Великий князь

Кулаков Алексей Иванович

Пролог

Молодой мужчина и юный недоросль, лет этак четырнадцати-пятнадцати схожие лицом так, как только и могут походить друг на друга родные братья, преодолели крутой подъем на крепостную стену славного города Тулы, немного прошлись вдоль высоких зубцов в поисках лучшего места и наконец-то остановились.

– Вот наш завод. Любуйся.

– Ух ты! Экая красотища!!!

Дозорный, прогуливавшийся невдалеке от тонких ценителей красоты, едва не споткнулся на ровном месте – потому что на его непритязательный взгляд, новые постройки, появившиеся всего с год назад за городской стеной, иначе как уродливыми назвать и нельзя было. Какая-то высоченная громадина, день и ночь извергавшая из своего нутра смрадные клубы дыма, несуразно большие амбары из кирпича с окнами такой ширины, что в них две телеги спокойно могли разъехаться – если бы те сначала как-то исхитрились попасть на высоту в две сажени, конечно. Лязг и постоянные громыхания чего-то явно тяжеленного, суета мастеровых людишек, натуральные горы железной руды и древесного угля под навесами, вереницы телег, что эти горы пополняли, непонятные строгости с охраной…

– А куда готовое девают?

– Вон тот лабаз видишь? Из него каждую вторую седьмицу большой обоз в Москву снаряжают.

Правда, чего греха таить, были во всех этих переменах для горожан и хорошие стороны. Уклад , что выпускали царские плавильни, был, честно говоря, так себе – зато тульским кузнецам его продавали дёшево и в любом количестве. Пускать на сабли или доспехи его запретили особым указом, зато наконечники стрел и сулиц, клевцы, железки рогатин и секир – это пожалуйста, за милое дело. Ножи, опять же, выходили неплохие. Не боевые, а так, по хозяйству чего порезать, хлеба или чего ещё. Ещё одним приятным обстоятельством было серьёзное увеличение гарнизона и поместных войск – такое серьёзное, что степные людоловы второй год предпочитали искать добычу подалее от Тульских рубежей. Такая легота дорогого стоила! Опять же, и трубу эту вонючую поставили так, чтобы дымила она исключительно от города, а не на него. Уж как только и исхитрились?..

– Насмотрелся? Пойдём теперь поснедаем, а потом я тебе завод изнутри покажу.

Проводив мужчину в кафтане царского розмысла и недоросля в одёжке ученика долгим взглядом, дозорный сплюнул и пробормотал:

– Ну-ну.

Чуть больше чем через час его сомнения едва не оправдались, когда двое братьев подошли к воротам в высоком деревянном частоколе. Который, кстати, доживал последние свои дни, ибо каменных дел мастера уже готовились заменить дерево на крепкую краснокирпичную стену.

– Куда! Назад.

Увидев, как грозно шевельнулись острия бердышей, братья тут же остановились, после чего старший из них удивлённо вопросил у воротной стражи:

– Вы чего, меня не признали, что ли?

– Тебя-то признали, Нафан Кондратич. А вон его нет.

Звучно и укоризненно шлепнув себя по лбу, личный ученик самого государя-наследника запустил руку в странную плоскую сумку на боку, называемую довольно чудно "планшеткой", и извлёк из неё небольшой листок. После чего безбоязненно подошёл вплотную к троице сторожей и вручил им свою добычу.

– Так. За успехи в учёбе наградить Захарку сына Кондратия поездкой на Тульский железоделательный завод за казённый счёт. Писано собственноручно в феврале года семь тысяч семьдесят четвертого от Сотворения мира. Две седьмицы назад, стало быть? Гм!

Освидетельствовав дорогую бумагу с тиснёными яркой киноварью орлами и полюбовавшись на красивую, и в то же время невероятно затейливо-сложную тугру -подпись государя-наследника Димитрия Ивановича, старшой воротной стражи с неподдельным почтением вернул поистине драгоценный докумен.

– Другое дело.

Пройдя сквозь узенькую калиточку, они тут же направились к самому большому из амбаров – тому самому, из которого вырастала высоченная громадина трубы.

– А ну постой, торопыга.

Придержав младшего брата на входе в литейный цех, опытный розмысл взял из расположенного тут же короба два небольших тряпичных свёрточка.

– Помнишь про пыль вредную? Ну так надевай маску, да завязки потуже затягивай – не то с непривычки на кашель изойдёшь. Да не той стороной надел-то! Вот теперь всё правильно. Слушаю сюда – от меня ни на шаг, под ногами у мастеровых не путаться, ни до чего без спросу не касаться.

Подождав, пока Захар послушно кивнёт, старший рывком отворил дверь в раскалённое пекло:

– Вот теперь пошли.

Спустя полчаса дверь в литейный цех опять пришла в движение, выпуская на свежий воздух первого весеннего месяца двух братьев. Старший, если не обращать внимания на потёки и разводы пота на его лице, выглядел вполне достойно – а вот младший, с точно таким же блестящим от пота личиком, ещё и дышал словно загнанная лошадь, поводя дурными глазами по сторонам.

– Рассупонь одёжку-то.

– А?!?

– Эк тебя придавило!..

Расстегнув первые три хлястика на шубейке Захарки, родич заодно избавил его от мокрой насквозь защитной маски, кинув её и свою в ещё один короб – постирают, высушат, и ещё с дюжину раз к людской пользе послужит.

– Вот это да! Нафан, а как они там весь день? Это же… Ужас прямо, до чего жарко!

– Люди и не к такому привыкают, брате. Тем более, это ты с непривычки сомлел, так-то оно всё вполне терпимо. Вон, видишь стенные продухи?

Задрав голову вверх, недоросль оглядел странное окно – широкое, высокое, вот только вместо слюды в нем были установлены ровно оструганные, и уже успевшие порядком почернеть доски. Причём установлены донельзя странно: не пластью, не кромкой, а как-то в наклон.

– Учитель называл их жа-лю-зи. Запомнил? Доски-лопасти насажены торцами на штыри, и при необходимости могут крутиться всяко. В цеху к ним приставлен особый мастеровой, коий следит, чтобы сквозь жалюзи всегда проходило как можно больше света и воздуха.

– А как их крутят?

– К каждой доске рычажок малый приделан, а рычажки в свою очередь, к длинной планке, которая и заставляет их всех двигаться заедино с остальными. Тако же и в крыше цеха есть широкие продухи, которые при необходимости открывают или закрывают. Ну что, отдохнул? Тогда пошли.

Миновав несколько деревянных кругов, приводимых в движение меланхолично-равнодушными ко всему волами, братья зашли в следующий цех.

– Вот это называется валки. Уклад, пока он ещё не остыл, пропускают сквозь них, раскатывая до нужной толщины. Смотри, как раз новая полоса пошла!..

Очарованный творящимся прямо на его глазах действом, Захарий едва не перестал дышать, наблюдая, как светящаяся обжигающе-красным полоса стали раз за разом проходит сквозь теснины больших чугунных "колбас", недовольно искрит, шипит, плюётся тёмной окалиной – и всё же послушно изменяется, превращаясь из узкой красной ленты в широкую темно-багровую полосу.

– Опять сомлел, что ли?

– Нет, брате!

– Тогда ладно. Вон там ещё один прокатный стан – пруты-кругляки разные выделывают. Встань-ка сюда. Видишь? Те канавки на валах называются ручьями, от самого большого калибра справа до самого мелкого на левом краю. Сначала заготовку прокатывают на самом большом ручье, потом на том, который рядышком – он малость поменьше… Ну, в общем, катают до нужного размера.

За следующий час младший брат розмысла вдоволь насмотрелся, как горячий уклад проковывают, гнут, рубят в размер, с помощью большой давильни вырезают по тридцать наконечников для стрел за раз, снимают кромку на больших точильных кругах – а рядом сдирают окалину и наплывы металла с чугунных котлов и сковородок.

– А это что такое, брате?

Нафан, к которому как раз подошёл переброситься словцом-другим его бывший соученик Михаил, отвлёкся от собеседника и бросил взгляд на довольно странно выглядевшую полосу уклада, ощерившуюся с одной из сторон частыми зубчиками.

– Ручки вон в те проушины приладят, зубцы заточат, и будет двуручною пилой. Самое оно деревья валить.

– А вон та? Тоже пилой?

– Тоже. Только для лесопильного стана – бревна на доски распускать.

– А это?

– Лом. Камень долбить, или иное что.

Поглядев, как дюжий коваль быстро сплющил один конец явно увесистого прута лопаточкой, а другой старательно заострил на манер копейного железка, Захар не выдержал. Оглянулся на брата, убедившись, что тот полностью занят беседой, быстро-быстро (пока его отлучку не заметили, и он сам не передумал) подошёл к груде стального "хвороста" и вцепился в один из ломов.

– Ух ты, тяжеленный какой!

Приподнял вверх, затем ослабил руки…

– Ой!..

– Ах ты неслух!

Бздын!..

Вдобавок к правой ноге недоросля, на которую "удачно" попал плоским концом лом, пострадал и его затылок – от щедрой братской оплеухи.

– Тебе что сказано было! Ни шагу от меня, мастеровым не мешать, ничего без спросу не лапать!!!

Бздын!..

– Да ладно тебе, Нафан, вспомни, как сам по дури да от излишнего рвения едва под брызги жидкого уклада не подставился.

Благодарно взглянув на нежданного защитника, лучший ученик в своей группе тихо шмыгнул носом.

– Розог ему для памяти всыпешь, вот и всё.

Благодарность из взгляда Захарки испарилась быстрее, чем капля воды в раскалённой печи.

– Ногу покажи. Да сапог сними, дурило!!! Пальцами шевельни.

Оглядев нарождающийся синячище и помяв прямо на глазах опухающую ступню, старший брат сплюнул и выдал заключение:

– Всё цело.

Дёрнул рукой, давя в себе горячее желание выдать родичу ещё один подзатыльник и свирепо пообещал:

– Доберёмся до постоялого двора, две дюжины горяченьких твоему заду пожалую!

Соученик Нафана, начальствующий над мастеровыми кузнечного цеха, весело расхохотался, весьма многозначительно поглядывая на слегка покрасневшего щеками розмысла.

– Ты это. В лекарскую избу его сведи.

– Уже отстроили, что ли? И кто там в лечцах обретается?

– Да сам-то лекарь пока не приехал – поговаривают, что будет какой-то докторишка иноземный, но с тремя учениками из нашенских недорослей. А вот травница уже десятый день как людишек болезных пользует.

Многозначительно подмигнув молодому мужчине, его ровесник вроде как равнодушно произнёс:

– Боярышня Домна Дивеева в Туле самостоятельную практику проходит.

Слегка покраснев кончиками ушей, розмысл промычал что-то неопределённое, явно завидуя младшему брату. Вернее даже, на полном серьёзе обдумывая мысль о мелком членовредительстве – после которого он с полным основанием сможет встретиться с предметом своего тайного обожания.

– Но-но! Вот как выйдешь из моего участка, так и делай что хошь, а здесь и думать не моги!..

– Да не умыслял я ничего такого, успокойся.

А уши-то заалели ещё больше. Чувствуя их предательский жар, личный ученик государя-наследника поправил шапку так, чтобы она села поплотнее, и быстро переменил тему разговора:

– Полосы уклада на хладноломкость испытывали?

– Давно уже. А сам как думаешь, откуда взялся запрет на выделку клинков и доспешного железа? Не держат наши сабли доброго удара, и всё тут.

– Мне Димитрий Иванович как-то объяснял, что это из-за избытка фосфора в укладе.

Михаил на это лишь неопределённо хмыкнул. Ишь ты, самого государя-наследника запросто так по имени-отчеству величает!

– Значит, как покупали у шведов железо, так и будем покупать, только меньше прежнего. Плохо!

– Сам знаю, что плохо. Ты мне вот что скажи. Я тут слушок ухватил, что те из наших, что за Камень Уральский поедут, сразу по прибытии боярскую шапку оденут. А вотчины на них такие большие запишут, что и удельным князьям впору?

– Слышал звон, да не знаешь, где он. Захарка!

Младший брат от неожиданного оклика слегка дёрнулся всем телом, вжимая голову в плечи.

– Поди-ка на свежий воздух.

Дождавшись, пока ковыляющий как беременная утка брат отойдёт подальше, Нафан негромко заговорил:

– Не те, кто поедет – а те, кто на месте с уроком Великого государя справится. Как первый уклад, или медь, или что иное им указанное в казну поставят, так и награда воспоследует. И насчёт вотчин не завидуй: земли отмерят изрядно, да только пахарей на ней нету. Так что вотчиннику придётся ехать назад, искать охотников до новой земли из черносошцев, да за свой счёт везти их и обустраивать. Вот так-то!..

– А кто поедет, уже определили? Нафан, ты ж меня знаешь – похлопочи, а? Век твоей помощи не забуду!..

– Тебе что, в детях боярских плохо? Лет десять послужишь, так и в дворяне выйдешь. И землица тульская куда как добра – а там лес валить надобно, корчевать пни да коряги, с голого места начинать.

– Зато там крымчаки гости редкие, а здесь мало какой год без их набега обходится!.. Нафан. Да или нет?

Подумав, молодой розмысл согласился. Отчего бы и не замолвить слово за соученика, раз от этого никакого вреда, а совсем даже наоборот, сплошная выгода?

– Да. Только и ты мне поможешь.

– Благодарствую!!! А помочь – так только скажи чем, а я уж расстараюсь!..

С явным намёком поглядев вначале на ломик, а потом и по сторонам, влюблённый розмысл попросил содействия в организации встречи с глубоко запавшей в сердце красавицей. Собственно, он бы и сам что-нибудь этакое утворил, но вовремя вспомнил что:

– Ежели сам поранюсь, Домна о том обязательно узнает.

– Вот ведь… Дурная голова. Ну, и? Хотя постой.

Внимательно оглядевшись по сторонам, начальник цеха остановил свой взор на лице возможного благодетеля. Вспомнил, как завидовал его успехам, а особенно тому, что тот выбился в личные ученики, примерился к носу и спросил:

– Готов?

– Постой, ты чего это удумал?..

– Нна!

С лёгким хрустом немаленький кулачок Михаила "подровнял" выдающийся вперёд нос царевичева розмысла, заодно выбив ему на подбородок кровавую юшку.

– Ты!..

– Да ладно, не благодари…

Глава 1

– Прочь с дороги!..

Воротная стража Тверского кремля, откровенно скучавшая и слегка потевшая в прикрытом сверху промасленными кожушками доспешном железе, резко встрепенулась и напряглась, вслушиваясь в редкие повелительные окрики и дробный топот копыт. И тут же расслабилась, ещё издали распознав в троице запылённых всадников царских гонцов – вернее, одного гонца и двоих его охранников. На полном ходу пролетев воротную арку, посланцы великого государя одним своим появлением переполошили тверских бояр и служивый люд, тут же начавший подтягиваться к усталой троице – но удовлетворить своё любопытство им так и не удалось, так как гонец, узнав об отсутствии в городе государя-наследника, ждать его в кремле не пожелал.

– Ишь!.. Похоже, дурные вести привёз. Никак крымчаки большой ордой пожаловали? Али литвины зашевелились?.. А, старшой?

Десятник воротной стражи отошёл подальше в тенёк и лениво перекрестился:

– Типун тебе на язык, дурило. Или саблей помахать невтерпёж? Так я тебя на седьмицу к постельничим сторожам могу пристроить – им лишнее чучело только в радость.

Моментально спав с лица, служилый рьяно замотал головой в отрицании. Потому что семь дней, с утра и до позднего вечера, заниматься воинским учением с постельничими – означало помимо своего желания приобрести великое множество шишек и синяков, оставшихся от пропущенных ударов. Сабельных, копейных, кулачных. Постельничим-то хорошо, их сам государь-наследник в случае нужды целит, ему же такое счастье даже и близко не светит…

– Вот то-то же. А тебе чего?

Подобравшийся к десятнику подчинённый, по молодости лет даже ещё не имеющий нормальной бороды с усами, что-то тихо спросил.

– Ну, положим, могу. И?..

Выслушав новый вопрос, а вернее даже настоятельную просьбу, старшой воротной стражи удивлённо покачал головой:

– Ещё один дурило…

Меж тем, гонец с сопровождающими добрался до указанного ему места, ещё издали заметив редкую цепь воинов в черных кафтанах – а чуть попозже и яркое пятно белоснежных одеяний государя-наследника Димитрия Иоанновича. Приблизившись к внешнему кругу охраны, троица послушно остановилась при виде вскинутой руки сотника, а потом и вовсе спешилась:

– Доброго здоровьичка, Пётр Лукич!..

– И тебе, Сергий, не хворать. С чем пожаловали?

Достав из поясного кошеля небольшой тул, посланник повернул десницу так, чтобы было хорошо видно тяжёлую печать алого сургуча. Моментально опознав оттиск личного перстня-печатки великого государя, сотник в ответ тут же низко поклонился – но освободить дорогу даже и не подумал. Впрочем, у него на то были весьма веские основания:

– Димитрий Иванович в полуденной молитве.

Это гонец уже заметил и сам – тринадцатилетний царственный отрок застыл на специально расстеленном для него коврике живой статуей, и только лёгкий ветерок время от времени шевелил тяжёлые пряди его серебряных волос. Чуть-чуть ссутулившись и преисполнившись терпеливого ожидания, посланник из Москвы понятливо кивнул и отошёл в сторонку, с умеренным любопытством оглядываясь по сторонам. А заодно пытаясь понять – отчего это старший из царевичей возжелал помолиться в чистом поле?.. Почти чистом: саженях в тридцати на восход посверкивал переливами свежей воды небольшой ручей, берущий своё начало в светлой берёзовой рощице – а на закат везде, куда доставал взгляд, виднелись потемневшие от времени пеньки и низенькая лесная поросль. Сам же наследник преклонил колени в середине удивительно сочного и яркого пятна густой травы, границы которого, между прочим, на диво точно указывали дремучие заросли сразу двух кустарников – боярышника и берсени. Причём, и это было первой странностью, они друг с другом не перемешивались, а росли этакими полукружьями, оставляя узкие проходы с двух сторон. А вторая странность заключалась в размерах и количестве колючек, торчащих во все стороны на тонких гибких ветках и побегах – их было так много, что создавалось впечатление этакого растительного "ёжика". Удивлённо хмыкнув, Сергий совсем было собрался обратиться за разъяснениями к сотнику – как его взгляд зацепился за стоящего в спокойном ожидании торгового гостя, чье имя в последнее время было сильно на слуху в стольной Москве. Многие завидовали Тимофею Викентьеву, богачеству его, удаче да оборотистости – а более всего тому, что он первый нашёл верную тропку к сердцу властного и молчаливого государя-наследника, раз за разом кланяясь ему дорогими либерейными редкостями. Некоторые, прикинув количество серебра, что потратил на это дело купец, исходили завистливой жёлчью – а другие, те что поумнее, чесали в затылках да искали его дружбы ну или хотя бы приязни. Потому что водилось у Тимофея одно из тех драгоценнейших колец, что давали возможность своему владельцу напрямую обратиться к осиянному великой благодатью целителю. И не просто обратиться, а с надеждой на излечение от чуть ли не смертельных хворей!.. Первое ходило лишь среди именитой знати, второе передавали меж детей боярских и мелких служилых дворян. Третье принадлежало сословию торговому, четвертое – духовенству, а пятое могло оказаться на пальце любого черносошного крестьянина… Ну, или какого посадского или городского ремесленника. Причём все знали – любой, пытавшийся нажиться на людском горе и нужде, будет лишён янтарного колечка. Можно было лишь передать его в дар, но никак не продать, или обменять на что-то ценное, либо каким иным способом потешить свою корысть. Исключение же из этого правила было только одно – хитроумный купец своими постоянными подношениями так задобрил старшего из царевичей, что тот время от времени награждал его кольцами тёмного янтаря, являвшимися, если можно так выразиться, дарами разового действия. То есть носящий его мог рассчитывать на исцеление – но кольца при этом лишался. Вспомнив некоторые слухи насчёт того, сколько именно серебра гость торговый просит с желающих приобрести кольцо, гонец кинул на любителя книг неприязненный взгляд и демонстративно сплюнул. На людской беде наживается!.. Этому сребролюбцу о душе бы подумать, а он вместо того вовсю канатные и ткацкие мастерские ставит, да иных купцов гостиной сотни щемит нещадно, продавая парусину чуть ли не дешевле конопли, из коей она и соткана…

Услышав какой-то невнятный звук со стороны одного из охранников, Сергий кинул в его сторону короткий взгляд – и тут же ощутил, как его пронизал словно бы тёплый ветерок, забравший с собой накопившуюся усталость. Резко повернув голову, гонец буквально прилип взглядом к фигуре рослого отрока, который как раз в этот момент одним плавным движением поднялся на ноги. Явно привычным жестом откинул тяжёлые пряди живого серебра назад, запрокинул красивое лицо к невозможной синеве бездонного неба…

– Теперь-то можно, Пётр Лукич?

– Нет.

Постояв немного, наследник великого государя медленно двинулся вдоль колючей боярышниковой "изгороди", время от времени легко касаясь её листков. Достав небольшой кинжал, он с заметным усилием срезал не особо толстую ветку, повертел её в руках и разочарованно отбросил прочь – после чего повторил все свои действия в отношении зарослей барсеня, только на сей раз, вместо чувства разочарования на его лице проявилось явное недовольство. Понять бы ещё, чем?.. Тем временем тринадцатилетний царевич вновь ненадолго замер на месте. Затем вернул клинок в ножны, сложил руки за спиной и прогулочным шагом вышел из странного пятна зелени, находясь при этом в лёгкой задумчивости. Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовалась исходящая от царственного отрока благодать – в груди разгорался невидимый огонь, тело наливалось силой и невероятной жаждой движения, а восприятие обострилось так, что!..

– Гонец.

Опомнившись после незаметного тычка в спину (спасибо сотнику!), мужчина согнулся в искренне-низком, и отчасти благоговейном поклоне, одновременно протягивая вперёд изящный кожаный тул. Внимательно глянув на затейливый оттиск единорога, выдавленный на алой капле сургуча, первенец великого государя легонько надавил ухоженными пальцами на печать, безжалостно её ломая. Вскрыл футляр, вытянул на свет божий плотную бумагу, развернул, и почти сразу изогнул бровь в удивлении.

– Хм?..

Скрутив обратно грамоту с родительским посланием, царевич на краткое мгновение задумался:

– Пока отдыхайте. Ступай.

Дождавшись, пока мужчина в шапке царского гонца отдалится на пару-тройку саженей, Дмитрий перевёл взгляд на сотника своей охраны, и вместо долгих разговоров вручил ему отцовское письмо. Лишний раз подчеркнуть своё доверие, а заодно прилюдно честь немалую оказать – опять же, и языком трепаться не надо.

– Великое посольство литовское… Через двадцать дней будет в Москве? Никак литвины новое перемирие желают устроить?..

– То лишь батюшке ведомо. Выезжаем поутру, налегке – в Гжель.

С почтением вернув бумагу, к коей прикладывал руку и мысль сам великий государь, старшой царевичевой стражи отошёл в сторонку, жестом подозвав к себе десятников – а освободившееся место занял чересчур сребролюбивый купец Суровского ряда, держащий в руках малый отрез некрашеной шерстяной ткани.

– Получилось, Димитрий Иванович, как есть получилось!..

Наблюдая, как руки царевича пристрастно мнут и растягивают довольно тонкое полотно, торговый гость горделиво улыбался. С гарусом фламандской или испанской выделки его ткань конечно не сравнится. А вот с той, что делают в королевстве Польском – очень даже! И шалон у его ткачих тоже вполне хорош выходит. Вот только с льняным атласом покамест беда – никак не получается, проклятый… Ну да ничего, со временем и божьей помощью и с этим делом сладим!

– Славно.

– А с той шерсти, что похуже, кошмы делаем, да валенки потихоньку катать начали. Хорошая обувка получается – тёплая да лёгкая. Красивая, опять же.

Слегка отвернувшись, Тимофей едва слышно пробормотал:

– Жалко только, что дешёвая.

Не обращая никакого внимания на стенания самого крупного производителя канатов и парусины московского царства, его тринадцатилетний покровитель и некоторым образом компаньон аккуратно свернул отрез ткани в небольшой свёрточек.

– Очень хорошо.

Разом просветлевший ликом мужчина поклонился, пряча тем самым по-детски счастливую улыбку. А разогнувшись, он уже был привычно серьёзен:

– Государь мой. Семь гостей торговых Суровского ряда, да с полторы дюжины купцов гостиной сотни не раз уже интересовались, не желаю ли я собрать товарищество, дабы купно вести все дела торговые. Я на то обещал подумать.

Вместе с последними словами Тимофей медленно вытянул из поясного кошеля несколько сложенных вчетверо листков бумаги. Медленно – потому что быстрые или суетливые движения рядом с наследником его стража очень не любила.

– Вот.

Быстро пробежав по именам московских купцов и слегка задержавшись на суммах, которые эти достойные негоцианты грозились вложить в новое для них дело устройства ткацких и канатных мануфактур, Дмитрий с некоторым удивлением осознал, что некоторые старомосковские торговцы имеют просто-таки уникальный нюх на возможную прибыль. Да и такое слово как "монополия" им явно знакомо. Почему? Да потому, что если правильно распорядиться их заинтересованностью и серебром, то лет через десять-пятнадцать весь лён, конопля и шерсть царства московского будут продаваться иноземным купцам только в виде ткани, войлока, парусины и всяких там верёвок-канатов.

– После долгих размышлений ты решишь, что товарищество дело хорошее. О том, как будет устроено дело, узнаешь через двадцать дней, когда я буду в Москве. Сам же до того времени подумай, откуда возьмёшь новых людишек на ткацкие станы и просаки, и где надо поставить под них новые амбары. А лучше не просто подумай, но и сделай роспись потребного тебе.

– Всё исполню, Димитрий Иванович.

Подманив одного из чернокафтанников, царевич отдал ему свёрточек ткани и едва заметным жестом отослал прочь.

– Как твои сыновья?

– Радуют. Елпидия хочу в этом году вместо себя в плавание до Антверпена отправить – чтобы себя показал да на Фландрию поглядел. А у Калистратки недавно последний молочный зубик прорезался… Уж такой он у меня непоседа!..

С тщательно скрытым пониманием поглядев на счастливого отца, наследник престола московского чуть наклонил голову и тихо произнёс:

– Я очень доволен тобой, Тимофей сын Викентия. А значит, мне должно наградить тебя за твою верную службу.

Синие глаза начали потихоньку наливаться небесным огнём.

– Помня то, что ты сделал, я позволю тебе самому выбрать награду… Говори.

Купец, слегка пригнувшийся от легчайшего дуновения пронизывающей все и вся силы, немного помолчал, а затем приложил ладонь к сердцу:

– Служить тебе, государь – вот моя награда.

Миг-другой – и ощущение благодати, исходящей от тринадцатилетнего целителя, бесследно исчезло. Вместо этого, с лёгкой усмешкой в голосе и искрами смеха в глазах, государь-наследник Димитрий Иванович задумчиво протянул:

– Ну, раз тебе третий сын не нужен…

***

Заседание Думы боярской в первый день июня года от Сотворения мира семь тысяч семьдесят четвертого проходило непривычно бурно. Как, впрочем, и пять предыдущих – ну так и вопрос того стоил. Воевать с Великим княжеством Литовским дальше, или склонить слух к предложению доброго мира? За первое были неоспоримые успехи русских полков, неизменно громивших всех своих супротивников. Воеводы, вкусившие долгожданных побед. Купцы из гостей торговых, почуявшие леготу для своей иноземной торговлишки, да избавление от части пошлин да поборов. А так же те из набольших людей царства Московского, коих великий государь обошёл плодороднейшими землями под Полоцком, испоместив там худородных служилых дворян и отличившихся воев из числа детей боярских. Эти и за землю зубами держаться будут, и благодетелю своему по гроб жизни верой и правдою служить. Как же! Были чуть ли не голытьбой, а стали уважаемыми помещиками… Кстати, новоявленные помещики, если бы имели слово среди думных бояр, все как один так же высказались бы за продолжение войны. Потому что одним из условий мирного договора с литвинами был возврат честно завоёванного Полоцка – а вместе с ним и окрестных земель.

– А я говорю, Риги нам не видать!

– С чего это? Кто что взял, того и будет!..

Два боярина свирепо бодались взглядами, воинственно сжимая кулаки.

Бумц!

Тяжёлый посох в руках Головы боярской думы Бельского слегка охладил накал страстей.

– Говорим по одному, да не забывая о вежестве. Василий Михайлович Юрьев?..

Степенно огладив поседевшую бороду, думной боярин мельком покосился на царя, внимательно слушающего каждое произнесённое в Грановитой палате слово:

– Через Ригу проходят все пути торговые Великого княжества Литовского. Да и у королевства Польского в этом городе немалый интерес – по Двине-реке у них большая часть зёрна и леса до покупателей плывёт. Кто же такое отдаст в чужие руки?

Переждав согласный гул своих сторонников, дальний родственник правящей династии солидно откашлялся и продолжил:

– И Полоцк им для того же нужен.

Бумц!

Намекнув уже открывшему было рот противнику-собеседнику Василия Михайловича на соблюдение порядка, Голова боярской Думы покачал увесистый посох в руках. Как жаль, что нельзя им треснуть по маковке некоторым особо крикливым неслухам!

– А вот Ревель они нам отдадут – ежели, конечно, мы его у шведа сами сможем взять. И Выборг. А весь север Ливонии и так уже под нами. За остальное же можно, и даже нужно побороться. Я за крепкий мир и дружбу с литвинами!

Что началось после этих слов! Если бы не присутствие великого государя и его наследника, иные бояре и в бороды своим соперникам вцепиться не постеснялись бы, и кулаками по бокам отходить. Потому что уж больно заманчивы были предложения послов – предложивших взять, да и разделить земли Ливонского ордена между Царством Московским и Великим княжеством Литовским. По-соседски так. И по принципу – кто какую землю успел занять, тот ею и владеть будет. А ту часть Ливонии, что уже успели взять под себя шведы, предлагалось совместными усилиями освободить от их нежелательного присутствия, и опять же мирно поделить.

– Да ты никак позабыл, что Ревель есть город-порт? И Выборг тоже. А?!! Их без кораблей брать – только зря силы да время тратить. Али ты войско по воде, аки посуху, погонишь? Умник.

– Корабли можно и у Дании попросить!

– Так они тебе их и дали.

– Так и дадут! У них со шведами война, так что полдюжины кораблей для такого дела всяко наскребут. И Любек ганзейский чем-нито поможет, им шведы всю торговлишку с нами рушат. Они же не полные дурни, такую возможность упускать? Не то, что некоторые…

– Что сказал, пень трухлявый!?!

– А ну, руками не замай!

Бумц! Бумц! Бумц!

Разгоревшийся словесный поединок, едва не перешедший в выяснение отношения на кулаках, сначала утихомирил Бельский, а окончательно потушил сам великий государь, с явным недовольством шевельнувшийся на троне.

– Что скажет Вяземский?

В установившейся тишине поименованный Иоанном Васильевичем встал на ноги, и тут же легко поклонился своему повелителю.

– Само по себе Великое княжество Литовское слабо, а Жигимонт Август по сей день не объявил посполитое рушение. За нами же – ни одного поражения. Зачем делится, когда можно взять под себя всё?..

Согласные шепотки пролетели по Грановитой палате тихой волной.

– Со шведами у нас договор мирный, а Рига куда как лучше Ревеля будет, и уж тем более Выборга. Возьмём её, и тогда вот где у нас Литва с Польшей будут!

Князь с довольным выражением лица потряс перед собой жилистым кулаком.

– Чуть что не по-нашему, враз торговлишку им задушим! Держава Московская с того будет становиться сильнее, а они начнут потихоньку слабеть – что может быть лучше? А как укрепимся в Риге да на ливонских землях, можно и о Ревеле подумать. Я за войну, великий государь.

Бумц!

Думные бояре, вздумавшие поддержать это заявление согласным гулом голосов, поспешно умолкли, внимательно слушая великого князя.

– Тебе слово, Хворостинин.

Молодой и не шибко родовитый, но отлично проявивший себя воевода пружинисто встал на ноги и низко поклонился – сначала Иоанну Васильевичу, затем его наследнику Димитрию Иоанновичу, а потом и набольшим людям царства московского.

– Воюем мы хорошо, это правда. И Ливонию под себя взять можем – и это тоже правда. Только не вся. Вои русские сильны и храбры, но вот по части доспехов и доброго оружия мы литвинам уступаем. У нас дети боярские в тягиляях и кольчужках, а у них вся шляхта в бахтерцах и пансырях. Да таких, что не враз и саблей возьмёшь! В огненном бое тако же – пока до сшибки дело дойдёт, они из седельных пистолей чуть не весь первый ряд из сёдел вышибают! Так что победы наши немалой кровью оплачены.

– Всё плохо, все умрут, хе-хе…

Проигнорировав тихий шепоток-насмешку, Хворостинин продолжил отвечать:

– Пока мы бьём литвинов, к землям Ливонским присматриваются соседние державы. И если Швеция с Данией заняты длящейся меж ними войной, то королевству Польскому ничего не мешает двинуть свои полки на нас. А под такое дело и крымчаки пожалуют – поди, Жигимот найдёт, чем хана на большой набег сподвигнуть.

– Верно! Мы и сами так делали, когда Казань да Астрахань воевали!

Бумц!

В боярских рядах вновь воцарилась тишина.

– Слово моё таково: заедино с Великим княжеством повоевать всю Ливонию, да миром её и разделить. Одна выгода получится – шведов в море скинем, с датчанами отношения улучшим, а если Жигимонт Август что недоброе удумает, так против того литовская шляхта встанет, из боязни потерять новые земли. А даже если и не встанет – с одной державой воевать куда как сподручнее, нежели супротив четырех. Я за мир, великий государь!

Вновь поклонившись своему повелителю и его наследнику, воевода Хворостинин сел обратно на скамью – а Иоанн Васильевич, с некоторой рассеянностью поглядывая на бояр, ненадолго задумался. Затем кивнул, словно бы с чем-то соглашаясь, и вызвал следующего оратора:

– Князь Михаил Иванович Воротынский. Что скажешь?

Без особой спешки вздев себя на ноги, родовитый боярин отвесил аккуратный поклон царю и его наследнику, после чего повернулся к собратьям по думской скамье. Им кланяться не стал (вот ещё!), вместо этого степенно огладив начинающую седеть бороду и усы.

– Вот тут говорят, что надобно воевать. Дело хорошее, не спорю. Землица там неплохая, да и добыча… Кхм. Только у меня два вопроса. Первое – откуда взять новых воев, взамен пораненных и убитых? Тульские, рязанские да и прочие порубежные помещики с ранней весны и до поздней осени супротив ногаев и крымчаков заслон держат. Да в степь дозорами ходят, да строительство новых засечных черт охраняют. Поверстать их Ливонию воевать?.. Можно. Только степные людоловы сразу о том проведают – а они в последнее время меньше чем в три-пять тысяч сабель в набеги и вовсе не ходят. Отучили мы их, с божьей помощью, считанными сотнями-то налетать.

Великий князь на это заявление благосклонно кивнул, и один из основных авторов нового Устава о станичной и порубежной службе тут же огляделся по сторонам – все ли то видели?

– И второй вопрос. Чтобы дальше с Литвой воевать, серебро надобно. Сами ведаете, в казне ныне пустовато. Амбары хлебные по городам строим? Строим!.. Избы лекарские и аптечные, опять же. Сразу три засечных черты, да к ним две дюжины малых крепостиц, да четыре городка. В Сибири острожки ставим? Пушечный приказ на выделку орудий из тульского уклада переводим?

Михаил Иванович чуть помолчал.

– Нет, конечно, можно собрать новые полки из посошной рати – но толку с них супротив литовской и польской шляхты… Плетями разгонят. Так что воевать-то можно, да вот только не на что. Да и некому.

Оглядев как своих сторонников, так и несогласных с ним противников мира, старый князь слегка напоказ поманил к себе одного из думских писцов.

– Мыслю я, пора бы уже и замириться с Великим княжеством Литовским – хотя бы и ради другого, очень важного дела.

Приняв у писца тоненькую книжицу в невзрачном переплёте и небрежно покрутив ей перед боярами и окольничими, Воротынский прояснил своё заявление:

– Вот тут прописаны все набеги степняков, даже самые малые, а так же исчислен весь разор, что они учинили. Одних только душ православных в полон увели два раза по сто тысяч, да втрое больше посекли и стрелами побили, пока захватывали и на рабские рынки вели! Скотины домашней, рухляди, иного прочего… А сколько пожгли-попортили? Да если всё на серебро перевести, хватило бы по всей Москве копийками дороги замостить!.. По всей Руси у церквей купола вызолотить! Ров с валом и частоколом поперёк всего Крыма поставить!!!

Тряхнув книжицей в последний раз, Михаил Иванович бросил её обратно писцу и продолжил, не обращая внимания на поднявшийся шум:

– Вот с кем воевать надо, вот от кого беречься.

Следом за ударом посоха прозвучал и голос думского Головы:

– Тих-ха!

Ничуть не удивлённый (или хотя бы заинтересованный) непонятно откуда взявшимися подсчётами и росписями, царь внимательно оглядел две дюжины думных бояр и дворян, а поседевший на порубежной службе князь подвёл черту под своей речью:

– Можно воевать – но года этак через два-три, когда под защитой новых засечных черт можно будет распахать много хорошей землицы. Раненые выздоровеют, взамен убитых подрастут новые вои, оружия и припасов впрок заготовим, серебра поднакопим. А уж там… Я за мир, великий государь!

Едва заметно качнув головой, увенчанной тяжёлой шапкой Мономаха, царь явно напоказ задумался – и, пользуясь этим, тут же оживились противники Воротынского. Особенно громко проявил себя Пётр Иванович Шуйский, вполголоса поинтересовавшийся у главного порубежника царства Московского – где же это он взял такую книжицу со столь забавными измышлениями? И нельзя ли и ему в том же самом месте прикупить свежих побасёнок?

– Сказки эти, Пётр Иванович, писаны дьяками Разрядного, Земского и Поместного приказов для государя-наследника Димитрия Иоанновича. А вот цифирь касательно потерь от степных набегов исчислял он сам – и коли ты этому не веришь, али нашёл ошибку какую, так сделай милость, поправь?..

Невольно дёрнув подбородком, Шуйский поперхнулся заготовленными вопросами и потерял всяческий интерес к обсуждению книжицы. Зато его моментально приобрели все остальные – даже те, кто и не думал после окончания Боярской Думы попросить оную почитать. Потому что первенец великого князя уже успел показать себя большим умником – не в последнюю очередь потому, что все его подсчёты-расчёты неизменно оказывались верными. Что в цифири, что в устройстве разных заводов и прочих новых дел…

Бумц!

Тактично напомнив всем присутствующим о порядке, Бельский вновь замер – а великий государь, "прекратив" размышлять, перевёл взгляд на своего верного сторонника. Может быть. Потому что в последнее время завелись у правителя некоторые сомнения в той самой верности…

– Андрей Михайлович?..

Князь Курбский долгих речей держать не стал, высказавшись коротко и по существу:

– Я за войну, великий государь.

Как вскоре оказалось, кардинально противоположной позиции придерживался окольничий Пётр Головин, чей род исправно поставлял московским владыкам надёжных и умелых казначеев. И князь Мстиславский, давно уже поддерживающий своего государя во всех его решениях, и основные трудности видящий лишь в том, чтобы правильно угадать пожелания своего повелителя.

– Что скажет Горбатый-Шуйский?

Поклонившись великому князю и его наследнику, князь Александр оглядел своих сотоварищей по думской скамье. Кланяться он им и не подумал – ещё чего! Его род всего лишь на ступеньку ниже московской династии, и не ему кланяться всяким там худородным.

– Думаю, великий государь, надо отдать Полоцк литвинам обратно. Город разорён, людишек в нем изрядно поубавилось, а мастеровые из него давно уже в иных местах обжились. Но отдать надобно не запросто так, а в обмен на добрые земли. Хотя бы те, где стоят городки Усвят и Озерище – хорошая мена выйдет!

Столь глубокую заботу о пользе государственной князь проявлял не зря. Из земель вокруг Полоцка ему не досталось и малой пяди, а добыча с полоцкого похода уже давно нашла приют в его сундуках. Пора было смотреть в будущее! Которое явно было за Ливонскими землями (уж там-то он своего не упустит!) и добычей с Ревеля и Выборга. Да и в Риге был хороший шанс чего-нибудь ухватить – вряд ли литвины откажутся от небольшой военной помощи.

– Я за мир, великий государь.

Вновь "задумавшись" о пользе своей державы, Иоанн Васильевич выдержал долгую паузу, затем внимательно оглядел думных бояр, слишком многие из которых упорно желали повоевать. Кстати, Шуйские, коих три года назад отстранили от вождения полков, как раз желали продолжения свары больше всех… Что ж, благодаря светлой голове своего первенца, у правителя было достаточно "кнутов" и "пряников" для того, чтобы направить боярское стадо в нужном ему направлении.

– Порешим о перемирии позже, ещё раз хорошенько всё обдумав и взвесив возможную пользу и вред.

Набольшие люди царства московского тут же согласно загудели: во-первых, действительно негоже было решать всё второпях. Всего-то десятый день обсуждение идёт – куда спешить?.. Как раз будет время склонить на свою сторону тех, кто пока ещё колебался в сомнениях. Ну, и в-третьих – некоторым надобно было твёрдо уяснить – чего же на самом деле желает сам государь и его наследник. Ошибка в таких делах смерти подобна!..

– Пока же есть два дела, в разрешении которых мне нужен неотложный совет.

Родовитые тут же встрепенулись, умолкая.

– Первое дело.

Подхватив со стоящего рядом с троном малого поставца свиток, великий князь небрежно повертел его в руках.

– Людишки розмысловые, коих воевода Бутурлин разослал по землям Камня Уральского и царства Сибирского, отыскали богатую серебряную руду.

Гуу!!!

Новость была куда как хороша!.. Потому что до сего дня не было у Руси своего серебра – приходилось скупать голландские талеры да иную серебряную монету, и перечеканивать из них свою деньгу. А тут!..

Бумц!

В моментально наступившей стараниями Бельского тишине хозяин державы продолжил, старательно давя насмешливую улыбку:

– А по берегам реки Миасс нашлось и самородное золото. Что присоветуете, бояре?

В этот раз Голове Думы пришлось изрядно поработать посохом, добиваясь тишины – уж больно возбудились бояре от таких перспектив.

– Второе же дело касаемо устроения казённых хлебных амбаров.

Родовитые тут же поскучнели, а троица князей так даже и моментально загрустила. Допустивший на сегодняшнем заседании изрядную промашку Пётр Иванович Шуйский, явно бодрящийся Иван Андреевич Шуйский и сильно похудевший в последнее время Федор Скопин-Шуйский – совсем не рады были царскому вниманию. Потому что не ждали от оного ничего для себя хорошего. Зато явственно встрепенулся молчавший до того митрополит московский и всея Руси Макарий, а вслед за ним проявил заинтересованность во взгляде и государь-наследник Димитрий Иоаннович.

– Из тридцати пяти к назначенному сроку будут полностью готовы лишь осьмнадцать. Ещё три достроят чуток попозже. Остальные же…

Новый свиток перекочевал с поставца в сильные мужские руки.

– Только ямы под основания и откопали.

Отбросив бумагу обратно, царь сжал резные подлокотники трона и ласково так осведомился:

– И как же это понимать?..

***

Стольник и кравчий великий литовский, каштелян трокский, староста белзский, ошмянский и пуньский, а так же – Глава Великого посольства Литовского, Юрий Ходкевич слегка нервничал. И одновременно, был преисполнен крайнего любопытства. Разумеется, подобная двойственность чувств у сорокадвухлетнего мужчины, опытного воина и политика, имела под собой очень веские основания: и первым из них были верные сведения о бушевавших в Боярской Думе прениях между сторонниками мира и приверженцами продолжения войны. Кто из них возьмёт верх, пока было неясно – особенно из-за того, что сам Великий князь Московии ещё ничего определённого не решил. Последнее литовского дипломата одновременно и тревожило, и давало определённые надежды: если бы государь московитов твёрдо хотел войны, то предложения мира отвергли бы сразу. Или нет? Ведь если подумать, то царским войскам тоже не помешало бы небольшое перемирие, дабы подтянуть свежие силы и основательнее укрепиться на захваченной земле. Вторым же основанием, вернее причиной крайнего любопытства, был старший из царевичей царства Московского. Какие о нем ходили слухи!..

– Оружие!..

Недовольно нахмурившись, родовитый магнат земли литовской невольно покосился на своё сопровождение, держащее на руках широкие серебряные блюда с дарами. Но всё же послушно и без малейших пререканий снял с себя оружейный пояс, одновременно наблюдая за тем, как его особо доверенных слуг быстро обыскали. Нет, конечно же глава великого посольства мог и возмутиться подобным гостеприимством… Но тогда аудиенции ему не видать как своих ушей.

– Прошу.

А увидеть того, о ком ходило просто дикое количество сплетён и совсем уж невероятных побасёнок, хотелось очень сильно – особенно в свете того, что сам Юрий Ходкевич был очень верующим человеком. Правда, с точки зрения католической церкви, не вполне хорошим христианином, ибо исповедовал лютеранскую ересь – но для юного православного царевича это обстоятельство должно было быть несущественным. Ему что католики, что лютеране, что кальвинисты – всё без разницы, все на одно лицо… Или нет? Всё же тринадцатилетний целитель, по слухам, был весьма религиозен – а значит, мог проявить некоторую предвзятость по отношению к нему?.. Отбросив несвоевременные размышления, каштелян трокский вошёл в распахнутую перед ним дверь, мимоходом огляделся, шагая за служкой, и замер, поражённый прямо в сердце – потому что зеркало, которое он увидел, было просто чудовищно больших размеров. В человеческий рост!!!

– Езус Кристос!..

Недоверчиво огладив гладкий подбородок и длинные усы, мужчина вгляделся в невероятно чистое отражение, в первый раз за всю свою жизнь так четко видя себя со стороны. Редкие нити седины в волосах, морщинки вокруг глаз, волевой и властный взгляд, гордая осанка… Ставшая ещё заметней и горделивей.

– А ну пшел.

Напомнив сквозь зубы слуге, позабывшему всё на свете при виде такой диковинки, его место (ишь что вздумал, рожу свою в зеркало совать!), родовитый шляхтич хватанул ладонью воздух рядом с левым бедром в поисках сабельной рукояти – и тут же вспомнил, что верная карабель осталась в руках дворцовой стражи. С некоторым трудом оторвавшись от своего изображения, достойный представитель рода Ходкевичей продолжил путь, успев подметить понимающую усмешку провожатого.

– Радный пан Юрий Ходкевич к государю-наследнику!..

Неторопливо проговаривая все положенные слова приветствия, мужчина откровенно разглядывал хозяина покоев, сразу же отметив для себя, что в одном слухи точно не врали – наследник престола московского был очень красив. Даже слишком красив! Нежная кожа лица и рук, аккуратно расчёсанная грива серебряных волос, ровные, и явно УХОЖЕННЫЕ ногти… Ха, да если бы не мужские одежды, царевича можно было бы перепутать и с царевной!..

– Нравлюсь?

Опомнившись и растерянно кашлянув от насмешливо-высокомерного вопроса, радный пан легко поклонился, скрывая тем самым возникшую неловкость – а затем и вовсе ненадолго отвернулся, подзывая одного из дворцовых служек (интересно, а куда делись его слуги?!..) с блюдом, на котором лежал первый дар:

– Сие чудо, государь-наследник, родилось в испанском Толедо, и проделало немалый путь…

Взяв в руки затейливо изукрашенный пояс, он слегка напоказ надавил на один из рубинов рядом с пряжкой довольно несуразного (и потёртого) вида.

Щелк!

И в руках литовского вельможи оказался уже и не пояс, а тяжёлая шпага в богатых ножнах. Наполовину вытянув клинок, блеснувший золотистыми коленцами булата (и подметив краем глаза, как к нему тотчас подшагнула дворцовая стража) он с небрежной гордостью добавил:

– С равной лёгкостью рубит и шелковый плат, и добрую кольчугу.

Вернув шпагу-пояс на блюдо, Юрий Александрович с немалым огорчением увидел, что его дар совсем не заинтересовал тринадцатилетнего царевича. Неужели в нем нет извечной мужской тяги к красивому оружию? К тому же немалой редкости, и возрастом едва ли не в сотню лет! Впрочем, никак не выразив охватившее его разочарование, стольник и кравчий великий литовский подозвал к себе второго служку с блюдом:

– Позвольте также поднести вам несколько книг.

Вот теперь магнат подметил все признаки явного интереса, отчего тут же слегка приободрился и продолжил вещать:

– Первая и вторая есть древние исторические хроники, третью же сравнительно недавно написал Сигизмунд Герберштейн…

– Как же. Довольно забавное произведение, эти его "Записки о Московии".

Замолчав, но ничуть не обидевшись на то, что его перебили, глава великого посольства проследил, как лежащие на блюдах книги уплывают по направлению к хозяину покоев. У которого сквозь высокомерное равнодушие явственно проступил лёгкий интерес – а значит, гость всё делает более чем правильно!..

– Сочинение декана капитула собора святого Вита в Праге, Козьмы Пражского, поименованное "Чешскими хрониками". Год тысяча сто девятнадцатый от рождества Христова.

Бережно вернув первый из трёх потрёпанных томов на блюдо, красивый юноша взял следующий исторический труд (тоже, кстати, представленный тремя книгами, причём заметно большего размера):

– "Хроники и деяния князей и правителей польских". Составлено скромным бенедиктинским монахом Галлом в году от рождества Христова одна тысяча сто двенадцатом.

Ещё один слух о царевиче получил своё подтверждение, ибо современную латынь знали многие (собственно, почти вся шляхта Великого княжества Литовского и немалая часть русских бояр), а вот бегло читать на старой латыни удавалось только монастырским монахам – да и то, далеко не всем. Тем временем, небрежно повертев в руках творение австрийского барона и дипломата фон Герберштейна, наследник отчего-то сильно им заинтересовался:

– Кто выбирал эти инкунабулы?

– Я сам, государь-наследник.

Одним лишь взглядом услав вон служек и двух из четырех стражей, царевич медленно пролистал "Записки о Московии".

– Хороший выбор… Хм, несколько страниц слиплось. Видимо, кто-то пил пиво во время чтения?

В первый раз за всё время аудиенции улыбнувшись, юноша жестом предложил гостю приблизиться и сесть – одновременно с этим начав листать "Чешские хроники".

– Опять эти страницы!..

Вновь улыбнувшись, тринадцатилетний любитель книг спокойно попросил:

– Радный пан, вы мне не поможете?

Недоумевая от такой прихоти, Юрий Ходкевич бережно разделил пожелтевшие от времени пергаментные листы. Кстати, последние такой разлуке заметно упрямились, и чтобы не порвать тонкие страницы, ему пришлось пару-тройку раз лизнуть кончики пальцев языком – чтобы те не скользили по гладкой велени.

– Благодарю.

Отложив книги в сторону, царственный юноша едва заметно улыбнулся – и литовский дипломат тут же использовал благоприятный момент:

– Государь-наследник, могу ли я спросить вас?.. Какими вы видите отношения меж царством Московским и Великим княжеством Литовским?

В двери неслышно проскользнула молодая и довольно красивая служанка, поставившая на стол кубки удивительно прозрачного стекла на витой золотой ножке – после чего наполнила один из них вином, а второй фруктовой водой.

– Отношения меж нашими государствами определяет мой отец, великий государь Иоанн Васильевич, и Дума Боярская – я же пока не завёл на этот счёт своего мнения.

Незаметно потерев внезапно зазудевшую внутреннюю сторону ладони и ничуть не разочаровавшись столь расплывчатым ответом, магнат продолжил свой напор:

– Но вы ведь понимаете, что даже худой мир лучше доброй ссоры?

В ответ царевич лишь согласно кивнул, продолжая внимательно смотреть на гостя невозможно-яркими синими глазами. Кстати, подтверждая тем самым ещё один слух.

– А вы не знаете, что именно думает великий князь… О целях нашего посольства?

Ладонь у мужчины зудеть перестала – зато внезапно начало покалывать в висках.

– Знаю.

Сказано это было легко – и вместе с этим так, что каштелян трокский невольно выпрямился, чувствуя, что узнает сейчас что-то важное.

– И что же он… Решит?

Отпив из своего кубка, будущий государь чуть-чуть тряхнул головой, убирая с глаз одинокую прядь:

– От вас зависит, радный пан.

– Простите, государь-наследник, не понял. Как это?

Отставив питьё прочь, синеглазый юноша вновь едва заметно улыбнулся, но заговорил совсем о другом:

– В своё время на землях Востока придумали довольно занятный способ устранения неугодных. Бралась рукопись, желательно редкая, и яд определённого вида. Затем этой отравой пропитывалось несколько страниц – не больше дюжины, и желательно так, чтобы они слиплись. После чего инкунабулу подносили в дар, и новый хозяин, пытаясь её прочесть, волей-неволей касался своей смерти, добровольно принимая её внутрь – когда смачивал слюной кончики пальцев… Чувствуете, как яд распространяется по вашим жилам? Занятное ощущение, не правда ли? Впрочем, я продолжу. Познакомившись с этими милыми восточными традициями во время крестовых походов за освобождение Гроба Господня, монахи католических орденов, а так же некоторые итальянские и испанские аристократы внимательно их изучили. А со временем начали потихонечку использовать. Слушая размеренный, и вместе с тем благожелательный голос хозяина покоев, Юрий Ходкевич поначалу подумал, что над ним жестоко шутят.

– Впрочем, кто-то и не потихоньку – например, Родриго из рода Борджиа, избранный в своё время Папой Римским под именем Александра Шестого…

Однако в том, что всё всерьёз, его убедило собственное тело. Нарастающий жар во рту, как будто он по ошибке съел добрую меру жгучего перца; усиливающаяся слабость и лёгкое головокружение; покрасневшие и начавшие опухать пальцы. Те самые пальцы, которыми он листал слипшиеся пергаментные страницы!..

– Это лишнее.

Оглянувшись, глава великого посольства против своей воли слегка дёрнулся – потому что дворцовая стража как раз неслышно отходила назад, убирая боевые ножи.

– Радный пан, я слабо разбираюсь в законах и установлениях Великого княжества Литовского и королевства Польского. Вы не подскажете, как у вас казнят отравителей, посягнувших на жизнь государя или его наследника?

Попытавшись встать, дабы с честью ответить на прямое обвинение, родовитый шляхтич вдруг понял, что не чувствует ног. Совсем. Вдобавок, виски и лоб вдруг резко пробило испариной.

– Государь-наследник.

Слава богу, руки его пока слушались, хотя уже едва заметно дрожали – приложив ладонь к сердцу, мужчина неловко поклонился.

– Клянусь всем, что у меня есть, я не знал…

Против своей воли Юрий Александрович поперхнулся – потому что необыкновенно яркие глаза царственного юноши вдруг засияли белым светом, превращая его в подлинного ангела. Ангела Смерти!..

– Что же ты замолчал? Говори, я слушаю тебя.

– Призываю в свидетели Бога – я невиновен!!!

Сиявший небесным огнём взгляд резко утратил свою силу.

– Он тебя не слышит… Как, впрочем, и любого из католиков.

Встав, царевич приблизился и плавно перекрестил кубок с вином.

– Зато услышал я. Пей.

Изо всех сил стараясь не торопиться, и всё равно проливая на грудь драгоценную влагу, магнат влил в себя противоядие – а его спаситель как-то мимоходом глянул на одного из своих стражей, тут же скользнувшего за дверь, и вернулся на прежнее место.

– У тебя есть враги?

Чувствуя, как возвращается к нему жизнь, Юрий Александрович позволил себе осторожно кивнуть.

– Кто из них ненавидит тебя более всех?

Чтобы ответить, сорока двухлетнему вельможе рода Ходкевичей не понадобилось вспоминать или предаваться долгим размышлениям:

– Радзивиллы!..

– Вот как? Не думал, что им выгодна неудача великого посольства.

Тихий стук двери за его спиной отвлёк каштеляна трокского и старосту белзского от кровожадных мыслей.

– Как зовут твоих слуг?

Со слабым удивлением поглядев на своих подручников (до них ли сейчас?), глава великого посольства нехотя ответил:

– Чеслав и Сбышек.

– Они верны тебе?

В ожидании ответа царевич взял в руки "Записки о Московии" и лениво их полистал.

– Да, государь-наследник.

– Хэк!..

Дворцовый страж одним смазанным от скорости движением вышиб сознание из Чеслава, после чего быстро уволок его безвольное тело за дверь. Пригнувшийся и шарахнувшийся в сторону Сбышек в покоях тоже надолго не задержался – но ушёл своими ногами, явно не понимая, чему именно он только что стал свидетелем.

– Ты ошибаешься, радный пан – не все из твоих слуг верны именно тебе. Некоторые получают свои тридцать серебряников совсем от другого господина…

Отбросив творение фон Гербенштейна прочь, первенец великого государя Московии учтиво кивнул:

– Я благодарю тебя за твой ТРЕТИЙ дар – думаю, батюшке будет очень интересно, кто именно хочет моей смерти и неудачи великого посольства.

– Но?..

– Возможно, тебе дадут прочитать допросные листы.

Вновь тряхнув головой из-за непослушных прядей, царственный юноша милостиво улыбнулся:

– Думаю, что мелкое недоразумение с книжными страницами не выйдет за пределы моих покоев. Если, конечно, твой второй слуга действительно верен ТЕБЕ.

– Благодарю, государь-наследник!..

Видя, что хозяин покоев вновь стал высокомерно равнодушен, литовский дипломат отчётливо понял, что аудиенция подошла к своему концу.

– Надеюсь, что произошедшее никак не скажется на… Отношениях меж нашими государствами?

Встав (причём так, что и магнат поневоле вскочил следом), царевич подошёл ближе к гостю.

– Не скажется – тем более, что твоё посольство ещё только подъезжало к Москве, а решение по нему уже было принято.

Подавив буквально рвущийся с губ вопрос (какое оно, это решение?!?), каштелян трокский продолжил почтительно слушать – потому что голос его собеседника наполнился вдруг тяжёлой властностью, и прерывать его осмелился бы только безумец.

– А что касается отношений меж мной и родом Ходкевичей, то… Общие враги сближают, не правда ли?..

Подняв левую руку, государь-наследник Димитрий Иоаннович медленно снял с мизинца простое кольцо тёмного янтаря – после чего и передал оное главе великого посольства.

– Ступай.

Поклонившись так, как не кланялся и своему великому князю Сигизмунду Августу, родовитый шляхтич прижал воистину царский подарок к правой половине груди. Ещё раз поклонился, и почтительно попятился к двери – находясь в полном смятении чувств. За довольно короткое время он ощутил дыхание смерти (причём не только своей, но и остального посольства – уж покушения на своего первенца великий князь Иоанн Васильевич никому бы не простил!), затем его исцелили, обелили его доброе имя и честь, нашли слугу-изменника… Какие намёки он услышал, какие предложения!!! Даже если великое посольство окончится полной неудачей – для него самого и рода Ходкевичей оно принесло больше, чем он мог рассчитывать в самых смелых своих мечтах. Остановившись прямо посередине одного из дворцовых переходов, дабы внимательно оглядеть янтарное колечко, сорока двухлетний мужчина прочитал начальные слова Символа Веры, выгравированные на внутреннем ободке кольца. Взвесил его на руке и бережно убрал в тайный кармашек на поясе, пробормотав напоследок:

– Вот и не верь после этого слухам!..

Глава 2

В самом сердце Теремного дворца – царских покоях, вот уже третий день было неладно. Пользуясь тем, что великий государь Иоанн Васильевич на радостях от благополучного заключения "мира на вечные времена" с Великим княжеством Литовским, отбыл со своей молодой супругой на соколиную охоту, в царский Кабинет проникли посторонние люди, и начали там громко шуметь и вести совсем не государственные речи.

– Потихонечку опускай. Да говорю же тебе, тише! От так. Придави-ка здесь, а я пока расклиню.

Тук-тук-тук!..

– И охота тебе этот куль сквозь все три поверха тащить? Эвон, в окошко сбрось, только не пришиби кого ненароком…

Бух!

– И раз!.. И два!

Запах свежего дерева, горячего воска, сырой штукатурки и свежих красок буквально переполнял светлицу, где великий государь занимался державными заботами.

– А что они делают? Мить?..

После вопроса, заданного звонким девчоночьим голоском, суета мастеровых моментально прекратилась – а сами они согнулись в низких поклонах перед наследником трона и его сестрой, девятилетней царевной Евдокией.

– Продолжайте.

Первым ожил постельничий дьяк, приглядывающий за мастеровыми. Затем вернулись к жизни скрёбки в руках у трёх плотников, коими те "освежали" дубовые плахи пола перед вощением. Вслед за ними начали шевелиться столяры, собирающие нечто непонятное на двух мощных опорах, а ещё два плотника, как раз выломавшие из проёма старое окно, бережно прислонили его к стене и стали готовиться к установке нового…

– Это наш подарок батюшке, Дуня.

Сначала осторожно, а потом смелей потрогав золотистые завитки тонкой стружки, малолетняя царевна немного удивилась:

– Наш?..

– Конечно наш. Федор придумал узор, который выложили цветным стеклом по краям новых переплётов. Вон тот, видишь?

Дмитрий аккуратно приподнял кусок поскони, укрывающий временно снятые с новых окон створки, показав ей труды младшего из царевичей.

– Иван измыслил для батюшки новый стулец.

Ещё одна посконная тряпка слетела прочь, открывая любопытному взгляду что-то вроде небольшого трона на четырех изогнутых резных ножках – обтянутого красным аксамитом, и с вышитым на спинке золотыми и серебрянными нитками державным двуглавым орлом.

– Присядь. Удобно?

– Ага. Мягкий. А ты что придумал?

– Стол. И вон те полки для свитков и книг.

Поглядев на покряхтывающих от натуги столяров, как раз укладывающих в обклад из морёного дуба мраморную столешницу, обтянутую плотным зелёным сукном, Евдокия внезапно надулась:

– А я ничего не подарила, да?..

– Как это ничего? Иди-ка сюда.

Подведя её к большому коробу и развернув тряпки на одном из свёртков, лежащих в нем, Дмитрий покачал в руке красивый подсвечник, выточенный из светло-зеленого оникса.

– Не узнаешь?

На всякий случай шмыгнув покрасневшим носиком, девочка вгляделась:

– Нет.

Ничуть не огорчившись, старший брат порылся среди свёртков, взяв в руку точёную чернильницу.

– А это?

– Тоже нет!

Завернув в тряпицы оникс нежно-бежевого цвета, первенец Иоанна Васильевича запустил руку глубже, явно выискивая что-то конкретное. Нашёл. Сначала стаканчик для разноцветных чертилок, затем точилку для них, исполненную в виде оскалившего пасть медведя, и напоследок – палочки со стальными перьями-наконечниками.

– Ой! Помню – я его рисовала.

Девичий ноготок поскрёб темно-коричневого медведя по вздетой для удара лапе. Затем в тоненьких пальцах оказались золотая и серебряная палочки для письма, которые девятилетняя царевна тоже как-то рисовала, заодно придумывая им форму. Между прочим, не просто так, а по просьбе старшего брата! А он значит, даже не сказал!.. Легонько дёрнув за серебряные пряди, Евдокия притворно надулась:

– Обманщик. И притворщик. Бяка!

Хмыкнув, любимый братик стянул с неё расшитый крупными жемчужинами волосник, после чего, не обращая никакого внимание на её возмущённое бурчание, погладил старательно заплетённые косички.

– Пойдём, не будем тут мешать.

Строптиво топнув ножкой и вырвавшись из родственных объятий, Дуня уже непритворно расстроилась. Едва-едва пришли, она ещё толком ничего и не рассмотрела – а уже уходить?.. Вот ещё!

– Не пойду! Я на тебя обиделась!..

Бум-бздынь!

От неловкого движения столяра слетела на пол и рассыпалась коробка с коловоротом и сменными насадками-свёрлами – Евдокия же разом оказалась за спиной брата, опасливо выглядывая из-под его правой руки.

– Жаль. А я как раз думал почитать с тобой какую-нибудь сказку. Может даже и новую…

Стоило ему отвернуться и отойти буквально на пару шагов, как сзади прозвучал пронизанный обильными сомнениями голос девятилетней привереды:

– Новую? А про что?..

– Какая разница. Ты ведь обиделась, а значит, и читать ничего не будем.

– Ну Ми-итя!.. Скажи, какую?

Резко остановившись – так, что сестра буквально ткнулась ему в спину головой, Дмитрий вроде как нехотя развернулся:

– Даже и не знаю. Ты ведь, поди, ещё и мой урок не сделала?

Вместо ответа девочка прикрыла свои чудесные голубые глазки и на пару мгновений замерла.

– Какая ты у меня умница!.. Что же, по трудам и награда – выбирай сказку сама.

– Хочу про Аленький цветочек!.. Ой, нет – новую хочу! А как называется?

Брат и сестра уже покинули Кабинет, поэтому любопытствующим мастеровым пришлось изрядно постараться, чтобы расслышать что-то вроде:

– Быль про храбрую девочку Елизавету, её верного пса Тотошку, и доброго кудесника Изумрудного города…

Когда вдоволь натешившийся соколиной охотой великий государь вернулся в Москву, в его покои уже второй день как вернулась привычная тишина и порядок.

– Уже можно?!..

– Нет!!!

Облепившие своего родителя младшие царевичи и царевна потянули его вперёд, кое-как втиснувшись в дверной проем Кабинета – Дмитрий же, довольно улыбаясь, следовал позади расшалившихся детей, уговоривших отца закрыть глаза повязкой.

– А теперь?..

– Можно-можно!!!

Поддёв сложенный втрое шелковый платок (ничего другого под рукой не оказалось), Иоанн Васильевич тут же замолчал, удивлённо осматриваясь. Когда старшенький попросил дозволения на "небольшую перестановку по своему вкусу" в Кабинете, он с лёгким сердцем разрешил – раз его первенец просит, почему бы и нет? Придумщик он известный, давно уже не ребёнок (к сожалению), так что худого уж точно не утворит.

– Батюшка, тебе не нравится?

Прежние глухие свинцовые переплёты с ровно-одинаковыми кусочками слюды бесследно исчезли, а на их месте появились распашные окна из дерева и прозрачного стекла – отчего солнечные лучи впервые за долгое время беспрепятственно освещали затейливую роспись стен и потолка, придавая ей какой-то незнакомый вид. Блестели вощёным буком аккуратно-одинаковые полки, занявшие добрую половину одной из стен – кто-то уже успел бросить на них пару книг и одинокий свиток… Но более всего привлекал внимание хозяина покоев стол незнакомого вида и стоящий в дальнем уголке странно высокий и массивный поставец.

– Отчего же. Нравится, и даже очень!.. Дайте-ка я вас расцелую!..

Незамедлительно выполнив своё намерение, растроганный отец поблагодарил каждого из отпрысков, после чего отправил среднего и младшего сыновей смывать с себя пыль странствий (как-никак, вместе с ним на охоте были!), дочке же шепнул про корзинку с маленькими детёнышами горностая в её покоях.

– Сыно, ты про этот стол мне все уши прожужжал?

Старшенький, стоявший у двери, тут же приблизился:

– Про него, батюшка.

Полюбовавшись искусно вышитым двуглавым орлом и одобрительно хмыкнув, великий государь решительно уселся на стулец, откинулся на спинку и добродушно распорядился:

– Показывай, что тут к чему.

– Да, батюшка. Вот тут и тут выдвижные ящички для важных бумаг и иного прочего. Здесь набор для письма – чертилки, перья стальные и обычные, чернильница…

Надо сказать, царственному родителю очень понравилась ровная гладь столешницы и медведь-точилка – а так же потаённый ящичек, становящийся доступным только при одновременном нажатии на два разных места стола.

– Как, говоришь? Завиток и?..

– Вот этот выступ.

С тихим щелчком часть резной панели сдвинулась в сторону, позволяя тем самым себя подхватить. И вытянуть – обнажая внутренности небольшого, и пока ещё пустующего ящичка.

Щелк!

Панель встала на место, а великий государь царства Московского встал на одно колено и придирчиво осмотрел место тайника.

– Изрядно. А кто делал?

– Ефрем, столяр Особливого амбара. Рассказать никому не сможет.

– Что, крестоцеловальную клятву тебе дал? Хм. А это что?

Высокий поставец несуразного вида оказался совсем даже и не поставцом – а толстостенным ящиком из уклада. Нет, снаружи-то как раз было дерево…

– Изрядно!.. А где проушины для замка?

Приглядевшись, хозяин Кабинета тут же обнаружил небольшую замочную скважину.

– Вот он где?..

– Нет, батюшка, это обманка, запор же устроен иначе. Видишь вот эти четыре кругляшка с внутренней стороны дверцы?

Трр!..

Медленно, так, чтобы отец всё хорошенько разглядел и запомнил, Дмитрий набрал четыре цифры и захлопнул дверку первого в мире сейфа с кодовым замком. Затем подёргал ручку, и опять же медленно и напоказ выставил те же самые цифры на небольших наборных дисках, довольно хорошо замаскированных под элементы внешней отделки. Лёгкое движение руки, и дверка плавно распахнулась, открывая доступ к трём абсолютно пустым отделениям. Дважды родителю ничего показывать или объяснять не понадобилось.

– Это что же, любые цифирьки можно накрутить? Так. А ежели по твоим крутилкам чем тяжёлым ударить? Молотом, например?

– Сломаются. Тогда, чтобы открыть, придётся ОЧЕНЬ долго зубилом рубить. За полгода может чего и выйдет…

– А иначе – никак?

– Никак, батюшка.

Оглядев слегка утопленную в корпус дверку и небольшой зазор, довольный "именинник" погладил стальное хранилище в том месте, где внутри видел хитрые петли. Попробуй их достань зубилом – снаружи-то?!..

– М-дам, изрядно.

Самостоятельно закрыв-открыв подарок, великий князь расплылся в довольной улыбке. Такие новинки ему нравились!..

– Что за мастер делал?

– Ящик и дверку с петлями отлили на заводе в Туле. Замок сделал сам, и собрал всё вместе – тоже сам.

Давно уже переставший удивляться талантам своего первенца, царь с лёгким довольством хмыкнул, в какой раз думая – любит его бог, раз такого сына послал. Ох любит!!! Потискав Митьку в крепких объятиях (исключительно по-отечески!), и порядком взъерошив тяжёлую гриву волос, тридцатипятилетний родитель в полный голос рассмеялся.

– Ну батюшка!..

– Поговори ещё у меня.

Довольный, как!.. В общем, сильно довольный Иоанн Васильевич проследовал в свою спальню, где первым же делом вскрыл окованный толстыми железными полосами сундук – после чего и перетаскал его содержимое (при самой деятельной помощи сына, конечно) в новое хранилище. Тубусы с картами заняли нижнее, самое большое отделение – такое большое, что в нем поместились и все важные челобитные с донесениями (а также и доносы). В среднее одна за другой легли пять книжиц – между прочим, удивительно похожих на ту, что с месяц назад вертел в своих руках князь Воротынский. И опять же – с полдюжины грамоток самых разных размеров. Ну а самое верхнее отделение удостоилось всего двух книжиц изрядно потёртого вида и десятка пухлых мешочков с самым разным содержимым. В одной калите было серебро, в шести других – полновесное золото, ну а последние две не звенели, а тихонечко побрякивали. Так, как если бы в них были драгоценные камни…

– Вот теперь можно и в мыльню идти. Федька с Ванькой нас, поди, уже заждались. А, сыно?

Однако, сохранить хорошее настроение надолго им было не суждено – потому что недалеко от заветной дверки в царские мыльни отцу и сыну попался на глаза служивый в кафтане постельничего дьяка. Стоял он смирно, но выглядел при этом так, что и самому недалёкому умом стало бы понятно, что приказной имеет очень важные вести.

– Говори?..

Низко поклонившись, плюгавенький служитель приблизился и что-то зашептал. Дмитрий не слушал, что именно докладывает постельничий дьяк, хотя, при желании, и мог бы – отец не держал от него особых секретов. Какие тайны от наследника и первейшей опоры в державных делах?.. Нет, он сам не стремился вникать во все без исключения родительские заботы – потому что ему и своих хватало, с избытком.

– Ступай.

Зато изменившееся настроение родителя ощутил моментально – исчез добродушно-тёплый настрой с оттенками горделивого счастья, а на смену ему пришло раздражение, густо замешанное на непонятной опаске (за него?) и желании кого-нибудь прибить. Желательно – очень мучительно, да чтобы подольше, подольше!..

– Батюшка?

– Пойдём.

Только через полтора часа, вдоволь посидев в парилке, опробовав (в основном на сыновьях) веники из свежих берёзовых листьев и залив прорезавшуюся жажду прохладным духмянистым квасом, Иоанн Васильевич отмяк душой. Услав младшеньких остывать и одеваться, царственный отец похлопал ладонью рядом с собой, приглашая старшего садиться поближе.

– Верные людишки с Литвы весточку прислали.

Моментально поняв, о чем идёт речь, Дмитрий насторожился – уж слишком много надежд и планов он связывал с тем, чтобы отцовские прознатчики установили УДОБНЫХ для него заказчиков покушения на его жизнь. Даже, наверное, и не удобных – а единственно необходимых. Мало ли что там Ходкевич лепетал про вечных соперников своего рода, магнатов Радзивиллов? Даже если вдруг это и правда, всё равно – мелко, слишком мелко для задуманного…

– Бенедиктинцы.

Чувствуя, как в родителе вновь начинает разгораться гневный огонь, сереброволосый подросток легонько погладил отцовскую руку.

– Я сразу о том говорил, батюшка – или иезуиты, или бенедиктинцы.

– Помню. Как и о том, что сам Жигимонт Август к сему злоумышлению руку приложил.

Не сдержавшись, глава правящего дома рыкнул в приступе злобы:

– Прихвостень папежный, сам пустоцветом живёт, и других потомства лишить желает!!! Словно тать ночной, все дела свои норовит исподтишка обстряпать…

Окончательно успокоившись, московский властитель не удержался и сплюнул на пол.

– Висковатов ведь доподлинно вызнал – Жигимонтишке мир и дружба меж нами и Литвой, что в сердце нож острый!..

Дверь в предбанник открылась, пропуская князя Вяземского.

– Поди вон!

Афанасия словно ветром сдуло. Не приходилось даже и сомневаться – через пять минут все заинтересованные лица уже будут знать о плохом настроении повелителя.

– Что молчишь, сыно?

– Думаю и вспоминаю, батюшка.

– И о чем же ты думаешь?

– О том, что долг платежом красен. И о том, почему меня поперёд тебя отравить решили.

Внимательно поглядев на своего наследника, Иоанн Васильевич надолго замолчал. Убийство правителя соседней державы не было чем-то запретным – если смерть приходила к нему на бранном поле. Или в результате ловко организованного дворцового переворота. Бунт черни или смута среди бояр тоже были уважительной причиной – слабому государю не дано удержать власть. Остальное же… Было невместно. С другой стороны, раз последний Ягеллон действует столь бесчестно, так и держать его стоит не за собрата-государя, а за погань, чести никогда не имевшую! А с такими – всё дозволено, всё разрешено. Хотя конечно торопиться с такими решениями никак нельзя, надобно всё хорошенько обдумать и взвесить.

– Ты, сынок, живое доказательство того, что вера наша истинная. Что деяниями и помыслами своими мы идём по стезе, заповеданной Создателем. Всего лишь прослышав о благодати твоей, людишки литовские да польские переходят под руку Москвы. Под нашу руку! А не станет Жигимонтишки – и всё княжество Литовское от королевства Польского тотчас отшатнётся, государя себе на стороне искать станет. Бояр да шляхты православной там покамест поболее, чем предателей-католиков!

Помолчав и бесцельно погоняв стаканчик с квасом по столу, тридцатипятилетний Рюрикович внезапно хмыкнул:

– В посольстве великом многие именитые литвины к тебе присматривались. О делах и привычках твоих расспрашивали – что за нрав у тебя, какие забавы любишь, и не бываешь ли гневлив попусту. Смекаешь, Митька, к чему их интерес?

– Да, батюшка. Только католики, и в особенности иезуиты костьми лягут – но не допустят меня на трон великого князя Литовского.

– Ну, это мы ещё поглядим… Ладно, что ты думаешь, я понял. А вспоминал о чем?

– Поначалу о бабке двоюродной, княгине Елене Ивановне. Потом о бабушке родной, Елене Васильевне. А напоследок и матушка вспомнилась.

Намёк получился что надо, ибо все три великих княгини умерли как раз от яда. Поэтому совсем не удивительно, что прямо на глазах у сына отец потемнел лицом, и с явственной надеждой поинтересовался:

– Узнал, кто Настеньку отравил?..

– Сколько не вопрошал об этом, знание сие так и не открылось.

Сереброволосый подросток и его родитель помолчали, каждый думая о своём.

– Батюшка. Папежники не успокоятся, пока не добьются своего. Есть яды, называемые составными, и состоящие из нескольких разных жидкостей. Каждая в отдельности безвредна, поэтому – сколько ни снимай с питья и еды пробы, такую добавку не различишь. Соединившись же в теле жертвы, они превращаются в страшную отраву. Ещё есть яды с долгим действием, добавляемые малыми частями…

– Я и без тебя про то знаю!..

Моментально вспыхнув и так же быстро успокоившись, великий государь Московский пошарил взглядом в поисках вина. Не нашёл, и тут же нетерпеливо прикрикнул:

– Эй, кто там есть?!..

Почти без задержки показался один из служек – ближные бояре и дворяне, кои обычно и прислуживали князю в банных делах, предпочли проявить предусмотрительную скромность.

– Вина.

Вновь оставшись вдвоём, отец положил руку на плечо сына, тем самым молчаливо извиняясь. Открылась дверь, пропуская князя Вяземского, рискнувшего вновь появиться перед гневными очами своего повелителя, тихо стукнул стеклянный графинчик с вином и небольшой серебряный кубок…

– Ступай, Афоня.

Подождав, пока дверка плотно закроется, Иоанн Васильевич самолично наплескал себе вина, затем с сомнением поглядел на сына. Подумал, но всё же налил и ему. Кваса.

– Про яды твои составные много кто слышал, да никто их не видел – аптекарь наш Арендишка как-то говаривал, что-де перевелись умельцы, способные такое сварить. И я те его слова крепко проверял, сыно. Так что не бери себе в голову все эти…

– Я могу.

Открывший было рот для очередной успокоительной сентенции, правитель понял, что вновь недооценил таланты своего первенца.

– М-да.

– Батюшка. От меня не скрыть любую отраву в еде и питьё – но ты, и братья с сестрой того не могут. Я… Очень боюсь потерять кого либо из вас. Как матушку.

– Ну-ну, откуда такие мысли?

Осушив свой кубок, Иоанн Васильевич вздохнул и слегка сгорбился. Вновь налил себе вина, чуть-чуть поколебался, затем всё же выплеснул на пол квас из берестяной кружечки сына и наполнил её сладковатой романеей. Не полностью, конечно – наполовину.

– Вижу ведь, придумал уже что-то. Говори уж.

Через пять минут размеренного шепота, разбавленного очень тихими вопросами и ответами, великий государь, царь и великий князь всея Руси ненадолго замер в полной недвижимости, затем медленно и как-то грузно поднялся, напрочь позабыв о вине. Уже перешагнув высокий порог, он остановился, глянул на вскочивших на ноги ближников и нехотя обернулся назад:

– Я подумаю.

***

Тёплой июльской ночью царящая в небе Луна, заметив наплывающие с запада дождевые тучи, начала светить особенно ярко – с извечным своим любопытством заглядывая в окна домов и проникая в людские чаянья и сны. Скользила пальчиками прозрачных лучей по крестьянам и боярам, ремесленникам и купцам, монахам и воинам, смотрела – и не видела ничего для себя нового. Хотя?.. Проникнув сквозь удивительно чистое и большое стекло в одну из спален Теремного дворца, небесная красавица прикоснулась к разметавшейся по подушке светлой гриве волос, скользнула по нежной коже лица и закинутой за голову руке…

Ш-шш!

Проснувшись посреди ночи от слитного шороха мелких капель дождя, Дмитрий пару мгновений соображал, что это такое его прервало его сон, наполненный весьма сладкими видениями. Зевнул, чуть шевельнулся, после чего приподнял покрывало и со слабым удивлением обозрел кое-какую часть своего тела, победно вздыбившуюся вверх.

– Вот блин…

Глубоко вздохнув, он с несколькими "потягушечками" покинул ложе, находясь в непонятном состоянии: вроде бы образовался весомый повод для радости, но отчего-то хотелось сходить по-маленькому и завалиться спать. Увы, пока он наполнял нужную бадейку, сон (подлец этакий!) куда-то убежал. Прислушавшись к себе ещё раз, царевич сладко зевнул, прошлёпал к открытому на ночь окну и выставил наружу руку, которую тут же обдало мокрой прохладой.

"Душа хочет спать, а тело нет. Ну что за жизнь, а?".

Постояв, нагой подросток ненадолго вернулся к ложу за покрывалом, а заодно привычно-бездумным движением подхватил с малого поставца и можжевёловые четки – после чего и устроился на подоконнике со всеми возможными удобствами. Разум, наслаждающийся звуками и запахами тёплого ночного дождя, потихоньку заполнялся мыслями, и созерцатель сам не заметил, как начал лениво размышлять. Поначалу о том, что сразу после полудня его ждёт двухдневная дорога в Тверь, и значит – здравствуйте активные тренировки с луком, самострелом, седельными пистолетами и (разумеется) саблей и копьём. Затем мысли плавно перешли на новости из Ливонии, коими с ним щедро поделился отец: притихшая на время война вспыхнула там с новой силой, но не против Литвы, а вместе с ней – последнее обстоятельство весьма неприятно удивило как шведов, так и датчан. Впрочем, последние своё недовольство постарались скрыть, и пока русско-литовские полки спешно подтягивали к Риге, Выборгу и Ревелю осадные жерла , датские дипломаты упорно торговались, набивая цену за участие своих кораблей в полной блокировке городов-портов с моря. Вроде бы, дело шло к согласию…

Косой порыв ветра бросил мелкие капли небесной влаги внутрь окна, слегка намочив краешек покрывала, лицо и часть белеющих в темноте волос.

– Тьфу ты!..

Сплюнув в окошко, наследник царства Московского поёрзал на подоконнике, отодвигаясь чуть подальше от шаловливого ветра – а мысли его оставили Ливонскую войну и коснулись вещей более мирных и прозаических. К примеру, недовольства того, как проходит его "производственная практика" в Тверском уделе.

"М-да, практика получается откровенно корявой – урывками и мимоходом. Зато в Туле вдоволь насиделся, в Гжель часто заглядываю, а Александровская слобода так вообще, вторым домом стала. И как в таких условиях познакомиться поближе с тверской элитой и купечеством? Особенно если вокруг крутится куча приказных дьяков и прочих "помогальщиков" из Москвы?..".

Нет, совсем уж бесполезными свои "набеги" на белокаменный кремль Твери он назвать не мог – потому что кое-каких перспективных купцов и бояр удельного княжества он всё же приметил. Да и опыт самостоятельного правления тоже приобрёл, заодно проверив свои возможности администратора и управителя. Конечно, нельзя было сказать, что княжество под ним расцвело и резко разбогатело, нет. Но некоторое (причём вполне заметное) оживление в делах строительных и купеческих определённо имело место быть. А уж гостей и паломников в городе образовался зпметный переизбыток – желающие хоть краешком глаза увидеть государя-наследника, испить благословлённой им воды или получить исцеление прибывали в Тверь чуть ли не толпами, и иногда устраивали тринадцатилетнему целителю настоящую осаду.

– Н-да.

Честно говоря, царевич очень надеялся на то, что его будущая "полевая практика" как военачальника пройдёт более… Спокойно и продуктивно. И очень желательно, так сказать, "одним куском". Тем более что тонкости военных действий на западной границе ему обещались преподать более чем успешные воеводы князья Хворостинин и Горбатый-Шуйский. А как именно гонять степняков на востоке, взялся научить чрезвычайно опытный порубежник князь Воротынский, и его главный подручный воевода Адашев. Вот уж кого удача любила как родного, и благосклонно улыбалась каждый раз, когда тот планировал и совершал дерзкие набеги в крымскую степь!.. Благодаря стараниям окольничего мелкие и средние кочевья степняков уже не рисковали приближаться к рубежам царства Московского ближе, чем на пять дневных переходов. А те, кто рисковал, рано или поздно лишались всего, что имели – включая и собственные жизни.

Грр-рм!

Слабенький отзвук далёкого грома на мгновение перекрыл шорох дождя, отвлекая сереброволосого подростка от тягучих размышлений – вернее, направляя их в другое русло. Заканчивался июнь года тысяча пятьсот шестьдесят шестого от рождества Христова, но никакой Опричнины великий государь царства Московского так и не объявил. И в этом Дмитрий видел свою первую крупную победу: начав с демонстрации своих способностей, он продолжил обрабатывать царственного отца аккуратно продуманными "озарениями и предсказаниями", обставляя свои "пророческие откровения" таким образом, чтобы часть сведений можно было легко проверить. Со временем, всего лишь подождав два-три года. Скорая смерть османского султана Сулеймана Великолепного, золото, медь и драгоценные камни Урала, серебро Нерчинска, набеги степняков, моровое поветрие, неурожайные года… В плюс пошли и новые производства, которые "осиянный благодатью царевич" с грехом пополам строил, запускал и налаживал – те же печи для фарфора пришлось переделывать семь раз! А насчёт Тульского сталелитейного вообще были сильные сомнения, что его получится "поставить в строй". Однако ж справился!..

– Да уж…

И теперь эти новые производства наполняют казну полноводным ручейком серебра. Вернее, не так. Сам по себе новый источник русских серебряных чешуек и голландских талеров зародился ещё до появления производств фарфора, стекла и стали – тогда, когда казна стала продавать излишки бумаги новой выделки. Затем в один прекрасный день всех челобитчиков обязали писать свои прошения только на особой бумаге с оттисками державных орлов – и хилые струйки серебра немедля окрепли и налились силой, превращаясь в тоненький, но постоянный ручеёк. Опять же, тоненьким он был до того, как в Гжели начали выделывать большие листы на диво прозрачного стекла. После появления фарфора (поначалу достаточно грубого и без какой-либо росписи), уже вполне себе большой ручей стал потихоньку разрастаться в мелкую речку – по мере того, как новость о русском фарфоре и фаянсе, изделиях их уклада, бумаге и стекле достигала иноземных купцов. Вот уж кто поначалу просто не верил своим ушам, а потом и привалившему счастью!.. Ведь Московия куда как ближе Китая, а значит и обернуться с товаром можно не один, а все два, а то и три раза – лишь бы денег хватало. Ну а на месте их ждал настоящий шок при виде зеркал просто невозможных размеров и чистоты отражения – последние, кстати, добавили в потоки серебра толстые золотые струйки…

"И наверняка – седины и многочисленных инфарктов стеклодувам с острова Мурано – потому что их зеркала в сравнении с выделанными в Гжели есть полное дерьмо. Да и стекло их тоже – мелковатое и мутноватое. Ничего, Венеция государство богатое, не обеднеет".

Действительно, когда он в своё время (и в прошлой жизни) наткнулся на описание того, как венецианские стеклодувы "ваяли" свои зеркала, то не удержался от уважительного покачивания головой – мастера с Мурано явно знали толк в извращениях. Для начала они выдували из стекла относительно небольшую сферу. Чуть-чуть её остужали, затем заливали внутрь зеркальную амальгаму на ртути, способную поспорить своей ядовитостью с чистым мышьяком. Опять ждали, затем в очередной раз дырявили сферу, сливая амальгаму (и попутно вдыхая её испарения), осторожно разрезали стекло на несколько частей, старательно их распрямляли… Получая кривоватые зеркальца размерами чуть больше мужской ладони. Но даже за такие шедевры им с превеликой охотой платили золотом по весу!.. Кстати, последнее Дмитрий совсем не собирался как-то изменять – более того, он специально озаботился тем, чтобы гжельские зеркала – все как одно – отличались повышенной сверх необходимого толщиной и весом. Про их "великанские" размеры, понятное дело, не стоило и упоминать – недаром же первый "заход" Великого посольства Литовского в Грановитую палату едва не обернулся тяжёлыми увечьями у гордой шляхты. Потому что так вытаращить глаза, а потом ими же периодически косить на четыре ростовых зеркала в богатых рамах, закреплённых на стене у самого входа – никакого здоровья не хватит, хотя бы и богатырского.

"Интересно, если бы Ходкевич и прочие дипломаты узнали, что проволочки с их официальным приёмом были только лишь из-за того, что в Гжели не успели изготовить зеркала и расписные фарфоровые сервизы для великодержавных понтов. Они бы обиделись?".

Осознав, что его мысли пошли немного не в том направлении, подросток недовольно шевельнулся, медленно перебирая можжевёловые бусины четок. Его стараниями, а так же благодаря архипастырю московскому Макарию, опасность Опричнины удалось если и не устранить, то сильно ослабить – направив мысли и деяния Иоанна Васильевича в сторону от быстрого, но изрядно кровавого пути укрепления государственной власти, в русло постепенных изменений. Зачем бороться с открытым недовольством, а то и сопротивлением родовитой знати царства Московского, насильно забирая все прежние вольности и привилегии, когда можно (и нужно!) устроить всё так, чтобы эта самая знать сама себя ослабляла? Помочь одной группировке родовитых против другой, затем руками третьей добить победителя… Разумеется, для подобного образа действий требовалось определённое терпение и хитрость – но уж этих качеств у великого князя было достаточно. В качестве примера можно было привести некогда сплочённый клан князей Шуйских. Четыре года назад потомки младшего брата Александра Невского почти по любому вопросу выступали единым фронтом – а теперь? Князь Горбатый-Шуйский в большой чести, как победоносный воевода, и во всем поддерживает своего государя. Князья же Шуйские, Пётр Иванович и Иван Андреевич, совсем наоборот, в опале. Так как были уличены перед Боярской Думой в нецелевом использовании казённых средств и небрежении порученным им делом.

"Сами же свалили все дела на Федора Скопина-Шуйского, а потом удивляются – чего это их ругают, а его сдержанно похвалили? Дятлы!".

Нет, опальные вельможи конечно же пытались оправдаться тем, что они де – воины и управители, а строительные дела им несколько чужды…Что же, великий государь милостив и справедлив: немного их пожурил, присудил вернуть неправильно израсходованное серебро, наложил большую пеню сверху, после чего направил порядком обедневших воителей-управителей на возведение Рязанской засечной черты. Там и от степняков надо постоянно отмахиваться, и посошной ратью управлять – короче, самое оно, чтобы полной мерой проявить все свои таланты!

– Проворуются, как пить дать проворуются.

В качестве меры поощрения, работников, отличившихся на устроении засечной черты, планировалось награждать – не деньгами, конечно. Косами, пилами, лопатами, ножами-топорами. Откованными, между прочим, из тульского уклада. Чтобы Шуйские, да не поправили свои дела продажей таких наград? Да быть того не может!.. А после того как их воровство вскроется, прямая им дорога за Камень Уральский, осваивать новые вотчины – старые же отойдут в казну, с полного на то одобрения Боярской Думы. Ну, может и не одобрения, но понимание данного действа точно будет присутствовать.

"А если думные бояре не проявят должной чуткости и понимания, отец мигом припомнит уже им все многочисленные грешки – например, допущенные при составлении Бархатных книг ".

Вспомнив, какой переполох и суета образовались два года назад среди всех князей, бояр и дворян, наследник трона ядовито улыбнулся: по указу его царственного родителя, для попадания в эти самые книги родовитые царства Московского должны были документально подтвердить своё высокое происхождение. Жалованные грамоты на вотчины и титулы, записи в церковных книгах, упоминания в монастырских летописях – всё это было достаточным доказательством. Да вот беда: слишком уж часто случались свары меж удельными княжествами Руси, и очень уж хорошо в этих сварах горел пергамент…

"Кстати, чернильные строчки ещё и неплохо подчищали или правили все, кому было не лень. Потому что иногда получалось так, что запись о родовитом пращуре есть, но лучше бы её и вовсе не было – или предок в своё время измазался в чем-нибудь дурнопахнущем с политическим уклоном, или выставился совсем уж откровенным предателем и братоубийцей".

Впрочем, это мало кого останавливало. Тех же, кто никаких грамот и записей не имел вовсе, шли по веками проверенному пути подношений и челобитных. Первое доставалось думным боярам и приказным писцам, второе же, вместе с обильными доносами на мздоимцев-бояр, попадало в руки Иоанна Васильевича, и бережно хранилось. До поры, до времени.

Грр-рм!

Поворчав напоследок далёким громом, дождь стал утихать, постепенно превращаясь в слабую морось – которую расшалившийся ветер тут же начал закидывать в открытое окно. Сладко зевнув, Дмитрий вдохнул летние запахи и глянул на ложе, уже заждавшееся своего хозяина. Вернув свой взгляд за окно, он увидел, как по мокрой земле кремля осторожно передвигается десяток стрельцов, направляющихся на смену воротной страже – и тут же вспомнил про ещё одну причину, по которой Опричнина не состоялась. То бишь про полтысячи сирот-недорослей, поверстанных на государеву службу из боярских детей и бедных дворян – как говорилось в указе, "для устройства нового стрелецкого полка". Это если официально. А если неофициально и правду – то в подмосковной деревне с редким названием Берёзовка как раз заканчивали строительство казарм, в коих следующие четыре года будут жить и учиться воинскому делу будущие командиры пехотных и кавалерийских полков. Пять-шесть лет, и у великого государя Московии появится весомый аргумент в виде регулярной армии, способной поприжать боярскую вольницу и остудить самые горячие головы родовитой знати. До температуры сырой земли.

"Будут, обязательно будут у отца свои янычары! А потом они и ко мне по наследству перейдут – лишь бы серебра на обучение, обмундирование-вооружение и содержание хватило…".

Вдоволь посмаковав далёкие перспективы, Дмитрий внезапно ощутил мимолётный приступ озноба – впрочем, навстречу ему из средоточия тут же плеснула волна ласкового тепла. Простейшие манипуляции с собственной энергетикой стали настолько привычны, что уже не требовали даже и малейшего участия сознания… Чуть дрогнули пальцы, поглаживая гладкие бусины четок, затем подросток слегка привстал, намереваясь дойти уже наконец до ложа – но замер, а потом и вовсе сел обратно. Поднёс правую ладонь к лицу, разглядывая три янтарных шарика и невзрачный серебряный крест, сжал одну из трёх золотистых бусин, вновь ощущая непривычно-упругую подвижность давно уже окаменевшей древней смолы.

– Не понял?..

***

Коснувшись самым краешком далёкого горизонта, ласковое июньское солнце тут же раскрасило пушисто-белые облака во всевозможные оттенки ало-жёлтых цветов. Затем россыпью мелких золотистых брызг окатило закованные в слюду узкие окна-бойницы тверского княжеского терема, окрасило в ало-розовый цвет его бревенчатые стены… А напоследок уставшее за день светило отразилось от ухоженного оружия и бахтерцов небольшого воинского отряда, успевшего в Тверь аккурат до закрытия ворот.

– С прибытием, государь-наследник!

Благосклонно кивнув на приветствие дозорной стражи, синеглазый отрок неспешно перекрестился на икону Иоанна Предтечи, закреплённую в стрельчатом киоте над воротной аркой. Затем ласково похлопал по шее своего вороного аргамака, обещая ему скорый отдых – отчего тот без малейших понуканий двинулся вперёд, горделиво неся своего всадника. Глухой стук копыт тут же стал громче и звонче – потому что подковы били уже не по сырой земле, а по булыжной мостовой, появившейся в результате особого "каменного" налога князя тверского Димитрия Иоанновича. Каждый купец, прибывающий в Тверь, был обязан привезти десяток булыганов определённой формы и размера. И с любой подводы, приезжающей на торг – тоже два-три камня въездной "пошлины". Плюс, в результате одного из первых указов юного правителя все пойманные в княжестве воришки и лихие люди обрели постоянную занятость, сытную кормёжку и бдительную охрану – на каменоломнях.

– Истинно говорю вам, грядёт Страшный суд!!! Переполнилась чаша гнева Его…

Увидев богатые (хотя и изрядно запылённые) одежды и гриву серебряных волос, один из юродивых на ступенях белокаменного Спасо-Преображенского собора резко возбудился, начав во всё горло орать грозные словеса и пророчества – но увы, старания его пропали втуне, и тринадцатилетний правитель не удостоил крикуна даже и мимолётного взгляда. Не считать же за желанный результат нездоровое оживление среди собратьев по паперти, и троих прихожан, опасливо перекрестившихся на храм?..

"Вроде уже не весна, через три дня июль закончится – а у этого до сих пор обострение не прошло. Или у шизофреников это дело зависит от настроения, а не от сезона?..".

Добравшись наконец-то до княжеского терема, Дмитрий прямо из расшитого серебром седла направился в баню, дабы как можно быстрее смыть с себя дорожную пыль и запахи сыромятной кожи, доспешного железа и конского пота. Разумеется, не один – с некоторых пор на одиночество он мог рассчитывать только в пределах своих покоев (да и то, не всегда) и в нужнике. Относительно недавно удостоенный звания рынды с рогатиной Тарх Адашев, княжич Горбатый-Шуйский, троюродный брат Василий Старицкий, рында большого саадака Федька Мстиславский, подручник Мишка Салтыков… Так называемая малая свита, в которую входит ещё и задержавшийся в Москве княжич Скопин-Шуйский, и выполняющий в Туле его поручение Богданка Бутурлин.

– И-эх, хорошо! Сейчас бы ещё медовухи!..

Пётр Горбатый-Шуйский, на правах самого старшего по возрасту и родовитости среди ближников наследника, огласил витающие в предбаннике настроения, дополнив их заговорщицкой улыбкой.

– Хм.

– Так я распоряжусь?

Правильно истолковав еле слышное хмыкание своего господина, шебутной княжич тут же выскользнул за дверь – искренне сожалея, что царевич совсем не интересуется пригожими девицами. А вот великий государь Иоанн Васильевич, поговаривают, в тех же самых годах уже вовсю предавался плотским радостям бытия. Да как предавался! С размахом, с чувством, с расстановкой!!! Тяжело вздохнув и вспомнив сразу несколько теремных девок с обильными телесами, восемнадцатилетний Пётр слегка поправил простынку вокруг бёдер (что-то жать начала) и озвучил одному из стольников желание государя-наследника насчёт лёгкой медовухи. Сам княжич предпочёл бы вкусить крепких стоялых медов, но без прямого указания синеглазого властителя тверского удела – кто ж ему нальёт?.. А значит, никаких стоялых медов и крепкого вина, а только сбитень, квас и лёгкая медовуха. Ну, или вино. Причём такое, что иная водичка покрепче будет. Разве это жизнь?..

– Наконец-то!

– Промочим горло…

– Я кваском обойдусь.

– Ну и дурак!

Подхватив с широкого блюда два кубка разом, предприимчивый княжич протянул первый своему господину:

–Как ты любишь, Димитрий Иванович – вишнёвая!

– Благодарствую.

Довольно кивнув, наследник суздальских князей приземлил свой мосластый зад на лавку, отхлебнул из кубка пару глотков и активно включился в довольно вялую беседу – для начала оживив её пошлым намёком насчёт скучающих без должного внимания тверских девиц. Переждав волну хохотков и фырканий, Пётр начал увлечённо вещать про очень важные и волнительные для каждого юноши вещи. Как-то: про охоту, игру в ручной мяч, о девицах лёгкого нрава. Затем родовитые недоросли обсудили редкое оружие, дорогих скакунов, девичьи упруго-фигуристые достоинства, ловчих соколов, и вновь как-то незаметно перешли… На смешливых и податливых красавиц, имеющихся в тверском кремле в очень даже приличном количестве.

– Ох, ё!..

Васька Старицкий, в виду расслабленности и лёгкой истомы позабывший о коварстве медовухи, попытался было выйти из-за стола, и едва не расшиб себе лоб – споткнувшись на ровном месте о собственные же ноги.

– Уже набрался!?

– Кто, я?!!

Бум!

Медовуха оказалась сильнее, и при ясной голове и полной памяти княжич познакомил-таки своё чело с мягкой липовой лавкой.

– Чего ржёте, кони!

Не скрывая улыбки, царевич кивнул Тарху и верному подручнику, отправляя их на помощь троюродному брату – коего в процессе поднимания за малым не стукнули темечком о лавку (это Адашев отличился) и разок закатили под стол (а это уже стараниями Мишки Салтыкова). Но всё же благополучно подняли и усадили, да.

– За государя-наследника!

Большая умница Федор Мстиславский по своему обыкновению тонко прочувствовал момент, одним тостом погасив все возможные пререкания между Старицким и его нарочито-неловкими "помогальщиками". Все разом выпили (правда царевич только пригубил) затем не менее дружно совратили Адашева с пути трезвенника. Убедив-таки его сменить в кубке пшеничный квас на вишнёвую медовуху – в конце-то концов, ну чего стесняться и опаситься, когда вокруг все свои?!.. Строгие отцы далеко, приставленные ими к своим чадам дядьки-воспитатели тоже не близко, а Димитрий Иванович против хмельного пития не возражает. Лепота, одним словом!..

– Я ей ладонь за пазуху да на грудь, а она в руку мне вцепилась, и молчит. Я норовлю дальше ладошкой посунуть – не даёт. На себя тяну, так тоже не пускает! И глазищи такие шальные, что просто – ух!!!

– Ну?! А ты чего?..

Как ни странно, победами на любовном фронте хвастался не восемнадцатилетний Горбатый-Шуйский, а скромный сын царского оружничего Льва Салтыкова – большой сластёна оказался Мишка до этого дела, ох большой! Ну, или отменный фантазёр. Что, впрочем, совсем не отменяло кобелиных повадок четырнадцатилетнего "ходока".

– А чего я, коли она меня сама на сеновал затащила, да оседлала? Солома ещё такая колючая оказалась, весь зад исколола… И колени тоже.

– Га-га-га!.. Ты гляди, какой неженка!

– Да не, как есть жеребец. Осёдланный!!!

Переждав взрыв хохота, рассказчик добавил немного драматизма:

– А наутро нас тятя нашёл и первым же делом зна-атную трёпку задал. Мне. Старыми вожжами.

– Ух-ха-ха!..

– Да духовник на исповеди всё выпытывал – было ли чего, али не было?

Замахав на страдальца обеими руками (уже скулы свело от смеха), Тарх нечаянно сбил свой кубок на пол, щедро оросив тёмные плахи ароматной медовухой.

– Ты погляди, ещё один напился!..

Пока долговязый Адашев поднимал с пола посудное серебро, дверь в предбанник чуть-чуть приоткрылась, позволяя кравчему наследника быстро оглядеть всё их застолье. Нет ли какого непорядка, не нужно ли чего?

– Федька! А у тебя чего-нито уже было, или как?..

Тринадцатилетний Мстиславский многозначительно улыбнулся:

– Куда мне до вас, лихих жеребцов.

– Ты гляди, какой скромник!..

Весёлый гомон резко утих, когда царевич плавно поднялся с лавки, одновременно поправляя на плече укутывающую его простынку.

– Сидите.

Привставший было вслед за своим повелителем Адашев, тут же передумал.

– Отдыхайте.

После звонкого щелчка пальцами в сторону вроде как закрытой двери, она тут же распахнулась, пропуская стольника с новым кувшином медовухи. И ещё одного – с блюдом, на котором горкой лежали тонкие полоски копчёного мяса. Пока родовитые недоросли радовались пополнению стола, их господин уже покинул предбанник – впрочем, тут же остановившись перед личным мовником и сухой простынкой в его руках. На ноги царевича надели мягкие чувячки, влажную гриву волос слегка просушили, после чего и препроводили на один поверх выше – в княжеские покои.

– Господин мой!..

Встретившая его прямо на пороге Прихожей верная Авдотья буквально полыхала искренней радостью, приправленной толикой жадного нетерпения и нотками недавней скуки. Улыбнуться ей в ответ, по пути в Опочивальню скинуть простынь и чувячки, ничуть не стесняясь белокожей наготы – был когда-то стыд, да весь вышел…

– Уф!

Упав на ложе так, чтобы с краю осталось место для статной служанки, Дмитрий окончательно расслабился. А после первого прикосновения женских рук и гребешка к своим волосам и вовсе начал проваливаться в сладкую дремоту.

"Хорошо…"

Глава 3

Взз!..

Тощий слепень опасливо кружился вокруг неподвижного двуногого зверя со сладкой, тёплой, и такой живительно-вкусной кровью, обстоятельно примериваясь, куда бы ему присесть. В одном месте его уже встретила плотная ткань, в другом – смазанный жиром и разогретый солнечными лучами металл плотной кольчуги…

Шлеп!

Но стоило голодному насекомому коснуться голой кожи, как его короткая жизнь оборвалась. А сотник царевичевой стражи, Пётр Лукич Оксаков, досадливо покривился и ещё раз потёр правую скулу, быстро осмотревшись по сторонам. Не то, чтобы в этом была какая-то особая нужда – просто, давала о себе знать намертво въевшаяся в разум и плоть привычка. Да он даже дома, в своей постели, и то спал вполглаза! Впрочем, на поле вокруг него всё было спокойно: подчинённые бдили, свита государя-наследника расселась вокруг небольшого костерка, готовясь слегка перекусить на свежем воздухе, сам же Димитрий Иванович сидел на белой кошме посреди пятна буйной зелени, ограниченного со всех сторон зарослями кустов. Кстати, против своего обыкновения он не ходил вдоль кустов берсеня и боярышника, или недвижимо молился – а всего лишь внимательно разглядывал полторы дюжины золотых и серебряных перстеньков. Из тех, коими награждают служилых людишек за верную службу или удачное дело. Ну, или гонца, за добрую весть. Острый взгляд главного охранителя отчётливо видел, как царевич небрежно ворошил драгоценное жуковинье, время от времени останавливаясь на чем-то приглянувшимся кольце – а затем, когда оно падало с ладони обратно, минуту-другую что-то выводил остро заточенной чертилкой в небольшой книжице. Спокойный, серьёзный – сразу видно, делом занимается, а не играется с золотыми цацками… Правда, не совсем понятен смысл этого его дела – ну так заботы и помыслы правителей очень часто выше разумения простых воев. Хотя бы оные и были сотниками стражи и дворянами из старомосковского служилого рода.

– Никак, государь-наследник кого похвалить желает. А, Пётр Лукич?

Три десятника окружили своего командира полукольцом, желая развлечь его (да и себя заодно) небольшим разговором. От костра, вокруг которого разлеглись родовитые недоросли, тянуло вкусным мясным запахом, вовсю жарило солнышко, шелестела под ветром трава…

– Ну да. Вот только всё никак решить не может – кому поперёд похвалы плетей пожаловать, за нерадение.

Лица десятников стали чуть-чуть серьёзнее. Понятно, что сотник шутит – ну а вдруг?..

– А кого и жуковиньем золотым наградить, за усердие. Потому и ездим сюда третий день подряд.

Один из мужчин вдруг застыл на половине движения, а потом размашисто перекрестился – причём вслед за ним крёстное знамение наложили на себя и остальные. Мгновение, другое – и волна ласкового тепла схлынула, забрав с собой лёгкую усталость от жары и оставив вместо неё утреннюю свежесть.

– Да, велика благодать!..

Договорить старшому первого десятка помешала ещё одна волна, только на сей раз тепло было колючим. К тому же, несло в себе неявную угрозу – в головах воинов слегка зашумело, а тело стало лёгким и словно бы пустым, словно они приняли в себя пару братин крепкой медовухи… Знакомое, очень знакомое им состояние! Ибо точно такое же возникало у каждого, кто вольно или невольно приближался к Димитрию Ивановичу во время его молитвы. Если такого "счастливчика" быстро не оттащить подальше, его начинали бить корчи и судороги, после чего он впадал в странное оцепенение. Или принимался истошно орать – так, словно его жгут огнём. Ни первое, ни второе стражам совсем не улыбалось, поэтому на слегка заплетающихся ногах они быстро отошли прочь, наблюдая схожее шевеление среди стражей оцепления. А ещё тихонечко удивляясь. Тому обстоятельству, что прежде безопасное расстояние перестало быть таковым. Да и государь-наследник вроде бы не молился? Сам же царевич, не подозревая о тихом переполохе вокруг него, задумчиво хмыкнул и медленно наклонил ладонь – с которой вниз упало несколько крупных капель, расплескавшихся на белом войлоке кляксами темно-багрового цвета. Ладонь наклонилась ещё сильнее, и к кляксам присоединился золотой перстень, смятый и оплывший так сильно, словно побывал одновременно и в кузнечном горне, и на наковальне. Надо сказать, остальные "экспонаты" небольшой выставки выглядели очень похоже, все как один отличаясь какими-нибудь странностями. К примеру, красивая серебряная оправа лежала в мелких крошках ещё недавно целого топаза. А украшающий другое кольцо крупный аметист словно бы вскипел… Впрочем, на фоне черной сосульки из нефрита и рубиновых брызг на кошме это было ещё нормально.

– М-да.

Задумчиво постучав ухоженным ногтем по кляксе, ещё пять минут назад бывшей мелким рубином, Дмитрий подхватил книжицу, глянул на карандаш и тут же положил свою "записушку" обратно, вытянув из ножен маленький кинжал. Кстати, тоже слегка пострадавший от его экспериментаторского зуда – на полированном булате виднелись несколько четких отпечатков указательного и большого пальцев. Заточив темно-синий грифель, он повертел клинок перед глазами, вздохнул и нежно погладил золотистую сталь, аккуратно "затирая" то, что могло бы вызвать неудобные вопросы и шепотки. Поглядел на получившийся результат, чуть-чуть подправил, досадливо поморщился – и вернул кинжал в ножны одновременно с мыслью о том, что надо его срочно кому-нибудь подарить.

"Бутурлин с Тулы вернётся – порадую. И ему награда, и мне меньше мороки".

Совершенно случайно испортив подарок святого старца Зосимы, царевич вначале искренне расстроился. Затем задумался, вспоминая отпечатки собственного тела на колонне и каменной половой плитке Успенского собора. Сколько раз он пытался повторить подобное? Десять? Скорее уж, все двадцать, но без понимания все его попытки были обречены на неуспех. Так бы наверное и махнул рукой на это дело, если бы не четки – уж как он их вертел-крутил, присматривался, принюхивался, старался прочувствовать!.. Разве что на зуб не попробовал! Зато постоянно думал, вспоминая и раскладывая до малейших мелочей всё то, что делал и ощущал во время своего ночного сидения на подоконнике. Размышляя за обеденным столом, прощаясь с батюшкой, покачиваясь в седле… И уже рядом с Тверью он всё же нащупал тропку к правильному выводу. Вернее, предположению. Что, если янтарные бусины на четках, столь легко впитывающие его силу, в один прекрасный момент просто… Просто переполнились ей?

– Ладно, подведём итоги.

Пролистав записную книжку, Дмитрий скользнул взглядом по первым записям, ненадолго припоминая, с каким воодушевлением и надеждой он пожаловал на свою "живую" полянку три дня назад. Место, где он мог развивать свой Узор и тренироваться со средоточием в полную силу… Ну или просто "выгуливать" своенравный источник, не боясь при этом навредить окружающим – как и в пределах любой другой точки выхода геомагнитной энергии. Вроде Успенского собора, например. Недаром же первые христиане строили свои церкви на месте разрушенных храмов языческих богов – а те, в свою очередь, стояли на фундаментах ещё более древних капищ. Не дураками были прежние жрецы и волхвы, совсем не дураками…

– Что там у нас первое, янтарь?

Бросив взгляд на четки, окончательно лишившиеся трёх бусин из застывшей в незапамятные времена смолы, царевич досадливо вздохнул. Кто мог подумать, что отполированные частыми прикосновениями шарики просто испарятся у него в руках?

– Всё же они определённо были наполнены под завязку.

Оказавшись на его ладони, нежно-розовый оникс ВЫВАЛИЛСЯ из оправы так, будто никогда и не был твёрдым камнем, а всего лишь кусочком бело-розового теста. Обсидиан едва не последовал за янтарем, трескались и крошились топаз, сапфир и аквамарин, превратилась в мелкий порошок троица жемчужин, таяли как снег на солнце изумруды и алмазы. Гранит стал мягким как воск, а медь совсем наоборот – ломкой, как первый ледок, серебро же быстро чернело. Дерево, причём любое, сначала становилось очень крепким, а после определённого предела разом рассыпалось в мелкую труху. Лучше всего себя показала пластинка черного нефрита, мелкий рубин чистой воды, и обычный кварц – держались до последнего, словно сухая губка впитывая направленные потоки силы, и медленно-медленно изменяя своё состояние – тот же нефрит неохотно приобрёл свойства пластилина, рубин на короткое время перешёл в жидкое состояние, а кварц покрылся густой сеткой мелко-ветвистых трещин. Ещё можно было отметить булат – в отличие от тульской стали и железа, начинавших стремительно ржаветь, он только прибавил прочности и гибкости. Впрочем, доводить отличный клинок до крайнего предела его владелец не стал. Во-первых, просто жалко. А во-вторых… Окинув взглядом кучку покорёженных оправ и уцелевших перстней, он достал из левого рукава небольшую холщовую калиточку и начал медленно закидывать в неё драгоценный лом.

"Да уж. Дьяк-казначей конечно ничего не скажет. Мне. А вот отцу настучит обязательно. Значит, кольца ему показывать никак нельзя. Гм, когда там у меня по плану поездка в Александровскую слободу? Как раз по её результатам можно будет наградить ученичков золотыми да серебряными колечками единообразного вида – этаким прообразом медалей-орденов. Кстати, а действительно!.. Может придумать какие-нибудь значки на грудь? Что-то вроде – подмастерье, мастер, и так далее?..".

На краткое мгновение перед глазами встала принадлежащая ему некогда звёздочка с багровыми лучами, в центре которой был изображён пухлощёкий мальчик с кудряшками на голове. Вечная беготня по пионерским поручениям, сбор старых газет и ржавого металлолома, построения-линейки…

"Да уж. Октябрёнок, будь готов! Канэшна, дорогой, буду!..".

Мысленно плюнув и выкинув из головы несвоевременные воспоминания, рослый подросток тринадцати лет (а со спины можно было дать года на три-четыре постарше) поднялся на ноги. Глянул по сторонам, подметив встрепенувшуюся охрану, и раздвигая вымахавшую до середины живота густую траву с недовольно запищавшими в ней комарами, дошёл до своего неудачного проекта. После первых успехов в селекции картошки и помидоров с подсолнечником (в сторону увеличения размеров и улучшения вкуса), Дмитрий загорелся идеей живой изгороди. Вернее, не так. Ему захотелось вывести кустарник, ветки которого были бы прочны как железо (а лучше – сталь), с длинными шипами и могучей корневой системой. Ещё крайне желательно, чтобы получившийся "кустик" был хоть чуточку ядовит, и рос со скоростью бамбука… Посадить такую прелесть по берегам речных переправ и поперёк шляхов, по которым ходят в свои набеги крымчаки и ногаи – вот был бы им сюрприз, вот бы была радость!

Сших!..

Слегка качнувшись, ветка боярышника спланировала на траву, чуть-чуть задев листочками руку, уверенно, и вместе с тем мягко держащую булатный клинок.

Сших-сшши!..

Ещё две ветки упали вниз, после чего их погубитель внимательно освидетельствовал гладкие срезы, мысленно прикидывая – сколько времени займёт геноцид кустарника у обычного степняка.

– Хм!

Ткнув пальцем в одного из охранников, Дмитрий поманил его к себе – а когда бравый воин верхом на злобно похрипывающем жеребце приблизился к внешней стороне живой ограды, приказал спешиться, и прорубить себе путь внутрь. Сто ударов сердца! И то, исключительно потому что стражник орудовал саблей крайне бережно (чтобы не попортить клинок) и с основательной неторопливостью – чтобы и самому пройти, и коня провести за собой.

– Ступай.

Подождав, пока его "ассистент" займёт своё прежнее место в цепочке охранников, царственный отрок дал волю чувствам, пробормотав очень неприличное ругательство. А потом его и расшифровав:

– Неудача!

Раздражённо зашипев и поглядев по сторонам, царевич закрыл глаза, успокаивая моментально встрепенувшийся источник. Впрочем, тут же передумал и разом выплеснул окрасившуюся в эмоции силу вовне, ощутив в разуме и средоточии приятную пустоту.

– Опять неудача…

Подметив, как разом встрепенулись чернокафтанники, Дмитрий слабо удивился.

"Зацепило, что ли? Шагов семьдесят будет. Нет, для меня далековато".

Впрочем, суета охранников почти сразу получила своё объяснение – в виде приближающегося дробного топота копыт и слышного издалека весёлого гомона родовитых недорослей – не входивших в его ближний круг, но всё равно числившихся в свите наследника. По решению царственного отца, разумеется.

– Припёрлись-таки!..

Надо сказать, подобное отношение к их кровиночкам заметно огорчало простой боярский и княжеский люд, который по сию пору так и не смог разгадать – почему одни свитские государю-наследнику по душе, а других он и видеть не хочет. Ладно бы кто на рожу был крив, или разумом скорбен – так нет же!.. Все как один на лики приятственны, воспитания и происхождения отменного, и готовы к любой службе – хоть день и ночь напролёт! На охоте (что соколиной, что псовой, что с рогатинкой – да любой!) забавиться и царственному сверстнику прислуживать, в потешных боях участвовать, скачках и купаниях, иные развлечения приуготовлять. По девкам, опять же… Кхм. Нет, ну скучно же, если в жизни одни книги, молитвы да державные заботы! Которые, кстати, тоже можно было бы разделить с холопами верными великого государя Иоанна Васильевича и его благословенного самим Вседержителем наследника.

– Тоже батюшка придумал – местом в моей свите своих бояр награждать!

Недовольно фыркнув и глянув на солнце, Дмитрий глубоко вздохнул, и направился прочь из царства буйной зелени, выйдя наружу как раз сквозь новый проход. Впрочем, пройти он успел всего лишь какой-то десяток шагов, потому что бдительный сотник моментально подвёл к нему игреневого кабардинца – чтобы царевич не утруждал зазря свои драгоценные ноги.

– Димитрий Иванович, подкрепишься малость? А то на пустое брюхо да в обратный путь…

Ответив лёгким кивком на низкие поклоны догнавшей его свиты, первенец великого князя с высоты седла оглядел небольшое костровище – особое внимание уделив покрывшейся золотистой корочкой куриной тушке, расположившейся над слабо рдеющими угольками. Подумал, и отрицательно качнул головой. Какое удовольствие есть, когда тебе в рот заглядывает два десятка недорослей, соперничающих за любой знак внимания?

– Тогда, может, по дороге?

Насмешливо хмыкнув такой выдающейся заботе со стороны княжича Старицкого, сереброволосый отрок всё же согласно кивнул – одновременно вспоминая, что оставил на "живой полянке" калиту с перстнями и записную книжку. Нет, они там конечно же не пропадут… Но всё равно, непорядок – тем более что к некоторым его вещам обычному человеку лучше было не прикасаться. К примеру, содержимое скромного с виду холщового мешочка, небрежно брошенного на белую кошму, столь отчётливо фонило его силой, что ближайшую неделю-другую могло запросто и покалечить. Разумеется, сделать наградные перстеньки безопасным для окружающих было недолго (да и несложно) – но тринадцатилетнему экспериментатору было крайне любопытно, за какое время отпечаток его энергетики полностью развеется из уцелевших в оправах драгоценных (и не очень) камней.

– Димитрий Иванович?..

Отмахнувшись от дальнейших вопросов, наследник трона московского направил своего игреневого красавца к плотным зарослям боярышника и берсеня, с тем, чтобы на самой границе живой изгороди ненадолго покинуть седло. В принципе, можно было заехать и так – но боевой жеребец, злой, бесстрашный и упрямый по определению, категорически не желал заходить за её пределы. И заставлять Беляша царевич не торопился, хотя и мог. Если уж людям в пределах его тренировочной площадки быстро становилось не по себе – что тогда говорить об умных четвероногих помощниках, чувствующих природу куда тоньше двуногих друзей-хозяев?

"Интересно, куда это делись комары? Неужели мечты мои сбылись, и они все разом передохли?".

Первым делом подхватив с кошмы записную книжку, Дмитрий тут же упрятал её во внутренний карман – очередное своё "изобретение", не получившее пока большого распространения. Деньги хранили и носили в поясе, челобитные и грамотки – за пазухой или в рукавах. Ключи опять же на поясе или за голенищем сапога…

Взз!..

– Кыш, вампир летающий!

Отогнав от лица настырно жужжащего слепня, подросток подцепил за увязанную горловину холщовый мешочек и развернулся, собираясь идти назад – но сделав пару шагов, резко остановился, осознав в окружающем пейзаже какую-то неправильность. Быстро осмотревшись, он повторил это действо ещё раз, только уже медленнее, после чего озадаченно хмыкнул.

– Интересно девки пляшут!..

Внимательно осмотрев срезанные ветки на месте нового прохода, организованного по его приказу "садоводом-любителем" в черном кафтане, Дмитрий поворошил носком сапожка жёлтые листья, засохшие и скукожившиеся так, будто на дворе стоял не июль месяц, а самое малое – ноябрь. Поглядел на боярышниковую изгородь, носящую следы лёгкого увядания, припомнил, как он стоял и куда смотрел в тот момент, когда выплёскивал раздражение…

– М-да. Чем больше я знаю, тем меньше понимаю!..

***

Молодая незамужняя женщина, чьи одеяния выдавали как приличествующую её положению скромность, так и определённое богатство, перекрестилась, завершая свою молитву, глубоко вздохнула – и в сопровождении своей служанки вышла под серое предрассветное небо, где ещё раз перекрестилась и бросила пару монеток покрытому мелкими язвами нищему.

– Спаси тя Бог, боярыня!

Пройдя дюжину шагов, добрая христианка поддалась своему любопытству и ещё раз оглядела новёхонький трехглавый собор Троицы Живоначальной. Легонько улыбнулась, затем, вспомнив кое-что, неспешно двинулась на западную сторону белокаменного строения, где после недолгих поисков и увидела искомую надпись. Подошла чуть поближе, и старательно начала читать, теша своё любопытство:

– Лето 7072 совершён бысть сии храм во имя Живоначальния Троицы месяца августа 15 при благоверном царе Великом князе Иване Васильевиче и всея Росии. При епископе Акакии Тферьском замышлениемъ и строением раба Божия Гавриилъ Андреевича…

Разбирая выбитые на камне буковицы, родовитая богомолица на мгновение прервалась – с тем, чтобы услышать за спиной незнакомый мужской голос:

– Тоушиньского.

Недовольно поджав губы, боярышня рода Старковых плавно обернулась, чтобы поглядеть на невежу, осмелившегося нарушить её покой. Впрочем, её недовольство почти сразу поугасло, ибо незнакомец был вполне прилично одет, зубы не скалил, да и вообще был крайне серьёзен – поэтому она всего лишь изогнула в молчаливом вопросе соболиную бровь.

– Боярин Бороздин.

Одновременно с этим мужчина средних лет раскидал в стороны края небольшой тряпицы у себя на ладони, подставляя под первые солнечные лучи тёмный янтарь небольшого кольца.

– С просьбишкой слёзной и нуждою великой до государя-наследника Димитрия Иоанновича.

Ещё раз оглядев незнакомца, всё-таки оказавшегося просителем, личная челядинка царевича позволила себе проявить недовольство (а нечего со спины подкрадываться!) вслух:

– Кольцу должно быть на руке болящего. Вот только ты на него не похож!

– Твоя правда, боярыня. Со мной, слава богу, всё в порядке – с сестричем моим нелады.

Проследив его взгляд, Авдотья увидела богато одетого недоросля в окружении троицы боевых холопов. Первый что-то энергично жевал, да и вообще отличался чрезмерной упитанностью (если не сказать более), а вторые не столько охраняли, сколько опекали. Приглядевшись повнимательнее, верховая челядинка едва заметно поморщилась: подбородок испачкан в чем-то жирном, из носа сопли текут, рожа вся в прыщах, пальцы пухлые, с трудом воинским незнакомые… Фу! Скосив взгляд на сопровождающую её служанку, боярышня увидела на лице у той схожие эмоции.

– Следуйте за мной.

Не успело солнышко и наполовину выглянуть за виднокрай, как они уже дошли до княжьего терема, "потеряв" по дороге всех трёх боевых холопов и незамеченную в первый раз мамку-няньку юродивого боярича.

– Стоять! Кто такие, куда?

Несмотря на грозные словеса, стражи были спокойны, вдобавок, не забыли проявить должное уважение – правда, исключительно к верховой челядинке. Внимательно оглядев невзрачное кольцо, кое-как надетое на мизинец боярича (так и норовящего спрятаться за широкой дядькиной спиной), воины в черных кафтанах освободили путь – выделив гостям должное сопровождение вплоть до покоев хозяина тверского кремля.

– Сними.

Услышав короткое, и вообще-то довольно обидное требование, боярин Бороздин беспрекословно ему подчинился, спокойно расставшись с оружейным поясом, а потом и вытерпев быстрый обыск.

– Дядя?..

Дёрнувшийся прочь от чужих рук, племянник моментально оказался на коленях и с заломленными чуть ли не до лопаток руками.

– Тихо-тихо, Егорушко!.. Вы это!

На его довольно тихий протест внимания не обратили – деловито охлопав рыхлые телеса на предмет острого железа, недоросля с лёгкостью вздёрнули на ноги и подтолкнули вперёд.

– Разговаривать с вежеством, челобитьем пустым не докучать, ближе трёх шагов не подходить, резких движений не делать. Всё ли понятно?

В иных обстоятельствах родовитый боярин определённо нашёл бы что ответить теремной страже – в этих же просто промолчал. Хотя бы потому, что руки царевичевых охранителей постоянно лежали на рукоятях боевых ножей.

– Пойдём, Егорка.

Взяв подрагивающего губами сродственника за руку, вотчинник проследовал с ним через Прихожую прямо в Кабинет юного владетеля Тверского княжества.

– Вот они, господин мой.

Пропавшая боярышня вновь обнаружилась – но просителю было не до неё, он вовсю рассматривал своего будущего государя, сидящего за столом. Кстати, довольно странного вида. На обеденный уж точно не походил…

– Кхм!

Спохватившись после намекающего покашливания стражи, боярин согнулся в долгом поясном поклоне, не забыв сподвигнуть на оный и юродивого племянничка. Господи, какая же ерунда лезет в голову в такой важный момент!..

– Говори.

– Многие лета тебе, государь-наследник!!!

Выдернув младшего родича из-за спины, куда тот по своему обыкновению намылился спрятаться, Бороздин ещё разок поклонился – на сей раз не очень глубоко и долго.

– На сестрича моего, Егорку, в детстве порчу навели. На милость твою, государь-наследник, только и уповаем…

– Достаточно. Где его отец?

– Три года назад преставился, государь-наследник. Под стенами Полоцка. От стрелы.

Взгляд наследника явно стал благожелательнее.

– Оставишь племянника у меня в гостях до Ильина дня. Ступайте.

Провожая взглядом согнувшихся в благодарственных поклонах просителей, Дмитрий ещё раз вгляделся в Узор сопливого недоросля.

"Занятно. Это что же, прослеживается определённая схожесть с той энергетикой Федьки, что была у него до коррекции?".

Припомнив основные моменты лечения младшего брата, старший из царевичей надолго задумался, буквально гоняясь за ускользающей мыслью. Размышления настолько его захватили, что блюда утренника отчасти потеряли свой вкус – он что-то ел, что-то пил, но что именно…

"Точно!".

Машинально щелкнув пальцами, хозяин Кабинета победно улыбнулся.

"У Федора здоровых детей быть не могло, но разум всё же развивался – пусть и очень медленно. А у этого детинушки с детородной функцией всё в порядке, а вот личность застыла на уровне пятилетнего дитяти".

Почувствовав касание прохладного металла к правой руке, царственный отрок с лёгким недоумением поглядел на Авдотью. Затем на серебряный кубок, который она услужливо подсунула прямо под его ладонь.

– Господин мой?..

Машинально сжав пальцы на витой ножке, Дмитрий равнодушно пригубил питьё, оказавшееся его любимым утренним травяным взваром. Затем чуть-чуть мотнул головой, окончательно вырываясь из плена глубоких размышлений, сделал ещё пару бодрящих глотков и отставил кубок в сторону – на следующие шесть часов у него были довольно большие планы.

– Все вон.

Стольники вместе с посудой послушно испарились. А верховая челядинка, которую подобные распоряжения никак не касались (на то она и личная!), тихонечко села в уголок, наблюдая, как её соколик обкладывается доброй дюжиной чернильниц с разноцветным содержимым, придирчиво осматривает оба стальных пера и перебирает свой набор линеек самого затейливого вида.

Бум!

Пудовая "книжечка" с короткой надписью "Травы", поблёскивая бронзовыми накладками и замочком, с глухим звуком улеглась на обтянутый зелёным сукном стол – а сам автор уже пятитомного, и вполне себе фундаментального труда по целебным и не очень (вплоть до обратного действия) растениям ушёл в Опочивальню. Вернулся уже в простой одежде из белёного льна, и незамедлительно приступил к своим важным писательским трудам. Которые, правда, несколько подзатянулись…

– Фух! Наконец-то, закончил.

Услышав шумный вздох и тихие слова, Авдотья оторвалась от "Сказания о Мамаевом побоище", за чтением которого коротала наполненные ожиданием часы – тут же увидев довольную улыбку сереброволосого подростка, разминающего кисти рук. Живым зеркалом отразив его хорошее настроение, она поднесла ему плошки с тёплой водой, мылом и аккуратной стопочкой тряпиц – оттирать с пальцев разноцветные пятна чернил. А заодно, не удержавшись, взглянула на разворот пятого тома – вернее, на растения, весьма достоверно нарисованные на глади его больших пергаментных листов, заодно читая и очень разборчиво выведенные строчки.

"Вороний глаз четырехлистный, он же Paris guadrifolia – травянистое растение из рода Вороний глаз семейства Мелантиевых, крайне ядовит…".

Ещё раз поглядев на рисунок, изображавший одинокую черно-лиловую ягоду на тонком стебельке, боярышня-грамотейка молчаливо согласилась с названием. Вороний глаз и есть!

"Лютик ядовитый, он же Ranunculus sceleratus– многолетнее травянистое растение из рода Лютик семейства Лютиковых, очень ядовит".

– Надо же, а выглядит как безобидная травка…

Прокомментировав нечаянно вырвавшиеся у неё слова согласным хмыканием, царевич чуть наклонился над рукописью и пригляделся к своим трудам, проверяя, хорошо ли высохли чернила. Затем аккуратно закрыл массивную книгу, тихо щелкнув обоими замочками, и ещё раз сладко потянулся – хорошо-то как!

– Прикажешь подать обед, господин мой?

–Мм?.. Да.

Подхватив на руки своё творение, тринадцатилетний писатель (и злостный плагиатор к тому же) подошёл к дубовым полкам личного собрания, занимающего две совсем не маленьких стены его Кабинета.

– Вот сюда, моя хорошая.

Полюбовавшись на прекрасное зрелище пяти одинаковых с виду томов, Дмитрий не удержался и вытащил первый, дабы немного утешить внезапно прорезавшуюся ностальгию. Провёл кончиками пальцев по ровным чернильным строкам начальной статьи, поименованной "Система природы", перекинув затем страницы до следующей вкладки. И ещё раз.

– Философия природы. Рода растений, виды растений…

Каждая из этих "статеек" занимала относительно мало места, но была, по сути своей, отдельной книгой. И одновременно – частью трудов ещё не родившегося шведского естествоиспытателя Карла Линнея. Прославившегося в середине восемнадцатого века именно благодаря своей единой системе классификации растительного и животного мира.

"Можно сказать, ценный трофей из недружественного государства. Или Швеция хоть раз была для России верным союзником? Впрочем, какая разница…".

Вновь восстановив единство пятикнижия, Дмитрий окинул взглядом свои либерейные богатства и тяжело вздохнул – работы ему предстояло ещё очень много. Например, перенести на бумагу всё то, что помнилось из школьного общеобразовательного курса знаний. И не просто перенести, а ещё и заботливо отделить то, что ближайшие два века просто не понадобится (вроде ядерной физики или "продвинутой" биологии), разделив затем оставшееся на несколько уровней доступа. Скажем, с первого по третий класс – для ремесленных училищ царства Московского. Четвертый-пятый освоят те, кто проявил особое прилежание и желание учиться дальше. Ну а знания с шестого по девятый класс обычной советской школы шестидесятых годов будут доступны только для студентов несуществующей пока Академии – благонадёжным профессорам и академикам которой, в свою очередь, приоткроется курс опять же обычного советского техникума.

"Охо-хо, это ж сколько бочек чернил мне придётся ещё извести!"

С некоторым опозданием, зато большим аппетитом (а чего, организм-то молодой, растущий!) пообедав, удельный князь Твери расслабленно откинулся на спинку стула и прикинул дальнейшие планы: поработать часик с челобитными, затем показать себя большой свите – соскучились поди, ироды пустоголовые. Ну а перед сном можно немного погулять на свежем воздухе. Хотя какой он, к черту, свежий? То кузней запахнет, то берёзовым дымком из печей, налетит вонь с кожевенных промыслов – и незаметно сменится на запах конского навоза. Настоящая свежесть только за городскими стенами! Аромат луговых трав и свежескошенного сена, сырая свежесть, постоянно веющая от Волги, многообразие запахов дикого леса…

– Господин мой.

Без какого-либо раздражения вынырнув из расслабленно-умиротворённого состояния, царевич выслушал верную Авдотью и разрешающе качнул головой, предвкушающее оживившись. Новости из Тулы!..

– Государь мой!

Переступивший порог княжеского Кабинета Богдан Бутурлин, уставший и буквально пропитавшийся дорожной пылью, первым же делом отвесил глубокий поклон. А затем, не говоря лишних слов, положил перед своим повелителем увесистый кожаный тул с бумагами.

"Так-так, что у нас здесь? Ну, это не к спеху, это тоже прочитаю завтра…".

Развернув сложенную вчетверо карту, густо покрытую разноцветными значками и линиями, Дмитрий окинул её беглым взглядом. После чего уделил заметно большее внимание довольно коряво написанным отчётам семерых розмыслов-рудознатцев – кои с ранней весны и до середины лета проверяли все его "откровения" касательно тульских месторождений полезных ископаемых. Ну, и заодно "выгуливали" своих учеников, набранных по настоятельной просьбе государя-наследника, и находящихся на его же полном обеспечении – что довольно чувствительно отозвалось на его личном, далеко не резиновом кармане.

"Прекрасно!".

Свёрнутая карта и отчёты пропали в одном из ящиков стола. В другой ящик упала плотная и весьма основательно исписанная пачка листов с бумагами из первого металлургического завода – с ними требовалось разбираться без спешки и весьма обстоятельно. Жалобы, заявки и прошения, вопросы от бывших учеников касательно разных производственных тонкостей, кое-какая статистика… В результате этих нехитрых манипуляций, перед Дмитрием остался лежать опустевший тул, и – грамотка, отчего-то сплющенная едва ли не в плоский блин. Судя по остаткам небольшой сургучной печати с половинкой оттиска, сие послание было от его личной ученицы Домны.

"Никак Бутурлин рискнул проявить любопытство?".

– Хм?..

– Это я локтем приложился, Димитрий Иванович. Случайно вышло…

Скользнув чувствами по эмоциям своего ближника, и не обнаружив в них даже и мельчайших оттенков лжи, царевич едва заметно кивнул, милостиво принимая объяснение. Аккуратно развернул грамотку-блин, вчитался и на пару мгновений слегка прикрыл глаза.

– Я доволен тобой. Отдыхай.

Прижав правую ладонь к сердцу, весьма обрадованный заслуженной похвалой и в особенности – своим успешным участием в настоящем взрослом деле (пусть и не на первых ролях), Бутурлин откланялся.

Динь-динь-динь!

На мелодичные звуки небольшого колокольчика в Кабинет тут же заглянул Мишка Салтыков. Честно говоря, секретарь из него был так себе – но за неимением лучшего… Огласив своё желание незамедлительно увидеть княжича Горбатого-Шуйского, царевич вновь подхватил письмо, в котором шестнадцатилетняя Дивеева коротенько хвалилась своими успехами на лекарской ниве и довольно толсто намекала, что изрядно скучает по временам своей учёбы вообще, и по сереброволосому учителю в частности. Который, кстати, мог бы уже и призвать свою Драгоценность обратно, для дальнейшего наставления в лекарском деле.

"Ну да, из столичной Москвы да в провинциальную Тулу, где иные пациенты её не то что ровней – и человеком-то не считают. Какой девице такое понравится? Ничего, отрицательный опыт тоже полезен".

Впрочем, самое главное в послании Домны было изложено ближе к концу, и было это главное сведениями о семье потомственных коновалов, широко известной в окрестностях тульской Засечной черты. К сожалению, оная не смогла спасти четыре года назад деревеньку Бёхово от визита крымских людоловов – которые в один совсем не прекрасный день всё взрослое население и младенцев посекли-постреляли или сожгли вместе с избами, а часть юных мальчиков и всех пригожих девиц определили в полон… Который, в свою очередь, через два дня нагнали и отбили порубежники, частично перебив, частично рассеяв кочевников в короткой и изрядно свирепой сшибке.

"Так, Иван сын Сергиев, пятнадцать лет от роду, бывший закуп бояр Горбовых…Ставший обельным холопом после женитьбы на робе год назад. Это что же, в четырнадцать лет женилка зачесалась? Видать, сильное чувство было, раз сам в полное рабство пошёл. А боярин молодец – вначале нашёл, а потом и намертво привязал ценного специалиста".

Правда, в связи с тем, что Иван не успел постигнуть все тонкости родового ремесла, как коновал он всё же уступал покойным отцу и деду. Но всё равно смотрелся очень даже прилично – иначе кто бы ему доверил лечение домашней скотины и боевых жеребцов? Которые признают только хозяев, и всегда рады кого-нибудь приласкать копытом или оценить на вкус.

"С другой стороны – а куда ему было податься? Имущество сгорело вместе с избой, других родственников не осталось… М-да. Ладно, что там с его сестрой?".

Сестра молодого коновала по имени Аглая, тоже оказалась ценным приобретением для боярина Горбова – потому что к своим одиннадцати годкам показала очень даже неплохие задатки лекарки и будущей красавицы. С некоторым опозданием сообразив о возможной двойной выгоде (такая девка и в баньке пригодится, и после боя – раны целить), тульский помещик тут же огляделся по сторонам в поисках подходящей наставницы. А после, по зрелому размышлению, попытался пристроить девочку служанкой в недавно открытую в Туле лекарскую избу. А что – и ухваток лекарских понемногу нахватается, и у попов к такому учению никаких претензий не будет!.. Ну, положим, пристроить Аглаю у него вышло… А вот то, что травница Дивеева ссудит закупную холопку серебром, а та при свидетелях вернёт свой долг благодетелю-боярину – было довольно неожиданно. И, наверное, обидно – поэтому на предложение продать травнице обельного холопа Иванца сына Сергия (разумеется, вместе с его женой) мужчина ответил крайне нецензурно.

– Димитрий Иванович!..

Восемнадцатилетний княжич Горбатый-Шуйский коротко поклонился, одновременно скашивая глаза на удобный стул – но без разрешения сесть и не подумал.

– Ты, никак, губы красить начал?

– Я?!?..

Отправив любвеобильного Александра полюбоваться на себя в зеркало, царственный подросток со скрытой усмешкой наблюдал, как тот прямо рукавом ожесточённо стирает с нижней губы мазок виноградной помады. Ох уж эти тверские модницы…

– И ведь никто даже полсловечка не сказал. Аспиды! Уж я им!..

– Довольно. Читай.

Согнув и сложив письмо так, чтобы на виду осталась лишь нижняя часть, царевич протянул его ближнику. А затем, дождавшись, пока тот одолеет невеликий текст, бросил на стол маленькую калиту, тихонечко звякнувшую новенькими копийками, и положил рядом с ней невзрачное янтарное кольцо.

– Найди этого Иванца. Выкупи. Привези ко мне.

Ох как полыхнул эмоциями наследник удельных суздальских князей! Для начала сильным раздражением и даже гневом – как так, его, наследника знатнейшего рода, посылают за каким-то там ничтожным холопом!.. Затем пришла досада с изрядной толикой обречённости. Первое – потому что по всем канонам родовой чести ему полагалось всеми силами откреститься от предложенного "счастья". А второе… Отказаться-то можно, вот только как это воспримет государь-наследник? И так-то до дел своих допускает редко, чуть ли не награждая ими тех, кому по-настоящему благоволит и доверяет. Проявишь норов – а ну как из ближней свиты изгонит? Или того хуже, просто перестанет замечать?..

Впрочем, на смену досаде и обречённости довольно быстро пришла внезапная радость – когда молодой княжич наконец-то сообразил, что следующие две-три седьмицы (а то и поболее) он будет сам себе голова и хозяин. Ни тебе завистливых и внимательных глаз других свитских, ни дядьки-пестуна, даже служилых людишек подле него – и то самую малость будет. Свободен, аки ветер! С этой позиции поручение выглядело совсем иначе. Хотя даже так сомнения и тлеющее недовольство никуда не ушли, всего лишь до времени утихнув.

– Всё исполню, Димитрий Иванович.

– Перед отъездом зайди – возьмёшь грамотку для Дивеевой.

Вот тут никакого недовольства не было – общаться с красивыми девицами восемнадцатилетний ловелас был готов где угодно и когда угодно.

– Ступай.

Проводив ближника нечитаемым взглядом, Дмитрий легонько вздохнул и покачал головой.

"Дело вроде простое – но отчего же мне кажется, что он и такое может запороть?".

К сожалению, из всех кандидатов на общение с тульским помещиком княжич Александр подходил больше всех. Такому родовитому просителю и отказать-то толком не получится, а уж обматерить… После такого подвига только в вольные казаки и уходить, причём всем семейством.

"Ладно, будем надеяться что Горбатый-Шуйский и Горбов всё же найдут общий язык. Всё же они, хе-хе, некоторым образом, тёзки".

Пододвинув к себе высокую горку челобитных, царевич взял в руки первую орленую бумагу, но вчитаться в её содержимое не успел:

– Господин мой.

На стол легло колечко светлого янтаря.

– Купец гостиной сотни Акинфий слёзно просится до тебя.

"Никак у купчины кто-то умирать наладился? Эх, не видать мне сегодня свежего воздуха…".

***

Бах!

От вздымающейся в небо перепёлки брызнули в разные стороны перья и кровь, после чего она камнем полетела к земле.

– Хм!..

Горделиво подбоченившись, княжич Семён Курбский украдкой покосился по сторонам – все ли видели, все ли оценили?

Бух!

Ещё одну птицу постигла скоропостижная смерть, на сей раз от твёрдой руки Ивана Захарьина.

– Давай!

Понятливый сокольничий выпустил из корзины сразу пятёрку перепёлок – прямо под частые выстрелы родовитых недорослей. Треск и грохот короткой канонады лишь придал лесным птицам дополнительных сил. И удачи – судя по тому, что трое пернатых благополучно выжили и обрели волю.

– Ха, косорукие!

– Сам такой…

– Кто в крайнюю справа после меня поцелил!?!

– Мой выстрел своим выдать хочешь?..

– Ты это. На чужой каравай роток не разевай!!!

Честно говоря, пернатый "каравай" выглядел неважнецки, разорванный чуть ли не на три части попаданием рубленого куска свинца. Но уступить его ровеснику-сопернику? Да никогда!

Буфф! Буфф!

Резко замолчав, задиристые свитские внимательно пронаблюдали, как в сотне шагов от них медленно, и даже как-то величаво упала оземь жердина с распяленным на ней рваным тягиляем, плотно набитым прошлогодней соломой и старыми тряпками.

Буфф!

Ещё у одного чучела, кое-как изображающего степняка на коне, отлетел в сторону небольшой щит – а Василий Скопин-Шуйский, малость припоздавший со своим выстрелом, белозубо улыбнулся и с явным удовольствием погладил простецкого вида пищаль, выделанную для государя-наследника в царских мастерских Александровской слободы. Без каких-либо узоров, украшений, и с прикладом необычного вида. Да что там приклад – стенки у ствола были такие тонкие, что и стрелять-то страшно было. А ну как металл разорвёт? То ли дело привычные самопалы: ложи всячески изукрашены, стволы из железа кованного, толстостенного, да и калибр вполне хорош – мало у кого внутрь дула большой палец не пролазит. Тяжеловаты, правда, просто так с рук не стрельнешь… Зато надёжные! Особенно те, что с фитильным замком, у которого, как известно, и ломаться-то особо нечему.

Буфф!

– Смазал.

Тарх Адашев досадливо покривился:

– Всё привыкнуть не могу. Прямо не пищаль – пушинка какая-то!..

– Ружьё.

Слегка поклонившись своему господину, свитский тут же поправился – а Дмитрий, взвесив пятикилограммовую "пушинку" на руке, тихо хмыкнул и вытянул из небольшой сумки бумажный цилиндрик с уже отмеренным зарядом и увесистым шариком пули. Скусил верхушку, сыпанув пороха на запальную полку кремнёвого замка, и одним движением задвинул крышечку на полке, уберегая крупные гранулы горючего порошка от ветра и высыпания. Вытряс остальной порох в пованивающий свежим нагаром дульный срез, перевернул цилиндрик донышком вверх и вдавил его туда же, поработав затем деревянным шомполом. Тихо щелкнул курок, вставая на боевой взвод…

Буфф!

Многострадальное чучело-всадник отчётливо покачнулось, но падать и не подумало. Пропустив мимо ушей немудрёные славословия большой свиты, Дмитрий упёр ружьё прикладом в землю и с непонятным для окружающих выражением лица оглядел овальную мушку и исходящий лёгким дымком дульный срез.

"Ну и куда здесь пришпандорить штык? А главное – как?".

Собственно, крепить пока было нечего, потому что он ещё не определился с самим штыком – вернее с тем, каким именно он будет. В пользу плоского штык-ножа была его высокая универсальность – и колоть им можно, и резать, а при нужде и как инструмент вполне ничего (за отсутствием нормального, разумеется). А в пользу четырехгранного "шила" была его простота и технологичность, вкупе с более высокой надёжностью.

– Добрые самопалы.

Глянув на боярина Канышева, незаметно для свитских подкравшегося к месту их развлечений, царевич проследил направление его взгляда – и внутренне поморщился при виде сиротливо лежащей пары седельных пистолей. Потому что это был, так сказать, "дипломный проект" одного из его самых толковых личных учеников, не без оснований претендовавшего на гордое звание токаря-станочника. И слесаря. И немного столяра. Одним словом – мастера-оружейника…

"Хрен ему, а не звание и личное клеймо! Говорил же – никакого украшательства, максимум надёжности и удобства. И калибр чтобы такой же, как и у ружей. Так нет же, взыграло ретивое!..".

Меж тем, оглядев со всех сторон явно пришедшиеся по душе и руке пистолеты, боярин вопросительно глянул на сереброволосого отрока, которого не далее как этим утром изрядно погонял два часа в конном сабельном бою. А потом с полчасика и в лучном – разумеется, стрелы метали тоже из седла и на лёгком галопе.

– Заряжены.

Щелкнув курками, наставник сразу двух царевичей (старшего и среднего) огляделся по сторонам, выбирая достойную мишень.

– Ага!

Дуф! Дуф!

Попавший под обстрел воробей прямо с места развил неплохую скорость, вдобавок передвигаясь по сложной кривой (то есть шарахаясь от всего, что его пугало). Проводив взглядом вёрткую пичугу, Аким сожалеюще цыкнул зубом и выдал довольно неожиданное мнение:

– Хороши! А, Пётр Лукич?

Сотник стражи государя-наследника, бдительно надзирающий за порядком вокруг своего подопечного, кинул на седельные пистоли равнодушный взгляд и буркнул, что ему-де лук попривычнее будет. Тем более что тот тише, скорострельнее и куда как дальнобойнее кургузых уродцев. Полностью согласившись со столь нелестной характеристикой, боярин Канышев всё же привёл и пару доводов в защиту пистолей – например, возможность резко повысить шансы на победу в поединке одного против многих. Или выбить из седла неудобного супротивника в отличном доспехе.

– Дарю.

Ленивый спор двух опытных рубак прервал царевич, без какой либо жалости расставшийся с полуметровыми шедеврами пистолестроения. А дальнейшему его продолжению помешал один из чернокафтанников, коротко шепнувший что-то моментально насторожившемуся сотнику.

– Гхм. Димитрий Иванович. Как бы твой гость не того. Ненароком. Не подох.

Перекинув ружьё подручнику, тут же принявшемуся его заряжать, тринадцатилетний тверской князь обернулся в сторону боярича Бороздина, вот уже две недели как благополучно излечившегося от врождённого слабоумия. На диво быстро освоившись в гостях, сей юноша начал потихоньку шалить, как бы невзначай хватая теремных челядинок за разные интересные места. Ладно бы только их, но ведь он и на верховую челядинку заглядывался – причём один раз сделал это прямо при её господине. После чего сластолюбивому бояричу тут же прописали воинские упражнения, прикрепив аж четырех надсмотрщиков с нагайками. Кхм, то есть наставников. Под из присмотром бедный Егорушка с самого раннего утра и до позднего вечера бегал, прыгал и даже ползал, махал деревянным клинком, бердышом и вполне себе настоящей рогатиной… Тупой, правда, зато с тяжеленным наконечником. А чтобы он, не дай бог, не поранился, наставники выдали ему толстый стёганый поддоспешник, крепкий шелом с наручами, а так же надёжнейшую кольчугу двойного плетения – и тщательно следили, чтобы великовозрастное "дитятко" всё это на себе носил. В результате такой заботы, вматывался Егорий так, что пару раз засыпал прямо на ходу, а фигура его, ещё недавно радующая глаз своей полнотой, усохла чуть ли не в двое. Кожа по всему телу обвисла, на руках появились первые мозоли – зато бесследно пропали многочисленные прыщи и привычка к всяческим разносолам и сладостям. А уж как бегать научился!..

– Сюда его.

Оглядев повисшего на руках у своих "наставников" боярича, и оценив его крайне нездоровый вид, целитель недобро улыбнулся.

– Притворяется.

И в самом деле, его гость прямо на глазах ожил и налился лёгким румянцем, бессмысленно лупая глазами по сторонам. Получив разрешающий кивок царственного отрока, старшина "наставников" незамедлительно продолжил тренировочный процесс.

– Пшел!..

Хлесткий удар нагайки по бедру окончательно помог молодому Бороздину принять вертикальное положение, а так же напомнил, что его леность и вожделенная миска горячей пшённой каши вещи ну абсолютно несовместимые.

– Быстрее!

Глядя на то, как молодой тверской помещик улепётывает от своего мучителя, дружно захохотали свитские государя-наследника, их почин тут же подхватила вертевшаяся невдалеке дворня, улыбнулся в бороду наблюдающий за развлечениями родовитой молодёжи городовой боярин Пушнов и несколько приказных дьяков…

– Пётр Лукич.

Смех ближников как отрезало – хотя остальные свитские продолжали отводить душеньку, выкрикивая вдогонку бегуну довольно обидные шутки.

– Димитрий Иванович?

Развернувшись в сторону дальнего края пустыря-стрельбища, на котором рядовой чернокафтанник с некоторой ленцой ставил синяки и шишки служилому в кафтане воротной стражи, наследник ткнул в непонятную картинку двумя перстами и удивлённо изогнул правую бровь. Тихонечко кашлянув (ничего-то от царевича не скроешь!), сотник коротко пояснил:

– Сам вызвался. Мол, и ему наука, и нам польза.

Словно иллюстрируя эти слова, деревянная сабля в руках охранителя крепенько приложилась к рёбрам живого "чучела", бросив того на колени. Ненадолго – отдышавшись, служивый подхватил с земли выпавшую из ослабевших рук деревяшку и вновь изготовился к учебному бою. Для него учебному, потому что для воина в черном кафтане это было чем-то вроде весёлого отдыха.

– Как звать, кто таков?

– Архипка, городовой стрелец, сирота. Родитель его вроде как в боевых холопах у кого-то из помещиков служил, да лет пять назад вместе со своим боярином и сгинул…

Постаравшись припомнить что-нибудь ещё, сотник замолчал, а потом едва заметно хмыкнул:

– В сотню просился.

Позади царевича звучно фыркнул Аким Канышев, умиляясь такой наивности. Ни мастерства, ни славы воинской, рода низкого, только-только от сохи – а туда же, в постельничие стражи лезет!

– Ну и как он?

Словно отвечая на вопрос царевичева наставника, служивый вновь отправился отдыхать на землю – под неслышимые, но явно обидные смешки своего противника. Который, впрочем, легко уступил "чучело" подошедшему десятнику. А что, начальство тоже люди, и тоже веселиться любит!

– Староват.

С явным сожалением (и вместе с тем одобрением) оглядев воротного стражника, в какой уже раз вздевшего себя на ноги, главный царевичев охранитель подвёл черту:

– Его бы лет с пяти в обучение – тогда был бы рубака не хуже моих. А так… Только в стрельцы и годен.

"Хм, а служивый-то амбициозен, упорен и терпелив. Прекрасные качества для любого исполнителя… Ладно, пороха нюхнул, свиту выгулял, пора до дому, до хаты".

Внешне всё выглядело так, будто наследник разом потерял интерес к продолжению своих "пострелушек".

– Пожалуй, на сегодня довольно.

Шагая сквозь моментально возникшую суету и торопливые сборы, царевич прикинул несколько вариантов использования так удачно подвернувшегося Архипки, и легонько кивнул – сам себе.

– Адашев.

Княжич Скопин-Шуйский, уже примерившийся было придержать стремя для своего господина, недовольно дёрнул щекой – и послушно отошёл в сторонку, даже не пытаясь подслушать.

– Димитрий Иванович?

Долговязый Тарх глядел так, что сразу становилось понятно – что бы там ему ни приказали, умрёт, но сделает.

– Возьмёшь "чучело" себе в услужение.

Оставив Адашева позади, тверской князь вместе со своей стражей и свитой, без особой спешки добрался до своей резиденции, затратив на путь всего пятнадцать минут. Шел бы один, пехом и напрямик, то и в половину этого срока уложился бы – но… Наследнику трона Московского и всея Руси полагается передвигаться только конно, только по главным улицам, и в окружении приличествующей ему свиты и охраны. Иное же – невместно, ибо умаляет его высокое достоинство.

"Батюшке на иных придворных церемониалах и вовсе шагу не дают ступить по голой земле – коврами, гобеленами да тканями дорогими путь устилают. Один стремя придержит, другой повод подаст, третий царского скакуна за уздцы ведёт – и попробуй откажись от этих помогальников. Сразу такие вопли начнутся о попрании вековых традиций и извечных боярских прав и привилегий!.. Тьфу!".

Впрочем, по сравнению с женской половиной царской семьи, царевичи пользовались чуть ли не полной свободой. Потому что, к примеру, при прогулках за пределами Теремного дворца им не надо было наряжаться в тяжеленное платье, ткань которого почти не сгибалась от обильной золотой вышивки и драгоценных каменьев. Не надо было цеплять на себя множество украшений. И уж точно отсутствовала необходимость скрывать от подданных лицо за полупрозрачными кисеями и общаться с окружающим миром исключительно посредством доверенных челядинок.

"Неудивительно, что сестра при каждой удобной возможности сбегает из женской половины дворца. Так. А это что за новость?!?".

Остановив Уголька у красного крыльца княжеского терема, Дмитрий мельком и вполне привычно просканировал окружающих на предмет необычных или слишком сильных эмоций – после чего изрядно удивился, почувствовав исходящий от встречающей его Авдотьи сердечный интерес. Проверил ещё раз, различив в её эмоциях нотки почти незаметной влюблённости, удивился ещё сильнее, только со знаком минус – и только после этого догадался оглянуться.

"Ага. Сотник постельничей стражи, Бутурлин, городовой боярин и наставник Аким. Остальные стоят дальше. Ну, и кто именно?..".

Увы, разгадать столь занятный ребус сходу не удалось – потому что от ворот, вместе с предупреждающими криками показался царский гонец и два его охранителя. Замызганная одежда, усталый вид, и особое выражение лица молчаливо свидетельствовали об особой важности доставленных им вестей.

"Надеюсь, все живы и здоровы, и отец не приготовил мне никакого спешного поручения…".

Хрустнув алой сургучной печатью с оттиском единорога, наследник в полной тишине вчитался в содержимое небольшой грамотки, украшенной весьма узнаваемой тугрой великого государя.

– Хм!

Стянув с пальца кольцо с мелким изумрудом, удельный тверской князь кинул его гонцу, одновременно с этим вливая капельку силы в потускневшие Узоры как самого вестника, так и его охранников. Аккуратно свернул грамотку, вернул её в тул, после чего едва заметно улыбнулся:

– Рига пала! Повелеваю устроить по сему поводу праздничное веселие!

Однако, хорошее настроение государя-наследника была вызвано вовсе не окончанием войны за Ливонское наследство. Тем более что это окончание было весьма условным – круль польский и король шведский наверняка имели по этому поводу своё особое мнение. Нет, просто отец посчитал его "производственную практику" вполне достаточной, в связи с чем и повелел любимому первенцу потихонечку готовиться к обратному переезду в Москву. Причём выезжать сразу, как в Тверь прибудет новый наместник.

"Скоро мелких увижу!"

Улыбнувшись ещё раз, но теперь уже своим мыслям, царевич покинул седло и зашагал по ступенькам вверх

"А всё же интересно, кто тот несчастный, что умудрился похитить сердце моей служанки…".

Глава 4

Какая бы ни была погода и время года на улице, внутри малой зельеварни Аптечной избы всегда было тепло, сумрачно и тихо. Небольшие распашные оконца под самым потолком служили скорее для дополнительной вентиляции – увы, помутневшая от времени и испарений слюда крайне неохотно пропускала солнечные лучи. Так что по-настоящему помещение освещалось дюжиной толстых свечей, чей яркий живой огонь успешно разгонял по углам зыбкие тени, отражаясь множеством бликов в стеклянных поверхностях реторт, колб, мензурок и прочей аптекарской посуды…

– От блин!

Ровное журчание струйки крутого кипятка прервалось лёгким звяканьем и ещё более крепким словом – после того как исходящий паром серебряный ковшик тихо хрустнул деревянной ручкой и едва не выплеснул своё более чем горячее содержимое на Дмитрия. Отскочив в сторонку, тринадцатилетний алхимик пробормотал себе под нос совсем уж что-то непотребное, после чего натянул толстые рукавички и аккуратно снял с горелки котелок с бурлящей водой.

– Вот так.

Залив пузатый кувшин до нужной отметки, царевич отставил котелок, скинул рукавички и прикоснулся к нагревшимся бокам кувшина, щедро делясь с будущим настоем своей силой, отданной вместе с пожеланием доброго здоровья. Затем перевернул большие песочные часы, запустив обратный отсчёт – ровно через двадцать минут лекарство для архипастыря московского и всея Руси надо будет перелить в другую посуду, добавить ещё капельку силы и убрать на склад, где оно в полной темноте и холодке дойдёт до нужной кондиции.

"Так, обязательную программу откатал, теперь спецзаказ".

Открыв запертый на два замка шкаф, чьи толстые стенки и дверцы по надёжности могли посоперничать с иными воротами, хозяин зельеварни оглядел пять полок, до отказа забитых ровными рядами одинаковых бутылочек, тихо вздохнул и задумался.

"Н-да, хвалясь своими особыми талантами, я как-то совсем не думал, что они окажутся востребованными… По крайней мере, так быстро".

Выставив на стол десяток компонентов сложносоставной отравы, Дмитрий первым делом подтащил высокий табурет, затем мензурки для смешивания и тару для готового продукта. Поглядел напоследок на тонкую струйку песка в стеклянном "таймере", ещё раз вздохнул и принялся за дело.

"Вот уж действительно, всё есть яд, и всё есть лекарство. Вот это поможет при низком давлении и малокровии, подстегнёт уставшее сердце".

Четыре стекляшки едва заметно опустели, наполняя небольшой флакончик довольно изящного вида. Повязав на его узкое горлышко черную нитку, сереброволосый целитель смешал содержимое ещё пяти бутылочек.

"Хорошее средство от ревматизма. Даже очень! Жаль, что даже при однократном приёме малой дозы выводится из печени и почек чуть ли не полтора месяца".

Горлышко второго флакончика обвила нитка синего цвета. Третий компонент "лекарства" сам по себе был абсолютно безвредным и почти бесполезным в лекарском деле. Но в сочетании с первыми двумя "настоечками" приводил к гарантированной смерти. Или сердце не выдержит, или печень откажет – да и от инсульта тоже зарекаться не стоит. Кто к чему предрасположен, однако.

"Интересно, о ком это батюшка решил так позаботиться? Надо бы потщательнее присмотреться к его окружению. А может это для князя… Дуня? А она как здесь оказалась?..".

Почувствовав родственный Узор, алхимик так удивился, что невольно пролил себе на пальцы несколько густых капель. Стряхнув их на пол ещё до того, как прозвучал просительно-тихий стук, Дмитрий досадливо пробормотал:

– Очень вовремя, ничего не скажешь. Да!

Услышав в голосе любимого брата тонкие обертоны недовольства, десятилетняя сестра тут же приняла вид скромного ангелочка:

– Митя, а можно к тебе?

– Димитрий Иванович?..

Десятник стражи, вставший в проёме открытой двери в аккурат позади Евдокии, взглядом и лицом вопросил – правильно ли он сделал, что пропустил царевну? Позволительно ли ей тут находиться?

– Можно.

Подождав, пока дверь закроют, старший и самый любимый братик с лёгкой улыбкой поинтересовался:

– Ты как сюда добралась, чудушко? Тебя же мамки-няньки ещё на подходе завернуть должны были?..

Десятилетняя Евдокия, с жадным любопытством осматривая зельеварню Аптекарской избы (вернее, непонятное нагромождение стеклянных трубочек и баночек на одном из столов), честно призналась:

– А я всем сказала, что ты меня ждёшь.

Вытерев руку специальной тряпочкой, брат закрыл флакончик и повязал на горлышко нитку ярко-жёлтого цвета.

– Так ты врушка, значит?

Поняв, что гнать её не собираются, да и ругать за излишнюю самостоятельность тоже, царевна сделала крохотный шажок вперёд и с нотками обиды заявила:

– А кто обещал со мной погулять?!

– Я обещал. После обеда.

– А я уже покушала!

Хмыкнув, брат насмешливо покосился на малолетнюю интриганку, убирая одни колбочки со стола, и выставляя на него другие – потому что кроме самого яда нужно было и противоядие. Всё же хорошие исполнители воли на кустах не растут, и травить их вместе с жертвой было бы слишком расточительно…

– Ну, тогда помогай. Но перед этим запомни как отче наш – без моего разрешения ничего не трогать!..

Проведя короткий, но очень убедительный инструктаж по технике безопасности, царевич повязал на сестру небольшой фартучек, сунул в руки воронку и поставил перед ней пустую бутыль темно-зеленого стекла.

– Вставляй. Правильно, вот так. Теперь держи.

Буль-буль-буль!

Одной только этой помощью дело не ограничилось – сереброволосый эксплуататор подвёл десятилетнего ребёнка к ковчежцам с растёртым в мелкий порошок содержимым, вручил Особый инструмент алхимика (с виду напоминавший обычную костяную лопаточку), мерную чашку и раскрыл книгу довольно мрачного вида на рецепте неведомо-таинственного эликсира:

– Сама разберёшься?

Неуверенно кивнув, помощница вчиталась в строчки выдуманной братом новой скорописи, приобретающей в последнее время всё большую и большую популярность среди приказных и купеческих писцов. Затем поискала на ковчежцах надписи, нашла, и просияла довольной улыбкой:

– Да!

"Чем бы ребёнок ни занимался, лишь бы не мешал и запыхался. Ну и устал, конечно…".

Гордая оказанным доверием и приобщением к таинственному (и изрядно пахучему) искусству алхимии, сестра со всем возможным прилежанием выполнила поручение, с десяток раз переспросив, уточнив и даже переделав свой ответственный труд.

– Теперь через воронку засыпаем всё вот в эту бутыль.

– Апчхи!!!

Подавив улыбку, Дмитрий залил травяную смесь спиртом, энергично встряхнул, добавил капельку своей силы и плотно укупорил.

– А что я сделала?

– Снадобье для батюшки, от головной боли.

"Вернее, от похмелья!".

– Только вот не знаю, с добавлением твоих соплей – сохранит ли оно свою силу… Ну-ну, не дуйся, я пошутил. Хочешь, кое-что занятное покажу?

Плеснув немного спирта в миску из белой глины, он ткнул в неё зажжённой лучиной.

– Ой, вода горит!!!

Следующий фокус оказался ещё зрелищнее – когда хозяин зельеварни спокойно "вымыл" руки в пламени этилового эфира. Насмешливо щелкнув сестру по кончику носа, он предложил ей попробовать самой – и немедленно похвалил, когда Евдокия всё же решилась на такой подвиг.

– И эта водичка тоже горит? Ай!

Довольно чувствительно шлепнув забывчивую непоседу по протянутой руке, брат молча раскупорил полулитровую колбу с серной кислотой и опустил в неё небольшую деревянную палочку. Глядя на то, как деревяшка прямо на глазах темнеет и обугливается, царевна непроизвольно поёжилась.

– Понятно, почему без разрешения ничего нельзя трогать?

Отступив на пару шагов и спрятав для пущей надёжности руки за спиной, притихшая Евдокия понятливо кивнула.

– Будь умницей.

Уложив яд и противоядие в небольшую шкатулку, Дмитрий быстро прибрался, скинул спецодежду, огляделся напоследок – и увидел, насколько неохотно снимает великоватый ей фартучек сестра, и с каким любопытством поглядывает на маленький перегонный куб.

– А это для чего?

Ополоснув руки, тринадцатилетний алхимик как можно более простыми и понятными словами описал основное предназначение нехитрой конструкции. А заодно рассказал о трёх больших кубах, расположенных в новых амбарах Аптечного приказа – вернее о том, как давятся от жадности дьяки и ключники Хлебного приказа, постоянно отгружая царским алхимикам отборное зерно, дрожжи, ягоду и даже мёд.

– Спиритус вини, иначе винный дух… Как интересно!..

Испросив разрешения, царевна осторожно взяла в руки колбу со спиртом.

– Митя, а для чего он нужен?

– Мне – для настоек, микстур, мазей и тому подобного. В Лекарских избах им мелкие ранки прижигают, инструмент протирают. Мастера Пушечного приказа используют спирт при выделке огненного зелья – смачивают пороховую мякоть и протирают её сквозь сито. Получаются зёрнышки одинакового размера, которые и горят лучше, и хранятся дольше – вроде как вместо одного года целых пятнадцать лет… Пойдём?

За дверью зельеварни их ожидали только чернокафтанные стражи, зато на выходе из приказной избы тут же встрепенулись две верховые челядинки и троица мамок-нянек, попытавшихся было подскочить к своей десятилетней госпоже.

– Не проголодалось ли солнышко наше?

– В покои пойдём, Евдокия Ивановна?

– Ой, венчик надо бы поправить!..

Самая быстрая из челядинок даже успела протянуть руки к золотому укоснику поджавшей алые губки Рюриковны, но увидела чуть задержавшегося с выходом царевича и мигом передумала – как, впрочем, и все остальные. Потому что не было способа надёжнее навлечь на себя недовольство первенца великого государя, чем помешать его общению с братьями и сестрой. Впрочем… Пожалуй всё же был – всего лишь умыслить недоброе на младших царевичей и царевну. Печальный опыт черкесов из свиты царицы Марии Темрюковны тому был зримым свидетельством. Более того, их проступок по сию пору сказывался на других прислужниках великой княгини: её стольники, стременные, рынды и прочая дальняя и очень дальняя черкесская родня – все они рано или поздно начинали хворать. От вредного московского воздуха у них периодически сильно болела голова, ломило кости, распухали суставы… И даже благословенный Вседержителем синеглазый целитель ничего не мог с этим поделать – хворь-то он прогонял, вот только она, окаянная, раз за разом возвращалась обратно. Ох как бесилась гордая черкешенка-красавица в одеждах царицы, вынужденная смирять норов и вежливо ПРОСИТЬ пасынка снизойти к болестям своих свитских! Ах как сверкала глазами!..

– Митя.

Евдокия оглянулась на своё сопровождение, убеждаясь, что они достаточно далеко. Затем открыла рот для важного вопроса и неуверенно замялась, не зная, как выразить своё довольно-таки расплывчатое желание словами.

– А этой алхимии долго учатся?

Впрочем, старший брат понял девочку правильно – он всегда понимал её лучше и больше, чем все остальные вместе взятые, улавливая даже малейшие перепады её настроения или любые недоговорённости.

– Среди предметов, которым я тебя учу, будет и эта наука. Немного.

– А?..

– Года через три.

– У-уу!..

Пару раз дёрнув брата за руку и выразив тем самым своё разочарование столь немыслимо долгими сроками, царевна успокоилась, заодно подстроившись под его неторопливый шаг. Замолчала, обдумывая новый вопрос, и невольно вздрогнула от резкого щелчка плётки:

– Ну-ка в сторону!

Одним из недостатков Ивановской площади Кремля было наличие на ней дьячих изб, в коих приказные служилые принимали разнообразные челобитные, и специального помоста, на котором во всеуслышание объявляли царские указы – и многие просители не упустили возможность вдоволь поглазеть на синеглазого и сереброволосого царственного отрока. А ещё на этой же площади стоял каменный храм Николы Гостунского , в которой хранилась знаменитая многими чудесами и исцелениями икона святителя Николая Чудотворца. Учитывая тот факт, что этот святой покровительствовал и счастливому супружеству, совсем не удивительно, что в храм стремились попасть все родовитые женихи и невесты царства Московского – и все они так же были весьма рады увидеть своего будущего государя и его сестру. Дабы потом вспоминать этот светлый день и хвастаться всем, кому только можно.

– Государь-наследник, яви милость свою и снисхождение к сирым и…

А ещё на черные кафтаны охранителей государя-наследника потихонечку подтянулись паломники, добравшиеся до стольного города в надежде на исцеление мнимых и вполне реальных болячек, челобитчики Холопьего приказа и просто московские зеваки.

– Назад!

Покосившись на царевича и не увидев и малейшего желания "явить милость и снизойти", служивый со всего маха перетянул плёткой слишком настырного просителя:

– Кому сказано – прочь, холоп!!!

А потом стража и вовсе наглухо перегородила небольшой проулок, отсекая образовавшуюся толпу от первенца и дочки великого государя.

– Митя, а какой алхимии ты меня научишь?

Подождав, пока брат присядет на лавочку под полотняным навесом, царевна устроилась у него на коленях и чуть-чуть откинулась телом назад.

– Двум дюжинам взваров и настоек от разных болезней, нескольким ядам, которые очень сложно определить, противоядиям… В общем, самому необходимому для девицы царской крови.

– А?..

– Кто знает, Дуня, кого именно определит тебе в мужья батюшка, и в какую чужбину ты уедешь? Глядишь, моя наука поможет кому-нибудь жизнь спасти. Суженому-ряженому твоему, например.

Фыркнув словно большой котёнок, будущая невеста пробормотала что-то вроде "вот ещё!".

"Или наоборот, поспособствует кому-нибудь уйти за грань до срока. Иногда лучше быть счастливой вдовой, чем несчастливой женой – да и недоброжелателей копить не следует. Но это я тебе попозже объясню".

Со стороны казалось, что они говорят о каких-то мелочах, причём царевич проявляет по отношению к сестре просто-таки телячьи нежности – по румяной щечке погладит, с тугой косой поиграется… Впрочем, справедливости ради надо было сказать, что Евдокия ничуть и не возражала. Да и вообще всячески тянулась к обожаемому брату, иногда чуть ли не вымогая у него улыбку и одобрительный взгляд. И то сказать – а кто ещё, кроме наследника, занимался и общался с десятилетней Евдокией? У остальных братьев свои мальчишечьи забавы, батюшка вечно в делах и заботах державных. Мачеха?.. Она своей падчерицей интересовалась до крайности мало – так мало, что даже челядинки-подавальщицы и мовницы у девочки остались прежние, поверстанные в ближнюю челядь ещё покойной матушкой-царицей.

– Кхм. Димитрий Иоаннович?..

Кстати, кое-какие фамильные черты начали проявляться и у десятилетней царевны – кроме явной красоты и высокого (в сравнении со сверстницами, разумеется) роста, как оказалось, она тоже весьма не любит когда прерывают её общение с братом. Заметив, как за пределами живой цепочки из стражей переминается с ноги на ногу один из батюшкиных стольников, Дуня тут же негодующе фыркнула и ещё сильнее вцепилась тоненькими пальчиками в жёсткую от золотых ниток братнину ферязь. Повернула голову, увидела, как из каменных палат Мстиславских вышел княжич Федор, и за малым не зашипела – словно большая, и очень сердитая кошка.

– Ну-ну, не фырчи.

Без особой охоты ссадив с коленей возмущённо пискнувшую сестру, царевич отошёл на пару шагов, после чего позволил стольнику приблизиться и выслушал его тихие слова. Вернувшись к лавочке и обняв заметно погрустневшую Евдокию, будущий государь легонько дунул в розовое ушко, отягощённое большой жемчужной серёжкой.

– Уже всё, да?

– А ты знаешь, зачем здесь стоит Федька Мстиславский?

Только-только разогнувшийся после почтительного поклона, тринадцатилетний княжич стоически выдержал недовольный взгляд царственной девочки.

– А затем, что у его младшей сестры Настасьи послезавтра именины, и он хотел бы тебя на них пригласить.

– Да?..

Недовольство в девичьем взгляде разом сменилось на подозрение. А ближник царевича после крохотной заминки склонил голову и приложил руку к сердцу, старательно показывая лицом и глазами – не просто хочет, а прямо очень-очень! Так сильно, что как бы и не помереть от огорчения, ежели откажут. Кстати, притворство наследника знатной фамилии было лишь частичным – потому что заиметь такую гостью для любого княжеского или боярского рода честь немалая. И выгода. Ежели именинница сможет свести с царевной хорошие отношения, или даже стать ей близкой подружкой…

– Ты уже знаешь, что подаришь? А как нарядишься?

Евдокия слегка растерянно помотала головой, разом позабыв о своих обидах.

– Ничего, успеешь. Кстати, а ты не думала устроить у себя в покоях небольшие посиделки? Позвала бы только тех княжон и боярышень, кого хочешь видеть, похвасталась бы перед ними своими вышивками и украшениями, книжками да игрушками…

Вообще-то, такие вопросы находились в полной власти великой княгини: с кем дружить, во что одеваться и чему учить падчерицу должна была определять именно она. Но, как уже говорилось, государыня Мария Темрюковна вспоминала о существовании падчерицы крайне редко – в основном тогда, когда царская семья полным составом собиралась за праздничным столом. Ещё насчёт гостей царевны могла решить теремная боярыня – но пожилую и изрядно дородную Воротынскую уже давно избавили от тягот дворцовой службы, а взамен так никого и не назначили.

– Н-но как же?..

Погладив окончательно растерявшуюся Дуню по голове, старший брат мягко улыбнулся:

– Я разрешаю.

Два коротких слова заключали в себе очень многое. В первую очередь ответственность перед единственным мужчиной, только и имеющим право распоряжаться на женской половине Теремного дворца, великим государем Иоанном Васильевичем – и если царственному родителю не понравиться подобная самостоятельность его первенца… Выговор тот получит знатный. Во вторую очередь они означали неизбежное недовольство великой княгини Марии Темрюковны. В-третьих, небольшой переполох на поварне и среди челяди царевны. Ну, и в-четвертых – целую кучу хлопот для родовитых княгинь и боярынь, между которыми неизбежно развернётся тихое, но крайне жёсткое соперничество. За самый красивый наряд и украшения, приятственность облика и разумность речей… И разумеется – за внимание, которого их дочки смогут добиться от хозяйки девичника.

"Ух, какой я злодей!.. Такую волну сплетён и пересудов разом запускаю, аж гордость берет".

– Пойдём.

Доведя сестру до Золотых ворот женской половины, Дмитрий отпустил заодно и княжича Мстиславского – порадовать матушку нежданной радостью и честию скорого визита царевны. Подозвал стражника, коему доверил нести небольшую шкатулочку с опасным содержимым, забрал её и не торопясь дошагал до покоев отца.

– Батюшка?..

– А, Митька.

Правитель царства Московского был изрядно не в духе, что сильно сказалось на целостности зажатого у него в кулаке листа пергамента. Не в лучшую сторону, разумеется.

– Садись поближе. Да пёс с ней, этой рухлядью, на пол сбрось! Что там у тебя?

Откинув вместо ответа крышку деревянного хранилища, сереброволосый алхимик позволил скользнуть солнечным лучам и отцовскому взгляду по округлым бокам трёх изящных флакончиков и трёх же небольших колб – а затем двинул шкатулку вперёд. Потерев лоб, на котором уже отпечатались первые морщинки, царственный родитель задумчиво хмыкнул, и как-то резко успокоился.

– Вот здесь, батюшка.

Из ферязи на свет божий вынырнул сложенный вчетверо листок бумаги и аккуратно прикрыл собой аптекарское стекло.

– Подробно расписано, как и что применять.

Небрежным касанием прикрыв шкатулку, а затем и убрав её в недра письменного стола, Иоанн Васильевич внимательно поглядел на сына, выискивая в нем что-то, только ему самому и известное. Печально вздохнул, искренне сожалея, что своими руками лишает первенца последних крох счастливого детства… И жёстко изогнул уголки губ, вспомнив причину, по которой и призвал наследника к себе:

– На-ка вот, почитай, о чем иные бояре меж собою шепчутся.

Аккуратно развернув большую грамоту, Дмитрий внимательно и очень быстро "проглотил" её содержимое.

"Опять зад удельного князя Старицкого без его ведома к царскому трону примеряют? Козлы родовитые, только и знают, как своими разговорами отца провоцировать!..".

– А вот что прознатчики литовские доносят.

Прочитав довольно лаконичное послание, царевич вопросительно изогнул соболиные брови:

– Батюшка, так я же ещё тогда говорил, что они не успокоятся?.. Не получилось достать ядом через книгу, так ещё что придумают…

Еле удержавшись от свирепого оскала, московский властитель нарочито-медленными движениями огладил рыжеватую бороду и ласково улыбнулся:

– А напомни-ка мне, сыно. Что ты там для Жигимонтишки предлагал?..

***

Привыкшая к разноголосому шуму заседаний Боярской думы или к торжественно-помпезной атмосфере во время приёмов послов, Грановитая палата невольно давила на всех, кто оказывался в ней в другие дни – да так, что иной человек чуть ли не с порога начинал ощущать своё ничтожество. Высокие потолки и гулкие просторы большой залы, обилие золота на стенах и потолке, массивные колонны – всё это несло в себе отзвук власти московских Рюриковичей. Было пронизано ей, всячески демонстрировало её, незримо давило на волю и шею, заставляя против желания покорно склонять голову даже перед пустующим троном великого государя всей Руси…

– Ваше высочество, нельзя ли повернуть голову чуть-чуть правее? Благодарю вас.

Тем не менее, венецианский художник Якопо Робусти, более известный как Тинторетто, никакого неудобства не ощущал – ибо был занят привычным, и что более важно, любимым делом. Всего год назад он соблазнился предложением владыки московитов, покинув свою прекрасную родину ради высокой цели – основать в дикой северной стране лучшую во всем цивилизованном мире школу живописи. Имени себя, разумеется. И надо сказать, что все его надежды покамест оправдывались – приняли его хорошо, разместили ещё лучше, а уж количество заказов и вовсе превысило все мыслимые пределы! Настолько превысило, что Робусти даже отписался парочке знакомых художников, с которыми некогда постигал тонкое искусство живописи под началом самого Тициана Великого – всё равно на несколько ближайших лет он будет занят исключительно портретами царской семьи… Оглянувшись на тихий звук шагов, Тинторетто увидел как девятилетний инфант Теодоро с приветливой улыбкой ему кивнул, блестящим от любопытства взором рассматривая наполовину готовый семейный портрет. С должным почтением поприветствовав члена августейшей фамилии, мэтр позволил себе ответно-добродушную улыбку – всё же мальчик проявлял к его творчеству неподдельный интерес, к тому же имел отличные способности к рисованию. В хорошем темпе проработав полчаса, Якопо столкнулся с необходимостью основательно пополнить запас краски на палитре. Повернулся к столику со всеми принадлежностями своего ремесла – и без промедления отвесил новый поклон, причём гораздо ниже и дольше первого. Уж больно внимательно его разглядывал инфант Джованни, средний из трёх сыновей государя Московии. Так внимательно, словно приценивался, как бы сподручнее ткнуть стилетом!..

– Брр!..

Побурчав себе под нос (тихо-тихо) и удивляясь столь странной привычке бесшумного передвижения, венецианец протёр кисти – после чего и продолжил отточенными движениями переносить на подготовленный холст удивительно гармоничные черты лица тринадцатилетнего принца крови Деметрио. Заодно мысленно прикидывая, как же именно ему исхитриться передать чудесный и невиданный доселе цвет его волос. Цвет живого серебра! Честно говоря, в сочетании с поразительно ярко-синими глазами и временами исходящим от него ощущением мягкого покоя, наследник трона сильно походил на ангела, спустившегося в грешный мир…

– Отдай!

Рука невольно дрогнула, и оплошку тут же пришлось стирать специальной тряпочкой. Убрав лишний мазок, Якопо повёл глазами в поисках источника столь звонкого голоса – им оказалась юная, и весьма сердитая инфанта Эудоссия.

– Дурак!..

Как раз вызволившая из рук старшего брата небольшой томик с целой кипой разноцветных закладок.

– А ты вредина книгочейная…

– Тише.

Тинторетто уже не раз становился свидетелем того, как быстро и беспрекословно младшие дети слушаются старшего принца крови. И постоянно замечал отблески искренней любви во взглядах двух мальчиков и обожание девочки – направленные на старшего брата. Довольно необычное явление для любой королевской семьи, где даже самый близкие родственники непременно интриговали друг против друга… Что же, уже сейчас можно сказать, что власть Деметрио будет крепка!..

– На сегодня всё, ваше высочество.

Маленькая инфанта тут же подскочила к принцу, выдав длинную и малопонятную фразу на родном языке. За ней к наследнику приблизился средний инфант, недовольно окликнувший младшего Феодоро, чересчур увлёкшегося разглядыванием готовой едва ли наполовину картины. А когда все они собрались вокруг отцовского трона, Якопо Робусти в который уже раз отметил, сколь щедро одарила природа и Господь отпрысков великого князя Московии. И если к красоте телесной он уже несколько попривык (в этой стране вообще было крайне много красивых женщин и мужчин), то живости разума всё ещё не уставал поражаться. Как и высокой образованности в столь юном возрасте. К примеру, принц несколько раз беседовал с ним о нравах и обычаях Венеции, причём вопросы задавал как на испанском, так и на итальянском языках. А его братья и сестра, не имея возможности похвастаться столь чистым выговором, тем не менее прекрасно понимали сам разговор… Разумеется, если он был неспешен и не касался действительно сложных событий и вещей.

– Ваши высочества!..

Едва заметно ответив на почтительный поклон Тинторетто, Дмитрий в окружении братьев и сестры добрался до своих покоев, где верная Авдотья караулила накрытый незадолго до их прихода общий поставец. Проследив, чтобы все омыли руки и лицо, хозяин покоев проделал то же самое и начал обязательную молитву, предваряющую любое вкушение "хлеба насущного":

– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Троицы, яко благословен во веки веков. Аминь!

Последнее слово отдалось в ушах старшего царевича тихим эхом, и едва заметным всплеском силы трёх родственных средоточий – после чего Иван отодвинул от себя миску с гороховой похлёбкой на копчёностях, Федор наоборот, отказался от пшённой каши в пользу похлёбки, а десятилетняя Рюриковна впала в насторожённую задумчивость, раз за разом сканируя-проверяя источником расположенные вокруг неё кушанья и питьё.

– Хм!

Поглядев на братьев, сестра ещё раз всё хорошенько проверила – и окончательно отбросила пустые сомнения, принявшись с аппетитом уплетать духмянистую, нежно-рассыпчатую кашу на мёде и молоке. Затем была густая рыбная похлёбка-пюре, небольшой пирожок с малиной… По зову Авдотьи целый десяток стольников проник в покои наследника, покружился-повертелся вокруг прямоугольного поставца, и быстро пропал, оставив после себя полдюжины блюд с восточными сладостями и три больших кувшина. В первом был горячий ореховый сбитень, во втором медвянисто-кисловатый освежающий травяной взвар, а третий скрывал в себе дорогую диковинку из далёкой Испании, густое какао на молоке. Первым, разумеется, выбирал старший из братьев…

– Взвар.

Затем средний:

– Каву!

Младший.

– Сбитень.

И наконец, сама царевна:

– Каву!..

Одновременно со словами выбора вновь проснулись родственные средоточия… С тем, чтобы через мгновение уснуть вновь. Неспешное поглощение десерта сопровождалось довольными фразами и тихими шутками – пока нежное личико Евдокии вдруг не надумало чуть побледнеть, а потом и вовсе приобрести едва заметный зеленоватый оттенок.

– Ох!..

Потеряв интерес к пахлаве и какао, десятилетняя сладкоежка быстро покинула обеденный стол, сопровождаемая сочувственными взглядами братьев. Среднего и младшего – уж они на собственном примере знали, как тянет на нужную бадейку после пропущенного в еде и питьё зелья. Иван, прикончив последний кусочек халвы, не выдержал и подошёл к стулу сестры, вновь пробудив свои источник. Чуть помедлил, перепроверяя, затем взял изящный серебряный кубок и сравнил его содержимое с большим кувшином – уже догадываясь, отчего оплошала Дуня. Как-никак, самого на подобном подлавливали…

– Так и знал, отрава под ободком!..

Действительно, секрет оказался простым – всего лишь слабительное, замешанное на меду, и нанесённое тонкой и почти неприметной полоской на столовое серебро.

– Очень хорошо, Иван.

Средний из царевичей польщено улыбнулся.

– А я?!?

– И ты молодец, Федя.

Подхватив с полки серо-коричневую плоскую коробочку из картона, хлебосольный брат вручил её в цепкие руки младшенького.

– Награда тебе.

Вскрыв коробочку и обнаружив в ней ровно-одинаковые торцы чертилок, Федор счастливо рассмеялся, просто-таки не веря своим глазам.

– Сорок восемь цветов и оттенков… Беги, испробуй подарок в деле.

Вернувшиеся стольники убрали все следы обеда, всего через минуту оставив царственных братьев наедине.

– Завидую тебе, брат.

Приоткрыв оконце, Дмитрий вздохнул свежего воздуха, проследил как двенадцатилетнее "чадушко" со всего маха упало на его ложе, и поинтересовался:

– В чем же?

– Ну как! Батюшка тебя всюду одного отпускает: в иные святые обители, на Ярославль и Рязань в прошлом году посмотрел. В Туле целых полгода провёл! А в Твери и вовсе, все полтора своей головой и разумением жил!.. Теперь вот в Полоцк съездишь… А я вот дальше Сокольников и Лосиного острова и носу не высовывал.

– А кто с отцом по святым местам зимой катался?

Почесав живот, и ещё больше развалившись на зеленом покрывале, Иван огорчённо отмахнулся:

– Да что там разглядишь, по пути-то? Квохчут надо мной, словно я цыпленок неразумный! Туда нельзя, сюда тоже. Даже просто проехаться по какой деревеньке, поглазеть на черный люд – и это невместно достоинству царевича!

Засмеявшись, хозяин покоев искренне посочувствовал:

– Прямо стон души!

– Тебе хорошо говорить!..

– Ладно уж, замолвлю за тебя словечко батюшке, чтобы отпустил на месяц-другой к отцу Зосиме. По дороге всласть наскачешься, наохотишься, в Тверском кремле пару дней поживёшь да на город поглядишь. Ну и на обратном пути тоже не теряйся…

– А отпустит?

– У нашего рода особые отношения с Кирилло-Белозерской обителью – ты разве забыл?

Поёрзав в нешуточном возбуждении и предвкушении, средний сын великого государя мечтательно улыбнулся. Действительно, как это он не подумал о такой возможности?..

– Настало время урока.

Иван тут же выкинул из головы все свои мечты и сел на ложе, приготовившись внимать. Однако Дмитрий не торопился показывать что-то новое, отвернувшись к окну.

– Меня радует, как далеко ты продвинулся в освоении наследия крови, брат. Твоё упорство, старательность и в особенности – ум. Но более всего меня радует то, что я не вижу в тебе дурного жестокосердия.

Помолчав немного, наследник всё же повернулся к младшему лицом:

– До этого дня я учил тебя, как стать сильнее и выносливее, справляться с болезнями и не бояться ядов… Ну и ещё кое-каким полезным мелочам.

Средний из царевичей тут же покосился на нарядный полавочник, скрывавший следы его недавнего экзамена. Вспомнил, с какой лёгкостью пробил насквозь толстенную буковую доску. И преисполнился заслуженной гордости. Ха, брат ещё не знает, как ловко у него получается удар саблей!

– Ай!..

– Не зазнавайся.

Потерев лоб, в который только что отвесили увесистый щелбан, Иван сосредоточился и сел ровнее – ничего-то и не скрыть от старшего!

– К сожалению, несмотря на все мои старания, твои чувства и дар недостаточно… Тонки и изощрённы. Для воина и победоносного воеводы, кем кое-кто себя искренне видит в будущем, этого было бы более чем достаточно. Но для самовластного правителя – нет. Ему должно знать настроения подданных, дабы вовремя разглядеть справедливое недовольство простого люда и упредить любую крамолу и бунт среди своих бояр-князей. Поэтому с сего дня мы начнём изучать одну из граней лекарского дела под названием гипноз – не прекращая, впрочем, и прежних твоих занятий. Ибо?..

– Нет предела совершенству, брате.

– Правильно.

Дойдя до небольшого поставца в Комнате, хозяин покоев подхватил блюдо с виноградом и яблоками, вернулся в Опочивальню – где и подсел к брату, начав потихонечку общипывать крупные темно-фиолетовые ягоды.

– Искусство гипноза очень древнее, старше книг Ветхого завета. Неизвестно точно, где именно оно зародилось, но уже жрецы Древнего Египта, Греции, Индии и Рима вполне уверенно им пользовались. От них оно перешло восточным знахарям и лекарям, а так же и волхвам славян… Которых старательно топил в воде и крови наш предок великий князь киевский Владимир Святославович, получивший за сии беспримерные труды достоинство святого. В странах католического креста это умение напрочь утеряно с падением старого Рима под напором варваров – но печаль по сему поводу мы с тобой отложим на другой раз.

С звучным хрустом вкусив плоти наливного яблока, Иван согласно покивал головой. Хоть вымри они все там, проклятые папежники – уж он по ним плакать точно не будет!

– Суть гипноза в том, что лекарь с сильной волей…

Выслушав пояснения и тщательно поразмыслив под внимательным взглядом тринадцатилетнего учителя, средний из братьев подвёл итог:

– Получается, это как тайный ход в пределы разума, минующий охрану и крепкие стены?

– Хм, скорее как ключ к калитке в толстых и высоких крепостных воротах, ведь согласие и сила воли человека играют не последнюю роль.

Отставив опустевшее блюдо на прикроватный поставец, старший царевич обтёр пальцы, испачканные в соке виноградной лозы.

– Однако, в соединении с даром нашей крови гипноз оборачивается не ключом, но тараном тяжким, коему что ворота, что стена – всё без разницы. Поэтому запомни основное правило этого искусства: разум человеческий очень хрупок, и сломать его всегда проще, нежели оставить в целости. А уж собрать такие осколки в единое целое может только Вседержитель.

Коротким молчанием завершив вступительную часть, Дмитрий перешёл к конкретным указаниям:

– Итак, первое твоё упражнение!..

***

– Пошла!

Щелк!..

Вот уже шестой день кардинал-епископ Хелма и Вармии, секретарь короля Польского, опытный теолог и одарённый дипломат терпел тяготы и лишения осенней дороги, а заодно терпеливо скучал. Надо сказать, что чувство это было Станиславу Гозию привычно, и не вызывало какой либо тоски или же упадка духа – тем более, что причина, заставившая пожилого клирика бросить все свои дела и выехать в полоцкое воеводство, была очень весомой. Вернее сказать, их было ровным счётом две: во-первых, повеление христианнейшего государя Сигизмунда Августа. А во-вторых, возможность сильно досадить великому князю Московии – если только его знатнейший вельможа и троюродный племянник князь Бельский действительно решился сменить сюзерена и отринуть византийский канон. Выгоды сие деяние сулило куда как немалые!.. Если уж кровный родственник государя северной Руси его покинет – то что же говорить об остальных? Зёрна вечных сомнений, злобного раздора и предательства в душах боярских наверняка дадут обильные всходы! А если и нет, то осведомлённость князя в замыслах царя Ивана была такова, что сама по себе с избытком оправдывала все возможные траты и хлопоты. Опять же, такой перебежчик наверняка знает немало интересных подробностей о гарнизонах порубежных крепостей и городов, припасах и воинской силе… Так что плата за подобную услугу в виде какого-нибудь староства в наследственное владение совсем не выглядела чрезмерной.

– Надеюсь, переговоры выйдут удачными.

От монотонного звука осеннего дождя Гозий впал в сентиментальные воспоминания. Лет семь (или уже восемь?) назад он как-то навещал по делам церкви Полоцк. Доблестная шляхта, пронырливые евреи-зерноторговцы, основательные купцы-литвины, старательные ремесленники и благочестивые горожане… Сохранилось ли всё это? Да нет, вряд ли. Злобные московиты огнём и мечом прошлось по многолюдному и процветающему полоцкому воеводству, превратив его в некое подобие пустыни.

– Теперь только время и милостивое внимание короля исцелят глубокие раны этой земли.

Спутник кардинала и одновременно его слуга, подумав, что обращаются к нему, тревожно шевельнулся – но не дождавшись каких-либо слов, вновь замер. Сам же Гозий выглянул из возка, осматривая приближающуюся заставу, и невольно нахмурился. Ибо она напомнила ему о наказании Господнем, ниспосланном за грехи человеческие – неумолимой и неизлечимой чуме! Начавшись в Швеции, эта кара божия довольно скоро перекинулась и на Данию, затем прошлась по германским княжествам, откуда ядовитой змеёй вползла в благословенную Польшу… А уже из неё Бледный всадник пожаловал и в Великое княжество Литовское, весьма озаботив этим бородатых схизматиков-северян.

– Тпрру!

Возок резко дёрнулся, останавливаясь.

– Кто такие будете, откуда держите путь?

Проводив взглядом слугу, выскочившего под дождь с подорожной грамотой, Гозий немного помешкал, а потом осторожно сдвинул тяжёлый бархат занавески – только для того, чтобы увидеть хмурых стрельцов с бердышами наперевес. Тем временем начальствующий над воинами дворянин выслушал служку, что-то у него переспросил, после чего с лёгким треском распахнул дверку возка. Внимательно оглядел путешественника, выискивая у того на лице малейшие следы болезни, затем едва заметно кивнул и сквозь зубы пожелал доброго пути. Впрочем, клирик на это лишь тонко усмехнулся – ибо бессильная злость московитов его изрядно забавляла. Порыв ветра раздвинул занавески, принеся с собой запах сырости…

– Пошла!

Щелк!..

Спрятав кисти в рукавах дорожной сутаны, Гозий зябко повёл плечами – возраст, проклятый возраст! Лет этак с десяток назад он бы и не заметил осеней слякотной хмари, а теперь вот кутается в тёплую меховую накидку-полог и мечтает о кубке горячего испанского вина со специями. И о ещё одной жаровне, полной рдеющих углей – чтобы сунуть её под самый бок и наконец уже согреться!.. Ну ничего, до Полоцка уже рукой подать. Скоро, совсем скоро он покинет тряский и буквально напитавшийся сыростью возок и насладится гостеприимством скромной монашеской обители бенедиктинцев…

– В сторону, лях!

Начавший было дремать, иерарх римской католической церкви невольно вскинулся, услышав тяжкий грохот, вызванный движением большого воинского отряда. Выглянул было из оконца, резко откинулся назад и беззвучно зашептал несколько подходящих к случаю молитв – а живая река кованой рати всё текла и текла мимо потемневшей от времени повозки. Потемнели карие глаза, грозно сверкнул символ кардинальского достоинства на правой руке – но увы!.. Господь остался глух к молитвам ничтожного раба своего, призывающего громы и молнии на головы окольчуженных воев под русскими прапорами .

Щелк!..

Выбравшись из вязкого плена обочины, возок вновь затрясся по основательно разбитой множеством подкованных копыт дороге – а Станислав, откинувшись на сидение и поплотнее укутавшись в мягкий полог, задумался о ещё одной угрозе. Наследник великого князя Московии, Иоанна Васильевича… Слухи о нем были самые разные, вплоть до откровенных небылиц – однако многие достойные доверия люди свидетельствовали на исповедях о его благочестии, образованности и остром уме, приверженности к молитвенным бдениям и праведной жизни… А так же о воде, обретающей в руках царевича поистине чудесные свойства, и исцелении болезней всего лишь наложением рук! Понятное дело, что такие новости римскую курию откровенно не радовали. Вот если бы подобное происходило где-то в католических странах – тогда другое дело. Но в землях ортодоксов византийского толка?.. И так-то большая часть литовских хлопов исповедует с московитами один канон, и с крайней неохотой переходит в лоно единственно верного учения. Если уж быть совсем точным – из-под палки переходит. Под плетями шляхты! Одно только появление слухов о новоявленном как бы "святом" сильно уменьшило количество новых прихожан в костёлах – зато православные церкви и монастыри таких трудностей явно не испытывали.

– Сто-ой! Кто такие, куда?!..

Служка покинул нагретое место, прямо на ходу разворачивая подорожную грамоту.

– Бу-бу-бу… Епископ Хелмский и Верейский!

– Проезжай.

Против ожидания клирика, улицы Полоцка выглядели вполне оживлёнными – более того, на них можно было увидеть то, что в других городах почти и не встречалось. Вроде русского боярина и литовского шляхтича, мирно обсуждающих какие-то свои дела. Или городскую стражу, в которой добрая треть была явными литвинами.

– Ваше преосвященство, ну наконец-то!!!

Обитель бенедиктинцев встретила усталого кардинала жарким очагом и простой, но сытной пищей. А так же развлекла обществом Николая Сапеги – молодого, но уже вполне искушённого в разного рода интригах вельможи Великого княжества Литовского. Который, вдобавок ко всем своим несомненным достоинствам, пользовался заслуженным доверием церкви святого Петра, и иногда выполнял для неё деликатные поручения.

– Ходкевичи, князь Острожский с сыном Янушем, князья Слуцкий и Заславский, Огинские, Михал Вишневецкий…

Закончив перечислять всех тех, кто приехал увидеть наследника трона соседней державы, двадцатидвухлетний маршалок господарский отхлебнул из кубка подогретого вина и уставился на кардинала-епископа ожидающим взглядом.

– Много ли черни собралось поглядеть на княжича Дмитрия?

– Да уж порядочно! Когда тот молился в Спасо-Преображенской церкви, хлопов столько набежало, что и яблоку негде было упасть.

Увидев сомнение на лице молодого магната, Гозий мягко его приободрил, напомнив, что от матери святой церкви у благочестивого католика нет, и не может быть никаких тайн. Даже если очень хочется.

– Когда княжич Дмитрий вышел из церкви, он осенил толпу крестом – и тут же все почувствовали…

Приблизив губы вплотную к уху кардинала, Сапега добрых пять минут изливал душу, подробно описывая все ощущения от пронизавшей его вдруг благодати.

– Сын мой, а у других шляхтичей и магнатов было что-то схожее? У всех?!? А воду? Воду княжич не крестил?..

Получив отрицательный ответ, кардинал слегка успокоился. Но только для того, чтобы услышать о том, как юный сын Ивана Московского мимоходом излечил нескольких больных – явного слепца и девицу с парнем, страдающих от падучей.

– С кем из шляхты княжич Дмитрий общался более всего?

– Ходкевичи, Вишневецкий, Острожский.

– Что о нем говорят среди панства?

Выслушав ответ, являвшийся чем-то средним между докладом и исповедью, пожилой клирик глубоко задумался. Слишком уж много достоинств у наследника великого князя получается, и самые наихудшие из них – не по возрасту острый ум, и способность делать весьма многозначительные намёки. Как жаль, что у короля Сигизмунда нет законного наследника престола! Тогда бы литовская шляхта и магнатерия не поглядывала в сторону схизматиков, прицениваясь к возможному претенденту на трон великих князей Литовских, Русских и Жмудских.

– Определённо, подобные умонастроения надо незамедлительно пресекать!

Или сделать так, чтобы они не играли какой-либо роли в будущем соединённом государстве, рекомом Речью Посполитой!.. Однако, до этого было ещё далеко, а следовательно, ему стоило сосредоточиться на более насущных заботах. В частности, тайной встрече с князем Бельским. Кстати, тот указал, что будет не один, поэтому…

– Вы понадобитесь мне этим вечером, сын мой.

Правильно поняв намёк, маршалок господарский тут же допил вино и тихо удалился, оставляя иерарха церкви наедине с его невесёлыми думами – а так же троицей братьев-бенедиктинцев, желающих исповедаться-доложиться на схожие темы. Царевич Дмитрий и его окружение; настроения среди шляхты и прочих прихожан; про то, как полоцкие хлопы снимаются с земель и уходят вслед за сманившими их русскими помещиками; ещё кое-что… В общем, время до сумерек пролетело быстро, и когда доверенный слуга доложил о том, что к нему пожаловали два гостя, а вокруг обители замечены оружные люди, Станислав Гозий лишь вздохнул, укрепил дух короткой молитвой и двинулся на долгожданную встречу. По пути к нему присоединился отвратительно бодрый магнат, получивший весьма лаконичную инструкцию – слушать, и запоминать.

– Князь?

В качестве ответного приветствия грузный вельможа слегка кивнул и нежно погладил оголовье сабли. Кстати, выдававшей его знатность и богатство любому, кто имел зоркие глаза – одни только ножны, усыпанные драгоценными камнями, стоили как имение средних размеров!

– Я Станислав Гозий, епископ и личный секретарь Его королевского величества Сигизмунда Августа. Он поручил мне устроить ваше… Гм, наше дело.

Спутника своего кардинал представлять не стал – впрочем, и князь не торопился это делать. Вместо этого перебежчик стянул с себя плащ с глубоким капюшоном, лучше всякой повязки укрывающим лицо.

– Поди вон.

Молодой (потому что безбородый) слуга тут же вышел, а троюродный племянник государя Московии бросил плащ на лавку и уселся поверх плотной ткани.

– А ваш за моим присмотрит.

Теперь уже Сапега был вынужден покинуть комнатку, присоединившись к молчаливому плащеносцу.

– Итак. Его величеству передали ваше послание, и он склонён согласиться со всеми вашими условиями – но хотел бы знать, на что может рассчитывать взамен… В чем дело?!..

Вернувшийся магнат двигался какими-то странными рывками, к тому же ведомый за руку спутником странно напружинившегося князя.

– Что?..

Почему-то голос кардиналу напрочь отказал. Попытавшись встать, он с растущим недоумением и испугом понял, что и собственное тело ему полностью неподвластно. Да что за?!! Тем временем несостоявшийся перебежчик вернул на плечи плащ, как-то хищно и вместе с тем грустно улыбнулся, и – вышел за дверь.

– Твоё полное имя и титул?

– Николай… Павлович. Рода Сапеги, герба Лис.

Покрывшийся обильной испариной от тщетных усилий подать голос или разорвать невидимые тенёта, Гозий поймал взгляд польского магната – и внутренне содрогнулся. Мутные, будто бы сонные глаза и полное спокойствие на молодом лице сулили ему что-то поистине страшное. Они попали в руки чернокнижника? Проклятый Бельский!!!

– Богат ли твой род?

– Да.

– Это хорошо. Ты немедленно вернёшься к себе и сделаешь следущее…

Повернув укрытое капюшоном лицо в сторону клирика, колдун насмешливо хмыкнул – после чего у Станислава отказал ещё и слух. Впрочем, он довольно скоро вернулся:

– Тому, кто покажет тебе этот знак.

На затянутой в перчатку (черную!) руке незнакомца, якшающегося с тёмными силами, сверкнуло зеленью изумруда небольшое кольцо.

– Пока же храни наш покой.

Пару раз моргнув, магнат вернулся к прежнему нормальному виду, после чего твёрдым шагом покинул комнатку. Упал с головы капюшон, стек на пол тёмный плащ – являя свету тяжёлую гриву серебряных волос и мягкую полуулыбку на красивом лице, знакомом кардиналу-епископу лишь по чужим словам и описаниям.

– Посмотри мне в глаза, Станислав Гозий…

Глава 5

В первый мартовский день московское подворье князей Старицких, обычно живое и полное служилыми людьми, словно вымерло – не было на нем ни помещиков, ни вечно-суетливой дворни, а одни лишь плакальщицы в траурных одеждах.

– Да на кого же ты нас поки-инул!..

Причиной тому были сороковины , справляемые по князю Владимиру Андреевичу. Умер он внезапно, во время охоты – только-только приладился с рогатинкой на поднятого загонщиками на дыбы матёрого медведя-шатуна, как вдруг страшно побледнел, схватился за сердце и упал навзничь, за малым не попав на клык и коготь дикого зверя. Ближники конечно разом навалились, не дали медведю добраться до тела – вот только довезти своего господина до ближайшего священника им была уже не судьба… Так и отошёл без исповеди. Хорошо хоть, что пошедшие было по Москве слухи о том, что князь-де умер от страха, великий государь Иоанн Васильевич под страхом гнева своего и опалы смог пресечь.

– Да как же мы без тебя-а!..

Вообще, начало года семь тысяч семьдесят пятого от сотворения Мира для великого государя северной Руси ознаменовалось тяжкими потерями – умер от нутряной болезни верный любимец князь Вяземский, не уберегли себя от скоротечной чахотки несколько думных бояр… А ежели из Кирилло-Белозерской обители по тревожным вестям не успел вернулся бы в стольную Москву наследник трона, то царь лишился бы и князя Михайлы Воротынского, и ещё одного своего родича, троюродного племянника Бельского. Ох как тогда свирепствовали каты Разбойного приказа! Как пытали схваченных по подозрению в потраве государевых людей, крутили да тянули им все жилочки! И вроде бы не зря, раз оба князя Шуйских едва не познакомились с топором палача, лишь в самый последний миг вымолив себе пострижение в монахи. Нет, официально их приговорили за растрату казённого серебра и прочее воровство при строительстве Засечных черт – но кто же казнит за подобные мелочи знатнейших бояр? Никто. Да на такое и Дума Боярская не дала бы своё согласие – а без него князей казнить никак не полагается!.. И уж тем более никто не отписывает за обычное лихоимство родовые вотчины в казну, а часть драгоценной утвари и меховой рухляди передаёт семействам покойных думных бояр. Слава богу, что великий государь Иоанн Васильевич был милосерден и отходчив, и указал не трогать сыновей опальных Шуйских – они-де за отцов не в ответе. Больше того, он даже пожаловал их новыми вотчинами. За Камнем Уральским.

– Детушек сиротинушками оста-авил!..

А ещё царь учинил новый Сыскной приказ, и поставил во главе его думного дворянина Григория Скуратова-Бельского. Чего уж тот приказ должен сыскивать, пока никому толком было и неведомо – но судя по вопросам дознавателей и тихим шепоткам людишек московских, государственную крамолу и прямую измену. Для того и приказного боярина поставили не по родовитости, а лишь из верности исходя…

– Хватит.

Троица женщин в траурных нарядах, вроде как искренне горевавшая об невосполнимой утере кормильца-поильца, послушно замолчала при появлении нового хозяина подворья. Приняв же из его рук уговорённую плату за свои слезливые труды, дружно перекрестилась и поклонилась:

– Милостивец ты наш, да не оставит тебя своей благодатью…

– Довольно! Ступайте себе с богом.

Слегка осунувшийся и как-то резко повзрослевший, пятнадцатилетний князь Василий Владимирович Старицкий вернулся в терем, ставший непривычно пустым без всех тех приживалок и нахлебников, коих щедрой рукой и ласковым словом привечал его отец.

– Разбежались, крысы!..

– Вася?..

Оглянувшись на сестру Ефимию, юноша молча отмахнулся: на поминальной трапезе он уже был, а соболезнования родовитых князей-бояр принял ещё раньше. Довольно с него слушать вздохи и причитания мачехи Евдокии Романовны, и без того на душе тоскливо! Хотелось уткнуться в отцовское плечо, услышать его голос, и может быть даже чуть-чуть поплакать, как в детские времена. Увы, теперь он старший в роду! Теперь именно он решает всё – за себя, четырех сестёр, младшего брата и мачеху Евдокию Романовну. И отвечает за себя и их жизни тоже сам.

– Эй, кто там есть? Коня мне.

Незаметная доселе дворня одним махом исполнила хозяйскую волю – звучный шлепок нагайки по лошадиному крупу, визгливо-гневное ржание жеребца, едва не сбившего мощной грудью зазевавшегося прохожего… За спиной пристроилась невеликая свита, зашумел в ушах ветер – и тут же всё закончилось, потому что от подворья удельных князей Старицких до Теремного дворца и пешком-то было от силы пять минут. Ну десять, если хромать как беременная утка. Любопытные взгляды теремной дворни, тихие и не очень шепотки – как это всё его бесило!

– Василий?

Внезапно замявшись, молодой удельный князь скользнул взглядом по Комнате, только сейчас заметив личную челядинку троюродного брата. Впрочем, она тут же вышла прочь.

– Разве ты не должен пребывать в поминовении?..

Вильнув глазами по персидскому ковру, Василий негромко признался:

– Тошно мне дома, Димитрий Иванович. Давит он на меня отцовской памятью… Можно мне побыть возле тебя? Хоть малость?..

Встав из-за массивного стола, царевич подошёл к родственнику, поглядел ему в глаза, и неожиданно погладил по голове.

– Иные потери лечит лишь время, брат.

Затем положил руку на плечо и легонечко надавил, понуждая присесть на лавку.

– Сиди сколько хочешь. Только тихо.

Следующие часа два, или даже три, удельный князь Старицкий провёл в почти полной неподвижности. Сквозь полуприкрытые глаза смотрел на то, как его царственный родич что-то пишет, разглядывал корешки многочисленных книг, слушал лёгкий шорох стального пера по белой глади бумаги, ощущая от всего этого удивительный покой и умиротворённость… И даже появление личной челядинки и её грудной голос не смогли нарушить странную гармонию, хотя и пробудили лёгкое любопытство – после того как служанка поглядела на царевича, чуть-чуть поклонилась и отступила за дверь, пропустив в Комнату стряпчего Егория Колычева. Как этой Авдотье удаётся так хорошо понимать волю и желания своего господина?

– Долгие лета тебе, государь-наследник!..

Мимоходом глянув на Старицкого, мужчина с почтительным поклоном уложил перед хозяином покоев новомодный плоский замшевый тул – такие же, только выделанные из толстой грубой бумаги и с верёвочными завязочками по краям, снискали немалую популярность у всех приказных дьяков царства Московского. Больно уж ладная вещица получилась!.. Тем временем будущий государь внимательно ознакомился с бумагами, недолго подумал, после чего одобрительно кивнул:

– Разрешаю. Что ещё?

Вновь покосившись на родственника правящей династии, стряпчий шагнул поближе и склонился к самому уху своего повелителя, для пущей верности прикрыв губы ладонью.

– Вот как? Верные ли сведения?

– Как есть верные, государь-наследник Димитрий Иванович.

– И что же он хочет взамен? Серебра?

Вновь повторилась сценка с шепотом на ухо.

– Даже так?..

Вытянув из стопки на краю стола лист орленой бумаги, царевич Дмитрий написал алой киноварью короткое повеление для казначея, выведя напоследок подпись-тугру. В принципе, сделка выходила весьма выгодная – ибо за три небольших карманных зеркальца он получал то, о чем доселе только слышал, но ни разу не видел. То бишь книгу, написанную древними чертами и резами . Может быть. С другой стороны, если продавец злонамеренно обманул не представившегося ему покупателя, то этого купца ждёт много удивительных, но крайне неприятных открытий…

– Когда управишься с этим?

– До Пасхи, государь-наследник Димитрий Иванович.

– А остальные твои заботы?

Беззвучно подсчитав все поручения своего господина, а затем и время, потребное на их выполнение, младший из братьев Колычевых уверенно заявил:

– На Успенский пост со всеми разделаюсь!..

Немного помолчав, царский первенец всё той же киноварью набросал на клочке бумажного листа несколько строк. Дал их прочесть стряпчему и тут же забрал обратно:

– Она должна вступить под мою руку по своей воле. Посему – лишь уговоры и ласка. Всё ли ты понял, Егорка? Тогда ступай.

Не успел уйти стряпчий, как в пределы Комнаты вступил Богдан Бутурлин – и тоже с плоским тулом для бумаг. Довольно умеренно поклонился, явственно покосившись на Старицкого, выудил из укладки пару густо исписанных листов бумаги и осторожно положил их на самый краешек стола.

– Сломали-таки, Димитрий Иванович.

Подтянув к себе отчёт об испытаниях "самопала особой выделки", должного стать штатным оружием стрельцов и опричного войска (когда оно всё же появится), царевич принялся медленно разбирать довольно корявый почерк своего ближника.

– По-прежнему, пружина замка?..

Ружьё получилось удивительно лёгким в сравнении со старыми пищалями – всего-то чуть больше пяти килограмм против прежних десяти-двенадцати. Стальной восьмигранный ствол, удобное цевье и приклад и прочие новшества придавали грозному оружию вид этакой красивой и хрупкой игрушки – пара постельничих сторожей, привлечённых к испытаниям, поначалу даже боялись, что ствол просто-напросто разорвёт прямо у них в руках!.. Пришлось привязывать "игрушки" к брёвнам и несколько раз стрелять тройным зарядом пороха, убеждая чернокафтанников в крепости тонкостенного ствола. Приятные новости на этом не заканчивались: с бумажным патроном оказалась вполне достижимой цифра в пять выстрелов в мерную минуту. А из-за хорошей развесовки стреляющего агрегата вообще, и наличия мушки в частности, свинцовые шарики летели не куда-нибудь "в ту сторону", а именно в мишень. Опять же, и цена ружья приятно радовала – на целых тридцать копеек дешевле прежнего убожества, с кривым стволом из железных полос и плохо остроганной палкой вместо ложи и приклада.

– Да, государь-наследник.

Увы, были и плохие моменты: и первым из них было то, что пружина кремнёвого замка стабильно ломалась-портилась.

"С-сволочь!".

Второй печалью являлось то, что для выделки новых ружей использовался тульский уклад, прочность которого во время морозов вызывала сильные сомнения. Металлургия на Урале была в стадии зарождения – только-только заложили необходимые рудники-шахты и наметили контур первого из пяти заводов… Короче, до первого чугуна, железа и стали там было ещё далеко.

"Как вариант, можно использовать в качестве сырья шведское железо – но цена конечного продукта!.. С другой же стороны, такой стали и надо всего-то пару тонн, для обеспечения учебного процесса в Александровской слободе. А будущие опричники могут покамест и с ружьями из тульского уклада побегать".

– Не так уж и дорого получается вроде?

– Димитрий Иванович?..

Очнувшись от размышлений, царевич аккуратно уложил отчёт в отдельный лоток на столе и вопросительно изогнул брови – что там насчёт седельных и поясных пистолей? При виде очередного шедевра каллиграфии в исполнении Бутурлина, хозяин покоев отчётливо поморщился:

– Если у самого не выходит хорошо писать, найди того, кто будет это делать за тебя.

– Слушаюсь, государь-наследник!..

Учитывая тот факт, что за надёжность возможного писаря отвечать будет именно Бутурлин, не приходилось и сомневаться, что последний серьёзно приналяжет на чистописание. Лёгкий шелест бумаги, пара минут молчания, после чего наследник трона Московского вновь поморщился:

– Опять пружины замков!..

"Кремнёвые дешевле и проще, колесцовые сложнее – но надёжнее. М-дя, надо подумать, что можно сделать с этими чертовыми пружинами. Может пустить на них тигельную сталь? Всё одно надо расширять её производство…".

– Всё?

В ответ дворянин старомосковского рода выложил на стол тоненькую стопочку докладов от наставников будущего Опричного войска и парочку челобитных от их бедных учеников, после чего коротко поклонился.

– Отдыхай.

После ухода ближника в покоях надолго воцарилась тишина – до тех пор, пока царевич не закончил практиковаться в испанском языке, разбирая всё то, что написал ему капитан Хосе Эстебан Ласкано, старший наставник будущих командиров Опричного войска. Сей благородный идальго знал всё о правильном пехотном строе, являлся отличным специалистом в деле убийства ближнего и дальнего своего, но главное – имел хорошие задатки педагога-садиста, гоняя своих подопечных без малейшей жалости и любых поблажек. В этом ему изрядно помогало умение сквернословить и богохульствовать на всех европейских языках, короткий посох, которым он совсем не стеснялся пользоваться – а так же общество другого идальго по имени Франсиско Амадор Перальта. Который, в свою очередь, наставлял в воинских искусствах будущих кирасир. Кстати, этот прекрасный наездник и рубака считал ниже своего достоинства охаживать нерасторопных "bastardo" и "cabron" какой-то там простонародной палкой, используя вместо неё свой любимый палаш – к счастью, не вынимая при этом его из ножен. Также в почёте у дона Франсиско были затрещины, но их он употреблял редко и исключительно по веской причине. Потому что ни на минуту не забывал, что его ученики набраны среди безземельных идальго, для которых одно дело получить по хребтине благородным клинком, и совсем другое – принять кулачное "благословение", оскорбительное вне зависимости от того, насколько тяжела была провинность.

"Ну что же, всё как обычно – просят ещё пороха и свинца, и увеличить винное довольство. На спирт что ли этих испанских алконавтов перевести? Или специально для них водку изобрести? Так хлипкие они по этой части, загнутся или сопьются. М-да, надо бы заехать на неделе, поглядеть на опричников".

– Господин мой.

Глянув на верную челядинку, царевич разрешающе кивнул – потому что ещё до её прихода увидел в Передней знакомые Узоры княжича Скопина-Шуйского и девицы Есфирии Колычевой, служащей Аптечного приказа.

– Долгие лета государю-наследнику Димитрию Ивановичу!..

Первым с коротким поклоном поздоровался родовитый юноша, за ним проговорила положенные славословия не очень родовитая, зато вполне пригожая девица в "свадебном" возрасте, отягощённая большим коробом из обыкновенного липового лыка.

– Показывайте.

Пока государственный алхимик Колычева ставила на стол свою ношу и снимала крышку, наследник суздальских князей шагнул к Старицкому и тихо обронил:

– Сочувствую.

Тем временем хозяин кабинета взял в руки серо-коричневый брусок непонятно чего, и внимательно его осмотрел:

– С ромашкой?

– Да, мой господин.

Короткая фраза, но сколько же интересного в ней прозвучало для пятнадцатилетнего князя!.. Во-первых, царевич благоволил бойкой девице, раз позволил ей так обращаться к себе. Во-вторых, сама Есфирия явно жаждала внимания и похвалы своего… Учителя? Ведь будущих государственных алхимиков наставляли в этом сложном искусстве голова Аптекарского приказа дворянин Аренд Клаузенд и лично государь-наследник Димитрий Иванович.

– Репейник и зверобой, мой господин!..

Родственник правящей династии где-то с год назад слышал побасёнку о том, как две лучших ученицы царского аптекаря прямо во время занятий устроили меж собой знатную склоку – с визгом-писком, выдиранием волосьев и расцарапыванием щек. Две дюжины розог каждой утихомирили вражду, но вот причины оной так и остались тайной… Неужели соперничали за внимание сереброволосого наставника?

– Что показали испытания?

Тут уже встрепенулся княжич Скопин-Шуйский:

– Хорошо себя показало мыло с репейником и зверобоем, но и петрушка с ромашкой тако же…

Вслушиваясь в довольно непонятный доклад, Василий Старицкий постепенно уяснил для себя, о чем же именно идёт речь – его царственный родич повелел Аптекарскому приказу выделать средство против вшей. Полезная вещь, что ни говори!.. И для воина в долгом походе, и для простого путешественника, и даже для самого последнего пахаря.

– Василий.

Троюродный брат царевича непроизвольно выпрямился, но почти сразу же понял, что обратились не к нему.

– Отправь несколько коробов с мылом на чумные кордоны – ливонские и те, что между нами и литвинами. Пусть испробуют на беженцах от Бледного всадника.

– Слушаюсь.

– Что с устроением мыловарен?

– Кирпича с известью приуготовлено с превеликим запасом, каменных дел мастера только и ждут, пока подсохнет землица, так что…

Слушая уже вполне понятный для него отчёт, князь Старицкий внезапно позавидовал. Тарх Адашев вечно в разъездах и хлопотах, Скопин-Шуйский явственно учится на приказного боярина, про заботы Бутурлина он слышал своими ушами – к тому же частенько его видел в Пушкарском и Бронном приказах. Поди, со временем Богданка станет головой одного из них? Федька Мстиславский по святым местам да отдалённым монастырям ездит, для государя-наследника старые летописи выискивает, и даже Алексашка Горбатый-Шуйский время от времени поручения царевича исполняет. А он?.. Ни единого разу, словно рохля какая или неуч.

– Что же.

Воздух на какое-то мгновение сгустился, придавая особую весомость следующим словам:

– Я вами доволен.

Есфирия Колычева вспыхнула густым румянцем удовольствия, а вслед за ней и княжич заметно дрогнул лицом. Нечасто, ох нечасто раздавал похвалы будущий великий государь!

– Ступайте.

Едва дождавшись пока Скопин-Шуйский и излишне бойкая девица покинут Комнату, удельный князь Старицкий вскочил на ноги.

– Вижу, тоска твоя ушла?

Не отвечая, юноша низко поклонился.

– Государь мой Димитрий Иванович. Прошу о милости… Дай мне дело!

Глянув на просителя с явственным удивлением, сереброволосый юноша легко повёл рукой – в которую служанка тут же вложила небольшой кубок с травяным взваром. Не забыла она и про гостя, предложив ему слегка охлаждённое вино, после чего неслышной тенью удалилась.

– Какое же ты дело хочешь для себя?

– Такое, чтобы!..

Старицкий замялся, мучительно подбирая нужные слова. Позволят ли ему доказать, что?..

– Я не считаю тебя никчемой, Василий. Будь иначе, ты бы никогда не смог занять место близ меня.

Непроизвольно кивнув, молодой князь вновь замялся. Как же выразить царственному родичу своё искреннее желание быть нужным и полезным? Вечный сонм самых разных сомнений и тревог, неуверенность в завтрашнем дне, и даже лёгкий страх от полной неопределённости в жизни?..

– Димитрий Иванович, я…

– И это мне ведомо.

Отпив сладковатого взвара, наследник ненадолго задумался.

– Помнится, тебе всегда нравились скакуны благородных кровей? Да и в прочих жеребцах и кобылах ты разбираешься отменно.

Вздохнув, царевич поставил опустевшую посудину на стол.

– Державе Московской очень не хватает коней. Сильных, быстроногих и выносливых потомков рыцарских дестриэ для кованой рати. Тяжеловозов для Большого наряда и судовых волоков. Неприхотливых пахарей для черносошных крестьян… Подходит ли тебе такое дело, брат мой Василий?

– Но я же никогда?..

Увидев насмешливо изогнутую бровь Дмитрия, Старицкий резко осёкся. А затем и вовсе переломился в низком поклоне:

– Благодарствую за милость явленную!

Отмахнувшись небрежным жестом, четырнадцатилетний властитель мягко продолжил:

– Поразмысли, каким образом желаешь устроить конные заводы, какие людишки тебе для того нужны, сколько серебра и прочего надобно. После чего запиши всё на бумаге и принеси её мне. Ступай…

Отвесив несколько поклонов, воодушевлённый князь Василий Владимирович едва не протаранил лбом дверь – а проводивший его хозяин покоев глянул через окно в подступающие сумерки, тихонечко вздохнул, зажмурился и с силой потёр переносицу:

– Слава те, господи, ещё одного к делу приставил!

***

Когда почти полвека назад дед купца Тимофея сына Викентия добился высокого звания торгового гостя Суровского ряда, то первым же делом помолился за здравие великого князя Московского Василия Иоанновича. А затем указал снести своё прежнее жилище – что нанятые мастера с превеликим усердием и исполнили. Разметали по брёвнышку, разломали до последнего кирпичика. Начисто! А затем, на освободившемся месте поставили новый терем, краше старого и куда как удобнее и надёжнее. Например, появилась у купца особая ухоронка в подполе, выложенная тёсаным камнем и с плотно подогнанной крышкой, которую, ежели не знать точно её местоположения, искать бесполезно. Такому потаённому хранилищу и огонь не страшен, и руки лиходейские!.. Одного только почтённый предок не предусмотрел, устроив тайник размерами чуть больше обычного сундука. Нет, деду и отцу Тимофея этого вполне хватало: серебро они хранили в больших кошелях, редкое золото в потёртой калиточке – а рядышком лежали самые важные купчие, жалованные грамоты и торговые договоры…

– Сюда заносите!..

Зато внуку основателя династии торговых гостей Суровского ряда в этом плане не повезло, ибо с некоторых пор серебро он начал хранить в двух небольших сундучках, а важные бумаги занимали аж три больших полки, расположенные в запирающейся на крепкие замки горнице. Разумеется, самые важные грамотки и золото он по прежнему держал в самом своём надёжном месте, временами подумывая о новой ухоронке и постоянно откладывая её устройство "на потом"… Пока в один прекрасный день к нему не пожаловал Тарх Адашев с дюжиной боевых холопов, одетых как простые подручные, и парой телег, буквально заваленных самой разной тканью. В основном, конечно, льняным холстом, но был и набивной ситец, и шелка с аксамитом, и даже свёрток нежно-зеленого алтабаса с весьма затейливой вышивкой– при виде которого почтённый негоциант едва не дрогнул лицом. Потому что вспомнил, какую кучу серебра отмерил за драгоценное узорочье персидскому торговому гостю.

– Вот, Тимофей, разжился по случаю.

Перед мысленным взором купца пронеслись видения родового поместья, разграбленного и преданного огню лихими татями… Именно туда, в надёжный каменный лабаз он не так давно отправил часть своей полотняной казны – по прямому повелению Димитрия Ивановича, между прочим!

– Ты уж сделай милость, возьми это себе – а мне взамен копиек отсыпь. Да побольше, побольше!..

Но стоило только Тарху приблизиться вплотную, как всё его веселье тут же пропало – о чем-то тихо распорядившись, он проследил, как дворня закрыла ворота и рассосалась по своим закуткам. Часть боевых холопов встала на стражу внутри терема и снаружи, а другая часть…

– Осторожнее, ироды, чуть в грязь не уронили!..

Служилые Адашева сноровисто раскидали в стороны ткань, после чего быстро, но с изрядной натугой затащили в его особенную горенку шесть сундуков и небольшой ларец.

– Пересчитать, описать, грамотку только в руки Димитрия Ивановича. Головой отвечаешь!..

Едва слышно брякнув передаваемой связкой ключей, ближник государя-наследника облегчённо вздохнул – его заботы на этом заканчивались. Выйдя на крыльцо купеческих хором, молодой мужчина довольно улыбнулся, невольно погладив поблёскивающий на правой руке перстень с крупным изумрудом. Терпеливо дождался, пока его служивые вернут маскировку на место и вместе с ними убыл прочь – отмываться, отъедаться и предвкушать заслуженную награду. А вот у Тимофея сына Викентия всё только начиналось.

– Эй, бездельники!..

Для начала он призвал дворню, распорядившись вернуть ткань на положенное ей место и отправить пустые телеги на подворье Адашевых. Затем торопливо поужинал – и наконец, отговорившись от вопросов жены срочным и важным делом, вместе со старшим сыном вновь оказался в особливой горенке. Звякнула связка ключей, буквально обжигавшая нетерпеливые руки…

– Ну-ка, помоги.

– Ох ты ж!..

Бздынь!

– Чего орёшь, дурень?..

Однако наследник даже не заметил отеческой оплеухи, буквально зачарованный изобилием серебряных талеров с мелкими вкраплениями потёртых акче и тестонов Людовика . Два следующих сундука хранили в себе драгоценную столовую и хозяйственную утварь, и всякую мелочь вроде пуговиц-пряжек. Четвертый, самый большой, скрывал дорогое оружие с доспехами и полдюжины книг в богатых переплётах. Но стоявшая наособицу пара окованных железными полосами хранилищ, несмотря на довольно скромные размеры, была лучше всех – ибо их содержимым было только и исключительно золото!.. Полновесные дукаты Габсбургов, цехины Венецианской республики, испанские дублоны и эскудо, французские экю, итальянские скудо… Нашлись место и для османские султани с флоринами , и даже десятка гульденов ганзейского города Любека.

Бум!..

Вздрогнув от звука захлопнувшейся крышки, наследник купца пришёл в себя – и уже довольно спокойно воспринял кучу перстней, цепочек и прочих драгоценностей, часть из которых была отмечена незнакомым ему гербом.

– Так, сынок. Садись-ка ты за стол, и готовься писать.

Пока Елпидий доставал и раскладывал листы бумаги и перо с чернильницей, его отец коротко помолился, одновременно думая о том, что крайне необходимо устроить новый тайник. А лучше сразу два – и не мешкая! Потому что держать такие богатства на втором поверхе терема было… Откровенно боязно. Вздохнув от неясных предчувствий и отогнав их крёстным знамением, доверенное лицо будущего государя Московского пододвинул поближе большие рычажные весы с набором гирек, и присел напротив самого большого сундука.

– Готов? Ну, тогда приступим. Сабля османская, ятаганом именуемая, с рукоятью в золотой проволоке и ножнами в каменьях драгоценных – едина штука…

А за сотни вёрст от Москвы, меж тремя знатнейшими магнатскими родами Великого княжества Литовского потихонечку назревала крупная свара – поводом которой были действия молодого графа Сапеги. Сей достойный представитель католической шляхты умудрился влезть в крупные долги, причём одновременно к Христофору Радзивиллу и подчашему литовскому Яну Кишке. В обычных условиях ему бы никто столько не одолжил, но пан Николай использовал весьма убедительный довод, отдав в заклад все свои родовые имения. Как же на таких условиях не поверить в честное слово родовитого шляхтича? Обязательно надо поверить, тем более и лихва на долг была прописана хорошая.

– Пансырь с серебряной и золотой чеканкой, да такой же шлем-ерихонка. Успеваешь ли?

– Да, батюшка.

– Смотри мне! Набедренники пластинчатые, оплечи с наручами простые…

Вот только граф по счетам платить и не собирался. Для начала он вывез в неизвестном направлении добытые обманом монеты и всё, что было под рукой из более-менее ценного – после чего пропал и сам. Когда до заимодавцев дошли слухи об этом, они слегка встревожились. После того как Сапегу видели подъезжающим к Риге, их тревога заметно укрепилась, и к ней добавилось сильное недоумение. Ну не может представитель столь знатного рода просто взять и сбежать от больших, но совсем не смертельных долгов, бросив РОДОВЫЕ имения! Однако двадцатидвухлетний граф всё же справился, отплыв на попутном корабле в Иерусалим – а перед этим послав крайне оскорбительное послание своим кредиторам. В коем сообщал, что пожертвует неправедное золото малоимущим, а сам отринет всё мирское и вступит на путь служения Господу в одной из обителей Святой земли. Сказать, что Радзивилл и Кишка удивились, значит сильно приуменьшить – они попросту были в ярости!..

– Пистоли седельные, со стволами дамасковыми, всячески изукрашенные – четыре штуки. Далее… Гхм! Так, сынок, перечерти-ка книжные титлы себе в роспись.

В общем, отец и прочие родственники молодого безумца, узнав ЧТО он сделал, поначалу не могли поверить в случившееся. А затем и вовсе отказались признавать долги беглеца, так как его наверняка околдовали злой порчей. Вот только главы магнатских родов отчего-то отказались признавать себя чернокнижниками – вместо этого они объединились, угрожая должникам королевским судом и силой оружия.

– Подсвечники литые, в треть пуда серебра каждый, пяток штук. Оглох, что ли? Елпидька, что б тебя!..

Покрасневший словно маков цвет, взрослый и вполне себе женатый наследник купца что-то невнятно пробормотал и закрыл последнюю из рукописей – причём как-то подозрительно быстро. Нешуточно заинтересовавшись, патриарх рода не поленился встать и дойти до стола, дабы самолично выяснить причину странного поведения старшего сына. Ну что сказать, выяснил – пролистав с десяток страниц и без особой спешки рассмотрев три очень четкие гравюры, многоопытный торговый гость Суровского ряда аккуратно закрыл добычу государя-наследника и задумчиво пожевал губами.

– Всё же правду попы глаголят, что у папежников на словах забота о вере, а на деле сплошной разврат! Разобрал хоть, как она кличется?

– "Позы Аретино", батюшка.

– Тьфу ты, экая пакость!..

Подхватив стопку увесистых книг, Тимофей Викентьевич хотел было со всего маху бросить её в сундук – но вовремя одумался, уложив фолианты аккуратной стопочкой.

– Записал про подсвечники? Тогда далее: чаша для омовения из серебра черненого, весом в полпуда. Кубки с чеканкой и ножкой кручёной, изнутри золочёные…

Когда отец с сыном закончили разбирать, пересчитывать и взвешивать содержимое четырех сундуков и одного ларца, на улице уже стояла глубокая ночь – вернее, очень раннее утро.

– Ох, грехи мои тяжкие!.. Всё, хватит с нас на сегодня.

Наследник гостя торгового тут же зевнул, со всей широты русской души (то есть едва не вывихнув челюсть), и почесал подбородок сквозь маленькую пока ещё бороду. Поглядел на пальцы в свежих чернильных пятнах, досадливо скривился…

– И то верно, батюшка.

Скрипнула толстая дверь, выпуская из горенки хозяев, звякнули-щелкнули крепкие замки, после чего старый и молодой купцы разошлись вкушать заслуженный отдых. Но если Елпидий, завалившись под бочок к своей ладушке, сразу же провалился в сон, то его отец ещё некоторое время ворочался на семейном ложе, обдумывая самые срочные дела:

– Одну ухоронку под бочками с капустой устроить, а вторую прямо посерёдке подпола. Пущай на виду будет – то даже лучше, никто и не додумается…

Погрузневшая, но всё ещё любимая жена, встрепенувшаяся было при звуках мужнина голоса, сладко зевнула и опять прикрыла глаза, сонно пробормотав напоследок:

– Всё-то ты в трудах да заботах, Тимошенька!..

***

Пятнадцатого мая, когда жаркие солнечные лучи окончательно выжгли последние следы апрельской слякоти, в закрытой от посторонних части Александровской слободы приключилось незаметное для непосвящённых, но вместе с тем очень важное событие, именуемое "экзаменом на разряд". Мерно ходили по кругу лошади, запряжённые в ворот, шелестели и поскрипывали приводные ремни, чирикали птички и царила безмятежная погода. Снаружи. А вот внутри большого кирпичного амбара, похожего на жилой дом из-за широких окон, второй день царило напряжённое внимание, сосредоточенность – и множество звуков обрабатываемого металла. Его сверлили, точили, фрезеровали и шаркали по нему самыми разными напильниками. Шлифовали-полировали, бережно постукивали небольшими бронзовыми молоточками и жестоко били большим молотом, с помощью зубила разделяя на куски. Пару-тройку раз тяжко бухал вырубной пресс, стоящий в дальнем углу цеха на отдельном фундаменте, заглушая противный звук работающего точила…

– Учитель, мы закончили!

На возглас, преисполненный неподдельного почтения и скрытой надежды, откликнулся сам государь-наследник Димитрий Иоаннович, отложив по такому случаю малую мисочку с изюмом. Подошёл, заложив руки за спину, осмотрел-оценил, после чего милостиво повелел:

– Ждите.

Минут через десять раздался новый голос, извещающий об окончании подготовительных работ, затем ещё и ещё – пока все соискатели гордого звания "слесарь-станочник" не завершили первую часть своего экзамена.

– Все ли поставили свои клейма?

Честно говоря, подобного знака отличия пока никто не заслужил. Поэтому и клейма были всего лишь номерные, а не именные.

– Сложить всё в короба и перемешать.

Когда и это было исполнено, четырнадцатилетний наставник вызвал первого соискателя:

– Матвейка. Пистоль с колесцовым замком.

Слегка побледнев, ученик прошёлся вдоль ряда коробов, вытягивая из них сделанные чужими руками детали своей "дипломной работы". Конечно, все они должны быть одинаковыми и легко взаимозаменяемыми – четыре года к тому приучали, буквально вдалбливая в голову новую науку. Но вдруг?..

– Демьянка. Ружьё с кремнёвым замком.

Расплывшись в неконтролируемой улыбке, претендент заторопился к коробам.

– Не перебирать!

Замешкавшийся в трудном выборе Матвей тут же цапнул самую близкую к нему железяку, после чего вывалил всё добытое на свой верстак.

– Яков. Двуствольный пистоль с кремнёвым замком…

В общем, спустя довольно короткое время работа кипела. Царевич же, расставив наблюдателей из своей стражи, прихватил изюм и вышел прочь – потому что кроме оружейников он экзаменовал недорослей и в других цехах. Не всем ведь оружейниками? Кому-то по душе хитроумные запоры, другим самый разный инструмент, третьи нашли себя в доспешном деле. Или в производстве станков – над этим стратегическим направлением у Дмитрия трудилось уже целых три помощника. Кроме того, ему очень сильно хотелось обзавестись собственным часовым производством, но всё что-то не срасталось. На Руси таких мастеров не водилось, а хороший часовщик из германских княжеств или швейцарских кантонов цену себе знал, и куда-то там ехать не собирался – тем более к ортодоксам византийского толка. И уж тем более не собирался никого учить семейному делу.

"Я бы точно уговорил, но кто меня отпустит?".

– Все ли поставили клейма? Сложить детали в короба и перемешать.

Очередной десяток недорослей застыл в напряжении.

– Андрейка. Механический коловорот.

Подающий большие надежды инструментальщик солидно кивнул, и торопливой рысью побежал вдоль коробов с заготовками.

– Вавила. Накладной замок второго типа…

Раздав задания, наследник престола Московского заглянул к остальным ученикам, без особой спешки отобедал, с часок подремал, затем позвенел клинками с Акимом Канышевым… В общем, времени у экзаменуемых было предостаточно. Поэтому, когда он соизволил вернуться в первый цех, его глазам открылась довольно радостная картина из восьми ружей и семи пистолей – аккуратно разложенных на одном из сборочных верстаков и слегка пованивающих свежим пороховым нагаром. А так же сотника его собственной стражи, ласкающего взглядом новёхонькое, и что немаловажно – абсолютно одинаковое оружие.

– Пётр Лукич.

Главный охранитель первенца великого государя тут же выкинул из головы лишние мысли и легонько поклонился.

– Спытали со всем усердием, государь-наследник: с вытянутой руки оземь кидали, свиную тушу прикладом крепко били да штыком кололи, тройным зарядом палили.

Вообще-то, подобные строгости были необязательны, так как весь огнестрел в Александровской слободе выделывался по загодя утверждённым и хорошо испытанным образцам, над которыми как только не измывались – а лекала, шаблоны и прочие эталонные мерки для производства вышли из рук самого царственного учителя.

– Добрые самопалы вышли. Вот только на одном из них…

Без пяти минут мастера-оружейники вдруг позабыли как дышать, ожидая приговора. Кому из них не повезло? Кто ещё год будет ждать следующего экзамена?..

– Кремень негодный оказался, треснул.

От слитного выдоха по цеху пролетел настоящий ветерок. А Михаил Салтыков, держащий в руках накрытое тряпицей блюдо, не удержался и фыркнул, замаскировав смешок тихим кашлем – уж больно смешно гляделось произошедшее.

– Матвейка.

Распихав сотоварищей по нелёгкой учёбе в стороны, жилистый юноша вытянулся перед своим учителем, замирая от сладкого ужаса.

– Ты с честью выдержал обучение и экзамен.

Одновременно с этими словами подручник царевича сдёрнул тряпицу с блюда в своих руках, открывая взглядам пятнадцать небольших серебряных колец-печаток.

– Прими же знак своего нового достоинства, слесарь-станочник Матвей сын Павлов.

Зажав в кулаке награду, третий сын одного из служивых Пушечного приказа отвесил земной поклон (всего один, а не полсотни – его насчёт этого строго предупредили), и на подгибающихся ногах отошёл в сторонку. Разжал пальцы, вглядываясь в изображение на печатке, и невольно дрогнул губами – два скрещённых пистоля на фоне шестерни. Теперь он подмастерье!..

– Демьянка.

Пока приятель новоявленного слесаря торопился за признанием своих заслуг, Матвей выбирал палец, на котором будет красоваться его перстень.

– Ты с честью выдержал обучение и экзамен, а посему…

Решившись, он надел тёплый ободок на средний палец десницы и замер, наслаждаясь приятной тяжестью. Всё теперь будет иначе, всё: начнут платить за работу, он сможет сам навещать родных и близких, заработать на свою избу. Да и о сватовстве самое время помыслить!..

– Слушать!

Вздрогнув, восемнадцатилетний подмастерье с изрядным удивлением обнаружил, что пропустил почти всё награждение. Почти, потому что на том месте, где ещё недавно была толпа, всё же остался один паренёк. Угрюмый молчун, осиротевший после одного из московских пожаров и взятый в обучение чуть ли не прямо с улицы – он первым приходил в цех и покидал его последним, отдаваясь учёбе телом и душой.

– Ивашка.

А совсем недавно он взял и отличился – тем, что выделал наставнику пистоль. И не тот, который положено, а по своему разумению, собрав его из испорченных деталей. Говорили, что учитель при виде подношения только поморщился и тут же его выкинул. А, нет, вроде бы отдал в дар одному из своих охранителей. Неужели и в этот раз чем-то провинился?

– Во время обучения ты очень хорошо показал себя.

В этот момент все разом подметили, как царевичев подручник убрал опустевшее блюдо прочь.

– Правильно ли я помню, что родитель твой держал место на Калашном ряду?

Подумав, что это сказано в упрёк, последний из экзаменуемых судорожно кивнул, не в силах протолкнуть ответ сквозь высохшее горло.

– Что же. Прими из рук моих имя рода своего и знак отличия… Мастер-оружейник Иван Калашников.

Видя, что бывший ученик не торопится принимать золотой перстень-печатку, явственно ошалев от свалившейся на него великой чести, подручник государя-наследника выразительно кашлянул. Затем ещё раз. После чего с поклоном принял из рук господина небольшое кольцо и надел на безвольную руку новоявленного мастера, заодно оттянув его немного в сторонку, тихонечко пробормотав что-то вроде:

– Прямо беда с этой деревенщиной!..

Меж тем царевич, обозрев согнутые в глубоких поклонах спины, милостиво кивнул и вышел прочь – ученики в других цехах тоже ждали его признания-похвалы. Ну и, разумеется, вожделенного кольца подмастерья с соответствующим рисунком-оттиском. Замочники получат на печатку оттиск двух скрещённых ключиков на фоне шестерни, доспешники щит, инструментальщики пару изящных молоточков. А трёх будущих создателей станков, ещё не завершивших своего обучения, ждут золотые перстни с двойной шестерней…

"Года через два ждут, не раньше".

Глянув на багровый диск солнца, до половины ушедший за горизонт, Дмитрий прикинул, когда освободится, и глубоко вздохнул. И кто только сказал, что жизнь правителей – один сплошной праздник?..

Глава 6

– Быстрее, свиньи!!!

Гортанные переговоры, дробный топот неподкованных копыт, кислый запах конского пота и немытого тела… А также тихий плач и стоны, время от времени прерываемые хлесткими ударами нагаек.

– Ах ты сын осла и курицы! Спотыкаться вздумал?!.. Н-на!

Сш-шлеп!!!

Пока храбрые воины ногайского племенного вождя Еналея Табан-мурзы с превеликим усердием подгоняли честно захваченный ясырь – их повелитель был занят невесёлыми размышлениями. Трудно, ох трудно стало брать достойную его сабли добычу на Московии! Презренные гяуры чем дальше, тем больше портили своими рвами-насыпями и Засечными чертами старые, годами нахоженные пути – к тому же, их порубежники заметно увеличились в числе и стали гораздо злее на сечу. Только в памяти и остались те благословенные времена, когда пара сотен гордых сынов степей хитрыми петлями водила за собой русские полки, а остальные разбивались на полусотни и десятки, и спокойно занимались привычным делом.

Щелк. Сш-шлеп!

Увы! На смену прежнему приволью пришла железная стена поместных полков, вышки с сигнальными огнями (чуть ли не в каждой деревеньке понастроили!) и ловчая сеть из полусотен окольчуженной конницы. Стоило только гостям незваным чуть замешкаться или даже остановиться на одном месте…

– Повелитель.

Встрепенувшись, мурза выслушал гонца, и довольно оскалился, радуясь тому, что путь впереди был чист и спокоен. Более того, его племянник Багаутдин смог не только обмануть-отвлечь порубежников, но и пройтись по двум небольшим деревенькам. Что же, ясыря никогда не бывает много!.. Позабыв прежние тревоги, Еналей прикинул, как скоро он вдохнёт запах степного ковыля, затем остановил своего ахалтекинца и небрежно приказал почтительно внимавшему гонцу:

– Тц. Передай Багаутдину – я доволен.

Радуя взор степного владыки, тянулись длинные вереницы крепких подростков и молодых мужчин, коих ждала разнообразная тяжёлая работа – ну или однообразная, на плохо оструганных лавках тяжёлых галер. Невдалеке скрипели колёсами повозки с юными мальчиками, на которых в Османской империи всегда был отменный спрос – ведь из них, при должном умении и подходе, получались отличные воины и сильные слуги. Но наиболее ценный и дорогой товар ехал впереди, под дополнительной охраной. Юные невинные девы! Нежные ликом, упругие телом, сладкие лоном… Самые красивые из славянок на рынках Кафы стоили наравне со скакуном арабских кровей! Да и те, что поплоше, всё равно приносили немало серебра в пояса удачливых воинов-добытчиков.

Щелк!..

– Шевелись, шакал!

Впрочем, торговцы живым товаром тоже не оставались внакладе, продавая светловолосых гурий в османские гаремы за полновесные золотые цехины – и многие, очень многие из рабынь в неволе жили лучше, чем на свободе. Взять хотя бы покойную хасеки Хюррем Султан . Каких высот она достигла, какой власти добилась! А ведь начала свой путь именно с невольничьего рынка, и звали её тогда Анастасией Лисовской.

– Повелитель!!!

Племенной вождь и сам прекрасно понял, в чем дело – только глухой не услышал бы тяжкий гул множества подкованных копыт, слитный боевой клич урусов и вопли застигнутых врасплох воинов.

– Р-ра!!!

Слишком поздно скомандовал Еналей бросать ясырь и прорываться. Слишком поздно понял, что порубежников не жалкая сотня-полторы – а самое малое пара тысяч.

– Уходим!!!

Мурза с жалкими остатками прежней воинской силы всё же смог выдраться из тесного ада сабельной сшибки, сходу выбрав единственно возможное направление прорыва – не в родную степь, а обратно в земли урусов. Всё, что стояло между ним и волей, так это всего лишь семь десятков всадников в черненых бахтерцах…

– Вперёд, собачьи дети!..

С боков по ногаям хлестнул колючий дождь тяжёлых стрел, насквозь прошибающих лёгкие щиты с тягиляями, в загривок вцепились осатаневшие от крови порубежники, но близкое, такое близкое избавление… Растаяло в клубах порохового дыма – когда в них разрядили двуствольные седельные пистоли, а выживших радушно приняли на длинные пики. Самого Табан-мурзу пощадили, как, впрочем, и дюжину его родичей в дорогих доспехах – их всего лишь ошеломили и выбили из сёдел, после чего гордые потомки Золотой орды доподлинно выяснили, как чувствуется чужой сапог, а затем и аркан на своей шее. Познакомились они и с русской плёткой – впрочем, знакомство это было сильно ослаблено добрыми кольчугами и юшманами.

– Пшел, стервь!

То, чего не смог достичь вольный степной вождь, с лёгкостью получилось у пленённого – всадники в черненых бахтерцах сами уступали ему дорогу. Позволяя без малейших помех бежать за хвостом чужого коня, и скрипеть зубами при виде того, как урусы деловито добивают и обдирают умирающих нукеров – а тех, кому посчастливилось сдаться в плен, увязывают в длинные и неприятно знакомые вереницы ясыря. Уводили в сторону табун заводных лошадей, ловили меринов с опустевшими сёдлами, одуревших от запаха свежепролитой крови… Разгром вышел полным.

– Я ему стрелу прямо в глаз вогнал! Видели?!..

– Видели, верим. Угомонись уже, Богданка.

– Это не бой, это какая-то загонная охота получилась!..

– А ты никак Мамаева побоища восхотел?..

Оглядев молодых княжат и бояричей, ожидаемо встретивших его обидными смешками, вождь повернулся в сторону умудрённых опытом и сединами мужей, приготовившись торговаться с ними о выкупе за себя и выживших родичей. И каково же было его удивление, когда один из юнцов начал говорить поперёд взрослых, а те как-то выжидающе молчали:

– Сколько людоловов ты вёл за собой?

Всё ещё не отошедший от горячки боя и последовавшего за ним унижения, мурза презрительно ощерился и сплюнул – тут же дёрнувшись в сторону, когда боевой жеребец за малым не вцепился прямо в лицо.

– Сколько?

Щелк!

Длинный кнут с гранёным жалом на конце саданул по пластинам юшмана с поистине нечеловеческой силой, согнув Еналея в мучительном кашле. Следующий удар и вовсе сбил с ног, разодрав штаны и добротные сапоги до самого мяса, и едва не сведя в беспамятство огнём режущей боли. Но пугало даже не это – а мягкая полуулыбка юного предводителя урусов и дурные глаза его кабардинца, явно примеривающегося зубами и копытами к человеческой плоти.

– Семь сотен… И ещё три десятка.

Услышав то, что хотел, юноша тут же потерял интерес к скукожившемуся на земле степняку, направив злобно похрапывающего жеребца в сторону бывших полоняников. Сбившиеся во время скоротечного боя в одну большую кучу, поверившие в избавление от горькой доли невольников – парни и мужчины истово молились, горячо благодаря тех, кто взрезал их верёвочные путы. Девицы через одну бессвязно рыдали или радостно голосили, ну а мальчики… Они больше всего напоминали нахохлившихся воробушков – насмерть перепуганные пленением, оглушённые смертью родителей, мальчики просто боялись покинуть ставшие в какой-то мере привычными повозки. Спешившись у одной из них, царевич Димитрий присел на бортик и добродушно улыбнулся сероглазому малышу.

– Держи.

Шестилетнее дитя вцепилось в великоватую для него рукоять боевого ножа так, что стало ясно – обратно забрать не получится.

– Как тебя звать?

– Вихорка.

Погладив непослушные прядки волос, первенец великого государя мимоходом глянул на княжича Мстиславского и пошёл далее – уже не видя того, как его ближник прямо с седла подхватил успокоившегося малыша и посадил перед собой.

– Ну что, Вихорка, умеешь конём править? Устраивайся поудобнее, да берись шуйцей за повод.

Остальная свита на это только переглянулась – причём с хорошо скрываемой завистью. Опять Федька их обскакал! Хоть они и не знали, зачем их господин отбирает для себя худородных мальцов и юниц, но участвовать в этом всё одно желали – как и во всех прочих делах и заботах государя-наследника. Потому как если не будут участвовать они, значит, найдётся кто-нибудь другой – а пускать лишнего в тесный круг Малой свиты никому из родовитых юношей не хотелось. Самим места мало!!!

– Как тебя звать, девица?

– Хорошава…

Ойкнув, недавняя полонянка залилась испуганным румянцем, наверняка костеря себя разными славами за то, что назвалась языческим именем. А царевич, почитаемый многими чуть ли не за святого (а то и без всяких чуть), оглядев выпирающие сквозь тонкую и слегка подранную поневу стати рыжеволосой девицы, выразительно хмыкнул:

– Вижу, что хороша. Во Христе тебя как нарекли?

– Леонилой поп окрестил.

Те из девушек, что были поблизости, внимательно прислушивались к немудрёной беседе, заодно расстреливая быстрыми взглядами привлекательное лицо своего родовитого ровесника и его свиты. Которая, в свою очередь, ласкала-ощупывала взглядами уже их самих – при этом ничуть не стесняясь обсуждать во весь голос свои предпочтения.

– Государь-наследник!

Идиллию молодых сердец разбил грубый голос вестового, поведавший всем, у кого были уши, сразу две важных вещи. Первая – среди полудюжины девиц стоял сам будущий правитель Московской Руси. А вторая заключалась в том, что царевича желал незамедлительно увидеть князь Михаил Иванович Воротынский, наставляющий первенца великого князя в сложном искусстве порубежной войны.

– Сейчас буду.

С непонятным сомнением оглядев цветущую румянцем Хорошаву, юный властитель покосился на Мстиславского и отбыл на зов пестуна. Вот только в этот раз княжич не успел – вперёд него у девушки оказался Александр Горбатый-Шуйский, тут же принявшийся что-то нашёптывать на розовое ушко.

– Сашка.

Потомок суздальских князей лишь раздражённо дёрнул плечом, и не думая прекращать своё занятие. Уж он-то сразу понял, для чего царевичу фигуристая и вполне созревшая для плотских утех девица – и упускать свой шанс не собирался!..

– Сашка, не лезь. Её надобно…

– Вот я всё и устрою. Сам! А кто не успел, тот опоздал!..

Видя, что Горбатый-Шуйский настроился на серьёзную склоку, прирождённый дипломат Мстиславский тут же сдал назад, равнодушно пожав плечами. Кто он такой, чтобы указывать другим приятелям-соперникам на ошибки, и мешать их совершать? С другой стороны, а как тут не ошибиться, если государь-наследник впервые так явственно заинтересовался женским полом?.. До того Димитрий Иванович отбирал себе из отбитого полона лишь сирот малого возраста… Хотя, вроде бы у парочки мальчишек обнаружились более взрослые родичи? Впрочем, неважно. Перехватив сочувственный взгляд Адашева, княжич Мстиславский тонко улыбнулся, направляя коня вслед за своим господином и повелителем. А когда заинтригованный Тарх нагнал его и поехал стремя в стремя, тихонечко обронил – только-только и услышать тем, кто рядышком:

– А ты знаешь, Вихорка, что такое дурное рвение?

Сосредоточенно "управлявший" самым настоящим боевым жеребцом малыш вопроса даже и не услышал – до того был поглощён новыми впечатлениями и подаренным ножом. Однако Федор такому невниманию совсем и не огорчился:

– Это такая вещь, которая до добра никого не доводит…

***

Место, куда пригнали жалкие ошмётки ногаев и самого Еналея Табан-мурзы, было ему очень хорошо знакомо. Ведь двенадцать лет назад именно рядом с деревенькой Судьбищи он в одночасье стал самым главным в своём племени – после того, как прежнего вождя насадили на боевую рогатину. Конечно, новому мурзе пришлось позаботиться и о наследниках своего старшего брата… Но всех он не убил, нет. Как можно, родную-то кровь?

Щелк. Сш-шлеп!

– Стой, псы басурманские!

Поглядев на "погонщиков" с чьих плёток на землю падали тягучие капли свежей крови, племенной вождь не выдержал и тихо прошипел страшное богохульство. Ибо в отличие от освобождённого ясыря, их гнали пешком и без малейшего милосердия, устилая дорогу мёртвыми степняками, брошенными на поживу шакалам и воронью. Две сотни нукеров выжили после битвы и вышли в путь скорби, две сотни! А дошло шесть неполных десятков…

– Сесть! Вы четверо, взяли вот это корыто и вон туда, за водой. Бегом!..

Конечно, самого Еналея и его близких родичей это не коснулось. Да, с них ободрали всё ценное, и те же кони, на которых они проделали свой путь, отныне им не принадлежат – но всё же знатность полоняника уважили, позволив поберечь силы. Ведь если он умрёт, то с кем говорить о выкупе? Оглядев воинское становище перед тем, как покинуть седло, мурза горестно вздохнул и покачал головой, сетуя на несправедливость судьбы. Чем он так прогневал небо? Если бы только знать, что этой весной урусы перекрыли Муравский шлях столь тяжкими силами, то он бы попытал удачи на литовских окраинах!..

– Быстрее топай!

Не выдержав постоянных насмешек и толчков в спину, племянник Багаутдин зарычал словно молодой пардус, и за малым не бросился на обидчика – который в ответ лишь приглашающе поманил его к себе. Плёткой.

– Сидеть тихо, если что надо – говорите страже, а она решит, удоволить просьбишку, или нет. По мне, так вам бы всем головы снести – но мы же люди гостеприимные, так что сначала накормим-напоим…

Задёрнув полог большого шатра за пленниками, их конвоиры разразились весьма обидным смехом – а ногайский племенной вождь, тем временем обнаружил, что не один он прогневал небо. Хорошо знакомый ему Темирбек Дышек-мурза, лоб и половина лица которого были скрыты чистой повязкой, и с дюжину карачеев и имельдеши с многочисленными синяками и мелкими порезами – встретили собрата по несчастью вежливыми словами и чашей, полной освежающего кумыса. Посочувствовали горю, рассказали, как сами оказались в неволе…

– На всё воля Милостивого и Милосердного!

А следующие три дня можно было описать всего тремя словами: тревожная неопределённость и скука. До того тягучая и тоскливая, что даже прибытие давнего врага степи князя Воротынского с его царственным учеником обитатели шатра восприняли чуть ли не с улыбками. Наконец-то всё прояснится! Хотя, конечно, этот вопрос интересовал не всех. У Темирбека, к примеру, так сильно болела голова, что он и сидеть-то толком не мог. А у самого Еналея воспалились раны на ногах, оставшиеся от кнута (вернее сказать, его гранёного наконечника), и он старательно отгонял от себя мысль о смерти.

– Ну что, тати ногайские, кого тут добить, чтобы не мучился?

Коренастый воин в черненом бахтерце присмотрелся к пленникам, слегка нахмурился и недовольно покачал головой, после чего отправил куда-то вестового. Терпеливо его дождался, развлекая пленников рассказами о разнообразных видах казней и мучительных пыток, затем выслушал неслышимое для степной знати повеление и вновь недовольно насупился.

– Эй, ты! Сам идти можешь? Чтоб тебя, крапивное семя!..

Неизвестно, что именно придумал бы столь много знающий о ремесле ката воин, если бы двое приближённых Дышек-мурзы не подхватили его с двух сторон, подав второму степному князю очень хорошую мысль. То есть даже не мысль, а целую идею – внезапно "ослабев" и едва не завалившись ничком, он повис на руках племянника и последнего из сотников, выживших в недавнем бою.

– И этот туда же! Черт с вами, тащите.

Проделав относительно короткий путь (пленники, как и командиры порубежных полков, располагались строго в серёдке воинского стана), побитые жизнью и русскими саблями номады подошли к вытянувшимся в длинный ряд большим, можно сказать ханского размера шатрам непривычного вида. Во-первых, они были сшиты из обычной парусины, а во-вторых, на каждом был намалёван большой ярко-красный крест.

– Джироламка Фракастов, говорено ли было тебе, что в державе отца моего повсеместно запрещено прижигать раны калёным железом, а так же лить в них кипящее масло?

Встав рядом с крайним шатром и совсем недалеко от группы юношей в дорогих одеждах, ногайский ясырь стал невольным свидетелем. Вернее даже слушателем – того, как старший из царевичей царства московского смывает кровь со своих холеных рук, попутно изливая гнев на низенького толстяка в заляпанном бурыми пятнами фартуке.

– La loro maesna…

– Ты на русской земле, и говорить должен не как удобно тебе, холопу царскому, а как понятнее воям пораненным!

– Ваше высочество, дело не терпело промедления: ваш подданный истекал кровью, а микстура Аптекарского приказа, коей указано промывать столь глубокие раны, как раз закончилась…

– Довольно.

Протянув руку в сторону, Дмитрий чуть шевельнул пальцами – в кои тут же подали небольшой рушничок, а затем и перчатки тонкой замши.

– Смотри мне в глаза и ответствуй: вовремя ли ты в тот день послал ученика на склад за микстурой номер пять?

– Да, Ваше высочество.

– Не отливал ли ты какого из зелий для личного пользования?

Толстяк едва заметно вспотел, но голосом не дрогнул:

– Нет, Ваше высочество, как можно?

Натянув перчатки, царевич вновь отвёл руку в сторонку – и итальянский доктор сглотнул, увидев, как доверенный слуга русского принца с почтением вложил в неё свёрнутый вчетверо кнут.

– Хочешь узнать, смогу ли я убить тебя с первого удара?

– Н-нет, Ваше высочество!..

Плетёная кожаная змея беззвучно стекла на утоптанную землю, а ученики почтённого медикуса, числом трое, дружно отступили от наставника на несколько шагов.

Щелк!

Слетела шапка-колпак иноземного врачевателя, сам он от неожиданности упал на пухлый зад – а у Еналея Табан-мурзы от резкого выстрела-щелчка вдруг заныли раны на ногах.

– Вот теперь ты ответил мне правду. Зачем отливал лечебные зелья?

От испуга и переживаний Джироламо Фракасто ответил на своём родном языке – правдиво, подробно и крайне многословно.

– Тебе платят серебром не за то, чтобы ты выведывал состав зелий Аптекарского приказа – а за то, чтобы ты учил врачевать раны от стали и свинца!

Отдав кнут обратно, царевич тихонько вздохнул, обронив что-то вроде – "беда с этими макаронниками".

– Если бы помещик Опашнев, коего ты вдоволь попотчевал калёным ножом, умер, то ты бы последовал за ним. Попытался бы кого лечить кипящим маслом, сам бы его выпил. А так… За кражу микстур – пять батогов. Вдвое больше за ложь. И десятикратная стоимость уворованного в казну.

Обогнув расплывшегося на земле доктора, первенец великого государя отметил разумность его учеников, вовремя донёсших на своего любимого наставника.

– Скорей бы уже выучились.

Стоящая на почтительном отдалении толпа будущих медикусов, коих иноземные наставники отправили на разведку (не желая самим попасть под горячую руку царевича) заметив на себе внимательный взгляд сереброволосого целителя, для начала дружно поклонилась. После чего быстро рассосалась по своим палаткам-лазаретам, не мешая тому провести осмотр ногайских пленников.

– Снять с людоловов повязки.

Пока два чернодоспешных воина уводили прочь ослабевшего в ногах итальянца, его ученики сноровисто избавляли раненых мурз от полотняных бинтов – заодно искренне радуясь близости к самому государю-наследнику.

– Василько, что скажешь?

– Шить не надо. Промыть от сукровицы третьей микстурой, наложить мазь номер два, лёгкая повязка – и поменьше двигаться.

– Исидорка?

– То же самое, только вместо третьей микстуры девятая, государь-наследник Димитрий Иоаннович.

– Почему?

– Удар не чисто прошёл, мясо подрал.

Одобрительно хмыкнув, царевич без особого интереса оглядел Дышек-мурзу, судя по нежно-зеленому цвету лица, наслаждающегося всеми последствиями близкого знакомства своей головы и чужой булавы.

– Сергий, ты что скажешь?

– Укрепляющий и от головной боли взвары три раза в день, вечером сонник. Через седьмицу будет здоров, государь-наследник.

Быстрые и уверенные, а главное правильные ответы так понравились сереброволосому целителю, что он прямо не сходя с места пожаловал их десятком серебряных копиек. Каждому!.. А вот пленникам так ничего и не досталось: ни мазей, ни взваров-микстур, даже повязки менять не стали. Вместо этого их небрежно перекрестили и равнодушно отвернулись, совсем не интересуясь причинами, по которым обоих мурз резко затрясло. Потому что старший из сыновей великого князя Московии и без того прекрасно знал, что исцеление бывает разным. Например быстрым, но крайне болезненным.

– Димитрий Иванович, стол накрыт. Сейчас, или чуть погодя?..

Глянув на княжича Скопина-Шуйского, Дмитрий перевёл взгляд на остальную свою свиту, даже и не собирающуюся вечерять без своего повелителя и согласно кивнул – но пройти успел немного, буквально пару-тройку шагов, остановившись от многоголосого звука детских голосов.

– Уходить! Немедля уходить!!! Вы мешать раненым!..

Из второй по счёту палатки высыпала стайка малышни, сопровождаемая и направляемая двумя почти взрослыми девушками – а следом выскочил и сам хозяин лазарета, проводивший осмотр юных дарований. Открыл было рот для негодующего возгласа, увидел царевича и тут же согнулся в почтительном поклоне и попятился обратно в лазарет.

– Ты!..

Одна из девиц, бросив своих подопечных, быстроногой ланью метнулась к ногайским пленникам, лишь в самый последний момент перехваченная царевичевой стражей.

– Это ты!!!

Два крепких, сильных и жилистых воина с заметным трудом скрутили одну вроде как слабую девицу – их мотало и дёргало так, будто они пытались остановить и удержать широкоплечего мужика.

– Так что, может, уже пойдём?

Шикнув на ближника, царевич словно зачарованный продолжил глядеть на юную девушку. Вот она успокоилась, позволив вздеть себя на ноги, дёрнула головой, отбрасывая прочь иссиня-черные пряди волос, искривила губы в улыбке… И вновь рванулась к степнякам. Правда, всё с тем же результатом – её перехватили, скрутили, и после недолгой возни вновь повалили оземь.

– Вот же оглашённая!

Скопин-Шуйский, стоящий рядом с царским первенцем, невольно скользнул взором по округлым бёдрам бешеной девки, слабо прикрытым задравшейся поневой. Оценил их, одобрительно кашлянул и скосил взгляд на царственного ровесника, оценивая его реакцию. Наконец-то государь-наследник начал проявлять мужской интерес! Говорят, царь Иоанн Васильевич девичьей сласти впервые изведал в тринадцать лет – так что пора бы уже и Димитрию Иоанновичу…

– Да угомонись ты!..

Проследив взгляд царственного ровесника, княжич слабо удивился – он бы мог поклясться на чем угодно, что царевич смотрел аккурат на черевное сплетение девицы. И был полностью прав, ибо Дмитрий и в самом деле заворожено следил за тем, как у недавней полонянки зарождается слабенькая искорка средоточия. Вот она засияла чуть-чуть поярче, вспыхнула ещё раз – и начала медленно затухать.

– Может ей руки скрутить?

Моргнув, сереброволосый юноша сбросил наваждение и подошёл ближе, внимательно прислушиваясь к чужой буре чувств. Глянул на того, кто вызывал в девушке столь исступлённо-жаркую ненависть, оценил отсутствие оттенков безнадёжности, попробовал на вкус её твёрдую решимость, приправленную мстительностью и явным умом.

"Хочу!!!".

По лёгкому жесту-повелению детишек увели прочь, а будущую ученицу аккуратно подняли и даже слегка отряхнули, словно невзначай шлепнув по тугой ягодице. Отпустили её руки, но попытавшись дёрнуться вперёд, девица растерянно заморгала: тело странно онемело и напрочь отказывалось слушаться. Новый жест, и к царевичу подвели одного из знатных ногаев.

– Ты ищешь справедливости?

Разом забыв обо всем, недавняя полонянка резко кивнула головой.

– В чем ты обвиняешь этого татя? Можешь говорить.

Правильно истолковав лёгкую заминку, Дмитрий шагнул поближе – и не стал проявлять недовольство, когда искательница правды мало что не уткнулась носом в его висок.

"Старших родичей перебили, младшего брата в полон забрали, саму изнасиловали – и не сломалась!".

Внимательно оглядев нежданный подарок судьбы, и слегка покосившись на её обидчика, которому как раз увязывали спереди руки, царевич тихонечко вздохнул. Про себя.

"Понятно, отчего этот орёл кривоногий самолично испортил столь ценную добычу – наверняка решил пополнить свой гарем строптивой красавицей".

– Этих увести.

Пребывающих во власти ноющей боли степных князей, и их уменьшившееся в числе сопровождение тут же утащили прочь – а оставшийся в одиночестве племянник Табан-мурзы со скрытой тревогой огляделся.

– Судебник гласит: любой разбой карается смертной казнью, из имущества головника возмещается урон претерпевшего татьбу, оставшееся уходит в казну. За покражу скота и иное воровство, связанное с душегубством – тако же.

Сделав паузу, чтобы его слова дошли до всех (в том числе и подтянувшейся на нежданное развлечение свиты), царевич тихо спросил:

– Как твоё крестильное имя, и как звалось твоя деревенька?

– Аглайка…

Едва слышно всхлипнув, юная селянка на удивление твёрдо закончила:

– Гуреевкой все называли.

– Девица Аглая, подтверждаешь ли ты, что сей мурзенок Багаутдинка с подручными татями своими творил душегубство и разбой в деревне Гуреевке?

– Да!

Ухватившись за рукоять боевого ножа на поясе излишне расслабившегося постельничего стража, девушка замерла. И не от того, что её руку тут же перехватили, а сзади к горлу приставили сразу два коротких клинка – просто тело на одно длинное мгновение перестало её слушаться.

– Дайте ей нож. Что ты хотела утворить с ним, дева?

Дёрнувшись, когда странное оцепенение прошло, Аглая сквозь набухающие слезы призналась, что мечтает взрезать кое-кому горло.

"Ещё и крови не боится!.. Хорош подарок. Ладно, теперь небольшое представление для зрителей".

– А о душе своей ты подумала?!..

Неожиданным рывком прижав к себе мстительницу, Дмитрий вдохнул идущий от волос горьковатый запах полынного мыла, и сам коснулся губами нежного ушка:

– Успокоится ли она, если отпустишь этого душегуба столь быстро и легко? Простишь ли ты себе такое попущение?..

Из бессильно повисшей девичьей руки выскользнул-выпал короткий клинок, заблестев под лучами вечернего солнца. Выразительный жест Дмитрия, и в опустевшую ладошку бережно всунули нагайку со свинчаткой на конце – сам же он положил руки на девичью талию, крайне осторожно делясь своей силой с новорождённым средоточием.

– Покажи мне, дева, как ты любила ушедших родичей. Покажи, как ты умеешь ненавидеть тех, кто их отнял!

Лёгкий толчок, и живая стрела по имени Аглая в пять шагов настигла свою цель, сходу зацепив безусое лицо недавнего мучителя.

Сш-шлеп!

– А!..

Сш-шлеп! Сш-шлеп!!!

Умения у неё было немного, это правда. Зато ярости было хоть отбавляй, а проблему с силами Дмитрий взял на себя, отчего каждое второе-третье касание свинчатки легко вспарывало одежду и плоть, питая плеть свежей болью. И кровью, чьи капли потихонечку смывали её ненависть, принося вместо неё странное тепло в животе и груди…

Сш-шлеп!!!

– Веселитесь?..

К задержавшемуся у палаток лазарета царевичу и его ближникам потихонечку присоединялась Большая свита. Захарьины-Юрьевы, Челяднины, Курбский, Шереметев, два княжича Сицких, являющихся дальними родственниками со стороны покойной царицы Анастасии, княжич Палецкий и ещё чертова дюжина представителей наиболее знатных и богатых княжеских и боярских родов царства Московского.

– Это кого там охаживают?

– Когда за стол-то сядем?..

– Неумёха! Я раз волка с одного удара упокоил, а эта дурында всё возится.

– Эка невидаль, волка. А двух куропаток не хочешь? Прямо из под копыт вспорхнули, а я их – р-раз!!!

– Молчать рядом с лазаретом!

Не выдержав, наследник трона всё же рявкнул на Большую свиту. А затем и вовсе двинулся вперёд – нет, он бы с превеликим удовольствием и дальше отслеживал и накачивал силой девичий Узор, но видно, не судьба…

– Ждите здесь.

Пока ещё живой племянник Табан-мурзы в своих попытках избежать от жгучей муки отдалился от крайней палатки с красным крестом на целых двадцать шагов – но помогло ему это мало. Конечно, большая часть ударов пришлась на подранные штаны-шаровары и стёганный кафтан без рукавов – но и той малости, что дошла до тела, вполне хватило. Залитое кровью лицо, исполосованные руки и низ живота. И горло, по-прежнему отказывающееся выдавать громкие крики. Зачем же тревожить покой раненых порубежников истошными воплями?

– Хорошая девочка.

Забрав и отбросив в сторону отяжелевшую от горячего багрянца нагайку, Дмитрий слегка подтянул мстительницу к себе.

– Тебе легче?

Шапка некогда иссиня-черных, а теперь седых волос дрогнула в молчаливом согласии. По-хозяйски обняв гибкую талию, царевич стал ещё чуть-чуть ближе, распорядившись вполголоса:

– Лекаря сюда!

Почувствовав, как тело под руками напряглось, четырнадцатилетний целитель, известный своим милосердием и частыми молитвенными бдениями, едва заметно улыбнулся:

– Ты ведь не хочешь, чтобы он умер…

– Хочу!!!

Развернув девицу к себе лицом, первенец великого государя с ласковой укоризной закончил пояснять:

– Умер до того, как сядет на кол?

Взяв затянутой в черную замшу перчаткой подбородок, Дмитрий слегка его поднял – так, чтобы её зеленые глаза попали в плен его синих омутов, медленно наливающихся пугающей чернотой.

"Сильная усталость-опустошение, мучительное сожаление, тоскливая горечь и лёгкий оттенок едва теплящейся надежды… И страх – да какой сильный! О, вот и желание что-то попросить. Ну что же, не будем её мучить неизвестностью".

– Хочешь служить мне?

Едва заметно вздрогнув, юная девушка отшатнулась на шаг назад – но только для того, чтобы согнуться в земном поклоне.

– Мой господин.

"Быстро соображает. Прямо не девица, а одни сплошные достоинства".

Подозвав одного из постельничих стражей, Дмитрий распорядился устроить Аглаю в полном соответствии с её изменившимся положением. То есть личный шатер, новая одежда, еда со стола самого царевича – и обязательная охрана новой личной ученицы государя-наследника Московского. Сам же он, словно бы потеряв интерес к новому приобретению, вернулся к свите – пока та, бедная, совсем не исхудала.

– Ну, а теперь-то – вечерять, Димитрий Иванович?

Едва заметно кивнув, первенец великого князя взлетел в седло аргамака – после чего в тройном кольце (из ближников, затем Большой свиты, и собственно царевичевой стражи) проследовал в самую серёдку воинского стана, на скромный походный ужин. Бараньи рёбрышки с гречневой кашей, куриные грудки в медовом соусе, мелкая речная рыбёшка, обжаренная с маслом и мукой, свежая выпечка, слабенькая (зато сладкая) мальвазия… Правда, сам он особого аппетита не проявил, ограничившись небольшой пиалой с крепким куриным бульоном и пшеничной булочкой – зато родовитая молодёжь наглядно продемонстрировала, что все тяготы и лишения порубежной службы никоим образом не сказались на её отменном аппетите.

– Продолжайте.

Ранний уход с ужина имел вполне определённую цель, и пока менее знатные ровесники уничтожали немудрёные яства, Дмитрий спокойно добрался до ждущей его в Судбищах баньки, загодя протопленной до состояния малой мартеновской печи. Сияющий от оказанной ему чести хозяин быстрой скороговоркой отрапортовал, что для государя-наследника приуготовлено наимягчайшее лыковое мочало, самые пушистые веники и духовитый квас… Но гостя больше заинтересовало, почему в эмоциях коренастого мужичка сквозь довольство и тихий восторг нет-нет да и пробивалось затаённое сожаление.

– А вот и мы, Димитрий Иванович!

Не оглядываясь на Малую свиту, наподобие цепных псов стерегущую своего повелителя (слава богу, что в нужник пока не додумались его сопровождать!), царевич с внезапно разыгравшимся подозрением просканировал окрестности. Затем ещё раз, на всё доступное ему расстояние.

– А что, хозяин, хорош ли парок?

Почти не слушая, что там ему говорят в ответ, сереброволосый подросток просеивал чужие эмоции – и едва удержал маску равнодушия на лице, когда всё же понял, в чем дело. Да, староста деревеньки (а у кого ещё могла быть самая лучшая банька?) сожалел. О том, что дочери ещё малы, и не могут услужить сыну великого государя! На жену же в этом вопросе расчётливый мужик не надеялся – уж больно стара да некрасива была она для такого гостя.

"Тьфу ты!".

Через полтора часа, отхлёстанный берёзовыми вениками до полного благодушия и лёгкой истомы, царевич отправился обратно. Покачиваясь в седле, он с толикой меланхолии раздумывал – не превратит ли селянин данные ему в награду за гостеприимство копийки в родовой талисман? Или всё же обменяет монетки на какую-нибудь четвероногую живность?

"Скорее второе, чем первое. Охо-хо, а всё же я славно сегодня потрудился в лазарете. С полсотни порубежников от могилы точно спас. И втрое больше рук и ног от ампутации!.. А вечером получил нежданный подарок и пищу для размышлений… Хм. Что это у меня ближники с такими хитрыми мордами переглядываются?".

И не только переглядываются: большая часть явно о чем-то сожалела, от Мстиславского шло лёгкое злорадство, а княжич Горбатый-Шуйский аж фонтанировал удовольствием и скрытыми надеждами.

"И что всё это значит?".

Всё выяснилось рядом с его шатром, стража которого самочинно пропустила в его походное жилище постороннего. Вернее, постороннюю, потому что Узор определённо был женским.

– Доброй ночки, Димитрий Иванович.

Не удостоив ближников ответом и излив толику неудовольствия на подобравшуюся охрану, царевич прошёл внутрь – а навстречу ему с уже расстеленного ложа поднялась…

– Хорошава?..

Пока юноша собирался с мыслями, заодно прогоняя прочь большинство из них, и подбирал слова, должные успокоить нервничающую девицу, та сама подошла ближе.

– Не бойся.

Если бы не способность чувствовать других, он бы легко усмирил кое-какие излишне своевольные части своего тела – но когда фигуристая девица с хорошеньким личиком аж полыхает эмоциями от горячего желания!..

– Я и не боюсь…

Это было правдой. Впрочем, такой же, как и ожидание красивой жизни – и прочих благ, что только мог принести ей статус наложницы государя-наследника. Ещё была твёрдая решимость всего этого добиться – благо, что царевич был очень красив собой, и переламывать себя Леониле не приходилось. Даже, хе-хе, наоборот – её энтузиазм прямо таки бил через край.

"Этакая постельная карьеристка! Черт, что за чушь лезет мне в голову".

Ещё не приняв окончательного решения, царевич всё же начал приглушать собственную энергетику, поневоле радуясь массивным тратам силы на диагностику и лечение раненых порубежников – в ином случае он бы попросту не смог "усыпить" средоточие в должной мере. Впрочем, даже так была совсем не маленькая вероятность случайным выплеском попросту сжечь слабенький источник рыжеволосой Хорошавы… Вздохнув и ещё раз прислушавшись к эмоциям девицы, юноша отстраненно констатировал:

"Всё, хорошей лекарки из неё уже не получится".

Тонкая понева словно сама собой поползла вниз, и Дмитрий почувствовал, что тело берет на разумом верх. Сдавленное ойканье, когда рыжеволоска "запнулась" о собственную одёжку и буквально рухнула на него. Касание её груди, податливая сладость неопытных губ и собственная рука, мягко сдавившая гладко-упругую ягодицу…

"Да пошло оно всё!".

***

В полдень первого июньского дня, года семь тысяч семьдесят пятого от Сотворения мира, над большим воинским станом, раскинувшимся неподалёку от невеликой деревушки Судьбище, поднялся в небесную высь и резко оборвался крик мучительной боли – но не стали бить тревогу караульные, не встревожились отцы-командиры порубежных полков. Потому что на тонкую, крепкую и отменно смазанную бараньим жиром палю уселся всего лишь один из пленных людоловов. Конечно, это был не простой ногай, коих полным-полно в Диком поле – нет, казни удостоили племянника Табан-мурзы, пятнадцатилетнего Багаутдина. Оборвав тем самым последнюю ниточку, связывающую степного князя с его покойным старшим братом…

– Какой звонкий голосок у мурзенка прорезался! А, братие?!

И вызвав некоторое оживление среди всех, кто наблюдал это неоднозначное зрелище. Одни спорили, сколько казнимый протянет; другие втихомолку обсуждали ту лёгкость, с которой будущий великий государь определил чужого пленника на кол; третьи вспоминали иные забавы его грозного отца; ну а четвертых более всего интересовал не сам царевич, а его новая личная ученица…

– Долгие лета государю-наследнику!

Белгородский помещик Афанасий Ноготков чувствовал себя не очень хорошо. Для начала, это именно его полоняник сейчас корчился от раздирающего внутренности огня – а он ведь, грешным делом, уже успел помечтать о размерах выкупа, который получит за степного княжича.

– И тебе того же, добрый христианин.

А второй причиной неуверенности было то, что ему так и не сказали, зачем его призвал к себе наследник трона. Впрочем, причина оказалась на диво приятной: выразительно покосившись на пронзённое деревом тело, юный властитель стянул с десницы невзрачное колечко тёмного янтаря с выгравированной по ободку молитвой – а с шуйцы золотой перстень с некрупным изумрудом.

– Благодарствую за милость явленную!..

– Не стоит, добрый христианин. Прадедами заповедано: что с бою взято, то свято.

Уронив кольца в подставленную ладонь, царевич слегка "повинился":

– Я же эту старину нарушил. Принимаешь ли ты мой откуп?..

Сжав нежданно обретённые сокровища в мозолистом кулаке, Афанасий едва не коснулся в поклоне земли – он бы и десять знатных ногаев обменял на одно лишь хрупкое тёмное кольцо, почитая такую мену для себя наивыгоднейшей!

– Вот и славно. Ступай себе с богом, добрый христианин.

Правильно поняв замешательство порубежника, сереброволосый отрок довольно небрежно его благословил – после чего друзья-сотоварищи воина нешуточно обеспокоились за друга. Уж так Ноготков сиял от радости, так широко улыбался… Как бы харя не треснула!

Тем временем царевич, успешно разрешивший довольно важный в глазах воинской общественности вопрос, задумчиво поглядел на Багаутдина Табанова, полной мерой ощутившего на себе русское гостеприимство. С каким-то непонятным сомнением поморщился, ещё немного подумал и отвернулся – а за его спиной в тот же миг раздосадовано чертыхнулся один из помещиков-зевак:

– Иэх, кончился мурзенок!..

– Уже?!? Хлипковат ногай пошёл.

– Поди, требуху ему порвали, дурни неумелые!

– Вот сам в следующий раз и покажешь, как надо на кол сажать. Умник выискался!..

– Надо было его на четыре стороны конями разметать…

Оставив позади ценителей кровавых зрелищ и завязавшуюся меж ними обстоятельную беседу на тему того, как лучше всего развлекать гостей незваных, наследник царства Московского направился к своему шатру. Рядом с которым его и перехватил запыхавшийся родственник Федька – старший сын большого любителя пухлых детских щечек, думного боярина и окольничего Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. Дядю царевич откровенно недолюбливал… Но к его отпрыску всё ещё присматривался – поэтому не только отметил появление лёгким наклонением головы, но и пригласил в свой шатер, показав тем самым двоюродному брату своё немалое расположение.

– Садись.

– Благодарствую, Димитрий Иванович!

Будущий (может быть) деятель Русской православной церкви и первый в династии Романовых, в свои одиннадцать лет совсем не помышлял о подвигах на духовной стезе. Наоборот, демонстрировал все задатки светского человека, увлечено чревоугодничая, щеголевато одеваясь, предаваясь разного рода забавам – и заметно выигрывая у других родовитых Большой свиты в их негласном стремлении почаще попадаться на глаза наследнику трона. Благо, хитроумный батюшка приложил все свои силы и влияние для того, чтобы сыночка причислили к свите именно старшего из царевичей, а не среднего.

– Боярич Морозов у воев князя Курбского, что стойбища ногайские ходил зорить, полонянку красивую раздобыл. Хочет тебе этой девкой поклониться. Чтобы значит, как княжич Горбатый-Шуйский.

"Да уж, пример для подражания. Девицу с пути лекарского сбил, мозги ей своими посулами-наставлениями капитально засрал – и ходит теперь гордый донельзя. Как же, ко мне в постель своего агента влияния пристроил! Прямо гений интриги, не меньше".

– Остальные ему завидуют, Димитрий Иванович. Ну, что поперёд него не сообразили.

Зато у молодых княжичей да бояричей вполне хватило ума на то, чтобы организовать себе приятный ночной досуг. Раз уж их господин подобным образом развлекается, значит и им стало можно… Не таиться от него, как ранее. Разумеется, никакого насилия или принуждения не было – первенец великого князя Иоанна Васильевича в этом отношении четко всех предупредил. Но зачем принуждать силой, если хорош собой, а в калитах полно серебра? Как правило, недавние полонянки довольно охотно соглашались согреть ложе в обмен на некоторую уверенность в будущем. Одним хватало десятка копиек, другим пары недорогих подарков, третьи становились дворовыми челядинками родовитых порубежников – в основном это были те из девиц, у кого не осталось ни дома, ни родных. Впрочем, хватало и таких, коим их честь девичья была дороже серебра и сколь угодно сладких посулов…

– Ещё княжич Никитка Трубецкой с княжичем Ивашкой Оболенским местничать затеяли.

– Что не поделили?

– Кто из них более всего достоин быть твоим стременным.

"За-дол-бали!".

Выслушав тихий рассказ про то, как его свитские соревнуются в том, кто больше выпьет вина или перепортит девок, хозяин шатра хлопнул в ладоши – с тем, чтобы появившаяся красавица быстро налила в небольшой кубок слабенькой медовухи. Которую затем и поднесла юному родовитому.

– Хвалю.

Осчастливленный похвалой и наградой, юный осведомитель незамедлительно отбыл прочь, дабы и продолжать свою неприметную, но довольно-таки полезную для царевича деятельность. Дмитрий же скинул с себя лёгкую летнюю ферязь и шелковый кафтан, довольно потянулся – и тут же ощутил как маленькие сильные руки начали мять его плечи прямо сквозь тонкую рубаху.

"Правильная и своевременная инициатива – тоже своего рода талант. Ох!".

Рыжеволосая Леонила удивительно быстро освоилась в роли его наложницы – страстная и покорная ночью, услужливая и неприметная днём… А ещё достаточно сообразительная для того, чтобы после первого же недовольного взгляда господина замолчать, и более никогда не упоминать княжича Горбатого-Шуйского.

– Гонец к государю-наследнику!..

Посланник великого государя ещё только подходил к пологу шатра, а Хорошава уже успела отодвинуться от царевича и поправить на себе одежду, скрывая за мягкой тканью упругую тяжесть груди. Массировать ведь можно не только руками…

– Долгие лета Димитрию Иоанновичу.

Милостиво кивнув в ответ, Дмитрий принял почтительно протянутый ему тул. Жалобно хрустнул алый сургуч с оттиском идущего единорога, мягко прошелестела бумага с затейливо обрезанными краями, а затем на пару минут установилась полная тишина.

– Отдыхай.

Позабыв о нежных ласках рыжеволоски, царственный юноша глубоко и надолго задумался, совершенно машинально перебирая пальцами потемневшие можжевёловые бусины невзрачных четок.

– Вестовой к государю-наследнику!..

Едва переступив низенький порог, подручник князя-наставника Михаила Ивановича сразу утрудил спину поклоном – да таким, что и иные молодые его не постыдились бы.

– Говори.

Невольно оглядевшись, доверенный боярин Воротынского доложил, что всё готово, и ждут только Димитрий Ивановича. Накинув кафтан и ферязь при самом деятельном участии Хорошавы (вот не шло ей крестильное имя, и всё тут!), царевич вышел прочь. Расстояние до места, где собрались князья-военачальники порубежных полков, составляло неполную сотню шагов. Всего. Но даже на столь коротком пути первенец великого государя изрядно "оброс" Малой свитой, словно по волшебству выросшей за спиной своего господина.

– Долгие лета государю-наследнику!..

– И вам долгих лет и доброго здравия. Михаил Иванович.

Первый по знатности и влиянию из присутствующих князей польщено улыбнулся при виде того, как старший царевич поздоровался с ним лёгким поклоном.

– Пётр Михайлович.

Князь Щенятев, отличный воевода и (увы!) большой любитель поместничать, степенно ответил на уважительное наклонение головы.

– Андрей Михайлович.

Князь Курбский был доволен жизнью и службой – а в особенности размером добычи, которую он взял в недавнем рейде по степным кочевьям.

– Иван Михайлович.

Старший сын и наследник рода Воротынских, вслед за отцом проявивший немалые полководческие таланты, не поленился ответить на приветственный кивок полноценным поклоном.

– Даниил Федорович.

Окольничий и думной дворянин Адашев уже давно (больше года назад) узнал от сына, кому он обязан сохранением имения и самой жизни – и не уставал выказывать верность и благодарность. Кстати, окольничий тоже неплохо погулял по Крымской стороне. Правда воинов ему выделили меньше, чем Курбскому… Зато у князя не было весёлой компании в виде известного атамана Михаила Черкашенина и трёх тысяч донских казаков.

– В этой грамотке те из помещиков и бояр, кто перенял и пленил знатных степняков, своей рукой прописали желаемый выкуп.

Передав потрёпанный листок пергамента Щенятеву, Дмитрий продолжил:

– Сим объявляю, что беру этот ясырь себе. Взамен же даю слово, что желаемое победителями будет ими получено.

После малой паузы он упредил самый главный вопрос родовитого собрания:

– Великий государь мне это дозволил.

Сомневаться в праве наследника распорядиться по своему усмотрению толикой царской казны, князья не стали. И не от большой веры или там глубокого уважения, совсем нет. Просто царевич Димитрий Иоаннович давно уже всем доказал (и в первую очередь своему владетельному отцу), что мыслит и поступает как взрослый муж – и тот же казначей давно уже не бегал к великому князю Московскому за подтверждением каждого распоряжения его первенца касательно выдачи хранимого в глубоких подвалах злата-серебра.

– Ну что же. Свидетельствуем, братие?..

Родовитое собрание противиться этому предложению не стало, в порядке знатности и занимаемой должности выразив свою полную и безоговорочную поддержку царевичевому желанию. Да и было бы чему возражать – не из их же карманов серебро вынимали?.. А на следующий день эта история получила своё продолжение: степных "гостей" начали по одному водить в большой шелковый шатер цвета лазури, откуда они возвращались весёлые и изрядно пьяные. Вроде бы их чем-то угощали, о чем-то расспрашивали… Но какие были яства на достархане и о чем был разговор, никто так толком вспомнить и не смог. Зато в памяти четко засели две красавицы, одна из которых прислуживала урусскому царевичу – ай хороша была дева, чьи волосы были как огонь! А вторая просто сидела рядом, и волосы её были на диво седы, словно у беззубой старухи. Зато в темно-зелёных глазах была ТАКАЯ ненависть! Брр!..

– Бегом, тати ногайские. Я сказал – бегом!..

Сш-шлеп!!!

Увы, похмелье вышло тяжким, ибо вместо утренней кормёжки их погнали за пределы воинского стана. Не дав совершить утренний намаз, подгоняя ударами нагаек и не отвечая ни на один вопрос – и остановив встревожившуюся толпу напротив одиноко торчащего из земли кола. Весьма характерно измазанного потёками застывшей крови и нутряного жира…

– Молчать!

Всё та же чернодоспешная стража принесла небольшой походный столец, накрытый куском черного аксамита, после чего появился и сам гостеприимный хозяин лазурного шатра – а за ним и его Малая свита.

– Кто из вас хочет на волю?

Знатные ногаи переглянулись, тихо посовещались и вытолкнули вперёд молодого имельдеши Канамата.

– Клянись, что через две полных луны привезёшь в Москву назначенный тебе выкуп.

Предводитель небольшого степного рода неуверенно покосился на товарищей по нелёгкому людоловскому ремеслу и негромко буркнул что-то согласное.

– Громче.

– Клянусь!

– Скрепляю клятву твою.

В ответ ногайский князёк побледнел, посинел, и едва не упал оземь. Но ничего, выдержал – и изрядно проникся данным словом.

– Кто следующий?

Увидев, что степной ясырь за свободой не торопится, юный правитель пожал плечами и глянул на сотника своей стражи. Разумеется, тот своего господина не подвёл:

– Этого давай.

Когда из толпы ясыря вытащили ещё одного имельдеши, остальные молчали. Но стоило только одной паре чернодоспешных воинов начать распарывать на нем штаны, а другой притащить целую связку е новеньких, добротно ошкуренных и хорошо заострённых колов со скруглённым наконечником…

– Клянусь!

– Скрепляю клятву твою.

– Клянусь!..

В общем, все пленники резко передумали.

– Теперь поговорим о выкупе. За вашу свободу я хочу всех православных, что томятся у вас в неволе – и даже тех из них, кого силой заставили перейти в басурманскую веру. За вашу жизнь вы отдадите мне половину всего, чем владеете. Если же будет желание выкупить своих нукеров, то за каждого приведёте в Москву трёх русских альбо литовских полоняников.

Тишина установилась такая, что было прекрасно слышно, как один из мурз сдавленно фыркнул, поражаясь наивной глупости урусского царевича.

– Крайний срок вам указан. А ежели кто в него не уложится, или вздумает приуменьшить своё имение и казну…

Встав со стульца, четырнадцатилетний наследник трона мягко улыбнулся:

– Муки этого глупца послужат достойным примером для остальных.

Оставив верного сотника Петра Лукича организовывать проводы степных людоловов в родные края (вернее даже сопровождение, что бы русские дозоры их не прибили), Дмитрий с чувством хорошо выполненной работы направился на встречу с боярином Канышевым. Самое оно по утреннему холодку позвенеть сабелькой, помахать рогатиной и перначом… Или, как в прошлый раз – терзать остроклювыми стрелами ни в чем не повинный столб.

– Долгие лета государю-наследнику!!!

Вид у царского гонца и двух его охранителей был такой, будто за ними от самой Москвы волки гнались – поэтому совсем не удивительно, что рядом с кольцом постельничей стражи и спешившимся посланником великого государя быстро объявились начальствующие мужи порубежного войска. К счастью, не полным составом – иные воеводы любили сладко поесть и долго поспать.

– Никак тревожные вести, Димитрий Иванович?..

Сунув небольшое послание обратно в кожаный чехол, четырнадцатилетний «практикант» царских кровей успокоил своего князя-наставника и стоящего позади него грузного Щенятева:

– Скорее печальные. Два дня назад от батюшки грамотка пришла, что у поляков король захворал тяжко. Нынче же отец мне отписал, что шляхтичи посольство малое к нему снаряжать вздумали, за-ради целения последнего Ягеллона.

Отдав тул навострившему уши подручному (впрочем, Малая свита от него ничем не отличалась), сереброволосый целитель проявил истинно христианское сострадание:

– Бедный Сигизмунд Август…

Глава 7

– Аглая!..

Виновато ойкнув и отстранившись от узкой полоски настенного зеркала, русоволосая девочка неполных двенадцати лет быстро догнала боярышню Домну Дивееву и пристроилась ровно на полшага позади неё.

– Позже на себя полюбуешься. Найди мне Боровую матку.

Вглядевшись в ворох зелени, неаккуратной кучей вываленный на сортировочный стол одного из каменных амбаров Аптекарского приказа, блондинистая девица неуверенно прикусила алую губку:

– Вот!

Однако боярышню такой ответ не устроил:

– И?..

– Она же заячья соль, грушовник, зимозеленка, становник бабский, бокоцветка…

– Довольно. Как сие растение обозначено в Малом Атласе трав целебных?..

Как ни старалась Аглая, но вспоминались ей совсем другое. Например, толстая муха и ее попытки пробить насквозь слюдяное оконце в ее горнице. Или богатое платье царевны Евдокии Иоанновны, которая три дня назад заходила к наставнице с каким-то непонятным вопросом. Нет, по отдельности-то все слова были вполне понятными – но всё вместе складывались ну просто в сущую тарабарщину…

– Плохо. Напишешь три листа к завтрашнему дню: название, как заготавливают, применение.

За спинами строгой учительницы и нерадивой ученицы тихо кашлянули – а когда семнадцатилетняя красавица обернулась, два недоросля в форме царских алхимиков уважительно попросили ее отойти в сторонку, дабы можно было вывалить на сортировочный стол новый мешок лекарственного сена.

– Найди мне корень Sanguisorba.

Зарывшись в растительное сырьё чуть ли не по локоть, серьёзная не по годам блондинка с довольной улыбкой вытащила нужный корешок. И даже без лишних напоминаний стала излагать всё то, что запомнила об этой травке – правда не на латыни, потому что звуки иноземного языка в полной мере ей пока не давались. А получать дополнительное задание за неправильное произношение… Что она, дурочка, что ли?

– Грыжник, совья трава, красноголовник обыкновенный, чернотрав, в Малом Атласе обозначена как Кровохлебка лекарственная. Применяют ее при различных кровотечениях, против воспалений, для утоления боли, целения гнойных ран, так же она имеет обеззараживающее свойство. Наставница, а от какой заразы она помогает?

– Позже узнаешь. Всё?

– Э-мм?.. Нет! Еще взвар кровохлебки входит в состав пяти микстур и трёх мазей для полевых лазаретов, ей совсем нельзя пользовать женщин на сносях и крайне нежелательно – на весь срок кормления грудью.

Увидев довольный кивок, юная лекарка просияла в ответ счастливой улыбкой.

– Кхм!

Вновь оглянувшись, боярышня Дивеева развернулась целиком и плавно ответила на пренебрежительно-легкий поклон молодой черкешенки – отчего-то царица Мария Темрюковна набрала себе комнатных боярынь исключительно из дальней и ближней кабардинской родни. Хотя, честно говоря, русские княжны и боярышни и сами не торопились попасть в услужение к надменной государыне…

– Великая государыня желает видеть свою лекарку.

Вообще-то Домна была именно целительницей – несмотря на то, что ее собственное обучение было еще далеко не закончено. То есть она уже могла почти безошибочно определить любую хворь, и лечить ее не только травами, зельями и разными там мазями-притираниями, но и воздействием на чужую энергетику. И призвал свою ученицу с ее самостоятельной тульской практики государь-наследник Димитрий Иоаннович исключительно для того, чтобы в его отсутствие было кому блюсти здоровье царственного отца, младших братьев и сестры, а так же архипастыря Московского и всея Руси митрополита Макария.

Вот только великой княгине, запертой в золотой клетке Теремного дворца, такие тонкости были глубоко безразличны – зато сама Дивеева совсем наоборот, изрядно заинтересовала. Нет, с виду всё было благопристойно и вполне в порядке вещей – поначалу кареглазую "лекарку" пригласили на предмет узнать, может ли она хоть как-то поспособствовать беременности двадцатилетней царицы. В смысле – чтобы оная наконец-то состоялась. Услышав крайне почтительный намек на то, что сей вопрос исключительно в ведении небесной канцелярии, государыня не расстроилась, а резко "приболела". Вот только Домна сходу определила, что никаких болей в голове и ломоты в пояснице у Марии Темрюковны нет. И тошнота ее исключительно притворная. Зато в наличии имеется бешеный темперамент, усугублённый вынужденным затворничеством, и явное желание… Гм, пошалить.

– Аглая, как исполнишь дневной урок и дополнительное задание, можешь погулять. В своей горнице быть?..

– К вечерней молитве, наставница!

– Ступай.

Во время самостоятельной практики в Туле боярышня Дивеева научилась многому, и еще больше открыла для себя в области человеческих эмоций. Почтительность, жаркая надежда, бессильная злоба и зависть, пожелания мучительной смерти (не всех она смогла поставить на ноги, далеко не всех) и искренняя благодарность за исцеление. Среди прочего были весьма нескромные мысли некоторых больных – теперь же, благодаря великой княгине Московской и некоторым ее комнатным боярышням, она открыла для себя еще одну грань человеческих отношений. Сто раз был прав государь-наследник, утверждая, что жизнь – самый лучший учитель… Скорей бы уже ее господин вернулся!!! Незаметно вздохнув, личная целительница царской семьи мягко повела рукой вперед, понуждая надменную черкешенку сдвинуться с места:

– Идем.

А ее юная ученица, даже и не подозревающая о проблемах своей мудрой и сильной наставницы, легким и весьма скорым шагом направилась в Теремной дворец. Ведь чем раньше она сделает обычный свой урок и дополнительное задание, тем больше времени останется на всё остальное. Можно будет погулять в саду Аптекарского приказа – там, в стеклянных шатрах с чудным названием "теплица" разводили редкие или дорогие заморские травки. Или поболтать с царским алхимиком Есфирией Колычевой, которой Аглая втайне восхищалась… Не так сильно, как наставницей, конечно – но всё же!.. Еще можно было поглазеть издали на то, как веницейский немчин Якопка Робустов обучает царевича Федора Иоанновича рисовать чертилками и тонкими угольками парсуны – тем более что на это зрелище частенько приходила посмотреть и царевна Евдокия со своими комнатными боярышнями. Какие на них были платья! А венчики!.. Ленты алые, что полоски застывшего огня, воздушные кружавчики, тонкая вышивка… Непонятно чему расстроившись, а потом и вовсе обидевшись, Аглая нарочно медленно переделала все задания – после чего вместо прогулки стянула с книжной полки третий том "Сказок" и завалилась с ним прямо на ложе наставницы. Раскрыла книгу по плетёной из разноцветных ниток закладке, как-то неопределённо вздохнула, огладив подушечками тонких пальчиков искусную гравюру, изображавшую славного богатыря Руслана, чьи могучие плечи едва не рвали кольчугу крупного плетения. А еще красавицу-девицу Людмилу, которую пытался похитить злобный карла Черномор – понятно с какими целями, ведь на такого плешивого сморчка ни одна красна девица не посмотрит по своей воле.

– Людолов поганый! Поди весь рост в бороду да корень ушёл!..

Юная лекарка, выросшая в тульском селе, а посему прекрасно знающая, откуда берутся дети, хихикнула, тут же опасливо оглянулась на закрытую дверь – и перелистнула страницу. Как говориться, подальше от греховных мыслей. Так и прошёл остаток вечера: читала, мечтала, долго разглядывала картинки, и сама не заметила, как задремала. Снился ей старший брат Ваня, выбившийся в подручники самого князя Василия Старицкого, вкусные пирожки, которые пекла покойная матушка, а под самый конец – ожившую картинку из "Руслана и Людмилы". Русский богатырь подхватил ее на руки, и сказал…

– Вставая, засоня!

Заполошенно подскочив и оглядевшись, Аглая увидела наставницу, на чьем ложе она невозбранно нежилась всю ночь.

– Ой! Я нечаянно!..

Прервав сбивчивые оправдания звучным хлопком ладоней, боярышня Дивеева с отчётливой смешинкой в голосе распорядилась быстро привести себя в порядок и нарядиться в праздничное платье – потому как прошлой ночью в Москву вернулся государь-наследник Димитрий Иоаннович. От такой новости, которую юная лекарка в равной степени ждала и боялась, у неё случился кратковременный ступор, сменившийся затем суетливой беготней. Однако прошёл час ожидания, другой, третий… К полдню у будущей лекарки-травницы едва не приключился обморок. Обед и ужин остались нетронутыми, а с приходом ночных сумерек наставнице пришлось использовать навыки целителя на собственной ученице, утихомиривая у той самую настоящую истерику.

– Ну что ты, дурочка! Никому я тебя не отдам, никуда не верну. Говорила тебе ведь: что господину моему в руки попало, то для других пропало!..

– А если?..

– Никаких если. Просто Димитрий Иванович с самого утра в покоях великого государя пребывает, потому и не призвал нас к себе.

В общем, и эту ночь Аглая провела на чужом ложе – зато утро следующего дня с лихвой компенсировало ей все переживания. Началось всё с того, что после скудного завтрака наставница отвела и усадила ее в возок довольно непривычного вида, открытый солнцу и всем ветрам. Рядышком на упруго-мягком сидении пристроилась наставница, место напротив них заняла сонная незнакомая девица со странно-седыми волосами…

– Да как же без нас-то!?!

– Кто же за горлицей нашей досмотрит, кто же ее обиходит?..

Не слушая собственных мамок-нянек, царевна Евдокия со счастливой улыбкой забралась в еще один возок, пустив вслед за собой только свою ближнюю подружку княжну Настю Мстиславскую.

– Батюшка Иван Иванович, смилуйся! Не допусти урона чести царской…

Четырнадцатилетний царевич ловко запрыгнул в седло своего венгерца, удостоив служанок сестры короткого совета:

– Пошли вон.

Его младший брат для посадки на коня предпочёл воспользоваться помощью постельничих сторожей, моментально образовавших живую лестницу – после чего пару раз сочувственно кивнул в ответ на жалобные стенания. Потому как нрав у него был незлобивый, и сердце удивительно доброе – для отрока из правящей семьи.

– Государь-наследник, на тебя уповаем!..

Откровенно пялясь на первенца великого князя, русоволосая юница едва не прослушала, как тот ответил согнувшимся в поклонах дородным челядинкам:

– Зря уповаете, батюшка прогулку дозволил.

Удивительно мелодичный смех царевны на мгновение перекрыл ленивые щелчки нагаек, а затем возки двинулись вперед. Под высокие колеса ложились улочки Китай-города, затем посадов, через некоторое время кончились и возделанные поля с общественными выпасами – но кое-кто из путешественниц этого так и не заметил, убаюканный мягкими покачиваниями невиданного доселе экипажа…

– Аглая.

На обращение боярышни Дивеевой откликнулись обе придремавшие девицы. Дружно покинули свои места, оказавшиеся неплохими лежанками, огляделись – и сразу увидели заросший кустами берег Москвы-реки, образующий что-то вроде небольшой заводи. До носиков донесся запах костра, а до ушей легкие взвизги, плеск воды, разные позвякивания-побрякивания и недовольный голос наследника трона:

– Ну-ка брысь купаться, мелочь!

– А вот и нет!..

Ошеломлённые видом дочки великого государя, в одной льняной поневе скачущей вокруг добродушно улыбающегося старшего брата, две девицы и вовсе окаменели – когда на их глазах хохочущую Евдокию подхватили на руки и забросили в тёплую воду.

Плюх!..

– Ви-ии!!!

Хорошему примеру последовал и царевич Иван, спихнувший с невысокого берега осторожничающего младшенького – а затем и робко пискнувшую что-то неразборчиво-протестующее княжну Мстиславскую.

Плюх!!!

Впрочем, он и сам тут же последовал за ней.

– Кхм.

Русая и седовласая девицы всё так же дружно прикрыли рты и повернулись к Дивеевой – только сейчас заметив, что и она сменила нарядную одежду на легкую белую поневу.

– Переодеваться вон там.

Проследив направление, они увидели два небольших шатра.

– Зеленый наш. Не перепутайте!..

Content

Великий князь

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6