонится к самому горизонту. До заката осталось не больше часа.

Рун страшился ответа.

— А если нельзя, — Арелла провела ладонями по своему перепачканному белому платью, — тогда господство человека на земле закончилось.

Глава 50

20 декабря, 15 часов 28 минут по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Будь у меня их слух…

Джордан склонил голову к плечу, пытаясь разобрать какие-либо признаки приближения вертолета, но расслышал лишь посвист ветра среди песка. Он попытал зрение, но увидел лишь однообразный желто-коричневый горизонт, нескончаемые перекаты песчаных дюн со всех сторон и несколько холмов с плоскими вершинами вдали. Небо над ним стало темно-серым, солнце проглядывало сквозь мглу бледным пятном, в эту зимнюю пору едва поднимаясь над землей.

Джордан прикинул способность их команды противостоять атаке — на случай, если к ним летит неприятель.

Перед кем это я юлю? — подумал он. — Конечно же, это неприятельское нападение.

На этой открытой местности их команде определенно не укрыться, и единственная их защита — да и нападение, если уж на то пошло, — это двое сангвинистов.

Но насколько многочислен противник?

Если это Искариот, ресурсы этого ублюдка безграничны — люди, стригои, даже чудовищные анафемские звери.

Он обернулся к Христиану.

— Может, перелетим туда, где место больше подходит для обороны?

— Стрекозка почти израсходовала топливо, но даже имейся у нас запас, она не настолько быстра, чтобы обогнать приближающуюся машину.

Джордан представил адское пламя выпущенных в них ракет.

— Понятно, — произнес он со вздохом.

И снял автомат с плеча. Боеприпасов осталось в обрез. Проверив свой пистолет, Эрин развела руками. Те же дела.

Джордан одарил ее улыбкой — как он надеялся, обнадеживающей.

Судя по выражению ее лица, в этом он не преуспел.

А потом послышался низкий отдаленный стрекот. Джордан различил в отблесках песков темную точку. К ним низко и быстро приближался маленький коммерческий вертолет. Он способен поднять от силы пять или шесть врагов. И наверняка не вооружен ракетами.

Хоть это радует.

Казалось, пилот выжимает из машины всё до предела и даже сверх того. За ним тянулся белый дым. Расставив ноги пошире, Джордан взял автомат на изготовку, целясь в кокпит. Если удастся снять пилота, возможно, «вертушка» рухнет и тем решит все проблемы.

Когда вертолет приблизился, Стоун взял на мушку правую сторону пузыря кабины, где должен сидеть пилот, и положил палец на спусковой крючок.

— Погоди! — Христиан толкнул ствол вниз.

Джордан попятился на шаг.

— Почему?

— Это Бернард, — ответил за него Рун. — Спереди, рядом с пилотом.

Лады, теперь мне хочется и зрение, как у них.

Джордан с такого расстояния не узнал бы даже родную мать.

— Это хорошая новость или плохая? — спросил он.

— Он вряд ли нас расстреляет, если ты об этом, — отозвался Христиан. — Но и не думаю, что будет доволен нами.

— Значит, новость по большей части хорошая.

Вертолет направился прямо к ним, резко плюхнувшись прямо на краю кратера, с дымом, валящим из задней части двигателя, закашлявшегося и остановившегося.

На песок спрыгнул Бернард, за ним — дюжий пилот, настоящий громила в летном комбинезоне. Он сорвал с себя шлем, открыв взорам копну темно-рыжих волос. Потом из кабины выбрались две женщины. Первая, с длинными седыми волосами, заплетенными в тугую косу, была облачена в сангвинистские доспехи. На второй были джинсы и серебристая блузка, прикрытая длинным плащом. Как только она отделилась от остальных, плащ взметнулся на ветру крыльями, и Джордан заметил блеснувшие наручники, сковывающие ее запястья.

Батори.

Она с пугающей быстротой ринулась вниз по склону, проскользив полпути на пятой точке и нимало не заботясь, что выглядит при том не очень-то достойно. С перекошенным от тревоги лицом графиня не сводила глаз с единственного члена их группы.

— Элисабета! — Томми бросился ей навстречу и крепко обнял.

Мгновение она вытерпела, но затем грубо вздернула его подбородок, чтобы оглядеть шею мальчишки.

— Выглядишь хорошо, — бросила Батори, но лаконичность изобличила ее истинные чувства.

Джордан склонился к Эрин.

— В толк не возьму, что мальчишка в ней нашел.

Подошедший к ним Бернард тоже вглядывался в Томми.

— Вы смогли исцелить обоих, — проворчал он, бросив взгляд на Ареллу. — Очень хорошо.

Двое других сангвинистов встали по бокам чуть позади него, с каменными лицами прикрывая его.

Бернард указал на великана. Вблизи он оказался даже крупнее — настоящий танк, с бочкообразной грудью и толстыми руками, густо поросшими курчавыми рыжими волосами.

— Это Агмундр.

Новоприбывший бухнул себя мясистым кулаком в грудь, осклабился и гордо простер руку к дымящемуся вертолету.

Христиан со вздохом тряхнул головой.

— Смахивает на то, что ты запорол очередной вертолет. Я думал, я лучше тебя учил, Агмундр. Это тебе не драккар викингов. Это образец тонкой, отлаженной техники.

— Он меня прогневил, — в голосе Агмундра зарокотал гортанный скандинавский акцент. — Слишком медленный.

— Да тебя гневит все подряд, — упрекнул Христиан, но оба стиснули друг другу запястья в теплом рукопожатии, чем Христиан заработал хлопок по спине, едва не повергший его на колени. Джордану этот Агмундр понравился.

Бернард указал на сангвинистку.

— А это Вингу.

Ростом эта чернокожая женщина оказалась выше Джордана. Вблизи выяснилось, что ее седая коса украшена перьями и перевита красочными нитками бус. Ее суровое лицо покрывали ритуальные шрамы — россыпью точек на щеках.

Она им просто кивнула, но ее темные глаза подмечали все вокруг.

— Времени на любезности у нас маловато, — бросил Бернард, озирая небосклон позади. — Мы должны доставить отрока к книге. Если он мог исцелиться здесь, наверное, может и благословить ее здесь.

— Это по-настоящему святое место, — сказала Эрин. — Вероятно, более святое, чем храм Святого Петра.

Бернард насупил брови, озирая кратер.

— Здесь Христос свершил свое первое чудо, — растолковала Эрин. — Когда был ребенком.

— Я чувствую здесь великую святость, — басовито прошептала Вингу.

Бернард медленно кивнул, явственно тоже что-то ощущая, но выпрямился и указал на Томми.

— Тогда давайте поглядим, нельзя ли благословить книгу на этой земле.

Батори позволила Томми присоединиться к ним, хотя и крайне неохотно. Впрочем, ей тут ничего и не поделать. Хотя она и может разгуливать под этими затянутыми пеплом небесами, но рдеющее в них солнце — а может, святость под ногами — явственно истощило ее силы. Так или иначе, она наверняка понимает, что не способна противостоять сангвинистам, собравшимся тут, на святой земле, придающей им сил.

Батори разглядывала рисунки, идя вдоль вереницы панелей. Наконец, ее интерес привлек внимание Бернарда к тому же. Он очень внимательно рассмотрел каждую, потом подошел поближе, поворачиваясь кругом, переводя взгляд с панели на панель, будто быстро считывал их.

И обернулся к Арелле.

— Это и есть история, которую ты уничтожила в Иерусалиме. — Он стремительными шагами направился к последней панели и преклонил колено, чтобы коснуться изображенного там меча. Голос его был полон страдания. — Почему ты утаила ее от меня?

— Мир был не готов, — просто объяснила она.

— Да кто ты такая, чтобы судить, к чему готов мир? — Бернард встал, направившись к Арелле с рукой на рукоятке собственного меча.

Джордан взялся за автомат.

Рун преградил Бернарду путь.

— Отступись, старый друг. Предоставь прошлое прошлому. Теперь мы должны обратиться к настоящему и будущему.

— Если бы мы могли обладать таким оружием… — Бернард тряхнул головой. Таким сбитым с толку Джордан еще ни разу его не видел. — Вообрази, от скольких страданий мы могли бы избавить мир.

— И сколько всего вы могли погубить, — подхватила Арелла. — Я побывала в мечети, когда вы покинули Иерусалим. Я видела, что ваши войска творили во имя Божье. Вы были не готовы. Мир был не готов.

Рун коснулся своего наперсного креста.

— На это у нас нет времени, — напомнил он им. — Через час солнце зайдет.

Казалось, его слова наконец пробились сквозь гнев и замешательство Бернарда.

— Ты прав. — Кардинал добрался до своих доспехов, снова достав Кровавое Евангелие и протянув его. — Пожалуйста, дитя мое. Пока не поздно. Ты должен благословить эту книгу.

Томми с встревоженным видом взял ее. В его маленьких руках книга казалась огромной.

— В прошлый раз это не сработало. И не забывайте, я не Первый Ангел.

Бернард озадаченно оглядел их. Похоже, кардиналу выдался долгий денек сплошных сюрпризов, по большей части скверных. Джордан знал, каково это.

— Что он имеет в виду?

— Все равно попробуй, — проигнорировав кардинала, попросила Эрин мальчишку. — Вреда-то никакого.

— Ладно, — с сомнением в голосе согласился Томми, открыл книгу и положил ладонь на страницы. — Я, Томас Болар, благословляю эту книгу.

Все подались вперед, будто в ожидании чуда.

Опять ничего.

Ни золотого света, ни новых слов.

Словно это место исчерпало свой потенциал чудес.

16 часов 04 минуты

— Как Томми и сказал, — подала голос Эрин, ощутив, что сангвинисты пали духом, — он не Первый Ангел.

— Тогда кто же? — спросил Бернард.

Эрин понимала, что чего-то недоглядела, но чувствовала себя так, будто пыталась собрать пазл в темноте, втыкая фрагменты наугад.

— Арелла сказала, что Томми носит в себе лучшее от Первого Ангела. Так что, по-моему, он все равно остается ключом к этой загадке.

Услышав это, Рун чуть развернул плечи. Наверное, думал обо всех жизнях, отданных за то, чтобы доставить Томми сюда.

Они не могли погибнуть зря.

И все же придется выбросить это из головы. Ковыряться в грехах и воздаяниях — дело сангвинистов. А у нее есть проблема, нуждающаяся в решении, и отвлекаться нельзя.

— Если Первый Ангел внутри Томми, — сказал Джордан, — как нам его извлечь?

— Может, его надо вырезать? — изрек Бернард.

— Думаю, прибережем это как крайнее средство, — нахмурилась на него Эрин. И посмотрела на Томми. — Может быть, освободить ангела может экзорцизм?

Томми сглотнул. Судя по виду, ее предложение вдохновило его ничуть не больше, чем предложение Бернарда.

— Экзорцизм — это изгнание демонов, а не ангелов, Эрин, — передернул плечами Рун.

— Может, и да. А может, и нет.

Они все ступили на новую для себя территорию.

Эрин поглядела на Ареллу.

— Вы не можете нам помочь?

— У вас есть все ответы, какие вам нужны.

Грейнджер насупилась, начиная понимать недовольство древних своими оракулами. Порой они бывают откровенно невразумительными. Но она понимала, что сивилла говорит ей правду. Ответ где-то внутри самой Эрин. Именно она как Женщина Знания должна разгадать, что дальше. И должна верить, что молчит Арелла не без причины, что сивилла играет в молчанку вовсе не затем, чтобы вывести их из себя.

Не несет ли и это какое-нибудь значение?

— Может, нужно все-таки отвезти Томми в Рим, — сказал Джордан, — раз ему стало лучше?

— Нет, — отрезала Эрин. — Что бы нас ни подстерегало, произойти это должно здесь.

Она медленно обернулась кругом, зная, что ответ лежит где-то в этом золотистом песчаном кратере. Взгляд ее перебегал от образов к неровным стеклянным краям, выглядящим, будто заледеневший всплеск воды.

— А ты уверена, что это должно произойти здесь? — не унимался Джордан.

Он явно искал любой благовидный предлог, чтобы убраться из этой пустыни в какое-нибудь местечко побезопаснее. Эрин понимала его озабоченность, но адские врата неуклонно открываются, так что безопасного местечка сейчас не сыщешь на всей земле.

Поддержка пришла к ней с самой неожиданной стороны.

— Эта женщина права, — прорычал Агмундр. — Мы должны остаться здесь.

— Почему? — обернулась к нему Эрин. — Что вам известно?

— Никакой мистики, — Агмундр указал на север. — Этот вертолет «Чинук», который вроде бы следовал за нами… — Он поглядел на Бернарда. — Боюсь, в конце концов мы не сумели его обставить.

Эрин поглядела на дымящийся вертолет, напоминающий загнанную лошадь.

Агмундр склонил голову к плечу.

— Судя по звуку двигателей, он скоро будет здесь.

Рун и остальные явно пытались тоже расслышать этот звук, но по их недоумевающим лицам было видно, что у викинга слух заметно острее.

— Ты уверен? — спросил Бернард.

Агмундр приподнял тяжелую бровь, откровенно дивясь, как это может кардинал усомниться в нем.

Джордан скривился, и Эрин положила ладонь ему на предплечье.

— Что может быть лучше небольшого прессинга, — проговорил он.

— Я под давлением работаю лучше.

Вот разве что не под таким сильным.

16 часов 08 минут

Рун позавидовал Эрин и Джордану, восхищаясь тем, как они находят утешение друг в друге, как простое прикосновение может замедлить биение встревоженного сердца.

Поглядел на Элисабету, покровительственно обнявшую Томми рукой, когда Вингу отомкнула ее кандалы. В грядущей битве понадобятся все имеющиеся ресурсы. Рун чувствовал, что Элисабета пойдет на все, только бы уберечь отрока от опасности.

Их взгляды встретились. На сей раз Рун не увидел в Элисабете враждебности, только заботу о прильнувшем к ней отроке. Насколько же иначе могли сложиться их судьбы, встреться он с ней, как простой человек, а не как поганый стригой. Опять же, наверно, было бы лучше, если бы он не встречал ее вовсе.

— Сколько солдат может поднять «Чинук»? — поинтересовался Христиан, возвращая Руна к текущему моменту.

— Это транспортно-десантный вертолет, — ответил Джордан. — Человек пятьдесят. Или больше, если набить их поплотнее.

Пятьдесят?

Рун оглядел темное небо. И наконец углядел оливково-зеленого шмеля на фоне серого небосклона. Действительно большой летательный аппарат с винтами спереди и сзади и протянувшейся между ними длинной кабиной. Его двигатели пульсировали силой и угрозой.

Рун оценил их группку. Все сангвинисты — закаленные бойцы, но их число чересчур мало.

Джордан держал летательный аппарат на прицеле, но не стрелял.

— Бронированный, — пробормотал он под нос, когда машина подлетела поближе. — Все сходится.

Массивный вертолет облетел кратер широким кругом, оценивая обстановку и противника. А потом медленно опустился на землю в доброй сотне ярдов за краем кратера.

Он поднял огромную тучу песка, заслонившую его от глаз. Но Рун все-таки различил, что в задней части вертолета спустили трап, по которому затопали тени. Он насчитал четыре десятка. Значит, меньше пятидесяти. Но выглядели они сильными, подтянутыми и яростными, некоторые в кожаных доспехах, другие в мундирах разных армий, а пара-тройка просто в джинсах и футболках. Явно недисциплинированное воинское подразделение, но это им и не требуется.

Он прислушивался к их сердцебиению, но не различил ровным счетом ничего.

Одни стригои.

Рун ступил вперед, заслоняя собой Эрин и Джордана. Он вел обоих сюда, начиная с момента в горе Масады, когда открыл им свою природу. Он поставил их на этот кровавый Путь, так что самое малое обязан сейчас отдать свою жизнь, чтобы защитить их. Но боялся, что этого будет недостаточно.

С другой стороны, сегодня он не один.

Христиан встал с одной стороны от него, Бернард с другой, а фланги заняли Агмундр и Вингу. Элисабета держалась вместе с Томми позади, угрожающе подобравшись и оскалив острые зубы.

По некоему безмолвному сигналу вся свора стригоев понеслась вперед со скоростью, сравняться с которой не дано ни одному человеку, волной хлынув по песку под этим ужасающим серым небом.

Сердце Эрин зачастило, но она не спасовала. Джордан спокойно стоял рядом с ней, и каждый уверенный удар его сердца свидетельствовал о мужестве.

Рун извлек клинок и замер в ожидании.

Он выбрал свою первую мишень — самого крупного бойца, высокого мужчину посередине. Христиан, проследив за его взглядом, кивнул и выбрал для себя другого. Рун смотрел, как остальные тоже выбирают мишени.

Благодаря дисциплине и выучке сангвинисты смогут отразить первую волну атакующих. Сверх того, его группе в бою будет помогать и сама святая земля. Она может достаточно ослабить неприятеля.

Может.

А потом в борту вертолета открылся другой люк, и оттуда под угрюмые небеса из тени хлынули другие нечистые твари.

Хрупкие надежды Руна рухнули.

Анафемские звери.

Он разглядел серых шакалов с длинными мордами и большими ушами, воющих на бегу, пронзая воздух своими воплями. За ними следовал прайд черных львов, струившихся с гибкой грацией, словно нефть по песку. Каждый зверь преобразился в ужасающую и чудовищную инкарнацию своего природного естества, полную черной крови и жестокости.

Рун проверил их сердцебиение, оказавшееся медленным и мощным, свидетельствующим об их возрасте и силе. Вряд ли воинство сангвинистов долго выстояло бы против этих зверей — если бы вообще выстояло — даже без стригоев.

Сглотнув, Рун прошептал краткую молитву.

Они все обречены.

Как и было предречено в день его обращения, он погибнет в бою.

Но Эрин заслуживает лучшей участи.

16 часов 31 минута

Ну, как же тут без анафемских зверей.

Джордан прямо застонал. Потом сжал свой автомат покрепче, понимая, что против этих тварей от него ненамного больше проку, чем от пугача.

Графиня отодвинула Томми себе за спину.

— Не малюй дьявола на стене, — сказала она ему.

Это еще что значит?

Столь же озадаченный Томми высказал свое недоумение вслух:

— А?

Мальчишка во все глаза смотрел на бродячий зверинец, несущийся на них очертя голову. Все вокруг него и вправду напоминает сущую дьявольщину. Вот только не намалеванную, а пускающую слюни, воющую орду во всей ее кинематографической красе.

— Сие означает… не теряй надежды, — растолковала Элисабета.

Джордану показалось странным, что графиня говорит о надежде, когда сам он не находил в своей душе ни капельки. И все же хорошо, что она пытается успокоить пацана.

Орда стригоев достигла края кратера первой, но вместо того, чтобы ринуться внутрь, рассыпалась и начала охватывать его по периметру, взяв их в окружение. А может, заодно ощутив святость этой чаши из песка и стекла.

Графиня издала гортанное шипение, отстраняя Томми еще дальше за спину. Сангвинисты повторили маневр стригоев, беря всех в защитное кольцо.

Арелла заговорила у самого уха Джордана, приблизившись к нему настолько тихо, что он подскочил на месте.

— Слова графини полны мудрости, — шепнула Арелла. — Победа еще возможна.

Прежде чем Джордан успел поинтересоваться, что это означает, сивилла схватила Томми, стоявшего позади Батори, подтащила его к открытому колодцу — и столкнула туда. Вскрикнув, он неуклюже упал в воду.

Батори накинулась на Ареллу молнией, отшвырнув ее прочь. Но вода, плеснувшая из колодца, попала ей на ботинки. Она с криком отпрянула, словно это была кипящая лава.

Арелла же вернулась к краю колодца, где барахтался Томми.

— Осторожно, — предупредила она. — Касаться этих вод могут лишь те, кто проникнут ангельским духом. Все прочие будут уничтожены. Даже люди.

С этими зловещими словами она нырнула в воду, взяв Томми за руку и увлекая его вниз.

Графиня с потрясенным видом держалась осторонь.

Неудивительно, что колодец был так плотно запечатан и на века погребен в песках.

— Ну, хотя бы отрок избавлен от непосредственной угрозы, — утешил ее Рун.

Ага, а как насчет нас?

Джордан расставил ноги пошире, встав на изготовку для стрельбы. Посмотрел на собравшуюся вокруг орду. Стригои с шипением выхватили из ножен длинные изогнутые сабли. Анафемские звери, ростом доходившие им до бедер и до плеч, втиснулись в круг между стригоями. Ну, эти ублюдки хотя бы не захватили огнестрела… А затем он припомнил, почему они не пользуются подобным оружием.

Они предпочитают пожирать добычу живьем.

Глава 51

20 декабря, 16 часов 33 минуты по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Какое-то движение привлекло внимание Эрин к краю кратера, где великан в коричневой коже шагнул вперед, ступив в чашу. Чернокожий стригой с чисто выбритой головой и пирсингом тащил за собой длинный палаш. Наклонился, чтобы поднять щепотку песка, и тут же с отвращением ее отшвырнул — вероятно, ощутив святую землю. Плюнул туда, куда упал песок, осклабился и поглядел на них сверху вниз.

На нее.

Эрин мороз продрал по коже.

Он сделал еще шаг в кратер, за ним другой.

И явился он не один.

Пара беспощадных львов ступали по обе стороны, держась рядом с ним, настороженно поглядывая вокруг и хлеща хвостами по песку. Жаркие ветры пустыни ерошили их гривы — черные, а не рыжевато-коричневые. В этот пепельно-пасмурный день их глаза сияли ей кровавым кармином. Они рычали, показывая клыки, куда более подходящие саблезубым тиграм. Черные когти впивались в песок, отшвыривая его назад в чисто кошачьем выражении угрозы.

Великан небрежно взмахнул мечом, выписав им восьмерку в воздухе, словно длинный клинок был продолжением его мускулистых рук.

Внезапно Эрин пожалела, что настояла на отправке группы в Сиву. И все же загнала подобные мысли поглубже, крепче сжав в ладони рукоятку пистолета. К какому бы итогу ни привели ближайшие несколько минут, она знает, что была права, направляясь сюда. Чувство вины объяснялось не тем, что она привела всех сюда, а тем, что не сумела вовремя разгадать тайну этих песков — загадку, затаившуюся на дне безмятежных глаз Ареллы.

Вокруг нее сангвинисты уже обнажили свои мечи. Бернард был вооружен древним изогнутым клинком, мерцавшим, как вода, сделанным из дамасской стали, инкрустированным серебром, — наверное, освященным в высочайшей степени. Христиан тоже поигрывал изогнутым клинком, но современным — непальским кукри. Агмундр извлек из ножен на спине полуторный меч. Вингу вскинула два более коротких клинка, по одному в каждой руке, манипулируя ими грациозно и мощно.

Рун просто держал свой карамбит в ладони, и его крючковатый клинок выглядел не менее смертоносным, чем коготь любого анафемского зверя.

Стригой-великан сделал последний шаг вперед вместе со львами, не отстающими от него, и снова остановился.

Из-за его спины выступила на всеобщее обозрение знакомая фигура человека с серебристыми волосами. Искариот сменил свой традиционный серый костюм на отбеленные кожаные доспехи, элегантно скроенные и сшитые ему по фигуре.

Джордан тотчас же взял его на мушку.

Иуда заметил это движение, и на губах у него мелькнул намек на презрительную усмешку. Он явно оправился от ран, совсем недавно нанесенных ему Джорданом из этого же оружия.

Подняв руку, Искариот выпустил в воздух мотылька с изумрудными крылышками.

Сангвинисты настороженно зашевелились, следя за его порханием. Сколько еще этих ядовитых поделок привез он с собой? Если у него их достаточно, он может уложить всю группу сангвинистов, даже не тронув свое войско с места.

Но мотылек, пролетев всего пару футов над кратером, штопором спланировал на землю. При падении его радужные крылышки раскололись, рассыпавшись мерцающей пыльцой. То ли из-за воздуха, загрязненного пеплом, то ли от песка, поднятого ветром, но работать в этой неблагоприятной среде его деликатный механизм, очевидно, не способен.

А может, все дело снова в святости, витающей над этим местом.

В чем бы ни заключалась причина, по крайней мере эта угроза нейтрализована.

Хотя на окончательный исход это вряд ли повлияет.

Голос Искариота без труда разнесся по всему кратеру. Он окинул их взглядом, тут же отметив, кого недостает.

— Смахивает на то, что вы лишились обоих своих ангелов.

Эрин сдержалась, заставив себя не сводить глаз с врага и не позволив им предательски обратиться к колодцу, где Арелла скрылась вместе с Томми. Остается надеяться, что мальчику удалось ускользнуть, что родник ведет к какому-то потайному выходу, какому-то отдаленному водоему. Бессмертие Томми должно сохранить ему жизнь, даже если он захлебнется под водой.

— Может, мы и потеряли наших ангелов, — крикнул в ответ Джордан. — Зато ты, как я погляжу, отыскал своих демонов.

Рассмеявшись, Искариот указал на сангвинистов.

— У вас есть и собственные демоны, Воитель Человеческий.

— Друзья, — парировал Джордан, — а не демоны.

Насупившись, Иуда воззрился на них, откровенно потеряв терпение.

— Где вы их прячете? — спросил он, не оставляя никаких сомнений о том, что говорит о Томми.

Окаянный должен понимать, что, пока Томми на свободе, его план устроить ад на земле остается под угрозой.

Молчание затянулось на несколько долгих вздохов.

Взгляд Иуды обратился на Эрин да там и задержался. Подняв руку, он указал на нее.

— Чтобы ее никто не трогал, — громко возгласил он. — Она моя. Она даст мне ответ.

По краю кратера прокатилась волна рычания и шипения.

— Остальных убить!

16 часов 34 минуты

Далеко в глубине колодца Томми изо всех сил толкался ногами, устремляясь все дальше вглубь. Первоначальный шок после того, как эта странная женщина швырнула его сюда и увлекла под воду, уже прошел. Теперь он только старался не отставать от нее. Как ни странно, мальчик поверил ей, хоть она и бросила его в колодец столь внезапно.

Томми не знал, вправду ли она ангел, но она ведь спасла ему жизнь, так что пока он решил выдать ей кредит доверия.

По обе стороны находились стены колодца, на ощупь похожие на стекло, обкатанное морем — чуть шершавые, но слишком гладкие для камня. Томми вообразил взрыв, выгравированный наверху, от сражения между Люцифером и Михаилом. Должно быть, этот самый взрыв ушел глубоко под землю, изолировав водоем, у которого стоял Христос, и сплавив все вокруг в стекло.

Ему бы хотелось не верить в эту историю, если бы не две вещи.

Во-первых, чем глубже он погружался, тем теплее становилась вода.

Во-вторых, в глубине, озаряя ему путь, маяком брезжило золотое сияние, очерчивая стройные ноги плывущей впереди женщины.

Он пытался угнаться за ней, пока не начало казаться, что легкие вот-вот взорвутся, а уши заломило от давления.

Но они плыли все вниз и вниз.

Наконец, Томми достиг дна, отчаянно нуждаясь в воздухе.

Арелла указала на боковую пещеру, устье которой зияло в паре ярдов от них. С пылающими легкими мальчик пронырнул короткий коридорчик, отталкиваясь руками от гладких стен и ногами от дна. Источник света находился там, притягивая его, как свеча мотылька.

Но он стремился не к огню.

К воздуху.

Он занимался дайвингом вместе с отцом у побережья Санта-Каталины, ныряя в подводные пещеры, которыми буквально испещрен этот остров, и помнил, как, проплыв сквозь скалу, вдруг оказываешься в пещере, где над плещущейся водой обнаруживается воздушный карман.

Он мысленно молился, чтобы здесь оказалось то же самое, какая-нибудь потайная пещера, где можно в безопасности переждать вместе с женщиной, пока бой не закончится.

В безопасности…

Сколько уж времени прошло с той поры, когда он чувствовал себя в безопасности?

Его легкие буквально вопили, когда он одолевал последний отрезок, протискиваясь сквозь вход в пещеру. Зрение начало отказывать, поле его сузилось, перед глазами заплясали искорки. Он понимал, что на дорогу обратно к поверхности воздуха уже не хватит. Теперь он обречен. Отец однажды сказал, что самое главное в жизни — найти верный путь и придерживаться его.

Почему-то, папа, мне не кажется, что ты имел в виду именно это.

Паника придала его рукам и ногам дополнительную силу. Томми выскочил в небольшую пещерку, выстланную золотым стеклом и усеянную внизу рыхлым песком. Зная, что наверху должен быть воздух — иначе зачем еще она потащила его сюда? — он сильно оттолкнулся от дна.

Взмыл вверх — и ударился головой о потолок.

Он лихорадочно ощупывал свод, отыскивая хоть глоток, хоть пузырек воздуха.

Но не нашел.

16 часов 35 минут

Стригои и анафемские звери хлынули по склонам кратера нечестивой волной.

Джордан взял автомат покрепче, пытаясь не обращать внимания на темнокожего гиганта, несущегося к ним во главе атаки с парой черногривых львов по бокам.

Эрин прицелилась в одного из зверей.

Джордан выбрал другую цель, зная, что его оружие почти бессильно против тварей, поваливших через край кратера. Придется рассчитывать, что сангвинисты управятся с первой волной.

Вместо того он повернул автомат в сторону, выбрав точку ближе к краю песчаной чаши. Выждал, пока темное войско достигнет ее, — и открыл огонь.

Пригоршня раскаленных пуль прошила топливный бак вертолета.

Взрыв разнес машину на куски огненным смерчем, расшвыряв винты, которые выкосили дорогу в рядах стригоев и врезались в дальнюю стену кратера. Внезапный взрыв и причиненный им ущерб заставили атаку захлебнуться, вынудив анафемских зверей улепетывать вприпрыжку, шипя и воя на дымящиеся обломки. Несколько стригоев с оторванными конечностями барахтались на песке. Остальные наверняка погибли.

Рун бросил на Джордана одобрительный взгляд.

А тот воспользовался секундой замешательства, чтобы взять на мушку Искариота, оставшегося у края кратера. Выровняв дыхание, прицелился в центр тяжести этого субъекта, не рискуя стрелять в голову с такого расстояния, особенно при таком дефиците боеприпасов — каждый патрон на счету, — и нажал на спусковой крючок, намереваясь завалить этого типа снова, пусть хоть ненадолго. Может быть, войско, временно лишившееся предводителя, удастся обратить в бегство.

Но как только он выстрелил, огромная туша шакала метнулась перед Искариотом, принимая пули торсом, спасая ублюдка. Черная кровь хлынула по боку твари, но та как ни в чем не бывало тут же принялась рыскать взад-вперед, оберегая хозяина.

Искариот отступил за край, скрывшись за ним от выстрелов.

Трус.

А совсем рядом чернокожий амбал быстро оправился, снова ринувшись вперед и увлекая за собой ближайших стригоев. Он зарычал, оскалив длинные клыки.

Вызов принял Агмундр, выскочивший навстречу.

Великан против великана.

Но схватка была отнюдь не на равных.

Агмундр, черпая силы в святости этого места, взмахнул длинным мечом так стремительно, что тот свистнул в воздухе, чисто сняв с плеч голову стригоя, продолжавшую скалиться на лету.

Джордан дал очередь по орде, атаковавшей слева.

Вингу и Христиан метнулись направо.

Рун и Бернард прикрывали тылы.

Элисабета держалась у края колодца, не мешая и не помогая, а просто прикрывая отход Томми неизвестно куда.

Эрин выстрелила из-за плеча Джордана, попав льву аккурат в глаз, заставив кубарем покатиться под ноги Агмундру, где взмах его огромного клинка перерубил твари глотку.

Джордану стало жалко окаянное создание. Оно не напрашивалось на обращение в то, чем стало. Но жалостью милосердия не купишь.

Он продолжил стрельбу.

Агмундр предстал перед вторым львом, приплясывая перед ним. Оба противника высматривали слабые места, но затем в викинга врезался массивный шакал, набросившись исподтишка и вонзив мощные челюсти ему в бедро.

Джордан выстрелил бестии в плечо, но та даже не вздрогнула.

Зарычав, Агмундр упал на песок и перекатился на спину. Шакал разжал зубы, выпустив его толстую ногу и ринувшись к горлу. Джордан выстрелил зверю в морду — но услышал лишь сухой щелчок. Патроны кончились.

Будь оно неладно…

Он бросился вперед, занося автомат, чтобы воспользоваться им как дубинкой. Но прежде чем успел опустить его, разинутая пасть поднырнула под меч Агмундра. Желтые зубы впились викингу в горло.

Агмундр дрыгнулся от нападения — и тут же обмяк, как только шакал вскинул голову, вырвав у викинга все горло.

Холодная кровь брызнула Джордану на руку.

Он отпрянул.

Шакал повернулся к нему, роняя из пасти кровь и слюни, сбегающие по серой шерсти на золотистый песок. Его массивные ляжки напружинились, а затем он прыгнул прямо на Джордана.

И весь мир Стоуна обратился в желтые клыки и ужасающий вой.

16 часов 36 минут

Рун ринулся на защиту Джордана. Уголком глаза он видел, как Агмундр упал, а солдат прыгнул на помощь, но напоролся на ту же пасть, которая отняла жизнь у могучего викинга.

Рун всем телом врезался в бок громадного шакала. Челюсти бестии с лязгом захлопнулись менее чем в дюйме от лица Джордана. Проскользив по песку, зверь развернулся к новому противнику, скребя когтями по песку и царапая лежащее под ним стекло.

Рун держал окровавленный карамбит перед собой, беззвучно молясь, чтобы Бог дал ему сил заступиться за остальных. Сам воздух был напоен кровью, потому что Христиан, Бернард и Вингу продолжали свою пляску среди темной орды. Багровый туман взывал к его собственной крови, искушая щедро испить из этого источника.

Рун задержал дыхание, чтобы ничего не чуять.

Шакал напротив впился в него злобным взглядом красных глаз. Серая шкура на загривке ощетинилась. Он с рычанием оскалил желтые зубы в могучих челюстях.

И прыгнул. Рун не тронулся с места, крепко упираясь ногами в песок, выбросил руку вперед, вонзая карамбит между острыми зубами глубоко в пасть зверя. Изо всех сил, какие нашлись, вогнал клинок сквозь нёбо в мозг твари — и выдернул руку.

Бестия рухнула, черная кровь пеной хлынула из пасти, замарав собой песок, и заскребла передними лапами по морде, скуля от боли.

Жалость всколыхнулась в груди Руна при виде твари Божьей, обращенной в это уродливое чудовище. Наконец, алый блеск незрячих глаз потускнел, сменившись бурым, — бестия освободилась от проклятия.

Возрадоваться ее освобождению Рун не успел.

Чудовищная сила обрушилась на него сзади, повергнув на песок, лицом прямо в темную шакалью кровь. Клыки полоснули по спине, раздирая доспехи и кожу, длинный коготь зацепился за ребро.

Рун завопил — одновременно со львом, торжествующе взревевшим над его телом.

Глава 52

20 декабря, 16 часов 37 минут по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Томми в панике забарахтался в затопленной пещере, обеими руками зажимая рот. Не в силах удержаться, конвульсивно набрал полные легкие воды, запылавшей в груди пожаром. Руки и ноги его молотили во все стороны, ударяясь о стены пещеры, пока тело пыталось исторгнуть это пламя, кашляя и давясь подкатывающим под горло желудком. Но заменить ее было нечем, кроме другой воды.

Он бился, пока не утратил волю к борьбе, повиснув недвижно.

Захлебнувшись.

Но оставшись мальчиком, не способным умереть.

Его легкие разрывались, но он больше не тужился вытолкнуть воду из них. Снова открыл глаза и огляделся, желая расплакаться.

Зная, что не умрет, он принялся обыскивать пещеру.

Должно быть, сюда женщина притащила его не без причины.

Томми вспомнил, как она указывала ему на пещеру.

Почему?

Источник света в пещере возносился из стеклянного наплыва в центре наподобие миниатюрного вулкана — настолько яркий, что Томми пришлось заслонить глаза ладонью. И все-таки он заметил в центре что-то серебристое.

Мальчик склонился глубже в это сияние, теперь разглядев фут-другой серебряной полоски, торчащей из массива стекла, увенчанной более широким эфесом с гардой. И заметил, что в рукояти сделаны выемки для пальцев, чтобы удобней было держать.

Его правая рука потянулась, чтобы взяться за нее, — и тут Томми вспомнил историю, рассказанную наверху, о мече архангела Михаила. Приглядевшись поближе, он даже заметил длинную выщербину с одной стороны, откуда отлетел тот осколок.

Другая рука потянулась к шее при воспоминании о боли.

Томми потрогал пальцем круглое навершие на конце рукоятки. Едва его кожа коснулась металла, как его прошила какая-то сила, будто он задел оголенный электропровод, — вот только при этом почувствовал себя сильнее. Казалось, ударом кулака он может сокрушать горы.

Томми оглядел клинок. Большую его часть будто вплавили в песчаное стекло.

Как Эскалибур короля Артура.

Томми знал, чего от него ждут. Этот меч принадлежал ангелу, так что освободить его должен Первый Ангел, вернуть его на солнце, чтобы использовать против нависшей тьмы.

Но отдернул руку.

Томми не хотелось даже прикасаться к мечу.

Какое ему дело до мира наверху? Его похитили, пытали, похитили снова — чтобы в конце концов возложить на жертвенный алтарь.

Внезапно он осознал, что меч может покончить с этими страданиями.

Он может освободить меня.

Клинок может нанести рану куда большую, чем укол в шею. Можно поднести к лезвию оба запястья и быстро провести ими сверху вниз, сделав глубокий порез.

Он сможет умереть.

Я смогу снова увидеть маму и папу.

Перед его мысленным взором встало лицо матери, вспомнилось, как она убирала свои вьющиеся короткие волосы за уши, как ее карие глаза буквально излучали тревогу, стоило ему пораниться. Этот взгляд он часто видел, борясь с раком. А еще припомнил, как она пела ему в больнице колыбельные, хоть он и был слишком большим для них, как она старалась рассмешить его, хотя мальчик понимал, что ей хочется плакать.

Она любила меня.

И отец не меньше. Его любовь была более практичной: он пытался втиснуть в эти оставшиеся пару лет как можно больше жизни. Томми довелось поводить кабриолет «Мустанг», научиться игре на бильярде, а когда он был слишком слаб, отец сидел по-турецки рядом с ним на диване, помогая ему крошить зомби в «Resident Evil». А порой они разговаривали, разговаривали по-настоящему. Потому что оба знали, что придет день, когда у них такой возможности уже не будет.

А еще Томми наверняка знал одну вещь.

Я должен был умереть первым.

Таков был уговор. Он был болен, они — здоровы. Он должен был умереть, а они — жить. Он был согласен с этим уговором, с грехом пополам примирился с ним — пока этот глупый голубь все не погубил.

Поглядев на меч, Томми принял решение.

Пусть воюют там без него.

Он взялся за меч в готовности проложить кровавую дорогу в объятья родителей. Задержал руку над эфесом, собираясь с духом. И, приготовившись, крепко взялся за серебряную рукоять.

Тело прошил мощный импульс. Клинок под ним вздымал накал все больше и больше, вплоть до яркости сверхновой звезды. Томми зажмурился, боясь, что сияние ослепит его. Свет пробивался сквозь закрытые веки, наполняя собой череп.

А потом мало-помалу снова угас.

Томми открыл один глаз, потом другой.

Стекло у него между ног расплавилось, а в руках он держал огромный меч, рдевший тускло-оранжевым свечением и одним лишь своим весом приковавший Томми ко дну.

Мальчик поднес большой палец к лезвию, сильно порезавшись, прежде чем понял, что уже коснулся его. Кровь взмыла кверху алым облачком. Он проследил за ней взглядом, сообразив, что провести этим лезвием по запястью будет очень легко.

В худшем случае немного пощиплет… а потом все будет кончено.

Он поднес клинок к запястью.

Кто меня здесь хватится?

Он обратил взор от невероятно острого лезвия к своду над головой, представив жаркую пустыню. Вспомнил холодные пальцы, поднимающие его подбородок, касающиеся его горла, чтобы убедиться в его безопасности.

Элисабета.

Ей будет недоставать его. Она рассердится.

Томми представил остальных — Эрин, Джордана, даже темного священника Руна. Они рисковали всем на свете, чтобы доставить его в эту пустыню, спасти его жизнь. И вполне вероятно, как раз сейчас они гибнут.

Гибнут за меня.

16 часов 39 минут

Истратив все патроны, Эрин схватила длинный меч Агмундра. Поднять его ей удалось лишь обеими руками. Она взмахнула им от бедра, взбросив в воздух руки с клинком, рассекшим воздух между ней и ближайшим стригоем.

Монстр расхохотался, сделал шаг назад и бросился на Христиана, игнорируя ее напрочь.

Эрин поискала, кого бы атаковать.

Ни один из стригоев или анафемских зверей и близко к ней не подходил, повинуясь приказу Искариота не убивать ее. Их войско держало дистанцию до поры, пока он сам не явится за ней.

Пожалуй, это мое лучшее оружие.

Львиный рев заставил ее обернуться. В нескольких ярдах от нее извивался Рун, придавленный сумрачной тушей анафемского льва. Джордан ринулся к нему на помощь, замахиваясь автоматом, как дубинкой.

Выронив меч, Эрин устремилась к обоим.

От Джордана лев отмахнулся, как от овода, пропоров когтями его кожаную куртку и едва не оторвав рукав. Стоун упал навзничь, но его вмешательство отвлекло зверя, позволив Руну откатиться в сторону, лишившись изрядного лоскута кожи.

Лев устремился за удирающей жертвой.

И тут Эрин совершила глупейший поступок в жизни.

Она метнулась, заступив Руна перед львом, и с криком вскинула руки, деря глотку и выпятив грудь, как красующийся перед публикой участник боев без правил.

Лев припал к земле, шипя, задирая хвост и яростно хлеща им из стороны в сторону.

— Что, не можешь на меня напасть, а? — с вызовом бросила Эрин.

Вздернув черные губы, лев с рычанием попятился, тем более что Христиан подоспел ей на помощь.

— Вот уж не знал, что в вашем резюме числится укрощение львов, — бросил он на нее взгляд.

Эрин улыбнулась, чересчур рано утратив бдительность.

Лев подобрался и прыгнул, виртуозно врезавшись в Христиана, а ее просто отшвырнул в сторону, попутно пропоров плечо когтем.

Эрин упала на колени, схватившись за рану. Горячая кровь хлынула сквозь пальцы, стекая по руке и груди. Она поняла, что была не права. Искариот сказал, что ее нельзя убивать, но ни словом не обмолвился, что ее нельзя калечить.

Рядом Рун и Христиан бились со львом.

Джордан позвал ее по имени.

Мир замедлил свое вращение.

Эрин боком повалилась на песок. Его шершавость под щекой успокоила ее. Она в пустыне. Она любит пустыни.

16 часов 40 минут

Подбежав к Эрин, Джордан рухнул рядом с ней на колени, понимая, что опоздал с помощью. Кровь, струящаяся из плеча, впитывалась в золотистый песок.

Эрин подняла голову. Ее светло-карие глаза поглядели на него, а затем мимо.

Изумление, отразившееся у нее на лице, невозможно было объяснить, когда вокруг лилось столько крови, а воздух разрывал вой и вопли умирающих. Подняв окровавленную руку, она указала куда-то ему за плечо.

Обернувшись, Джордан понял, что она имела в виду.

Что за?..

Сквозь жерло колодца из темноты внизу поднялся одинокий язычок оранжевого пламени. И, взвившись штопором, идеально ровно потянулся к темным небесам.

Джордан не мог отвести от него глаз.

Даже сражение сбавило обороты от побежавшего кругами настороженного, испуганного спокойствия.

Глаза и лица обратились к пламени.

Когда пламя стало длиной с руку, под ним показалась ладонь, будто толкающая огонь вверх. Язык пламени продолжал вздыматься. Некая сила подняла странного факелоносца вслед за ним, подняла над колодцем и бережно опустила у его края.

Томми.

Едва его подошвы коснулись земли, огонь угас, как задутый, открыв взорам воздетый серебряный меч. Отдельные язычки пламени продолжали выплясывать вдоль клинка, очерчивая его лучистыми сполохами.

Глаза мальчишки встретились с Джорданом взглядом. В них тоже плясал огонь.

— По-моему, это принадлежит тебе! — крикнул Томми — наполовину мальчик, наполовину нечто ужасающее.

Пацан — если он до сих пор пацан — отвел руку в замахе назад и метнул меч высоко вверх. Тот закувыркался в воздухе. Джордан хотел пригнуться, но вместо того его левая рука будто по собственной воле поднялась. Рукоятка идеально легла в его ладонь, будто была создана для нее. Слабое жжение в его татуировке воспламенилось яростным пожаром. Сквозь прорехи в куртке и рубашке он увидел, как извилистые следы давнего ожога от молнии зардели внутренним огнем.

Тело его наполнилось силой.

Джордан заиграл мечом перед собой, выписывая в воздухе сложный узор огня и стали, будто творя колдовские чары, хотя не держал меча в руках ни разу в жизни.

Лев взревел, собираясь снова наброситься на Эрин.

Не успел Джордан подумать, как уже оказался перед тварью, заслонив ее собой, и полоснул льва по лапе, когда тот раздраженно попытался ударить его.

И едва клинок рассек кожу, как тварь взревела в смертной муке. Огонь пробежал по зарубке, оставленной мечом, а затем охватил лапу и все тело. Обезумев от боли, лев отскочил и ринулся наутек сквозь темную рать, прокладывая сквозь ее ряды огненную тропу и воспламеняя всех и все на своем пути.

Джордан оглядел меч.

Просто адское оружие.

А вернее, небесное.

Он крутнулся на месте, ранив одного стригоя в руку, другого — в бедро. Из ран вырвалось пламя, и оба взвыли. Стоун метнулся вперед, двигаясь так, будто ноги его состояли не из костей и мускулов.

Стремительнее любого стригоя, любого сангвиниста.

Тварь за тварью разил его клинок.

А затем он устремился дальше — навстречу своему истинному врагу.

Искариоту.

16 часов 42 минуты

Иуда смотрел, как Воитель Человеческий пробивается через поле сечи. Твари неслись от него врассыпную, удирая в пустыню, а немногих оставшихся добивали остальные. Видел, как графиня хватает мальчишку; как только тот отдал оружие земному владетелю меча, ангельское сияние в глазах отрока угасло. Мальчонка крепко обнимал эту древнюю тварь.

Страха Иуда не ощущал.

Все шло к этому мгновению.

Он потратил века, пытаясь постичь назначение своей долгой жизни, еще века — чтобы подвести мир к краю пропасти, обрушить на него это проклятье, которое позволит ему умереть.

И теперь его час пробил.

Солдат убьет его, но только если дать ему бой. Он не из тех, кто поднимет руку на безоружного. И потому Иуда, наклонившись, поднял брошенный кем-то клинок — древний иззубренный шамшир.

Последний телохранитель попытался присоединиться к нему, вскинув штурмовую винтовку. Напарник этого человека — Хенрик — погиб в пещере в Кумах, но этот уцелел, бежав вместе с Иудой.

— Ступай прочь, — приказал Искариот.

— Мое место всегда рядом с вами.

— Прости…

Взмахнув саблей, Иуда обезглавил его и ступил прочь от трупа. Никто не смеет вставать на пути его судьбы.

Глаза Воителя Человеческого изумленно распахнулись, но он не замедлил шага.

Остальные сомкнули ряды у него за спиной, в том числе и доктор Грейнджер, прижимающая к плечу тряпку, набрякшую кровью.

— Отойди, Эрин, — крикнул Джордан. — Это мое сражение.

Казалось, она готова была протестовать, но прикусила язык.

Иуда поднял свою окровавленную саблю в позицию ангард.

— Сколько раз мне надо убивать вас, сержант Стоун?

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Меч в его руках сиял, раскаленный до белизны, разбрасывая искры вокруг себя.

Иуда затрепетал от предвкушения.

Солдат кружил вокруг него с откровенно подозрительным видом, словно опасался какого-то подвоха.

Ты должен сыграть свою роль, Воитель. Не подведи же меня.

И чтобы заручиться этим, Иуда наотмашь ударил противника. Тот парировал удар со сверхъестественной быстротой. Уразумев это, Искариот начал биться в полную силу, более не чувствуя нужды изображать неумеху. Век за веком он брал уроки фехтования у множества разных мастеров ратного дела.

Он атаковал раз за разом, упиваясь истинным вызовом, брошенным в лицо в самый последний раз. И как же подобающе найти для такого случая достойного соперника! Но ему предначертано не это. Он позволил себе потерять бдительность, будто случайно.

Джордан нанес удар.

Клинок вонзился Иуде в подреберье.

Как раз туда, куда римский солдат нанес удар Христу на кресте.

Искариот вознес краткую благодарственную молитву, прежде чем рухнуть на колени. Из раны хлынула ярко-алая кровь, напитав его рубаху. Сабля выпала из рук.

— Мы квиты, — встал перед ним Джордан.

— Нет, — ответил Иуда, притрагиваясь к его ноге. — Я перед тобой в вечном долгу.

И завалился на бок, а потом опрокинулся на спину. Взор его заполнили серые небеса. Удалось. Свет заволокло пеплом и кровью. До захода солнца считаные минуты. Начатое им уже ничто не остановит.

Моя смерть предвозвещает мой успех.

Иуда принял это как знак, как награду за открытие врат адовых и провозглашение дня Страшного суда.

Жгучая боль в боку превосходила все мыслимые пределы, но он буквально упивался ею. Скоро он упокоится с миром. И рад этому. Искариот позволил своим зеницам смежиться.

И тут на него упала тень, принеся с собой аромат цветков лотоса.

Арелла.

Подняв вежды, он узрел ее красоту — еще одну награду за осуществление предначертания.

Ее теплая ладонь взяла его за руку.

— Возлюбленный мой.

— Случилось так, как ты и провозвестила, — произнес он.

Она склонилась над ним, и слезы оросили его лицо. Он услаждался каждой теплой каплей.

— О, возлюбленный, — промолвила она, — я проклинаю видение, толкнувшее тебя на такое.

Он взглядом отыскал ее темные глаза.

— Такова была воля Христа, не твоя.

— Такова была твоя воля, — настаивала она. — Ты мог пойти и иной стезей.

Иуда притронулся к ее мокрой щеке.

— Я всегда ходил иными стезями. Но я благодарен за годы, когда мы шли по этой стезе купно.

Она силилась улыбнуться.

— Не вини себя, — проронил он. — Если соблаговолишь сделать мне одну-единственную милость, даруй мне ее. Признай, что ни в чем не виновна.

Линия ее подбородка стала жестче, как всегда, когда она затаивала чувства в груди.

Искариот протянул руку, преодолевая боль, и накрутил прядь ее длинных волос на палец.

— Мы лишь Его орудия.

Она приложила длань к его ране.

— Я могла бы принести воды из родника, чтобы исцелить тебя.

Страх прошил его тело. Он искал умных слов, чтобы отговорить ее от подобного шага, но она и так знает его нрав. И потому он ограничился одним словом, вложив в него всю свою волю, позволив истине воссиять в его взоре.

— Умоляю.

Склонившись, она поцеловала его в уста, а затем в самый последний раз пала в его объятья.

16 часов 49 минут

При виде ангела, плачущего по Иуде, горло у Эрин перехватило.

Арелла прижимала его к груди; она ласково откинула его седые волосы со лба, бормоча какие-то слова на древнем языке. Искариот улыбался Арелле, словно они пара юных влюбленных, а не два существа, не ведающих возраста, у края времен.

Рун тронул Эрин за плечо, глядя на темнеющее небо.

Его единственное прикосновение напомнило ей, что, хотя битва выиграна, война еще не окончена. Она поглядела на солнце, уже почти опустившееся за горизонт на западе. Чтобы обратить вспять то, что привел в движение Искариот, времени почти не осталось.

Эрин посмотрела на человека, затеявшего это светопреставление.

Кровь Искариота вытекала из раны на боку, унося с собой жизнь. В сгущающемся сумраке Эрин различила среди алого неяркое сияние, вспомнив, что видела такое же, когда он случайно порезал палец в пещере под руинами Кум об осколок того же клинка, который сразил его сегодня.

Вспомнила, как лучилась тем же золотым сиянием Арелла, спасая Томми. И даже кровь Томми призрачно сияла на пляже в Кумах.

Что же это означает?

Она перевела взгляд с мальчика, стоявшего у колодца, на Иуду.

Означает ли это, что они оба носители ангельской крови?

Она вспомнила, что опять же оба — и Томми, и Иуда — повстречали голубя, символизирующего Святого Духа, как отголосок птицы, убитой Христом. И оба в то время были примерно того же возраста, что и Христос.

А потом слова Ареллы, сказанные чуть раньше.

Михаила разорвало на части. Ты носишь в себе лучшее от Первого Ангела.

Эрин начала понимать.

Томми носит в себе не все от Михаила, а только лучшее, светлейшее и лучезарнейшее; силу, способную даровать жизнь.

А другой сосуд носит худшее, темнейшее вкупе с силой, несущей смерть.

Она разглядела, что сияние крови Искариота отчетливо темнее, чем крови Томми.

Два разных оттенка золота.

Обернувшись, она окинула взглядом кратер, стекло, наспех расчищенное при раскопках, круглую затычку, раньше закрывавшую колодец. Как и сам кратер, одна половина была цвета темного золота, другая светлее.

Эрин вспомнила, как еще подумала, что это похоже на восточный символ инь-ян. Две части, составляющие единое целое.

— Нам нужны они оба, — пробормотала Эрин под нос.

Поглядела на Ареллу. Раньше сивилла помалкивала, потому что знала, что Искариот тоже должен явиться сюда. Может, даже начертала этот символ в песке, чтобы он знал, куда направиться?

К Эрин приблизился Бернард в изодранных и окровавленных одеяниях. Должно быть, ощутил, что в душе ее зреет понимание.

— Что вы сказали?

Рун тоже оглянулся на нее.

Эрин потащила обоих за собой и Джордана заодно. Они должны услышать это, сказать, что она заблуждается.

Прошу, пусть я буду не права.

Рун обратил на нее свой темный, неумолимый взгляд.

— В чем дело, Эрин?

— Первый Ангел — не Томми. Это архангел Михаил, небесное существо, разорванное на части. Расколотое надвое. — Она указала на стекло кратера. — Он должен быть воссоединен. Мы должны исправить то, что здесь было сломано.

В этом и заключалось предупреждение Ареллы — или господство человека на земле закончится.

— Но где же вторая половина? — поинтересовался Бернард.

— В Иуде.

Вся группа потрясенно застыла.

— Даже если ты права, — сказал Джордан, — как же нам соединить их вместе?

Эрин сосредоточила внимание на Искариоте, умирающем на песке. И поняла, что знает ответ и на этот вопрос.

— С них надо сорвать бессмертные оболочки.

— Они должны умереть?! — вытаращился на нее Джордан.

— Это единственный способ, — понизила она голос до шепота. — Вот почему меч был оставлен здесь, почему мы должны были прибыть сюда.

— Искариот уже получил смертельную рану, — заметил Рун. — Значит, клинок должен причинить такую же и отроку?

— Осмелимся ли мы на подобное? — спросил Джордан. — Я думал, в Кумах мы решили, что жизнь Томми важнее даже спасения мира.

Эрин хотелось согласиться. Мальчик не сделал ничего дурного. Он лишь хотел помочь невинному голубю, а в награду лишился близких и перенес бессчетные истязания. Справедливо ли, что он тоже должен здесь умереть?

Она не сможет послать этого ребенка на смерть.

Но притом это одна жизнь против жизней праведных и неправедных по всей планете…

Джордан воззрился на нее.

Эрин понимала, что если ему велеть, он это выполнит, пусть и неохотно, но выполнит. Он солдат, он понимает, что такое жертва во имя высшего блага. Нужды многих перевешивают нужду одного.

Она спрятала лицо в ладонях.

Ей больше не по силам смотреть, как проливается кровь невинных. Она видела, как ее сестрой пожертвовали ради ложных верований. Она причинила смерть Эмми собственным неведением об опасности, которой ее подвергает. Она не отнимет очередную невинную жизнь, сколько бы рассудок ни твердил ей, что она обязана так поступить.

— Нет, — выдохнула она, придя к решению. — Мы не можем убить мальчика, чтобы спасти мир.

Бернард внезапно бросился к Джордану, чтобы выхватить меч. Но Стоун, теперь не менее проворный, поднял клинок к груди кардинала, нацелив острие в его безмолвное сердце.

— Это прикончит вас так же верно, как любого стригоя, — предупредил Джордан.

Бернард оглянулся на Руна за поддержкой, ожидая, что тот выступит с ним против Джордана. Кардиналу очень хотелось заполучить этот меч.

Рун скрестил руки на груди.

— Я верю в мудрость Женщины Знания.

— Отрок должен умереть, — упирался Бернард. — Или мир умрет вместе с ним. В ужасах, превосходящих любое бренное воображение. Какое значение имеет против этого единственный отрок?

— Всё, — отрезала Эрин. — Убийство мальчика — злодеяние. Каждое злодеяние имеет значение. Каждое. Мы должны противостоять каждому без исключения или кто мы такие?

— А что, если это не добро или зло, а лишь необходимость? — вздохнул Бернард.

Эрин сжала кулаки.

Она не допустит убийства Томми.

— Эрин, — встревоженный взгляд синих глаз Джордана был устремлен на нее. Он кивнул в сторону колодца.

Томми простер ладони к Элисабете, жестом умоляя ее остаться там. После чего приблизился к ним и оглядел всех по очереди.

— Я знаю, — проговорил он с усталым видом. — Когда я коснулся меча и решил достать его из колодца… я знал.

Эрин вспомнила пламя в его глазах, когда он держал меч.

— Дело в выборе, — промолвил он. — Я должен сам выбрать это, лишь тогда все будет поправлено.

Услышав это сейчас, Эрин поняла, насколько близки они были от гибели. Если бы она отдала приказ Джордану или Бернард отобрал бы клинок, если кто-либо из них вонзил меч в мальчика без его согласия, все было бы погублено.

Это мысль принесла ей малую толику утешения, но лишь самую малую.

Сказанное Томми означает, что исход будет тем же.

Мертвый мальчик на песке.

— Но Искариот не соглашался, чтобы его ранили, — предостерег Рун.

Эрин оцепенела, осознав, что Рун прав.

Неужели мы уже проиграли?

Сглотнув, Джордан опустил меч, понимая, что Бернард больше не попытается употребить силу.

— По-моему, Иуда согласился, — сказал он. — Во время схватки он ни в чем мне не уступал, отвечая ударом на удар. А потом внезапно прекратил сопротивление. Тогда я этого не сообразил, просто отреагировал, сделав выпад.

— Подозреваю, он всегда искал смерти, — проронил Рун.

— Так что же нам тогда делать? — спросил Джордан. — В смысле, дальше?

Эрин видела, что он даже не осмеливается встретиться взглядом с мальчиком.

Томми сдвинулся — очевидно, чтобы оказаться спиной к Элисабете, искоса оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что она не видит. И заметил, что Эрин обратила внимание.

— Она попытается этому помешать.

Взявшись за кончик меча Джордана, Томми упер его острием себе в грудь. Поднял глаза на Джордана, пытаясь улыбнуться, хотя нижняя губа у него задрожала от страха, стараясь выглядеть отважным и уверенным перед лицом неведомого.

Джордан наконец-то тоже взглянул мальчику в лицо. Эрин еще ни разу не видела такого страдания и горя, отпечатавшихся на суровых чертах его лица.

— Не могу, — простонал он.

— Знаю и это, — тихонько произнес Томми дрожащим голосом. Обратил взор на запад, к солнцу, последнему свету, который ему доведется увидеть.

— Не-е-е-ет!.. — донесся мученический вопль со стороны колодца.

Элисабета ринулась к ним, внезапно ощутив, что вот-вот произойдет.

Томми вздохнул и бросился на меч, — умирая и унося с собой последний проблеск дня.

Глава 53

20 декабря, 16 часов 49 минут по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Рун перехватил бежавшую к ним Элисабету за талию.

Томми рухнул на землю, соскользнув с клинка, проливая алую кровь на темный песок. И вместе с ней — яркое золотое сияние. Через кратер виднелось подобное сияние с другой стороны — более темное золото, обрамлявшее силуэты Иуды и Ареллы.

— Зачем? — всхлипнула Элисабета, цепляясь за него.

Рун подвел ее к отроку.

Меч пронзил его сердце прямо насквозь. Теперь Рун услышал его последний замирающий трепет — и оно остановилось.

Напротив него Джордан рухнул на колени, выронив меч и стискивая ладонями левый бок.

— Что стряслось?.. — склонилась к нему Эрин.

Ощутив это за миг до случившегося — когда безмерно могучая сила забила ключом, — Рун заслонил глаза локтем, прикрыв Элисабету собой.

А затем грянул ослепительный взрыв.

Блистание опалило взор.

Кровь в жилах вскипела.

Элисабета в его руках закричала, и остальные вторили ей хором боли и страха.

Рун, поверженный сиянием на колени, превозмогая боль, молил о прощении. Каждый его грех выступал порчей на фоне этого святого пламени, укрыться от которого не могло ничто. Его величайший грех расползся чернотой без границ, способной пожрать его без остатка. Даже сей свет не в силах полностью возобладать над этой тьмой.

Молю, хватит…

Наконец, спустя, казалось, целую вечность, свет уступил место милосердному мраку. Рун открыл глаза. Безжизненные тела стригоев и анафемских зверей были раскиданы по всему кратеру; от взрыва пали мертвыми даже бежавшие далеко за его пределы. Рун пошевелился, чувствуя, как боль продолжает неистовствовать в его теле.

Оно пылало священнейшим из пламеней.

Рун взглядом обыскал кратер. Согбенная Эрин понурилась над бездыханным Томми, а рядом коленопреклоненный Джордан держался за плечо. Оба выглядели потрясенными, но сияние не причинило им вреда. Они не опоганили себя, и, наверное, разящая сила священного пламени обошла их стороной.

Элисабета недвижно поникла в его объятьях.

Она — стригой и даже не приняла любовь Христову, которая могла бы оградить ее. Видимо, погибла, как и прочие твари, преданные анафеме.

Умоляю, взывал он, только не Элисабета.

Рун прижал ее к груди. Он похитил Элисабету из ее времени, из ее замка, заточил в темнице на сотни лет — и все лишь затем, чтобы позволить ей умереть в пустынном безлюдье, вдали от вся и всех, кого она когда-то любила…

Сколько же раз своими действиями навлек он проклятие на нее?

Рун ласково отвел короткие волнистые волосы с ее белого лба и смахнул песок с ее бледных щек. Давным-давно он держал ее точно так же, пока она умирала на каменных плитах пола Чахтицкого замка. Надо было отпустить ее тогда, но даже теперь где-то в глубине своего естества Рун сознавал, что пошел бы на что угодно, лишь бы вернуть ее обратно.

Даже снова на грех.

Будто в ответ на эту святотатственную мысль она пошевелилась. Ее серебряные глаза трепетно распахнулись, и губы ее согрело подобие робкой улыбки. Во взгляде ее читалась минутная растерянность, словно она заблудилась во времени и пространстве.

И все же в этот миг Рун постиг истину.

Она любит его, несмотря ни на что.

Корца прижал ладонь к ее щеке. Но как могла она пережить палящее сияние в своем богомерзком состоянии? Неужели его тело защитило ее? Или все-таки его любовь?

Так или иначе, радость наполнила его. Он погружался в ее серебряные глаза, позабыв об окружающей их пустыне. Она здесь, а все остальное покамест неважно. Ее рука поднялась. Мягкие кончики пальцев коснулись его щеки.

— Любимый… — шепнула она.

17 часов 03 минуты

Эрин отвела взгляд от Руна и графини. В глазах до сих пор плясали зайчики после этой вспышки света. Она готова была поклясться, что на миг разглядела распахнутые крылья, взмывающие с песка. И устремила взгляд к звездам.

Звезды.

Выпрямившись, она медленно огляделась, заметив, что ночное небо очистилось от хмари, разбегающейся во все стороны. Представила, как темный воздух обретает прозрачность повсюду, вплоть до Кум.

Неужели удалось захлопнуть открывавшиеся врата?

Джордан стоял рядом, сгибая и разгибая левую руку и немного потряхивая ею, напомнив Эрин о более неотложной заботе. Она вспомнила, как Джордан рухнул на колени, схватившись за бок, будто от сердечного приступа. И спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

Джордан поглядел на мальчика, на пропитанный кровью песок.

— Когда он упал, у меня возникло ощущение, будто из меня что-то выдирают. Думал, смерть пришла.

Снова.

Эрин вгляделась в бледное лицо Томми. Глаза закрыты, будто он просто мирно спит. Тогда в Стокгольме прикосновение мальчика, его кровь воскресили и исцелили Джордана. Она заметила, что лужа крови больше не светится, вяло впитываясь в песок.

Подавшись вперед, она сжала руку Джордана, чувствуя ее тепло и радуясь ему.

— Мне кажется, во время этой вспышки света ангельскую сущность, которой наделил тебя Томми, исторгли из тебя.

— А где меч? — поинтересовался Джордан, озирая землю под ногами.

Меч тоже исчез.

И снова ей представились эти крылья, сотканные из света.

— По-моему, он вернулся к прежнему владельцу.

К ним подошел Бернард, не сводя глаз с небес.

— Мы помилованы.

Эрин уповала, что он прав. Однако не всем так повезло.

Опустившись на колено, она прикоснулась к пропитанной кровью рубашке Томми. Поднесла пальцы к его юному лицу, в смерти ставшему совсем детским — черты расслаблены. Он наконец обрел мир и покой. Кожа под пальцами Эрин еще не остыла.

Теплая.

Она прижала ладонь к его горлу, вспомнив, как сделала то же с Джорданом.

— Он еще теплый. — Наклонившись, Эрин рывком распахнула рубашку у мальчика на груди, так что пуговицы брызнули во все стороны. — Его рана пропала!

Томми внезапно вздрогнул, приподнялся, оттолкнувшись от нее — явно напуганный, обводя всех недоуменным взором. Написанный на лице страх померк, сменившись узнаванием.

— Эй… — выдохнул он, уставился на свою обнаженную грудь и пощупал ее пальцами.

Вырвавшись от Руна, Элисабета бросилась на колени, взяв его другую руку.

— В добром ли ты здравии, мальчик мой?

Он сжал ее пальцы, подвинувшись ближе к ней, все еще напуганный.

— Я… я не знаю. По-моему, да.

— По мне, так ты в полном порядке, шкет, — улыбнулся Джордан.

К ним присоединились Христиан вместе с Вингу. Они вдвоем закончили быстрое обследование кратера и его периметра, чтобы убедиться, что все в безопасности.

— Я слышу его сердцебиение.

Рун и Бернард подтвердили это кивками.

Эрин буквально содрогалась от облегчения.

— Благодарение Господу.

— Или, в данном случае, наверное, благодарение Михаилу, — обнял ее рукой Джордан.

— Никогда более так не делай! — упрекнула графиня Томми.

Ее серьезность заставила Томми чуть улыбнуться.

— Обещаю. — Он поднял правую руку. — Никогда больше не буду бросаться ни на какой меч.

К Эрин приблизился Христиан.

— Его кровь больше не пахнет… по-ангельски. Он снова смертен.

— Думаю, это потому, что мы освободили заключенный в нем дух. Чтобы он мог воссоединиться со своей другой половиной. — Она оглянулась на Искариота. — Означает ли это, что Иуда тоже исцелился?

— Я проверил, пока делал обход вместе с Вингу, — покачал головой Христиан. — Он еще жив, но при смерти. Как я слышу, его сердце вот-вот откажет.

Рун уставил на Иуду пристальный взгляд.

— Его награда — вовсе не жизнь.

17 часов 07 минут

Впервые за тысячи лет Иуда понял, что смерть близка. Покалывающее ощущение распространялось от раны в боку, ледяной водой растекаясь по жилам.

— Мне холодно, — шепнул он.

Арелла еще теснее привлекла его в свои теплые объятья.

Сделав громадное усилие, Искариот поднес руку к меркнущим глазам. Тыльную сторону кисти покрывали бурые старческие пятна. Сморщенная кожа болталась на костях вялыми складками.

Это хрупкая клешня старика.

Дрожащими пальцами он ощупал лицо, обнаружив глубоко врезавшиеся морщины там, где раньше была гладкая кожа, — вокруг рта, в уголках глаз. Он увял, как осенний лист.

— Ты по-прежнему прекрасен, мой тщеславный старичок.

Иуда тихонько улыбнулся ее словам, ее ласковому поддразниванию.

Он выменял проклятие бессмертия на проклятие старости. Все кости ныли, в легких дребезжало. Сердце взбрыкивало и запиналось, как пьяный, бредущий во мраке.

Он неотрывно смотрел на Ареллу, прекрасную, как всегда. Не может быть, чтобы она его когда-нибудь любила, любила по сей день. Он был не прав, позволив ей уйти.

Я был не прав во всем.

Подумал о своем предназначении вернуть Христа на землю. Все его мысли были обращены только на это и ни на что другое. Он потратил века на служение этой святой миссии.

Но она была не его предназначением, а лишь плодом его заносчивости.

Христос наделил его этим даром — не затем, чтобы положить миру конец, не в наказание за собственное предательство, а чтобы исправить ошибку, совершенную самим Христом еще в отрочестве.

Исправить то, что было сломано.

И ныне я это свершил.

Таково было его истинное наказание и предназначение, и оно лучше, чем он заслуживал. Он был призван воскресить жизнь, а не принести смерть.

Умиротворение снизошло на него. Прикрыв глаза, Иуда принялся безмолвно исповедоваться в своих грехах.

Сколько же их скопилось…

Когда он отверз зеницы снова, взор его затуманивали серые корки катаракты. Искариот лишь смутно угадывал Ареллу, уже жестоко отнятую у его взора, помраченного близящимся концом.

Она прижала его еще крепче, словно стремясь удержать при себе.

— Ты всегда ведала правду, — шепнул он.

— Нет, но уповала, — шепнула она в ответ. — Пророчества не бывают ясными и однозначными.

Иуда закашлялся, надрывая усыхающие в груди легкие. Голос охрип, превратившись в карканье.

— Жалею лишь о том, что не могу провести с тобой вечность.

Испытывая безмерную слабость, Иуда смежил вежды, но погрузился не во тьму, а в золотой свет. Холод и боль отступили пред этим сиянием, оставив по себе лишь ликование.

— Откуда тебе ведомо, как мы проведем вечность? — достиг его слуха шепот.

Он отверз очи в самый последний раз. Теперь ее сияние пробилось к нему сквозь катаракты во всей красе, во всем своем небесном великолепии.

— Я тоже прощена, — возгласила сивилла. — И призвана в свое последнее жилище.

Она воспарила над ним, уплывая прочь. Искариот потянулся к ней, обнаружив, что руки его сотканы из чистого света. Взяв его за руку, Арелла потянула его из бренной оболочки в свои вечные объятья. Купаясь в любви и надежде, они поплыли навстречу своему вечному покою.

Вместе.

17 часов 09 минут

Никто не проронил ни слова.

Как и Эрин, все они лицезрели, как Арелла воспылала светом, омыв кратер теплом и ароматом цветов лотоса. И все, и больше ничего.

Осталось лишь тело Иуды, но оно прямо на глазах рассыпалось во прах, вздымаемый ветром, смешиваясь с вечными песками, отмечающими место его окончательного упокоения.

— Что с ним случилось? — сдавленным от тревоги голосом спросил Томми.

— Постарел до своего естественного возраста, — ответил Рун. — От юноши до старика за считаные удары сердца.

— Со мной тоже так будет? — Томми охватил ужас.

— Я бы не тревожился на сей счет, пацан, — отозвался Джордан. — Ты был бессмертным всего пару месяцев.

— Это правда? — повернулся мальчик к графине.

— Полагаю, что да, — сказала Элисабета. — Слова солдатские здравы.

— А как же ангел? — Томми разглядывал пустое место в пустыне. — Что случилось с ней?

— Если пускаться в догадки, — взяла слово Эрин, — я бы сказала, что она и Иуда были вознесены вместе.

— Ему бы это понравилось, — заметил Томми.

— Я тоже так думаю.

Эрин сплела пальцы с пальцами Джордана. Тот сжал руку чуть крепче.

— Но отсюда следует, что мы остались тут без ангелов. Разве не должен был хоть один из них благословить эту книгу?

— Быть может, они уже сделали это, — Эрин повернулась к Бернарду. — Небо снова ясное.

Кардинал нашарил под рваными одеяниями доспехи и рванул за молнию так, будто хотел оторвать ее напрочь. Наконец открыв ее, извлек Кровавое Евангелие. И поднял на трясущихся ладонях с тревогой во взоре.

Том в кожаном переплете выглядел ничуть не изменившимся.

Но все они знали, что истина заключена внутри.

Поднеся книгу Томми, Бернард с виноватым видом благоговейно вложил ее в руки мальчика.

— Открой. Ты это заслужил.

Вот уж действительно.

Сев на пятки, Томми положил книгу на колени. Одним пальцем медленно приоткрыл обложку, словно страшась того, что она может явить.

Эрин заглядывала ему через плечо с таким же беспокойством, с отчаянно колотящимся сердцем.

Томми опустил открытую сторонку обложки на колено, явив взорам первую страницу. Изначальный рукописный отрывок теплился во тьме мягким сиянием, четко прорисовывающим каждую букву.

— Тут ничего нового, — смятенно, жалко проронил Бернард.

— Может, это означает, что все закончилось, — предположил Джордан. — Нам больше ничего не надо делать.

Если только…

Эрин знала, что это не так.

— Переверни страницу.

Облизнув верхнюю губу, Томми повиновался, перелистнув первую страницу и открыв следующую.

Она была все так же пуста — а затем проступили темно-алые слова, пробежав по ней тонко начертанными строками. Эрин представила, как Христос выписывал греческие буквы, макая перо в собственную кровь, дабы донести эту чудесную благую весть.

Страница стремительно заполнялась строка за строкой — их было куда больше, чем первый раз, когда книга явила свое послание. Строки сложились в три кратких стиха, сопровождаемых заключительным посланием.

Томми протянул книгу Эрин.

— Вы ведь можете это прочитать, правда?

— Конечно, может, — Джордан положил ей руку на здоровое плечо. — Она ведь Женщина Знания.

В виде исключения Эрин не почувствовала желания поправить его.

Аз есмь.

Едва она взяла книгу, как странная сила хлынула в нее от обложки через ладони. Слова воссияли перед ее взором ярче, словно прочесть написанное здесь было предначертано ей от века. Внезапно Эрин охватило ощущение, что книга и написанные здесь слова принадлежат только ей.

Мысленно переводя с древнегреческого, она вслух зачитала первый стих.

— Отныне Женщина Знания связана с книгой нерасторжимо и никто не может отторгнуть книгу у нее.

— Что сие значит? — вопросил Бернард.

Эрин чуть пожала плечами, уразумев ничуть не больше, чем он.

Тогда Джордан вынул книгу из ее рук. И как только Евангелие оторвалось от пальцев Эрин, слова исчезли.

Бернард ахнул.

Грейнджер поспешно забрала книгу обратно, и слова вспыхнули снова.

— Все еще сомневаетесь насчет нее? — ухмыльнулся Джордан Бернарду.

Кардинал же просто взирал на книгу с мученическим видом, словно любовь всей его жизни вырвали у него из рук. И, может статься, так оно и было. Эрин вспомнила, что чувствовала, когда ее отослали обратно в Калифорнию, сочтя недостойной иметь дело с этой чудесной книгой.

— А что там еще сказано? — поинтересовался Томми.

Переведя дух, Эрин перешла ко второму стиху.

— Воитель же Человеческий… — Она бросила взгляд на Джордана, уповая, что там что-нибудь хорошее. — Воитель же Человеческий так же нерасторжимо связан с ангелами, коим обязан своей бренной жизнью.

И едва она договорила, как Джордан вздрогнул и оторвал драные остатки левого рукава напрочь. И охнул. Сделанная там татуировка обратилась в пламя, сияющее золотом. И почти тотчас же угасшее, оставив по себе лишь синие линии чернил на коже.

Он потер плечо и затряс кистью.

— Я по-прежнему чувствую, как оно жжется в глубине. Как тогда, когда Томми оживил меня.

— И что это означает? — Эрин поглядела на остальных.

Судя по выражениям лиц, ответа никто не знал.

Слова нашлись только у Христиана:

— Пахнет кровь Джордана, как прежде, так что он не бессмертен и всякое такое.

— Хватит меня нюхать, — насупился Стоун.

Оставив эту загадку до поры в покое, Эрин перешла к третьему и последнему стиху, зачитав вслух:

— Однако Рыцарю Христову надлежит свершить выбор. Единым произнесенным словом он может изгладить свой величайший грех, вернув себе то, что считал утраченным вовеки.

Эрин обернулась к Руну.

Он встретился с ней взглядом; выражение его темных глаз было тверже обсидиана. Женщина прочла в их сумрачном блеске забрезжившее понимание, но он не отозвался ни звуком.

Томми указал в низ страницы.

— А что там написано внизу?

Это она тоже прочла. Абзац был записан отдельно от трех стихов, очевидно являя собой заключительное послание или предостережение.

— Купно трио должно отправиться в свои последние искания. Кандалы Люцифера разомкнуты, а Чаша его по-прежнему утрачена. Потребуется свет всех троих, дабы сплотить сию Чашу сызнова и опять изгнать его в тьму непреходящую.

— Значит, наша работа еще не закончена, — тяжко вздохнул Джордан.

Приподняв теплую книгу ладонями, Эрин перечитала последний отрывок несколько раз. Что еще за Чаша? Она понимала, что потратит еще уйму долгих часов, пытаясь постичь значение этих нескольких строк, извлечь из них какой-то смысл.

Но пока что это может обождать.

Джордан открыто взглянул на Руна.

— Что за дела с этим вашим величайшим грехом?

Все так же храня безмолвие, Рун обратился лицом к пустынным пространствам.

За него ответил Бернард:

— Его величайший грех состоит в том, что он обратился в стригоя. — Он крепко взял Руна за плечо. — Сын мой, я верую, что Книга предлагает тебе бренную жизнь, возвращение души.

Но примет ли он ее?

Эрин прочла последний стих снова.

Рыцарю Христову надлежит свершить выбор…

Глава 54

20 декабря, 17 часов 33 минуты по центральноевропейскому времени

Сива, Египет

Рун чувствовал, с какой настоятельностью пальцы Бернарда сжимают его плечо. Когда кардинал говорил, его дыхание овевало шею Руна. Он слышал шелест одежды и скрип кожаных доспехов, когда его наставник менял позу. Не слышал он лишь сердцебиения.

Грудь Руна оставалась столь же безмолвной.

Ни тот ни другой не был настоящим человеком, смертным.

Кровь его до сих пор кипела после вспышки, напоминая об очередной существенной разнице между ними и всем остальным человечеством.

Мы прокляты.

Несмотря на благословение и пребывание на службе Церкви, они остаются погаными тварями, которым лучше не выходить из тьмы.

Рун задумался над словами Бернарда, ведь они могут оказаться и правдой. Может ли его сердце забиться снова? Сможет ли вернуться к нему душа? Сможет ли сам он вернуться к простой жизни, стать отцом детей, без страха ощущать прикосновение женской руки?

Корца редко позволял себе тешиться таким чаянием. Он принял свой жребий как сангвинист. Служил, не задавая вопросов, долгие-долгие годы. Единственным способом избавления от этого проклятия была только смерть.

Но потом он встретил Эрин, задававшую вопросы обо всем и вся. Она дала ему волю не только бросить вызов судьбе, но и надежду на нечто большее.

Но посмею ли я приять сие?

Элисабета ступила перед ним, и взор его от пустыни обратился к ее нежному лицу. Он ожидал, что она обрушит на него злобу, ненависть за то, что ему предложили сей дар. Она же сделала нечто куда худшее.

Погладила его по щеке.

— Ты должен принять сие благодеяние. Ведь ты всегда желал оного. — Ее холодная ладонь задержалась. — Ты сие заслужил.

Он загляделся ей в очи, видя, что она искренне желает ему этого. Чуть кивнул, ведая, что должен сделать, чего заслужил на самом деле. Потом отвел ее руку от своей щеки и благодарно поцеловал в ладонь. Обернулся к Эрин, к книге, покойно сияющей в ее руках, где ей всегда было место.

Каждому — свое место.

Рун знал, что надо всего-навсего коснуться этой книги и огласить свой величайший грех, и тот будет погашен, позволяя душе вернуться к преданному анафеме.

Эрин улыбнулась навстречу, радуясь за него.

Бернард следовал за ним по пятам, откровенно трепеща от предвкушения возможности лицезреть чудо.

— Я так горжусь тобою, сын мой. Я всегда ведал, что ежели кому из нашего Ордена и будет возвращена благодать, то это будешь ты. Ты обретешь свободу.

Рун покачал головой.

Мне никогда не обрести свободы.

Он простер ладонь над книгой, вспомнив мгновение, когда корчился в священном блистании возрожденного ангела, проявившего каждый его грех, включая и величайший, ту черную порчу, которой нет прощения.

Слова Евангелия эхом прозвучали в его мыслях.

…он может изгладить свой величайший грех…

Рун обратил лик к небесам. Друзья его заблуждаются. Руну ведом его величайший грех, как и Тому, кто написал эти слова на странице.

И теперь он возложил на нее длань и молитвенно повел:

— Я возлагаю на себя упразднение величайшего из своих грехов, дабы изнеявствить оный и вернуть то, что некогда исхитил.

При этих словах на лице Эрин мелькнула тревога — и не без причины.

Позади него Элисабета издала судорожный вздох и рухнула на колени.

— Что вы наделали? — шепнула ему Эрин.

Вместо ответа он оглянулся на графиню. Та зажимала ладонями рот и нос, словно могла удержать длань рока. Но черный дым сочился между пальцев, исторгаясь изо рта и носа, образуя темное облако перед ее устрашенным взором. А затем в мгновение ока оно штопором устремилось вниз и скрылось из мира сего.

Элисабета переместила ладони со рта на горло.

И закричала.

Она кричала и кричала.

Истошный вопль звенел над пустыней снова и снова.

Рун подхватил ее на руки, утешая, успокаивая, прижимая к себе.

— Все так, как и должно быть, — приговаривал он. — Как оно и должно было быть с самого начала.

Он увидел, как ее страдальчески искаженное, напуганное лицо порозовело. И впервые за века снова услышал биение ее сердца.

И забылся в этом ритме, желая расплакаться.

Элисабета взирала на него широко распахнутыми глазами.

— Сего не может быть.

— Может, любимая.

— Нет.

— Да, — шепнул он. — Моим величайшим грехом было погубление твоей души. Всегда.

Лицо ее зарумянилось — не от возвращения жизни, а от гнева. Ее серебряные очи потемнели, как грозовые тучи. Острые ногти полоснули его по руке.

— Ты соделал меня смертной?

— Да, — проговорил Рун, теперь заколебавшись. Элисабета оттолкнула его прочь, проявив ничтожную долю прежней силы.

— Я не желала этого!

— Ч-что?

— Я не просила тебя обращать меня в чудовище, равно же не просила тебя возвращать меня в сие. — Она вскинула руки. — Немощное, плакучее человеческое существо.

— Но ты прощена! Как и я.

— Мне заботы нет до прощения. Твоего или моего! — Она попятилась от него. — Ты играешь моей душою, аки безделушкой, каковую можешь дать либо отнять. И тогда и ныне. А где во всем том мой выбор? Или не в оном суть?

Рун подыскивал слова, чтобы растолковать ей.

— Жизнь — величайший дар.

— Она — величайшее проклятие.

Развернувшись, Элисабета зашагала прочь, в открытую пустыню.

Томми бросился следом.

— Подожди! Не бросай меня!

Одинокий, умоляющий крик отрока остановил ее, однако к Руну она не обернулась. Подбежав сзади, Томми обнял ее. Элисабета потянула его, поставив перед собой, и привлекла к груди с сотрясающимися от рыданий плечами, уткнув подбородок ему в макушку.

Бернард тронул Руна за плечо.

— Как мог ты безрассудно растратить на нее подобный дар?

— Он не был растрачен.

В груди забурлил гнев. Как может Бернард быть настолько глуп? Разве не понимает он, что величайшие грехи — те, что вершим мы сами, а не те, что на нас обрушились?

Графиня по-прежнему держалась к нему спиной.

Со временем она поймет и простит.

Иначе и быть не может.

17 часов 48 минут

Закрыв книгу, Эрин отделилась от остальных. Джордан двинулся за ней следом, но она попросила позволить ей ненадолго побыть наедине с собой. Смотрела на звезды, на восходящую луну, шагая по кратеру к единственному месту, где нет трупов, прочь от хаоса эмоций, оставшегося за спиной.

Ей требовалась минутка покоя.

Подошла к открытому колодцу.

Это место продолжало источать святость — скорее всего, порожденную хранившимся внизу мечом. Эрин оглянулась на картину бойни — и зверей, и стригоев.

Их группа заплатила чудовищную цену, но выдержала это испытание.

Вот только уцелели не все.

Взгляд ее упал на беднягу Агмундра, и Эрин представила его широченную улыбку.

Спасибо, что защитил нас.

Вспомнила Надию на снегу, даже Леопольда на полу пещеры. Они встретили свой конец вдали от родных краев и тех, кто их любил.

В точности как Эмми.

Преклонив колени у края источника, она заглянула в прозрачную воду. Там отражались звезды. Мазок Млечного Пути ярко сиял ей, напоминая и о ничтожности жизни, и о ее величии. Звезды над головой вечны. Эрин слушала посвист песка над окружающими дюнами, нашептывающий о чем-то, как и тысячелетия назад.

Этот уголок долго был приютом покоя и святости.

Эрин оглядела образа, повествующие историю первого чуда Христова и что за ним последовало. Это напоминание о том, что совершить ошибку, промах способен любой. Как и Христос, она не ведала губительных последствий своих действий в Масаде, не ведала, как от этих событий побегут круги сквозь время, неся гибель и разрушения.

В голове пронеслась немилосердная мысль, и Эрин оглянулась на Бернарда. Скольких кровопролитий можно было избежать, если бы кардинал не таил столько секретов. Знай Эрин о важности смертоносных сведений, которыми поделилась с Эмми, она была бы более осмотрительной. А в результате секреты, которые сангвинисты утаили от нее, стоили жизни и Эмми, и многим другим.

Эрин сосредоточилась на книге в собственных руках. Раз она приняла на себя возвышенное звание и бремя Женщины Знания, она больше не позволит утаивать от себя правду. Ватиканские власти обязаны распахнуть перед ней двери своих библиотек и открыть все свои секреты, или она больше не станет работать с ними.

Теперь книга связана с ней неразрывными узами, и с ее помощью Эрин снесет любые препоны.

Это ее долг перед Эмми.

Пошарив в кармане, женщина извлекла янтарный шарик. Поднесла его к лунному свету, прорисовавшему изящное перышко внутри. Янтарь сберег его так же нерушимо, как ее память сберегла Эмми, — неизменным вовеки, вовеки лишенным возможности вольно поплыть по воздуху.

И хотя аспирантку свою она не забудет никогда, кое-что, пожалуй, она может отпустить на волю.

Эрин медленно наклоняла ладонь вперед, пока янтарь не скатился с ладони. И, сорвавшись с кончиков пальцев, упал в родник. Наклонившись, она смотрела, как шарик разбил отражение звезд и скрылся в вечности.

Теперь частичка Эмми навсегда пребудет в Египте, упокоившись в святейшем из уголков Земли, близ античных секретов, которые, возможно, так никогда и не будут раскрыты.

Эрин вглядывалась в колодец, мысленно давая клятву.

Больше никогда.

Больше никогда не будет проливаться кровь невинных ради сбережения секретов сангвинистов. Пробил час воссиять истине.

Прижав книгу к груди, она выпрямилась.

Готовая преобразить мир.

Рождество

Ватикан

0 часов 04 минуты

Под землей, глубоко под базиликой Святого Петра, сангвинисты собрались в циклопическом склепе своего Ордена, священнейшем из своих прибежищ, именуемом просто Святилищем. Что ни год, прибывают они сюда несметным числом, дабы справить полночную мессу в честь Рождества Христова.

Рун стоял с краешку конгрегации. Другие члены его Ордена заполнили все пространство, недвижно, молча неся труд бдения. Абсолютный покой не нарушался ни вздохом, ни ударом сердца, ни даже шелестом одеяний. Рун упивался тишиной, зная, что и другие вокруг него тоже. Мир наверху, что ни век, становится все шумнее, но здесь можно обрести мир и покой, по коим стосковался его побитый и потрепанный дух.

Возносящийся над ним свод своими простыми и чистыми линиями уводил взор к небесам. Хладный камень был обтесан до гладкости тысячами рук в ранние годы Церкви. Никаких украшений, присущих обычным церквям. Эти стены взывают к простоте веры сангвиниста — твердого камня и незатейливых факелов довольно, чтобы привести проклятых существ к Нему. И именно здесь, пусть и глубоко под улицами Рима, Рун чувствовал себя ближе к Нему во всей Его славе, чем где бы то ни было еще.

Эта рождественская месса также именуется Ангельской.[26] И как никогда уместным казалось Руну справить ее в эту священнейшую ночь так скоро после сретения с ангелами.

Дымные ароматы благовоний привлекли его внимание от свода к центру зала. Там он узрел святейших из священников, шествующих с медлительной грацией среди конгрегации. Глава Ордена сангвинистов был облачен в простую черную рясу, препоясанную грубым вервием. Он чурался пышных одеяний кардиналов, епископов и папы, предпочитая одеваться, как простой и смиренный священник.

И все же он неизмеримо выше их.

Он Воскрешенный.

Лазарь.

Без него они были бы обречены вести свое существование, как поганые твари, убивая невинных и виноватых без разбора, пока в конце концов не встретили бы свои смерти от меча или солнечного света. Воскрешенный отыскал для них иную стезю, тропу святости и служения великой цели.

Ныне Рун ведал, что быть сангвинистом — не грех.

Он принял в пустыне правильное решение. Ныне своим существованием он служит Богу, и таково было его самое искреннее из желаний с первых дней. Он сбился с пути, когда сгубил Элисабету, но ему был дарован шанс смыть сей грех начисто. Ныне он может служить Христу снова без пятна на своей совести.

Лазарь прошел мимо него.

Рун смотрел на его длинные пальцы, ведая, что они касались Христа. Эти сумрачные глаза взирали на Него. Эти суровые уста беседовали с Ним, смеялись вместе с Ним.

Одесную и ошуюю от Лазаря шагали двое других сангвинистов.

Мужчина и женщина.

Сказывают, они даже старше Воскрешенного, но их имен никогда не произносят. Правду говоря, эта древняя пара показывается редко, даже среди Затворников — старейшин Ордена, проводящих время в вечных молитвах и созерцании. Некогда Рун всем сердцем жаждал присоединиться к Затворникам, но вместо того его повлекли обратно в мир живущих.

Мужчина нес древний крест, дерево которого прошедшие века из коричневого обратили в серое. Женщина размахивала серебряным кадилом с благовониями. По залу разносился нежный дымок, наполняя ноздри Руна ароматом ладана и мирры. Святое благоухание окружало его, оседая на его сутане, волосах и коже.

Началось песнопение, и голос Руна возносился в лад с голосами других сангвинистов. Их прекрасный хор наполнял обширный зал звуком, взмывая до утонченных нот, недоступных нормальному слуху. В Святилище, в окружении своего Ордена и вековечной тьмы, не требуется скрывать свою инакость, и можно воспеть воистину.

Остановившись перед древним каменным алтарем, Лазарь воздел свою бледную длань, дабы начертать в воздухе знак креста.

— In nomine Patri, et Fili, et Spiritu Sancti.[27]

— Amen, — откликнулась конгрегация.

Знакомый ритуал захватил и унес Руна за собой. Он не думал и не молился, а просто существовал момент за моментом, позволяя их веренице увлекать себя все вперед. Его место здесь, рядом с братьями и сестрами по клиру. Именно этой благочестивой жизни он желал, будучи смертным человеком, и эту жизнь он избрал, будучи бессмертным.

И так они подошли к Евхаристии.

Лазарь возгласил на латыни:

— Кровь нашего Господа Иисуса Христа, пролитая за тебя, сохранит тело твое и душу для Жизни Вечной. Причастись ея в память, что Кровь Христова пролита за тебя, и будь благодарен.

Высоко вознес древний потир, дабы все они могли взглянуть на источник своего спасения.

Рун ответил вместе с остальными и встал в очередь, чтобы получить Святое Причастие.

Когда же он предстал перед Воскрешенным, Лазарь встретился с ним глазами, и чуть заметная улыбка засветилась на его лице.

— Причастись, брат мой.

Рун запрокинул голову, и Лазарь влил вино в его уста.

Корца наслаждался шелковистостью жидкости, заструившейся в горло, разбегаясь по членам. Нынче ночью она не обожгла. В сию священнейшую из ночей наказания нет даже для таких, как он.

Только Его любовь.

Рим

14 часов 17 минут

Томми перещелкивал каналы на крохотном телевизоре Элисабеты. Все до единого показывали празднование Рождества по-итальянски. И так весь день — смотреть совершенно нечего. Он со вздохом выключил аппарат.

Элисабета сидела на софе рядом с ним прямо, будто аршин проглотила. Он ни разу не видел, чтобы она сутулилась, да и ему поблажки не дает.

«Обе стопы должны быть на полу все время», — сурово наставляла она его.

— Нежели ты ожидал других программ? — осведомилась она.

— Не ожидал. Надеялся.

Кроме всего прочего, он — иудей, и этот праздник не справляет, да и Хануку пропустил. Единственное напоминание о празднике ему пришло с самой неожиданной стороны — рождественская открытка, присланная Григорием Распутиным. Русский каким-то образом проведал, что Томми остановился в апартаментах в Ватикане.

Элисабета нахмурилась, обнаружив открытку, приклеенную скотчем к дверям апартаментов. На конверте было написано: «Счастливого Рождества, мой ангел!» На открытке был изображен ангел с золотым нимбом.

Томми так и не понял — то ли это угроза, то ли шутка, то ли искреннее поздравление от всей души.

А учитывая, что это за личность, — наверное, все три варианта сразу.

Он отдал пульт Элисабете, но та отложила его на кофейный столик. Томми научил ее пользоваться ПДУ, и она схватывала все буквально на лету. Ей хочется узнать о современном мире всё-всё, и Томми с радостью взялся ее учить.

Покинув египетскую пустыню, он в конце концов попал в Рим, в апартаменты, предоставленные Церковью. С момента возвращения ему уже несколько раз делали анализ крови, но в целом все оставили его в покое. Ведь теперь он обычный сирота. Ему предлагали другую временную квартиру до возвращения в Штаты, но он предпочел остаться с Элисабетой.

— Хочешь научиться пользоваться микроволновкой? — от скуки предложил он.

— Разве микроволновка не есть приспособление для стряпни? — она поджала губы. — Сие работа для слуг.

Томми поглядел на нее, приподняв бровь. Ей явно нужно узнать о современном мире куда больше, чем просто познакомиться с техническими достижениями.

— А ты не думала, что тебе придется готовить самой?

Взгляд ее омрачился.

— С какой это стати мне тратить время на подобные пустяки?

— Жить здесь вечно ты не сможешь, — обвел он комнату жестом. — А когда съедешь, тебе придется найти работу, зарабатывать деньги и готовить для себя.

— Церковь не намерена меня отпускать, — возразила она.

— Почему? Меня-то они отпустили. — Его отправят к тете и дяде в Санта-Барбару, чете, с которой он едва знаком.

— Ты всего лишь дитя. В тебе они угрозы не зрят. А посему отправляют тебя в эту Калифорнию без опаски.

Томми вздохнул, стараясь не ныть. Элисабета ненавидит, когда кто-нибудь жалуется. И наконец выпалил:

— Я не хочу уезжать!

— Ты должен, — обернулась она к нему.

— Я не знаю этих людей. Вообще. По-моему, я и встречался-то с ними всего раз.

— Они будут печься о тебе, как велит им родственный долг.

Но не будут меня любить, подумал он, как мама и папа.

— Когда ты отбываешь? — справилась Батори.

— Завтра, — Томми понурил голову.

— Сядь прямо, — Элисабета легонько вздернула его подбородок. — А то горб наживешь.

И все же она сделала это, чтобы скрыть свой шок. Очевидно, никто ей не сказал.

— Я и сам узнал только сегодня утром, — сообщил Томми. — Счастливенькое Рождество у нас обоих.

— Почему это я должна чувствовать нечто иное, нежели радость оттого, что ты воссоединишься с родными? — сдвинув брови, поглядела на него Элисабета.

— Да ни почему, — буркнул мальчик.

Он встал и направился в кухню, не найдя себя больше никакого занятия. Ему нечего собирать в дорогу, разве что пару костюмов, принесенных Христианом, да несколько книг, которые дала ему Эрин перед отъездом в Штаты вместе с Джорданом.

— Томми! — встав, Элисабета направилась к нему. — Может статься, жить тебе с этими людьми покажется трудно, но они — твоя семья. Это лучше, чем сидеть здесь в западне… вместе со мной.

Томми открыл и закрыл буфет. Не то чтобы ему требовалось что-нибудь, а просто чтобы чем-то занять руки. Захлопнул дверцу чуточку чересчур громко.

Развернув его за плечи, Элисабета снова приподняла его подбородок.

— Отчего ты так сердит? Что? Желаешь, дабы я поплакала тебе на прощание? Умоляла тебя остаться со мною?

Капельку не помешало бы.

— Нет.

— Подобные признаки истерии я не выказывала и в пору девичества, — изрекла она. — Видела подобные глупости в твоем телевизоре, но нахожу их нелепыми.

— Это замечательно, — отозвался Томми.

— Мне будет недоставать твоего присутствия, — коснулась она его руки. — Ты научил меня многому и принес мне радость.

Он подумал, что для Элисабеты произнести такие слова — все равно что современной женщине упасть на пол и разрыдаться.

— Я тоже буду по тебе скучать, — признался он.

Вынув из кармана серую коробочку, Элисабета вложила ее Томми в ладонь.

— В качестве прощального дара, поелику ты не справляешь Рождество.

Томми аккуратно снял обертку. Там оказался сотовый телефон с предоплатой.

— Если я тебе когда-либо занадоблюсь, — пообещала Элисабета, — позови, и я приду.

— Я думал, ты пленница.

— Будто они способны удержать меня взаперти, — презрительно бросила графиня.

Томми почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза, и постарался их сдержать.

Наклонившись, Элисабета заглянула ему в лицо.

— Доверия в этом мире заслуживают немногие. Но тебе я верю.

— Тот же случай.

Вот потому-то Томми и остался здесь с ней. Остальные верны своим убеждениям, а она верна ему.

Он обнял ее, чтобы скрыть слезы.

— Что за глупости, — произнесла она, но обняла его еще крепче.

Де-Мойн, штат Айова

10 часов 12 минут по центральному поясному времени

Эрин сидела на покрытых ковровой дорожкой ступеньках в доме родителей Джордана, спрятавшись от суматохи в гостиной и улучив минутку, чтобы собраться с мыслями после хаоса рождественского утра. Вдыхала сладкий аромат свежеиспеченных имбирных пряников и манящий жженый запах только что сваренного кофе. И все же не трогалась с места.

Она мешкала на лестнице, разглядывая фотографии, развешанные по стене, запечатлевшие Джордана в разных возрастах вместе с братьями и сестрами. Здесь увековечено все его детство — от бейсбольных матчей до поездок на рыбалку и выпускного вечера.

У самой Эрин нет ни единой детской фотки.

Внизу племянники и племянницы Джордана, наевшись сладостей из своих рождественских чулок, скакали по гостиной, как попкорн на сковородке. Такое Эрин видела только в кино. В бытность ее ребенком Рождество было днем усердных молитв — никаких подарков, чулок или Санта-Клауса.

Одну руку она сунула в карман своего нового флисового халата. Вторая висела на перевязи. Плечо после нападения льва уже почти зажило. Джордан только что сменил ей в спальне повязку и уже вернулся вниз на поводу у племянника Барта. Эрин пообещала подойти следом, но уж очень на ступеньках покойно.

Наконец, Джордан, выглянув из-за угла, обнаружил ее и присел рядом на ступеньку. Садясь, он подоткнул свой новый халат между ног. Оба они получили эти халаты в подарок от матери Джордана.

— Ты не можешь прятаться вечно, — заметил он. — Мои племяши и племяшки затеют на тебя охоту. Они чуют страх.

Эрин с улыбкой ткнула его локтем в ребра.

— Похоже, там очень весело.

— Да, знаю, они малость достают.

— Нет, они забавные, — совершенно искренне призналась она, но его семья выглядит такой нормальной, такой непохожей на ее собственную. — Просто мне надо малость акклиматизироваться.

Джордан поглаживал тыльную сторону ее кисти большим пальцем, этим простым прикосновением напомнив, почему она так к нему неравнодушна.

— Ты хочешь мне сказать, что после того, как запросто сражалась со львами, волками, медведями и всякого роду-племени нежитью, боишься сойти к четверым детишкам, их издерганным родителям и моей матушке?

— В самую точку.

Джордан привлек ее в объятья, и Эрин прижалась щекой к теплой ткани у него на груди. Его сердце у самого уха билось сильно и ровно. Женщина упивалась этим звуком, понимая, что едва не лишилась Джордана. И обняла его покрепче.

— Знаешь… — пророкотал он. — Мы всегда можем перебраться в гостиницу, место, где будет одна кровать для нас двоих…

Эрин улыбнулась в ответ. Когда они вчера приехали, его мать настояла, что они должны спать в разных спальнях.

— Чертовски соблазнительно. Но видеть тебя в родной среде забавно.

— А где дядя Джордан? — настойчиво поинтересовался внизу тонкий детский голосок.

— Похоже, мисс Оливия теряет терпение, — Джордан потянул ее, подняв на ноги. — Пошли. Они не кусаются. Разве что мелкие.

Ее руке было тепло и уютно в его ладони, поддерживавшей ее на последних ступенях по пути в гостиную. Джордан повел ее мимо нарядной рождественской елки к дивану.

— Лучше держись от поля боя подальше, — предупредил он.

Его мать Шерил улыбнулась ей, сидя в коричневом кожаном кресле, укутав колени вязаным афганским платком. Выглядела она бледной и хрупкой. Эрин знала, что она борется с раком, и неизвестно, доведется ли ей встретить следующее Рождество.

— Мой сын прав, — промолвила Шерил. — Не подходи к елке, пока безумие не утихнет.

— Бабуль! — крикнула Оливия во все горло. — Можно уже открыть подарки?

Остальные дети поддержали ее нестройным хором.

Шерил наконец подняла руку.

— Ну ладно уж. Айда!

Дети ринулись на подарки, как львы — на загнанную газель. Под треск рвущейся бумаги воздух заполнил ликующий визг, но один огорченный голосок воскликнул:

— Носки?!

Эрин попыталась вообразить, каким бы она стала человеком, вырасти она здесь.

Оливия плюхнула ей на колени пластмассового единорога.

— Это Твайлайт Спаркл!

— Привет, Твайлайт!

— Дядя Джордан говорит, что тебя зашивали крестиком. А можно посмотреть? А сколько стежков? А это больно?

Джордан ринулся выручать Эрин от поджаривания на медленном огне.

— Оливия, швы под повязкой, так что посмотреть их нельзя.

Вид у девочки был совсем сокрушенный. Так искренне огорчаться умеют только дети.

Эрин наклонилась к ней.

— Целых двадцать четыре стежка.

Глаза Оливии совсем округлились.

— Ого-го! — Но тут же она подозрительно прищурилась. — А откуда они у тебя?

Эрин не могла преодолеть свою приверженность истине.

— Из-за льва.

Мать Джордана едва не выронила чашку с кофе.

— Льва?!

— Круто! — воскликнула Оливия. А потом вручила Джордану другую пластмассовую пони. — Держи Эпплджека.

И побежала взять еще игрушечных лошадок.

— Ты ее явно покорила, — заметил Джордан.

Вернувшаяся Оливия начала наваливать пони на колени Эрин, стрекоча их имена: Флаттершай, Рэйнбоу Дэш и Пинки Пай. Эрин из кожи вон лезла, чтобы включиться в игру, но та была ей чужда, как племенные обычаи туземцев.

— Джордан говорит, его прикомандировали к спецподразделению охраны в Ватикане, — сказала Шерил поверх головы Оливии.

— Это правда, — подтвердила Эрин. — Я буду работать вместе с ним.

— Мама, — встрял Джордан, — перестань пытаться выудить информацию из Эрин. Нынче Рождество.

— Просто хочу поблагодарить ее за то, что добилась твоего перевода в безопасное место, — улыбнулась Шерил.

Эрин вспомнила, сколько раз они оба были на волосок от гибели с тех пор, как повстречались в Масаде.

— Мне кажется, что безопасное — слово не совсем верное. И потом, будь там совершенно безопасно, Джордан вряд ли согласился бы.

— Да, он никогда не ищет легких путей, — мать похлопала его по руке.

Оливии надоело, что ее игнорируют, и она потянула Эрин за рукав. И укоризненно нацелила пальчик ей в нос.

— А ты умеешь ездить на лошади?

— Умею. У меня даже есть большая кобыла по имени Гансмоук.

Вспомнив Блэкджека, она ощутила укол сожаления о его гибели.

— А можно мне познакомиться с Гансмоук? — спросила Оливия.

— Она живет в Калифорнии, где я работаю… Где я работала, — тут же поправилась Эрин.

Вчера вечером Эрин вкратце переговорила с Нейтом Хайсмитом, поздравив его с праздником. Он уже познакомился с одним из профессоров, которых она предложила ему в качестве научных руководителей вместо себя, и вроде бы ничуть не противился ее уходу. Теперь, что бы с ней ни случилось, ему ничего не угрожает.

— А что ты делаешь? — не унималась Оливия. — Ты тоже солдат, как дядя Джордан?

— Я археолог. Я раскапываю кости и другие тайны и пытаюсь разгадать прошлое.

— Это весело?

Эрин поглядела на безмятежное, счастливое лицо Джордана.

— По большей части.

— Это здорово, — Оливия ткнула Джордана в колено. — Ему не хватает веселья.

И на этих проникновенных словах девочка устремилась обратно к груде своих игрушек под елкой.

Наклонившись, Джордан прошептал Эрин на ухо:

— Ему определенно не хватает веселья.

Улыбнувшись, она заглянула в его синие глаза и сказала чистую правду:

— Мне тоже.

А в это время…

Глубоко под руинами Кум Леопольд погружался во тьму беспамятства и всплывал вновь. Последние дни его качало на волнах мрака и боли, снова и снова вознося лишь затем, чтобы низринуть.

Клинок Руна порезал его достаточно глубоко, чтобы убить, но он не умер. Всякий раз Леопольд был уверен, что погружается в окончательную тьму, готовый принять вечные муки за свой провал, — а затем приходил в себя снова. Он заставлял свое тело ползком передвигаться с места на место, питаясь трупами, оставшимися в пещере, а порой перепадала и какая-нибудь злополучная крыса.

Прокормление столь жалкие твари давали скудное, зато сулили надежду.

Он думал, что отрезан здесь от мира после землетрясения, лишен надежды выбраться. Но раз сюда способна проползти крыса, значит, можно прорыть ход. Нужно лишь собраться с силами.

Но как?

Глубоко под собой Леопольд слышал рокот камней, скрежещущих друг о друга, будто исполинские зубы, словно призывая его вспомнить долг. Он с трудом приподнял свои тяжелые веки. Факелы давно угасли, оставив по себе запах дыма. Но тот был едва различим на фоне смрада серы и гниющих трупов.

Сунув руку в карман, Леопольд извлек миниатюрный фонарик. Онемевшие пальцы неуклюже возились с ним долгие, мучительные секунды, прежде он включился.

Свет ослепил Леопольда. Зажмурившись, он подождал, пока яркость перестанет резать глаза. И тогда открыл их снова.

Обыскал пол вокруг черного алтарного камня. Сеть, удерживавшая ангела, была по-прежнему там. Трещины, разверстые кровью того же ангела, сомкнулись снова. Извивающаяся тьма тоже исчезла, снова закупоренная в недрах.

Приметы, моего провала, куда ни глянь.

Слабый, как котенок, он перекатился на спину, потянувшись к внутреннему карману сутаны, к предмету, лежавшему там тяжким грузом. Это вторая задача, порученная Окаянным. Первой было схватить сивиллу и заточить ее здесь.

Ее надо было осуществить перед жертвоприношением.

А вторую — после.

Леопольд не ведал, имеет ли это еще какое-нибудь значение, но он ведь принес клятву и не отречется от нее даже теперь. Достал из кармана мутный зеленый камень размером чуть поболее колоды карт. Окаянный очень ценил это достояние, обнаруженное в египетской пустыне, сменившее множество рук, которое прятали и обнаруживали снова и снова, пока оно не окончило путь в руках Предателя Христова.

А теперь в моих.

Леопольд поднес камень к фонарику, глядя, как тьма внутри съеживается, чураясь света. Но едва отвел луч, как клякса внутри разрослась, переливаясь ужасающей силой.

Это порождение тьмы.

Как и я.

Об этом камне поговаривали, что он якобы содержит единственную каплю Люциферовой крови. Леопольд не ведал, правда ли это. Знал лишь, что ему приказано сделать с этим камнем.

Но достанет ли мне силы свершить это?

В последние дни он сносил тьму и боль, питался, чтобы поддержать себя, мало-помалу набираясь сил, уповая, что мощи мышц и костей достанет, чтобы исполнить последнюю задачу, порученную Окаянным. Тот не раскрыл, зачем это нужно, но Леопольд понимал, что надо попытаться сейчас, потому что дальше будет капля по капле становиться слабее, медленно испуская во тьме дух от голода.

Он повернул камень, чтобы разглядеть странную гравировку на одной стороне, тонкими линиями врезанную в хрусталь.

Что-то вроде кубка, а может, чаши. Но это не потир, из которого Леопольд столько раз вкушал кровь Христову. Он понимал, что изображенная здесь чаша куда старше Самого Христа, что этот камень — лишь осколочек великой тайны, ключ к ее истине.

Подняв камень повыше, он из последних сил метнул руку вниз, сокрушая кристалл о каменный пол. Ему удалось отколоть кусочек, но и только.

Господи, прошу, дай мне сил.

Леопольд гвоздил камень снова и снова, всхлипывая от отчаяния. Допустить провал опять уже никак нельзя. Он замахнулся и обрушил руку снова. И на сей раз ощутил, как кристалл разломился в ладони на две неравные половинки.

Благодарю…

Чуть приподнял голову, чтобы видеть. Повернул ладонь. Трещина прошла через сердцевину кристалла. Черная маслянистая жидкость, сочась по изумрудному стеклу, достигла его кожи.

Он возопил от ее прикосновения.

Не от боли, а от безмерного, полнейшего ликования.

И в этот восхитительный момент постиг, что слухи были правдивы.

Он видел, как капля Люциферовой крови впиталась в его плоть, захватывая его, пожирая его своей тьмой целиком и полностью, оставляя по себе лишь предназначение.

И новое имя.

Он встал, исполнившись ужасающей силы, и его бледная кожа стала черной, как гагат. Воздел лик и воем возгласил миру свое новое имя, сокрушая окружающий камень одной лишь мощью голоса.

Имя мне Легион, разрушитель миров.

Примечания

1

50 °F 10 °C. — Здесь и далее: прим. перев.

2

Следует отметить, что имя сержанта можно интерпретировать как «Иорданский Камень». Какой сакральный смысл вкладывает в это автор, читателю лучше решать самостоятельно.

3

В американских колледжах учебные курсы обозначают числовыми кодами, начинающимися с кода 101, ставшего синонимом азов всякой науки.

4

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.

5

Короткая музыкальная пьеса, обычно исполняемая на трубе на военных похоронах в США.

6

И снова говорящее имя: Христианин.

7

Да (ит.).

8

Пуансеттия, или молочай красивейший, — традиционное рождественское украшение в Северной Америке.

9

Мертвая голова (Deadhead) — так в Америке прозвали фанатов рок-группы Grateful Dead, то есть «Благодарные мертвецы».

10

Веганство — радикальное вегетарианство.

11

Oculum (лат.) — око, глаз. В данном случае — 9-метровое отверстие в центре купола Пантеона, впускающее внутрь не только свет, но и ветер, и снег, и дождь.

12

Здесь будет уместно отметить, что англоязычные переводы Библии расходятся в терминологии с православными, так что искать точного соответствия в нижеследующих рассуждения попросту не следует. Следует также помнить, что Первый Ангел, или Первоангел, — синоним Архангела.

13

Откр. 8:7.

14

Откр. 8:3–5.

15

Авторы имеют неправильные представления об истории династии Романовых. Во времена Элисабеты, т. е. в середине XVII в., ничего подобного не происходило.

16

Mysterium fidei (лат.) — Таинство веры. Так называлась энциклика папы Павла VI, посвященная таинству Евхаристии и опубликованная в сентябре 1965 года.

17

«Тихая ночь» (Stille Nacht) — один из самых известных по всему миру рождественских гимнов, написанный в 1818 году. Автор текста — Йозеф Мор, музыки — Франц Грубер.

18

«Маленький барабанщик» (Little Drummer Boy) — рождественский гимн Кэтрин К. Дейвис по мотивам чешской народной колядки. Главной особенностью песни является рефрен «бом, бом», имитирующий звуки барабана. И в этом, и в настроении перекликается с песней «Вечерний звон».

19

Совершенно нереальная перспектива для православного храма.

20

Вымысел автора; стены наклона наружу не имеют.

21

Вероятно, ошибка. Такого вертолета не существует. Зато существует соответствующий описанию Agusta Westland «AW-139».

22

Вообще-то название AGM-114 Hellfire означает «адское пламя», но на самом деле представляет собой аббревиатуру от Helicopter Launched Fire-and-Forget, то есть «противовертолетная самонаводящаяся ракета».

23

Пер. С. Ошерова.

24

Автор допускает анахронизм. Сшивать листы в книги начали в I–II веках, то есть уже после смерти Христа. Автограф Евангелия, Несомненно, должен быть свитком, притом написанным на арамейском.

25

На самом деле в центре оазиса находится целый городок с населением 7 тысяч человек, а население всего оазиса достигает 23 тысяч.

26

Авторы путают. Полуночная рождественская месса у католиков именуется Пастырской, Ангельскую же справляют утром.

27

Во имя Отца и Сына, и Святого Духа (лат.).

Content

Джеймс Роллинс Ребекка Кантрелл
НЕВИННЫЕ

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть III

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть IV

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть V

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Примечания