Джозеф С. Рейнгольд

Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти

© В.М. Астапов, перевод, научное редактирование, 2004

© И. Метлицкая, перевод, 2004

© ООО «ПЕР СЭ», оргигинал-макет, оформление, 2004

Предисловие к русскому изданию

В предисловии к этой, к сожалению, поздно дошедшей до нас книги я не буду, как это обычно принято, пытаться пересказывать или анализировать ее основное содержание. Это связано с тем, что мне не хочется лишать читателя удовольствия самостоятельного знакомства с работой, оказавшей большое влияние на современные исследования проблемы смерти. Кроме того, мне не хочется своим субъективным отношением повлиять на мнение об оригинальной концепции, разработанной Дж. Рейнгольдом. Свою задачу я вижу лишь в том, чтобы обрисовать проблемное поле существующих исследований о смерти.

Представления о смерти пронизывают как всю историю человечества, так и индивидуальную историю каждого конкретного человека. Тем не менее, для психологии эта проблема относительно нова. Во многом это происходит из-за того, что современное общество имеет тенденцию к дистанцированию от смерти, ее отрицанию, возведенном в современной культуре едва ли не в ранг социальной нормы. С другой стороны, недостаток внимания психологии к этой проблемы можно объяснить трудностью удержать проблематику на должном научном уровне. И, хотя еще Л. С. Выготский отмечал, какую значительную роль играет смерть в жизни каждого человека, систематизируя и осмысляя ее, и насколько, поэтому, важно изучение этой проблемы, состояние современного понимания психологии смерти как у нас в стране, так и за рубежом представляет совокупность нерешенных теоретических проблем с редкими конкретными результатами исследований.

Вместе с тем, проблема психологического изучения смерти представляется весьма актуальной, и может найти отражение, как в общей, так и клинической психологии. Исследования представлений о смерти могут проливать свет на понимание таких феноменов как самосохранение и агрессивность, проблемы доминирования и власти. Клинические исследования в этой области могут помочь пониманию психологических механизмов возникновения и протекания различных психопатологических состояний, а также ранней диагностики и профилактики склонности к аутодеструктивному и суицидальному поведению. Успехи современной медицины сформулировали запрос со стороны практики на исследование ситуаций, провоцирующих танатофобию, таких как предоперационное состояние, состояние терминальных больных и т. п.

Вопрос о том, когда же смерть явилась человеку представленной в сознании, остается открытым. Антропологические исследования показывают, что уже в традиционных, первобытных обществах проблема смерти получила свое специфическое отражение. В начале как попытка ритуального, мифологического понимания проблемы соотношения жизни и смерти, а позже, уже в научно-реалистическом подходе, эти идеи получили развитие в представлениях о влиянии смерти (и фактически, и феноменально) на жизнь и поведение человека.

Как и все другие предметы, ныне изучаемые наукой, проблемы смерти берет свое начало главным образом, из философии, однако, ее отличает то, что она до сих пор продолжает находиться в сфере интереса философского и эзотерического знания. Эта область представлений о смерти демонстрирует многообразие вероятных путей преодоления неизбежности смерти. Другим источником наших представлений о смерти являются произведения культуры, которые, по мнению многих исследователей, являются лишь попытками совпадения с ужасом смерти, который, по признанию Дж. Рейнгольда у творческих личностей достигает катастрофических размеров. Подобным же образом, религия предоставляет человеку наиболее легальный способ преодоления ужаса смерти и пути ее понимания.

Собственно же психологический интерес к смерти, как отмечает другой известный исследователь данной проблемы Э. Беккер берет начало из эволюционной теории Дарвина, который понимал ее, как главный стимул эволюционного развития.

В истории культуры, религии, философии и науки можно выделить два основных, взаимоисключающих понимания смерти, которые оказали значительное влияние на формирование психологического понимания смерти. Джозеф Рейнгольд обозначил их как абстрактное и личностное представление о смерти.

К наиболее влиятельным абстрактным представлениям можно отнести идеи о превращении или перерождении, которые возникли из потребности примирения человека со смертью и выражаются в отрицании конечности существования. Эти представления имеют тенденцию претендовать на роль абстрактных значений смерти, часто без учета объективных проблем возникновения человека и его смерти.

Все великие религии в русле эсхатологии предоставляют учения о продолжении жизни человека (например, в посмертном существовании души) после смерти. У. Джеймс писал, что религия для большинства людей означает только гарантию бессмертия и ничего больше, причем поставщиком бессмертия является бог, а его условием – вера в бога.

Научные теории представляют смерть как прекращение всех жизненных процессов в результате изнашивания жизненно значимых структур, либо дефицита и необратимых нарушений функций. В конце XIX века была создана теория потенциального бессмертия. В русле данной концепции смерть понималась как относительно новое приобретение эволюции, своим появлением обязанное возникновению у организмов все более сложной дифференциации структур и функций. Согласно такому пониманию, смерть не является неизбежным следствием или изначальной характеристикой жизни.

Из критики и в борьбе с этой концепцией выросло учение Фрейда о влечении к смерти. Фрейд отметил, что потенциальное бессмертие организма, гипотетически представленное с позиций объективизма, не может исключать факта существования влечения к смерти как отражение субъективных психологических процессов. Он использовал представления об энтропии, которая выступает условием стремления систем к равновесию и рассматривал влечение к смерти как выражение консервативных тенденций жизни, проявляющихся в стремлении и борьбе организма за стабильность. Другой теории эндогенного происхождения смерти являлось представление о смерти как последней фазе индивидуального развития. Для объяснения ее происхождения привлекалась «метафора часов», согласно которой организм живет, до тех пор, пока работает механизм «завода», выражающийся, главным образом, в процессах питания и тропизма. То есть смерть рассматривалась как изначальное свойство жизни и неизбежное событие. В рамках этой концепции появились попытки обоснования целесообразности смерти с позиций общевидовых и даже социальных благ.

Вопрос о целесообразности смерти как психологического феномена поставил Юнг. В соответствии с его представлениями о наличии коллективного бессознательного в психике человека, смерть приобретает смысл осуществления особой жизненной цели, в противовес явно бессмысленному органическому прекращению жизни.

Само понятие смерти неопределенно в силу объективных причин: так как, с одной стороны, возможно лишь наблюдение за смертью других, и субъективным здесь являются только переживания и отклик человека на объективные обстоятельства (реакция на смерть другого); с другой стороны – собственная смерть, хотя и представляется неизбежной, может быть представлена только умозрительно и, за исключением отдельно взятых, «патологических» случаев, не наполнена конкретным, объективированным содержанием.

Кроме того, существует мнение, что человек, на самом деле, не верит в возможность собственной смерти, просто потому что он не может представить себе того, что никогда не переживал. Это кажется вполне вероятным, если обратить внимание на особенности языка, с помощью которого описывается смерть. Как правило, это опосредованное описание и понимание смерти через известные и бывшее ранее в опыте эмоциональные состояния и телесные проявления (например, метафорическое сравнение смерти с состоянием сна).

Неопределенностью смерти определяется, видимо, и ее частая символизация. Символ помогает вынести представления во вне и приписывает, таким образом, ему конкретное культурное содержание, которое, в свою очередь подразумевает конкретные культурные реакции на него. Символ позволяет опредметить представления и страх. Если, учесть значительно более тяжелое субъективное переживание неопредмеченной тревоги (неопределенной в силу неопределенности самой смерти), то символ дает человеку объект страха, тем самым, снижая интенсивность переживаемого.

Неопределенность смерти имеет следствием еще одно немаловажное положение. Как понятие языка, смерть является знаком, то есть «полной формой», которая наполняется конкретным содержанием в зависимости от ситуации и переживаний субъекта. Изначальная непроверяемость и неповторяемость этих конкретных событий или переживаний обусловливает их сугубо субъективный характер, что, в свою очередь, является причиной столь легкого вписывания их в любой мифологический (пусть даже научный) контекст.

Это положение имеет в основе представление о двусторонней связи любого понятия с субъективным чувственным опытом (непроверяемым и неповторяемым) – с одной стороны, и с культурно заданным мифологическим конструктом – с другой (Р. Барт). Таким образом, смерть является означивающей той или иной (в зависимости от мифа) психологической реальности.

Многообразие человеческого опыта и переживаний, с ним связанных, определяет многообразие возможных мифологических конструктов, в которые они могут быть включены; а стремление к определенности (в противовес неопределенности) обусловливает необходимость существования таких конструктов. Таким образом, постулируется неисчерпаемое многообразие культурно обусловленных символов (знаков) смерти. Однако мифологичность наших представлений (в основе несущая защитную функцию) может оказывать и отрицательное влияние. Так, она подменяет свободные переживания на переживания, легко встраивающиеся в структуру принятого мифа. Например, в условиях смертельной опасности признание человеком страха будет зависеть, среди прочего, от социальной роли и того мифа, который диктует нормы поведения и переживания, приличествующие данной роли.

В большинстве случаев при интерпретации представлений о смерти, как указывали Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг оказывается недостаточно указания одной или двух содержательных характеристик. Кроме того, представления о смерти не всегда являются единым, внутренне согласованным образованием. Э. Беккер также подчеркивал комплексность представлений о смерти, указывая на повсеместность и универсальность этого свойства. Основа объяснения этой характеристики лежит в понимании образования и интеграции внутреннего опыта человека: когда изначально комплексное детское мышление участвует в образовании и понимании понятия смерти через объединение рационально противоречивого опыта аффективному признаку.

Говоря об основных характеристиках понятия смерти у современного человека Р. Кастенбаум и Р. Айзенберг подчеркивают, что оно в сознании человека всегда относительно. Эта относительность заметно проявляет себя в представлениях о смерти в зависимости от уровня развития человека. Авторы подчеркивают важность учета возрастных особенностей для интерпретации представлений о смерти, при этом, утверждают они, следует учитывать не только хронологический возраст, но и когнитивно-эмоциональные характеристики конкретного этапа.

Другие исследователи подчеркивали относительность и зависимость представлений о смерти от культурных особенностей, выступающих в качестве общего базиса большинства человеческих представлений. Эту особенность можно проследить в наблюдениях многих антропологических исследованиях, где указывается, что неразвитость естественнонаучных представлений и изначальная пралогичность мышления оказывает влияние на представления и отношение к смерти у традициональных народов.

Факт существования культурного влияния на характер представлений о смерти неоднократно подчеркивалось американскими исследователями. Они указывали на феномен своеобразного (табу) на тему смерти в современном американском обществе. Этот запрет, объективно выражающийся в дистанцировании от жизни субъекта похоронного ритуала, приводит к значительному повышению тревожности и страха смерти. Однако, лишь непосредственное соприкосновение со смертью предоставляет средство для совладения со страхом. Недаром рядом авторов подчеркивается психотерапевтической эффект любого похоронного ритуала.

Кроме того, в процессе жизни человека представления о смерти могут изменяться. При интерпретации представлений о смерти необходимо помнить, что интерпретация будет верной только в случае учета обстоятельств, в которых существует человек. То есть, отношения к смерти человека только что пережившего смерть родственника будут отличаться от представлений о смерти того же человека, но при других обстоятельствах. То, как человек представляет себе смерть в каждый конкретный момент, зависит от множества ситуационных факторов. Конкретная ситуация может акцентировать ту или иную сторону представлений о смерти. Влияние ситуационных факторов может даже стимулировать переоценку прежних представлений смерти и о сознание новых.

Подобные процессы можно наблюдать у терминальных больных. Наблюдения за больными в хосписах демонстрируют зависимость представлений о смерти и отношения к ней в соответствии с этапом диагностического процесса (до постановки диагноза, непосредственно после и на относительно отдаленных после постановки диагноза этапах). Смерть из чего-то неопределенного превращается в конкретное событие, имеющее вполне определенные сроки, что, несомненно, оказывает влияние на течение аффективных и когнитивных процессов личности, на личностную структуру пространства и времени. И, наконец, самое важное представления о смерти могут проявлять себя в поведении. Эта характеристика связана со смыслообразующей функцией смерти.

Ф. Арьес в своей монографии «Человек перед лицом смерти» подробно описал, как на протяжении многовековой истории человечества жизнь и деятельность человека определялись представлениями о смерти, как смерть встраивалась в систему ценностей человека и занимала там соответственное место, в зависимости от отношения к ней.

Влияние представлений смерти на жизнь человека сейчас кажется вполне очевидной, несмотря на заметный недостаток исследований в этой области. Хочется надеяться, что появление книги Джозефа Рейнгольда на русском языке будет способствовать росту отечественных исследований в этой очень важной области современной психологии.

С.Н. Ениколопов, кандидат психологических наук

Предисловие

В этой книги представлены три неразрывно связанные предметы исследования: материнско-детские отношения, значение тревоги и психология смерти. Нельзя обсуждать тревогу, не обращаясь к теме смерти, или рассматривать смерть без обращения к тревоге; точно также невозможно исследовать источник тревоги или психологию смерти без анализа материнского влияния. Я попытался интегрировать все три темы в концепцию комплекса трагической смерти: главной его движущей силой является базисная тревога, порожденная определенными импульсами со стороны матери.

Так как сущность материнско-детских отношений была подробно рассмотрена в книге «Страх быть женщиной: теория материнского разрушительного влияния» (1), здесь она представлена в сокращенной форме (глава 4 и параграф о развитии личности в главе 6). Клиническая документация – основа теории – в данной книге не представлена.

Обсуждение тревоги (глава 5) в первую очередь связано с базисной тревогой, но мое первоочередное намерение состоит в том, чтобы внести вклад в понимание тревоги в целом. Freud (2) писал, что «проблема тревоги является узловой точкой многих наиболее важных вопросов; загадкой, разрешение которой должно пролить свет на всю нашу психическую жизнь». Эта загадка остается неразгаданной, о чем свидетельствует все еще вызывающий споры сам предмет исследования. Я надеюсь, что вынесение тревоги в контекст комплекса трагической смерти сможет помочь в выяснении ее происхождения, природы и патогенеза. Каким образом рассматриваемый комплекс влияет на нашу психическую жизнь, а также о коррекции отклонений, вызванных им, я попытаюсь рассказать в главе 6.

При обсуждении психологии смерти областью нашего основного интереса является страх перед ней, который, по наблюдению Zilboorg (6), хотя и естественен, требует серьезного анализа для его понимания. Если мы хотим хоть немного постичь мир вокруг нас, необходимо стремиться понять всю сложность этого страха как можно лучше. Я полагаю, что первым и наиболее важным шагом является разделение понятий страха небытия и страха перед уничтожением. Именно последний является источником тревоги.

Сейчас наблюдается возрождение интереса к теме смерти в работах философов, психиатров, психологов и социологов. Я пытаюсь сделать обзор литературы, которой более чем достаточно, устанавливает связь между отношениями к смерти и материнским влиянием. Философский и религиозный подходы к этой проблеме рассматриваются вкратце, так как две недавно вышедшие книги Choron (3) посвящены именно им. В главах 1 и 2 рассматривается вопрос о значениях и установках по отношению к смерти, дающих общее представление о материнской разрушительности и значении тревоги, а в главе 3 – о страхе перед смертью.

Данная работа о смерти и вызывающих появление тревоги аспектах материнского влияния нарушает два запрета. Из них наиболее фундаментальным и трудно преодолимым является взгляд на материнская разрушительность. Представление о матери как об источнике опасности вызывает у нас ощущение чего-то противоестественного. Некоторые исследователи соглашаются с наложением запрета на тему смерти не только потому, что им самим присущ этот комплекс, но и потому, что они принимают идеи Freud относительно депривационной природы страха смерти.

Если бы страх смерти был бы не более чем отвращением к кончине человека как к таковой, было бы разумным последовать совету Паскаля «не реагировать на него вообще». Несогласованность данных, имеющихся в литературе о смерти, обусловлена недостаточным осознанием сложного и многогранного характера аттитдюдов по отношению к смерти.

Я выражаю благодарность Jacques Choron, доктору социологических наук, доктору философии, за его кропотливый критический разбор текста, и K. R. Eissler, доктору медицинских наук, за его ценные комментарии к главам, посвященным теме смерти. Я благодарен за критические замечания Rollo May, доктору философии и Herman Feifel, доктору философии, а также A. Michael Rossi, доктору философии, за его замечания и комментарии.

Д. С. Р.

Уэллесли Хилз, Массачусетс.

Глава 1

Значения смерти

В чем смысл смерти? Этот вопрос называют «бессмысленным» (7) и «неуместным» (8). «Глупец ждет ответа» – говорит Гейне. Выходит, у нас нет выбора, кроме как примириться с бессмысленным угасанием? Именно в этом нас настойчиво убеждают некоторые экзистенциалисты. Хотя мы не можем узнать внутреннюю и окончательную природу смерти, мы можем попытаться найти ответы на другие проблемы, связанные со смертью человека – не одно значение, а значения. Цель смерти – тема для биологических и философских предположений, механизмы смерти объясняют действием физико-химических процессов. Но для отдельного индивидуума подлинного значения не имеют ни сущность, ни цель, ни механизм и ни какая-то другая абстракция, а только его собственная смерть или смерть близких ему людей. О смерти не думают, ее представляют или ощущают, а образы и эмоции наделяют смерть смыслом. Смысл смерти – это ее значение в контексте жизни. На Смерть нет ответа, но есть ответы на психологические проблемы, возникающие в связи с ней. Поиск же всеобъемлющего смысла и вывод о том, что смерть бессмысленна, вытекают из личных проблем индивидуума.

Я согласен с мнением Eissler (9), что «смерть может быть преимущественно проблемой интеллекта, а, возможно, и первоочередной проблемой интеллекта». Choron (10) утверждает, что с момента понимания человеком неизбежности и неотвратимости смерти, более того, понимание того, что смерть является полным уничтожением – появились психологические проблемы, связанные со страхом смерти и ощущением бессмысленности жизни. Последнее, я убежден, есть не более чем производное от страха смерти. А страх смерти является не столько реакцией на факт естественной кончины, (а, возможно, и совсем не является), сколько реакцией на угрозу трагической гибели. Основной тезис этой книги состоит в том, что психологическая проблема смерти в значительной мере сводится к страху перед угрозой трагической гибели, и эта угроза и есть источник базовой тревоги. Области психологической танатологии и сущности тревоги неотделимы друг от друга. В связи с тем, что эмпирические корни тревоги уходят в материнско-младенческие отношения, было бы логично начать наше обсуждение с темы разрушительного влияния матери, но, для лучшего понимания материнского воздействия, мы подойдем к этому предмету через рассмотрение «моделей» смерти, установок по отношению к ней и происхождения страха смерти. Ознакомившись с психологией смерти и материнского деструктивного влияния, мы будем готовы к тому, чтобы провести анализ значения тревоги.

Модели смерти можно разделить на абстрактно-философские и индивидуальные концепции. Рассмотрение первых включено только для беглого ознакомления с предметом, так как практически все в них, кроме идеи смерти как превращения, является второстепенным по отношению к тому, что мы считаем важным, для психологического исследования.

Абстрактно-философские концепции смерти

Основной предмет спора в различных интерпретациях человеческого ухода из жизни – это вопрос «дверь или стена»? Является ли смерть абсолютным исчезновением или это переход к другой форме существования? Одни ученые и философы поддерживают идею полного уничтожения, в то время как теологи и некоторые исследователи уверены, что это превращение, переход в другое состояние.

Полное исчезновение

Научные теории смерти говорят о прекращении всех жизненных процессов, включая деятельность мозга. В общих чертах они считают естественную смерть результатом либо изнашивания структуры, либо дефицита или необратимой дисгармонии функций организма. Но является ли смерть необходимостью — спорный вопрос. В 1892 году Weismann (11) выдвинул предположение, что одноклеточные организмы и репродуктивные клетки многоклеточных животных потенциально бессмертны. Это предположение подкрепили труды Carrel (7), которому удалось сохранять клетки организма живыми в лабораторных условиях на протяжении периода, намного превышающего естественный жизненный цикл животного, у которого эти клетки были взяты. С теорией о потенциальном бессмертии форм жизни с недифференцированными соматическими и половыми клетками соглашаются некоторые биологи. Pearl (12) считает, что жизнь, в своей основе, – бесконечна, и что смерть не является необходимым дополнением жизни или ее следствием, но относительно новым феноменом, который появился только когда и только потому, что в ходе эволюции появилось разделение функций. Ни старение, ни естественная смерть не являются неизбежным следствием или атрибутом жизни; смерть приносит специализация функций, а не какие-то присущие отдельным клеткам процессы умирания.

Точке зрения, что жизнь по своей сути является бесконечной, противостоят определенные научные теории и философские подходы. Примерно в одно и то же время были обнародованы две концепции об имманентности смерти – теория Freud об инстинкте смерти и закон Ehrenberg о необходимости смерти. Долгая полемика по поводу инстинкта смерти в настоящее время практически подошла к концу в связи с неприятием этой концепции большинством исследователей. Money-Kyrle (14) полагает, что инстинкт смерти не может быть инстинктом в обычном понимании, так как любой инстинкт развивается в ходе эволюции, для сохранения отдельной особи и вида в целом. Alexander (15) приходит к заключению, что теорию инстинкта жизни и смерти следует рассматривать не как попытку описать действующую силу инстинкта, а как философскую абстракцию. Лично мое несогласие с этой теорией прагматично: допущение существования инстинкта смерти имеет тенденцию недооценивать эмпирическое происхождение человеческого стремления к саморазрушению, а также роль межличностных отношений матери и ребенка.

В соответствии с законом Ehrenberg о необходимости смерти (16), жизнь – это непрерывный переход от существования к небытию. Этот переход не вызван свойствами клеток или организмов, но он является выражением сущности жизни: превращением чего-то разобщенного в структуру. Тезису о возможности бесконечной жизни у одноклеточных организмов он противопоставляет мнение о смерти как об окончании индивидуального жизненного процесса. По этому поводу Freud возражает, что, даже если бы простейшие одноклеточные организмы были бы бессмертны, (в понимании Weismann), его утверждение о смерти как о более позднем приобретении, могло бы быть отнесено только к самому явлению, но не исключало бы возможность существования процессов, ведущих к ней. Очевидно, что если смерть является эволюционной случайностью, ни теория инстинкта смерти, ни представления о смерти как о сущности бытия не являются надежными.

Обе гипотезы принимают идею энтропии, точно сформулированную Ehrenberg (определяющего для смерти в биологии место, аналогичное месту абсолютного ноля в термодинамике), и подразумеваемую Freud в его концепции инстинкта как выражении консервативной природы живых существ или стремления к стабильности. Аналогия с энтропией ошибочна, так как нельзя провести корректное сопоставление замкнутых систем, как требует второй закон термодинамики, и открытых биологических системам. И теория Freud, и теория Ehrenberg уязвимы в своих фундаментальных положениях – идее о потенциальном бессмертии клеток, и о принципе энтропии.

Были предложены другие объяснения эндогенного характера смерти, такие, как последняя фаза индивидуального развития, необратимое угасание процессов питания, тропизм, а также механизм, подобный заводу в часах, который постепенно приходит к концу. Каким бы ни было объяснение, ученые сходятся во мнении, что смерть – это неотъемлемая часть жизни (исключая одноклеточные организмы). Carrel, который продемонстрировал потенциальное бессмертие изолированных соматических клеток, тем не менее писал, что смерть «является необходимым и обязательным условием жизни». Это «не несчастный случай, привнесенный извне. Это часть нас самих. Она заложена в генах яйцеклетки».(7)

С античных времен религиозная и философская мысль разделяли идею имманентности смерти. «Для всех созданий смерть уготована изначально» говорит Талмуд. Сенека писал, что «даруя жизнь, она, с первого же часа, посягает на нее», а сэр Thomas Вrowne отмечал, что «мы живем со смертью и умираем не мгновенно». Фейербах говорит, что «с самого рождения смерть таится в нашем мозге костей». Simmel уверен, что смерть с самого начала граничит с жизнью; смертный час является просто последней фазой непрерывного процесса, начавшегося еще при рождении. (18)

Абстрактная идея о непрерывности и, следовательно, неизбежности смерти резко расходится с личной установкой по отношению к смерти. Смерть – это нечто, «противоположное» жизни, происходящее случайно или по чьему-то злому умыслу. Она является несомненным фактом, но в то же время кажется невозможной для себя лично. Не может смерть быть и полным исчезновением потому, что то, что делает человека существом, наделенным сознанием, продолжает существовать и после физической смерти.

Еще один вопрос абстрактного свойства заключается в том, является ли смерть, воспринимаемая как тотальное уничтожение, абсолютным обесцениванием всех ценностей, или целью, или достижением цели? Утверждение Freud, что «целью всей жизни является смерть» (17) вытекает из его представления об инстинкте смерти, и в этом смысле все биологи и философы, считающие смерть неотъемлемым свойством жизни, рассматривают прекращение существования как конечную цель жизненного процесса. В позитивном значении, если взглянуть на смерть в процессе эволюции, она есть ничто иное, как плата за движение вперед и социальный прогресс. Смерть – «это уловка Природы, дабы создать еще более буйную жизнь» говорит Гете. По мнению de Chardin (19), для современного этапа человеческой эволюции, или «ноогенеза», (того, что Джулиан Хаксли называет «психологической эволюцией), …«смерть является постоянным, необходимым условием замены одного индивидуума другим в процессе существования», «необходимым рычагом управления в механизме жизни».

Но в чисто психологическом смысле, может ли завершение жизни считаться достижением? Jung (20) убежден, что коллективное бессознательное побуждает относиться к смерти как к выполнению жизненного предназначения и к цели жизни в чистейшем смысле, а не как к простому бессмысленному прекращению существования. «Каждый, кто придерживается рационалистической точки зрения на этот предмет, психологически изолирует себя, а также идет против своей собственной человеческой природы». Подобным же образом Eissler (9) рассматривает смерть как исполненный значения процесс, в котором предшествующая жизнь находит свое завершение, и посредством которого все предшествующие жизненные процессы сходятся в одну точку. Он основывается на предположении, что человеческая смерть всегда является конечным результатом всей его жизненной истории, и не может произойти вне связи с динамическим развитием личности этого человека. В этом случае смерть является необходимым, логическим и осознаваемым результатом жизненного процесса. По моему мнению, это крайнее выражение психического детерминизма весьма уязвимо; хотя в некоторых случаях смерть можно представить себе как некое завершение динамических тенденций, само это завершение вовсе не является выполнением предназначения. Хотя некоторые личные побуждения могут найти свое удовлетворение в связи со смертью, все же ее абстрактное значение как исполнение некоего предназначения кажется мне мистическим.

Marcuse (21) считает, что позитивная установка по отношению к смерти возникла в ходе исторического процесса. Он указывает, что, по мере развития западного мышления, интерпретация смерти варьировала от понятия смерти как простого естественного явления до идеи смерти как цели жизни, отличительной черте человеческого существования. «Восхваление» смерти берет свое начало именно здесь: смерть придает жизни «смысл», она – предваряющее условие «истинной» жизни человека. Осознанное принятие смерти считается прерогативой человека, знаком его свободы. Marcuse видит «странный мазохизм» в тенденции некоторых философов превращать бессмысленное и жестокое явление в экзистенциальную привилегию. Значение смерти, по его мнению, эмпирическое и поэтому, в конечном счете, историческое. Существует необходимость пожертвовать жизнью отдельного индивидуума ради того, чтобы продолжалась жизнь «целого», – не вида как такового, а совокупности социальных институтов и отношений, установленных людьми. Без подтверждения своей приоритетности эта совокупность может оказаться под угрозой разрушения. Он даже предполагает, что инстинкт смерти не является в первую очередь биологическим, но стал «второй натурой» под воздействием цивилизации.

Мы не можем дать точное определение абстрактной экзистенциалистской концепции смерти потому, что экзистенциализм имеет дело с конкретным человеком и с непосредственностью его личного опыта. Также мы не можем поместить экзистенциализм ни на сторону, придерживающуюся мнения об ограниченности жизни, ни на сторону, считающую ее бесконечной, так как в то время как одна школа трактует смерть как небытие, другая выступает за бессмертие в религиозном или метафизическом контексте. Для Сартра (Sartre) (23) смерть это то, что в принципе уничтожает весь смысл жизни; для Heidegger (24) встреча со смертью дарует «аутентичность» существования и «великую радость». Тем не менее, экзистенциалистская интерпретация тревоги будет здесь уместна, и для ее освещения я буду основываться на онтологическом анализе Tillich (25).

Переход в другое состояние

Если смерть является полным уничтожением, то никакие абстракции не могут «объяснить» ее. Как говорит Sternberger (26), ужас и абсурдность смерти невозможно преодолеть интеллектуализацией. Большинство людей способны примириться с тем, что они смертны, только если есть уверенность, что со смертью существование не прекращается. Результатом этого коллективного запроса явилось появление второй группы моделей смерти, которые отрицают окончательный характер смерти и предполагают наличие каких-либо форм бессмертия. Вне зависимости от того, на чем они основываются и каким целям служат, теологические и метафизические концепции перехода в другое состояние могут быть признаны абстрактными значениями смерти.

У всех великих религий есть своя эсхатологическая доктрина и все они провозглашают ту или иную форму загробного существования, будь то бессмертие души, воскрешение, или реинкарнация. Считается, что именно желание вечной жизни обуславливает существование религии или, по крайней мере, поддерживает веру в Бога. «Религия», писал William James (27), «для большинства представителей нашей расы означает бессмертие и ничего более. Бог – поставщик бессмертия». Однако религия необязательно появляется из-за желания бессмертия: так, в иудаизме вера в Бога не сопровождается идеей загробной жизни; вера в Бога не умерла и с приходом Просвещения.

Choron (28) утверждает, что обзор взглядов выдающихся философов показывает, что философская мысль, в целом, отрицает существование бессмертия для индивида. Это не означает, что философы не предпринимали попытки найти неэсхатологическое обоснование бессмертия. Создается впечатление, что, по крайней мере, в некоторых случаях аргументация является надуманной, и представляет собой попытку подвести рационалистическое обоснование под то, что философ черпает из догматических представлений или из страха перед своей собственной смертью. Борьба между натуралистическим отношением к смерти и невыносимостью мысли о полном исчезновении ясно прослеживается в работах Unamuno (29). Некоторые из метафизических доводов становятся слишком обезличенными, чтобы иметь отношение к реальной проблеме, например, остается ли то, что определяет сущность человека, после его смерти. Эти доводы валидны в качестве философских предположений, но не имеют значения для тех, кто надеется продолжить существование как личность после своей кончины. Что касается меня, то я не нахожу утешения в таких концепциях, как «Идеи» Платона, «метаморфозы» (Лейбниц), рассуждениях о неподдающемся разрушению человеческом разуме (Спиноза), о продлении существования до бесконечности, дабы удовлетворить нравственную потребность в добродетели (Кант) и о невозможности небытия в безграничной вселенной (Бруно).

Индивидуально-психологические концепции смерти

Экзистенциальные модели смерти принадлежат к индивидуальному опыту и, следовательно, бесконечно многообразны. Так много людей встречаются с определенными обстоятельствами, придающими смысл смерти, что ее значение, имея общую для всех почву, может даже быть ошибочно принято за нечто в структуре бытия. По моему мнению, это является основой для концепции смерти как несчастного случая и тревоги во всей своей многозначности. Помимо этой, возможно, универсальной интерпретации, мы можем открыть множество смыслов для одного и того же человека, а не только для коллектива. Только глубокая эмпатия в психотерапевтической обстановке может помочь в понимании того, что смерть означает для другого человека. Наиболее проникновенные образы умирания, равно как и реакция на них, формируются задолго до развития эмпирического знания о смерти. Более того, из-за того, что они находятся в подсознании, в представлениях одного и того же человека могут существовать противоречащие друг другу дополнительные значения; таким образом, встречаются идеи о смерти как об избавлении от зла и как о самом зле, о смерти как о возлюбленном или спасителе и о ней же как о разрушителе, смерть то представляется удовлетворением потребности в любви, то невозможностью удовлетворения любых потребностей, в ней видится то нарциссическое совершенство, то полный крах. Эти представления лишь на уровне логики противоречат друг другу, но каждое значение или установка основывается на жизненном опыте. Эти глубинные значения являются определяющими в отношении индивидуума к смерти, и их следует отличать от сознательно принимаемых, «концепций», которые, как правило, оказывают лишь незначительное влияние.

Интуиция подсказывает, что «психология смерти» принадлежит «психологии жизни». Не существует, конечно, психологии небытия. Когда мы изучаем человеческое существование, нас поражает всеобъемлющая сущность смерти, стремление к ней и страх перед ней, со всеми развившимися защитными механизмами. Когда мы изучаем реакцию на смерть, нас поражает ее многозначность в контексте человеческой мотивации. «Для того, чтобы постичь истинное значение смерти», говорит Carrel (7), «нужно изучать жизнь, а не смерть». Как замечает Heidegger (24), умирающий человек не сознает проникновения в процесс смерти, демонстрируя только ее характерные особенности. Bromberg и Schilder (30) убеждены, что «все жизненные желания находят выражение в идее смерти … и смерть становится совершенным символом жизни.» При анализе суицидальных мотивов обнаружено, что самоубийство является не просто отказом от жизни, а призвано выполнять определенные цели. Это один из способов разрешения жизненных проблем.

Я убежден, смысл смерти у мужчин и женщин различен. Это верно даже для понятий на уровне сознания, но становится еще более впечатляющим при глубинном изучении. Понимание смысла смерти, ее глубины и оттенков, свойственных женщинам, позволяют более глубоко проникнуть в женскую психологию. Эту мысль я подробно осветил в книге «Страх быть женщиной».

Одним из парадоксов в психологии смерти является то, что мы, признавая, что все люди смертны, себя лично таковыми не считаем. По крайней мере, заявляет Hocking (31), человек скептически воспринимает мысль о своей собственной смерти, особенно масштаб ее разрушительного влияния. Это не обязательно защитный механизм – ничто не кажется более неестественным, чем естественная смерть. Мы довольно легко можем представить себе смерть других людей, но только не свою собственную. Утверждение Freud (32), что в глубине души никто не верит в собственную смерть, подтверждается всеми исследованиями по этой теме. Например, Bromberg и Schilder (30) задали вопрос «Вероятна ли для вас ваша собственная смерть?» группе нормальных, разумных людей, три четверти опрашиваемых ответили, что их смерть, несомненно, кажется им маловероятной. Им было трудно представить смерть в качестве реальной для себя угрозы. Обычный ответ был: «Это невозможно, но неизбежно»; а многие из них сочли бы собственную кончину немыслимой, полагая, что будут жить вечно. Такая, лишенная реальности, установка, возможно, отражает некое, присущее живым, чувство неуничтожимого единства жизни (33), но также используется в качестве защиты от угрозы смерти. При более глубоком исследовании можно выяснить, что убеждение в собственной неуязвимости относится не к естественной смерти, а к гибели в результате трагических обстоятельств. В этом случае не существует подлинных противоречий между страхом смерти и уверенностью в своей возможности избежать ее. Точно так же нет противоречия между отрицанием и страхом смерти с одной стороны и стремлением к ней с другой в том случае, если мы рассматриваем желание смерти как адаптацию к угрозе. Хотя все три направления, – отрицание, страх, желание, – являются динамически взаимосвязанными, пара логически противоположных тенденций, таких, как отрицание-страх или отрицание-желание, может охарактеризовать дух, или говоря о коллективном выражении, культуру, религию или историческую эпоху. Borkenau (34) выдвигает предположение, что опыт смерти, противоречащий сам себе, является ведущей силой в формировании человеческой истории. Он убежден, что противоречивые установки, которые можно обнаружить у отдельных индивидуумов, одинаково задействованы в каждой культуре и во взаимоотношениях между цивилизациями, и что смена великих эпох в процессе исторической эволюции отмечена переменами в отношении общества к смерти.

Самые глубинные значения и установки были в большинстве случаев выявлены в ходе исследования психически больных людей, без контрольной группы «нормальных», поэтому может быть поднят вопрос о том, являются ли эти клинические данные нормативно достоверными. По-видимому, являются, так как исследования смысла смерти и установок по отношению к ней, проведенные среди людей, не страдающих душевными заболеваниями, например, детей, студентов колледжей, работающих и пенсионеров, дали результаты, согласующиеся с данными психотерапевтов. Ни одно из значений не может быть охарактеризовано как присущее только душевнобольным. Некоторые значения смерти могут выступить вперед в связи с болезнью, но болезнь не является причиной их появления. Одним из тезисов этой книги является то, что смысл, (особенно трагические), порождают болезнь. Не все представления о смерти являются негативными. Некоторые могут быть и позитивными, по крайней мере, до тех пор, пока их тщательно не рассмотрят с критической точки зрения.

Позитивные представления

Избавление. Одно из значений смерти, служащее оправданием самоубийству, и часто выдвигаемое в качестве суицидального мотива – это выход из невыносимой ситуации. Смерть прекращает боль, избавляет от непереносимого ощущения неадекватности или краха, стыда, унижения или позора, приближающегося отвержения, одиночества, тщетности жизни и усталости от нее, отвращения к своему существованию, или зависимости и унизительности старости[1]. Избавление кажется валидным значением, но весьма сомнительным мотивом, если начать размышлять о том, как настойчиво человеческие существа цепляются за жизнь даже при самых тягостных и ведущих к деградации обстоятельствах. Очень мало людей заканчивали жизнь самоубийством в нацистских концентрационных лагерях. Возможно, мы ищем освобождение не от внешней ситуации, и даже не от осознаваемого страдания, а от неосознанного конфликта, который и создает рационализированный мотив. Этот конфликт имеет отношение к смерти: его ужасающие неопределенность и агрессия, а также боязнь агрессии, неотделимы от смерти в подсознании человека.

И как значение, и как мотив, избавление никогда не бывает просто прекращением страданий, освобождением от бремени, но всегда – выходом куда-то. Смерть – это порог перед лучшим миром и лучшей жизнью. В значительной степени, ее можно постичь скорее в выражениях обещания, чем в выражениях избавления: влюбленные, например, после Liebestod (смерти вместе) предвкушают жизнь в осуществленном желании. Одним из общепринятых ожиданий является обретение справедливости. Ребенок ожидает от взрослой жизни компенсации за все несправедливости, и точно с таким чувством смотрят на будущее, как земное, так и загробное, взрослые мужчины и женщины. Справедливость должна восторжествовать. Если не в этой жизни, то в следующей, мы узнаем не просто покой, но безусловное принятие и уважение нашей индивидуальности, освободимся от злобы и агрессии других и очистимся от чувства страха и вины сами. Если бы смерть была полным исчезновением, то это было бы величайшей несправедливостью. Эта вера в окончательное воздаяние и удовлетворение поддерживает убеждение о собственно бессмертии, это убеждение поддерживает волю к жизни.

Сон. Идея о смерти как о сне, возможно, является больше чем метафорой и утешением. Lewin (36) убежден, что на ранних этапах жизни различие между «хорошим» и «плохим» делается, по видимому, в соответствии с двумя видами сна. Крепкий, безмятежный сон младенца у материнской груди – модель хорошего сна. Сон, потревоженный органическим влиянием и дурными сновидениями, – плохой сон. С двумя видами сна коррелируют два взгляда на смерть. Идея о смерти как о безмятежности, состоянии покоя соответствует сну младенца, который ничто не тревожит. Это состояние обладает свойством бессмертия, состоянием бесконечного блаженства.

Воссоединение. Вера в воссоединение с умершими людьми является осознанной и воспитанной культурой. Когда существует сильное отождествление себя с умершим человеком, или зависимость от него, то желание воссоединения с ним может привести к самоубийству. Это справедливо даже по отношению к детям. Keeler (37) обнаружил, что у большинства детей, госпитализированных из-за их реакции на смерть родителя, появлялись мысли о воссоединении, которые выражались в снах, фантазиях и галлюцинациях. Примерно половина из них думала о самоубийстве, а некоторые предпринимали серьезные суицидальные попытки. Иногда необъяснимая смерть пожилого мужчины или женщины кажется выражением желания соединиться с умершим супругом. Идея воссоединения является одним из неосознанных или частично осознанных определяющих факторов самоубийства и вне связи с тяжелой утратой (38). Greenberg (39), в процессе изучения фантазий о воссоединении, обнаружил, что существуют люди, находящиеся в состоянии депрессии, которые, разочаровавшись в своих взаимоотношениях с живыми, обращаются к мертвым; люди с органическими заболеваниями, которые, для того, чтобы справиться с переживаниями по поводу собственной смерти, обращают свои чувства к ушедшим в мир иной любимым людям; относительно здоровые люди, у которых появляются фантазии на эту тему тогда, когда налицо стресс, вызванный предстоящим хирургическим вмешательством.

На подсознательном уровне воссоединение означает возвращение в материнское лоно. Какое-то время я воспринимал эту идею как поэтический образ, но она слишком часто встречается в психотерапевтической практике и литературе (40), чтобы относится к ней как к созданному воображением способу отрицания смерти. Это психическая реальность, возможно, универсальная, и иногда обладающая сильной мотивационной силой. Rank (41) писал, что смерть подсознательно воспринимается как возвращение в лоно матери, и что с мыслью о смерти связано чувство удовольствия от возобновления внутриутробного существования. Jones (42) отмечает, что идея о том, что смерть означает «возвращение на небеса, откуда мы пришли в этот мир, то есть, в лоно матери», является весьма обычной для размышлений в религиозных сферах. Желание умереть вместе, говорит он, есть ничто иное, как желание лечь и уснуть вместе, изначально с матерью. Согласно наблюдениям Grotjahn (43) «Самые прекрасные сны очень часто бывают снами о смерти и воссоединении с матерью в первозданной любви». Chadwick (44) различает «смерть-мать», воспринимаемую как благотворное возвращение во внутриутробное состояние, и «смерть-отца», которая воспринимается как действие жестокого родителя. В то же время, для женщины «смерть-мать» может быть нежелательной и враждебной из-за материнской ревности к своей дочери.

У фантазии о возвращении к матери имеется и негативный аспект; на самом деле, она является источником страха смерти. Эта фантазия может означать удовлетворение гетеросексуального или гомосексуального полового влечения. (Мужчина или женщина также могут воспринимать смерть как кровосмесительный союз с отцом.) Смерть – осуществление желания и наказание, инцест и смерть неразделимы. Однако, я полагаю, что более важным является значение возвращения к матери как формы уничтожения без вовлечения сексуальности. Таким образом, возвращение назад сводится к недифференцированному состоянию, что равносильно уничтожению эго, но страх активного уничтожения еще больше. Мать не только Земля, лоно, дающее приют, но также источник самых ужасающих образов смерти. Grotjahn (43) верит, что боязнь смерти берет начало в ранней оральной стадии, на которой присутствует страх уничтожения «грозной матерью». Deutsch (46) говорит, что для женщины младенческое соединение с матерью опасно и возвращение к нему таит в себе угрозу психоза и даже смерти. Это та самая угроза, от которой женщина вынуждена защищаться на протяжении все своей жизни. Она борется с амбивалентным стремлением: желанием вернуться к кормящей матери и страхом быть подчиненной деструктивной матерью. Этот конфликт подробно исследован в книге «Страх быть женщиной».(1)

Рождение заново. Возвращение в лоно матери подразумевает рождение заново в той же мере, что и воссоединение с ней. Фантазии о повторном рождении и страстное желание его, в смысле духовного возрождения и даже реинкарнации, возможно, являются универсальными. Bromberg и Schilder (47) рассматривают идею о повторном рождении как часть мира иллюзий каждого человека и убеждены, что желание возродиться является прочно укоренившейся установкой по отношению к смерти. Мы не предполагаем, что смерть уничтожит нас, но ожидаем возрождения в вечном триумфе. Значение обновления может нести в себе не только смерть, но и необычный опыт: конвульсивные припадки, произвольные или спровоцированные, переживаются человеком как смерть и повторное рождение, или реинкарнация. Широкий спектр значений в психологии повторного рождения исследуется Юнгом (Jung)(48), а его значение в литературе изучает Hallman.

Если смерть является не возрождением, а уничтожением, то тогда все ценности сводятся к нулю. Именно желание сохранить свое сознание для того, чтобы не утратить жизненные ценности, полагает Hocking (31), служит причиной отказа воспринимать смерть как уничтожение. Интерес к продолжению существования после смерти личности, наделенной сознанием, как необходимое условие для сохранения значения вещей, может быть в большей степени признаком разумности, чем желания собственного бессмертия. По тому же признаку, уничтожение ценностей в процессе существования имеет значение смерти, смерти при жизни. Мы умираем внутри себя, теряя индивидуальность в конформизме, утрачивая чувствительность или духовную благодать, теряя ощущение смысла происходящего или будущего, а также утрачивая человеческие отношения. «Ни смерть не равна, ни жизнь», говорит Fraenkel (50). «Смерть при жизни – вот великий уравнитель… Мы никогда не сможем постичь Смерть. Мы испытываем только смерть за смертью, в то время как годы уходят от нас, оставляя за собой разлуку и расставания … обиду и боль: шрамы». Чрезвычайно ярко тема «руин в душе» выражена в поэзии Т. С. Элиота, особенно в произведении «Неискренние люди».

Любовь и сексуальность. Между смертью и любовью явно существуют определенные связи. Желание соединиться с человеком, любимым при жизни, – одна из них. Другая связь – пожертвование своей жизнью во имя любви к стране, семье, другу или приверженности принципам и идеалам. Hocking (31) говорит о смерти как о «цене любви» в рождении новых поколений, а Бердяев (52) комментирует его слова, заявляя, что такая идея может принадлежать только стадному уму, который знает только одно лекарство против смерти – рождение. Победа рождения над смертью не имеет ничего общего с человеческой индивидуальностью и, таким образом, является иллюзией.

Кто-то может испытывать подсознательное желание смерти, чтобы обрести любовь в этой жизни, а не следующей. Эта идея кажется парадоксальной и труднообъяснимой, но только не в сознании ребенка. Ребенок отвергаемый враждебной матерью убежден, что ему не стоит существовать, так как мать хочет его смерти. Своей смертью он надеется успокоить ее и приобрести ее расположение. Представление о том, что потребность в любви может быть удовлетворена только через смерть особенно устойчиво в сознании женщин. Материнская любовь – это награда смерти.

Некоторые думают о смерти как о любви не в чувственном смысле и не в смысле достижения цели, а в самом прямом значении. Sparkenbroke (40) относился к смерти так, как другие мужчины относятся к любви; понятие «любовь» для него имело окончательность смерти. (Это не то же самое, что любовь к смерти у Романтиков.)

Мучительность осознания человеческой смертности кроется не только в мыслях о собственной кончине, но и в потере любимых и даже в смерти посторонних. Бердяев (53) признается в «жгучем желании вернуть жизнь всем тем, кто умер». Marcel (54) убежден в том, что человек не может примириться со смертью потому, что искренней любви сопутствует желание бессмертия для своего любимого. Binswanger приписывает бессмертие самим любовным отношениям, так как смерть не может поколебать веру в любовь; любовь способна пережить все временное, она – вечна.

Некоторые философские заявления о любви и смерти трудны для понимания. Трудно понять природу связи в следующем утверждении Бердяева (52):

«… жизнь не только в своей слабости, но и в своей силе, интенсивности и сверхизобилии тесно связана со смертью. … Это проявляется в любви, которая всегда связана со смертью. Страсть, т. е. выражение высочайшей интенсивности жизни, всегда содержит в себе опасность смерти. Тот, кто приемлет любовь во всей ее ошеломляющей силе и трагедии, приемлет смерть.… В эротической любви интенсивность жизни достигает высочайшего пика и ведет к уничтожению и смерти».

Не менее труден для понимания Фейербах (Feuerbach) (56), когда он пишет, что любовь была бы не полной, если бы не было смерти. Смерть – это последняя жертва, последнее доказательство любви. Только один раз человек является самим собой, это происходит в момент прекращения существования. В связи с этим, смерть является одновременно и выражением любви, именно потому, что она отражает истинную сущность человека.

В сознании женщины смерть может быть персонифицирована как возлюбленный – идея, которая широко представлена в литературе и искусстве. Смерть – это одновременно и насильник, которому с мазохистской покорностью подчиняется женщина, и нежный любовник, которого она с радостью заключает в объятья. В разговорах и снах некоторых женщин сексуальный образ смерти выражается почти буквально, а некоторые, оказавшись на грани смерти, фантазируют о том, как она, в образе мужчины, унесет их.

Bromberg и Schilder (30) дали описание «истерической» концепции смерти. Эта концепция рассматривает смерть как полную потерю индивидуальности в экстазе любви; в этом случае умирание равносильно окончательному слиянию в сексуальном акте. Некоторые из обследованных субъектов чувствовали, что в состоянии экстаза, сексуального или родственного ему, смерть могла бы быть приемлемой. Некоторые представляли себе смерть в ситуациях, связанных с любовью, но без сексуального контакта. Авторы интерпретируют подобные тенденции как родственные предвкушению сексуального удовлетворения и, возможно, отражающие установки наиболее сдержанных в сексуальном отношении индивидуумов. Смерть, скорее, связана с нежными чувствами и экстатическими аспектами любви, чем с чисто эротическими. Для некоторых людей оргазм несет в себе угрозу взрыва или уничтожения, и временная потеря эго и последующий период удовлетворенности могут иметь значение смерти.

Основываясь на опубликованных материалах, Jones (57) анализирует психическое состояние женщины, погибшей вместе со своим мужем на Ниагарском водопаде, когда там сорвалась ледяная глыба. Супругов можно было бы спасти, если бы не полное оцепенение жены. Jones интерпретирует ее пассивность как выражение подсознательного стремления к смерти, приравненной в ее представлениях к беременности (женщина была бесплодной). Идея личной смерти не присутствует в подсознании, будучи заменена идеей о сексуальном соединении или родах, и совместная гибель может выражать желание произвести ребенка с любимым человеком. Исход мог бы быть другим, если бы мысли этой женщины о рождении ребенка приняли форму фантазий о чьем-то или своем собственном спасении. Подобные предположения не кажутся чересчур шаткими для тех, кто знаком с ассоциативной близостью идей о сексуальности, родах и смерти в женских представлениях.(58)

Другие значения. При формировании суицидальных идей отчетливо проявляются некоторые другие значения смерти, которые можно оценить как позитивные. Они являются позитивными потому, что они привязаны к позитивным целям и не просто представляют собой уход от фрустрации или отчаяния, или ретрофлективное убийство. Такие соображения могут быть латентными у многих людей. Смерть может быть исцелением, просьбой о прощении, она может означать экзальтацию инфантильного нарциссизма, может выражать победу над неопределенностью и бедствиями жизни, может быть попыткой сообщить что-то, может быть одним из способов идентификации.(59) Не существует полного «концепций» смерти. Значения смерти кроются в разнообразии жизни, и только когда мы поймем душу индивидуума, мы сможем понять его личный смысл смерти. Варианты разнообразны до бесконечности.

Негативные представления

Разлука. Идея разлуки является частично осознаваемой идеей смерти. Это неподдающееся определению, несвоевременное и непоправимое уничтожение всех связей и планов. «Боль разлуки, разрыв наших объятий, обрыв крепких связей, оставшиеся невыполненными столь лелеянные проекты вызывают отвращение к уходу в мир иной», говорит Hazlitt (60). Идея разрыва вносит вклад в катастрофическую концепцию смерти. Вера в бессмертие не приносит утешения, так как, что бы ни ожидало нас после, смерть означает уничтожение всех земных привязанностей и стремлений. На самом деле, мысль о бесконечном загробном существовании с сохраненным сознанием и памятью может вызвать ужас перед одиночеством и оторванностью от всего, что было так дорого. Эта мысль вынуждает уповать на встречу с любимыми людьми на небесах.

Считается общепринятым, что, в своей основе, разлука означает отделение от матери. В ней может отсутствовать побочная идея наказания, но наиболее существенное для нее значение – оставление матерью. Хотя для младенца просто отсутствие матери ставит под угрозу дальнейшее существование, разлука начинает ассоциироваться со злым умыслом, то есть отказом от ребенка. Смерть приравнивается к преднамеренному уходу матери. По-видимому, боязнь разлуки универсальна, она служит основным источником страха смерти на протяжении всей жизни, даже у пожилых людей, потому, что, подобно всем ранним образованиям, она остается и после периода младенческой беспомощности и младенческих интерпретаций. Bromberg и Schilder (47) сообщают, что у людей с истерией и неврозами, вызванными тревогой, в концепции смерти преобладает идея разлуки с любимым, который воспринимается как неосознанный объект инцеста. Смерти боятся потому, что она означает неожиданное исчезновение. Я уверен, что идея разлуки, как правило, характерна для неврозов и психозов и косвенно подразумевает наказание, возможно, за желание инцеста. Страх разлуки с матерью, (как с источником жизни или объектом инцеста), мотивирует желание вернуться в материнское лоно; но эта регрессия означает не просто потерю индивидуальности, но и подавление матерью-разрушительницей, которая уничтожает намеренно или с целью наказания. Этот конфликт между страхом разлуки с матерью и боязнь ее деструктивной силы является основным среди всех конфликтов, присущих человеку.

Потеря. Смерть обязательно в той или иной форме подразумевает потерю: полную потерю всего, потерю телесности или определенных физических признаков жизни, потерю своего «Я», потерю жизненных ценностей, потерю возможности получать удовольствие, потерю всего мира и так далее.

Детское эмпирическое знание о смерти сводится к восприятию двух объективных параметров: потери способности двигаться и прекращения восприятия при помощи всех органов чувств, особенно зрения. Эти параметры перестают ассоциироваться со смертью или символизировать ее, а воспринимаются как сама сущность состояния смерти. Смерть – это состояние неподвижности. Chadwick (44) указывает, что если ограничить физическую активность ребенка или создать препятствия для его мышечной деятельности, через некоторое время он начнет жаловаться: «Вы меня убиваете». Это уравнивание смерти с насильственным обездвижением остается для человека неизменным на протяжении всей жизни и придает более чем символическое значение таким выражениям как: «леденящая рука смерти», «в объятиях смерти». Подобным образом, смерть означает невозможность видеть и быть увиденным, появляются символы темноты и потери возможности видеть Бога и быть увиденным им. Schilder (61) упоминает о потере равновесия как об одной из инфантильных ассоциаций со смертью. Все эти корреляции помогают понять тревогу, вызванную угрозой потерять подвижность и способность чувствовать, например, в связи с наркозом, головокружением, сенсорно-депривационными экспериментами и состояниями, а также с послеоперационными ограничениями, особенно если они ассоциируются с временной потерей зрения. Для ребенка потеря родительской любви, в особенности, материнской, является катастрофой. Потеря любви означает беззащитность перед опасностями, включая угрозу деструктивных импульсов матери. Биологически, по определению Bichat (62), жизнь является совокупностью тех функций, которые оказывают сопротивление смерти; психологически же, она может быть определена как совокупность внешних и внутренних защитных механизмов, противостоящих смерти. Для маленького ребенка отсутствие или лишение родительской любви становится серьезным нарушением защиты, так как оно означает потерю заботы и возможности удовлетворять свои жизненные потребности, а также уязвимость при нападении. Борьба со смертью – это борьба, требующая силы. Мы используем внешние способы защиты и свои внутренние ресурсы, чтобы противостоять агрессивным воздействиям окружающего нас мира и собственному стремлению к саморазрушению. Смерть означает потерю силы или беспомощность, в то время как чувство победы над смертью возникает при подавлении других людей.

Травма. Идея смерти как следствия насилия является, возможно, самым распространенным индивидуальным значением смерти. Она существует в сознании и не обязательно ассоциируется с идеей умышленного нанесения телесных повреждений. В подсознании, тем не менее, травмы и смерть, явившаяся их результатом, воспринимаются как преднамеренное действие со стороны враждебной силы. Жертва несчастного случая может относиться к нему как к наказанию за что-то, а сам несчастный случай, подвергнутый психологическому анализу, иногда может быть интерпретирован как спровоцированный угрызениями совести или чьей-то злой волей. Эта катастрофическая концепция увечий и смерти, полученных в результате трагических обстоятельств, может быть следствием отсутствия в подсознании представления об естественной смерти, но намного более важным является то, что она берет начало из определенных переживаний на ранних стадиях жизни.

Образы физического уничтожения принимают различные формы, существующие во всем своем многообразии в мозгу одного и того же человека и не ограничивающиеся только кастрацией. При неврозах навязчивых состояний или алкогольных галлюцинациях ведущее место может занимать идея расчленения. Весьма распространенной является фантазия ошеломляющей, непреодолимой силы, сокрушающей жизнь. Могут существовать видения отвратительного обезображивания, сжигания, разрезания или разрыва на части, обезглавливания, съедания – практически бесконечные изображения садистского насилия над телом. Для некоторых людей смерть ассоциируется со стерилизацией или потерей определенных органов, в особенности, репродуктивных или желудочно-кишечного тракта. Удивительно большое количество женщин убеждено, что увечье гениталий не совместимо с жизнью. Некоторых людей преследует идея о разложении тела, воспринимаемая как нарушение физической неприкосновенности. Катастрофическая концепция смерти включает в себя не только идею неожиданного уничтожения, но и идею пытки, мучительного наказания, заканчивающегося смертью или длящегося вечно. Проекцией катастрофической концепции является ад, в то время как рай – это ее отрицание. Существует также фантазия, несущая в себе не пытку и не увечье, а заглатывание целиком. Метафорически человека поглощает ночь, буквально – море, но в подсознании все это означает быть съеденным. Для некоторых людей, из-за чувства отвращения к кастрации или другим формам увечья, съедение кажется более предпочтительным.

Наказание. Психология смерти и психология наказания тесно переплетаются между собой. Schilder (63) пришел к этому заключению после длительного изучения обоих предметов. Даже если признается, что разлука, потеря и травма могут быть по своей природе объективными и неизбежными, подсознательно они воспринимаются как акт агрессии. Даже болезнь можно интерпретировать как наказание. Первобытным человеком, детьми и самыми глубокими слоями рационального взрослого ума смерть воспринимается как враг, неумолимый уничтожитель. Смерть может быть жестокой или нет, вызванной внешними или внутренними причинами, мучительной или спокойной, но она всегда кем-то навязана, а не случайна или естественна. Она вызвана родителем или другим человеком, силами природы, неодушевленными предметами, умершими или их призраками, или Богом; нечеловеческие воздействия, по-видимому, являются проекциями родителя.

Наказание в любой форме воспринимается как заслуженное или незаслуженное. Карающее наказание, в соответствии с законом возмездия, следует за пожеланием смерти другим людям или агрессивными импульсами по отношению к ним. А чувство вины может сделать человека его же собственным палачом. Тем не менее, в большей степени мы воспринимаем наказание как незаслуженное. На самом деле, незаслуженный характер карающей смерти является одним из основных ее аспектов, наряду с ее неотвратимостью и невозможностью предсказать точное время и форму смерти.

Смерть может иметь значение наказания других. Дети фантазируют о своей смерти как о способе вызвать угрызения совести у родителей, а желание поступить назло кому-то ведет некоторых людей к суицидальным действиям или самоубийству. Для некоторых их собственная смерть влечет за собой уничтожение мира или вселенной; это представление о всеобъемлющей смерти может не нести в себе идею мести, но, возможно, отражает мысль о неразделимом родстве сознания и вселенной.

Мазохизм. Мазохизм – это извращенная форма стремления к жизни, проистекающая из беззащитности перед агрессией. Он берет свое начало в покорности ребенка и (или) его непротивлению деструктивным установкам и импульсам матери. У детей часто встречается желание заболеть, пораниться или даже умереть для того, чтобы умилостивить мать и избежать угрозы. Хотя это может показаться парадоксальным, умирание является способом справиться с угрозой смерти. Мазохизм также является защитой от садистских импульсов, которые сохраняют жизнь через уничтожение опасности; садизм, в свою очередь, является защитой от мазохистской тенденции, когда она сама воспринимается как угроза. Хотя садизм и мазохизм являются взаимодействующими динамизмами, как межличностными, так и внутриличностными, мазохистская направленность может быть доминирующей в характере и представлять собой основной защитный механизм эго. В этом случае перед нами люди, которые для того, чтобы отразить агрессию, заставляют себя умирать тысячу раз, совершать частичное самоубийство, пытать себя травмирующими образами смерти и даже проецировать страдания в загробное существование. Только бессилие перед катастрофической угрозой может вызвать такое отклонение от стремления к жизни, и только его младенческое происхождение объясняет его более позднюю нереалистическую природу и непреодолимую силу.

Обычно женщины более склонны к мазохизму и садизму чем мужчины потому, что они, как я полагаю, подвержены большей угрозе в раннем возрасте. Не только социальные роли, особенно жены и матери, но даже телесные функции воспринимаются мазохистски. Первая менструация, месячные, половой акт, беременность, роды и менопауза ассоциируются со смертью. Смерть сама по себе является мазохистской покорностью, иногда сопровождаемой сексуальными фантазиями. Из этой тенденции, в основном, и возникает служащий для самосохранения садизм женщин, «разрушительность», которую они, будучи матерями, навсегда сохраняют.

Массовое уничтожение. В эпоху ядерного оружия смерть приобрела новое значение – или потерю значения. Возможность массового уничтожения лишила человека одного из способов примириться со смертью – знания о том, что мир будет продолжать существовать и после того, как он его покинет. Morgenthau (65) делает наблюдение, что одной из характеристик нашего века, полного мирской суеты, является замена веры в личное бессмертие попыткой убедиться в бессмертии мира. Протяженность исторического существования дает индивидууму, по крайней мере, шанс остаться в памяти человечества даже после своей кончины. Возможность умереть вследствие ядерной катастрофы радикальным образом влияет на значение смерти, бессмертия и самой жизни, и в этом ее важность. Она влияет на это значение тем, что почти полностью уничтожает его.

Резюме

Проблема смерти, по словам Choron (10), является «темой, которая тревожит, мистифицирует и преследует все человечество». Проблема заключается не в смысле смерти, который, как и смысл жизни, непознаваем, а в реакции человека на смерть. Хотя рассудок понимает, что смерть обязательна и окончательна, никто на самом деле не может примириться с мыслью об угасании собственного сознания или о неизбежности своей смерти. Невозможно представить себе небытие ни как состояние, ни как отрицание стремления к жизни и ее целей. То, что смерть не является изолированным, вызванным внешними причинами событием, а присуща жизни, так же как и то, что смерть может быть осуществлением какой-то цели, – абстрактные идеи, которые человек не относит лично к себе, и которые не способны его утешить.

При размышлениях об ограниченности жизни во времени единственное утешение кроется в вере в то, что смерть – не исчезновение, а начало нового существования, такого, при котором сохраняется ощущение себя как личности. Люди могут разделять это убеждение, несмотря на любые отрицания учений о бессмертии. Век, в котором мы живем, может быть мирским, но наши личные чаяния и надежды таковыми не являются. Большинство из позитивных точек зрения на смерть имеют сверхъестественную предпосылку. Без нее все позитивные значения являются либо иллюзиями, либо невротическими объяснениями.

Суть проблемы связана не просто с самим фактом смерти, а со страхом перед смертью и мазохистском подчинении ей. Подсознательно смерть воспринимается как наказание, не только посредством разлуки и потери, но также в виде увечья, пытки или полного уничтожения. Эта катастрофическая концепция, также как и индивидуальный смысл смерти, рождается из жизненного опыта. Значимость смерти для отдельного индивидуума, во всем разнообразии противоречивых аспектов, может быть постигнута только при анализе личности. То, что обнаруживается психиатрами, является глубинными значениями, присущими всем людям, а не сопутствующими болезни.

Исходя из того, что смысл смерти обнаруживается рано можно предположить, что он тесно связан с отношениями с матерью. «Хорошая» смерть – это глубокий сон сытого младенца у материнской груди. Разлука – это отделение от матери, а потеря – это потеря материнской любви. Мы хотим смерти для того, чтобы ублажить мать, или заполучить ее любовь. Мы страстно желаем вернуться в ее лоно, и это стремление несет в себе, помимо значения воссоединения, значения инцеста и уничтожения. Мать навлекает на нас смерть, связанную с травмами, умышленно или с целью наказания. Психологически жизнь и смерть образуют некую двустороннюю конструкцию, которая берет начало в материнско-детских отношениях.

В психологии смерти существуют различия между полами, возможно, из-за различий между отношениями «мать-сын» и отношениями «мать-дочь». Женщины больше, чем мужчины склонны придавать смерти значения, связанные с либидо, и демонстрируют большую интенсивность значений мазохизма, разлуки, потери любви и смерти ради удовлетворения потребности в любви. Смерть ассоциируется с женскими функциями и ролями, особенно с переживаниями беременности, родов и материнства. Здесь прослеживается тесная связь между жизнью и смертью, выражением и происхождением комплекса смерти.

Глава 2

Установки по отношению к смерти

Мы сможем взглянуть на проблему значений смерти в другом ракурсе, изучая установки по отношению к ней. Прежде всего, необходимо разграничить установки по отношению к смерти и мнение о ней. Установка, согласно определению Юнга (Jung) (66), это готовность психики действовать или реагировать в определенном направлении. Иметь определенную установку означает быть готовым к чему-то определенному, даже если это определенное лежит в области подсознания. Мнения, независимо от того, являются ли они следствием влияния какого-то учения или результатом размышлений (рефлексии), мало говорят нам о значении, но могут быть приняты как рационалистические объяснения априорных тенденций к действию в определенном направлении. В этой главе мы попытаемся обнаружить подлинные установки, спрятанные за мнениями, защитными механизмами и литературным маньеризмом. Вначале мы рассмотрим переменные в установках по отношению к смерти, а затем специфические установки.

Переменные в установках по отношению к смерти

Общее обсуждение

Значения и установки. Очевидное значение смерти вовсе не обязательно подразумевает определенную по отношению к ней установку. Даже реакция на угрозу массового уничтожения не является одинаковой: у некоторых людей усиливается страх перед смертью, в то время как у других появляется чувство нереальности ядерной войны и отрицание собственной уязвимости. В самом деле, существуют нигилисты, которым мысль об уничтожении человечества приносит удовлетворение. Можно было бы согласиться с мнением о наличии позитивной установки при таких значениях смерти как освобождение, духовное рождение заново (перерождение), или как способ приобретения любви или воссоединения с умершими любимыми, но мазохизм искажает позитивную установку, как при этих, так и при других положительных значениях. Более того, мазохизм вызывает готовность к негативным установкам. Даже связанная с увечьем, трагическая смерть может быть желанной для людей, склонных к наказанию самих себя, что обнаруживается при меланхолии. Однако, в большинстве случаев, установки являются не простыми, а амбивалентными. Например, фантазия о воссоединении с матерью с одной стороны несет обещание безопасности и блаженства, а с другой – угрозу уничтожения. Сексуальные значения смерти подразумевают как удовлетворение, так и наказание. Стоическая или героическая установка может скрывать сильный страх. Над идеей о бессмертии можно смеяться, но втайне страстно его желать; а загробная жизнь может означать вечное счастье, но в то же самое время – бесконечное однообразие, или одиночество, или вечное наказание.

Коллективные установки. До какой степени установки по отношению к смерти являются производным личного опыта, а до какой отражают влияние культуры? Treanton (67) напоминает нам, что смерть является также и социальной проблемой. На индивидуальные установки оказывает влияние устройство общественных институтов, различные ритуалы, предусмотренные социальным окружением, а также связи, при помощи которых индивидуум интегрируется в общество. Некоторые авторы рассматривают смерть, как будто бы она не более чем «культурный механизм». Marcuse (21), как уже было отмечено, убежден, что положительная установка происходит из исторической необходимости жертвовать индивидуальным с целью сохранения социального и политического целого. Moloney (68) придерживается мнения, что смерть можно считать сдерживающим механизмом, который используется обществом как средство сурового подчинения. Levin (69) утверждает, что большая часть теоретических построений о смерти, точно также как и желание ее или страх перед ней, являются следствием преднамеренного воздействия предыдущего поколения. Страх исподволь внушается детям, а культурная среда оказывает влияние на подсознание. Пока не будет понято действие этих факторов, утверждает Левин, бесполезно развивать психологические теории, основанные на гипотезе о смерти как о природном процессе. Смерть – это механизм общественного контроля.

Вне сомнения, общие установки влияют на реакцию индивидуумов. Как замечает Eissler (9), в некоторые исторические периоды смерть воспринималась как окончание отпущенного срока жизни, не заслуживающее теоретических спекуляций, в то время как для средневекового человека она была порогом, моментом, изначально более важным, чем момент рождения. Европа в XV веке была доведена до неистовства размышлениями о смерти, или, как полагает Tillich (25), подавлена чувством тревоги, вызванным виной и боязнью отчуждения. Первобытное общество, античные культуры и великие религии имели и имеют установки по отношению к смерти, разделяемые их членами и оказывающие влияние на образ жизни.

Можно ли выделить современную установку, свойственную, скажем, американской культуре? Fulton (71) отмечает, что в США культурный контекст, в котором происходит смерть, а также реакция на нее, предусмотренная общественными институтами, разительно изменились за последние несколько десятков лет. Традиционно установки общества по отношению к смерти диктовались религией. В рамках теологической доктрины смерть, в общем, не несет серьезной угрозы для представления человека о себе самом. Развитие медицинской науки, изобретения в области технологии и другие социальные и культурные факторы пробили броню религиозных убеждений. Неотвратимость смерти и огромное количество жертв во время второй мировой войны также поколебали веру в то, что проповедует церковь. Для человека, ориентированного на мирскую жизнь, смерть стала табу, темой, которую нужно избегать или скрывать. Смерть стала событием, к которому относятся с благоговейным страхом. Fulton убежден, что такое кардинальное изменение в установках по отношению к смерти является результатом перемен в самой культуре, а не следствием борьбы в подсознании или противоречий внутри психики.

С другой стороны, Borkenau (34), считает, что изменения в установках по отношению к смерти в той или иной культуре вытекают из противоречивого опыта смерти, гнездящегося в подсознании. Культуры можно охарактеризовать как игнорирующие смерть, принимающие смерть или отрицающие ее. В нашем веке происходит поворот от традиционного игнорирующего смерть отношения (отрицание окончательности смерти, вера в загробное существование) к установке, отвергающей смерть.

Tillich (25) видит наш век находящимся под угрозой духовного небытия. Распад абсолютизма, развитие либерализма и демократии, появление и подъем технической цивилизации – все это послужило социальными предпосылками для тревоги, существующей в настоящее время. Тревога, в той или иной форме присущая каждому, становится всеобщей, если разрушаются привычные структуры власти, веры. Пока эти структуры крепки и имеют силу, они держат тревожность под контролем защитной системы, связанной с участием в жизни общества. Индивидуум, участвующий в общественных институтах и ведущий образ жизни, принятый в этой системе, не свободен от своих личных тревог, но у него имеется возможность справляться с ними хорошо известными способами. Во времена больших перемен эти способы не работают. Небытие в такой ситуации представляется имеющим двойственную сущность: страх перед уничтожающей ограниченностью, невозможности избежать этой участи, ужас от мысли оказаться в западне и страх перед безграничным и бесформенным пространством, бесконечным падением в бездну без надежды найти опору. Наличие обоих аспектов вышеупомянутой реальности, вызывает чувство скрытой тревоги. Сегодня большинству из нас приходится смотреть им в глаза.

Групповыми установками обладают не только большие общности, такие, например, как западная цивилизация или американское общество, но и непосредственное и близкое окружение: субкультура, социальный класс, религиозная конфессия. В общем, можно было бы сказать, что влияние, оказываемое на индивидуума, потенциально тем больше, чем малочисленнее и сплоченнее его окружение. Но, возможно, потому, что я клиницист, я не рассматриваю коллективные феномены как преобладающие над индивидуальными психологическими процессами. Страх перед смертью как наказанием за непослушание, например, берет начало в страхе ребенка перед родителями, а не в более позднем знании о карающих полномочиях государства, как утверждают Moloney (68) и Levin (69). Государство персонифицируется с родителем и становится объектом перемещенных аффективных состояний страха, подчинения или неповиновения. Социальные и религиозные общественные институты оказывают давление, которое индивидуум пытается совместить с уже имеющимися внутренними силами. Это задача подросткового периода. Наше существование не обуславливается автоматически коллективом, но своим участием мы привносим в него тенденции уступчивости или неподчинению, влияющие на процесс интеграции.

Доминирующая в группе установка сохраняется не под влиянием традиций или власти, а потому, что она выражает эмоциональные потребности ее составляющих. Я не думаю, что социальные перемены и дезорганизация создают или хотя бы усиливают тревогу смерти. Страх смерти порождается младенческим опытом и ведет к социальной дезинтеграции, которая является коллективным выражением этого страха. Внутренний конфликт ведет, также, к тому, что многие люди сегодня влюблены в смерть и хотят войны, как заявляет Fromm (72). Он говорит, что презрение к самому себе, проецированное на мировую сцену и рационализированное под националистическими лозунгами, ведет к темноте, жестокости и, в конечном счете, к смерти.

Человек управляет взаимодействием личность-культура, и потребности индивидуума являются первичными. Во всяком случае, главный тезис данной книги основан именно на этом представлении.

Вера в бессмертие. Предполагается, что провозглашение или отрицание загробного существования связано с философией или образом жизни. Два противоположных мнения таковы: если человеческое существование ограниченно, то оно бессмысленно; и потому, что человеческая жизнь конечна, она имеет смысл. Давайте сначала выслушаем приверженцев первой точки зрения. Emerson (73) говорит:

«Как только мы попытаемся избавиться от идеи бессмертия, пессимизм поднимает голову. …Человеческие горести кажутся не стоящими утешения, а человеческие радости слишком мелкими (в лучшем случае), чтобы быть увеличенными. Целый нравственный мир сужается до одной точки. Добро и зло, правда и ложь становятся бесконечно малыми, эфемерными. Умирают привязанности – умирают от осознания своей ничтожности и бесполезности. Незаметно надвигается духовный паралич».

F. C. S. Schilder (74) убежден, что:

«… если глава жизни определенно закрывается со смертью, все ее триумфы заканчиваются отчаянием. Потому что согласиться с тем, что смерть является концом всего сущего, означает отвергнуть идеал счастья, признать, что адаптация невозможна, и что все усилия должны заканчиваться провалом. И это горькое осознание отравляет всю жизнь и, более того, в конечном счете отвергает веру в разумное устройство вещей».

Hocking (31) говорит, что мы знаем о жизни после смерти только то, что она должна быть. «Так как если нет возможности продолжения человеческого «я», то мир оказывается наполненным утратившими смысл значениями, обломками человеческих ценностей и, таким образом, неудачами самого Бога». Но Hocking также замечает, что именно ограниченность во времени позволяет жизни иметь форму и отличительные признаки. Толстой был убежден, что окончательное уничтожение омрачает все, что происходит до него, и обесценивает любые достижения в настоящем.

«Какая может быть истина, если существует смерть?» Экзистенциалисты, соглашающиеся с окончательным характером смерти, также считают жизнь абсурдной: «если мы должны умереть, то наша жизнь не имеет значения» (Сартр). Подобные заявления, по мнению Hook (75), могут быть выражением страха смерти и страстного желания продолжить существование после нее. Мучительные переживания по поводу смерти характеризуются им как одна из самых непривлекательных черт интеллектуальной жизни нашего времени.

Santayana (76) придерживается противоположного взгляда: «Темная подоплека, имеющаяся у смерти, позволяет увидеть нежные краски жизни во всей их чистоте». Keyser (77) развивает эту мысль:

«[если бы жизнь] была бы бесконечным процессом, она была бы лишена тех ценных вещей, которые заставляют нас страстно желать бессмертия. … Все святое, делающее жизнь бесценным даром, появилось благодаря всепроникающему ощущению конечности мирского существования. Смерть – это не трагедия жизни; это установление ее пределов, необходимое для наслаждения ей; трагедия в том, что если бы не было смерти, жизнь не имела бы цены.

… Ценности жизни – это ценности жизни, заканчивающейся смертью».

Даже очень религиозный человек, по мнению Liebman (78), может сказать: «Присутствие смерти делает все ценности жизни более значимыми».

Я полагаю, что во всех этих утверждениях причина и следствие, так или иначе, меняются местами. Дело не в том, как осознание того, что человек смертен, влияет на нашу жизнь, а в том, как наша жизнь влияет на нашу установку по отношению к смертности. Страх жизни и страх смерти идут рука об руку. Если кто-то не боится жизни (это проявляется, прежде всего, в отсутствии страха травматической смерти), он не видит в ее эфемерности ни тщетности, ни усиливающего эффекта. Он живет своей жизнью, не думая ни о том, что она может внезапно оборваться, ни о полном прекращении существования, и не пытаясь мысленно перенестись в загробный мир. Для боящегося человека смерть – это враг (точно также как и жизнь, по причине постоянной угрозы), и он занимает одну из двух позиций: либо он провозглашает важность жизни, несмотря на смерть, либо он отрицает смерть, провозглашая бессмертие. Тень смерти не падает на предыдущую жизнь, тень наших страхов падает на смерть.

Смерть других. Отношение к смерти зависит от многозначности связывающих людей уз, и поэтому смерть другого человека может либо не оказать на нас никакого воздействия, а только внести вклад в наши образные представления и связанные с ней ассоциации, либо, наоборот, может вызвать или усилить эмоциональный конфликт, сильно влияющий на наши установки. Обычно мы не реагируем на то, что Weisman и Hackett (79) называют «обезличенной смертью», если только она не вызывает жалость или не была садистской. Если мы знаем человека понаслышке, может появиться чувство сожаления или ощущение мимолетности жизни. Когда уходит из жизни выдающаяся творческая личность или человек, известный своими гуманистическими взглядами и поступками, мы ощущаем бессмысленность и жестокость смерти. Реакция на смерть монарха или президента может быть такой же сильной, как и на потерю родителя (80). Даже если всеми уважаемый и почитаемый человек умирает в преклонном возрасте, как, например, Уинстон Черчиль или Альберт Швейцер, мы испытываем чувство сожаления и печали. Что же касается крупномасштабного уничтожения человеческой жизни во время войны, геноцида или стихийных бедствий, то его размеры столь велики, что мы немеем от непостижимости случившегося. Смерть ребенка или животного может быть мучительной для нас, но безжалостное истребление многих жизней, после ужаса и отвращения, ввергает нас в апатию и ощущение нереальности происходящего. Все эти реакции на смерть «постороннего человека» не требуют серьезного анализа и обычно не влияют на глубинные установки по отношению к смерти.

Но отклики на смерть тех, с кем мы связаны эмоционально, имеют большое значение. В то время, как смерть ненавидимого или вызывающего зависть человека приносит только чувство удовлетворения, иногда омраченного угрызениями совести, потеря любимого человека вызывает острую тоску из-за разлуки с ним и ощущение, что умерла часть тебя самого. Смерть родителя или сиблинга, пережитая в детстве, может серьезным образом повлиять на установку по отношению к смерти, – и таким образом, на направление развития эго. В более позднем возрасте смерть родственников или друзей может переживаться как процесс умирания. Moreno (81) называет «социальным атомом» индивида и людей, с которыми он эмоционально связан в то или иное время. «Социальная смерть» – это не то, как мы умираем изнутри, а то, как мы умираем снаружи. Она омрачает существование индивида задолго до его собственной физической или психической смерти. С самого детства мы познаем значения смерти через связи нашего «социального атома». Возможно, что именно шок, вызванный социальной смертью, прокладывает путь к преждевременному старению, болезням и физической смерти.

Самым тяжелым и наиболее подходящим для изучения психологии смерти следует считать переживание, связанное с кончиной амбивалентно любимого объекта, когда чувство разлуки и потери вынуждено бороться с чувством вины за реализованное желание смерти этого человека. Это тот самый конфликт чувств, который, по убеждению Freud (32), заставил первобытного человека рефлексировать.

Умирание, смерть и загробная жизнь. Установки по отношению к смертности человека касаются не только процесса прекращения жизни, но также и конечного события (самого момента смерти) и того, что может ждать нас после него. Все эти три аффективных состояния связаны между собой – по крайней мере, те, которые можно отнести к процессу умирания и смерти – но у некоторых людей реакция, по-видимому, сфокусирована, скорее, на процессе умирания или на том, что ожидает их после смерти, чем на самом последнем вздохе. Во втором разделе этой главы уже описаны разнообразные установки по отношению к собственно смерти и возможному загробному существованию: надежда на сохранение своего сознания и индивидуальности и бесконечное счастье, боязнь того, что смерть может не быть концом всего, ужас перед неизвестным, страх вечного наказания и мазохистское желание мучений. Поэтому сейчас мы можем рассмотреть установки, относящиеся к процессу умирания.

Marriott-Watson (82) пишет:

«Смерть сама по себе – ничто; тень смерти – вот, что ввергает в страх. Это боль, а только боль имеет значение, неважно, душевная или физическая».

Вот что выяснили Bromberg и Schilder (30) при изучении нормальных людей. Страх перед умиранием является преобладающим, а нежелание страдать отчетливо выступает в ответах тех, кому неприятна мысль об умирании. Одна женщина сказала: «Я совсем не боюсь смерти, но умирание – это совсем другое. Я очень боюсь страданий, и, как большинство женщин,… я страшно не хочу быть искалеченной, обезображенной, или чтобы моя внешность была изменена каким-то другим образом. Если бы я была уверена, что умру быстро, без страданий и без продолжительной болезни, я бы не боялась». Cappon (83) обнаружил, что подавляющее число людей (от 80 до 95 процентов из всего числа опрошенных и 100 процентов из числа опрошенных врачей и студентов-медиков) во что бы то ни стало хотели бы умереть внезапно. Время ожидания приближающейся смерти, время боли и мучений, – мы молим, чтобы чаша сия нас миновала. Конечно, вполне рационально предпочесть быстрый и милосердный уход в мир иной старческой дряхлости и мучительному смертельному недугу. Но, я полагаю, подсознательным мотивом является желание избежать травматической карающей смерти. Само по себе старение может восприниматься как наказание, особенно женщинами, а тяжелая затяжная болезнь или хирургическое вмешательство, ведущее к увечью, могут выглядеть как актуализация угрозы недоброжелателей. Мы страшимся смерти, но еще больше мы страшимся катастрофической смерти.

«Когда?» и «Как?» смерти. Среди всех возможностей, уготованных нам жизнью, есть два великих неизвестных – время и способ смерти. Преждевременный уход из жизни, как других людей, так, возможно, и наш собственный, вызывает чувства, которые не испытываются при прекращении существования кого-то, пережившего «отпущенный» человеку век. Но разница в эмоциях еще заметнее в зависимости от того, умирает ли человек от травмы или болезни, или «естественным» путем в преклонном возрасте. Мы не можем представить себе естественную кончину, а многие из нас не считают ее возможной для себя лично. В свете наших страхов смерть всегда преждевременна и вызвана внешними причинами. Это две составляющие катастрофической концепции.

Методы исследования установок. Как можно определить, что люди на самом деле чувствуют по отношению к смерти? Согласно Feifel (84), для научного изучения установок по отношению к смерти необходимы: обширная выборка, представляющая популяцию, перепроверка полученных результатов, проверка надежности использованных инструментов, внимание к социокультурному контексту, многоуровневый анализ и лонгитюдный анализ. Несомненно, соблюдение всех этих требований обеспечило бы надежные статистические данные, но весьма сомнительно, что эти данные смогли бы обеспечить понимание динамики исследуемых установок.

Из всех предъявляемых требований самым важным, как мне кажется, является многоуровневый анализ. Установки являются как осознанными, так и подсознательными; на сознательном уровне можно выделить: (1) мнения, которые, по мнению респондента, от него ожидаются, и которые были пассивно взяты им из культуры или религии (так называемые «общественные» установки); (2) эмпирические идеи, выведенные из своего уникального опыта; и (3) защитные установки, представляющие отрицание того или иного значения смерти или реакцию на него. Метод прямого опроса имеет ограниченную ценность, хотя иногда, при наличии группы таких же умных и откровенных индивидов, какие были протестированы Bromberg и Schilder (30), кажется возможным обнаружить некоторые, обычно скрытые установки, при помощи этого метода. Проникнуть в глубокие слои психики позволяют такие техники, как глубинные интервью и процедуры семантического дифференциала; проективные методики, тест словесных ассоциаций; а также тест Роршаха. Но до сих пор не создан инструмент, который сможет открыть тот архаичный и подавленный младенческий исходный материал, который спрятан в человеческом мозгу. При изучении этих глубин мы должны рассчитывать на интуитивную проницательность психотерапевта. И только клиническое изучение может пролить свет на источник установок по отношению к смерти и их влияние на развитие эго и судьбу индивида.

С другой стороны, в индуктивной психологии существует проблема субъективизма. Можно поставить под сомнение непредубежденность исследования, проводимого в негласно запретной зоне материнской разрушительности и смерти. В книге «Страх быть женщиной» я исследую профессиональное нежелание признавать наличие материнских импульсов, направленных на нанесение увечий своему потомству или даже на убийство. Это нежелание равносильно невозможности осознать причины возникновения тревоги смерти. Оказывается, что врачи в большей степени подвержены страху смерти. Feifel и Heller (86) обнаружили, что уровень тревоги смерти у врачей выше, чем у пациентов или представителей «нормальной» контрольной группы. Wahl (87) сообщает, что при проведении психотерапии у врачей часто можно обнаружить наличие сильного страха смерти, и, возможно, выбор профессии, связанной с медициной, есть ничто иное, как защита от этого страха. Kasper (88) придерживается мнения, что частью психологической мотивации врача является желание исцелить себя и жить вечно, он хочет быть ученым для того, чтобы получить власть над жизнью, обращаясь с людьми как с неодушевленными предметами. Хотя отдельные исследования психиатров как отдельной группы не проводились, имеются основания предполагать, что они разделяют страх смерти и защитные тенденции своих коллег[2].

Субъективный фактор может быть дополнен теоретическим направлением, которое рассматривает страх смерти как производное от чего-то, например, от комплекса кастрации (который сам по себе является интрапсихическим образованием, а не следствием реальной угрозы). Таким образом, пред нами не совсем нормальная ситуация, когда люди, из-за защитных реакций и идеологических представлений испытывающие внутреннее сопротивление тому, что они делают, пытаются понять значения смерти для других людей. Главным следствием этого является не столько искаженное понимание, сколько избегание самого этого понимания, и, возможно, именно поэтому психиатры так мало пишут о смерти и почти ничего не пишут о ее катастрофическом подтексте. Тем не менее, если кто-то не слишком подчиняется своим собственным комплексом катастрофической смерти и не является ярым приверженцем доктрины, он сможет обнаружить истоки и наблюдать проявления этого комплекса у других людей, что, в свою очередь, улучшит его само понимание.

Экзистенциалисты не разрешили эпистемологическую проблему отношений «субъектобъект». (89). Для философов и поэтов, как и для психиатров единственный способ познать человеческую душу – это начать с интуитивного и эмпатического понимания объекта, а затем подвергнуть результаты этого инсайта как можно более полному экспериментальному исследованию. В этой книге я использую свидетельства из всех источников: философских, литературных, интроспективных, клинических и экспериментальных.

Переменные «расстояния», возраста, пола и религии

Переменная «расстояния». На установки человека по отношению к смерти влияет протяженность временного интервала, который, по его мнению, существует между настоящим моментом и последним вздохом. Близость или отдаленность смерти в представлении человека не обязательно связаны с его возрастом, так как некоторые дети живут под страхом надвигающейся гибели, а некоторые пожилые люди уверены, что смерть им пока еще не грозит. Можно рассмотреть определенные реальные ситуации, которые приближают смерть и установки, вызванные или усиленные ими: (1) кажущаяся неизбежной гибель в ближайшую минуту, (2) казнь, (3) смертельная болезнь, (4) ситуации, связанные с риском летального исхода.

У нас имеются отчеты о мыслях и эмоциях людей, неожиданно встретившихся со смертью лицом к лицу (но, конечно, оставшихся в живых). Удивительным открытием стали сообщения об отсутствии страха. Schilder (63) говорит, что люди в этот момент могут переживать заново счастливые эпизоды своего прошлого или минуты, когда они находились в полной гармонии со вселенной. Ellis (90) сообщает, что в эти моменты нет печали и абсолютно отсутствуют боль или страх. Подобные свидетельства, по убеждению Mac-Kenna (91), доказывают, что при нормальных обстоятельствах у здоровых людей присутствует только «полезный» страх смерти и ничего более. Это умозаключение нельзя считать правильным потому, что экстремальные ситуации вызывают необычные реакции. Первой реакцией может быть ужас, за которым немедленно следует чувство нереальности. Pfister (92), который рассматривает большое количество несчастных случаев, происшедших в горах, описывает процесс появления чувства, которое возникает после начальной кратковременной фазы шока. Комментируя его изыскания, Eissler (9) делает предположение, что в момент серьезной опасности эго создает новую личность, воссоздавая прошлый опыт и выделяя при этом ситуации, в которых угроза была предотвращена, и использует этот опыт для того, чтобы преодолеть надвигающееся несчастье. В случаях отсутствия перспективы немедленной смерти, например, при землетрясении, кораблекрушении или взрыве шахты, свидетельские показания говорят об ужасе, возникшем в первые моменты, или о блокировке тревожности на все время существования опасности, и разрядке тревожности или ее эквивалентов, когда опасность остается в прошлом. Доминирующей реакцией у людей, переживших бомбардировку Хиросимы и Нагасаки, был острый страх сразу же после нее; вместо того, чтобы отвечать яростью и ненавистью к Соединенным Штатам, большинство жертв демонстрировали сильные признаки тревожности и депрессии, продолжавшиеся в течение длительного периода после взрывов (93). Гражданские лица в Германии и Британии, подвергшиеся сильным бомбардировкам, реагировали подобным образом. При повторении угрозы страх смерти, увечья или тяжелой личной утраты может быть смягчен появлением чувства собственной неуязвимости.

Мы должны отнестись критически и к сообщениям об отсутствии страха у людей, подвергшихся смертной казни. Поведение во время ожидания казни должно быть отделено от поведения во время ее. Одним из аргументов в пользу отмены смертной казни могут служить те муки, которые испытывает человек, приговоренный к исключительной мере наказания. Имеющиеся у нас материалы демонстрируют душевные состояния от кажущегося спокойствия до полной деморализации (94), спокойствие может быть всего лишь маской, прячущей под собой сильные эмоции или отражающей чувство нереальности. Bluestone и McGahee (95) утверждают, что заключенный в камере смертников был бы ошеломлен тревогой и депрессией, если бы защитные механизмы эго не смягчали бы страдания. Вне зависимости оттого, что испытывает человек, приговоренный к смерти, ожидая казни, обычно он находит достаточно мужества, чтобы встретить свою кончину с самообладанием. Свидетели казней (в годы Террора, в нацистских концентрационных лагерях и во время войны) показывают, что почти все без исключения жертвы встречают последнюю минуту своей жизни без страха или протеста. (Но надзиратели в тюрьмах знают случаи, когда заключенных приходилось нести на руках к электрическому стулу или газовой камере почти без сознания или в состоянии невменяемости.) Объяснить причины такого поведения можно не только стремлением скрыть свой страх и придать своей смерти достоинство и видимость добровольности или, возможно, желанием пристыдить палачей. Чувство нереальности происходящего может сопровождать жертву до самого конца. Если казнь совершается на законном основании, осужденный может чувствовать, что вынесенный ему приговор справедлив, и воспринимать смерть как искупление своей вины. Присутствует также и мазохизм, превращающий ужас в удовольствие. Человек может испытывать чувство экзальтации, придавая несправедливой смерти значения героизма, приверженности принципам или непоколебимости своей веры. Я не знаю, где можно провести черту между мазохистской смертью и смертью в состоянии экзальтации.

Установки по отношению к умиранию являются функцией многих факторов, включающих в себя эмоциональную зрелость умирающего человека, доступные ему приемы и техники, облегчающие его состояние, переменные религии, возраста, социального и экономического статуса, тяжести протекающих органических процессов, отношение врача и других людей. Если не принимать во внимание влияние специфических обстоятельств, сопровождающих смертельную болезнь, реакции и способы преодоления их индивидуальны для каждого человека; по выражению Cappon (97), люди умирают так, как они жили. Мы не изучаем умирание как общий для всего человечества феномен, мы изучаем жизнь умирающего человека. Eissler (9) уверен, что вся предыдущая жизнь человека отражается в последней фазе; умирание – это не только обобщение прошлого жизненного опыта, но и возможность для создания новых структурных процессов. В данном обсуждении мы ограничимся рассмотрением только одного аспекта этого предмета – идеи злого рока.

Я предполагаю, что в умирании всегда наличествует трагический подтекст. Я не имею в виду последние минуты жизни, в которых даже при полном сознании обычно нет ни боли, ни страха (98), а говорю о том периоде времени, когда человек знает или подозревает, или, возможно, подсознательно чувствует, что он смертельно болен. Идея наказания за что-то может выражаться открыто, или может быть прослежена в его фантазиях, снах, иллюзиях, нереалистических установках и отношениях с врачом; в конце концов, может показаться, что она исчезает под влиянием сильной боли и усталости от тяжести существования. Пациент, который борется с болезнью как с врагом, в какой-то момент может почувствовать, что борьба безнадежна, и сдаться болезни; смерть в этом случае не только прекращение страданий, но и подчинение враждебной силе. Человек умирает, когда его возможности защищаться исчерпаны. Чем сильнее человек ощущает себя побежденным перед вступлением в заключительную фазу своей жизни, тем легче он поддается смерти. Это же относится и к тем, кто мазохистски стремится к смерти.

Payne (99) отмечает, что когда человек умирает, его страхи могут иметь различные значения, которые для него смерть приобрела в ходе жизни. Свой вклад в страх перед умиранием вносят младенческие переживания, вновь пробуждаемые вызванной болезнью регрессией. Наиболее отчетливыми являются страхи, связанные с разлукой или оставлением, а также с возможностью стать объектом агрессивных импульсов. Возвращение чувства беспомощности, испытанного в младенчестве, вызывает появление страстного желания безопасности, которую дает материнская забота. Умирающий пациент может относиться к врачу как к защищающей матери, которая облегчает чувство изоляции и ужаса, или проецировать на него пугавшие и ненавистные черты своего родителя, представляя врача критикующим, отвергающим, доминирующим или имеющим садистские наклонности. Доктор становится объектом амбивалентного чувства пациента, которое он испытывал к матери, и роль врача при общении с пациентом заключатся в том, чтобы обеспечить ему защиту, подобную предоставляемой хорошей, успокаивающей матерью, вопреки угрозе оставления плохой, наказывающей родительницей.

Schilder (63) делает наблюдение, что умирающему человеку, страдающему психозом, смерть очень часто представляется результатом враждебного влияния других людей. (Следует помнить, что психоз вскрывает установки, а не создает их.) Weisman и Hackett (79) описывают 5 пациентов, которые скончались после операции, которая не должна была закончиться летальным исходом; каждый их них был убежден, что его тем или иным образом убьют и ожидал своей смерти. Deutsch (100) заявляет, что любая угроза болезни и смерти воспринимается как агрессия извне или наказание. Это ведет к защитной реакции, которая может проявиться в усилившейся агрессии по отношению ко всему миру, или, наоборот, в мазохистском страдании. Но чем больше болезнь воспринимается как неотвратимая опасность, от которой невозможно защититься, тем больше эго чувствует, что игра окончена, и тем сильнее становится страх смерти. (Или, как я предположил, становится слабее, потому что человек смиряется с неизбежностью смерти.) Стремительное погружение в психоз часто является единственным способом избежать усиливающегося конфликта. В этом случае болезнь может персонифицироваться как враг и преследователь; таким образом, развиваются паранойя или глубокая депрессия, которые ведут к переоценке угрозы, и она начинает восприниматься как исходящая от суперэго. Пациент может уйти от опасности, которая теперь угрожает изнутри, совершив самоубийство. Deutsch также указывает, что агрессия, направленная на окружение, может быть последним доставляющим удовольствие жизненным переживанием во время умирания. Он упоминает случаи, в которых враждебная сила осознавалась как мать. То же самое обнаружила Greenberg (101) при изучении женщин, умирающих от рака. Она смогла найти подтверждение только одному из исследованных значений смерти – наказанию. Пациенты были гораздо больше захвачены фантазиями о наказании, чем участники контрольной группы, и у них значительно чаще наблюдались фантазии об агрессии. Также они были больше вовлечены в фантазии о злобной, сексуально-ограничивающей матери и о соперничестве мать-дочь.

То, что некоторые исторические фигуры ушли в мир иной спокойно и безмятежно, и то, что многие люди безропотно встречают свой последний час, вовсе не противоречит всеобщности идеи о болезни и смерти как о злом роке. Умирание – это публичное действие. Мы контролируем себя для того, чтобы создать образ, вызывающий восхищение, и акт смерти – это наше «прощальное представление». И до последнего вздоха мы отказываемся признать опасность или верим в чудесное исцеление. Есть люди, которые встречают последнее столкновение с угрозой с тем же презрением к смерти, которое они проявляли ко всем прижизненным бедствиям. Агностики же становятся верующими на смертном ложе. Все эти техники, направленные на то, чтобы справиться с ситуацией, свидетельствуют о страхе, и не только о страхе небытия, но и о страхе карающего уничтожения. В процессе умирания мы мобилизуем наши ресурсы, чтобы отразить угрозу, – те ресурсы, которые регулярно использовались или были латентными со времен детства, а также те, которые стали доступны при обстоятельствах, сопутствующих смерти, – те, которые, по моему убеждению, являются необходимым инструментом врача, оказывающего помощь умирающему пациенту.

Также мы можем наблюдать наличие катастрофической угрозы и приведение в готовность защитных механизмов в ситуациях, при которых усиливается риск летального исхода. Даже несерьезная болезнь или незначительная хирургическая операция могут пробудить сильную тревожность. Для женщин в подобных ситуациях решающим является то, какая часть тела поражена. Угроза для груди или репродуктивных органов обычно вызывает более сильный конфликт, чем угроза для других частей тела по той причине, что женщина убеждена, что ее женственность является объектом воздействия враждебной, наносящей увечья силы (1). Существует множество других ситуаций, в которых увеличивается вероятность смерти – например, участие в боевых действиях или проживание в зоне боевых действий, пребывание в концентрационном лагере или жизнь при террористическом режиме, эпидемия или голод. Учитывая вариации, зависящие от конкретных обстоятельств, мы обнаруживаем одно и тоже явление: интерпретацию (подсознательную) внешней угрозы как актуализацию латентного страха перед уничтожением и усиливающиеся защитные реакции. В случае, если с реальной ситуацией можно справиться только при помощи агрессии, эта ситуация может ослабить тревогу перед неизвестной угрозой, предоставив определенный внешний объект, и таким образом, позволяя, тревожности превратиться в страх. Zilboorg (102) говорит, что моральный дух в военное время означает ненависть к врагу и воодушевленное стремление к победе над ним. Моральный дух у солдат появляется тогда, когда страх начинает превращаться в ненависть и агрессию. Механизм мести, всеобъемлющее желание жестокого убийства оказывается самой мощной психологической силой. Невроз, вызванный войной, – это уход в пассивное состояние, благодаря чему солдату удается уклониться от своей смерти и от совершения убийства, но не удается избежать страха ни перед тем, ни перед другим. Диапазон реакций солдата, участвующего в боевых действиях, помимо мести и агрессии, охватывает и другие реакции (103), но все они представляют собой защиту от катастрофической смерти.

Фактор «расстояния» в установках по отношению к смерти содержит в себе противоречие. С одной стороны, в реальности и в соответствии с идеей о карающем уничтожении, мы можем умереть в любой момент. С другой стороны, иллюзия собственной неуязвимости отодвигает момент смерти на неопределенное время. Противоречие исчезает, если рассматривать это заблуждение как защитный механизм от катастрофической смерти.

Возраст. Установки детей по отношению к смерти рассмотрены в главе 4. Существуют ли ощутимые изменения в установках людей, находящихся на другом краю жизни (но еще не в заключительной фазе перед смертью)? Согласно гипотезам, выдвинутым некоторыми авторами, по-видимому, не существуют, если не считать уменьшение чувства страха[3]. Однако, клинический опыт и контрольные исследования показывают, что со старением страх перед смертью усиливается.

Никто в действительности не готов умереть потому, что с потерей возможности получать удовлетворение человек не может согласиться вне зависимости от того, была ли его жизнь наполнена счастьем и смыслом, или полна разочарований. Но, возможно, самой главной причиной сопротивления смерти в пожилом возрасте является сопротивление жизни в юные годы. Jung (20) говорит: «у многих молодых людей в глубине души кроется панический страх перед жизнью (хотя они в то же самое время страстно ее жаждут), и еще большее количество пожилых людей испытывает аналогичный страх смерти. Да, я знавал людей, которые, будучи молодыми, так сильно боялись жизни, чтобы теперь также сильно страдают от страха смерти». Страх жизни – это не страх перед существованием, а страх перед угрозой уничтожения, которую таит в себе жизнь. Таким образом, страх жизни есть ничто иное, как страх смерти. А в преклонном возрасте мы также страшимся, что теперь уже слишком поздно ожидать воздаяния за все лишения и страдания, которых нам стоил страх жизни.

Нас не должно вводить в заблуждение открытое заявление какого-нибудь человека, что он принимает свою смерть и даже смирился с ней. Отрицательный ответ на вопрос «Боишься ли ты умереть?» может быть защитной реакцией на внезапно заданный вопрос (106), и только в ответ на него опрошенные выражают мнение, что жизнь в пожилом возрасте ничего не стоит, или что они хотят умереть (107). Как отмечает Sumner (108), «Большинство людей в преклонном возрасте находят свое существование терпимым до тех пор, пока они не думают об этой перспективе [смерти]». Пожилой человек обычно либо уклоняется от ответа, либо притворяется, что он ждет смерти (109), в связи с тем, что с течением лет механизм отрицания становится все более важным для преодоления страха смерти (110). По словам Jung (20), у нас имеются подходящие к случаю банальности:

«…но когда тебе одиноко, и за окнами – ночь, и так темно и тихо, что ничего не слышно и не видно, кроме твоих дум, прибавляющих годы, кроме длинной череды неприятных фактов, безжалостно показывающих, как далеко вперед зашла стрелка на часах отпущенного тебе времени, и кроме медленного, неумолимого приближения стены темноты, которая вскоре поглотит все то, что ты любишь, имеешь, желаешь, к чему стремишься и о чем мечтаешь, – тогда все мудрствования о жизни куда-то исчезают, и страх окутывает тебя тяжелым, душным одеялом».

Идея катастрофической смерти становится очевидной, когда мы исследуем эмоционально неустойчивых пожилых людей. Christ (111) обнаружил, что обследованные им пожилые пациенты, страдающие психиатрическими заболеваниями, боялись смерти и, по крайней мере некоторые из проявленных ими симптомов, опасения быть отравленным, убитым или вышвырнутым из собственного дома, а также явные соматические состояния, были связаны с этим страхом. Seagal (112) проанализировал состояние 73-летнего мужчины, у которого подсознательный страх смерти, усилившийся с возрастом, вызвал психическое расстройство. Он воспринимал смерть как преследование и наказание. Мать этого мужчины была равнодушной и отвергающей.

Пол. До сих пор было написано очень мало работ, относящихся конкретно к переменной пола в установках по отношению к смерти. Feifel (96) сообщает, что женщины имеют тенденцию думать о смерти чаще, чем мужчины, а Carmichael (113) убежден, что страх жизни или желание смерти у женщин гораздо сильнее, чем у мужчин. Тем не менее, относящимся к этой теме можно считать большое количество литературы, если принять во внимание все, что было сказано о комплексе кастрации и тревоге у женщин, о психодинамике их неврозов и психосоматических заболеваний. Часть этой литературы была рассмотрена мной в книге «Страх быть женщиной», где я также изложил свои собственные предположения. Особенно большой вклад в понимание значений смерти для женщин, их установок по отношению к ней и ассоциативных связей между угрозой увечья и уничтожения и телесными функциями внесла Helen Deutsch (114).

Женщины чаще, чем мужчины, думают о смерти и у них страх смерти, а также некоторые другие установки имеют тенденцию быть более явными. Установки у женщин более близко связаны с отношениями мать-дочь, чем аналогичные установки мать-сын у мужчин. Наиболее отчетливо у женщин прослеживается тесная связь между страхом катастрофической смерти и биологическими явлениями, а также гинекологическими заболеваниями и операциями. Кроме этого, женщины гораздо чаще боятся старения и потери физической привлекательности, которые имеют дополнительное значение увечья и умирания. Chadwick (44) говорит, что женщина выучивает, что ее долг – доставлять удовольствие и бояться потери жизни и любви в связи с утратой этой способности. Страх смерти проявляет себя в тесном союзе с женским изначальным нарциссизмом, потому что она знает, что ее красота – главный фактор в ее способности доставлять удовольствие. Страх смерти, отмечает Chadwick, становится более очевидным в юности (которая отмечает начало зрелой сексуальной жизни), в связи с менструацией и родами и при приближении менопаузы, которую многие женщины воспринимают как предвестие смерти. Некоторые из значений смерти, такие, например, как любовь и сексуальность с одной стороны, разлука и потеря с другой стороны, больше относятся к женщинам, чем к мужчинам. Бесспорно, у женщин больше мазохизма в установках и больше садизма в защите, выражающегося если не в открыто агрессивной манере, свойственной мужчинам, а в едва различимых выражениях разрушительности. Садистская защита от катастрофической угрозы является существенной частью материнской разрушительности.

Религия. Мы ставим два вопроса, рассматривая связь установок с религией: 1) обладает ли религиозная догма достаточной силой, чтобы повлиять на страх смерти, и 2) есть ли разница в его интенсивности между верующими и неверующими.

Большинство авторов придерживается мнения, что христианская религия усилила страх смерти, если, фактически, исподволь не вселила его. Сhoron (28) говорит, что почти два тысячелетия страх перед загробным миром был доминирующей формой страха смерти. В своем исследовании страхов, проведенном в конце прошлого века, Hall (115) пришел к заключению, что, хотя в некоторых случаях религия, по-видимому, устраняет страх смерти, но гораздо чаще она его вызывает или увеличивает. Keller (116) утверждает, что страх смерти был заложен в человека не природой, а религией (если быть более точным, то в определенные группы людей определенным видом религии). Это не форма инстинкта и не его следствие, а ужас перед творением человеческого воображения. Западный мир был заражен идеей о рае и аде, которая окутала смерть страхами, являющимися не более чем общими представлениями в других культурах. Наш ужас смерти является результатом мгновенного влияния религии, убежден Keyes (117). Inge (118) заявляет, что хотя церковь провозглашала, что только небольшое меньшинство сумеет избежать ада, а для большинства «в смерти не будет надежды» (Данте), это учение оказало мало влияния на заполнение ужасом последних часов жизни человека. Предполагается, что в наше время доктрина об осуждении на вечные муки утратила свою эффективность, но вопрос в том, сохранилась ли она у большинства. Keller (116) предполагает, что люди привыкают действовать в соответствии с какой-либо доктриной и продолжают следовать ей в течение длительного времени после того, как она была отвергнута разумом. Пропаганда, содержащая эту доктрину, в конечном счете, преуспела в превращении процесса умирания в нечто, чего нужно страшиться, не говоря уже о посмертном возмездии.

Если ад уже не является тем, чем он представлялся средневековому воображению, он по прежнему является некоей формой существования после смерти, в которой мы подвергаемся наказанию. Психологическая потребность заменила собой догму, если не стала ее результатом. Садизм и мазохизм существует не только в жизни, но и проецируются в вечность. Не нужно церковного учения для того, чтобы вызвать страх наказания или удовлетворение от него, или удовлетворение от мысли о наказании других, или веру в райское воздаяние. Страхи и утешения религии выражают потребности человека. Страх смерти, по словам Шопенгауэра, является одновременно и началом философии и причиной появления религии. В отличие от Wahl (119), я не вижу парадокса в почти всеобщем обращении к магическому мышлению для того, чтобы избавиться от тревоги по отношению к смерти в наш век среди людей, обладающих непоколебимо верящих в науку.

Изучение установок верующих и атеистов неизменно показывает, что первые страдают от более сильного страха смерти. Feifel (96) обнаружил, что фундаменталист боится больше, чем неверующий, и находится под двойным грузом мыслей о прекращении существования и мыслей о необходимости искупить грехи, чтобы не попасть в ад. Даже веры человека в то, что ему уготован рай, недостаточно, чтобы устранить опасения, – наблюдение, которое подтвердили Faunce и Fulton (120)в ходе своего изучения студентов колледжей. Goes (121) подтверждает наблюдение, что люди без религиозных убеждений могут оставаться спокойными на смертном ложе, в то время как верующие могут трепетать от страха. Feifel и Heller (86) отметили определенную тенденцию у душевнобольных пациентов к развитию религиозности как средства совладания со своим страхом смерти, который у них выражен интенсивнее, чем у других людей. Bonaparte (122) приходит к выводу, что религиозный путь – это один из способов встретить смерть лицом к лицу. Верующий отрицает свою собственную смерть, отворачиваясь от нее как от чего-то невозможного, и, встретившись с приближающимся физическим исчезновением, он мысленно переносит свою душу на небеса. Религия сама по себе не имеет ценности, заявляет Bonaparte; она была создана для того, чтобы спрятать нас от страха. Если верующие демонстрируют особый страх смерти, то это не потому, что они боятся высшего судии. Скорее, это происходит потому, что, будучи не такими храбрыми, как атеисты, они нуждаются в защите от своего безмерного страха перед смертью, которую дает вера. Человек очень сильно страшится не потому, что он верующий, он становится верующим из-за того, что он очень сильно страшится.

Alexander и Аdlerstein (123) указывают на отсутствие подлинного расхождения между верующим и неверующим. Смерть – это угроза для эго, и с этой угрозой вынуждены как-то справляться все без исключения человеческие существа, вне зависимости от их религиозных убеждений. То, что религиозные и не религиозные люди решают эту проблему по-разному, является слишком упрощенным пониманием. Существуют два решения задачи уменьшения тревоги, одно из них подчеркивает важность жизни, другое – важность загробного существования. Это наиболее общий аспект человеческого функционирования и суть расхождения. Это полемика между «ничего, но» и «что-то еще» в слегка другой форме. Оба этих положения можно найти в самой религии, например, противоположные установки по отношению к смерти в иудаизме и в христианстве. Отвечая на постоянно существующую угрозу уничтожения, эго вынуждено занять ту или иную позицию. Когда позиция принята, может поддерживаться минимальный уровень тревоги, исключая случаи, экстремальных обстоятельств. Если ни одна из позиций не принята, то тревога по отношению к смерти может находиться очень близко к поверхности и, таким образом, очень легко пробуждается. Усиление потребности в религиозных взглядах в наше время проявляется усиление потребности в определенной точке зрения. Ею может быть та, которая включает в себя концепцию бессмертия, или та, которая предпринимает попытки найти смысл жизни.

Религия дает больше, чем интеллектуальная позиция. Она предоставляет защиту. Allport (124) говорит, что требование заверений в той или иной форме является спонтанным ответом на чувство ненадежности. Мольба верующего берет начало в чувстве неуверенности, которое появилось из-за страха пред врагами, природой, болезнью, нищетой, остракизмом и, больше всего, смерти. Как указывает Zilboorg (102), в стрессовых ситуациях приобщение к Богу вызывает серию идентификаций, которые усиливают фантазию о телесном бессмертии, уменьшая тем самым тревогу смерти. Можно углубиться в это предмет, если проследить происхождение потребности в защите из опыта детства. Jones (125) представляет жизнь верующего человека как отражение в космическом масштабе страхов и желаний, возникших из отношений ребенка с его родителями, а Freud (126) приписывает потребность в религии детскому чувству беспомощности и вызванному этим чувством стремлению к отцу. Я уверен, что основным положением является амбивалентность испытываемого чувства страха, включающего перед родительской властью вызвать смерть и потребность в родительской защите. И то и другое проецируется на Бога, как на гневного и милосердного творца, а также на бессмертие в виде ада или рая. По причине своей амбивалентности обращение к религии не является решением как таковым, оно обеспечивает защиту, но навсегда сохраняет угрозу.

Специфические установки по отношению к смерти

Реакция человека на то, что он смертен, может быть отличной от страха. В этом разделе мы продолжим описание реакции страха, наряду с некоторыми другими. Наша цель не дать их исчерпывающий перечень, а попытаться определить какие из них являются первичными или истинными установками, а какие декламируются или возникают под воздействием чего-то, или являются противофобными, или принадлежат поэтическому воображению.

Безразличие

Прежде всего, нужно спросить: на самом ли деле человек испытывает безразличие к своей собственной смерти? Middleton (127) сообщает, что большинство из 825 опрошенных студентов колледжей ответили, что они думают о своей смерти редко или от случая к случаю, а также, что мысли о смерти появляются у них только при определенных обстоятельствах. (Но даже в ходе этого опроса 12 % респондентов признали наличие у себя сильного страха смерти, а у 51 % процента были фантазии о своей гибели в результате несчастного случая.) Аналогичным образом, Bromberg и Schilder (30) пришли к заключению, что спонтанные мысли о смерти появляются сравнительно редко, но что эти мысли могут провоцироваться конкретными событиями, например, тем, что человек стал свидетелем несчастного случая с летальным исходом, или случайными ассоциациями. Конечно, это отсутствие беспокойства не обязательно означает подлинное безразличие к собственной смерти. Eissler (9) предполагает, что безразличие может означать не отрицание, а неспособность дифференцировать опыт во времени; когда время воспринимается как имеющее конкретное содержание, проблема смерти приобретает другой вид, так как в этот момент смерть также становится конкретной, из-за вопроса что произойдет, когда не останется времени жить. Также теоретически возможно, что человек может быть относительно свободен от беспокойства по поводу своей смерти по причине исключительно благоприятного опыта детства.

Возможно, существуют люди, неподверженные к страху смерти, но намного больше тех, кто притворяется таковыми. Исследования, в которых используются проективные методики, показывают, что очень немногие (если только таковые имеются вообще) проявляют подлинное безразличие. Meissner (128), например, применил метод словесных ассоциаций и психогальванических реакций при исследовании учащихся семинарии и обнаружил значительные различия в реакциях на слова, связанные и не связанные со смертью, показав тем самым, что символы смерти вызывают подсознательную аффективную реакцию. Используя ту же самую технику, Alexander и другие (129) установили, что испытуемые, студенты колледжа, реагировали на слова, связанные со смертью, более эмоционально, чем на нейтральные. Авторы обсуждают противоречие между наличием тревоги смерти, прослеживаемой в философии, религии, биологии и литературе, и мнимым безразличием, проявляемым индивидами. Очевидно, мы имеем дело с двумя уровнями: явными, открыто провозглашаемыми установками и менее осознанными процессами, которые можно обнаружить только при тестировании. У некоторых людей реакции на обоих уровнях совпадают, у некоторых – сильно различаются. В нашей культуре, где тема смерти подвергнута табу, обычно обнаруживаются различия.

В 1899 году Jacobs (130) писал: «Смерть, как мотив, сейчас умирает. Возможно, самой выдающейся чертой нашего времени является практическое исчезновение мыслей о смерти…. Смерть перестала ужасать». Weber (131) сообщает, что в 1917 году на симпозиуме Лондонского медицинского общества, посвященном страху, один из выступающих выразил мнение, что если человека тревожат мысли о собственной смерти, возможно, он страдает от душевного расстройства. В начале XX века вера в «умирание смерти», казалось, получила свое подтверждение в связи с перспективой сравнительной защищенности человека от опасностей, угрожавшим человеку в прошлом. Но после двух мировых войн, нацистского террора и угрозы всеобщего уничтожения, мы снова все больше осознаем непосредственную близость смерти в самый разгар жизни. Тем не менее, я не думаю, что тревога по поводу смерти тесно связана с ее реальной безотлагательностью. Тревога возникает изнутри. Относительно безопасная обстановка в начале XX века предоставила человеку возможность для рационалистического подавления страха смерти.

Рассматривая заслуживающие внимания установки по отношению к смерти, мы в начале обсудим страх и другие негативные реакции, затем определенные позитивные реакции и, в заключение, желание смерти. Конечно, все эти установки не являются взаимоисключающими, порой очень трудно выявить различия между «негативным» и «позитивным».

Негативные установки

Страх. Я использую термины страх смерти и танатическая тревога взаимозаменяемо[4]. Различие между страхом и тревогой, по мнению Фрейда, заключается в том, что страх связан с объектом, а тревога относится к аффекту и игнорирует объект. Объект наличествует всегда, меняется только степень подавления. Что касается смерти, объектом является не только естественное окончание жизни, но и катастрофическое уничтожение. Мы не знаем, может ли страх небытия существовать сам по себе, из-за угрозы смерти. Возможно, нас на самом деле мало тревожит мысль о полном прекращении существования, которое невозможно представить. Что действительно наводит ужас, так это всегда присутствующая угроза тяжелой, мучительной смерти. Среди составляющих значений этой угрозы – внешние агенты, враждебный мотив, деструктивная сила, наша собственная беззащитность и неизбежность гибели. Подавить можно не весь комплекс целиком, а только один или несколько его компонентов. Таким образом, один человек может страдать от ярко выраженного страха смерти без осознания его подразумевающихся катастрофических значений, в то время как другой человек может ощущать чувство беспомощности, как, например, при состояниях, связанных с тревогой, но быть неспособным определить объект этой тревоги. Страх перед насилием и чувство беспомощности обычно осознаются довольно легко; наиболее невыносимой и, следовательно, почти всегда диссоциированной, является идея о преднамеренном разрушительном влиянии какой-то силы, изначально человека, с которым когда-то связывали узы любви. У одного и того же индивида степень осознания страха смерти и его скрытого смысла может быть разным. У некоторых людей только встреча лицом к лицу со смертью способна вызвать страх или образы, ассоциирующиеся с ним; у других они пробуждаются просто из-за пасмурного дня, а у многих женщин из-за обычных телесных функций организма. Поворот от незнания к интенсивным опасениям в некоторых случаях кажется спонтанным. Термин танатофобия применим к неожиданным приступам тревоги на почве предчувствия надвигающейся гибели (а также к обсессиям, связанным со смертью), но я думаю, что его следует употреблять только для истинно фобийных образований, то есть в том случае, когда у тревоги другой источник. Когда осознанный страх естественной смерти является объективацией подсознательного страха катастрофической смерти, его можно назвать танатофобией.

Я не стремлюсь разделить умирание, смерть и загробное существование как объекты страха. Установка может иметь отношение к старению и процессу умирания, агонии, исчезновению себя как личности, вечному наказанию, но все это – фазы континуума и они психодинамически связаны. При жизни, при умирании и при мысленном переносе в будущее человек испытывает одни и те же страхи, питает одни и те же надежды. Катастрофическая концепция создает связь между ними. Она мешает жизни, делает мучительным умирание и бросает тень на вечность.

Вопрос о том, является ли страх смерти основным, неразложимым на отдельные элементы, страхом, рассматривается в главе 5. Нас может заинтересовать также, является ли он всеобщим. Choron (28) говорит, что большинство авторов, будь они поэтами, учеными или философами, считали страх естественным и вечным спутником смерти. Сенека писал: «Все люди, молодые, среднего возраста и преклонных лет, одинаково боятся смерти». Tillich (25) заявляет, что «тревога по поводу своей судьбы и смерти является основной, всеобщей и неизбежной… Человек любой цивилизации с тревогой осознает угрозу небытия». Hartland (132) утверждает, что «ужас смерти является всеобщим для человечества». Hocart (133) убежден, что этот ужас сильнее у цивилизованных людей, чем у язычников. Malinowski (134) делает заключение, что страх смерти так широко распространен, что может считаться практически всеобщим, а Caprio (135), который изучал этнологические установки по отношению к смерти, приходит к выводу, что «по-видимому, страх смерти универсален». Miller (136) уверен, что «все время, пока человек борется за выживание, то есть на протяжении всей своей жизни, он страдает от страха смерти». Мечников (137) убежден, что страх смерти заслуживает названия инстинктивного потому, что, по-видимому, он носит универсальный характер. Kallen (138) утверждает, что страх изначально находится внутри мысли о смерти и спрашивает: «Может ли не быть, что ужас перед пустотой[5] Гейне одинаково преследует всех нас?»

Психиатры и физиологи, писавшие обэтом предмете, склоняются к тому, что страх смерти не является индивидуализированным. Zilboorg (102) категорически утверждает: «Никто не свободен от страха смерти.» Chadwick (44) придерживается мнения, что тревогу по отношению к смерти можно найти в любом возрасте и у среди самых разных типов людей. Согласно Cappon (83), «тревога перед небытием присуща всему человеческому опыту, и всегда присутствует в подсознании, отражая вероятность смерти». Alexander и Adlerstein (123) опираясь на факт преобладания тревоги смерти в патологических состояниях, предполагают, что в латентном виде она присутствует у всех людей, а Greenberg и Alexander (138) полагают, что хотя смерть являлась источником тревоги во все времена, в большинстве случаев большинство людей с ней довольно успешно справляются. Наблюдения Klein (140), убедили ее в существовании подсознательного страха перед уничтожением. Она говорит, что если мы допускаем существование инстинкта смерти, то должны также допустить, что в самых глубинах мозга существует и ответная реакция на этот инстинкт. Так как борьба между инстинктом жизни и инстинктом смерти сохраняется на протяжении всей жизни, этот источник тревоги никогда не исчезает и является постоянным фактором всех ситуаций, ее вызывающих. Riviere (147) утверждает, что «интенсивный страх смерти является фундаментальным элементом нашей жизни, так же глубоко укоренившимся в нашем подсознании, как сама жизнь, и его осознанию препятствуют все известные защитные механизмы». Мой собственный клинический опыт подкрепляет впечатление о том, что тревога по отношению к смерти является всеобщей, но я бы принял во внимание возможные исключения. Помимо случаев дефицитарных состояний таких, как старческая деменция, к исключениям могут относиться личности с недифференцированным чувством времени, описанные Eissler (9), а также личности с нетравматическим опытом детства. При том, что являющийся результатом деятельности инстинктов смерти или самосохранения страх смерти может быть признан универсальным, в выраженности и проявлениях тревоги смерти, основанных на обстоятельствах жизни, наблюдаются значительные различия… Базирующаяся на инстинктах или экзистенциальная тревога, возможно, является неотъемлемой частью человеческого состояния, но все ли мы страдаем от основанной на опыте, или «невротической», тревоги? Kallen (138) говорит об «искренних и мужественно принимающих страдания душах, которые уверены, что смерть – это полное исчезновение, но не чувствуют страха, которые так беспечно относятся к смерти, что даже презирают ее». Но это сознательная установка, и чем глубже мы изучаем примеры провозглашаемого безразличия или другие реакции, помимо страха, тем яснее становится, что мы имеем дело с защитой от страха. Само существование табу по отношению к смерти и все эвфемизмы, ее обозначающие, магические установки, различные способы противостояния фобиям, бесполезные садистические и мазохистические защитные механизмы, потребность в религии, философские попытки найти «ответ» на смерть – все это доказывает, что тревога по поводу смерти вездезуща, и что она является чем-то большим, чем просто страхом небытия. Не столько сам факт смерти порождает все эти реакции, сколько угроза трагического исхода, сопряженного с травмами; тревога не возникает сама по себе или из инстинктов, она появляется благодаря индивидуальному опыту раннего возраста. Неважно, является ли страх катастрофической смерти универсальным. Так много людей страдает от него и его последствий, что можно считать этот страх силой первостепенной важности в определении судьбы индивида и всего мира.

Протест. Нет такого неприятного аффекта, который не могло бы быть отнесено к реакциям человека на свою смерть. Некоторые из них, такие как антипатия, сильная неприязнь, отвращение, омерзение, являются не более чем синонимами страха и берут в нем свое начало. Абсолютная тщетность протеста против неизбежности смерти вызывает чувство, о котором редко говорят, но которое часто находит отражение в стихах. Привожу часто цитируемые строки Dylan Thomas (142):

«Не умирай спокойно в эту прекрасную ночь…

Злись, злись на то, что свет уходит прочь».

А также строки Margaret Irish (143):

«Смерть не возмещается, она тщетна и горька,

И бесполезно громко рыдать, протестуя

С чувством ужасного горя, противясь ей

До самого последнего движенья и вздоха.

В отчаянной битве сознание и тело

Тщетно пытаются отдалить свою смерть».

Unamuno (29) восклицает:

«Если нас ожидает небытие, давайте считать это несправедливостью, давайте сражаться против назначенного нам удела, пусть даже и без надежды на победу; давайте, подобно Дон Кихоту, бороться с ним».

Такой вызов порожден отчаянием, как это мучительно ярко показано в книге «Трагический смысл жизни»; но если отвращение или вызов уменьшают чувство беспомощности, можно сказать, что они имеют позитивное значение.

Протест становится чем-то большим, чем просто яростное возмущение против неизбежного рока, когда он направлен против тех аспектов смертности, которых можно избежать. Он может быть направлен против войны, геноцида, высшей меры наказания и всех форм разрушительности, в отношению к человека. Эти переживания, вполне приемлемые сами по себе, могу быть проекцией страха и гнева из-за угрозы собственному существованию. И не обязательно отражают гуманистические тенденции. Негодование становится более объективным, когда дело касается несправедливости угрозы катастрофической смерти. В таком случае речь идет не только об этическом протесте, но и о мужественной решимости постичь значение угрозы, повернувшись к ней лицом. Коллективное понимание скорее, чем существующее общее отрицание, могло бы привести к совместным действиям в поисках всеобщего средства защиты.

Скорбь и сожаление. Установкой, независимой от страха смерти (хотя, конечно, она может сосуществовать с ним), является скорбь: скорбь о кратковременности жизни, когда человек оборачивается посмотреть на нее, и скорбь из-за утраты всех радостей и даже горестей, которые придавали ей индивидуальность. В преклонном возрасте горькая печаль посещает мысли о прекращении отношений, о разлуке с любимыми. Скорбь может смешиваться с сожалением и доходить до отчаяния у пожилых людей и особенно у умирающих: сожаление о постыдных поступках и не искупленных грехах, сожаление о неисполненных стремлениях и удовлетворении, в котором человеку было отказано или от которого он отказался сам. И отказывающееся поведение, и лишения могли быть навязаны страхом жизни, но уже поздно начинать все сначала. Это чувство сожаления чаще и острее испытывают женщины, чем мужчины.

Мазохизм. Мазохизм как установка по отношению к смерти есть часть мазохизма как установки по отношению к жизни. Для человека это основной способ реагирования на садизм других людей и свой собственный вызывающий садизм у других. Покорность, особенно с дополнительными значениями любви и сексуальности, гораздо больше присуща женщинам, чем мужчинам, как в жизни, так и в фантазиях о смерти.

Зависть к живым и досада. Хотя зависть к тем, кто продолжит существование после чьей-то смерти, и досада при мысли, что они смогут получить от нее какую-то выгоду, не являются установками в полном понимании этого слова, они могут очень сильно окрасить реакцию на умирание. Даже у детей доподросткового возраста, как обнаружил Caprio (246), «чувство зависти к тем, кто остается жить», является превалирующим. Malraux (147) говорит об умирающих людях, «исполненных злобой на своих собратьев, которые увидят следующий рассвет». А что касается мысли о том, что другие станут (или вообразят себе, что стали) богаче после нашей смерти, то Марк Аврелий в своих «Размышлениях» предлагает ее в качестве утешения – весьма сомнительного, на мой взгляд. Может возникнуть чувство удовлетворения от мысли о любой выгоде, которую получат любимые люди. Но может также возникнуть и горькое чувство обиды от мыслей о преимуществах, которые получат враги, которые могут состоять в родственной связи с умирающим человеком.

Отчаяние. К категории отчаяния мы можем отнести несколько установок, все пессимистические или «трагические» установки по отношению к жизни потому, что смерть – это завершение, и все реакции на мысль о собственной смерти, мучительные и полные жалости к себе. Человек может верить в счастливую загробную жизнь и в тоже время быть в отчаянии от приближающейся смерти. Я думаю, что такое пораженчество представляет собой провал защиты от трагических значений смерти.

Стыд и позор. В заключение можно упомянуть установки, которые, возможно, не так часто встречаются, но причиняют сильные страдания, например, стыд и позор. Сэр Thomas Browne говорит в своем труде Religio Medici: «Я не столько боюсь смерти, сколько стыжусь ее. Это позор и бесчестье нашей природы, что одно мгновение может так обезобразить нас, что наши ближайшие друзья, жена и дети будут испуганно и с содроганием смотреть на нас». Это «заставляет меня желать, чтобы пучина вод поглотила меня, и я бы погиб в ней, невидимый и не оплаканный, без любопытствующих глаз». Eissler (9) упоминает позор умирания, ужасное чувство, что ты избран для смерти, в то время как жизнь продолжается. Он рекомендует врачу сделать умирающему пациенту подарок, который символически означает часть жизни врача, и таким образом, позор превращается в умирание вместе.

Позитивные установки

Мужество. Могу откровенно сказать, что я считаю мужество единственной истинно позитивной установкой. Не мужество существовать вопреки небытию, а мужество совладать с тревогой катастрофической смерти. Это требует смелости вступить в конфронтацию с ее значениями. Религия не дарует истинной смелости; именно ее отсутствие и создает потребность в религии. Утешения философии и увещевания экзистенциалистов являются бесполезными перед лицом подсознательного страха смерти. (Schilder (63) называет заявления философов о смерти «бессмысленными».) В главе 6 я вернусь к тому, в чем заключается значение мужества и как его можно поощрять в психотерапии.

Стоицизм. Является ли стоицизм добродетелью, зависит от того, что именно понимать под этим словом. Если оно обозначает моральную силу духа, то имеет позитивное значение; если же оно обозначает пассивность, фатализм или апатию, то это мазохизм, отчаяние или чистейший самообман. Смирение при затяжном, приносящем боль недуге, или в утомительном преклонном возрасте может быть искренним, но при любых других обстоятельствах вряд ли может считаться позитивной установкой.

Фамильярность по отношению к смерти. Может ли практика существования с постоянными мыслями о кончине быть эффективным способом лишить смерть ее ужасов? Вот какого мнения придерживается Montaigne:

«Концом нашей гонки является смерть. Это необходимый объект нашей цели, который пугает нас, как можно сделать шаг без приступа дрожи? Лекарство, которое использует чернь, – не думать об этом; но из какой тупости происходит их слепота? …. Давайте разоружим ее [смерть], избавим ее от новизны и непривычности, давайте говорить о ней и держаться с ней накоротке, и пусть в наших мыслях она будет самым частым гостем».

Но Спиноза в своей «Этике» говорит «Свободный человек меньше всего думает о смерти; и мудрость заключается в размышлениях не о смерти, а о жизни». В реальности, как раздумья о смерти, так и игнорирование ее в своих мыслях, имеют мало отношения к свободе или мудрости. Исключение смерти из мыслей является ее отрицанием, в то время как задержка на ней – противофобией. Montaigne позднее сам осознал бесполезность озабоченности и советовал, что бы «жизнь не была потревожена беспокойством о смерти». Любой из этих путей является не установкой, а симптомом страха смерти.

Героизм. Желание принять геройскую смерть является позитивным мотивом. Исторически, смерть в битве считается благородной, а к мученической смерти относятся с благоговением. Насколько более желанной является жертвенная гибель за благородное дело, чем смерть от дряхлости или в автокатастрофе! Героическая смерть превращает необходимость в выбор, придает смысл бессмысленному событию и дарует бессмертие в глазах общества. Также может присутствовать скрытый мотив, например, такой, как противофобия или эксгибиционизм, и смерть только происходит при героических обстоятельствах, тогда как установка совсем другая. Возможно, мы меньше бы боялись смерти, если бы были уверены, что смерть наша вызовет восхищение, и мы не будем выглядеть жалкими и беспомощными перед лицом неизбежного рока. Смерть, имеющая цель, преодолевает угрозы катастрофической гибели.

Творческая жизнь. Противоположностью пессимистической установке по отношению к жизни является то, что можно назвать установкой творчества. Обе берут начало в тревоге перед смертью; но только одна из них является пораженческой, в то время как другая – утверждающая. (Я не имею в виду, что творческая деятельность есть ничто иное, как ответ на смерть.) Согласно описанию Choron (28), креативная установка состоит не в том, чтобы использовать дарованную жизнь для псевдо-эпикурейского погружения в чувственные удовольствия, а в том, чтобы жить полной жизнью. Он цитирует Гете, который верил в то, что для деятельного человека смерть теряет свой пугающий аспект, и что осознание своей смертности не оказывает парализующее воздействие на человека, а, наоборот, стимулирует его. Мы можем усомниться в том, насколько эффективной является творческая жизнь для преодоления тревоги, так как мы знаем, что сам Гете и многие другие исторические личности страдали от «танатофобии»[6]. Подобно религии, продуктивная жизнь может быть мотивирована потребностью избежать тревоги, но она не является лекарством. Даже если бы творческая деятельность в любой форме смягчала бы страх, сравнительно небольшое количество людей способно на нее, а простая активность – напрасна. Коллективное стремление к повышению благосостояния и удовольствиям, а также деятельность ради нее самой, – характеристика культур с высоким уровнем тревоги по отношению к смерти; в восточных культурах можно встретить большее принятие смерти и меньшую агрессивность. Более того, творческие усилия должны поддерживаться постоянно, и период творческого кризиса, ухудшение качества или нетрудоспособность способны привести к отчаянию.

Восхваление смерти. В эту категорию можно отнести романтические чувства – любовь к смерти, гимны, восхваляющие ее, радостное принятие ее, и так далее. Нет необходимости исследовать каждое чувство в отдельности, так как, после того, как мы уберем тот или иной из трех факторов: 1) избавление от страха перед жизнью или отвращение к ней, 2) ожидание рая, или 3) отрицание страха смерти (последний, несомненно, решающий), от первичного мотива почти ничего не останется. Выражаемые установки настолько далеки от единства, настолько нереальны, что могут рассматриваться как реакционные образования. Сами поэты-романтики обнаруживали страх смерти. Шелли (Shelley), который искал смерть (150), сказал «В человеке есть нечто враждебное небытию и смерти», а Китс (Keats), который «был наполовину влюблен в смерть, приносящую покой», также писал: «Когда страшусь, что смерть прервет мой труд … Тогда один на берегу вселенной стою, стою и думаю – и вновь в Ничто уходят Слава и Любовь.» Я не знаю, какая извращенность может заставить человека видеть «высшую красоту в красоте, которую обвиняют». (151) «Смерть и Любовь, подобно сестрам, были до такой степени схожи для поэтов-романтиков, что стали единым двуликим целым, исполненным разложения и грусти, и смертельным в своей красоте, – красоте, у которой чем горше вкус, тем сильнее наслаждение». Но я знаю, что «агония» романтиков неискренна. Я согласен с Сhoron (28), что такие установки отражают неспособность взглянуть в лицо реальности, и та часть реальности, к которой невозможно повернуться лицом, и есть сама смерть. Я также не верю радостному принятию смерти потому, что жизнь вознаграждает (152); жизненные радости (и горести) призывают нас к жизни.

Не следует смешивать любовь к смерти и смерть в качестве любви. Многие женщины воспринимают смерть в роли возлюбленного, а акт умирания становится для них осуществлением акта любви. Можно считать искренними строки Elizabeth Barret Browning из ее Португальских Сонетов:

«Догадайся, кто держит тебя в объятиях?»

«Смерть» – отвечала я; но прозвенел

серебряным звоном ответ:

«Нет, не Смерть, а Любовь».

Смерть также может быть актом милосердия, – не просто прекращением страданий, но как представляет себе это Thomas Wolfe (153) в следующих строках:

«Прикасалась ли ты к чему-либо без любви и сострадания. Смерть? Гордая Смерть, где бы мы не встречались с тобой, ты всегда приходила с милосердием, любовью и состраданием, Смерть, и приносила всем нам свои слова жалости, прощения и избавления … Разве не предлагала ты нам пищу, чтобы утолить наш голод, возросший до безумия, разве не давала ты нам цель, которую мы искали и не могли найти, уверенность, покой, которого так жаждали наши измученные души, разве не уготовила ты в своем темном доме конец всем мучительным блужданиям и волнениям, всегда терзающим нас?»

Желание смерти

Желание умереть является не просто реакцией, вызванной неблагоприятными обстоятельствами, но частью основной амбивалентности, включающей в себя страх смерти, желание смерти других людей, садистские импульсы, желание быть убитым и мазохистские импульсы. На этом настаивают те, кто согласен с идеей об инстинкте смерти и с тем, что желание смерти есть ничто иное, как прямое выражение этого инстинкта (154, 155). Но это невозможно доказать, потому что инстинкт смерти, согласно определению Фрейда, действует внутри организма и либо сливается с инстинктом жизни, либо выражается через агрессию. Не было описано ни одного случая, в котором про желание смерти можно было бы сказать, что оно отражает инстинктивные стремления. Даже если перед нами то, что кажется желанием смерти, независимым от жизненного опыта, как у женщины, о которой сообщил Hall (115)[7], мы не знаем, что могла бы обнаружить психотерапия, и было ли желание предметом уничтожения. Jones (156) замечает, что анализ желания смерти доказывает, что оно является ничем иным, как артефактом в развитии индивидуума, а Menninger (157), поддерживающий идею о инстинкте смерти, говорит, что сознательное желание смерти никогда не является открытым проявлением инстинкта.

Хотя стремление к смерти основано на опыте, оно является глубоко укоренившимся и почти таким же всеобщим, как страх смерти. На самом деле, можно прийти к выводу, что страх – это реакция на желание. Стремление к матери, если не для того, чтобы вернуться в ее лоно, то в поисках питания, всегда сопровождается боязнью уничтожения. Но именно угроза немедленной смерти создает тенденцию к регрессии. Вопрос не в том, что является первичным; желание и страх составляют амбивалентное чувство. Желание смерти следует отличать от пассивной покорности деструктивным импульсам другого человека, что, по моему убеждению, встречается не так уж редко и является основным определяющим фактором самоубийства.

Философы-пессимисты и поэты-романтики не высказывают отчетливо желание смерти. Тем не менее, в произведениях художественной литературы можно найти намеки или интуитивное понимание. Можно упомянуть несколько романов: «Спаркенброк» Чарльза Моргана (40), «Смерть в Венеции и Волшебная Гора» Томаса Манна (158) (159), «Лорд Джим» Конрада (160), «Лавка Древностей» и «Тайна Эдвина Друда» Чарльза Диккенса (161). Романы Хэмингуэя и поэзия Т.С. Эллиота содержат более завуалированное желание смерти, в то время как в некоторых произведениях Джона Донна оно становится почти откровенным (162). Автобиографические работы могут выражать это желание очень ярко (163), (164).

Желание смерти может быть обнаружено во многих повседневных видах деятельности, в подсознательном выборе, в способах приспособления, в антиобщественном поведении, в реакциях на стресс, в подверженности несчастным случаям, в пагубных привычках (аддикциях), в неврозах и в депрессивных состояниях, в определенных психосоматических недомоганиях и органических болезнях. Hallman (49) приводит длинный перечень его проявлений:

«Желание смерти принимает много разных форм. Это инертность, которая наваливается на нас, притягательность бездействия. Оно становится побегом от боли и страдания, ненадежности и напряжения, это уход от процесса роста, это жертва. Это неспособность к интеграции. … Это желание покоя для разума, прекращения суматохи. Это потеря автономности и энергии. Оно действует как консервативная жизненная тенденция: платоническое влечение к чему-то неизменному, постоянному, абсолютному. И диаметрально противополое: это инфантильное желание самопоглощения, это инцест, это Фаустовское желание полного удовлетворения».

Для того, чтобы проследить за всеми ответвлениями страха смерти и желания смерти, потребовалось бы изложение динамической психологии и долгий экскурс в область антропологии, социологии и органической медицины.

Резюме

В этой главе мы обратились к индивидуальным подтекстам значения смертности, рассмотрев установки по отношению к ней. У одного и того же человека установки многочисленны и противоречивы, варьируют от простого мнения до глубоко скрытой предрасположенности. Для того, чтобы раскрыть установки, оказывающие серьезное влияние на мотивацию, необходимо проникнуть в глубокие слои психики, используя проективные методики и интуитивный анализ.

Установки, вынесенные из опыта младенчества, предшествуют тем, которые появляются благодаря культуре или религии. На самом деле, коллективное представление является результатом совместного действия индивидуальных установок. Вопрос о том, бессмысленна ли жизнь по причине своей ограниченности во времени, или это, наоборот, придает ей особый смысл, по-видимому, возникает из-за страха. Образы и ассоциации формируются у человека под воздействием смерти других людей, но только потеря амбивалентно любимого объекта существенным образом влияет на его установки. Реакции могут относиться не только к самой смерти, но и к процессу умирания, а также к возможному загробному существованию. Это все фазы единой концептуальной системы, созданной угрозой трагической смерти. Два неизвестных «когда» и «как» смерти пугают потому, что люди боятся преждевременной и трагической смерти. На установки влияют субъективные жизненные ожидания, варьирующие по степени вероятности от надвигающегося неотвратимого уничтожения до повышенного риска. Конфронтация со смертью, даже просто размышления о ее неизбежности и окончательности, пробуждает тревогу и защитные механизмы, ассоциирующиеся с идеей трагической гибели. В преклонном возрасте страх смерти у человека не ослабевает. У женщин он чаще проникает в подсознание, чем у мужчин. Одна из причин этого кроется в том, что страх связан с биологическими функциями. У женщин в большей степени выражены мазохистские и садистские (проявляющиеся слабее) защитные тенденции. Религия, возможно, больше не инспирирует страх смерти, но и не смягчает его.

Мысли о смерти сопровождаются неприятными эмоциями, и доминирующей из них является страх (или тревога – термины используются взаимозаменяемо). Хотя другие негативные реакции могут просто сосуществовать со страхом, часто они заменяют собой страх или обеспечивают защитные механизмы. Можно сказать, что наиболее эффективные из них имеют позитивное значение. Танатическая тревога, по-видимому, является всеобщей и имеет отношение не только к самой смерти, но и непредвиденным обстоятельствам, которые могут ее сопровождать. С умиранием ассоциируется беспомощность перед лицом агрессии, исходящей от человека или одушевленного объекта. Некоторые элементы этого комплекса подавляются, иногда подавляется весь комплекс целиком. Эффективность подавления зависит от силы защитных механизмов, а некоторые другие установки могут быть интерпретированы как отрицание страха и всего, что с ним соотносится. При неприязни и отвращении чувство беспомощности выражено меньше, чем при страхе, и эти установки могут иметь характер защиты; когда протест направлен против аспектов смерти, которые не являются неизбежными, он имеет этическое содержание. Презрение к смерти, как правило, не искренне. Скорбь и сожаление обычно появляются в преклонном возрасте и могут отчасти быть реакциями на депривации, вызванные страхом перед жизнью, который, в свою очередь, является страхом пред угрозой карающей смерти. Мазохизм – это примирение с угрозой, стоицизм, (в смысле – фатализм), является признаком мазохизма или самообмана. Попытка десенсибилизации страха перед смертью путем приучения к мысли о ней является противофобным действием. Умереть с какой-то целью – позитивная установка, если только она не несет в себе значение эксгибиционизма или противофобии. Творческая жизнь не избавляет от тревоги. Восхваление смерти – один из самых прозрачных механизмов защиты, но установка по отношению к смерти как к любви или милосердию может не нести характера защиты. Единственной истинно позитивной установкой по отношению к смерти и ответом на страх перед ней служит мужество, мужество встретить тревогу комплекса трагической смерти лицом к лицу и совладать с ней.

Желание смерти, также как и страх перед ней, является изначальным и вместе с мазохистскими и садистскими тенденциями принадлежит к основным формам отношения человека к смерти.

Анализу психологического содержания смерти через значения и установки, привел к выводу о том, что проблема смерти – это проблема страха, а проблема страха – это проблема страха перед трагической смертью. В следующей главе источники страха смерти будут подвергнуты более глубокому исследованию, а в главе 4 будет рассмотрен источник, который, по моему мнению, вносит наиболее весомый вклад в трагическое значение смерти.

Глава 3

Происхождение страха смерти

Причинно-следственные связи страха смерти неоднозначны. Даже объяснения, находящиеся в одном измерении, – «естественная» реакция, опыт рождения, обстоятельства жизни, разлука, страх кастрации, боязнь наказания, религиозные учения, культурные механизмы, – весьма разнообразны, что указывает на многомерные тенденции. На самом деле, вопрос происхождения страха смерти является сложной проблемой, имеющей, и общие для всех компоненты, и зависящие от индивидуального опыта. Мы начнем с независящих от жизненного опыта факторов, затем рассмотрим внутриутробное существование и рождение, вклад которых подчиняется действию как общих, так и индивидуальных закономерностей. В заключении мы обратимся к постнатальным факторам, которые также вносят вклад и в саму танатическую тревогу, и в ее структуру. В ходе рассуждений мы также коснемся тем материнского деструктивного влияния и значений тревоги.

Источники, не относящиеся к жизненному опыту

Филогенетические источники

Общая основа, базирующаяся на инстинктах. Schur (165) указывает, что устанавливая иерархию угрожающих человеку ситуаций и ответных на них реакций, нельзя останавливаться только на онтогенетическом происхождении, необходимо рассмотреть и филогенетические источники. Реакция на опасность, как и природа опасности, до некоторой степени, а для человека – в значительной степени, определяется врожденными данными. Обе части феномена тревоги, – высвобождение возбуждения и ответ на него, – имеют филогенетическое происхождение. Kotsovsky (166) в общих чертах описывает, свойственные животным различные рефлексы и реакции, относящиеся к самосохранению, Szekely (167) приписывает происхождение пускового механизма человеческого страха остаточному явлению от «схемы врага» у животных (два глаза и лоб). Боязнь незнакомых людей у младенцев, по его мнению, является не страхом потери объекта, а реальным архаическим страхом, высвобожденным в результате действия этого филогенетического ключевого раздражителя.

Shaler (168) рассматривает страх смерти в эволюционной перспективе. Он делает наблюдение, что для индивида свойственно быть объектом нападения со стороны окружающего мира; человек всегда вынужден жить в ожидании атаки, которая может сопровождаться болью и даже смертью. Следовательно, создания пугливые, до такой степени, что они могут расходовать излишек энергии на спасение бегством, с большей вероятностью сумеют уйти от опасности и, в результате, выжить. Их потомство наследует их робость, поэтому, благодаря естественному отбору, этот характерный признак со временем будет усиливаться. Таким образом этот процесс будет длиться до тех пор, пока все умные особи не станут пугливыми. В ходе эволюции у человека сохранилось значительное количество животного страха. Wilson (169) также убежден, что страх смерти является частью общего чувства опасности, организованной функцией сигнала тревоги, и принадлежит нашему органическому наследию. Он представлен соответствующим механизмом деятельности нервной системы, который при необходимости активизируется и вызывает состояние тревожности. У многих людей он развит так сильно, что их можно охарактеризовать как находящихся почти постоянно в неустойчивом душевном состоянии. Hall (155) также придерживается мнения, что этот механизм может неожиданно пробудиться и прийти в действие со значительной интенсивностью, иногда это происходит с определенной периодичностью. Паническая реакция, согласно Meerloo (170), возникает при неожиданном осознании человеком своей беззащитности перед опасностью, и этот страх является пережитком инстинктивной реакции на опасность в доисторические времена. Относительно страха смерти у беременных у Deutch (171) возникло впечатление, что в его основе лежит «нечто глубокое и примитивное» и что этот стихийный страх является «унаследованным женщинами».

Три разных основных тенденции могут быть идентифицированы в качестве источников страха смерти: инстинкт самосохранения, инстинкт смерти и инстинкт каннибализма.

Zilboorg (102) указывает, что даже сам термин самосохранение подразумевает усилие, направленное против разрушающей силы; аффекивным аспектом этого усилия является страх, страх смерти. Becker и Bruner (172) полагают, что если страхи, помогающие организму в борьбе за существование, могут быть названы страхами смерти, то тогда и младенец, и ребенок испытывают этот страх, не зная об этом. Отвращение к смерти можно рассматривать как составную часть любви к жизни, так как оба эмоциональных переживания являются проявлениями одного и того же импульса. Jelliffe (173) говорит (подтверждая мнение Hall (115), что страх смерти является оборотной стороной стремления к жизни и возникает при любом воспрепятствовании высвобождению энергии либидо. Santayana (174) также заявляет, что радикальный страх смерти есть ничто иное, как любовь к жизни. Эта любовь не является чем-то рациональным или основанным на жизненном опыте; это нечто эпигенетическое и спонтанное. Следовательно, попытки противопоставить какие-нибудь аргументы страху смерти, который является просто другим названием жизненной энергии или тенденции к самосохранению, будут тщетны и бесполезны.

Концепция инстинкта смерти Freud содержит парадокс: нас побуждает к смерти неудержимое влечение, но, тем не менее, «в подсознании, по-видимому, не содержится ничего такого, что могло бы придать содержание концепции уничтожения жизни». Если, как считал Freud, энергия инстинкта смерти должна быть воплощена в агрессию для того, чтобы сохранить жизнь, то разве не предполагается, что чувство опасности есть ничто иное, как отток энергии в другую область? И разве не осталось бы в подсознании ни следа от угрозы уничтожения? Klein (140, 175), как уже было отмечено, доказывает, что если признать наличие существования инстинкта смерти, то следует признать и наличие подсознательной реакции на него в форме страха смерти. Согласно мнению Federn (176), признание существования постоянной угрозы самоуничтожения помогает нам намного лучше понять природу тревоги. Boutonier (155), также убежден, что тревога связана с осознанием наличия инстинкта, который толкает нас навстречу несчастиям и смерти.

Любая другая концепция смерти как унаследованной тенденции, например, закон необходимости смерти Ehrenberg (16) или «танатропизм» Szondi (177), несет в себе предположение о подсознательном восприятии опасности.

Heilbrunn (178) спрашивает, почему молодой организм уклоняется от раздражителей как будто бы они являются ужасными разрушительными силами? Возможно, тревога может быть вызвана угрозой, обычно дремлющей в организме, но легко активизирующейся при воздействии сравнительно безвредных внешних и внутренних стимулов. Может ли этот основной страх быть унаследованным и соответствующим врожденной способности к тревоге? Можно предположить, что страх у животных происходит от опасения быть съеденным, и что человек в процессе филогенеза унаследовал этот страх. Тревога из-за возможности быть съеденным является для нас жизненно важным предупредительным сигналом, и с самого рождения присутствует в нашей психической жизни. Мифы, легенды и сказки изобилуют персонажами и историями, отражающими сильнейшие опасения быть проглоченным. Они являются попытками воплотить вечный, смутный ужас в образе чудовища. Напряжение тревоги из-за боязни быть съеденным убывает с уменьшением биологической беспомощности, но в травмирующих ситуациях резко увеличивается. Благодаря своему постоянному давлению и задействованию защитных механизмов динамическая сила этого страха глубоко проникает в нашу энергетическую систему.

Simmel (105) придерживается аналогичного мнения. Он уверен, что основой самосохранения служит инстинкт поглощения, и что его органическим источником является желудочно-кишечный тракт. Мы унаследовали тенденцию к поглощению от наших животных предков, а не от наших прародителей-каннибалов, которые просто передали нам ее. Все разнообразные агрессивные проявления, которые могут развиться в процессе жизни, есть ничто иное, как производное от примитивных требований желудочно-кишечного тракта. Уничтожение объекта путем его поедания служит целям самосохранения.

Коллективное бессознательное. Принимается без доказательств, что коллективное бессознательное, концентрированная субстанция жизненного опыта всего человеческого рода, содержит архетипы уничтожения, которые могут служить источником страха смерти. Williams (179) утверждает, что для того, чтобы объяснить силу и живучесть фобий, связанных со смертью, необходимо допустить, что имеется архетип, тяготеющий над клиентом. Jung (180) заявляет, что все материнские символы могут иметь как благоприятное, так и зловещее значение. Архетип матери в своих негативных проявлениях несет дополнительное значение чего-то скрытого, тайного и темного, бездны, мира мертвых, чего-то, что поглощает, соблазняет и отравляет, чего-то ужасающего и неизбежного. Все это вредоносное воздействие, которое, по описаниям, приведенным в литературе, оказывает на детей мать, на самом деле исходит не от нее самой, а, скорее, от архетипа, спроецированного на нее. Затем Jung замечает, что травматические последствия, вызванные влиянием матери, могут быть разделены на 2 группы: 1) те, которые вызываются чертами характера или установками, на самом деле присутствующими у матери; и 2) относящиеся к чертам, отсутствующим у матери в реальности, которые представляют собой более или менее фантастические проекции. Jung признается, что он взял за правило искать причину младенческого невроза в первую очередь в матери, так как в большинстве случаев родители, особенно мать, служат причиной определенных нарушений.

Итак, Jung утверждает, что все плохое влияние, оказываемое матерью, может быть приписано архетипу плохой матери; затем он делает поправку на существование действительно плохих матерей; и в конечном итоге он признает, что в большинстве случаев младенческих неврозов виноват реальный родитель, особенно мать. Я полагаю, что такова судьба всех архетипов в тех случаях, когда исследователь обращается от спекулятивных идей к клиническому анализу проблем поведения. Если и существует архетип «грозной» матери, разве не появился он в процессе развития человечества благодаря реальным матерям и их подлинным деструктивным появлениям?

Очевидно, коллективное бессознательное скрывает в себе не только зловещие, угрожающие смертью фигуры и символы, но также и древнейшие способы защиты от уничтожения. Henderson и Oakes (181) утверждают, что где бы мы ни встретились с темой смерти, будь то в постоянно повторяющихся мифах или сновидениях, можно сделать наблюдение, что она никогда не встречается сама по себе, как финальный акт уничтожения. Обычно это часть цикла, включающего в себя смерть и возрождение, или условие, необходимое для того, чтобы представить трансцендентальность жизни через опыт воскрешения из мертвых. Еще одна тема – тема инициации, благодаря которой появляется модель архетипа, позволяющего душе переместиться с одной стадии развития на другую.

В любом случае, все то архаическое в человеческой психике, что можно передать по наследству, а я полагаю, что такого довольно много, создано наглядно-действенным и наглядно-образным мышлением, сохранившимися у индивида в процессе онтогенеза. Возможно, происхождение архетипов в меньшей степени обязано филогенезу, чем инфантильным образам реальных людей и ситуаций. Если они и являются универсальными, то потому, что переживания, которые они отражают, встречаются у каждого поколения.

Экзистенциальное происхождение

Предпосылкой экзистенциальной онтологии является утверждение, что танатическая тревога появляется в процессе существования. Ее единственным источником является осознание ограниченности человеческой жизни во времени или полная уверенность в последующем небытии. Tillich (25) приводит краткое определение концепции:

«Первое суждение о тревоге таково: тревога – это состояние, в котором человек осознает возможность собственного небытия.… Тревогу порождает не абстрактное знание о существовании небытия, а осознание факта, что небытие является частью собственного бытия. Тревога появляется не из-за понимания того, что все преходяще, и даже не из-за переживания смерти других людей, а из-за того, что впечатления от этих событий накладываются на скрываемое от себя самого осознание человеком того, что он тоже должен умереть. Тревога – это ограниченность жизни, переживаемая как ограниченность собственной жизни. Эта тревога естественна для человеческого рода… Экзистенциально, каждый из нас понимает, что прекращение биологического существования означает полную потерю своего «я». Неискушенный ум инстинктивно понимает то, что формулирует искушенная онтология… Базовая тревога, тревога, возникающая, по причине ограниченного во времени бытия, перед угрозой небытия, не может быть уничтожена. Она принадлежит самому существованию».

Из этой формулировки трудно понять, является ли «осознание» ограниченности жизни во времени сознательным знанием о смертности человека, или оно является «скрытым», или даже «инстинктивным». В связи с этим возникает проблема онтологического происхождения танатической тревоги: хотя с философской позиции можно создать ее концепцию в чистом виде, эмпирически невозможно отделить этот источник тревоги от других. Инстинкт, по-видимому, является более существенной детерминантой, и его действие исчерпывающим образом объясняет природу тревоги, что делает лишним обращение к понятию Dasein, то есть образ жизни человека. Как можно отделить тревогу, приобретенную в онтогенезе, от тревоги архетипического происхождения? Может ли опыт рождения не создать прообраз ситуации, и разве не возможно, что определенные универсальные, или почти универсальные переживания младенчества, – на самом деле, само состояние младенчества, – создают тревогу, которая, по-видимому, присуща структуре жизни?

Обобщая теории о происхождении страха смерти, которое не связанно с личным опытом индивида, мы приходим к выводу о том, что до появления знания о смерти существовали, по крайней мере, некие предпосылки. Даже если мы в принципе отвергнем существование инстинкта смерти или родственных ему сил, таких, как коллективное бессознательное и онтологическая основа, у нас останутся инстинкт самосохранения и инстинкт каннибализма (или только инстинкт самосохранения). Но если бы существовали только филогенетические источники происхождения тревоги, она бы подчинялась стремлению к жизни. Тем не менее, мы знаем, что тревога может быть деструктивной, а также служить главной причиной патологических образований. Очевидно, что к биологической основе необходимо добавить жизненный опыт индивида. Этот опыт начинается с момента зачатия.

Внутриутробное существование и рождение

Перинатальный период

До недавнего времени считалось, что развитие плода является неадаптивным, то есть, что это направляемый генами процесс развертывания потенциальных возможностей, протекающий без вмешательства извне. Предполагалось, что плод ведет под материнской защитой существование, не подверженное действию экзогенных факторов. Плод считался «зачатком», а не индивидом. Аномалии развития приписывались наследственности или грубым нарушениям в процессах обмена веществ; идея о влиянии на плод эмоций матери казалось относящейся к области фольклора. Теперь мы знаем, что плод подвержен стрессам, и намного сильнее реагирует на раздражители, чем это предполагалось ранее (182). С самого момента зачатия он ведет борьбу за существование(188). Правильное развитие зависит от поддержания состояния гомеостаза в среде, окружающей плод, т. е., в утробе матери, и слишком серьезные физиологические отклонения могут вызвать нарушения развития и даже смерть. Недостаток кислорода, например, может вызвать не только дефекты, которые могут выглядеть как наследственные, или органические, поражения мозга, но также определенные врожденные девиации в темпераменте и поведении. Неблагоприятные последствия обуславливаются воздействием многих, связанных с состоянием матери факторов, например, недостаточного питания, расстройства деятельности эндокринной системы, вирусных инфекций, радиации, наркотиков. Наконец, становится все более очевидным, что плод реагирует на материнскую тревогу и, возможно, даже на враждебные установки, и это может причинить ему вред. То, что плод способен на испуг, можно убедиться, наблюдая за его более энергичным шевелением и учащающимся сердцебиением (во время последнего триместра беременности) в ответ на громкий шум или вибрацию. Последствия возбуждения накапливаются в мозгу плода, о чем свидетельствуют наличие у новорожденных таких отклонений, которые коррелируют с эпизодами в жизни матери, вызвавшими у нее сильные эмоциональные переживания, и которые не исчезают с возрастом. Несомненно, мозг плода способен запечатлевать «крохи» переживаний на самых ранних этапах своего развития. Cushing и Cushing (184) убеждены, что плод способен отличать «по-настоящему агрессивное воздействие» на 14 неделе своего развития. Можно предположить, говорят они, что хотя мозг плода еще не развит, он может регистрировать болезненные стимулы и это может спровоцировать появление чувства враждебности. Если это так, то развитие личности начинается именно в это время.

Исследования Fels Reseach Institute (185) за последние четверть века представили неопровержимые доказательства того, что эмоциональные переживания матери во время беременности вызывают существенные аномалии у новорожденных. Те из них, которые, находясь в утробе матери, были подвергнуты избыточной стимуляции, не только имеют при рождении рост и вес меньше обычного, но также более раздражительны, у них наблюдается повышенный мышечный тонус, непереносимость некоторых видов пищи и расстройства деятельности пищеварительного тракта. Lester W. Sontag, директор Института, говорит, что такой новорожденный, «который после своего появления на свет является во всех отношениях невротичным младенцем – это результат неудовлетворительного состояния среды, окружавшей плод». Исследования показали, что те дети, которые в утробе матери демонстрировали чрезмерную активность, в два с половиной года испытывают затруднения общения; скорее всего в возрасте от 22 до 25 лет они, возможно, тоже будут испытывать подобные затруднения (по крайней мере, лица мужского пола). Корреляционные связи между событиями перинатального периода и проявляющимися позднее чертами личности показывают, что отклонения от нормы появляются не только вследствие воздействия внутриутробных факторов, но также и в результате постнатального опыта. Тревожные дети и взрослые, описание которых приводит Sontag, возможно, приобрели предрасположенность к тревоге, находясь в утробе матери, но может быть и так, что они бы не испытывали этого чувства, если бы росли в благоприятствующей обстановке.

Turner (186) обнаружил, что синдромы гиперактивности и диспепсии часто проявляются у «приемных детей», детей незамужних матерей и у детей тех женщин, которые испытали эмоциональный стресс во время беременности. Согласно исследованиям Ottinger и Simmons (187) продолжительность плача младенца во время первых четырех дней после его рождения в значительной степени связана с уровнем тревожности матери во время беременности. Fereira (188), который поставил перед собой задачу выяснить, передаются ли определенные установки беременной женщины ее будущему ребенку и проявляются ли они в поведении младенца, высказал в своей работе предположение, граничащее с уверенностью, о том, что подсознательные материнские установки, не говоря уже о явной тревоге, могут вызвать «невротичное» состояние у новорожденного. При помощи опросника, включающего шкалу «Страх повредить ребенку», была изучена группа беременных. Было обнаружено, что у матерей младенцев с отклонениями показатели по этой шкале гораздо выше, чем у женщин, дети которых не демонстрировали отклонений. Девиации у новорожденных статистически коррелируют только с негативной материнской установкой; нет никакой связи между неонатальным синдромом и расой, возрастом матери, ее способностью к деторождению, продолжительности схваток, видом анестезии, способом родоразрешения, способом вскармливания и тем, была ли беременность запланированной или нет. Как указывает Fereira, осознанный страх навредить ребенку возникает из неосознанного враждебного отношения к нему. В этом случае существует корреляция между неосознанной реакцией матери и нарушениями развития плода. Каким образом установка передается плоду и оказывает влияние на него, нам пока неизвестно. Однако, если дальнейшие исследования подтвердят наличие связи между тем, что происходит в душе матери и судьбой ее ребенка, нам придется принять этот факт эмпирически[8]. При ретроспективном изучении в большинстве случаев были обнаружены корреляции между определенными осложнениями в ходе беременности и родов (кровотечениями на ранних стадиях беременности, токсемией, преждевременными родами, осложненными родами) и определенными постнатальными нарушениями (проблемами поведения, делинквентностью, дислексией, проблемами в овладении чтением, шизофренией, церебральным параличом, эпилепсией, умственной отсталостью). Предполагается, что все эти осложнения связаны с гипоксемией плода, которая вызывает различные степени повреждения мозга, и что органический дефект этиологически входит в «континуум несчастных случаев в сфере деторождения». Не вызывает сомнения то, что недостаток кислорода неблагоприятно воздействует на мозговую деятельность, а органические изменения могут быть причиной церебральных параличей, некоторых видов судорожных расстройств и умственной отсталости. Однако, возникает вопрос о наличии органического фактора в случаях поведенческих отклонений. В том, что они связаны именно с осложнениями беременности и родов, нельзя быть уверенным, так как между моментом рождения и моментом проявления отклонения или началом его изучения проходит определенное время, за которое ребенок приобретает определенный опыт, оказывающий значительное влияние на развитие его личности. Мое мнение, которое получило документальное подтверждение (1), заключается в следующем: как осложнения во время беременности и родов, так и вредоносные элементы в процессе воспитания ребенка связаны с материнским неприятием себя как женщины. Согласно Tec (189), даже если затруднения при родах и не оказали непосредственное негативное влияние на ребенка, они могут послужить причиной создания особой связи между матерью и ребенком, которая оказывается деструктивной для них обоих.

Угроза существованию плода, вне зависимости от ее механизма, вероятно, активизирует инстинкт самосохранения. Сознание в этом процессе и не участвует, и не требуется. «Ощущают» и реагируют на опасность паттерны памяти, глубоко спрятанные в нервной системе. Врожденная способность обеспечивает реакцию на стресс и продолжает действовать подобным образом на протяжении всей жизни. Именно во внутриутробной ситуации кроется основная причина различий танатической тревоги разных людей. Можно предположить, что инстинктивные предпосылки одинаковы у всех, но обстоятельства пренатального существования создают различия в степени чувствительности к тревоге, что делает человека после его появления на свет более восприимчивым к угрозе, и может служить постоянной характеристикой личности.

Рождение

Травма рождения включает в себя как универсальные факторы, например, переход от внутриутробного существования к существованию за пределами материнского лона и разделение с матерью, так и индивидуальные, зависящие от различий в ходе схваток и родов.

Универсальные факторы. Как Freud, так и Ранк (Rank) рассматривали опыт рождения как прототипическую тревогу. Мнение Freud подверглось модификации. Первоначально в своем «Введение в психоанализ» он писал, что сущностью феномена тревоги является опыт рождения, который вовлекает такую цепь взаимосвязанных ощущений боли, разрядки возбуждения и физических чувств, что становится прототипом всех ситуаций, в которых существует угроза для жизни. Первое ощущение тревоги вызвано интоксикацией из-за прекращения обеспечения организма кислородом через пуповину. Даже если младенец появляется на свет путем кесарева сечения, он не избавлен от воздействия тревоги потому, что предрасположенность к появлению этой первой тревоги предалась его организму через многочисленные поколения. Тем не менее, в книге «Запрещение, симптом и страх» (190) Freud считает недопустимым предположение о том, что при каждой вспышке тревоги в душе человека происходит нечто аналогичное ситуации рождения.

Rank (41) связывает травматический опыт рождения не с асфиксией, а с отделением от матери. Именно оно является основой для всех тревог и страхов, и каждое младенческое проявление тревоги или страха частично содержит в себе эту тревогу, испытанную при рождении. Склонность ребенка к тревоге проявляется в значении его установки по отношению к смерти: быть мертвым означает то же самое, что временно отсутствовать. Тревога из-за разделения с матерью вновь активизируется более поздним опытом разлук. С чем не согласен Freud в концепции Rank, так это с его идеей о том, что танатическая тревога возникает при рождении. Он говорит, что, хотя при процессе рождения и существует объективная угроза жизни, психологически это не имеет никакого значения. Опасность не имеет психологического содержания, так как, несомненно, мы не можем предположить наличие у плода ничего, что хотя бы приближалось к знанию о возможности смертельного исхода. Критика Freud кажется не совсем корректной. Конечно, плод не обладает знаниями о смерти, – для того, чтобы прийти к натуралистическому пониманию ее значения, требуется почти весь период детства. Но даже плод страшится смерти, точно так же, как ее опасается животное, ничего о ней не зная. Способность к переживанию угрозы – это врожденное свойство, биологический механизм, обеспечивающий выживание. В период, предшествующий появлению познавательной деятельности, и на протяжении всей жизни страх смерти является смутным предчувствием каких-то трагических событий, касающихся индивида, без четкого представления о реализованной угрозе. У плода и у младенца такого представления нет вообще, а у взрослых оно обычно лежит в подсознании. Плод и младенец действуют так, как будто бы они знают о смерти. Я считаю, что можно принять предположение о том, что процесс рождения является универсальным фактором в страхе смерти даже у людей, появившихся на свет при помощи кесарева сечения, и что различия в естественном процессе помогают объяснить индивидуальные различия чувствительности к опасным ситуациям.

Индивидуальные факторы. Если младенец реагирует на опасность во время внутриутробного существования, он, несомненно, должен реагировать и на многократное, усиливающееся возбуждение в процессе родов, даже если они происходят без осложнений. Он подвергается механическим травмам и различным степеням асфиксии так часто, что сомнительно, что вообще кто-нибудь появляется на свет без повреждения мозга. Gesel и Amafruda (191) говорят о рождении как о «катастрофе»: «Опасности рождения универсальны. Некоторая степень угрозы, некоторая степень обиды и легкое или, по крайней мере, временное расстройство мозговых функций – общий удел человечества». Чем тяжелее отделение ребенка от матери, чем интенсивнее или чем дольше происходит последующая стимуляция плода, тем, предположительно, сильнее выражен инстинктивный страх. Чаще всего повреждение мозга вызывает не механическое сдавливание, а гипоксемия, вызванная чрезмерной маточной родовой деятельностью. В настоящее время считается, что она происходит, в основном, из-за страха, испытываемого рожающей женщиной, – той самой танатической тревоги, которая беспокоит во время беременности, влияет на ход родов и оказывает деструктивное влияние на процесс воспитания и развития ребенка.

Преждевременные роды, наиболее частое осложнение второй половины беременности, сопряжены не только с большей подверженностью ребенка церебральному параличу и задержке умственного развития, но и, разумеется, увеличивают степень риска для жизни в постнатальном периоде. Существуют доказательства влияния материнских эмоций и установок в патогенезе преждевременных родов (1). В любом случае, преждевременно родившегося ребенка часто отвергают, или, проще говоря, когда рождается недоношенный ребенок, то, что заставило женщину родить раньше положенного срока, также будет влиять на развитие у нее материнских чувств. Flescher (192) считает необоснованным предположение о том, что младенец перед своим рождением или во время появления на свет обладает только либидозной или недифференцированной инстинктивной энергией, так как плод способен и на агрессивные реакции. Он предлагает рассматривать вариации в тяжести родовой травмы через призму отношений матери и ребенка во время беременности, когда между ними существует физиологический симбиоз. Ярко выраженное отрицание, конкретизирующееся в фантазии о ребенке как о некоем «инородном теле», навязанном матери, или тревога женщины по поводу ожидаемой опасности во время родов могут привести к выработке организмом матери веществ, губительных для ребенка. Следует ожидать, что враждебное отношение беременной женщины к не рожденному ребенку сохранится и в постнатальном периоде, создавая тем самым неблагоприятные условия, на которые младенец вынужден реагировать агрессивно. Flescher добавляет, что, возможно, весь человеческий род наделен значительной долей разрушительности потому, что мы все, в определенной степени, недоношенные дети.

Таким образом, возникают два основных предположения относительно страха смерти: 1) Страх смерти универсален, потому что он берет начало в инстинктах (возможно, также в коллективном бессознательном и онтологических качествах) и в общем для всех людей опыте внутриутробного существования и рождения. Этот источник независим от сознания и знание о смерти является естественным. 2) Уже до рождения тревога может быть разной в зависимости от степени угрозы, испытываемой в пренатальной жизни и при протекании родов. Можно считать, что внутриутробное существование, протекавшее без помех, и нормальные роды сводят способность испытывать тревогу до минимума, в то время как сверхсильное воздействие на плод материнских эмоций или любого стресса, а также затянувшиеся роды могут означать, что индивид изначально «невротизирован» борьбой за выживание. Следует также отметить, что в основном, ситуации опасности, создаются прямо или косвенно реакцией матери на беременность и роды. Данный пример деструктивности ясно показывает, что о ее наличии следует судить по проявлениям, а не по мотивам.

Жизненный опыт как источник страха смерти

После появления ребенка на свет его окружение способно оказать влияние на его врожденную способность реагировать на опасность как в сторону усиления, так и в сторону ослабления. Если окружающая младенца среда способствует быстрой разрядке напряжения, защищает его от чрезмерной стимуляции, обладает стабильностью, то возникает тенденция к уменьшению пугливости. Если окружение враждебно, что выражается в пренебрежительном, грубом или даже губительном отношении матери, то пугливость усиливается и возникают защитные приспособления. Теоретически, если ребенок, многократно подвергавшийся воздействию стресса во внутриутробном состоянии, будет помещен в благоприятную среду, то через какое-то время его восприимчивость к угрозе уменьшится, в то время как ребенок, не испытавший воздействие стресса в перинатальном периоде, но воспитывающийся в деструктивной среде, приобретет высокий уровень чувствительности к угрозе. Таким образом, период младенчества является критическим. Вполне возможно, что основная модель предрасположенности к тревоге защитных механизмов закладывается на раннем этапе младенчества; по-видимому, эта модель с приобретением жизненного опыта не исчезает, а становится более выраженной. Чувство безопасности или чувство страха постепенно начинают возникать как реакция на целый комплекс условий: взаимодействие мать-ребенок, влияние отца и сиблингов, процессы взросления, защитные механизмы, которые сами по себе содействуют усилению чувства тревоги. Вопрос заключается в том, можем ли мы из всех переплетенных между собой факторов, являющихся определяющими для страха смерти, выделить один, имеющий главенствующее влияние.

Младенчество

Montagu (193) подчеркивает, что период созревания младенца не заканчивается до 8 или 10 месяцев после рождения ребенка; это период на самом деле длится около 18 месяцев, половина из которых приходится на развитие в утробе матери, а другая половина – на существование вне ее. Именно эта «незрелость» создает биологическую необходимость и потребности, свойственные младенческому периоду, а также требует постоянной вигильности матери. Также является очевидным, что ребенок нуждается в материнской заботе. Ferenczi (194), например, заявляет, что ребенок «может остаться в живых только благодаря огромному количеству нежности и любви». К биологической уязвимости добавляется беспорядочное реагирование младенца на раздражители. Любое возбуждение как изнутри, так и снаружи вначале, по-видимому, интерпретируется как опасное. Более всего провоцируют появление страха смерти случаи остановки дыхания; на самом деле, Harnik (195) рассматривает страх удушения важным компонентом страха смерти. Представление об этой опасности запечатлевается в подсознании и порождает тревогу, выражающуюся в фантазиях об исчезновении эго.

Schur (165) придерживается мнения, что тревога в младенчестве обусловлена биологически. Во время первых месяцев жизни, когда формированию структур мозга предшествует стадия отсутствия дифференциации, мы имеем дело только с физиологическими предшественниками ситуации, вызывающей тревогу. Высвобождающееся возбуждение состоит из внутреннего восприятия гомеостатических колебаний, голода, жажды, перистальтики и так далее, а также из восприятия кожных, слуховых и вестибулярных раздражителей. Младенец реагирует на него диффузным разряжением, как в вегетативной, так и в двигательной сфере. И восприятие, и реагирование на этой стадии являются типичными и стереотипными для человеческих особей, и, следовательно, весьма напоминающими инстинктивную модель реагирования. Schur признает, что младенцы демонстрируют значительные различия в реагировании на стимуляцию, но он приписывает такое разнообразие тому, что гомеостаз различен у всех индивидов.

Я не думаю, что младенческая тревога может быть проанализирована исключительно в аспекте физиологических механизмов. Мозг плода менее дифференцирован, чем мозг младенца, но, тем не менее, плод способен на реакции «протеста» и даже, возможно, «знает», что кроется в материнском подсознании. Неважно, насколько недоразвитым является эго в первые месяцы жизни, создается впечатление, что оно способно ощущать исходящую извне опасность и собственную беспомощность. Gifford (196) убежден, что страх смерти на самом деле представляет собой страх собственной беспомощности, а Chadwick (44) отмечает, что потеря силы – это угроза, проходящая через все формы страха. Deutsch (100) указывает, что умирающий человек реагирует не на сам факт смерит, а на страх оказаться в изначальном младенческом состоянии беспомощности и пассивности, к которому приравнивается смерть. Интенсивность ощущения беспомощности, пробуждающего тревогу, взаимосвязана с интенсивностью угрозы, и значительная диспропорция между опасностью и способностью совладать с ней, существующая в младенчестве, сохраняется как основной аспект страха смерти, или тревожность в целом. Инстинкт и физиологические механизмы создают почву для реакции тревоги, но саму реакцию провоцирует ощущение беспомощности перед лицом опасности, содержанием которой, по моему убеждению, является угроза целостности организму и самой жизни, исходящая от окружающей человека среды. Ненадежность младенческого существования определяется не только зависимость в биологическом плане, но и максимальной беззащитностью перед агрессией.

Материнско-младенческие отношения. В архетипе и в восприятии младенца, мать является фигурой, имеющей двоякое значение. Jung (197) описывает качества, присущие архетипу хорошей матери: симпатия и забота, все то, что демонстрирует доброту и нежную любовь, бережно поддерживает и благоприятствует росту. Архетип плохой матери, в свою очередь, символизируется ведьмой, драконом, или каким-то другим пожирающим или обвивающим животным, могилой, кошмарами и призраками. Аналогичная двусмысленность присутствует и в приобретенном представлении о матери: по описанию Deutsch (46), существует как любимая мать, так и ненавидимая, величественная мать-идеал и мать, пользующаяся дурной репутацией, мать, воспитывающая свое потомство, и та, которая убивает его, мать, вскармливающая своих детей, и мать, отравляющая их. Архаические символы являются дистиллятом жизненного опыта всего человеческого рода, или, как я предполагаю, примитивными образами матери, берущими свое происхождение в реальном опыте каждого поколения. Почему же люди создают такую двойственную концепцию матери, или, если мы допустим, что образ хорошей матери отражает хорошую мать или желание иметь такую, почему люди представляют себе мать злой? Ответ на этот вопрос создает раскол в теориях о материнско-младенческих отношениях. Возможны два варианта ответа: 1) причина кроется в младенце, который возлагает на мать вину за все свои неприятные переживания и интроецирует ее садистический образ, созданный проекцией своих собственных садистических импульсов; 2) причина кроется в матери, которая на самом деле оказывает влияние, вынуждающее младенца видеть ее «ужасающей», а также боятся и ненавидеть. Давайте рассмотрим обе точки зрения.

Anna Freud (198) говорит, что младенец по многим причинам может воспринимать мать как отвергающую его. Разочарования и фрустрация являются неотделимыми от материнско-детских отношений, и мать есть ничто иное, как символ фрустрации. Младенец страдает как от промедления в исполнении своих желаний, так и от количественной разницы между ненасытными желаниями и ограниченным удовлетворением. Объективные переживания боли и удовольствия, испытываемые последовательно, косвенным образом начинают соотноситься с личностью матери и вызывают появление двух образов матери, или двух установок по отношению к ней. Даже самозабвенная любовь со стороны матери не спасает ее от переноса на нее младенцем некоторых, связанных с болезненными ощущениями, аспектов своего существования.

На самом деле, ребенку не требуется состояние фрустрации, для того чтобы спроецировать на мать неприятные аффекты. Он обладает врожденной враждебностью, которая высвобождается автоматически. Это постоянно действующее побуждение представляет собой либо направление наружу энергии инстинкта смерти, либо специфическую предрасположенность к драчливости (McDougal (199)) или к агрессии (Hartmann, Kris и Lowenstein(200)). Мать неминуемо становится объектом садистических импульсов младенца, и из-за страха наказания она воспринимается ребенком как желающая поглотить, искалечить или уничтожить его. Затем происходит реагирование на этот образ как на существующую реальность. Мать совершенно не виновна.

Это то, что я называю концепцией отношения к младенцу как к «монстру». В первую очередь, если бы враждебность была бы врожденным побуждением, она присутствовала бы как у младенца, так и у матери и действовала бы обоюдно, и если кто-либо захочет признать существование у ребенка специфического инстинкта враждебности по отношению к матери, ему придется сделать это без доказательств. Но этологические, а также ряд других данных, не подтверждают гипотезу о первичном инстинкте агрессии (и я уже приводил аргументы против предположения о существовании инстинкта смерти). Сейчас практически все согласны с тем, что агрессивное поведение не появляется спонтанно, оно должно быть спровоцировано фрустрацией или каким либо другим стимулом. В связи с тем, что проблема происхождения агрессии является ключевой в понимании материнско-детских отношений, а также страха смерти (и тревоги) мы должны рассмотреть ее более подробно.

Данные, свидетельствующие против обоснованности понятия «активный инстинкт ненависти и уничтожения» (Freud), обобщены Berkowitz (201). Инстинкт смерти по Freud, инстинкт драчливости по Mc Dougall, первичный инстинкт агрессии по Hartmann, Kris и Loewenstein, а также другие аналогичные концепции больше не считаются приемлемыми наукой о поведении. Fletcher (202), сделавший обозрение трудов этологов, утверждает, что работы Тинбергена доказывают отсутствие свидетельств существования общего «инстинкта агрессии» у животных, а если этого инстинкта нет у животных, то вряд ли можно признать наличие такового у человека. Montagu (203) заявляет, что ему не известны доказательства того, что «каждый человек рождается хотя бы с небольшой частицей зла внутри себя, вне зависимости от того, называется ли это зло «первородным грехом» или стремлением к разрушению. Агрессия – это не врожденная, а приобретенная потребность». Salzman (204) замечает, что все более ясным становится то, что ненависть может быть порождением процесса аккультурации. Как было продемонстрировано Horney, враждебность возникает результат неадекватности отклика той ситуации, которая его вызывает. Враждебность, развивающаяся у младенца или ребенка, может стимулировать защитные механизмы, которые повышают чувствительность к нападению и продуцируют сильную ответную реакцию в ответ даже на слабое раздражение в более позднем возрасте. Но эти защитные механизмы появляются из-за наличия угрозы безопасности, самооценке или системе ценностей. Поэтому такие враждебные реакции являются, скорее попытками поддержать слабое эго, чем биологическим стремлением к уничтожению. Для Suttie (205)враждебность является отражением недостижимости состояния безопасности из-за неудовлетворенной потребности в родительской любви.

Гипотеза об агрессии, связанной с фрустрацией, была сформулирована Dollard и др. (206) в 1939 году, хотя Freud, еще до того как он выдвинул свое положение об инстинкте смерти, говорил, что агрессия – это изначальная реакция на фрустрацию, возникшую вследствие блокировки поведения, направленного либо на поиск удовольствия, либо на избежание боли. Теория Dollard была подвергнута критике по нескольким причинам, но не было высказано несогласия с тем, что агрессия должна быть так или иначе спровоцирована. Мне бы хотелось поднять вопрос, насколько термин «фрустрация» применим к такого рода провоцирующим агрессию воздействиям. Maslow (207) делает различие между депривацией, не имеющей большого значения (легко компенсируемой или не имеющей серьезных последствий) и депривацией, которая является угрозой для личности, то есть для жизненных целей, защитной системы, самооценки или чувства безопасности. Только депривация, таящая в себе угрозу, имеет последствия, которые обыкновенно приписывают фрустрации в целом. Обычно считается, что депривации, которые невозможно избежать, а также требования, предъявляемые ребенку на каждом новом уровне его приспособления к жизненной ситуации, вызывают фрустрацию. Однако наблюдения за детьми, уверенными в любви и уважении со стороны своих родителей, показали, что подобные депривации переносятся на удивление легко. Они редко вызывают фрустрацию, если только не воспринимаются ребенком как угрожающие его жизненным целям или потребностям.

Spitz (208) убежден, что младенческий гнев есть ничто иное, как проявление фрустрации инстинктивных потребностей, является одной из форм общения и не носит защитного характера. Эту точку зрения можно оспорить. Даже плод реагирует на угрозу, а младенец обладает сверхъестественной способностью выявлять враждебные установки матери (см главу 4). Угроза соотносится не только с отсутствием удовлетворения потребностей, но и с опасностью активного уничтожения. Возможно, за всеми депривациями и угрозами кроется страх трагической гибели. Частично это можно отнести за счет младенческой беспомощности и неразборчивости, но я думаю, что в большей степени страх отражает вполне реалистичную оценку враждебных сил, направленных против ребенка. Многое из того, что можно назвать «депривациями» ребенка, вызывается материнской враждебностью, которая находит типичное выражение в побуждениях искалечить или уничтожить. Младенец «знает» об этих материнских побуждениях, даже если они подавляются и существуют наряду с осознанной установкой любви и заботы. Гнев, в таком случае, является защитной реакцией, примитивным выражением стремления к жизни. Он означает контратаку на угрожающий объект и служит для того, чтобы уменьшить чувство беспомощности. Если мы проследим превращение гнева в ненависть, то возникнет еще меньше сомнений в его защитном характере(209). Ненависть отражает конфликт между эго и интернализованным объектом, и именно по этой причине существует тенденция приписывать огромный статус и силу внешнему объекту, часто сопровождающаяся ощущением, что существование зависит от этого объекта. Ненависть питается обидами и ищет возмездия и, соединяя таким образом прошлое и будущее, она устанавливает чувство целостности, которое может быть использовано и как защита, и как основа для отношений, и как сущность чьей-либо индивидуальности. Это определение соответствует самой простой форме материнско-детских отношений – враждебной зависимости.

Таким образом, мы приходим к представлению, противоположного тому, с которого мы начали: образ плохой матери основывается на подлинном патогенном влиянии, происходящим из установок, импульсов и действий со стороны матери. Это утверждение можно уточнить, если принять во внимание случайные травмы и то, что ребенок приписывает матери все внутренние стимулы, вызывающие неприятные ощущения, – но только на ранних этапах младенчества, потому что очень скоро реакция ребенка на раздражители и депривации начинает обуславливаться тем типом отношений, который существует у него с матерью. Если чувство защиты, исходящей от доброго, заботливого, всегда присутствующего рядом в случае необходимости человека усиливается, то ощущение беспомощности компенсируется верой в силу своего защитника, и вызвать у такого младенца страх или гнев уже не так легко. Напротив, если младенец ощущает неуверенность в том, что его опекают, или является объектом отвержения или враждебности, то его природный страх не ослабевает, и он может показывать возрастающую пугливость, усиливающуюся реакцию гнева и любые другие защитные реакции, на которые он способен. Младенческое поведение очень точно отражает качество материнской заботы.

Родительская жестокость. Тема насилия над младенцами и детьми рассматривается в работе «Страх быть женщиной» (1), и, если кого-то интересует современная библиография, то он может обратиться к перечню ссылок, подготовленному Национальной Медицинской Библиотекой (210). В этой книге я хочу подчеркнуть некоторые моменты. Если бы «синдром избиваемого ребенка» состоял только из тяжелых увечий и встречался бы редко, то его можно было бы рассматривать относительно проблемы страха смерти у некоторых людей, а не как общий источник происхождения этого страха. Но во всех своих видах, от строгой дисциплины, до садистского убийства насилие над ребенком, во всяком случае, в нашей культуре, встречается достаточно часто, чтобы считаться всеобщим фактором.

Мы не можем ограничить проблему и оправдать большинство родителей тем, что определим насилие как избиение, и припишем жестокость только родителям с примитивным уровнем развития или расстройствами психики. Не существует разделительной линии ни в родительской мотивации, ни в последствиях для ребенка между отвратительной жестокостью и одобряемыми культурой телесными наказаниями[9]. Более того, насилие ни в коей мере не проявляется только исключительно в жестокости. Пренебрежение может быть причиной сильного недоедания или смерти, «умерщвления голодом», либо привести к серьезным осложнениям вследствие не вылеченых болезней. Некоторые родительские установки, даже при наличии нормального питания, сами по себе обладают значительной деструктивной силой, чтобы рассматриваться как «частичное» детоубийство. Сами защитные механизмы, противостоящие враждебным импульсам, например, эмоциональное отстранение, чрезмерная опека и забота, перфекционизм, создают депривации и активную угрозу, имеющие прямое отношение к возникновению страха смерти. На самом деле, принимая во внимание все прямые и косвенные проявления родительской разрушительности, до какой степени на воспитание ребенка влияет ненависть? В данной ситуации нас интересует идея трагической смерти, которая, несомненно, не возникает из любви и заботы. В некоторых случаях кажется, что при наличии угрозы благотворное родительское влияние вообще не ощутимо.

При тщательном рассмотрении выясняется, что насилие над ребенком свойственно родителям вообще, а не только какой-то определенной категории родителей. Родителей, нанесших тяжелые телесные повреждения ребенку, или совершивших его убийство, можно найти во всех слоях общества, во всех этнических группах и на всех уровнях интеллектуального развития. Также, если говорить об оказанном на ребенка воздействии, невозможно провести различия между жестоким постоянным обращением и единичными актами насилия и жестокости, которые оправдывают как необходимое проявление родительской власти и долга перед обществом. Для ребенка жестокость есть жестокость, вне зависимости от мотивов, движущих его родителями. Если же говорить о том, кто чаще выступает в роли обидчика, мать или отец, то, по-видимому, особых различий между ними не существует ни в частоте, ни в серьезности проявлений плохого обращения. Удивительно то, что вне зависимости от того, какими бы разными не были бы отец и мать, ребенок ненавидит мать больше отца, и это верно даже для тех семей, где имеется жестокий отец и, по-видимому, благожелательная мать. Одной из причин этого кроется в том, что ребенок воспринимает суровое отношение со стороны отца не как спонтанное, но как инспирированное матерью для удовлетворения ее желаний.

Если у кого-то возникают сомнения по поводу того, насколько соотносятся между собой установки по отношению к смерти и физическое наказание ребенка, позвольте мне привести описание госпитализированных жертв, которое сделал Gladstone (211):

«Некоторые дети чрезвычайно страшатся любых контактов, плача и пытаясь спрятаться под простынями. Другие проявляют глубокую апатию, доходящую до полного ступора, хотя и реагируют на тактильную стимуляцию. Это напоминает случаи взрослых, которые были контужены взрывом. Такие дети демонстрируют полное стирание всех внешних признаков какой-либо внутренней жизни. Они сидят или лежат без всякого движения, с отсутствующим выражением лица, и не отвечают ни на какие попытки заставить их реагировать на внешний мир. Они значительно отличаются от детей с аутизмом или шизофренией, у которых отмечаются странности в поведении. Их внутренняя психическая жизнь кажется не столько искаженной, сколько полностью остановленной.… Даже преодолев критическую фазу, некоторые дети продолжают проявлять сильную тревогу по отношению ко всем людям».

Врачи, равно как и другие люди, с большой неохотой признают существование родительской жестокости и ее последствий. Я убежден, что это нежелание является проявлением комплекса трагической смерти. Защита от страха перед жестоким уничтожением включает в себя отрицание его возникновения в детских переживаниях, вследствие чего мы не обращаем внимания на негуманное отношение к детям. Если же кто-то позволит себе увидеть враждебные импульсы и способность к проявлению жестокости к своему ребенку хотя бы у одного родителя, то пробуждается его собственная танатическая тревога, содержащая компонент беззащитности перед лицом непреодолимой агрессии. Клиническое изучение убедило меня в том, что существует много людей, для которых само осознание существования родительской (точнее, материнской) разрушительности означает мучительную смерть. Комплекс трагической смерти также объясняет наличие противоречий в нашем отношении к агрессии и страданию. Когда подразумевается все общество в целом, мы возмущаемся агрессорами, сострадаем их жертвам, создаем законы и полицейские силы для защиты прав индивидуума. Но как только заходит речь о семейных и детско-родительских отношениях, мы пытаемся дать разумное объяснение жестокости или даже оправдываем ее[10], рассматривая как отвратительное, но все же достаточно редкое, не имеющее особой важности, явление, или же притворяемся, что она не существует. Хотя жестокое обращение родителей со своими детьми является частью истории человеческого рода, только недавно было признано его существование, а также были приняты законы с целью его осуждения. Попытка объяснить родительское насилие как вызванное тревогой, виной, раздражением, идентификацией ребенка со своими родителями и так далее ни в коей мере не уменьшает его травмирующее воздействие на ребенка. Для него суровое обращение – намеренное выражение ненавидящего отвержения.

Тремя общепринятыми источниками страха смерти в младенчестве являются насильственное присоединение, отделение и потеря, а также страх кастрации; все они связаны, по крайней мере, в психике ребенка, с родительской враждебностью.

Насильственное присоединение. Для того, чтобы объяснить, почему ребенок боится быть съеденным своей матерью, необходимо привлечь понятие об инстинкте каннибализма, но, вне зависимости от того, основан ли этот страх насильственного присоединения на инстинкте или нет, он рассматривается некоторыми авторами как фундаментальный источник страха смерти. Например, Grotjahn (43) придерживается мнения, что сильная тревога у ребенка на ранней оральной стадии является ничем иным, как боязнью уничтожения, которое он воспринимает как возможность быть съеденным, и что эта ситуация является моделью, управляющая всеми более поздними этапами развития страха смерти. Schur (165) подтверждает, что ужас перед насильственным присоединением является общераспространенным, и по его словам, он сталкивается с этим при проведении каждого курса психоанализа. В отличие от Lewin (36), я не думаю, что желание быть присоединенным является всего лишь эвристической выдумкой, но считаю его мазохистским разрешением боязни насильственного присоединения (что, в свою очередь, пробуждает страх). Как указывает Blumstein (213), на протяжении всей человеческой жизни возникают фантазии и совершаются действия, направленные на подготовку к насильственному присоединению, для того чтобы создать связь со всемогущей фигурой, вызывающей чувство фрустрации. Это одно из проявлений мазохистских отношений с матерью.

Есть два автора, которые видят источник страха быть съеденным в родителях и говорят об его объективном происхождении. Fodor (214) не оставляет никаких сомнений по поводу источника, когда заявляет, что «испуганный или чувствующий вину ребенок ожидает, что могущественные родители, проглотив, уничтожат его. Великаны-людоеды из сказок не продукт фантазии. Они являются объективацией панического страха ребенка.… Как только родитель рассердится, безобидная детская игра (притворная попытка съесть ручку или ножку ребенка) предстает в мрачном свете, рот, изрыгающий ругательства, становится пещерой, полной сверкающих зубов, грозящих жуткой смертью». Затем Fodor высказывает мысль о том, что панический страх ребенка основан на «памяти организма»: быть съеденным или проглоченным означает процесс рождения наоборот. Родительский гнев только запускает в действие травму рождения. Heilbrunn (178), приведя вначале доводы в пользу инстинкта каннибализма, затем сообщает, что он достиг понимания страха перед каннибализмом, проводя психоанализ с мужчинами, матери которых были доминирующими личностями. То, что страх ребенка, по его словам, не является безосновательным, вытекает из многочисленных примеров родительской жестокости; достаточно вспомнить сновидения, в которых родители убивают, бросают или теряют своих детей, а также большое количество обсессионно-компульсивных действий, служащих реактивным образованием, направленным против подобных импульсов. Угроза съедения исходит не только от матери, говорит Heilbrunn, но нужно подчеркнуть, что большинство людей, как мужчин, так и женщин, страшатся быть уничтоженными именно матерью или фигурой, ее заменяющей.

Это странное явление размежевания теории и клинических наблюдений очень часто встречается в работах психиатров на тему материнско-детских отношений, и я продолжу его рассмотрение в следующей главе. Но Helen Deutsch (46), по крайней мере, при описании периода кормления грудью избегает этого противоречия. Она говорит, что кормящая мать может воспринимать своего ребенка как врага, а его оральные потребности как агрессию. Если эмоциональная жизнь женщины полна страха перед «этим маленьким прожорливым зверенышем», и если этот страх сопровождается агрессивной реакцией или если ребенок выступает объектом отвержения, то его роль в качестве опасного животного становится еще заметнее. В ходе психоанализа женщин, которые испытали затруднения в период вскармливания младенца, часто выясняется, что из-за восприятия собственной агрессии, они чувствовали себя во время лактации дикими зверями. Отказ от грудного вскармливания представляет собой попытку избегания с целью защитить ребенка от своей агрессии. Не каждого ребенка кормят грудью, и не каждая кормящая мать ощущает себя зверем, но у нас есть основания задаться вопросом: производным чего является страх быть съеденным – инстинкта или памяти организма?

Отделение и потеря. Тема отделения весьма интенсивно исследуется как источник тревоги и прототип страха смерти. Танатическая тревога, несомненно, уходит глубоко корнями в разлуку матери и младенца, со всеми ее возможными ужасными последствиями. В настоящем исследовании нас особенно интересует то, является ли отделение в целом неизбежным переживанием, мотивационно не связанным с матерью (рождение, отнятие от груди, просто отсутствие матери), или оно несет в себе мотив наказания, а также кроется ли опасность скорее в мотиве, чем в самом факте отделения. В своих ранних работах Rank (41) рассматривает страх перед отделением, берущий начало в травме рождения, как первичную человеческую эмоцию. Freud (190) уверен, что происхождение самых ранних фобий нельзя напрямую проследить до момента рождения; скорее, все многообразие ситуаций, пробуждающих в младенчестве тревогу, можно свести к чувству потери любимого (желанного) человека. Боязнь отделения трансформируется в страх кастрации, также означающий отделение, отделение гениталий, и, в конечном итоге, страх потери любви суперэго. Потеря объекта или отделение в той или иной форме являются предпосылками тревоги.

Rochlin (215) обосновывает «комплекс потери» принципом постоянства и потребностью в объекте. Этот комплекс является цепью ответных реакций, вызванных потерей объекта, возникающих на протяжении всей жизни, вне зависимости от того, происходит ли эта потеря на самом деле или только в фантазиях, и служащих для того, чтобы защитить человека от постоянной угрозы этой потери, а также сопутствующих ей обстоятельств. В простейшей форме комплекс проявляет себя как выражение универсального страха быть брошенным. Возможно, он берет начало в смутных младенческих воспоминаниях о зависимости от объекта. Потребность в объекте и принцип гомеостаза заполняют друг друга – человек не может все время следовать только принципу постоянства или принципу ослабления напряжения. Отсутствие удовольствия или продолжительное состояние неудовольствия активизируют принцип постоянства, и это создают постоянную ассоциацию, связанную с другим человеком. Страх быть покинутым берет начало во взаимосвязи потребностей ребенка, первичного объекта и активизированного принципа постоянства. Rochlin добавляет, что реальные переживания создают существенную основу для страха быть брошенным – Freud (210) писал, что усилия ребенка, направленные на попытки противостоять угрозе, наносят ущерб его слабому и незрелому эго. Что бы ни подрывало взаимоотношения, оно влечет за собой уязвимость для угрозы и чувство беспомощности, с которыми нужно бороться. Эта реакция сохраняется на протяжении всей жизни. Объединяются два самых больших человеческих страха – страх смерти и страх быть покинутым.

Schur (217) уверен, что во время первых месяцев своей жизни младенец реагирует на голод как на травмирующую ситуацию. С развитием ответных реакций концепция опасности подвергается изменению. Уже не голод представляет собой опасность, а отсутствие матери или, позднее, потеря любви или угроза наказания. Таким образом, мы имеем иерархию ситуаций: рождение-голод-разлука с матерью, реализующих травмирующую ситуационную опасность. По убеждению Stokes (218), чувство потри, еще до того, как оно начнет ассоциироваться с тревогой, агрессией и виной, приносит с собой вкус смерти, так как оно является первой либидозной реакцией на веяние смерти. Чувство пустоты или отсутствия становится «образом» смерти. Klein считает, что у ребенка, благодаря его собственным враждебным чувствам, возникают фантазии об уничтожении родителей, вызывающие страх смерти, которая может наступить вследствие их потери. Grotjan (43) указывает на то, что в оставлении матерью кроется двойная угроза: первая возникает из-за самого оставления, а вторая – из-за гнева, направленного против нее за то, что она бросила своего ребенка. Повторяющиеся угрозы подобной опасности могут вызвать у ребенка появление интенсивной танатической тревоги и враждебности.

Все эти утверждения описывают отделение и потерю как универсальное и базовое переживание человека, уходящее корнями в травму рождения, принцип постоянства, младенческую зависимость, голод и процесс индивидуализации. В качестве «объекта» обязательно выступает мать, но ее установки, также как и качество материнско-младенческих отношений, описываются только в общих чертах. Возникает ли сомнение в том, что отвергающая или враждебная установка усиливает у ребенка смутное ощущение опасности и ответную реакцию тревоги, как на само отделение, так и на его угрозу? Отделение означает не только изгнание из материнского лона, отсутствие матери и отнятие от груди, но также может означать отвержение и пренебрежение. Можно предположить, что в благоприятствующей среде первоначальная, безличная тревога отделения уступает место растущей уверенности в материнской благожелательности и надежности, в то время как во враждебной обстановке она усиливается при любой угрозе «травмирующей ситуации». Теоретически возможность, что тревога отделения в целом является отражением неуверенности относительно мотивов, движущих матерью, в то время как другие факторы выступают предпосылками возникновения ощущения опасности.

Способствует ли активное материнское влияние развитию комплекса потери и значения смерти как отделения, – о этом литература умалчивает. Flescher (192) убежден, что на ранних этапах жизни ребенок чрезвычайно чувствителен к признакам отвержения и враждебности. Присутствие матери необходимо, так как тогда она не умрет в психике ребенка, который борется со своей реактивной враждебностью. Перспектива ее утраты тем тревожнее, чем серьезнее депривации, которые испытывает ребенок. Тем не менее, в присутствии матери ребенок может демонстрировать по отношению к ней жестокое или слишком требовательное поведение – он не может жить ни с ней, ни без нее. Riviere (141) уверен, что страх потери настолько силен в людях потому, что в самом начале своей жизни они проводят долгое время зависимыми и беззащитными. Дети не могут позаботиться сами о себе, отсутствие родителей или средств к существованию влечет за собой потерю жизни. В конце концов, дети на самом деле умирают, если ими пренебрегают. У многих людей сохраняются воспоминания о том, что в раннем детстве они боялись, что родители уморят их голодом. Эго ребенка достаточно рационально для того, чтобы понять свою зависимость от взрослых, и в его фантазиях злые и мстительные родители угрожают ему голодом, оставлением на произвол судьбы и всеми ужасами смерти. Самым ужасным для ребенка является утрата родительской любви, означающая как потерю их защиты, так и привлечение на себя их гнева и мщения. Этой ужасающей мысли противостоят различные способы защиты, и среди них первый – отрицание любой подобной возможности или любого аналогичного страха. Chadwick (44) заявляет, что страх смерти может символизироваться потерей любви, которая означает потерю ребенком власти над своими родителями и приобретение ими силы уничтожить его. Как указывает Schilder (61), описание в литературе внешней опасности, в которой живет ребенок, страдает неполнотой. Если ребенок теряет любовь своих родителей, у него возникает ощущение угрозы лишения пищи, того, что его искалечат и разорвут на части. В конечном итоге, все эти угрозы суммируются в страхе смерти.

Неправильно говорить о «родителях» вообще. Использование терминов родители, ухаживающие лица и человеческое окружение при обсуждении младенческого опыта производит впечатление попытки избежать признания ответственности матери как единственной или преобладающей. Отец фактически не выступает в роли первичного объекта, в лучшем случае, он добавочный родитель. В самом начале жизни мы наблюдаем предрасположенность к тревоге, а также чрезвычайную восприимчивость к материнскому отношению, от которого зависит выживание; все остальное, за исключением несчастных случаев, происшедших ни по чьей либо вине, является делом материнско-младенческого взаимодействия. Помощь заботливой матери укрепляет у ребенка уверенность в том, что его не оставят на произвол судьбы; возможно даже, что угроза никогда не обретет форму. Отсутствие материнских чувств, пренебрежение и жестокость способствуют возникновению не только страха быть покинутым, но и страха перед возможностью оказаться беспомощным перед разрушающей силой.

Страх кастрации. В качестве аргументов того, что танатическая тревога берет свое начало в страхе кастрации, часто используют цитаты из работ Freud. Он действительно писал: «Я склонен придерживаться мнения, что страх смерти следует рассматривать как аналог страха кастрации» (190). Тем не менее, в других работах он ясно давал понять, что рассматривает боязнь кастрации как часть процесса развития; ему предшествует страх потери объекта, а за ним следует угроза потери защиты суперэго. В работе «Мысли во времена войны и смерти» (32) он пишет: «Боязнь смерти … обычно является результатом чувства вины». Вина, таким образом, провоцирует появление страха смерти, который генетически восходит к конфликту эго и суперэго, боязни кастрации и боязни отделения. Наиболее важным в формулировке Freud является то, что он определяет танатическую тревогу, вне зависимости от того, является ли она аналогом боязни кастрации, или результатом процесса развития, как полностью эндогенный процесс. Он отвергает идею о том, что страх кастрации является ответной реакцией на реальную угрозу кастрации, адресованную ребенку, и даже делает предположение о возможности существования остаточных воспоминаний о кастрации, производимой нашими предками в качестве наказания за инцест. Более того, рассматривая страх кастрации как боязнь потерять пенис, он не мог отнести этот комплекс к женщинам. Он говорит, что страху кастрации «нет места в женской психологии». «На его месте… находится страх младенца у груди, когда он обнаруживает отсутствие матери».

Определение комплекса кастрации, предложенное Freud и другими ранними психоаналитиками, в наши дни не приемлема. Это вовсе не означает, что мы не в долгу перед Freud за его открытие одного из самых значительных факторов человеческого существования – страха перед физическим увечьем. Неприемлемым является то, что гипотеза Freud формулируется в терминах кастрации, а не повреждений вообще (исключая такие формы, как не физические депривации, потери любого вида, которые интерпретируют как берущие начало в первичном источнике). Также неприемлемым является то, что она не принимает во внимание страх увечья у женщин, и что она исключает происхождение угрозы увечья извне. Более того, страх перед увечьем появляется в младенчестве, задолго до эдиповой стадии психосексуального развития по Freud. Мелани Кляйн (Melanie Klein), возможно, в большей степени, чем кто бы то ни было, дает нам возможность проникнуть в ужас, испытываемый младенцем перед тем, что его могут продырявить, расчленить, выпотрошить, разорвать. Она приписывает этот страх интроекции садистических импульсов младенца, вызванных потребностью отвлечь энергию инстинкта смерти. Но если мы не допускаем существование инстинкта смерти или первичного инстинкта агрессии, в чем же тогда объяснение? Страх уничтожения у маленького ребенка, еще не знающего о смерти, может быть приписан инстинкту самосохранения и биологической ненадежности младенческого существования, но что может спровоцировать страх увечья еще до осознания обладания телом и, несомненно, еще до осознания обладания определенными органами? По-видимому, мы вынуждены признать, что это происхождение лежит в угрозе, исходящей от окружения. Я убежден, что это именно так. В младенчестве угроза едва различима, это всего лишь неосознаваемый импульс со стороны родителя, который, тем не менее, воспринимается ребенком; только позднее угроза принимает конкретную форму, как опасность, угрожающая пенису, либо внутренним женским органам, либо другой части тела, или как угроза полного уничтожения. Данные, поддерживающие эту точку зрения, приведены в следующей главе.

Идея о том, что женщины не страдают от тревоги «кастрации» является заблуждением. Страх перед увечьем в женщинах так же силен, как и у мужчин; я же придерживаюсь мнения, что у женщин он сильнее. Все содержание моей работы «Страх быть женщиной» раскрывает это утверждение, в особенности гинекологические и акушерские документальные свидетельства.

Bieber и Drellich (220), которые изучали женщин, перенесших операции на репродуктивных органах, пациенток, подвергшихся психоанализу, и молодых девушек, полагают, что комплекс кастрации у женщин включает в себя два компонента. Первый – все реакции и образования, вытекающие из осознания девочкой отсутствия у нее пениса; это фаллический компонент. Во второй компонент комплекса входят: 1) реакции на вмешательство в развитие как женщины, или на нанесение ущерба этому развитию и выполнению женских функций; 2) реакции на повреждение или угрозу повреждения женских половых органов и органов, служащих связующим звеном с ними, или воспринимаемых как таковые; это компонент женственности. Фаллическая составляющая является временной и не сохраняется в качестве важного определяющего фактора в поведении, а может проявлять себя только в качестве звена психопатологического процесса. Я уверен, что во многих случаях этот компонент не играет даже временной роли, а если в некоторых случаях и становится частью невротического развития, то не из-за «зависти к пенису», а из-за патологических взаимоотношений с матерью.

Послемладенческий опыт. Некоторые теории происхождения страха смерти делают упор на интрапсихическом развитии или на переживаниях, возникающих вне пределов периода младенчества. Диапазон таких теорий широк, начиная с тех, которые прослеживают события всей жизни вплоть до младенчества, и кончая такими, которые ведут отсчет от осознанного знания о смертности, более поздних травмирующих событий и влияния окружающей среды. Не существует никаких сомнений в том, что жизненный опыт после младенчества и до самого пожилого возраста в значительной мере влияет на танатическую тревогу, а в некоторых случаях можно сказать, что он создает ее как клиническую проблему. Тем не менее очевидно, что предрасположенность и конфликты, относящиеся к страху смерти, закладываются во время внутриутробного существования и на первом году жизни. Соответственно, мы имеем дело: 1) с внутрипсихической эволюцией ранних конфликтов и защитных действий; и 2) с обусловленными ответными реакциями на происходящее. Относительно более спокойный человек, прошедший через опыт внутриутробного существования, рождение и младенчество, у которого страх перед небытием уменьшился или, по крайней мере, не обострился, возможно, ни достигнет обычной степени страха трагической смерти, ни будет сильно расстроен мыслью о естественном прекращении жизни. Обычно же люди вынуждены вступать в детство, будучи занятыми борьбой с угрозой и с обостренной чувствительностью к каждому нюансу опасности. Весьма немногие из жизненных переживаний способствуют облегчению этой борьбы или смягчению чувствительности.

Враждебность, наказание и вина. Ребенок боится неспровоцированной агрессии со стороны родителей, также как и наказания за свою реактивную враждебность. Чем более фрустрирующим или угрожающим является окружение, тем сильнее у ребенка пробуждается враждебность, но и, по той же самой причине, тем лучше он должен скрывать агрессивную реакцию. Эта ситуация, согласно Flescher (192), является источником тревоги. Каждое новое переживание фрустрации или угроза ведут к увеличению не разряженной агрессивной энергии. В этом случае перед нами прогрессирующая ситуация с накапливающейся танатической тревогой, которая должна найти выход или в насилии, или в неврозе.

Наиболее часто в качестве источника страха смерти упоминают желание смерти для другого человека или импульс к его убийству. Jones (125) заявляет, что «клинически доказано, что страх перед смертью неизменно является выражением подавляемого желания смерти для любимых объектов». Fenichel (221) не столь категоричен, заявляя, что идея смерти часто является страхом наказания за враждебные желания, и предлагая в качестве доказательства наблюдение, согласно которому некоторые люди реагируют страхом смерти на ситуации, в которых другие почувствовали бы гнев, что расценивается как обращение деструктивных импульсов против самих себя. Hitschmann (222) прослеживает развитие тревоги из-за собственной кончины или смерти других людей через чувство вины до желания смерти другим, а также до импульсов, направленных на убийство. Deutsch (46) полагает, что страх смерти у беременной женщины является возмездием за ее враждебность к собственной беременной матери. Loeser и Bry (5) приписывают происхождение страха смерти эдиповому конфликту; враждебность, направленная на родителя, становится основой для модели самонаказания. Фобическая тревога у взрослого по существу является повторной активацией этого детского страха смерти. Вызывают ли враждебные желания, импульсы и поступки, которые естественным образом связаны с терпимостью родителей, страх перед наказанием? В доброжелательной обстановке мало причин ожидать возмездия (прежде всего, в ней мало причин и чувствовать злость), а в наказывающем окружении или в таком, где родительские установки непостоянны и непредсказуемы, любое действие, которое может нанести обиду, и даже мысль о подобном действии, опасны. Хотя со временем ребенок понимает, что наказание в действительности не так ужасно, как он себе представлял, подсознательно он продолжает страшиться калечащего и уничтожающего насилия, а в его сознании нет уверенности в том, что его не постигнет какая-либо катастрофа. Чем младше ребенок, тем больше опасность быть покинутым или подвергнуться физическому насилию.

С развитием суперэго ребенку приходится сопротивляться не только ограничивающим и наказывающим родителям, но и силе, действующей изнутри, которая, по мнению Freud и других, может быть более суровой, чем реальное переживание наказания. Я не думаю, что суперэго более строго, чем родители; оно является интроекцией родителей, и противоречия исчезают тогда, когда требовательность совести сравнивается не только с поведением родителей, но и с подсознательным отношением. Я согласен с Melanie Klein в том, что, по крайней мере, первооснова суперэго закладывается в младенчестве и что это инфантильное или «материнское» суперэго обладает чрезвычайной требовательностью и жестокостью. Тем не менее, я спрашиваю, является ли эта закономерность универсальной; в суровости суперэго существует множество вариаций и возможно, что ребенок благоприятствующей матери не приобретает «материнское» суперэго. Мы вынуждены задаться вопросом, сколько из нас познали материнское благоприятствующее влияние, или насколько оно эффективно в присутствии неосознанных враждебных установок, если так много людей страдают от этих обстоятельств. Во всяком случае, суперэго становится постоянным источником страха смерти. Взросление помогает избежать ранних уз и угроз, но мы сохраняем свои конфликты и сопутствующие им угрозы. Или же мы находим для них воплощение и создаем новые конфликтные внешние ситуации, в которых мы сами можем стать агрессорами и источником танатической тревоги для других.

Freud видел опасность не в способности суперэго вызывать чувство вины и самоуничижения, но в страхе потерять «защищающее» суперэго, и, таким образом, оказаться беззащитным перед всеми окружающими опасностями. Можно спросить: От чего защищает суперэго? От наказывающих родителей, которых же оно и воплощает? Собственных неослабевающих требований? Страх – это страх пред наказанием. Как подчеркивает Flescher (192) если суперэго является интроекцией реальности, все ответные реакции ребенка на родителей должны появиться вновь в инфраструктурном конфликте. Тревога суперэго проявляет свою сущность в желании убить родителя и боязни возмездия. Танатическая тревога отличается от самоубийства только количественно; ее центром всегда является агрессия, направленная на объект.

Мазохизм. В значении мазохизма практически нет сомнений. Bieber (223) видит его как попытку отразить угрозу. Причина направленности поступков и желаний на причинение боли и создание деструктивных для самого субъекта ситуаций, кроется в том, что предположительно они должны защитить личность от больших или более болезненных повреждений. Человек стремиться смягчить угрозу, а не наказывать самого себя. Hart (224) также подчеркивает защитную природу мазохизма. Он возникает на ранней, беспомощной, зависимой стадии развития эго, когда нет другого выбора, кроме как подчиниться. Он является отчаянной попыткой инфантильного эго любой ценой завоевать любовь матери. Menaker (225) уверен, что эго поворачивает садизм объекта любви на себя. Когда ненавидящий объект любви является частью суперэго, желание удовлетворить суперэго вынуждает личность терять свою индивидуальность и стать настолько недостойным любви, насколько, как он чувствует, его хотят видеть таковым родители. Самообесценивание является результатом травмирующей депривации и функционирует как защита от переживания депривации с ее тревогой и агрессией, а также всегда сохраняет связь с матерью. Bromberg (226) считает, что мазохистический характер происходит от враждебных установок и поведения матери и убежден, что, вне зависимости от того, насколько далеко поведение ребенка от его идеала, он продолжает страшиться только внешней родительской фигуры, а не совести. Bychowski (227) говорит, что, благодаря мазохизму, эго с величайшей настойчивостью настаивает на сохранении неразрывной связи с враждебной фигурой родителя. Короче говоря, мазохизм – это способ сосуществования с материнской разрушительностью, или угрозой смерти.

Но это «решение» само по себе служит источником страха смерти. Ему должна противостоять уверенность в себе, которая, в свою очередь, становится опасной из-за возможности наказания; таким образом, мазохизм служит защитой не только от первичной угрозы, но и от реактивной агрессии. Я не согласен с тем, что ребенок не боится угрызений совести; как нечто, служащее представителем матери, совесть вызывает появление тех же защит, как и внешний объект. Высвободить враждебность означает навлечь на себя опасность, но подчинение враждебности также разрушительно. Я уверен, что параллели агрессия-подчинение или садизм-мазохизм дает наиболее яркий инсайт для анализа личности и поведения. Любое направление ведет к смерти.

Сексуальность. Сексуальность является первичным драйвом, который, из-за потребности в безопасности, подавляется с самого начала. Самосохранение – это самый первый закон жизни. Принцип безопасности достигает доминирующего влияния в развитии личности и подчиняет сексуальный инстинкт своим требованиям. Сексуальность может до такой степени отклоняться от своей природной цели достижения оргазма и продолжения рода, что у многих людей она становится инструментом отречения или утверждения, зависимости или доминирования, садизма или мазохизма. В связи с тем, что для ребенка мораль означает отрицание сексуальных импульсов, и из-за ограничений, накладываемых на его эротические интересы и поступки, проявления сексуальности и даже само желание попадают в один ряд с проступками, провоцирующими родительское неодобрение и наказание. Все связанные с половой сферой биологические процессы – у женщин это менструации, беременность, роды и лактация, – становятся частью угрозы, которая несет подсознательное значение увечья и смерти. Распространенной причиной сексуальной фригидности является страх подвергнуться такому наказанию за переживание оргазма. Женщина демонстрирует страх перед катастрофическими последствиями, не только осуществляя свои биологические функции, но и при исполнении женских ролей. У мужчин страх перед матерью распространяется на всех женщин и, в известном смысле, становится определяющим фактором гомосексуальности. У обоих полов мастурбация ассоциируется со смертью не только как с наказанием, но так же, как указывал Bonaparte (228), с убеждением, что человек может умереть сам или навлечь смерть на других.

Степень подавления и искажения сексуальной жизни зависит, главным образом, от ранних материнско-детских взаимоотношений. У ребенка, воспитанного женщиной, не имевшей серьезного конфликта с собственной сексуальностью, и по этой причине не использовавшей практику подавления, почти не развивается чувство опасности, связанное со стремлениями либидо, а также сексуальной активностью. Наоборот, весьма вероятно, что ребенок, выращенный женщиной, практикующей самоотречение и навязывающей подавление сексуальности, при проявлении любой формы эротического самоутверждения будет страдать от катастрофической угрозы. (Результатом не обязательно является подавление сексуальности, так как ее избыток и всяческие извращения также являются выражением тревоги). При психотерапевтическом лечении женщин регулярно обнаруживается ассоциация мазохистических и зависимых взаимоотношений с матерью и страхом перед увечьем или уничтожением как наказанием за женскую состоятельность, – на самом деле, просто за существование женщины. Главной причиной того, что женщины в большей степени страдают от страха смерти, чем мужчины, является ненависть матери к дочери как к сопернице. Я детально развиваю эту тему в других своих работах(1).

Jones (156), выражая другое категоричное мнение об источнике тревоги, говорит, что она возникает из внутреннего подавления удовольствия, а Stekel (229) пишет: «Тревога является реакцией, направленной на сдерживание драйва смерти, который возникает из-за сдерживания сексуального влечения». Эта идея принадлежит исходной теории Freud о тревоге. В свете его новой общепринятой «сигнальной» теории, мы бы сказали, что тревога вызывает подавление сексуального влечения. В свою очередь, сексуальные (и агрессивные) импульсы порождают тревогу в подсознании не из-за того, что энергия направляется в другую сторону, а потому, что их высвобождение могло бы вызвать ужасные последствия.

Случайные события. Landsberg (230) утверждает, что для возникновения уверенности в неотвратимости смерти, необходим опыт знакомства со смертью. Это кажется сомнительным, так как некоторые представления о прекращении жизни появляются благодаря страху смерти, который предшествует любому знакомству со смертью, а также потому, что ничто не может убедить человека в том, что его собственная смерть неизбежна или является полным исчезновением. Не следует придавать большое значение столкновению ребенка со смертью животных или людей; это питает его эмпирическое знание, в то время как его установки диктуются внутренней ситуацией. (Тем не менее, атмосфера трагедии, окружающая человеческую смерть, в некоторой степени может наложить отпечаток на установку). То, что ребенок не проявляет эмоциональной реакции, не означает, что он не понимает необратимость смерти или что он подавляет свои эмоции; естественная смерть, событие, не зависящее от человеческого влияния, просто нереальна. Даже если ребенок сталкивается с жестоким уничтожением жизни во время военных действий или катаклизмов, он может остаться безучастным к этому. Смерть – это нечто, касающееся самого ребенка и его родителей. Во время Второй Мировой войны большинство детей в Лондоне не проявляли страх при воздушных налетах, но демонстрировали тревогу из-за разлуки с семьями, будучи эвакуированными, во имя безопасности, в деревню.

Теме последствий ранней потери родителя или сиблинга уделяется значительное внимание. В данной работе мы ограничимся вопросом влияния потери матери на страх смерти у ребенка. Ребенок лучше переносит смерть родителя, с которым он находился в безопасных взаимоотношениях, чем того, от которого он находился во враждебной зависимости. В любое время нашей жизни нам труднее признать необратимость разрыва уз страха и ненависти, чем любви. До тех пор, пока длятся взаимоотношения с матерью, ребенок надеется заслужить ее любовь или, по крайней мере, обрести доказательства того, что она не отвергает его, но с разрывом прижизненного взаимодействия ему приходится отказаться от этой перспективы и он остается с неуверенностью, которая лежит в основе комплекса смерти. Иногда обнаруживается удивительно тесная связь жизни человека (особенно женщин) с взаимоотношениями с давно умершей матерью. Я слышал, как женщины в возрасте семидесяти лет говорили о своем детстве с таким стремлением к материнской любви, с таким страхом отвержения и с такой обвиняющей горечью, которые можно наблюдать у детей. Мы никогда не прекращаем поиски любви матери, служащей защитой от смерти – и мы никогда не перестаем бояться и ненавидеть свою мать, потому что она не дает нам доказательств этой любви.

Другим осложнением является возможный шок у ребенка при осознании всей силы своего желания материнской смерти, вместе с усилением боязни собственных агрессивных импульсов и наказания, включающего теперь и возмездие со стороны умершей матери. Месть умерших людей – первобытная идея, запечатленная в человеческом мозгу. Я слышал, как женщина, только что разрешившаяся от бремени, умоляла свою умершую мать не убивать ее.

По-видимому, чем больше субъективный опыт предполагает трагический характер смерти, тем вероятнее, что он спровоцирует танатическую тревогу. Loeser и Bry (5), изучая пациентов с фобиями, обнаружили, что между ранним детством, когда страх смерти обнаруживает себя, и проявлениями фобии во взрослой жизни, очень часто имеет место период, во время которого страх смерти впервые подавляется. Это подавление прекращается благодаря случайным событиям, таким, как серьезное заболевание, приступ головокружения, потеря сознания, боль в груди. Авторы уверены, что у всех этих явлений имеется одно общее: они ставят человека лицом к лицу с реальностью смерти и разрушают иллюзию бессмертия. Более важным фактором, я убежден, является переживание симптома, ассоциирующегося с трагической смертью. Асфиксия, вызванная любой причиной, обморок, спровоцированная потеря сознания и чувство падения особенно значимы для пробуждения тревоги.

Я рассматриваю связь реакции на травму, болезнь, хирургическое вмешательство и проявлений комплекса трагической смерти у детей. Здесь можно сделать два основных наблюдения: удивительно, 1) насколько часто угроза физической целостности интерпретируется как вызванная неизвестной силой, и 2) как часто несерьезное недомогание вызывает появление сильнейшей тревоги. Arlow (231) говорит, что было бы не слишком трудно показать, что «болезнь рассматривается как враждебное, чужеродное вторжение, в то время как смерть видится как акт убийства». Он объясняет подобную ответную реакцию архаическим пережитком младенческого представления о том, что все болезненное и неприятное является чуждым, а не частью собственного я. Психологическое изучение больных, травмированных, подвергшихся оперативному вмешательству и, в особенности, умирающих людей показывает, что «все чуждое» воспринимается как действие, которое причиняет боль или увечье. Тенденция кроется не в том, чтобы персонифицировать обезличенный несчастный случай, а в том, чтобы в защитных целях деперсонифицировать то, что кажется актом злого умысла. Наименее переносимым компонентом комплекса трагической смерти является идея о человеке как о действующей силе. Вторым наблюдением является то, что анатомическая часть тела рассматривается как важная переменная. Определенные органы или области тела кажутся человеку наиболее вероятным объектом атаки. Подобная избирательная уязвимость особенно характерна для женщин, у которых любое заболевание или угроза оперативного вмешательства, связанные с грудью или репродуктивными органами, обладают исключительной способностью вызывать страх увечья или танатическую тревогу. Например, я знаю женщину, которая мужественно восприняла болезнь позвоночника и последующую инвалидность, но панически отреагировала на то, что у нее обнаружили доброкачественную опухоль матки.

Еще одним стимулом страха смерти является опыт утраты или угроза утраты эгоидентичности. Brodsky (232) уверен, что этот страх связан с остаточными воспоминаниями о тех состояниях, когда уничтожается представление о самом себе. Так или иначе, потеря эго приравнивается к потере жизни. Ibor (233) рассматривает, страх смерти и страх перед безумием, как страх небытия. Нарушение целостности личности эквивалентно исчезновению или утрате осознания себя как личности. Grotjahn (43) говорит о том, что потеря эгоидентичности вызывает больший страх, чем смерть, потому что потеря власти над самим собой – это смерть при жизни. Но также существует страх индивидуализации собственной личности. Некоторые люди обладают слабо выраженным самосознанием, что является результатом воспитания требовательной матерью, которая препятствует развитию у ребенка независимого эго. Эти люди оказываются перед дилеммой: оставлять все как есть означает смерть – временами они не уверены в том, что существуют, – но движение в сторону более ярко выраженного чувства самоопределения означает отделение от матери или инспирирование ее враждебности. И, как характерно для большинства конфликтов, порожденных материнско-детскими взаимоотношениями, любое решение приводит человека к столкновению со смертью.

Замещение. Мнения психиатров по поводу того, является ли страх смерти первичным или вторичным, расходятся. Freud утверждает, что он является производным от других страхов, и большинство психоаналитиков придерживаются того же мнения. Fenichel (221) убежден, что поскольку идея о собственной смерти не постижима, любой страх смерти должен скрывать другие идеи. Для того, чтобы понять танатофобию, говорит он, необходимо определить, какие подсознательные мысли связаны у человека с концепцией смерти. Эти идеи могут включать в себя воссоединение с покойным, страх кастрации или потери любви, страх наказания за желание смерти и страх перед собственным возбуждением (оргазмом и боязнью потерять свое эго). Keiser (234) также придерживается мнения, что страх смерти могут объяснить только его подсознательные символические воплощения. Hoffman и Brody (235) рассматривают страх смерти как связанный со всеми внутренними конфликтами; специфическим является не сам конфликт, а неспособность выносить любое напряжение, а также желание полного изменения. Weisman и Hacket (79) спрашивают, если танатическую тревогу лишить компонента страха перед умиранием и ужасающих фантазий, с которыми она ассоциируется в нашем обществе, что тогда от нее останется?

С другой стороны, некоторые психиатры пытаются доказать, что страх смерти невозможно уменьшить. Jung (236) предполагает, что он является определяющим фактором невроза. Klein, как мы отмечали, утверждает, что первичная танатическая тревога является необходимым коррелятом инстинкта смерти. Chadwick (44) выдвигает предположение, что страх кастрации, который обычно считают первичным страхом, может быть замещением страха смерти.

Я убежден, что этот вопрос может быть решен, если рассматривать страх смерти не как целостный феномен, а как комплекс явлений. Если страх основывается на инстинкте самосохранения, он не может быть производным от других страхов. На основе, обусловленной инстинктами, создается структура из многих ассоциаций, связанных с любым или со всеми значениями или образами смерти, которые были описаны. Они являются компонентами комплекса смерти, варьируясь от человека к человеку в способности вызвать тревогу, в сравнительной выраженности и в распределении между сознанием и подсознанием. Один страх не вытекает из другого и поэтому не может быть назван вторичным; все страхи остаются, и все вместе создают комплекс смерти.

Может произойти замещение катастрофического страха осознанными переживаниями, что придает страху видимость рациональности: отвращение при мысли об уничтожении эго, страх перед неизвестностью, забота о зависимых от индивида людях, боязнь смерти других и страх перед старением и процессом умирания.

Время. И в заключение несколько слов о времени и страхе смерти. Choron (10) говорит, что полное осознание смерти связано с появлением линейной концепции времени. Первобытный человек живет в циклическом времени, в непрерывном настоящем. Любое событие приобретает уникальный характер только в линейном времени, разделенным на прошлое, настоящее и будущее; и именно это понятие совместно с уже появляющейся индивидуализацией членов первобытной группы сделали смерть реальной угрозой.

Eissler (9) убежден, что психология времени является необходимой предпосылкой психологии смерти. Смерть тесно связана со временем в нашем субъективном опыте; если человек не может ощущать течение времени, он никогда не сможет постичь смерть. (Heidegger (24) утверждает противоположное: мы осознаем ход времени только потому, что должны умереть). Одним из величайших препятствий на пути к пониманию психологии смерти является невозможность осознания природы времени, отражающее идею смерти.

Bonaparte (237) рассматривает основные пути, посредством которых мы пытаемся избежать времени с того момента, как мы осознаем его существование. Сон представляет собой избавление от тирании времени, а в часы бодрствования для того, чтобы сделать свою жизнь более терпимой, мы привыкаем мечтать. Но, так как нельзя мечтать наяву всю жизнь, мы пытаемся перехитрить ощущение мимолетности времени другими способами, такими, как любовь, интоксикация, мистические переживания, молитвы, творческие достижения и концепция рая.

Я сомневаюсь в важности вклада чувства времени в страх смерти. Отрицание смерти или уверенность в собственном бессмертии делают смерть и время независимыми друг от друга. Если я не умру, то какое значение имеет ход времени? Fraisse (238) говорит, что смерть никогда не становится частью нашей временной перспективы, вне зависимости от нашего возраста. Исключение составляют только верующие люди, рассматривающие ее как врата в другую жизнь.

Резюме

Нельзя сказать, что страх смерти имеет какую-либо определенную причину или совокупность причин. Он является неотъемлемой частью жизни. Если рассматривать его изолированно от общего целого, то он предстает как комплекс взаимосвязанных страхов. Общими основаниями этого комплекса являются инстинкт самосохранения, возможно, переход от внутриутробного существования к внешнему, и период младенчества. Является ли танатическая тревога онтологическим свойством, и создают ли архетипы коллективного бессознательного тревогу, – спорные вопросы. Осознание времени может быть почвой для страха смерти. Эти источники определяют общие составляющие комплекса, но не влияют на индивидуальную вариативность. Для того, чтобы объяснить способность комплекса в целом или его компонентов к продуцированию тревоги, а также общее содержание опасных ситуаций, способов смерти, характера и враждебности уничтожающей силы, необходимо к общим причинам добавить особенности существования отдельного индивида.

Потребность в безопасности, то есть стремление к свободе от угрозы для жизни и целостности организма, а также от препятствий в процессе роста и развития, – фундаментальный принцип жизни, управляющий мотивацией. Он подчиняет себе все другие стремления, включая сексуальные. Некоторые из ранних ситуаций опасности не являются взаимодействующими, например, интерпретация младенцем всех стимулов как вредоносных, неизбежные задержки в удовлетворении потребностей, просто отсутствие матери и случайные травмирующие происшествия. Наиболее серьезно препятствуют удовлетворению потребности в безопасности те угрозы, которые возникают во взаимоотношениях матери с плодом, с младенцем, с ребенком.

Плод реагирует на эмоции матери, и, возможно, на ее неосознанные враждебные импульсы. Он может быть «невротизирован» к моменту рождения. Косвенным результатом материнского конфликта может явиться рождение недоношенного или страдающего поражением мозга ребенка. Новорожденный обладает необычайной восприимчивостью к отношению к нему матери. При благотворном влиянии у младенца развивается уверенность в окружающей его обстановке, а реакции, вызванные страхом, смягчаются. Но в условиях пренебрежения, жестокости или враждебной установки со стороны матери его боязливость усиливается и формируется потребность в защите. Окружение всегда является одновременно и защищающим и угрожающим, оказывающим как благоприятные, так и пагубные последствия. Примечательным является то, что никакие усилия, по-видимому, не способны нейтрализовать последствия угрозы. Так или иначе, именно вредоносное влияние формирует комплекс смерти.

Не существует подтверждений гипотезы о том, что проявляемая младенцем агрессия является спонтанной. Агрессию провоцирует фрустрация, которую следует рассматривать не как простое препятствие или депривацию, но как угрозу для жизни и целостности организма. Это – первичная защита. Агрессия порождается страхом и, в свою очередь, уступает место страху из-за опасности возмездия. Последний может привести к мазохистической защите, которая сама по себе является источником страха смерти.

Разрушительное воздействие окружающей среды может варьироваться от сильнейшей жестокости до едва уловимого влияния. В младенчестве, когда комплекс смерти становится заметным, на него исключительное влияние оказывает мать. Ребенок боится, что именно она бросит его на произвол судьбы, или уморит голодом, проглотит, искалечит или уничтожит своей яростью, накажет за агрессивные и сексуальные импульсы. Сформированный таким образом комплекс может быть изменен более поздним опытом только до определенной степени в связи с тем, что первоначальный страх и некоторые из защитных механизмов, вызванных им, закрепляются благодаря подавлению. Они продолжают работать во взаимодействии с интернализованной матерью, то есть суперэго. По-видимому, все пути ведут к материнско-детским взаимоотношениям как к источнику комплекса смерти в его катастрофических аспектах. Этот вывод встречает сопротивление, порожденное самим комплексом. Признание значения материнской разрушительности связано с преодолением нашей основной защиты от танатической тревоги – отрицанию.

Глава 4

Материнская разрушительность

Эта глава начинается с определенных заметок относительно материнской разрушительности, содержит обзор литературы на эту тему, включая мое личное мнение по поводу определяющего патогенного влияния матери. В заключение, я обращусь к последствиям материнской разрушительности, то есть проявлениям комплекса трагической смерти у детей.

Общие положения

Материнская разрушительность как понятие, устраняющее логические противоречия. Наши знания об отрицательных аспектах материнского влияния базируются на жизненном опыте и на профессиональном мнении, основанном на непосредственных наблюдениях за детьми, на психотерапевтических отчетах, а также при экспериментальном изучении. Они являются плодом коллективной работы теоретиков и практиков в различных областях науки. Количество литературы по этой теме огромно. Хотя продолжают появляться работы, в которых сделан монистический акцент на факторы девиантного развития эго, не относящиеся к материнским. В настоящее время больше не существует сомнений в патогенных последствиях определенных материнских установок, импульсов, привычек и настроения.

На мой взгляд, три аспекта материнской разрушительности не получили должного внимания. Первым является ее универсальность. Существует тенденция видеть травмирующее влияние только как характерное для определенных женщин, с последующим разделением матерей на «хороших» и «плохих». Правда в том, что каждая мать оказывает как благотворное, так и пагубное влияние. Даже самая злобная мать обеспечивает какую-то заботу и защиту (хотя бы потому, что она не убивает ребенка и не позволяет ему умереть от отсутствия внимания). С другой стороны, известен печальный факт: некоторые виды заботливого материнского ухода маскируют враждебные чувства по отношению к ребенку, и даже изначально любящая мать в какой-то мере оказывает неблагоприятное влияние. Термины «хороший» и «плохой» предполагают этическое суждение и не уместны в науке о поведении. Анализ материнско-детских отношений допускает только объективную оценку того, что существует во взаимодействии между данной матерью и данным ребенком и способствует нормальному развитию эго или развитию тревоги и защитных образований. Материнская разрушительность неизбежна, если смотреть на нее с этой точки зрения.

Второй аспект этой проблемы имеет отношение к пределам патогенного влияния. Жестокость, суровая дисциплина, эмоциональное отвержение, пренебрежение и чрезмерная требовательность несомненно являются неблагоприятными, но мы вынуждены и некоторые модели материнской заботы (потворствующая и доминирующая гиперпротекция, повышенная моральная ответственность) рассматривать как наносящие ущерб развитию личности ребенка. Даже при наличии сознательного благосклонного расположения к ребенку определяющими поведение матери могут быть обычно подавляемые импульсы, которые и создают патогенную ситуацию. Явная угроза только усиливает у ребенка уже существующую благодаря интуитивному восприятию этих импульсов пугливость и чувство небезопасности. Сутью проблемы является не видимое поведение матери, а ее подсознательное отношение к ребенку.

Наконец, меня интересует вопрос, в достаточной ли мере оцениваются патогенные последствия материнской разрушительности? Признаётся, что она имеет отношение к некоторым невротическим тенденциям и личностным проблемам, а также к определенным клиническим синдромам, но остается не рассмотренным вопрос о ее возможном участии в формировании всех психиатрических и психосоматических нарушений. Мы не можем утверждать, что материнская разрушительность является определяющим фактором во всех патологических состояниях, но имеющиеся свидетельства, позволяют сказать, что она видимо, чаще других факторов выступает в качестве причины многих расстройств, и является преобладающей детерминантой в большинстве индивидуальных случаев. Я уже упоминал ранее, что если мы смогли бы сделать всех матерей оказывающими благотворное воздействие (или, по крайней мере, уничтожить у них неосознанные агрессивные импульсы) и проследить за результатом через одно или два поколения, осталось бы не слишком много душевных (и социальных) расстройств. Я следую за Святым Августином, сказавшим: «Дайте мне других матерей, и я дам вам другой мир».

Материнское влияние на раннее развитие личности. Слово мать следует относить не только к биологической матери, но к любому человеку, который оказывает ребенку материнский уход и заботу, а слово влияние означает все, что воздействует на ребенка. Очевидно, что во время внутриутробного существования и родов влияние оказывает биологическая мать и, таким образом, она является начальным человеческим фактором, определяющим личность, даже если после рождения за ребенком ухаживает другая женщина. Затем развитие происходит во взаимодействии между матерью и младенцем. До сравнительно недавнего времени считалось, что маленький ребенок представляет собой вегетативный организм. Теперь мы знаем о том, что он обладает поразительной способностью обнаруживать материнские установки, влияющие на его возможность выжить. Эта способность, по-видимому, появившаяся благодаря инстинкту, достигает максимума в период младенчества, а затем постепенно исчезает или естественным путем, или в результате подавления. Это можно видеть на следующем примере:

Сразу же после возращения молодой матери домой после первых родов было замечено, что ее маленькая дочь по-разному реагирует на нее и на няню, ухаживающую за ней. Когда бы няня ни взяла младенца на руки, он не проявлял признаков беспокойства, но как только девочку поднимала мать, она сразу же напрягалась, задерживала дыхание и затем разражалась плачем. Манипуляции матери были такими же осторожными, как и няни. Мать проходила психотерапевтическое лечение и вернулась домой на третьей неделе после разрешения от бремени. Она рассказала о своем сне: «Я вижу красивую девушку шестнадцати лет, стоящую в лучах солнца. Эта девушка – моя дочь. Я прячусь в тени. Неожиданно я превращаюсь в дикого зверя и набрасываюсь на нее, зубами разрывая ей горло». Были также другие сновидения, показывающие всяческие зверства, направленные на ребенка. В своих осознанных стремлениях мать была благоприятствующей, и, если бы не ее сны, она бы никогда не узнала о своих садистических импульсах. Тем не менее, угроза передалась ребенку, который с ужасом на нее реагировал.

Нет сомнений в том, что между матерью и младенцем происходит обмен информацией, хотя механизм этого обмена остается загадкой. Его описывали как инстинктивный, интуитивный, эмпатический, «заражающий» и прототаксический. Spiegel (239) уверен, что младенец способен эмпатически воспринимать чувства матери задолго до того, как его развитие позволяет ему понять их значение, и этот опыт оказывает на него серьезное влияние. Язык тела и эмпатия в той или иной форме начинают функционировать почти сразу же после рождения, и связь осуществляется посредством восприятия подсознательных знаков. Любые нарушения связи вызывают тревогу и даже панику. К пятимесячному возрасту, ребенок демонстрирует симптомы страха, адресованные матери. Во время длительного периода их взаимодействия младенец, возможно, получает от своей матери импульсы неосознанной враждебности, нервного напряжения или, благодаря эмпатическому восприятию, оказывается захлестнутым ее эмоциями депрессии, тревоги и гнева.

Отец практически не играет роли на самых ранних стадиях развития личности, если не считать влияния взаимоотношений мужа и жены на чувства матери к своему ребенку. Он не беременеет, не вынашивает ребенка и не кормит его грудью, в период младенчества он служит всего лишь помощником. Говоря по правде, в современных американских семьях его влияние на формирование характера ребенка вообще незначительно. Роль отца часто диктуется матерью, и она может сделать его исполнителем своих агрессивных импульсов.

Даже если бы мужчины и ухаживали за ребенком, выполняя материнские функции, сомнительно, что они смогли бы оказывать настолько же пагубное влияние, в связи с тем, что по сравнению с женщинами гораздо меньше мужчин, обладающих деструктивными устремлениями, направленными на детей. Из наблюдений и воспоминаний пациентов выясняется, что отец часто является любящим родителем, что опровергает миф о строгом отце и поддерживающей матери. При изучении детоубийственных импульсов обнаружена разница между родителями. Chapman (240) сообщает, что навязчивая идея об убийстве младенца намного реже встречается у мужчин, чем у женщин. Кроме того, у мужчин она носит временный характер и имеет тенденцию быть не столь жестокой, как у женщин. Zilboorg (41) говорит, что при анализе депрессивных реакций родителей он смог обнаружить у мужчин только желание смерти для своих детей, в то время почти у каждой женщины были фантазии на тему уничтожения ребенка, или деструктивные импульсы, направленные на него.

Материнская разрушительность как патогенность. «Патогенность» – более точный термин чем «разрушительность» потому, что он делает более явный акцент на последствиях материнского поведения, но он чересчур специален для общего употребления. Мы можем определить деструктивность как то, что имеет разрушительные последствия, и все же это слово невольно вызывает в воображении образы злобных матерей. Наряду с тем что существует множество примеров очевидной дестркутивности поведения матери и его влияния на ребенка, в гораздо большем количестве случаев кажется, что ущерб, который наносится эго ребенка, не связан или почти не связан с наблюдаемым материнским поведением. Самая преданная мать может оказывать сильнейшее патогенное влияние. Shields (242) указывает на то, что проводится серьезное изучение последствий отвержения, отделения и материнской депрессии, но гораздо меньше внимания уделяется «интрапсихическим затруднениям ребенка, который становится жертвой своего положения в центре внимания матери на протяжении многих лет». Он сообщает о случае двух сестер, который иллюстрирует пагубный результат «слишком сильной» материнской заботы. На самом деле, суровая мать может нанести меньше вреда, чем погруженная в себя, чересчур заботливая и оберегающая, хронически тревожащаяся или подверженная депрессии, слишком религиозная или пуританская мать.

Потребность в объективности. Хотя поведение матери переживается ребенком как злонамеренное, на самом деле оно вызвано подсознательным конфликтом, который определяется всей историей ее развития, критической частью которой служит ее собственные взаимоотношения со своей матерью. Из этого следует, что, выявляя разрушительное материнское влияние, не следует осуждать матерей. Мы должны быть озабочены моральными категориями не больше, чем патолог, указывающий на причины органического заболевания. Научное понимание материнской разрушительности может привести только к состраданию к матерям и движению в направлении изменения условий, которые превращают способность к материнству в пагубные импульсы. Но у некоторых людей защитные механизмы, направленные против возможности увидеть материнскую разрушительность, настолько сильны, что при попытке указать на роль матери как источника психических нарушений они сразу же обвиняют исследователя в клевете. Правда, что комплекс смерти может вызвать некритичное порицание матери, но факты, собранные тысячами ученых, не должны быть опровергнуты под этим предлогом. Какими бы серьезными ни были доказательства, они не достигают цели, потому что из-за эмоций или из-за приверженности доктрине человек остается со своими не-вижу-зла предубеждением. В психиатрической литературе содержится большое количество бросающихся в глаза противоречий между практическими наблюдениями пагубного материнского влияния и теориями, которые минимизируют ее патогенность или полностью освобождают ее от «вины».

Литература, затрагиващая материнскую разрушительность

Для документального подтверждения феномена «диссоциации», мы выделим три момента: 1) явный уход от возложения ответственности на мать или родителей; 2) расхождения между фактами и теориями; 3) признание в той или иной степени непосредственного воздействия характера и поведения матери на судьбу ее ребенка.

Непринятие материнской разрушительности.

Я бы не хотел, чтобы «избегание» и даже «неприятие» показались осуждающими словами, за которыми скрывается недоверие к мотивам исследователей. Несомненно, клиницист или теоретик могут обнародовать свое мнение о развитии личности, которое не постулирует материнскую патогенность, без того, чтобы их обвинили в подавлении этой идеи. Я не обращаюсь к работам, где описываются не относящиеся к сфере материнско-детских отношений факторы, и которые, по замыслу или при подведении итогов, не продемонстрировали избегающих намерений. Существует большое количество исследований, в которых проявляются очевидные установки авторов, доказывающих ошибочность мнения о материнской разрушительности или о ее значимости. Некоторые авторы недвусмысленно заявляют, что их данные «освобождают» родителей от ответственности за нарушения поведения у их детей.

Термин конституциональный традиционно служил «приютом для невежества» (243) и сегодня практически утратил свое значение в свете знаний о способности окружающей плод среды изменять то, что было заложено в генах, и о восприимчивости новорожденного к человеческому окружению. Anna Freud (198), например, утверждает: «Попытка возложить вину за младенческие неврозы на недостатки матери … является не более чем поспешным и обманчивым обобщением», и далее заявляет: «Я твердо убеждена в существовании конституциональных различий между младенцами. Мать не несет ответственности за невроз ребенка, даже если в отдельных случаях она и является причиной «хаотичного» развития».

Теория инстинктов допускает классическую «увертку» от материнской разрушительности. Едва ли нужно говорить о том, что теории множественных специфических инстинктов и их компонентов, инстинкта либидо и инстинкта смерти, или первородного инстинкта агрессии, никак не учитывают неосознанную мотивацию. Однако часто она подразумевается клиническим опытом автора, и только приверженность определенной концепции не позволяет ему говорить о ней в теоретических интерпретациях.

Основным примером этой двойственной тенденции служит Freud. Он взял назад заявление о том, что Эдипов комплекс является ядром невроза, после того как увидел продолжительные фиксации в личности женщины, вызванные ее до-эдиповой привязанностью к своей матери. Он заявил, что зародышем более поздней паранойи у женщин является «удивительный, но в то же время обычный, страх быть убитой своей матерью» и что «невозможно сказать, как часто этот ужас перед матерью лишает ребенка спокойствия из-за неосознанных враждебных импульсов со стороны той, которую он боготворит». Почти дойдя до того, чтобы обнаружить связь, он направляется совсем в другую сторону: страх и ненависть к матери являются проявлениями одной из универсальных характеристик инфантильной сексуальности – амбивалентности, и незрелости его мозга, но одновременно и реакциями на ограничения, насаждаемыми матерью в процессе воспитания (244). Он отрицал идею о родительском обольщении в возникновении эдипова комплекса, которая была предложена ему Ferenczi; он заявил, что строгость суперэго не связана с родительским воспитанием, он отверг вероятность внешнего происхождения боязни кастрации у лиц мужского пола, сделал предположение о ее филогенетическом источнике и сказал: «Важно, что опасность угрожает извне». Фрейд рассматривал боязнь кастрации у женщин как нечто «эквивалентное» тому, что существует у мужчин, а «зависть к пенису» как явившуюся результатом не более чем осознания анатомических различий между полами; он отрицал первичность страха смерти и наличие подсознательного знания о смерти (хотя и писал о символах смерти в сновидениях).

Интересно, до каких пределов «танатофобия» Фрейда влияла на движение его мысли в направлении к теории инстинктов и от признания родительской ответственности. Fine (246) указывает, что в своем самоанализе Фрейд не смог открыть младенческую враждебность по отношению к матери и отвержение младенца матерью. Он приписывает свои собственные конфликты с родителями биологическому фактору, своим инстинктивным импульсам. Его биологическая ориентация, с одной стороны, имеет корни в желании реабилитировать своих родителей, в особенности, мать. В 1896 году он страдал от эмоциональной депрессии, одной из причин которой были его взаимоотношения с матерью (как обнаружил самоанализ). Сновидение прояснило ему двусмысленность образа матери, подобную двусмысленность ему пришлось испытать и с женой: дарительница жизни и питания, но в тоже время орудие неумолимой смерти, приглашающая к любви и удовольствию, но одновременно запрещающая и карающая за их.

Если признать существование связи между комплексом смерти у Фрейда и его восприятием и мышлением, то можно сделать следующий вывод: огромная теоретическая конструкция может опираться на защиту одного человека, направленную против признания разрушительного воздействия собственной матери.

В случае с М. Klein отсутствуют биографические данные, позволяющие увидеть аналогичную связь, но зато имеется замечательный пример противоречивости: младенец страшится уничтожения и садистического увечья, его «материнское» суперэго обладает крайней жестокостью, тем не менее, мать абсолютно ни в чем не виновата. Это – первоначальная позиция Klein, и насколько она уязвима, продемонстрировано самой Кляйн в более поздних работах. В эссе «Наш взрослый мир и его младенческие корни» уже нет разделения между механизмом проекции-интроекции, появление которого было спровоцировано инстинктом смерти, и непосредственной ответной реакцией ребенка на свою реальную мать. Klein утверждает, что новорожденный испытывает тревогу преследования и во время процесса рождения, и во время привыкания в постнатальном периоде к условиям окружающего мира, потому что он ощущает любой дискомфорт как проявление враждебной силы. Первые несколько месяцев мать для ребенка олицетворяет весь внешний мир и, таким образом, от нее исходит как хорошее, так и плохое. Корни способности к любви и чувства преследования уходят в самые ранние психические процессы младенца и в первую очередь сфокусированы на матери. Деструктивные импульсы младенца, а также все, что им сопутствует (негодование из-за фрустрации, ненависть, неспособность смириться и зависть к матери), пробуждают тревогу преследования. Затем Klein замечает, что внутренняя агрессивность непременно будет увеличиваться под действием неблагоприятных внешних условий, и, наоборот, смягчаться благодаря любви и пониманию, которые получает ребенок. Эго существует и прогрессирует с момента рождения, перед ним стоит задача защитить себя от тревоги, разбуженной внутренней борьбой и внешним влиянием. Строится внутренний мир, который частично является отражением внешнего мира. Станет ли хороший объект значимой частью личности ребенка, во многом зависит от любящего отношения матери. Ребенок должен разделять любящий и опасный объекты, благодаря чему таким образом, он отделяет любовь от ненависти. Самосохранение младенца зависит от его веры в хорошую мать. Разделив два аспекта и примкнув к хорошему, он сохраняет свою веру в хороший объект и его способность любить, а это является необходимым условием, чтобы остаться в живых. Если у него не останется хотя бы доли этого чувства, он окажется лицом к лицу с полностью враждебным миром, которого он страшится, который может его уничтожить. Некоторые младенцы умирают потому, что они не смогли развить веру и любовь к своей матери.

Примером работы, явно направленной на то, чтобы «защитить» родителей, служит книга Bergler «Родители не виновны в неврозах своих детей!» (248). Эта книга написана, чтобы «освободить родителей от позорного столба страха перед своими детьми и за них». Bergler заявляет, что нет прямой связи между действиями родителей и последующим состоянием эмоционального здоровья ребенка. Родители должны прекратить винить себя за недостатки своих детей и их неудачливость. Настоящим злым роком для ребенка является неизбежное развитие внутренних тенденций к саморазрушению (мазохизм), фактор, который находится вне сферы влияния родителей. Для родителей и воспитателей важно понять, что решающей силой является совершенствование подсознательных детских фантазий, в то время как фактор наследственности и окружение ребенка играют только незначительную роль. «Если бы дети в действительности отражали благожелательность или жестокость родительского поведения», говорит Bergler, – «то легко можно было бы предвидеть конечный продукт воспитательного процесса». Однако, у любящих родителей не всегда бывают гармоничные дети, в то время как жестокие родители часто воспитывают именно такое потомство, а дети, выросшие в одной и той же семье, по-разному реагируют на жизненные ситуации. Более того, обнаруживается, что уровень правонарушений среди несовершеннолетних в некоторых благополучных жилых районах выше, чем в трущобах[11].

Амбивалентные взгляды на материнско-детские взаимоотношения

В этом случае мы встречаемся с феноменом, когда автор ориентирован одновременно на два направления. Например, у нас есть работа, в которой Jones (249) развивает мысль о том, что первичный страх является страхом перед собственным садизмом, а первичная ненависть является реакцией на лишения в чистом виде (таким образом, исключая межличностное происхождение). Затем он обращается к «фундаментальной истине», гласящий, что любой страх в конечном итоге является страхом перед родителями, а любая ненависть – это ненависть к родителю. (Даже если и так, мать оказывается не вовлеченной, так как для Jones родитель означает отца). Levin (69), который предполагает, что страх смерти является культурным механизмом, намеренным насаждением ужаса как средства социального контроля, также критикует Freud за то, что он сформулировал теорию «невротического конфликта, «не обратив внимание на появление деструктивных импульсов из-за раннего опыта пережитой жестокости», который создает «весьма весомые мотивы, усиливающие то, что обычно называют страхом, и превращающие его в ужас». Этот двойственный взгляд встречается в работах некоторых выдающихся психиатров-клиницистов. Я отмечаю это в книге «Страх быть Женщиной», а здесь мне бы хотелось повторить один из примеров и привести еще три новых.

Erikson (250) утверждает, что «оральная стадия формирует у младенца побеги базового чувства доверия и базового чувства зла, которые служат источником примитивной тревоги и примитивной надежды на протяжении всей жизни». Тот факт, что «человеческое сознание остается отчасти инфантильным … является стержнем человеческой трагедии, так как суперэго может быть карающим, жестоким и бескомпромиссным». Erikson говорит о своих собственных клинических данных о «патогенных требованиях», предъявляемых матерями своим детям, и упоминает, что клинические наблюдения показывают, что у многих пациентов были холодные, доминирующие, отвергающие, чрезмерно опекающие матери, матери-собственницы. Он описывает американскую «Мамочку» как своевольную, тщеславную, эгоцентричную, эмоционально не развитую, обвиняющую своих детей в собственных ошибках, враждебно настроенную к любым проявлениям даже самых простодушных форм чувственного и сексуального удовольствия, не умеющую контролировать себя и страдающую от ипохондрии. Затем следует резкое изменение курса: он упрекает психиатров за их критику в адрес матерей и заявляет, что сама концепция «Мамочки» фальшива и подразумевает «специфическую моралистическую взыскательность». И если американская мать и является «карикатурой» на материнство, то только потому, что на нее влияет пуританизм и потому, что она воспитывает своих детей так, чтобы они как можно лучше были приспособлены к условиям общества переселенцев. (Обратите внимание, сегодняшняя американская мать). И это еще не все. «Если бы наши методы позволили взглянуть глубже, на самом дне мы обнаружили бы подтверждение того, … что это ребенок бросил свою мать потому, что так спешил стать независимым».

В своей ранней работе Bowlby (251) сообщает, что, благодаря проекции и интроекции, у каждого пациента наблюдается искаженный взгляд на своих родителей. Некоторые пациенты проецируют все то, что они считают в себе плохим, на своих родителей и обвиняют и ненавидят их; другие проецируют все хорошее и боготворят их. Обе установки являются невротическими. Затем он предупреждает о том, что чувства пациента должны быть соотнесены с окружающей обстановкой, в которой находился пациент, когда появились эти чувства. У людей, которые ненавидят своих родителей, это может помочь распознать действительно плохие родительские стороны. При работе с пациентом, который говорит, что его мать замечательная женщина, очень часто необходимо интерпретировать не только его подавляемую ненависть к ней, но и установить, были ли в ее характере на самом деле черты, не заслуживающие любви. Тревога пациента означает, что признание хотя бы одного материнского недостатка может высвободить ужасающие фантазии, которые поставят под угрозу все взаимоотношения с ней. Как хорошие, так и плохие матери существуют на самом деле, и эмоциональное развитие ребенка в значительной степени зависит от подсознательных чувств матери, испытываемых к нему. У детей с неврозами очень часто плохие матери в том смысле, что они испытывают очень сильные чувства ненависти и осуждения к своим детям, или предъявляют им чрезмерные требования.

Любопытно не само по себе это мнение о матери, как о проекции всего плохого, кроящегося в самом ребенке, и, в то же время, как о человеке, который действительно ненавидит и осуждает своего отпрыска, а тот факт, что представление о материнской «нехорошести» исчезает из более поздних работ Bowlby. Через восемнадцать лет после публикации цитируемой выше работы он предлагает по существу одностороннюю, базирующуюся на инстинктах теорию материнско-младенческих взаимоотношений. Связь между матерью и ребенком является результатом определенной инстинктивной деятельности ребенка; например, плач и улыбка действуют как «социальные пусковые механизмы», пробуждающие у родителя тревогу или удовольствие. Эти присущие человеческому роду, сформированные заранее модели привязывают ребенка к матери, а мать к ребенку. Они способствуют установлению близости и таким образом обеспечивают ребенку достаточную для выживания заботу. Murphy (253) возражает против этой гипотезы потому, что она убеждена, что связь матери с ребенком в большей степени определяется двусторонним процессом, в котором мать может и способствовать, и мешать развитию. Про теорию Bowlby следует сказать следующее: по крайней мере, она не делает из ребенка «монстра», и отрицает то, что самая ранняя стадия жизни – «оральная».

Bibring (254) делает наблюдение, что Эдипов комплекс, как его описывает Freud, относится только к «патриархальной» семье и подвергается значительным изменениям в современной обстановке «матриархальной» семьи. Основываясь на свидетельствах пациентов, он описывает современную семью, как состоящую из сильной, активной, доминирующей женщины и достаточно неэффективного, скромного, уступающего желаниям жены мужчины или мужчины, слишком поглощенного своей работой, чтобы иметь много времени для семейной жизни. Во всех этих случаях отец по-настоящему не участвует в воспитании детей. Сыновья могут проявлять интенсивный страх и ненависть по отношению к матери. Матерей описывают и воспринимают как если бы они были патологическими личностями. Воспоминания пациентов указывают на сильное отвержение со стороны матери, взыскательное отношение, отсутствие тепла и понимания, эгоистичные и честолюбивые желания и решимость вынудить сына подчиниться и потворствовать ее капризам. Эти женщины также ведут себя более соблазняюще по отношению к своим сыновьям, чем мы привыкли видеть.

Казалось бы, перед нами убедительные доказательства в пользу представления о том, что страх сына и его ненависть к матери являются прямыми следствиями материнского характера и поведения. Вряд ли это можно оспорить – связь «естественна» и сразу же понятна. Но, кажется, что некоторые психиатры избегают именно прямой связи. Bibring сомневается в достоверности тех высказываний пациента, в которых содержится информация, объясняющая его враждебность и боязливое отношение. Она склонна верить, что многие из этих матерей были, скорее, преданными и заботливыми. Вина на самом деле ложится на отца. Его «отсутствие» служит причиной того, что мать концентрирует свою привязанность и интерес на сыне, и это усиливает у мальчика инцестуальный конфликт. Более того, защита от инцестных импульсов, которую могла бы предоставить власть отца, отсутствует в матриархальной семье. Одной из самых частых применяемых мальчиком защитных мер служит проекция страха, берущего начало в его запретных желаниях, на мать, которая, таким образом, становится угрожающей фигурой. Она является не только опасной соблазнительницей, на которую он реагирует враждебностью, но и приобретает запрещающий, карающий облик через проекцию его страхов. Это является поворотной точкой во взаимоотношениях мальчика со своей матерью. Она становится жуткой фигурой, соблазняющей и кастрирующей. В итоге видоизмененный Эдипов комплекс полностью объясняет страх и ненависть сына, а все его воспоминания можно отбросить как фантазию[12].

В своей недавно опубликованной книге «Сердце человека» Fromm (256) обсуждает природу зла. Он выделяет три поведенческих феномена, которые, по его мнению, создают базу для наиболее скрытой и опасной формы человеческой ориентации; это любовь к смерти («некрофилия»), злобный нарциссизм и симбиотически-инцестуальная фиксация. Вместе они создают «синдром разложения», который побуждает людей уничтожать ради уничтожения и ненавидеть ради ненависти. (Как противоположность этому синдрому Fromm описывает «синдром роста», который состоит из любви к жизни, любви к человеку и независимости).

Рассматривая происхождение каждого компонента пагубной ориентации, Fromm выделяет определяющую роль матери. Агрессия, например, является ответной реакцией на переживание ребенком фрустрации или угрозы. Источником разрушительности, тесно связанной с мстительной жестокостью, является потеря веры в доброту матери, которая может произойти в любом возрасте. Ни в коей мере нельзя утверждать, что некрофилическим характером обладают только инквизиторы или тираны, указывает Fromm; существует множество людей, у которых не было ни возможности, ни силы совершить убийство, но у которых некрофилия проявляется другим, и, если рассматривать поверхностно, более безобидным образом. Примером может служить мать, которую всегда интересуют болезни ребенка, его неудачи и мрачные прогнозы насчет его будущего, но которая остается безразличной к благоприятным переменам и не реагирует на радость ребенка. Можно обнаружить, что в ее сновидениях полно болезней, смерти, трупов, крови. Она не наносит видимый ущерб ребенку, но постепенно подавляет в нем радость жизни и веру в развитие, и в конечном итоге заражает его своей некрофильной ориентацией.

Fromm уверен, что мать играет важную роль в развитии анального характера. Мать, которая настаивает на строгом приучении к туалету и демонстрирует чрезмерный интерес к выделительным функциям организма ребенка, – это женщина с выраженным анальным характером, то есть с повышенным интересом к чему-то неживому, – и она будет ориентировать ребенка в том же направлении. У такой матери отсутствует радость существования, ее воздействие лишает жизни, ее тревога часто способствует тому, что ребенок начинает бояться жизни и тянется к неживому. Не само приучение к опрятности как таковое приводит к формированию анального характера, но личность матери, которая своим страхом и ненавистью к жизни направляет силы ребенка на страсть к обладанию и накоплению.

Что касается инцестуальных стремлений ребенка, Fromm считает, что очень сильным провоцирующим воздействием обладает соблазняющее влияние родителей. Эти стремления являются не причиной, а результатом фиксации, направленной на мать. Дочери испытывают инцестуальную привязанность к своим матерям; клинические исследования показали, что у женщин такая же сильная инцестуальная связь с матерью, как и у мужчин. Этот момент часто подразумевает не только страстное желание материнской любви и защиты, но и страх перед ней. Такой страх в первую очередь является результатом самой зависимости, которая уменьшает собственное чувство силы и независимости человека. Кроме того, страшит возвращение к младенческому состоянию или утробу матери, которое обнаруживается в состояниях глубокой регрессии. Эти желания превращают мать в людоеда или все уничтожающее чудовище. Но следует добавить, что очень часто такие страхи вызваны тем, что мать действительно является личностью, обладающей каннибальскими, вампирскими или некрофильными чертами. Если ребенок такой матери растет, не разорвав с ней связь, он не может избежать переживания интенсивных страхов по поводу того, что его мать съест или уничтожит его. В подобных случаях единственным способом ослабить ужас, который может привести человека на грань безумия, является разрыв связи с матерью, но страх, порожденный во взаимоотношениях с ней, в то же время служит причиной, по которой эту связь так трудно разорвать.

Fromm пытается выявить, что означает для ребенка страх. Он говорит, что фраза «страх пред матерью» блекнет в сравнении с мощью скрываемого за ней переживания. Знаем ли мы, как бы мы себя чувствовали, оказавшись в одной клетке со львом, или в яме, кишащей змеями? Можем ли мы представить тот ужас, который охватил бы нас, если бы мы увидели себя обреченными на дрожащее бессилие? Тем не менее, это именно то переживание, которое представляет собой страх перед матерью[13].

Могут ли возникнуть сомнения в том, что синдром разложения, эта зловещая тенденция, по существу уходит корнями в материнско-детские взаимоотношения? В последней главе книги «Сердце человека» Fromm пытается дать ответ на этот вопрос. Но он приводит философские рассуждения о природе человека и природе добра и зла, о противоречиях, неотъемлемых от человеческого существования, и о прогрессивных и регрессивных путях их преодоления, о свободе и о детерминизме. Все это весьма учено и ярко – но что случилось с пониманием психологического происхождения синдрома разложения? Моя реакция на подобную «диссоциацию» в точности такая же, какая была бы на монографию, документально подтверждающую химическое или инфекционное происхождение болезни, которая заканчивалась бы не надлежащими профилактическими и терапевтическими рекомендациями, а рассуждениями о зле со ссылками на древние культуры.

Принятие материнской разрушительности

Процитированные примеры сопротивления признанию причастности материнской разрушительности ни в коей мере не являются исключением, особенно для более ранней литературы. Взаимоотношения матери и ребенка являются той областью в науке о поведении, в которой, вероятно, чаще всего встречаются тенденциозные наблюдения. Предвзятость может выражаться, как в желании найти недостатки у матерей, так и в стремлении отрицать их, но, как показывают свидетельства, даже при наличии серьезного предубеждения против матерей невозможно преувеличить материнскую разрушительность. Искажение реальности из-за враждебности обнаруживается только в нежелании признать, что матери также способны и к благоприятствующему воздействию. Могут существовать разные оценки универсальности этой проблемы, природы и механизма материнской патогенности и сравнительной важности этого фактора в определении причины психических и социальных расстройств, но уже нет никакого сомнения в факте наличия материнской разрушительности. Некоторые из ученых прошлого времени, изучавших поведение, как, например, Ferenczi, видели прямую связь между поведением родителей и отклонениями у ребенка, и сегодня существует целый поток литературы, имеющей отношение к этой теме (большей частью, рассматривающей отдельные аспекты этой проблемы, но, в совокупности, позволяющей получить представление о ее размерах и серьезности). Я почти наугад выбрал несколько работ, чтобы сейчас к ним обратиться; в других местах я привожу ссылки в связи с обсуждением специфического предмета.

В 1929 году Ferenczi (257) писал, что дети, которые наблюдают осознанные и подсознательные проявления антипатии или нетерпения со стороны матери, могут потерять желание жить. В более поздней жизни сравнительно незначительных происшествий достаточно, чтобы вызвать желание смерти. Он делает предположение, что дети, с которыми слишком строго обращаются, могут умирать легко и с готовностью. Они или используют одну из множества имеющихся органических возможностей, или, если избегают этой участи, испытывают отвращение к жизни и пессимизм. Именно Ferenczi обнаружил, что родительское обольщение влияет на развитие Эдипова комплекса, и именно он предупредил психиатров, что можно потерять пациента или привести его к психозу, если не доверять ему, полагая, что большинство из его сообщений, относящихся к инцесту, всего лишь фантазия[14].

В своей более поздней работе (258) Ferenczi заявляет, что недостаточное исследование эндогенного фактора ведет к необдуманному объяснению этого явления в терминах, относящихся к «предрасположенности» и «конституции». Доверие к аналитику, говорит он, помогает создать контраст между настоящим и невыносимо мучительным прошлым, контраст, необходимый для того, чтобы субъект мог пережить свое прошлое не как оживающее, а как объективное воспоминание. Без материнского дружелюбия со стороны терапевта пациент чувствует себя одиноким и покинутым в своей самой большой проблеме – то есть, в той же самой невыносимой ситуации, которая однажды уже вызвала у него душевное потрясение и в конечном итоге привела к болезни. Даже дети из очень уважаемых, искренне пуританских семей становятся жертвами жестокости или сексуального насилия гораздо чаще, чем мы осмеливаемся предположить. Эти дети, подвергшиеся насилию, чувствуют себя беспомощными физически и морально. Их личности еще не достаточно консолидировались, чтобы быть способными на протест, за исключением, разве только мысленного, потому что непреодолимая сила и власть взрослого человека заставляет их онеметь и может лишить способности чувствовать. Та же самая тревога, тем не менее, вынуждает их автоматически подчиняться воле агрессора, предугадывать его желания и удовлетворять их. Когда ребенок приходит в себя после полового акта, он чувствует сильное замешательство, раздвоенность, – он ощущает себя невинным и греховным одновременно – и теряет уверенность в своих чувствах. Нередко после подобного пришествия соблазнитель становится чересчур морализирующим или религиозным и пытается спасти душу ребенка суровостью. Ребенок, с которым плохо обошлись, превращается в автомат или становится дерзким, не зная причины этого. Его сексуальная жизнь остается неразвитой или принимает извращенные формы.

На тему родительской жестокости и сексуального насилия также бескомпромиссно писали Johnson и ее коллеги. Она (259) утверждает, что борьба за выживание и потребность в установлении безопасных взаимоотношений с человеком, удовлетворяющим насущные потребности младенца, которые он сам, в силу своей зависимости, удовлетворить не может, лежат в основе развития личности. Младенец принимает образ матери полностью, включая интуитивно ощущаемую материнскую враждебность, которая интегрируется в структуру растущего эго. Подавление – это механизм приспособления, который имеет ценность для организма, это ответная реакция на патологические изменения и защита от них. Эти изменения в значительной степени могут быть внешними по своему происхождению – то есть, зависящими от перемен в родительских установках, что мешает эго выполнять свою задачу. Подавление также активизируется благодаря окружающей обстановке, а не только вследствие интрапсихического конфликта. У детей, демонстрирующих мазохистическое поведение, обычно бывают родители, которые их не любят; они идут на жертвы для того, чтобы продолжать получать пищу и защиту. Таким же образом возникает враждебная агрессивность.

Bromberg (226) приводит описание процесса возникновения мазохистического характера более детально. Он говорит, что мазохизм поощряется матерями, в чей душе ребенок идентифицируется с родителем, по отношению к которому испытывалась враждебность. Этих матерей характеризует высокий уровень нарциссизма, сильное несоответствие между их идеалом эго и поведением и слабо развитое чувство вины. Они преподносят себя как жертвующих собой, заботливых и добрых, но под их претензиями кроется враждебная установка. Они пропагандируют и навязывают подавление сексуальных импульсов, но ведут себя сексуально вызывающе по отношению к ребенку. Даже если они и обнаруживают у себя какой – либо порок, у них появляется не настоящее чувство вины, а страх перед тем, что могут подумать другие. Ребенок испытывает на себе их жажду контролировать его. Так как отвергающие и враждебные установки очевидны, ребенок начинает чувствовать, что он живет во враждебном мире. Устремления его инстинктов интенсивно стимулируются, но их выражение запрещено. Он вынужден осуществлять контроль над своими импульсами задолго до того, как приобретет способность к этому. Неизбежная неудача ведет к наказанию и потере чувства собственного достоинства. Развитие эго затрудняется, у эго появляется тенденция к тому, чтобы остаться слабым, пугливым и покорным. Ребенок приходит к убеждению, что наиболее приемлемым поведением для него будет то, которое заканчивается неудачей и страданиями. Так как страдание благодаря его матери ассоциируется у него с концепцией любви, ребенок со временем начинает воспринимать его как любовь. Как только мазохистическое эго установилось, оно начинает движение по порочному кругу других проявлений этого характера, которые становятся насколько же понятными, насколько и неизбежными.

Даже ту ситуацию, которую описывает Bromberg, следует признать менее травмирующей, чем ту, в которой живут многие дети трущоб. Malone (260) говорит, что значение внешней угрозы, которой они подвержены, как причины их ущербного и искаженного развития характера, а также затруднений в процессе обучения, в основном недооценивается. Беспорядочность и смятение, царящие дома, где нормой являются непредсказуемые вспышки гнева со стороны родителей, жестокость и ненадежность, а также необходимость выполнять тяжелую домашнюю работу, принимать решения за родителей и устанавливать собственные ограничения, рано заставляют этих детей быть всегда настороже в ожидании угрозы и служат причиной того, что все их действия направлены прежде всего на выживание. Их матери ненадежны, как физически, так и эмоционально. Домашнее окружение, по выражению Malone, можно одновременно сравнить и с пустыней, и с джунглями. Пустыня олицетворяет собой эмоциональные и социальные депривации, а джунгли – реальные опасности насилия, ухода из семьи, бездомности и действий полиции. По наблюдениям, сделанным в терапевтическом детском саду, такие дети демонстрируют высокий уровень тревоги и сильную настороженность по отношению к визуальным и слуховым стимулам; они постоянное ожидают какого-либо несчастья и всегда настороже, чтобы защитить себя.

Незначительные инциденты, вроде пролитого сока или опрокинутого предмета, вызывают у них реакцию сильной тревоги и вины. Они проявляют недоверие и нетерпимость к близости другого человека. Эти дети часто отказываются от своего детства. Их преждевременная способность справляться с жизненными ситуациями препятствует развитию подлинной независимости, а их оборонительная позиция позволяет устанавливать только неглубокие взаимоотношения. Эта «взрослость» также защищает их от возможных психотических реакций на переживаемую травму. Образовательный процесс у этих детей крайне затруднен, так как боязнь отделения вкупе с суровыми и бессистемными наказаниями, раннее приобретение сексуального опыта, наблюдение за жестокостью и предъявляемые дома требования взрослого поведения вызывают у такого ребенка настолько сильные страхи, что он с трудом воспринимает внешние стимулы.

Даже в отсутствии явно выраженного враждебного желания матери смерти своему ребенку может вынудить его к самоуничтожению. В некоторых случаях оно может считаться причиной психической смерти или смерти без достаточной объективной причины. Mathis (261) рассказывает о смертельном случае, который, по его мнению, был результатом материнского «колдовского» внушения. Пациент, 53-летний мужчина, всегда был зависимым от своей требовательной и пренебрежительно относящейся к нему матери. Он воспринимал ее как непогрешимую. Два его брака очень быстро закончились разводом, как его мать и предсказывала. В связи с проявлением некоторой независимости с его стороны и последующим ее предупреждением, что «с тобой произойдет что-то ужасное», у пациента развилась бронхиальная астма. Ранее респираторные заболевания у него не наблюдались. Его состояние ухудшалось в доме матери, где она постоянно напоминала ему, что что-то непременно «поразит» его. Из-за того, что у него развилась сильная депрессия, его подвергли психиатрическому лечению. Тем не менее, в день своей смерти он был, казалось, в прекрасной физической и психической форме. Он позвонил матери, чтобы сообщить, что он инвестировал деньги вопреки ее пожеланиям. Она ответила, что ему следует быть готовым к «ужасным последствиям». Часом позже он был в полубессознательном состоянии, посинел и задыхался, а еще через 20 минут умер. Посмертное вскрытие показало только наличие бронхиальной астмы и резкое расширение правого желудочка сердца. Mathis убежден, что этот смертельный приступ был заключительным звеном в длинной цепи обстоятельств, в которых главную роль сыграла материнская установка, выражаемая ее пророчествами.

Другой стороной покорности материнскому желанию смерти своему ребенку является защитная контрвраждебность, а ее активный импульс, направленный на убийство потомства, порождает импульс, направленный на убийство матери. Хотя настоящее убийство встречается редко, эквивалентные проявления, возможно, присутствуют у многих людей. Lindner (262) говорит, что враждебность к матери, как показывают мифы, легенды и сказки, имеет глубокие корни. Отбрасывается предположение о том, что эта ненависть берет начало в Эдиповом комплексе; «комплекс Ореста», по определению Wertham (263), описывает происхождение лучше, так как делает упор на реальный характер матери. Чувство враждебности к матери до такой степени преисполнено вины, что для ограничения тревоги необходимы реактивные образования и другие защиты. Полное подавление невозможно, а защитный механизм отрицания (отрицания того, что мать на самом деле приходится матерью), не может включиться до тех пор, пока не наступит психоз. Распространенной защитой служит мазохизм. Другие защитные образования допускают существование эквивалентов убийству матери, различными способами давая выход подавленному желанию, позволяя разрядиться некоторому количеству тревоги, и препятствуя открытому проявлению этого желания. Наиболее прозрачной защитой выступает типичная завышенная оценка преданности и заботы матери, и обожание того самого объекта, который хотелось бы уничтожить. При проекции враждебности на вещи, ситуации и людей, защита может стать причиной агрессии, «реализации в действии» и косвенного убийства.

Основные проявления патогенного влияния матери

Мое собственное понимание материнской разрушительности развивалось в два этапа. Основой послужило сопоставление тех чувств ужаса и враждебности, которые мои пациенты ощущали по отношению к своим матерям (или отчаянной защиты, используемой ими для того, чтобы отрицать эти чувства), и угрожающего материнского поведения, наблюдавшегося непосредственно или реконструированного в ходе психотерапии. Установление причинно-следственной связи между этими явлениями было неизбежным. Однажды возникшее предположение стало почти несомненным, но, принимая во внимание мой собственный комплекс смерти и мою первоначальную приверженность психологии инстинктов, потребовались долгие годы клинического опыта и преодоления внутреннего сопротивления, чтобы установить эту связь.

Второй этап заключался в постепенном проникновении благодаря акушерской и психиатрической практике в материнскую разрушительность. Возник вопрос, почему, если страх и ненависть пациента являются ответной реакцией на адекватное провоцирующее воздействие, в некоторых случаях существует диспропорция между силой этих эмоций и поведением матери, о котором рассказывал пациент или иногда другие люди? Некоторые субъекты демонстрировали удивительное несоответствие между ужасом или обвиняющим осуждением и воспоминаниями о матери, которая вовсе не казалась ни особенно строгой, ни оказывающей явное патогенное влияние. В общем, существовала такая разница между матерями-чудовищами из воспоминаний пациента и матерями в обычной жизни, что это, казалось, подтверждало идею о том, что образ злой матери является проекцией архетипа или садизма самого ребенка. Другой возможностью, однако, была вероятность того, что материнская разрушительность намного утонченнее, чем различимо на глаз. Эти две возможности, конечно, не являются взаимоисключающими, но если не соглашаться с существованием архетипов и первичной агрессии, то остается только вторая возможность. Чем больше я продвигался в понимание подсознательных материнских импульсов, тем меньше становились диспропорции между провоцирующим воздействием и реакцией ребенка. Эти импульсы эффективны сам по себе, и они создают мириады вредоносных установок, привычек и защитных механизмов, которые можно выявить. За клинической документацией и библиографией по этой теме читатель может обратиться к главам «Импульс, направленный на убийство своего потомства» и «Импульс, направленный на нанесение увечий» в книге «Страх быть женщиной» (1).

Импульс, направленный на детоубийство

Импульс матери, направленный на убийство своего потомства, является как реально существующим фактом, так и гипотезой; то, что он существует – это факт, то, что он присутствует у каждой матери – гипотеза. В поведенческих тенденциях, за исключением инстинктивных драйвов, не наблюдается инвариантность. Но свидетельства, предоставленные многочисленными источниками, и объем общего количество примеров дают возможность для некоторого обобщения. Можно сказать, что импульс присутствует у неопределенного, но, по-видимому, очень большого количества матерей, допуская возможные исключения. Или, как я предпочитаю думать, можно предположить, что он присутствует у всех, только у некоторых его интенсивность приближается к нулю, в то время как у других достигает чрезвычайно высокого уровня разрушительности (не обязательно измеряемой в выражениях явной враждебности, с детоубийством в качестве максимальной отметки).

Изучение психологии репродуктивного процесса у женщин обычно создает впечатление, что в отношении к нерожденному ребенку и младенцу преобладает интенсивная враждебность[15]. Как правило, во время беременности, даже у тех женщин, у которых беременность была желательной, и чье сознательное отношение к будущему ребенку только нежное и любящее, наблюдаются сновидения об уничтожении плода[16]. Уничтожающий импульс (или тревога, которая побуждает его и которая может возникнуть из него) являются этиологическим фактором во многих акушерских осложнениях, со всеми их вредными косвенными влияниями на плод. В некоторых случаях самопроизвольного аборта создается впечатление, что женщина намеревалась убить плод, хотя никакой попытки избавиться от него не сделала. Подтверждения этого имеют отношение не только к подсознанию и психологическому тестированию, но и проявляются на поверхности в установках отвращения и гнева. Многие женщины ненавидят своего не рожденного ребенка потому, что чувствуют, что он злонамеренно поставил их в невыносимое положение. Подобное чувство часто скрывается, но иногда выражается откровенно и мстительно – другим женщинам, не мужчинам, за исключением вызывающего симпатию врача.

Стресс, испытываемый во время схваток и родов, ослабляет контроль, и позволяет импульсу, направленному на убийство собственного ребенка, находить выход в несдержанном поведении. Я вспоминаю, насколько я был ошеломлен, когда в мою бытность студентом медиком услышал, как женщина, рожавшая ребенка, проклинала ребенка (и своего мужа) и угрожала убить его. Это стало привычным зрелищем и позднее у меня возникло впечатление, что, даже в отсутствие озвученной враждебности, некоторые роженицы не просто изгоняют ребенка, но пытаются уничтожить его, наблюдение, подтвержденное некоторыми акушерами. Один даже рассказал мне, что нормальный новорожденный умер в возрасте 12 часов из-за враждебности своей матери, хотя после рождения никаких контактов между матерью и ребенком не было. Некоторые женщины противятся общей анестезии потому, что боятся нанести ребенку вред, выходя из наркоза. Сразу же после родов, испытывая или не испытывая смятение мать может совершить попытку убить своего ребенка.

Импульс, направленный на детоубийство, регулярно и безошибочно проявляется в эмоциональных послеродовых нарушениях[17]. Во время периода госпитализации многие женщины мучаются из-за своих амбивалентных чувств к ребенку, иногда из-за своего желания его смерти или импульса убить его. Акушеры всегда настороже к угрозе убийства младенца, и сразу же забирают ребенка, если существуют сомнения в его безопасности, когда он находится в материнских руках. Во всех послеродовых психических расстройствах – тревоге, депрессии, шизофрении – желание, импульс, обсессия или компульсия, направленные на уничтожение ребенка, находятся в основе заболевания. Zilboorg (241) утверждает, что «убийственная враждебность против своего ребенка является центральной точкой депрессивной реакции матери». Мой собственный опыт позволяет сделать вывод, что первичным является конфликт между женщиной и ее матерью. Тревога, вызванная угрозой наказания, ведет к потребности прекратить материнство. Это, в свою очередь, у многих женщин вызывает тревогу, но для некоторых избавление от ребенка означает избавление от тревоги. Для большинства матерей навязчивое желание и побуждение убить своего ребенка кажутся разрушающими эго, и они чувствуют, что, должно быть, «теряют разум», потому что такие мысли и намерения противоречат их стремлению защищать младенца. Даже если мотив убийства отрицается, его присутствие достаточно очевидно в боязни ножей и других инструментов, могущих принести смерть, страхе прикоснуться к младенцу или остаться с ним наедине. Эти страхи весьма обычны для рожениц, точно также как и нарушение душевного равновесия. Идея убийства может быть настолько сильно подавлена, что нет ни осознания ее, ни тревоги, как мы видим в случае с женщиной, которой снилось, что она разрывает зубами горло дочери. Именно этот садистский элемент может вызвать реакцию отвращения у тех, кто узнает о материнском импульсе, направленном на убийство ребенка. Если компульсия, или даже желание, состоят в том, чтобы отнять жизнь у ребенка, почему сновидения, фантазии, и способы реального убийства принимают такую садистскую форму? Я убежден, что объяснение кроется в комплексе трагической смерти: страх перед жестоким уничтожением требует для своего высвобождения такого же жестокого уничтожения.

Нужно помнить, что, каким бы ни было происхождение этого импульса, вне зависимости от того, осознает ли его мать, как она с ним справляется и сосуществует ли он с материнской заботой, он передается ребенку и вызывает соответствующую реакцию, ужас, недоступный нашему воображению.

Что мне трудно понять, так это то, что существуют матери, вынашивающие мысли об убийстве ребенка и даже совершившие его, у которых полностью отсутствует любая эмоциональная реакция – ни вины, ни тревоги, ни депрессии, только озабоченность последствиями для них, если убийство будет раскрыто. Сколько на самом деле существует таких матерей, я не могу даже представить, потому что они не ищут психиатрической помощи и почти всегда скрытны, во избежание подозрения. Те несколько, которых я опросил (мать, случайно проговорившаяся мне о своем намерении покончить с одной из своих дочерей-близнецов, и три женщины, совершившие убийство своих детей, и у которых предшествующее убийству желание не вызвало конфликт), не были психически больными. В некоторых случаях мать сопротивляется порыву убить своего ребенка, потому что считает это безнравственным. Иногда импульс скрывается за рационализированным мотивом, или кажется оправданным для женщины как способ наказания мужа (так называемый комплекс Медеи). Эта безнравственная деструктивная тенденция не ограничивается только собственными детьми, но может также распространяться на всех детей; я был поражен количеством женщин, которые почти равнодушно признают наличие у себя желания обижать, уродовать или убить ребенка, любого ребенка. Я никогда не встречался с мужчиной, у которого была бы такая «хладнокровная» враждебность к детям. Мужчины, которые узнают о ее существовании у женщины, и которые обсуждают ее со мной, всегда спрашивают: «Есть ли у женщин что-нибудь человеческое»? Конечно, подобное обобщение недопустимо, и что касается этого меньшинства женщин, которые кажутся такими бессердечными, то я полагаю, что они сами являются жертвами своих бессердечных матерей. Но почему у мужчин нет такой аномалии, я объяснить не могу.

У большинства матерей осознанное желание или импульс к совершению детоубийства сопровождается конфликтом, и это желание обычно подавляется. Периодически эта диссоциация может нарушаться, и женщиной овладевает мучительная идея детоубийства, или она испытывает жесточайшее чувство тревоги без видимых на то причин. Матери, находящиеся в стадии активного конфликта из-за импульсов к уничтожению, составляют самое большое число пациентов женщин с острыми расстройствами, которое мне довелось встретить в моей практике. Chapman (240) изучил двадцать подобных матерей, у которых было двое или трое детей в возрасте до десяти лет. Они фантазировали о том, как они заколют, обезглавят, удавят своих детей, всегда с большой тревогой. Они боялись оставаться наедине с одним из детей и постоянно страшились «потери контроля» и самоубийства или безумия. У этих женщин нет и не будет психоза, а другие обсессивные и компульсивные симптомы малочисленны[18].Реальное убийство может произойти в любом возрасте ребенка, иногда в обстановке душевного расстройства, иногда почти случайно. Нельзя расследовать случаи настоящего убийства детей, не зная о «детоубийственном мире», который существует под поверхностью обычных детско-родительских взаимоотношений.

Подавление может сохраняться постоянно благодаря реактивным образованиям, иные из которых производят впечатление модели образцового материнства, или импульс может найти выход в том, что можно назвать «частичное детоубийство». Нередко, можно обнаружить подсознательный импульс к детоубийству с одной стороны, и подсознательный импульс к убийству матери – с другой, хотя кажется, что в материнско-детских взаимоотношениях не присутствует ничего, кроме взаимной привязанности. Эта скрытая ситуация является, возможно, более патогенной, чем открытое неприятие или жестокость со стороны матери, потому что она не дает возможности для развития реалистичных копинг-механизмов, которые могут появиться у ребенка, подвергающегося насилию, или «стрессового иммунитета». По крайней мере, он может оправдывать себя за ненависть к матери. Жертве невидимой материнской разрушительности доступна лишь одна защита – невроз.

Импульс, направленный на нанесение увечий

Другим основным патогенным материнским импульсом является побуждение причинить ребенку какое-либо увечье. Оно может иметь общую и более специфическую, или более локализованную цель. В своей общей форме, оно, возможно, является аспектом уничтожающего импульса, который означает не просто лишение ребенка жизни, например, при помощи голода или другого способа умерщвления, но и направленности уничтожить его со всей жестокостью. Пытки и нанесение увечий являются почти неизменными аспектами фантазий о детоубийстве или совершенного убийства. Соответственно, страх смерти, который приобретает ребенок, имеет отношение не просто к потере жизни, но является страхом травматического уничтожения.

В своей более специфической форме импульс, побуждающий к нанесению увечий, направлен на гениталии ребенка, пенис у мальчика, и наружные половые органы и матку у девочки. Именно эта фокусировка цели является «кастрирующей» и вызывающей появление комплекса кастрации у ребенка. Комплекс, приобретенный этим путем, отличается от классического комплекса кастрации по двум важным аспектам: 1) он не эволюционирует эндогенно в ходе психосексуального развития, но фиксируется у ребенка, и единственным источником угрозы кастрации служит мать, и 2) страх кастрации у женщин является не чем-то эквивалентным страху потери пениса, а точно таким же страхом, как и у мужчин – то есть, тревогой относительно травмы или потери матки и, в меньшей степени, наружных половых органов и груди (которая становится уязвимой в результате замещения, вызванного материнскими установками по отношению к груди подросткадевочки). Любого, кто изучает эмоциональные реакции женщин на болезнь и угрозу операции или проведенную операцию на этих органах, поражает интенсивная, но избирательная тревога, которую они проявляют, или их мазохистические реакции.

Существование импульса, направленного на увечье гениталий является неоспоримым фактом, но сомнительно, что он присутствует у всех матерей. Его нельзя рассматривать как универсальный, с различиями в диапазоне патогенного потенциала, как в случае с детоубийственным импульсом, так как, по-видимому, у некоторых матерей он вообще отсутствует. Нужно признать, что таких матерей меньшинство, потому что подавляющее большинство людей страдает от страха перед атакой на репродуктивные органы. Отец не является действующей силой угрозы кастрации, хотя он может способствовать усилению тревоги по этому поводу, или, из-за действия механизма замещения от матери к нему, кажется источником подобной угрозы. Однако, как правило, мужчины испытывают страх кастрации именно от женщин, а не от мужчин. Женщины же обычно фантазируют о повреждениях гениталий, нанесенных женщинами, или мужчинами, которых провоцируют женщины, или страшатся увечий, исходящих от мужчин, из-за интроекции импульсов кастрации по отношению к ним, или как средства сдерживания от поступков, подлежащих наказанию со стороны матери.

Импульс к нанесению увечий в его кастрирующей форме нельзя отделить от совращения ребенка матерью. Здесь, как и в случае с жестокостью, мы сталкиваемся с поведением, проявляющимся более часто и более навязчиво, чем мы склонны допустить. Отец так же выступает в роли соблазнителя (в основном, дочери, очень редко – сына), но клинические наблюдения свидетельствуют, что совращение девочки не сопровождается значительными патогенными последствиями, даже когда в него вовлечен настоящий инцест, присутствует реактивное чувство вины и наказания со стороны отца (1). Пагубным влиянием обладает отцовское безразличие к женственности девочки, или, наоборот, его тайный интерес к ней, это же является причиной сильнейшего протеста дочери против него в дальнейшем. Но даже взаимоотношения между отцом и дочерью, в которых не присутствует чувственность, могут стать патогенными, если мать ревнует и ее вмешательство несет угрозу.

Совращение матерью, с другой стороны, – совсем другая история. Оно начинается в младенчестве, вовлекает как сына, так и дочь, и неизменно имеет вредные последствия. Соблазнение сына и его результат хорошо известны, но признание существования инцестуальной связи между матерью и дочерью до сих пор не является общепринятым. Она заметно влияет на сексуальность девочки и ее отношения с мужчинами. Патогенность материнского совращения кроется не только в эксплуатации ребенка для удовлетворения матери, но также во враждебном мотиве, который почти всегда таится за ним; на самом деле, совращение может быть выражением импульса к нанесению увечий. Девочку ориентируют в направлении гомосексуальности для того, чтобы воспрепятствовать развитию ее гетеросексуальности, а мальчика соблазняют для того, чтобы была причина для наказания. Эти мотивы обычно являются подсознательными и могут сосуществовать с суровыми пуританскими стандартами. Источником страха перед инцестом у мужчины, его представления о женщинах как о вероломных соблазнительницах и его сравнительно агрессивных сексуальных импульсов по отношению к ним, является то, что мать угрожает ему наказанием за интерес к инцесту, который сама же и пробудила.

Теперь ясно, почему существует несоответствие между страхом и ненавистью к матери и тем, какое впечатление она производит или производила. Необходимо установить корреляцию с ее импульсами к детоубийству или нанесению увечий. Хотя само существование подобных импульсов в подсознании производит патогенный эффект, сомнительно, что они никогда не находят выхода в материнском поведении. Их проявление может быть настолько незаметным, что почти не поддается обнаружению. Во время курса психотерапии человек может постепенно и с нарастающим чувством ужаса понимать, что в материнском поведении было некое злобное, «некрофильное», смертоносное свойство, которое, тем не менее, нельзя отнести ни к какому ее конкретному поступку или высказыванию. Таких женщин обычно характеризуют как «ведьм», говоря о них в роли жены или матери. Обычно о них отзываются исключительно негативно, но следует помнить, что они вовсе не чудовища, а всего лишь продукт деструктивности своих матерей. Эта «миазменная» злобность имеет тенденцию ускользать от эмпатического восприятия мужчин, потому что маскулинная агрессивность обычно характеризуется открытостью и прямотой. Непризнание едва различимого женского садизма является одним из изъянов в нашем знании женской психологии, и, таким образом, нашем знании об отношениях жены и мужа, а также материнско-детских взаимоотношениях.

Первичность страха смерти или страха кастрации

Существуют разные мнения об отношении страха смерти к страху кастрации. Следуя определению Freud, Nunberg (266) говорит, что угроза кастрации является характеристикой фаллической стадии развития, и нередко можно видеть, как интенсивный страх кастрации постепенно мутирует до тех пор, пока не показывается во время половой зрелости как чистый страх перед суперэго, который в своей окончательной трансформации является танатической тревогой. Eissler (9) заявляет, что клиническое изучение пациентов, у которых центром страха служит смерть, подтверждает мнение Freud о первичности комплекса кастрации. Почти всегда анализ озабоченности смертью или интенсивного страха перед ней ведет к обнаружению интенсивного страха кастрации. С другой стороны, Klein (140) убеждена, что страх смерти первичен и усиливает страх кастрации. Трудно понять, как можно соглашаться с существованием инстинкта смерти и в то же время признавать первичность страха кастрации, как это делают Nunberg и Eissler.

Schur (165) предполагает, что и страх кастрации, и страх смерти могут иметь филогенетическое происхождение. В каждом случае анализа можно найти ассоциативные связи между сексуальностью, насилием и увечьем, также всегда присутствует страх кастрации. Создается впечатление, что есть глубоко заложенное «биологическое» знание, существующее вне жизненного личного опыта, и что, возможно, связь секса с опасностью является врожденной. Fenichel (267) видит неразрывную ассоциацию страха быть съеденным с идеей кастрации. Нельзя сказать, какой страх древнее, и какие между ними генетические и энергетические отношения. Возможно, обычно боязнь кастрации является более глубоким подавляемым мотивом, а страх быть съеденным – его регрессивное искажение. Некоторые авторы придерживаются мнения, что страх смерти может возникать из-за подсознательного предпочтения смерти кастрации. Ferencsi (268) заявляет, что, по-видимому, страх кастрации и увечья, или боязнь быть съеденным или проглоченным, являются более сильными, чем страх смерти; а Eissler (9) утверждает, что «подавляющее число мужчин полагают, что лучше умереть, чем быть кастрированным». (Но Eissler также говорит, что эго может принять кастрацию с целью избежать долгой болезни и смерти, и что у некоторых пациентов обнаруживаются фантазии о желании кастрации для того, чтобы, благодаря этой жертве, сохранить жизнь.)

Проблема взаимоотношений этих страхов в некоторой мере является следствием ошибочного предположения об их интрапсихическом происхождении. Как только мы начинаем смотреть на них как на реагирование на внешнюю угрозу, становится меньше метапсихологии и больше ясности. Но внешние причины все время отклоняются, не смотря на то, что сам Freud писал, что опасность кастрации угрожает мальчику извне. Мальчик верит в это потому, что «когда он находится на фаллической стадии развития, его часто пугают тем, что отрежут пенис» (219). Stärcke (269) также утверждает, что комплекс кастрации может быть прослежен до реальной угрозы со стороны одного из родителей, который обещает мальчику отрезать его пенис в качестве наказания за какой-либо проступок, обычно мастурбацию. Rado (270) полагает, что девочка, точно так же, как и мальчик, является жертвой родительского возмездия. Он говорит, что когда родители узнают, что мальчик занимается онанизмом, то угрожают отрезать ему пенис, когда они застают за этим занятием девочку, то запугивают ее, говоря, что этим действием она причиняет себе непоправимый вред. С незапамятных времен нанесение увечий, оставление на произвол судьбы и умерщвление голодом служат наказаниями, используемыми обществом за совершение сексуальных действий; хотя они уже вышли из употребления, ими до сих пор угрожают в детстве. Этим утверждениям, однако, не придают большого значения в русле преобладающего подхода, ориентированного на признание эндогенного происхождения комплекса кастрации.

Я же считаю, как уже подчеркивал раньше, что не существует вопроса о первичности. Материнский импульс к детоубийству порождает страх смерти и комплекс смерти, а материнский импульс к нанесению увечий порождает страх увечья и комплекс увечья. И то и другое является базовым. Кто-то может включить страх перед неспецифическим увечьем в комплекс смерти и отделить страх увечья половых органов как принадлежащий к комплексу кастрации. А кто-то может рассматривать комплекс смерти как обобщенные реакции на все угрозы целостности организма, помня о том, что младенец отвечает на любую опасность беспорядочными реакциями, целью которых является сохранение жизни. Я думаю, что это ухудшает понимание проблемы. Почти всегда приходится сталкиваться с двумя основными страхами, хотя, у разных людей, они взаимодействуют по-разному. У многих эти два страха или два комплекса по существу являются одним. У некоторых страх смерти доминирует или кажется единственным базовым страхом. Если у человека была мать, несущая импульс только к детоубийству, а не направленный на совращение или нанесение увечья, следствием этого будет страх уничтожения, а не увечья гениталий. Я наблюдал это у некоторых мужчин (конечно, страх кастрации мог остаться не обнаруженным), но не у женщин, у которых, (по крайней мере, у психиатрических и гинекологических пациенток), всегда присутствует страх атаки, направленной на половые органы, часто приравниваемый к страху смерти. У некоторых людей страх кастрации может быть преобладающим, и может быть связан с желанием кастрации, как принесением в жертву одной части тела или функции с целью уменьшить угрозу полного уничтожения. Этот механизм сильнее развит у женщин, чем у мужчин, и приводит к сексуальной фригидности, бесплодию, желанию гистероэктомии и других искупительных действий.

Комплекс трагической смерти у детей

Для того, чтобы удостовериться в деструктивном влиянии матери, мы можем перенести фокус нашего исследования на ребенка с целью обнаружить комплекс трагической смерти (как смерть, так и увечье) и его проявления. Как отмечает Wahl (119), изучение детей – это основной путь к пониманию значений, придаваемых смерти человеком: «Здесь, в ребенке, мы можем взглянуть на себя первобытных, лишенных бремени лет и толстых пластов подавления и аккультурации». Moellenhoff (271) делает наблюдение, что взрослые обычно ведут себя в соответствии с реальностью и признают, что все живые существа должны умереть, но в их подсознании таятся идеи, подобные тем, которые выражают дети: отрицание окончательности смерти, подтвержденное фантазиями об убийстве и возращении жертвы обратно к жизни, мысленное соединение смерти с убийством и увечьями и фантазии о смерти как о способе избежать болезненных жизненных ситуаций или средстве для приобретения любви.

Мы не касаемся темы развития эмпирического знания о смерти, области исследований, которую изучали Piaget (272), Gesell (273), Nagy (274), Jaehner (275) и Cousinet (276). Их работы много рассказывают об этапах эволюции реалистического понимания смерти, даже о развитии его год за годом. Хотя это, по-видимому, постепенно прогрессирующий процесс, существуют различия в структуре развития, вызванные случайными событиями. Является ли совокупность идей и аффектов, приобретенных в ходе обучения, в значительной степени определяющим фактором для базовых установок по отношению к смерти – спорный вопрос. Сообщения о реакции детей на знакомство со смертью противоречивы. Choron (28) предполагает, что эти расхождения в данных могут объясняться различиями в возрасте, уровне умственного развития и специфическими обстоятельствами, сопутствующими открытию ребенком смерти. Ребенок черпает подсказки к определенным установкам у старших, и часто страх может возникнуть скорее благодаря эмоциональному подтексту высказываний взрослых, чем из-за значения этих слов. Для многих детей смерть ужасна потому, что реакция горя родителей заставила ее выглядеть таковой. Loeser и Bry (5) уверены, что важным патогенным фактором является то, принимается или отрицается реальность существования смерти. Ребенок, который отрицает реальность смерти, является потенциальным пациентом с фобией в будущем.

Теоретически, у нас имеется три возможности: 1) На допознавательной стадии развития комплекс смерти не формируется, и концепция смерти и ассоциируемые с ней аффекты являются продуктом процесса взросления, принимающим свою форму благодаря каким-то определенным обстоятельствам. 2) Комплекс смерти берет начало в пренатальном и младенческом опыте и существует в подсознании, вне всякой связи с развитием интеллекта и событиями, происходящими в реальной жизни. 3) Подсознательный комплекс и сознательный опыт ребенка являются взаимопроникающими, комплекс придает окраску восприятию и интерпретациям ребенка, а опыт (включая интуитивный) закрепляет и усиливает (редко ослабляет) комплекс. Комплекс пытается найти выражение в сознании, а элементы сознательного опыта, которые подвергаются подавлению, становятся частью комплекса. Третью возможность, главным образом, и подтверждают клинические и экспериментальные данные. Никакая теория о детских установках по отношению к смерти, основанных на процессе обучения, не является достаточно логичной, потому что ребенок демонстрирует страх уничтожения и насилия еще до того, как он встречается со смертью или телесными повреждениями в реальной жизни. Rasmussen (277) сообщает, что его две дочери, четырех и пяти лет, чрезвычайно боялись смерти, хотя и не имели понятия о смерти как о конце жизни, а Wahl (119) отмечает, что «танатофобия» встречается даже у трехлетних детей. С другой стороны, утверждение того, что не существует динамического взаимодействия между комплексом и жизненным опытом в детстве и на протяжении всей жизни, противоречит нашему знанию о функционировании психики.

Установки по отношению к смерти

Установки детей относительно смерти можно наблюдать в их спонтанных высказываниях, поступках и во время игровой деятельности. Прямые вопросы вызывают искренние ответы, и все, что нужно сделать, чтобы высвободить выражение агрессии, смерти и уничтожения, – это только попросить ребенка двух – пяти лет рассказать историю (278). Эти идеи и импульсы такие же, как и те, которые воскрешаются у человека во время психотерапии. Я привожу здесь результаты трех экспериментальных научных исследований, которые подтверждают данные, как наблюдений, так и ретроспективные.

Anthony (279) исследовал сто семнадцать нормальных детей, используя способ завершения истории и тесты Стэнфорда-Бине. (Кроме того, в пяти семьях родители вели дневник наблюдений за одиннадцатью детьми). Она пришла к выводу, что каким бы методом не изучать идею смерти, выделяются две темы – смерти как печального отделения и смерти как результата агрессии. Мысли о наказании и смерти легко приходят детям на ум; снова и снова они выражают представление о смерти как о последствии враждебной агрессии. Основное значение смерти для ребенка – это разлука, причинение насилия и горе и страх. Но также смерть в фантазиях меняет свой облик так, что убийца становится убитым, а мертвец рождается заново.

Anthony (280) изучала детей, находящихся в пограничном к психозу состоянии, используя обширную батарею тестов. Она сообщила, что проективная методика дает обильные доказательства преобладающей озабоченности таких детей своим выживанием. Страх уничтожения появляется в различных видах и почти в каждом тесте. Временами тема выживания выражается настолько явно, что не требует составления заключения. В других случаях тема выживания вторична по важности в сравнении с количеством и силой воспринимаемой и воображаемой разрушительности. В любом случае, тема выживания является всепроникающей. Иногда эта тема озвучивается словами о незначительной цене жизни и случайности смерти, а существование, кажется, состоит из суровой расплаты за небольшие прегрешения. Эти дети подчеркивают полярности «маленький – большой» и «беспомощный – могучий». В тесте Роршаха они видят монстров, динозавров, драконов, великанов, чертей и ужасающих космических пришельцев. Их фантазии наполнены способами и образами жестокого уничтожения, такими, как пожары, землетрясения, торнадо, наводнения, бомбардировки, съедение заживо и увечья. Темнота и сон опасны, так как сон каким-то образом может незаметно перейти в смерть. Результаты тестов также показали незначительный контроль над реальностью и стремление к установлению контакта. Дети пытаются удержаться в реальности и мечутся между своими фантазиями и более реалистичными, в меньшей степени провоцирующими интерпретациями. Именно это метание характеризует «пограничного» ребенка. Он также проявляет свою «мега-тревогу» обращаясь к человеку, проводящему исследования, с мольбой о защите, и его очевидные страдания мешают исследователю оставаться объективным. Хотя доклад Engel по научному беспристрастен, ее чуткое восприятие и сам клинический материал дают впечатление о том, в какой крайней степени ужаса живут эти дети, и как отчаянно они борются за то, чтобы сохранить тело и рассудок[19].

Schilder и Wechsler (282) обследовали 76 детей, находившихся в психиатрической лечебнице. Вначале проводился опрос, затем тест интерпретации картинок. Было сделано заключение, что для ребенка смерть не представляется естественным завершением жизни; смерть как результат преклонного возраста или болезни для него не имеет никакой реальности. Она происходит из-за враждебности других людей, является наказанием, назначенным за прегрешения. Дополнительной действующей силой может выступать Бог. Таким образом, ребенок не боится умереть; он боится быть убитым.

В своей книге «Цели и желания человека» (63) Schilder воспроизводит сведения, полученные в результате обширного изучения детских установок по отношению к смерти. Он говорит, что у них очень легко формируется представление о смерти как о жестоком насилии. Насколько душа ребенка полна идеями жестокости и уничтожения, можно увидеть в реакциях на картинки с изображениями призраков и скелетов: призраки убивают, и то же делают мертвецы. Так как ребенок постоянно находится в опасной ситуации, всего, что необычно и неожиданно, нужно бояться. Его принципы поведения относительно смерти происходят из ужаса перед наказанием. Наказание означает только одну вещь: смерть в результате несчастного случая, причиненная каким-то оружием или ядом[20].

Эти явления, обнаруженные у детей с расстройствами, не следует интерпретировать как симптомы психического заболевания. Качественно они не отличаются от тех, которые обнаруживаются у «нормальных» детей.

Сновидения, фобии и сказки

Despert (284) рассказывает о сновидениях детей дошкольного возраста. В них встречаются люди огромного роста, которые часто обладают уничтожающей силой, и животные, которые всегда свирепы, а иногда смертельно опасны. Между содержанием сна и реальным травмирующим опытом ребенка нет связи. В первых сновидениях, содержание которых может быть установлено (в возрасте двух лет), ребенок видит, что его преследуют, кусают и съедают. Ребенок сообщает об интенсивном страхе быть уничтоженным особым способом, он никогда не говорит о том, что боится, что его толкнут, ударят, поцарапают, или пнут, то есть о тех враждебных действиях, с которыми он может столкнуться в реальной жизни. Более того, когда в старшем возрасте он может назвать действующих лиц, угрожающих преследованием или уничтожением, очевидно, что они находятся вне области жизненных переживаний ребенка. В нескольких случаях обнаружилось, что ребенок идентифицирует животных с людьми или конкретно с родителями, а свободные ассоциации, которые дети делают в связи со своими снами, доказывают идентичность уничтожающих животных и родителей.

Это несоответствие между пугающими объектами и ситуациями в сновидениях и реальными травмирующими событиями также наблюдается в его осознанных страхах и фобиях. Дети сообщают о страхе перед дикими животными, такими, как львы, волки и гориллы, о боязни призраков и ведьм, они боятся потеряться (даже если они никогда не терялись на самом деле). Jersild (285) объясняет «иррациональное» качество этих страхов силой воображения ребенка, но May (286) уверен, что они становятся более доступными для понимания, если рассматривать их как объективацию лежащей в основе тревоги. Общеизвестно, замечает он, что тревога у детей часто переносится на призраки, ведьм и другие объекты, которые не имеют отношения к объективному миру ребенка, но выполняют важные функции в реализации его субъективной потребности. Он может испытывать тревогу из-за отношений с родителями, но потому, что он не может обнаружить данную причину, он переносит угрозу на «воображаемые» объекты.

Odier (287) описывает анимистический элемент в фобиях у детей (и у взрослых). Объект фобии обладает всеми атрибутами недоброжелательной силы. За объектом скрывается идея, смутный намек на некое существо, притаившееся, неопознанное, но живое. Объект, безобидный сам по себе, получает силу от этого существа, которое использует объект для того, чтобы претворить в жизнь свои злобные намерения. Во всех случаях фобий можно обнаружить старую травму, а иногда уверенность в том, что кто-то или что-то хочет убить ребенка.

Сновидения у старших детей по содержанию совпадают со сновидениями взрослых. Можно обнаружить еще большее многообразие уничтожающих сил, как одушевленных, так и неодушевленных, а также способов жесткого уничтожения или нанесения увечий. Как правило, объект или сила не идентифицируются с матерью, хотя иногда это происходит случайно. Девочка-подросток может идентифицировать насильника с матерью. Friedemann (288) делает наблюдение, что многие сновидения как у мальчиков, так и у девочек содержат образы кастрации или потенциальной смерти и показывают мать как могущественную и уничтожающую фигуру. Проведенный Jones (289) анализ кошмаров показал, что они берут начало в ранних психических конфликтах, связанных с родителями; атакующий зверь, демон или испытываемое чувство сдавливания обычно представляют родителя (290). Odier (287) убежден, что лежит в основе кошмаров идея смерти. Пугающая ситуация сходна с фобийными реакциями маленького ребенка, и кошмар воспроизводит характеристики травм, имевших место в раннем детстве так, как они переживались ребенком. Люди часто называют действующих лиц своих сновидений своими «дьяволами», причину этого можно установить, если идентифицировать изначального «дьявола». Первые травмирующие воздействия, возможно, были нанесены людьми, особенно родителями и прежде всего «этим всемогущим божеством, именуемым Матерью». Фобии и кошмары, говорит Odier, «черпают свою силу из живых источников первородных страхов человека»[21].

Мы знакомы с садистским содержанием сказок: злобные мачехи, ведьмы, людоеды, великаны и волки вынашивают коварные замыслы против детей, накладывают на них проклятия, пытаются их погубить, калечат или съедают их. Частой темой является злобная мачеха, мучающая свою падчерицу. (Как можно предположить, мачеха олицетворяет мать, и повсеместно принятое дискредитирующее отношение к мачехе является замещением, козлом отпущения страха и ненависти к матери). Ревнивая, преследующая мачеха может повергнуть падчерицу в отчаяние и навлечь на нее смерть. Почему подобные истории существуют во всех культурах и почему на протяжении долгого времени они столь многозначительны для детей? Причина, по-видимому, кроется в том, что они не являются сказками. Они определяют то, что ребенок интуитивно угадывает в материнском отношении к нему. Тот факт, что они распространены по всему миру, подтверждает предположение об универсальности материнского деструктивного влияния и, в то же время, о боязни осознать его.

Реакции на болезнь, травму или оперативное вмешательство

Многие дети реагируют на боль, нарушение функций организма, лечебные процедуры, госпитализацию и хирургическое вмешательство так, как будто бы это соответствующее какому-то проступку наказание. Если у ребенка нет общего чувства опасности, он может перенести боль и инвалидность стоически, в то время как даже незначительная болезнь или травма могут вызвать у другого ребенка сильную тревогу, предположительно, потому что они активизируют комплекс смерти или соответствуют образу «атакующего» и, в особенности, потому что он воспринимает амбивалентность чрезмерных реакций матери. Некоторые дети чрезвычайно нетерпимы к боли, боятся врачей и медицинского осмотра и могут отреагировать на небольшую операцию психическим расстройством. Эти дети, как обращает внимание А. Freud (291), защищаются от холода и сквозняков, чтобы отразить угрозу смерти, и тщательно выбирают еду, боясь, что их могут отравить.

Lourie (292) сообщает, что даже очень маленькие дети с тяжелыми заболеваниями представляют смерть как связанную с насилием и наказанием. Morrissey (293) обнаруживает, что танатическая тревога существует в очень раннем возрасте, хотя чаще она наблюдается у более старших детей. Среди его серьезно больных пациентов был трехлетний ребенок, который, как определили, страдал от подобной тревоги.

А. Freud (291) говорит, что большинству психиатров известно, что любое хирургическое вмешательство в тело ребенка может служить отправной точкой для активизации, группирования и рационализации идей о нападении, подавлении и (или) кастрации. Если фантазии ребенка связаны с его агрессией, направленной против матери, операция переживается, как несущая возмездие, атака со стороны матери, целью которой служат внутренности ребенка (наблюдение, первоначально сделанное M. Klein). Детям свойственно приписывать внешним или интернализованным агентам любые болезненные процессы, происходящие внутри тела, а также все, что наносит ему травму. В соответствии со своей интерпретацией происходящего, маленькие дети реагируют на боль не только тревогой, но и другими аффектами, соответствующими содержанию подсознательных фантазий – то есть, с одной стороны, яростью, гневом и мстительными чувствами, а с другой – мазохистской покорностью, виной или депрессией.

Тонзиллоэктомия, по-видимому, является особенно провоцирующей тревогу. Langford (294) обнаружил, что эта операция ускорила появление приступов тревоги у большого количества детей, у которых уже были эмоциональные расстройства, а Jessner и др. (295) сообщили, что операция по удалению миндалин – стрессовое переживание для всех детей потому, что оно активизирует сильные детские страхи оставления на произвол судьбы, увечья и смерти.

Изучение взрослых пациентов подтверждает значение, которое придают болезням и операциям дети. Bard и Dyk (296) обнаружили, что у некоторых убеждений, касающихся причины болезни, имеется рациональная основа. Пациенты в значительной степени верили, что межличностные отношения могут быть до такой степени вредоносными, что вызывают тяжелую болезнь. Пугающее событие обычно воспринимается так, как это было в раннем детстве – то есть, оно является формой действия человеческих существ, обычно родителей. Если во взаимоотношениях со своими родителями ребенок приобретает убеждение, что травма, которую он переживает, является заслуженной из-за какой-то его ошибки, то тогда его интерпретация травмы, переживаемой им позднее, может согласовываться. Окружение ребенка в детстве на самом деле может быть враждебным, а наказания за проступки – чрезмерными. Авторы не находят значительной связи между убеждениями в причине болезни и культурными, образовательными и религиозными факторами. Kluckhohn (297) также убежден, что персонификация причинности берет свое начало в раннем развитии, когда практически все, что происходит с ребенком, опосредовано человеческими агентами, родителями и лицами, их заменяющими. Janis (298) придерживается мнения, что любое проявление признаков потенциального увечья или уничтожения повторно активирует те модели эмоционального реагирования, которые установились и усилились во время периодов стресса в раннем детстве. При изучении реакции на ампутацию частей тела Rosen (299) обнаружил, что нарушение обычных моделей поведения, по-видимому, связано с разрушением защитного механизма, состоящего из раннего отрицания возможности получения увечья. Если благодаря механизму отрицания эго чувствует себя в безопасности, то разрушение этой защиты отбрасывает эго назад, в период младенчества[22].

Комплекс смерти как определяющий фактор психических и психосоматических заболеваний

Мы рассмотрели как болезнь, травма и операция выявляют комплекс смерти и могут усилить его. Теперь мы можем исследовать ту роль, которую комплекс играет в обуславливании эмоциональных и психофизиологических нарушений в детстве и подростковом периоде. Я приведу цитаты, чтобы продемонстрировать широкий диапазон этих расстройств и значительность фактора материнской разрушительности в их патогенезе.

Spitz (300) предлагает этиологическую классификацию психогенных заболеваний в младенчестве, основанную на материнско-детских взаимоотношениях. Вариантов всего два: 1) негармоничность типов семейного воспитания, способствующие «психотическим» заболеваниям; 2) недостаточность материнской заботы, ведущая к заболеваниям, вызванным «эмоциональным дефицитом». Несоответствующие материнские установки коррелируют с определенными расстройствами: открытое отвержение вызывает кому у новорожденных, тревожное попустительское отношение вызывает колики, враждебность под прикрытием тревоги вызывает нейродермиты, резкий переход от потакания к агрессивной враждебности вызывает гиперактивность, циклические перепады настроения вызывают расстройства стула, и сознательно компенсируемая враждебность служит причиной агрессивной гипертимии. Что касается болезней дефицита, то частичная депривация ведет к депрессии, а полная депривация – к общему истощению организма. Cramer (301) обнаруживает корреляцию невротических образований у детей с наиболее часто встречающимися отклонениями в установках и поведении матери, такими, как открытое отвержение, жестокость, нетерпеливость, пренебрежительное отношение, чересчур строгая приверженность режиму или, наоборот, полный отказ от него. Проявление у ребенка симптомов и напряжения ослабляется, когда за ним ухаживает нейтральное лицо, заменяющее мать, но усиливается, когда им снова начинает заниматься мать. Все неврозы на раннем этапе первых трех лет жизни (вращение головой, раскачивание, отказ от пищи, рвота, расстройства сна) и на более поздней стадии (запоры, гиперактивность, ревность, агрессия, недержание) ассоциируются с материнскими установками и практическими действиями.

Было обнаружено, что психосоматические заболевания в детстве также связаны с качеством материнской заботы. Gerard (302) уверен, что в основе телесных расстройств лежат те эмоции, которые возникают в первые месяцы жизни как реакция на определенные параметры среды. Эмоциональная травма вызывает реальное физическое страдание, а локализация может привести к более поздним психосоматическим расстройствам. Симптомы отражают ранний соматический локус эмоций или могут представлять ухудшение хронических состояний, установившихся еще в детстве. Во всех случаях, изученных Gerard, была общая черта: матери демонстрировали выраженный нарциссизм и отсутствие интереса к ребенку, за исключением тех ситуаций, где интерес проявлялся для того, чтобы показать свою замечательность. Большинство из них были отвергающими и жестокими. Все обследованные дети в раннем возрасте не имели надлежащего удовлетворения потребностей. Матери пациентов с язвенными коликами были не любящими, фригидными и очень честолюбивыми. Наибольшей неустойчивостью настроения обладали матери пациентов с заболеваниями органов брюшной полости и кишечника. Все эти дети подвергались еще большим страданиям из-за того, что их били, шлепали и оскорбляли. У пациентов с астмой были требовательные, суровые матери, которые проявляли раздражение в ответ на плач ребенка. У пациентов с экземой матери были пугливыми и возбужденными, редко бравшими своих детей на руки.

Mohr и др. (303) поддерживают мнение о том, что психосоматические заболевания детей связаны с неадекватной материнской заботой на первом году жизни. Sperling (304) сообщает, что во всех изученных им случаях у матери было подсознательное желание видеть ребенка беспомощным и зависимым. Мать и ребенок составляют психологический союз, и ребенок реагирует на подсознательное желание матери подсознательной покорностью. Ребенок как будто бы получает команду заболеть, что в реальности означает команду оставаться зависимым и беспомощным. Green и Solnit (305) приводят описание «синдрома уязвимого ребенка», состоящего из чрезмерной озабоченности телесными функциями, а также физическими и другими симптомами у ребенка, который выздоровел от тяжелой, почти смертельной болезни. Ребенок ощущает уверенность матери в том, что он уязвим, воспринимает этот искаженный образ и использует физические симптомы, чтобы заместить угрозу смерти угрозой какой-либо части тела. У матери могут быть сознательные амбивалентные чувства или потребность найти какой-либо физический недостаток у своего ребенка, возникающие вследствие замещения чувства враждебности к нему.

Симптомы ребенка могут также представлять собой эквивалент эмоциональной депрессии. Клиническая картина состоит в том, что ребенок страдает от недомогания, в первую очередь влияющего на его аппетит и сон, а его апатичность и плохое настроение могут выглядеть как последствия плохого физического состояния, вызванного неизвестной болезнью. Согласно Sperling (306), отсутствие материнской любви играет особую роль в происхождении этой реакции. В подобной обстановке определенные переживания, которые дети ассимилируют, приобретают преувеличенное травмирующее значение; любая ситуация, которая для ребенка символизирует потерю объекта любви, может способствовать развитию депрессии. Cohen и др (307) также обсуждают происхождение депрессии как реакции младенца на эмоциональную атмосферу. В атмосфере тепла и заботы он расцветает, но в обстановке тревоги и холодности у него развиваются нарушения пищеварения, различные напряженные состояния, он становится депрессивным и даже может умереть от общего истощения организма. Bloch (308) видит причину появления невротической депрессии не только в отсутствии заботы, но и в желании родителя убить своего ребенка. Хотя это желание не часто выражается открыто, ребенок впитывает его, воспринимает чувства родителя и приходит к заключению, что он не заслуживает ни любви, ни того, чтобы оставаться в живых. Для того, чтобы спрятать понимание убийственных желаний родителя, ребенок может развить у себя структуру личности, которая поддерживает иллюзию, что родители на самом деле его любят. Хотя Bloch говорит о родителях, из случаев, описанных им, становится очевидным, что источником угрозы детоубийства служит мать.

Sperling (309) приписывает развитие невроза у ребенка идее матери как всемогущего и наказывающего существа, чьи желания должны выполняться. Садизм и нарциссизм матери вызывают появление того же вида покорности, что возникает под гипнозом, хотя для этого не используются вербальные средства сообщения. Невротичное и странное поведение представляет собой ответ на подсознательное желание матери, чтобы ребенок действовал именно так. Pirson уверен, что все, что мешает ребенку в удовлетворении его эмоциональных потребностей, усиливает его страхи и вызывает нервные заболевания. Такими факторами, помимо несчастий, являются враждебное отношение со стороны родителей и подверженность преждевременной и интенсивной сексуальной стимуляции. Основными страхами, которые возникают у ребенка, являются не только страх потери любви или страх быть покинутым, но и страх перед физическим увечьем. Элемент насилия в значительной степени представлен в обсессионных и компульсивных состояниях. Miller (311) обнаруживает в этих состояниях, навязчивые страхи использования опасных предметов, мысли об опасных событиях, обсессивные идеи о том, что чьи-то мысли могут навлечь на других несчастья и приписывание опасных сил определенным объектам.

Важность материнской разрушительности как этиологического фактора в возникновении психозов в детстве до такой степени произвело впечатление на некоторых исследователей, что появился термин шизофреногенные матери. Despert (312) констатирует, что всех матерей детей, страдающих шизофренией, литература описывает как обсессивных, сверхтревожных, холодных и сдерживающих сексуальное удовлетворение. В ее собственных наблюдениях полное отвержение ребенка является весьма заметным фактором. Нельзя читать протоколы тестов и ответы на вопросы детей, находящихся на грани психоза, не почувствовав всю опустошающую тревогу этих детей и их вызывающие жалость усилия зацепиться за реальность пред лицом угрозы насилия. Человек, которому так угрожают, отступает на более безопасные позиции и использует наказывающие методы защиты. Он не смеет поддерживать более высокие формы объективных взаимоотношений. Угроза перед уничтожением оживает вследствие опасных ситуаций в повседневной жизни и вызывает вспышки агрессии, наиболее отчетливо проявляемые детьми, больных шизофренией. Kaufman (314) обнаруживает, что во всех подгруппах детей с шизофренией наблюдается центральная тревога, состоящая из страха перед уничтожением и аффективных расстройств, проявляемых в торможении или вспышках ярости. Searles (315) также уверен, что страх смерти является источником тревоги, от которой ребенок защищается, но, хотя он говорит, что психоз можно считать результатом извращенных переживаний раннего детства и младенчества, он приписывает страх самому факту смертности, а не угрозе, которая предшествует по времени появлению знания о естественной смерти[23].

Сейчас признано, что многие случаи психической ненормальности происходят не из-за какой-то особой безличной причины, а являются результатом отсутствия материнского питающего воздействия или патологических взаимоотношений с матерью. Tarjan (316) выражает первую точку зрения, когда говорит, что «правильная и последовательная стимуляция в теплом и терпимым окружением» необходима для полной реализации того, что заложено биологически, и все силы, влияющие на развитие эго, также влияют на интеллектуальное развитие. Некоторыми из описанных механизмов патологических взаимоотношений являются: боязнь утраты собственной идентичности (317), участие в сексуальной жизни родителей (318) и демонстрация кастрации с целью избежать страха перед ней (318). Из собственного опыта могу сделать заключение, что чаще всего задержку умственного развития ребенка можно объяснить его защитой, направленной на враждебную мать, и ее наказанием. Мы подошли к пониманию того, что подростковая делинквентность (исключая социологический тип) есть продукт поведения родителей. Она может выглядеть как подражание агрессивным или антиобщественным действиям или, что происходит чаще, ее провоцирует один из родителей, таким косвенным образом удовлетворяя собственные запретные импульсы. Я уверен, что глубинным родительским мотивом, наиболее отчетливо проявляющимся в случае с сексуально распущенной девочкой и ее матерью, является враждебность по отношению к ребенку. Давая описание происхождения антиобщественного характера, Berman (320) делает упор на события, которые произошли, когда ребенку было около года, и следствием которых было развитие «абсолютной ненависти» к матери. Johnson (321), которая первая пришла к пониманию родительского поощрения делинквентности, говорит об удовлетворении родительских деструктивных желаний; мы встречаем таких родителей, – говорит она, чья разрушительность настолько велика, что они не могут быть удовлетворены до тех пор, пока их ребенок не попадет в исправительную школу или тюрьму.

Изучение покушений на убийство и убийств, совершенных мальчиками, показало наличие ненормальных взаимоотношений преступника со своей матерью. Easson и Steinhilber сообщают о семи мальчиках, покушавшихся на убийство, и одном, который убийство совершил. Каждый из них был привязан к своей матери и враждебно самоидентифицировал себя с ней. Все эти мальчики поддерживали зависимые взаимоотношения. Им было отказано в уединенности и они подвергались сильнейшему сексуальному совращению. В каждом случае им регулярно давали понять, что родитель ожидает от них физически жестокого и агрессивного антиобщественного поведения, вплоть до убийства. У мальчика, совершившего убийство, была мать, неудовлетворенная своей ролью женщины и матери, хотя она и соблазняла своего сына. Во всех этих семьях отсутствовали отцы, что сделало невозможным здоровую идентификацию[24].

Smith (323) анализирует движущие силы убийства на примере восьми убийц в возрасте от четырнадцати до двадцати одного года. В каждом случае развитие в раннем детстве было отмечено распадом семьи. Существует модель такой эмоциональной депривации или такой первобытной жестокости между родителями, что ребенок просто ошеломлен и дезорганизован аффектами, с которыми не может справиться его незрелое эго. Общим знаменателем во всех этих случаях служит ощущение заброшенности с сопутствующим озлобленным неверием в человеческие взаимоотношения и чрезмерная настороженность к возможности вновь пережить опыт потери. Самые ранние проявления гнева ребенка переносятся на объект, который, очевидно, принимает символическое значение как замена ненавидимого родителя, и в каждом случае родитель или лицо, его символизирующее, становится жертвой убийства. В акте насилия присутствует возвращение к докогнитивному симбиозу, в котором он сам и кто-то еще не отделимы друг от друга, и паническое уничтожение связано со страхом быть уничтоженным. Мать не интересуется своими детьми и желает оставить их на пороге у таких же бесчувственных родственников. Типично, что в фантазии ребенка эта ужасная реальность превращается в свою противоположность, потому что от подсознательных убийственных чувств к не дающей ничего матери защищает сознательная лояльность к ней. Отец очень редко является реальным или знакомым человеком, он видится как смутная фигура, хотя может иногда появиться, он уже откровенно отвергнут матерью потому, что является удобным козлом отпущения за ее собственные недостатки. Smith добавляет, что усилиям оказать влияние на проблемных детей, структура характера которых показывает, что они являются потенциальными убийцами, очень часто препятствуют матери, которым нужна зависимость детей, и которые разрушают любую попытку психотерапевтического воздействия для того, чтобы удовлетворить свои ненасытные потребности[25].

И, наконец, мы можем упомянуть суицидальную тенденцию у детей. Настоящее самоубийство редкость в раннем возрасте, но его эквиваленты в виде «случайных» повреждений, депрессии и определенных агрессивных поступках встречаются часто. При изучении детей и подростков, которые пытались совершить самоубийство или серьезно угрожали им, Schrut (324) обнаружил, что в большинстве случаев преобладающее чувство того, что он является тяжким бременем, ребенку подсознательно передала его мать. Это чувство, что «он не такой, как нужно», что он ничего не стоит и является источником неудовольствия своей матери. Оно сопровождается беспомощным гневом из-за того, что его отвергают. Мать ребенка, склонного к депрессии или самоубийству, настолько отвергает его, что он впадает в отчаяние. Некоторые матери, однако, ощущают чувство вины и ребенок обнаруживает, что, хотя он не может «привлечь» мать хорошим поведением, он может вызвать у нее гнев и тревогу своими действиями самоуничтожения; эти дети составляют враждебный и гиперактивный тип. Попытки самоубийства приносят максимальное удовлетворение, вызывая материнское горе и тревогу потому, что они ярче всего показывают родительскую травму. Развив такой способ существования, дети готовы встретить другие межличностные кризисы в своей дальнейшей жизни аналогичной реакцией самоуничтожения.

Я убежден, что механизм можно будет увидеть более отчетливо, если признать, что эти матери не только отвергают своих детей, но и имеют импульсы к детоубийству. Желание детоубийства означает не только желание отнять жизнь у ребенка, но и желание того, чтобы он сам убил себя. Schrut (324) подразумевает это, когда говорит, что ребенку «подсказывают» такое поведение; ничего, кроме самоубийственных поступков не имеет такой сильной эмоциональной привлекательности для матери. Lieberman (325) обнаруживает общий фактор в случаях попыток к самоубийству, совершенных детьми: сознательное или подсознательное желание смерти, исходящее от матери к ребенку. Это желание может повлечь смерть ребенка с такой же эффективностью, как если бы сама мать поразила его. Это происходит потому, что желание смерти – желание уничтожить ребенка, желание того, чтобы он сам уничтожил себя, и желание его смерти – является настолько широко распространенным, что суицидальная тенденция не есть особенность какой-либо группы, а проявляется повсеместно самыми различными способами, с большей или меньшей силой. Ему противостоит импульс, направленный на убийство матери, который одновременно является защитой и от внешней угрозы и от тенденции к саморазрушению. Альтернатива убей – или-умри обостряет понимание значения агрессии – покорности или садизма– мазохизма. В значительной степени в человеческие взаимоотношения вовлечены смерть и защита от смерти, которая является любовью или питающим воздействием.

Здесь приведен обзор только части обширной литературы по этой теме. Можно сказать, что, в общем, сейчас существует широко распространенное признание материнской разрушительности и ее присутствия во многих (если не во всех) клинических случаях, имеющих отношение к страху смерти и страху уничтожения. Gardner (326), например, сообщает, что в исследовательской программе, направленной на изучение мотивов невротического и антиобщественного поведения и серьезных проблем с учебой у нормально развивающихся детей, выдвигается гипотеза, что центральной проблемой во всех этих случаях является сохранение целостности тела и самой жизни. «Наиболее часто озвученным конфликтом в этих симптоматически разных случаях нарушения поведения является страх, что их изувечат каким-либо из множества способов или убьют; или что они не смогут контролировать свои собственные первобытные импульсы калечить, уничтожать и убивать других». Тем не менее, еще не полностью признано, что базовые страхи быть убитым или искалеченным являются реакциями на базовые материнские импульсы, направленные на убийство своего ребенка или нанесение ему увечий.

Резюме

Под материнской разрушительностью подразумевается любое влияние, оказываемое матерью или лицом ее заменяющим, которое угрожает жизни, здоровью и развитию эго ребенка. «Разрушительность» не предполагает пагубности и не имеет дополнительного значения вины. Биологическая мать, несомненно, является единственным источником человеческого влияния на плод, ребенка в процессе родов и младенца, и, таким образом, она выступает в роли основного представитель, определяющего судьбу человека. Во время младенчества и детства мать или лицо, ее заменяющее, продолжает оказывать и патогенное, и питающее влияние на здоровье и развитие ребенка. Влияние матери является, фактически, единственным по своей значимости. Это происходит из-за специфичесих способов общения, существующих только между ребенком и его матерью, к тому же отец или другое ухаживающее лицо обычно не обладает деструктивными импульсами, превалирующими у матерей. Отец временами может играть незначительную роль, или ту, которую ему диктуют эмоциональные потребности матери.

Мое понимание материнской разрушительности развилось из того, что я связал страх и ненависть, испытываемые пациентом к своей матери (и защитные механизмы, противостоящие их осознанию) и реальный характер матери, в особенности, с ее базовые деструктивные импульсы. Эти импульсы состоят из побуждения уничтожить ребенка полностью или желания изувечить его. Последнее, возможно, является аспектом почти неизменной садистской природы уничтожающего импульса; когда он направлен на гениталии, его можно рассматривать как «кастрирующий», желание лишить ребенка органов чувственного удовольствия и воспроизводства. Самое отчетливое впечатление об импульсе, направленном на детоубийство, можно получить, изучая женщин во время беременности, в процессе родов и после них, особенно при тревожных и депрессивных состояниях. Импульс к кастрации появляется позже и вызван сексуальными материнскими конфликтами, ее соблазнением ребенка и соперничеством с дочерью.

Хотя психиатры знакомы со страхом смерти и страхом увечья или кастрации, а также со страхом перед матерью и враждебностью по отношению к ней, они не решаются вывести прямую корреляцию клинических наблюдений с материнской пагубностью. Более ранняя литература ориентирована на теорию инстинктов, которая постулирует, что основа патогенности лежит в силах, берущих начало в самом ребенке, и видит образ плохой матери и реакцию на него, в основном как внутрипсихическое образование. Я предполагаю, что теория инстинктов является одной из форм «избегания» признания существования материнской разрушительности, поддержанная комплексом смерти и невозможностью мужчин обнаружить едва уловимую агрессивность женщин. Избегание также проявляет себя в феномене «диссоциации» – представление клинических данных, приближающих осознание материнской разрушительности, и отказ от интерпретации их относительно патологического обуславливания. В общем и целом, сейчас имеются обширные клинические и экспериментальные данные, поддерживающие тезис о прямом материнском патогенном влиянии. Возможно, что еще недостаточную оценку получили универсальность материнской разрушительности, ее загадочность и ее тесная взаимосвязь с физическим и психическим нездоровьем, а также социальными проблемами.

Следует признать, что комплекс смерти является продуктом материнского импульса к детоубийству, а комплекс увечья или комплекс кастрации – продукт материнского импульса, направленного на нанесение увечий. Комплекс кастрации, приобретенный подобным путем, отличается от концепции Freud тем, что он приписывает причинность внешней угрозе, которая относится как к мужчинам, так и к женщинам. Общее разрушающее воздействие может быть обозначено как комплекс трагической смерти, в котором два основных компонента. Материнская разрушительность и комплекс трагической смерти не являются строго совпадающими потому, что биологические факторы вносят вклад в происхождение комплекса, а случайные события и другие люди вносят вклад в его развитие. Тем не менее, без материнской разрушительности комплекс не имел бы клинической важности.

Как и можно было ожидать, комплекс более отчетливо проявляется у детей, чем у взрослых. Установки ребенка по отношению к смерти основываются на убеждении, что она является результатом враждебной агрессии. Это подтверждается детскими сновидениями и сказками. В реакциях детей на болезнь, травму и хирургическую операцию очень часто можно обнаружить страх перед наказанием, незаслуженным или в качестве возмездия за агрессивные импульсы по отношению к матери. При анализе литературы по всему диапазону поведенческих и психосоматических расстройств у детей нельзя не прийти к выводу, что материнская разрушительность, или комплекс трагической смерти, являются существенным определяющим фактором всех этих состояний.

Глава 5

Базовая тревога

Наше исследование значений смерти для человека и установок по отношению к ней привело к заключению, что смерть, преимущественно, означает трагическую ситуацию, и что установками, соответственно, являются страх и мазохизм. Самые ранние реакции на угрозу уничтожения являются ядром комплекса трагической смерти. Угроза восходит к определенным биологическим факторам, а также к событиям, имеющим отношение к окружающей среде. Опыт младенчества и детства создает структуру комплекса, который, сформировавшись, состоит из ядра и также, аффектов и защитных механизмов, которые с ним ассоциируются. Происхождение и эволюция этого комплекса определяются материнскими агрессивными импульсами, направленными на нанесение вреда своему потомству, поэтому можно связать материнскую враждебность и комплекс трагической смерти и рассматривать их как причину и следствие. Мотивационной основой этого комплекса является танатическая тревога. Мы оказываемся перед вопросом, весьма уместным как для теории личности, так и для психопатологии. Является ли тревога по поводу смерти всего лишь одной из форм проявления тревоги, или же она является базовой тревогой, от которой ведут свое начало все психологические феномены тревоги? Другими словами, являются ли танатическая тревога и базовая тревога по сути одним и тем же?

Исследуя этот вопрос, я вначале, рассматриваю определенные проблемы, касающиеся темы тревоги вообще, затем фокусирую внимание на природе угрозы, провоцирующей появление тревоги, и в конечном итоге обсуждаю предположение о равнозначности тревоги связанной со смертью и базовой тревогой. Данное исследование не имеет целью дать обширное исследование всех аспектов вышеуказанного предмета обсуждения, но затрагивает тему базовой тревоги и ее связи с комплексом трагической смерти.

Некоторые проблемы, связанные с тревогой

Определение тревоги и ее измерение. Sarbin (327) убежден, что многочисленные семантические неопределенности понятия тревоги, приводимые в литературе, отражают неразбериху в мнениях относительно ее происхождения. Он указывает на то, что одни определения даются в терминах, относящихся к поведению, другие – приводятся в описании защитных механизмов или физиологических реакций. Я полагаю, что подобное многообразие можно считать неразберихой только в том случае, если каждое определение интерпретируется, как попытка охватить основную сущность тревоги. В действительности, Sarbin предпочитает полностью исключить понятие «тревога» потому, что оно является «материализацией метафоры», и заменяет его термином когнитивное напряжение. Он пытается доказать, что использование этой концепции укажет направление к поиску фактов, которые отсутствуют при изучении данной проблемы. Исследователь попытается определить (дифференцировать) факторы прошлого и настоящего, влияющие на поведение и объединить в структуру, доступную пониманию. Cattell (329), отвечая на вопрос о том является ли «когнитивное напряжение» эквивалентом тревоги, используя метод факторного анализа показал, что стресс и тревога имеют разные основания.

Cattell (328) утверждает, что, до тех пор, пока мы не сможем определять и измерять тревогу, появление и проверка теорий о ее причинах и следствиях есть «всего лишь суета». Качественные значения должны быть верифицированы метрическим подходом, который использует статистические методы для того, чтобы проанализировать отношения между точными измерениями. Я не считаю, что опросники тревожности являются точными инструментами, или что одновариантные корреляции, полученные при решении тестовых ситуациях, удаленных от реальной жизни, могут внести значительный вклад в понимание природы тревоги. Использование самим Cattell многовариантной методики помогло выделить психологические факторы тревоги, разграничивающие ее со стрессом, невротизацией и мотивационной направленностью, но все это не решает проблемы происхождения тревоги.

Можно начать с определения тревоги, предложенного May (330): Тревога – есть реакция индивида на угрозу ценностям, которые он считает единственно возможными для его существования как личности. Можно также принять предложение Cattell (328) о том, что в науке лучшим является открытие как можно больше переменных факторов, касающихся тревоги, а определение пусть сложится само по себе.

Факторы предрасположенности и предшествования. Отличается ли тревога от еще более примитивных механизмов? При желании, мы можем отнести происхождение тревоги к раздражимости протоплазмы. Grinker (331) придерживается мнения, что то, что присуще раздражимости, является фундаментальной функцией, из которой развивается человеческая тревожность. Kubie (333) убежден, что в жизни индивида тревога выступает в роли связующего звена между моделью испуга и началом всех мыслительных процессов. Является ли вигильность у животных биологическим предшественником тревоги, а у людей – ее мягко выраженной формой, или тем, что Freud называл «тревожною готовностью»? Ramzy и Wallerstein (355) высказали предположение, что боль и страх вызывают усиление чувства тревоги. Они видят тесную взаимосвязь между первым опытом боли и страха с характером и степенью последующего переживания тревоги[26]. Szasz (337), тем не менее, убежден, что на начальной ступени развития Эго боль и тревога сосуществуют как единое или недифференцированное неприятное ощущение. На следующей ступени развития, между 4-м и 9-м месяцами, ребенок уже различает свое тело и человека, который о нем заботится. С началом такого разделения можно говорить об эго, ориентированном на тело, или на объект (мать). Соответственно, примитивное эмоциональное состояние боль-тревога начинает дифференцироваться на боль, относительно собственного тела, и тревогу, относящуюся к объектам. В конечном итоге, третья ступень – это зрелое Эго, угроза теперь означает потерю объекта, в котором испытывается потребность, изначально матери, а боль означает предупреждение об опасности утратить часть тела, или все тело.

Младенческую тревогу можно рассматривать как предтечу «психологической» тревоги. Blau (338) указывает, что у младенца еще нет такого психологического явления, как аффект – ответные реакции чисто физиологические. Для обозначения такой примитивной, недифференцированной реакции он предлагает термин первичная младенческая тревога или примитивная тревога.

Изначальность реакции тревоги как проявление инстинкта самосохранения может быть принята как нечто само собой разумеющееся. По мнению Basowitz (339), состояние настороженности служит характеристикой всех живых существ, так как оно берет свое начало из раздражимости протоплазмы и вигильности животных, которые необходимы для выживания. Состояние тревоги – это усиление настороженности с целью подготовиться к решению специально ожидаемых задач, или тех задач, с которыми индивид сталкивается в обычной жизни. Что нас интересует, так это те стимулы, которые активизируют биологические способности. Психологически, пробуждение опасений берет начало в материнско-детских отношениях. То, что боль обычно связывается с тревогой и этими отношениями, не вызывает сомнения. Боль и тревога изначально могут выступать в качестве единого целого, дифференцируясь на относящееся к телу и относящееся к объекту. Но я убежден, что боль и мать постоянно неосознанно ассоциируются друг с другом по той причине, что младенец приписывает свое состояние дискомфорта или матери, или боли, которую она действительно причиняет, или своему интуитивному восприятию ее деструктивных импульсов. Некоторые из феноменов боли на более поздних этапах жизни, становятся понятнее, когда осознается глубокая ассоциация боли со страхом материнского наказания.

Нет свидетельств, доказывающих существование предрасполагающего генетического фактора в склонности к тревоге, и то, что кажется конституционной переменной, на самом деле является результатом жизненного опыта, начавшегося еще в утробе матери. Greenacre (340) убежден, что угроза присутствует еще до появления ребенка на свет и провоцирует реакцию плода, а различные обстоятельства, случающиеся в процессе родов могут усилить тревожную реакцию. Фрустрация и страдания, случающиеся во время первых месяцев после рождения, в дальнейшем оставляют «отпечаток» на характере ребенка. Этот отпечаток состоит из чувствительности, своего рода усилившейся неизбежной реакции на переживание, которая увеличивает тревожный потенциал, вызывая более выраженную реакцию на опасность в последующей жизни. Напряжение, созданное угрозой для жизни младенца, ведет к неправильному развитию Эго, и с каждым новым воздействием ситуаций, вызывающих появление тревоги, проявляются слабые стороны личности.

Ribble (341) придерживается мнения, что вызвать тревогу у младенца может неспособность со стороны взрослых полноценного удовлетворения его витальных потребностей – в кислороде, пище, во внешних стимулах. Материнская ласка – основной динамический фактор стимулирования физиологических реакций ребенка и условие преодоления им потенциальной угрозы. У детей, лишенных должной материнской заботы, необходимой для удовлетворения их, витальных потребностей и физиологической интеграции, развиваются состояния напряженности. К этому следует добавить заболевания и повреждения, которые не только повышают уровень тревоги, но и в этом раннем возрасте закладывают почву для особой чувствительности организма в будущем. Почти все обстоятельства, закладывающие фундамент для психологической реакции тревоги, связаны с матерью. Я уже показывал влияние матери на пренатальном этапе существования и в процессе рождения. Органические состояния напряжения и отсутствие ласки, несомненно, ассоциируются с качеством материнской заботы, и, по крайней мере, некоторые из болезней и травм могут проистекать из ее пренебрежения или враждебности. Но, возможно, самым важным фактором является восприятие младенцем агрессивных материнских импульсов.

Физиологическое изменения. Хотя определение тревоги почти всегда дают языком психологических терминов, нужно понимать, что она является реакцией всего организма. Ее биологическая сущность и ее начало в младенчестве делают тревогу как относящейся к организму, так и к психике, и это остается на протяжении всей жизни. Физиологические изменения – это не переменные, сопутствующие тревоге, а сама тревожная реакция в физико-химическом выражении. May (286) заявляет, что эта реакция является настолько фундаментальной и всеобъемлющей, что ее нельзя низводить только до специфической физиологической основы; любое изучение физиологического компонента должно проводиться с позиции, что реагирует весь организм в целом. По этой причине (физиологический) экспериментальный подход к проблемам тревожности значительно ограничен. Grinker (342) замечает, что иногда используемые в эксперименте условия настолько надуманны и ограничены, что возникает вопрос о их соответствии реальным стрессовым ситуациям. Кроме того, измеряются, как правило, однотипные переменные за короткие промежутки времени, в то время как многочисленные взаимосвязанные сопутствующие процессы остаются без внимания. Вне зависимости от того, насколько широкой является концептуализация, на практике можно наблюдать и измерить только фрагменты физиологических функций. Выводы, пытающиеся связать отдельные процессы, ведут к игнорированию механизмами, посредством которых нарушения в одной системе вызывают изменения в другой. Эти трудности могут быть соотнесены с попытками обнаружить первичный физиологический механизм реакции тревоги. Если мы будем рассматривать психологические и физические изменения как параллельные феномены, то можно будет принять физиологическое измерение как нечто само собой разумеющееся и сосредоточиться на самой важной проблеме – что же вызывает реакцию тревоги?

Подобные тревоге состояния у животных, вызванные экспериментальным путем, могут быть сопоставлены с человеческой тревогой посредством наблюдений, произведенных в свое время Masserman (343). Он считал, что, как правило, когда в данном окружении две или более мотивации вступают в конфликт в том смысле, что их привычные способы достижения цели оказываются частично или полностью несовместимыми, напряжение (тревога) накапливается и нарушается модель поведения. Но, как доказал Павлов, напряжение у животных не является результатом простого столкновения в мозгу процессов возбуждения и торможения. Как возбуждение, так и торможение следует рассматривать как модели ответной реакции в целом, возникшие одновременно в амбивалентной ситуации.

Тревога и страх. Концептуально, различие между тревогой и страхом простое: страх – это реакция на конкретную угрозу, в то время как тревога является состоянием обеспокоенности без видимой причины (причина существует только в сознании). Но если применить это определение к реальным состояниям, оно теряет свою четкость. Очень часто бывает трудно определить, является ли реакция страхом или тревогой, или насколько она является одним или другим, или когда страх становится тревогой, а когда тревога превращается в страх. Авторы, подчеркивающие разницу между ними, могут быть непоследовательны в своих взглядах. Freud (2), например, заявляет, что тревога относится к аффекту и игнорирует объект, но в тоже время он дает определение объективной тревоги как «естественное и целесообразное» явление; мы должны называть ее реакцией на восприятие внешней угрозы, на ожидаемый или предвидимый ущерб». Такая реакция является страхом, а не тревогой, даже если и обозначить ее как «объективную». В работе «Запрещение, симптом и страх» он утверждает, что правильно называть тревогу страхом, когда обнаруживается ее объект, но он неизменно использует термин Angst по отношению у неприятным предчувствиям, вне зависимости от того имеют ли они объект или нет.

Тревога предполагает существование объекта. Freud (190) пояснил, что когда опасность неизвестна, она не является воображаемой, но соответствует реальной, хотя и не осознаваемой угрозе. Отличием между страхом и тревогой в таком случае будет не наличие объекта или его отсутствие, а то, является ли этот объект внешним или внутренним. Но в этом случае мы сталкиваемся с проблемой дифференциации внешних источников угрозы от внутренних. В случае фобий – мы имеем определенный внешний объект; для человека, страдающего фобией, – угроза исходит извне, но, в действительности, он опредметил эту угрозу, связывая ее со сравнительно безобидным объектом или ситуацией. Гораздо больше людей страдают от многочисленных изменчивых страхов, которые, скорее могут быть приписаны неприятным предчувствиям, чем реальной угрозе. «Внешнее и внутреннее» – понятия относительные; внешнее интерпретируется и оценивается организмом, внутреннее стремится к объективации.

Трудности, связанные с попытками провести четкую линию между внешним и внутренним проявились в определении Zetzel (344). Страх – это нормальная, адекватная реакция на ситуацию внешней угрозы, а тревога – 1) чрезмерная, то есть неадекватная реакция на реальную ситуацию угрозы, исходящей извне; 2) преувеличенная реакция на незначительную, исходящую извне, угрозу; 3) реакция, похожая на страх, в отсутствие угрозы извне; 4) преувеличенная, то есть, неадекватная реакция на ситуацию внутренней опасности.

Объективно говоря, для того чтобы разграничить страх и тревогу необходимо определить, является ли реакция данного человека адекватным, целесообразным и направленным на самосохранение ответом на реальную ситуацию, или между стимулом и реакцией существует диспропорция. Если для одного человека какой-либо стимул окажется достаточным для того, чтобы вызвать страх, то для другого этот же стимул может не иметь никакого значения. С ростом диспропорции становится все более очевидным, что источник аффекта находится в самом человеке. Когда объект отсутствует или малозначим, или не представляет опасности, не остается никаких сомнений в том, что реакция – иррациональна, то есть, она является выражением тревоги. Субъект реагирует не на объективную причину страха, какой бы она ни была, а на то значение, которое он ей придает. Именно поэтому, судя по наблюдениям Grinker и Robbins (345), в ситуациях обычной или минимальной опасности, организм может отреагировать чрезвычайно бурно, как если бы он столкнулся со смертельной опасностью. С другой стороны, то, что кажется тревогой из-за преувеличенной реакции, может представлять собой коммуникативный страх, или страх, обусловленный психотравмами, полученными в раннем детстве. Где можно провести линию между предположительно свойственной всем людям боязнью змей и грызунов и индивидуальной фобической реакцией? Между детскими страхами, являющимися продуктом воображения или пагубного влияния, и проявлением чувства внутренней незащищенности? Между страхом, вызванному реальной опасностью, например, непосредственно перед путешествием на самолете, и боязнью летать вообще? Между слегка усилившимся беспокойством и мрачным предчувствием? Очевидно, что, хотя мы всегда имеем дело с объектом, слишком категоричное деление факторов на внешние и на внутренние вряд ли целесообразно.

Другим предлагаемым критерием для дифференциации страха и тревоги – является поведенческая реакция, то есть, обладает ли субъект возможностью или желанием эффективно противостоять опасности. Тревога в этом случае характеризуется чувством бессилия перед внешней угрозой, в то время как страх есть состояние аффекта человека, чье поведение целенаправленно по отношению к угрозе. Такой подход соотносит тревогу с внешней ситуацией, и делает необходимым оценку эффективности и адекватности ответной реакции. Становится ли тревога страхом, если предпринимаются целесообразные шаги для преодоления угрозы, и становится ли страх тревогой, если эти шаги оказываются неэффективными? Такие как повторяемость и хронологическая последовательность также предлагаются в качестве критериев дифференциации. Если ответная реакция на ситуацию внешней угрозы явно чрезмерная, но проявляется в единичном случае, то ее можно считать страхом, особенно если подобный стимул раньше не предъявлялся, или был предъявлен неожиданно. Но если субъект реагирует с одинаковой степенью интенсивности на повторяющиеся раздражители, которые в этом случае можно считать безвредными или легко преодолимыми, то такая реакция будет тревогой. Говоря о хронологии, означающей ли сохранение аффекта в течение длительного времени после травмирующего переживания, то у некоторых людей, например страдающих от «синдрома боевых действий», получивших его во время 2-й мировой войны, не наблюдается ослабление реакций напряжения (346). То же самое происходит у некоторых людей, переживших стихийные бедствия (347), или выживших в условиях нацистских концентрационных или трудовых лагерей (348). Был ли первоначальной реакцией во всех этих случаях страх или тревога, или и то и другое вместе, и означает ли текущая фаза продолжение первоначального аффекта, или переход от страха к тревоге, или нужно назвать это как-то иначе?

Tillich (25) говорит, что страх и тревога не могут быть разделены, они имманентно связаны друг с другом. «Жалом страха является тревога, а тревога ведет к страху». В то же самое время он делает прямо противоположное заключение: у страха есть определенный объект, который можно встретить с мужеством, у тревоги нет объекта, и она выражается потерей направленности и интенциональности. В определенном смысле объект у тревоги имеется, но только в виде понятия угрозы, реальный же источник угрозы при этом отсутствует, в качестве объекта тревоги выступает «отрицание объекта». В таком случае, тревога это страх неизвестного. В момент, когда «тревога в чистом виде» овладевает субъектом, те объекты, которые до этого были причиной страха, представляются как симптомы базисной тревоги, что им было в определенной степени присуще и до этого.

Что я нахожу неприемлемым в этой формулировке, так это то, что объектом тревоги является угроза, у которой нет источника. Даже если допустить существование экзистенциальной тревоги, из этого не следует, что тревога – это осознание небытия. Разве невозможно воспринимать мужественно свою собственную смерть, в то же самое время испытывая беспокойство о близких? Tillich говорил, что обеспокоенность всеми подтекстами угрозы означает страх; до тех пор, пока страх смерти является страхом, его объектом будет ожидаемое событие – смерть от болезни, или трагическая гибель, но до тех пор, пока это тревога, ее объектом будет абсолютное неизвестное «после смерти». То, что тревога возникает только из-за самой возможности небытия, клинически не подтверждается; но то, что она родственна неосознанному страху уничтожения, или увечья, или кастрации, или наказанию можно узнать почти при более глубоком изучении. Tillich признает существование подобной тревоги, но это не базовая тревога; это – патологическая тревога, являющаяся состоянием экзистенциальной тревоги в определенных условиях. Я, напротив, уверен, что базовая тревога берет начало в детстве, в угрозе уничтожения, а экзистенциальная тревога, если таковая имеется вообще, появляется позже, с развитием знания о неизбежности бытия. Честно говоря, я склонен думать, что само постулирование экзистенциальной тревоги есть ничто иное, как проявление комплекса трагической смерти – то есть, защиты от скрытого осознания неизбежности небытия..

Мое личное мнение таково, что не имеет большого значения, называется ли состояние беспокойства страхом или тревогой. Можно выделить страх как ответную реакцию на очевидную внешнюю угрозу, все остальное – это тревога. Что имеет значение, так это то, что у тревоги есть объект, что этот объект – угроза, и что у угрозы есть источник. Два вопроса, которые кажутся наиболее уместными по отношению к значению тревоги: чему угрожают? И что или кто угрожает? В самом начале под угрозой находится физическая целостность организма. В ходе дальнейшего развития под угрозу попадают и целостность личности, и ценности, идентифицируемые с индивидуальностью. Как замечают Basowitz и др., (339), в принципе, любой стимул может вызвать реакцию тревоги так как все зависит от того угрожающего смысла, который имеет данный стимул для индивида. Сигнал может психологически восприниматься индивидом как значимый символ, актуализирующий его воспоминания или по какой-либо другой причине значимой для него. Символ всегда означает угрозу какой-то существенной ценности. В отличие от May (349), я не уверен, что более поздние ценности, необходимые для существования человека как личности, возникают ab initio по образцу модели развития в случае необходимости; они берут свое начало в базовых ценностях, и, как признает сам May, это верно в случаях «невротической» тревоги. То, что угрожает, может быть реальной внешней опасностью, или чем-то, что предостерегает об опасности, но, в основном, это нечто угрожающее возродить младенческий ужас. Тревога стремится обрести значение в объективном мире для того, чтобы преодолеть чувство полной беспомощности перед уничтожающей силой, и для осознания того, что действующим компонентом этой силы является человек. Фобия, по моему мнению, это не просто попытка создать объект, для того чтобы пополнить конкретным содержанием непонятные предчувствия, но отрицание реального и (бессознательно) известного источника опасности, так как механизм вытеснения сохраняет угрозу в ее первоначальном виде.

Что касается общих связей страха и тревоги, преобладающее мнение таково, что базисная тревога необходима для последующего развития реакций страха. Goldstein (350), например, придерживается мнения, что тревога является первичной и изначальной реакцией. Первые ответные реакции младенца на тревоги не дифференцированы, а страхи являются более поздним образованием, по мере того, как ребенок учится выделять и особым образом взаимодействовать с теми элементами своего окружения, которые могут ввергнуть его в «катастрофическое состояние». May утверждает, что способность организма реагировать на то, что угрожает его существованию и его ценностям, и есть тревога в общем и печальном виде. Позднее, когда организм становится достаточно зрелым, чтобы дифференцировать конкретные специфические объекты опасности, защитные реакции тоже могут стать более конкретными. Эти дифференцированные реакцией на специфические объекты угрозы и являются страхами. Таким образом, тревога – это базисная реакция, общее понятие, а страх – это выражение той же самой способности, но в специфической, объективированной форме.

Нормальная тревога и невротическая тревога. Психологическая проблема тревоги становится еще сложнее, если попытаться разграничить нормальную, рациональную тревогу и патологическую, невротическую тревогу. Психиатры склонны относиться к любой тревоге как к невротической, не принимая во внимание то, что тревога, как уже было сказано, является неотъемлемой частью человеческого состояния. Эту точку зрения критикует Tillich (25), который убежден, что в теории тревоги существует путаница из-за того, что в ней нет разграничения между экзистенциальными и патологическими формами. Установить такие различия невозможно лишь глубинным психологическим анализом. Без понимания человеческой природы в свете онтологического развития, невозможно создать доступную теорию на основе психологических исследований.

В целом, философы-экзистенциалисты и психологи, придерживающиеся этого же направления, рассматривают тревогу как неотъемлемую часть человеческого существования, а невротическую тревогу как ее производное фрустрации в самоутверждении. Къеркегор (351) говорил, что человеческая способность к свободе порождает тревогу. Во всех ситуациях, когда у индивида есть способность совершить действие, потенциально присутствует тревога. Невротическая тревога является результатом того, что человек не может воспользоваться свободой в ситуациях, вызывающих нормальную тревогу. Tillich (25) видит патологическую тревогу как следствие неспособности личности принять на себя экзистенциальную тревогу. Для экзистенциалистов почти любая человеческая деятельность включает в себя тревогу, а невротическая тревога возникает в результате неспособности человека реализовать эту свободу в ситуации нормальной тревоги. Просто существовать – уже достаточная причина, чтобы ощущать тревогу. Allport (352) выражает точку зрения экзистенциалистов следующим образом: «Человек обнаруживает, что его «бросили» в океан, непостижимого мира. Ему очень трудно избежать подводных течений страха с водоворотами острой паники. Он живет в бурных водах нестабильности, одиночества, страдания, преследуемый призраками смерти и небытия».

Психиатры довольно долго отрицали проблему разграничения нормальной и невротической тревоги. Horney (353) говорит, что разница между невротической тревогой и общечеловеческой тревогой (Urangst) лежит в том, что последнее есть выражение человеческой беспомощности перед лицом существующих опасностей (болезнь, нищета, смерть, природные силы, враги), в то время как первая является беспомощностью, в значительной степени спровоцированной подавленным чувством враждебности, и то, что ощущается как источник опасности. Kelman (354) также заявляет, что ощущение тревоги является естественным жизненным переживанием человека. Тревога является иррациональной настолько, насколько иррациональными являются ее источники, функции и установки по отношению к ней. Ostow (355) указывает, что общим как для реалистической, так и для невротической тревоги является их тенденция к актуализации, когда Эго охватывает поток интенсивной энергии или появляются признаки, что это произойдет. В случае реалистической тревоги травмирующая ситуация и то, что ей предшествует, действуют извне, в случае невротической формы тревоги происходит воздействие потока интенсивной энергии. Реалистическая тревога вынуждает субъекта к поиску путей спасения от угрожающего объекта, а при невротической тревоги, и субъект избегает борьбы. May (286) описывает нормальную тревогу как свободную от вытеснения и не требующую защитных механизмов, в то время как невротическая тревога требует вытеснения и действия различных механизмов ограничения активности. Portnoy (356) подчеркивает, что в случае нормальной тревоги мы сталкиваемся с ограниченностью наших сил и уязвимостью, которые присущи человеческой природе. Мы испытываем нормальную тревогу, сталкиваясь с такими реалиями как смерть, старость и болезнь, по мере того, как мы осознаем свою фактическую беспомощность; когда бы мы ни уходили в сторону от уже известного, проверенного и несомненного. Тревога является неизбежным спутником взросления и изменений в сторону приобретения большей свободы, автономии и креативности; она является уникальным человеческим стремлением найти смысл существования. В нашей культуре любая угроза любви, свободе, равноправию, престижу и успеху может вызвать тревогу.

Точно также, как и в случае тревоги и страха, отделить нормальную тревогу от невротической гораздо легче в теории, чем на практике. В первую очередь необходимо провести различие между реакцией на объективную опасность. Реакцией на реальную объективную угрозу является страх, и если к нему примешивается тревога, основанная на оценке интрапсихических процессов то эта реакция может рассматриваться как невротическая. Присутствует ли здесь «всеобщий человеческий феномен» тревоги, универсальное беспокоящее понимание ограниченности и уязвимости, это уже другой вопрос, и вопрос спорный. Почему среди людей существует такие большие различия в отношении к субъективно интерпретируемым источникам тревоги «Urangst» в подверженности их воздействию? Некоторые люди живут спокойно в таких условиях, которые другие называют причиной своей обеспокоенности. Экзистенциалисты, которые говорят нам, что тревога присуща индивидуализации к свободе при этом, иногда указывают, что тревога восходит к отношениям между детьми и родителями. И даже если существует тревога, свойственная каждому человеку, она настолько отличается от клинической тревоги с ее межличностным источником происхождения, с ее подавлением и защитами, что ее не следует называть тревогой, а скорее это беспокойство или озабоченность. Отделить ее от невротической тревоги в реакции данного человека на данную ситуацию является практически неразрешимой задачей, так как чем больше мы исследуем значение ответной реакции, тем более ясным обычно становится то, что не ситуация вызвала опасения, а человек сам нашел рационализированную причину своей «безобъектной» тревоги. Тревога по поводу трагической гибели может быть определена как танатофобия, или, в менее огорчающей форме, как осознание конечности жизни. May (286) заявляет, что непреложной истиной является то, что танатической тревоги является символом невротической тревоги. Это может быть тем самым случаем, когда индивид относит любые конфликты к символам беззащитности человека перед лицом возможной смерти. Я не могу согласиться с Portnoy (356) в том, что любая попытка определить природу и значение тревоги должна начинаться с утверждения о том, что тревога является естественным явлением, и что более важным является проведение различий между нормальной тревогой и невротической. Тревога «естественна» в том же самом смысле, в каком естественной является боль, но не в смысле того, что она неизбежна. Базовая тревога, являющаяся патологической, – это фундаментальное явление и сущность реакции тревоги на протяжении всей жизни, включая «нормальную» или «экзистенциальную» тревогу.

Тревога и культура. Существует некоторая неясность в том, что касается взгляда на тревогу с точки зрения культуры. Одна из причин этому – смешанный социально-психологический подход некоторых авторов (Fromm, Gardner, May) к данной проблеме. Я считаю это недостатком методологии, и не потому, что приходится иметь дело с двумя различными «уровнями», а потому что культурные влияния возводятся в степень детерминанты тревоги, в то время как они, в лучшем случае, создают возможность для нее и моделируют форму ее выражения. Ту же самую ошибку совершают и авторы, отождествляющие тревогу с нейрофизиологическим процессом. Базисная тревога, трактуется ли она как либидозные влечения (Freud), или действие инстинкта смерти (Klein), или онтологическая сущность (Tillich), или, как я сам считаю, материнское патогенетическое влияние, – по всей видимости, не несет на себе отпечаток культурного влияния, т. к. предшествует ему. Даже когда ребенок становится объектом воздействия культуры и применяемых в отношении его санкций, значимым фактором является не культурный паттерн как таковой, а то, как родители транслируют его своему ребенку. Как отмечает Linton, более важным фактором, чем сам формальный паттерн, является та эмоциональная атмосфера, в которой происходит его трансляция; скажем два родителя могут применять одни и те же, свойственные данной культуре, репрессивные методы, но один из них таким образом выражает свою садистскую агрессию по отношению к ребенку, а другой делает это с любовью и заботой.

Мы могли бы на этом завершить рассмотрение этой проблемы, поскольку она уводит нас в сторону от основной темы данной главы, но мне хотелось бы продолжить анализ и выдвинуть следующее предположение: культурные антропологи и социальные психиатры, как и психологи – инстинктивисты и экзистенциалисты, отвлекли внимание исследователей от взаимоотношений между матерью и ребенком, являющихся ядром проблемы тревоги.

Во-первых, следует отделить «социальное» от «культурного». «Социальное» имеет отношение к межличностным отношениям, «культурное» же связано с чем-то универсальным и надличностным, со всем наследием общества. Тревога впервые возникает в процессе взаимодействия ребенка с матерью, а также с другими значимыми людьми, и затем в течение всей жизни она проявляется в ситуациях конфликтов либо с ними же, либо с замещающими их объектами, либо с их интернализованными символическими образами. Поэтому тревога является чисто социальным феноменом, чего не учитывают инстинктивисты и экзистенциалисты. Тот факт, что культура или отдельная общественная структура способна стимулировать тревогу – это уже другой аспект проблемы. Следует также понимать разницу между тревогой и стрессом. По мнению Cattell, тревога и стресс – два различных типа реагирования. У них есть общие физиологические характеристики, но все остальные параметры – различны. Они даже могут протекать в противоположных фазах: под грузом трудностей или ответственности у человека может повышаться стрессовой уровень, тогда как уход от них развивает тревогу с чувством вины. Противодействие существующим явлениям в социальной, политической, экономической сфере может вызывать стресс, но не тревогу; тревога и чувство вины могут стать результатом избегания противодействия.

Фактор культуры, особенно часто упоминаемый как источник тревоги, – конкурентный индивидуализм, свойственный странам Запада. Для многих авторов характерен такой подход к исследованию человеческого общества, как если бы оно состояло из одних мужчин. Конкурентный индивидуализм в широком смысле никогда не имел особого значения для женщин, не имеет и сегодня. Более того, скорее конформность, нежели чем индивидуализм, является в наше время доминирующей общественной ценностью. Сегодня человек самоутверждается в жизни, становясь членом стада, по словам May; если же человек стремится отличаться, настаивать на своем, он становится добычей тревоги. Как показывают наблюдения, самый низкий уровень тревоги (не стресса) – в странах Запада, а самый высокий – в Индии. Возникает вопрос, обусловливает ли культурный паттерн рост тревоги посредством усиления оторванности индивида от мира (Fromm, May), или он сам является производным тревоги или потребности в защите, или он вообще не имеет никакого отношения к тревоге.

Признаться, уже несколько надоели бесконечные разговоры о том, что наш век – это век тревоги. Наш век, по словам Frankel, породил школу знатоков тревоги, проповедников отчаяния. Разве не был любой другой век веком тревоги, для тревожных людей? Kierkkegaard, человек, отмеченный печатью страданий, считал причиной тревоги и неуспокоенности, свойственных его поколению, два противоположно протекающих параллельных процесса: «углубление и расширение истинных знаний в различных сферах и одновременное уменьшение степени их определенности». Почти всякий раз, начиная с эпохи Ренессанса, любому изменению, происходившему в культуре, приписывалась причина существовавшей человеческой проблемы – тревоги и отчуждения: индивидуализму (сегодня конформизму), индустриализации, национализму, ослаблению религиозности (Бог умер), дроблению науки, культу материальных ценностей, изменениям во взаимоотношениях полов, прекращению «вселенской научной дискуссии». Любой разрыв социальных связей рассматривается как психотравма. Феменисты объясняют отсутствие спокойствия и счастья в современной женщине происходящими культурными сдвигами, социальным неравенством, в то время как глубокая и постоянная женская тревога уходит корнями в ее отношения с матерью, в ее женские биологические функции. Объяснения катастрофическому комплексу смерти ищутся в чем угодно – в инстинкте, в онтологии, в историческом процессе, но только не в материнской деструктивности.

Социальные факторы не порождают тревогу, но они могут как усиливать, так и ослаблять ее. Социальные ситуации могут актуализировать глубинные представления, если под угрозой оказывается жизнь человека или его витальные ценности, но ведь эти представления об уничтожении существовали в его бессознательном задолго до этого. По словам Cousins, Атомный Век породил у человека примитивный страх – страх перед силами, недоступными ни для управления, ни для понимания. Это страх смерти перед чем-то иррациональным. «Он прорвался из подсознания в сознание, заполнив разум первобытными представлениями». С другой стороны, культура располагает средствами для преодоления тревоги. Montagu считает, используя различные социальные приемы, большинству людей удается контролировать свою тревогу. Такие продукты человеческой деятельности, как традиции, нравы, ритуалы и устои являются универсальными институтами, через которые человек может выразить свою тревогу в приемлемой форме, т. е. разрядить свои импульсы социально одобренными способами. Чем свободнее от религиозного влияния становятся культуры, тем большую роль в них начинают играть нерелигиозные средства, направленные на освобождение человека от тревоги.

Социологи и социальные психиатры описывают феномен «диссоциации». На нем я останавливался в 4 главе. Parsons, ученый-социолог, утверждает, что «основное содержание и структура личности создаются социумом и культурой в процессе социализации индивида» и что «интернализация социокультурной среды закладывает основу не только для одного специального элемента структуры личности (Супер-Эго), но для самого ядра личности». И тем не менее, Parsons детально прослеживает развитие этого ядра из отношений ребенка с матерью, которые он называет «предкультурными». Мы бы сильно отклонились от темы, если бы задались целью дать обзор всего, что сделано социальными психологами и психиатрами в области тревоги, однако, мне представляется важным остановиться на работе одного из них, Мэя, «Человек в поисках себя», во-первых, потому что в ней хорошо представлена культурологическая точка зрения и содержится информация о взглядах других авторов и, во-вторых, потому что в ней дан подробный анализ тревоги как следствия отношений ребенка с его родителями.

May обеспокоен той пустотой, одиночеством, тревогой, которые характеризуют современного человека. Сейчас наиболее распространенной проблемой являются не сексуальные запреты и чувство вины, а тот факт, что половые отношения превратились в нечто примитивное и привычное. Если раньше ощущение пустоты было связано со скукой, то сейчас оно соединяется с тщетностью усилий и отчаянием. В сущности, проблема человека скорее не в опустошенности, а в бессилии; поскольку он все более убеждается в том, что не в силах изменить законы жизни, он перестает хотеть чего-либо, стремиться к чему-либо. И это состояние вакуума и бессилия приводит к тревоге и отчаянию.

Одна из причин одиночества современного человека заключается в том, что общество придает огромное значение фактору социального одобрения. Тревога обусловлена причинами более глубинными, нежели угроза войны и экономическая неопределенность; человек тревожен потому, что не знает, какова его социальная роль в жизни, каким принципам ему следовать. Каковы же корни этой болезни духа? Наше общество утратило какие-то очень важные ценностные начала. Начиная с эпохи Ренессанса ценностную основу общества составляют два главенствующих принципа – индивидуальная конкуренция и вера в силу индивидуального разума. Эти два принципа и направляют развитие современного Запада; но одновременно с ними существуют еще и идеалы, уходящие корнями в иудео-христианские традиционные воззрения и вобравшие при этом в себя этико-гуманистические взгляды. Эти две системы ценностей в настоящее время противостоят друг другу. Таким образом, ценности и цели, служившие центром притяжения в предыдущие столетия, в современный период утратили свою силу.

Еще одной причиной рассматриваемой проблемы является утрата человеком чувства собственной ценности и достоинства. Мы также утратили тот особый язык, служивший ранее человеку способом передачи своих сокровенных мыслей другому.

Но May, будучи клиницистом, не придает значения этим обобщениям. Он утверждает, что человек ощущает свою идентичность только тогда, когда он отделяет себя от родителей и, при необходимости, способен выступать против них. Если родители манипулируют ребенком, ненавидят или игнорируют его, и ребенок не может рассчитывать на их минимальную поддержку, когда только пробует свою независимость, он станет цепляться за родителей, и его потребность в независимости будет проявляться лишь в различных формах негативизма и упрямства. Или, что имеет место в большинстве случаев, если сами родители тревожны и неуверенны, то их тревога передастся ребенку и создаст у него ощущение опасности, которую таит окружающий мир. Почти всякий взрослый в течение жизни проходит долгий, трудный путь становления личности, в основе которого лежит ранний детский опыт; и кризисы, происходящие на этом пути, могут вызывать огромнейшую тревогу. Вместо чувства самоценности может развиться презрение к самому себе. Ребенок, не чувствующий родительской любви, склонен в этом винить себя; таким образом он избегает встречи с осознанием того, что он отвергнут. Порожденное таким образом чувство собственной неполноценности приводит к самоненавистничеству и ненависти к другим. Становление личности требует борьбы с цепями, которые приковывают нас к родителям, особенно к матери, в нашем обществе. Мэй приводит в качестве примера борьбы за свободу от материнской власти историю Ореста. Орест предстает перед судом за матереубийство: может ли человек быть признан виновным за убийство подавляющего его и манипулирующего им родителя? Афина отдает свой решающий голос в пользу освобождения Ореста. Она заявляет, что если человечество намерено идти вперед, то человек должен иметь возможность разорвать цепи, связывающие его с ненавистным родителем, даже если это означает убить этого родителя.

Она провозглашает, что если человечество хочет двигаться вперед, люди должны освобождаться от оков связывающих их с ненавистными родителями, даже если это и означает убийство.

Так что же тогда является источником нашей опустошенности, одиночества, ненависти к себе, наших неудач в попытках обрести индивидуальность, нашей тревоги – историко-культурные перемены или разрушительное материнское влияние?

Природа и действие угрозы в чувстве тревоги

Фрейд писал: «Где есть тревога, там должно быть и то, чего нужно боятся». Почти все теоретические построения, касающиеся механизма тревоги полагают, что реакцию тревоги провоцирует угроза. Угроза обычно или сразу же определяется как таковая, или же отчетливо подразумевается. Природу же угрозы понимают по-разному. Для Kierkkegaard (357) угроза неотъемлема от возможности индивидуации потому, что она означает неповиновение родителям, но при этом отказ двигаться навстречу свободе также влечет за собой угрозу. Для Rank (364) угроза присуща независимости из-за «страха жизни», а также зависимости, из-за «страха смерти». Для Jung (365) угрозой является возможное вторжение в сознание иррациональных сил из коллективного бессознательного. Для Niebur (366) – это «внутреннее описание состояние соблазна», подразумевающее опасность совершения греха.

Freud (2), (190), (219) подготовил почву для нашего понимания тревоги, но в то же самое время он придал пониманию этого явления особый уклон, от которого мы до сих пор не можем освободиться. У него хватило проницательности понять, что тревога имеет ситуационный прообраз в раннем детстве, что эта ситуация оказывает травмирующее воздействие на ребенка и что участие в этом матери очевидно. Но его положение о «комплексе смерти», как я полагаю, не дало ему возможности установить связь между травматической ситуацией и угрозой, исходящей от матери, и увело его на поиски альтернативных объяснений. В результате изначально допущенных перекосов, позже ему приходилось пересматривать многие идеи, изменять точку зрения на механизмы тревоги, путаться в двусмысленностях и противоречиях. Несмотря на длительные блуждания он, наконец, пришел к заключению, что детская тревога связана со страхом наказания и страхом быть брошенным матерью.

В своем первом определении тревоги, Freud не принимал во внимание фактора Эго, ни межличностных отношений, рассматривая мать как объект сексуального влечения. Тревога оказалась просто не реализованное либидо. У ребенка это происходит, когда отсутствует мать, а у взрослого, когда влечение становится невыносимым из-за повторяющегося сексуального возбуждения, либо вынужденного воздержания. Ни одно из этих утверждений не является логичным. В то время как объяснение тревоги, как следствия невозможности реализовать либидо как при отсутствии объекта, представляется надуманным, а в случае реакции ребенка на посторонних оно выглядит довольно правдоподобно. Предполагается, что присутствие незнакомого человека усиливает переживание ребенка из-за отсутствия матери. То, что ребенок может бояться посторонних потому, что он приписывает им злые намерения, Freud отверг как «несостоятельный теоретический конструкт». Что касается разницы в интенсивности чувства страха, проявляемой детьми, он объяснил это конституциональными различиями, а также имевшем место в детстве «чрезмерным удовлетворением либидо». Таким образом, как отсутствие сексуального удовлетворения (с нереализованным либидо, обращенным в тревогу), так и удовлетворенное сексуальное влечение имеют один и тот же эффект. То, что чрезмерное высвобождение энергии либидо ведет к повышению уровня тревоги, опровергает теорию, что следствием фрустрации или подавления сексуального влечения является тревога. То, что, у взрослых, тревогу вызывает неосуществленное половое влечение, не подтверждается клиническими данными; многие люди переносят воздержание, в то время как сексуально невоздержанные люди часто проявляют тревогу (скорее, как причину, а не следствие).

Затем на смену этой первоначальной теории пришла прямопротиволожная: тревога – это причина, а не результат подавления. Тогда что является источником тревоги? И снова либидо. «Требования» либидо создают ситуацию опасности сами по себе, независимо от последствий от их осуществления. В невротической тревоге «чего страшится человек, так это собственного либидо… Эго пытается уйти от требований своего либидо, и относится к этой внутренней угрозе, как если бы она была внешней». Но Freud сделал следующий шаг, придя к мысли, что внутренняя инстинктивная опасность лежит на полпути к внешней и реальной опасной ситуации, родительскому наказанию. Например, сексуальное влечение мальчика к матери пробуждает тревогу и подавляется из-за угрозы быть кастрированным отцом.

Freud, несомненно, был далек от того, что стало таким очевидным – связи между тревогой и враждебностью. Хотя ранее он писал, что подавляемый аффект «всегда превращается в страх, вне зависимости от своей природы, неважно, любовь ли это, или агрессия». Freud ни одним словом не говорит о трансформации гнева в тревогу. Страх быть оставленным матерью и страх кастрации отцом всего лишь фантазии ребенка. Нет даже намека на реальный экзогенный объект, равно как и в случае когда Freud рассматривает вопрос о женской ненависти к матери.

Но что объясняет «травматическую ситуацию» в детстве, чувство беспомощности перед опасностью? В дальнейшей жизни тревога служит предупреждением об опасности – то есть, сигналом о возможности оказаться в травмирующей ситуации. Но разве только отсутствие матери составляет содержание ситуационного прообраза? Freud также предположил, что роды являются травмирующим переживанием. Для того, чтобы служить прототипом, тревога должна быть реальной – то есть, такой, чтобы ребенок действительно ощутил ее как угрозу собственному существованию. Однако, когда эта идея была обнародована Rank, Freud весьма скептически отнесся к этой идеи, в то время как сам настаивал на том, что роды являются не реальной психотравмой, а символом отделения. Разделение начинает ассоциироваться у ребенка с наказанием, но тогда это потенциальная угроза и она вызывает у ребенка ощущение собственной виновности. Но если исключить первичные агрессивные импульсы, то в чем же тогда сущность виновности ребенка? Это не могут быть побуждения свойственные Эдипову комплексу, так как тревога проявляет себя задолго до его развития.

Таким образом, Freud не дает нам ответа на чрезвычайно важные вопросы относительно базовой тревоги. Являются ли роды по настоящему травмирующим переживанием и прототипом тревоги, или это символ разделения, то есть, не более чем метафора? Что является травмирующей ситуацией для ребенка до стадии Эдипов комплекс – признание либидо или фрустрация в его экспресии? Почему ребенок воспринимает угрозу как непреодолимую и страдает от тревоги, которая в дальнейшем будет защищать его и выступать в виде сигнальной тревоги? Почему наказание означает смерть (быть брошенным матерью) и увечье (быть кастрированным отцом)? Если бы Freud допустил существование связи между тревогой и враждебностью, он бы избавил себя от непродуктивных попыток, которые только приблизило его к пониманию проблемы. Заслуга Klein (140) заключается в том, что она поставила враждебность в центр реакции тревоги. Она писала, что психоаналитики увлеклись изучением либидо и защитами от сексуального влечения, соответственно, недооценив важность агрессивных импульсов. Проанализировав ситуацию детской тревоги, она поняла фундаментальную значимость агрессивных импульсов и фантазий имеющих разные источники, но достигающие своей кульминации на определенной стадии онтогенеза. Тревогу у маленьких детей можно смягчить, только проанализировав эти импульсы и фантазии, уделив особое внимание той роли, какую играет агрессия в стимулировании тревоги. Ранние процессы проекции и интроекции ведут к появлению в структуре Эго наряду с положительными образами чрезвычайно пугающих образов. Эти образы воспринимаются в свете собственных агрессивных импульсов ребенка – то есть, он проецирует собственную агрессию на внутренние образы, которые образуют часть его раннего Супер-Эго. Первые защитные механизмы Эго направлены против тревоги, пробужденной этими импульсами. После того, как Freud обнародовал свою концепцию инстинкта смерти, Klein пришла к выводу, что тревога вызывается опасностью, которая исходит от инстинкта смерти. Страх смерти – является причиной тревоги и участвует во всех ситуациях тревоги. Опасность, возникшая по причине действия инстинкта смерти, ощущается ребенком как нападение, как нечто, преследующее его. Следствием этого аффекта представления о внешнем мире будет казаться враждебным.

Эго направляет импульсы разрушения против первого внешнего объекта – материнской груди. Ребенок чувствует, что отказ в материнской груди – есть возмездие за враждебное отношение к ней с его стороны. Грудь, отказывающая ему в молоке, становится внешним представлением инстинкта смерти. Существует постоянная флуктуация между страхами перед внешними и внутренними «плохими» объектами, между инстинктом смерти, действующим внутри, и объективирующими вовне. Вторым важным интроецируемым объектом является пенис отца, которому также приписываются как хорошие, так и плохие качества. Эти два объекта (грудь и пенис) являются прототипами внутренних и внешних образов преследования. Агрессивные импульсы ребенка, через проекцию, оказывают существенное влияние на образование им образов преследования, именно эти образы усиливают чувство тревоги из-за преследования, что в свою очередь, вызывает увеличение агрессивных импульсов. Klein выделяет две основные формы тревоги – пресекьюторную и депрессивную. Первая связана с уничтожением Эго, вторая – с вредом, который причиняют внешним и внутренним любимым объектам деструктивные импульсы субъекта. Она также выделяет объективную тревогу, являющуюся страхом потери матери, и невротическую тревогу, которая является опасениями ребенка, что мать может быть уничтожена его агрессивными импульсами или находится под угрозой подобного уничтожения.

Некоторые из идей Klein весьма эксцентричные. Но я убежден, что она как никто другой поняла сущность деструктивных импульсов и страхов, порождающих детскую тревогу, а также внесла коррективы в концепцию Freud, лишив его возможности сведения всех процессов к либидо Однако, существенным недостатком ее теории является отнесение детской агрессивности к инстинкту смерти и понимания роли матери только в рамках механизма проекции и интроекции. Как и в работах Freud, мать у Klein полностью освобождается от ответственности. Позже, как я заметил, Кляйн изменила свои взгляды, признав, что взаимоотношения между матерью и ребенком вносят некий вклад, тем не менее, сохранив положение о том, что первичная тревога является продуктом инстинкта смерти.

Теория Klein, подобно теории Freud, базируется на инстинктах, и противостоит более поздним межличностным теориям тревоги. Kardiner и др. (367) являются представителями направления, относящегося критически к использованию инстинктов для объяснения тревоги. Они говорят, что тревога в первую очередь обращает наше внимание на перцепцию, а затем на механизмы защиты, защищающие организм от опасностей. С точки зрения психологической адаптации эти процессы можно рассматривать как функции, сформировавшиеся на раннем этапе в результате изолированно действующих внутренних сил организма. По мнению Kardiner хотя и «можно исключить либидо и инстинкт смерти, едва ли можно полностью исключить действие инстинктов вообще, так как корни реакции тревоги кроются в инстинкте самосохранения и инстинктивной способности ребенка улавливать разрушительные материнские импульсы и с яростно на них реагировать».

Рассматривая вклад Horney (368) в изучаемую проблему, мы обнаруживаем неотделимую связь между «базисной тревогой» и «базисной враждебностью», берущие начало в отношениях ребенка с его родителями. Тревога является базисной, потому что она развивается на ранних стадиях жизни ребенка, и, потому что она вызывает появление «невротических тенденций», или защит, от которых зависит безопасность индивида. Любая угроза действию невротических тенденций, или конфликт между ними нарушают психическое равновесие, вызывают тревогу. Опасность воспринимается как угроза самой сути личности, потому что безопасность ее лежит в следовании этим невротическим тенденциям. Среди внутренних факторов, которые ощущаются как опасность, на первом месте стоит враждебность, не потому, что враждебность само по себе провоцирует тревогу, а, потому что ее проявление может угрожать жизненным ценностям личности.

По Horney, базисная тревога полностью является результатом нарушенных взаимоотношений ребенка с родителями или другими значимыми лицами. Для здорового личностного роста личности ребенку необходимы любовь, понимание и поддержка в его стремлении к индивидуализации. Тревога является следствием конфликтных тенденций или потребностей. Типичным конфликтом, ведущим к появлению тревоги, является конфликт между зависимостью от родителей, усиливающейся из-за того, что ребенок чувствует одиночество и страх, и враждебными импульсами по отношению к родителям. Как указывает Horney, «враждебность может появиться у ребенка по многим причинам: из-за отсутствия подлинной теплоты, любви и привязанности; несправедливых упреков; непредсказуемых колебаниях между чрезмерной снисходительностью и презрительным отверждением; не выполнения обещаний и ущемления потребностей».

В подобных ситуациях у ребенка развивается «чувство неполноценности, незначительности, беспомощности, покинутости, подверженности опасности, подверженности обману, нападкам, оскорблениям». Ребенок воспринимает окружение как угрозу своему развитию и своим законным желаниям и стремлениям. Он чувствует, что его индивидуальность уничтожается, его свобода отбирается, его счастью препятствуют. Он беспомощен, и вынужден подавлять свои враждебные импульсы из страха быть покинутым или наказанным. Эта беззащитность, в совокупности со страхом возмездия, который остается, несмотря на все попытки подавить его, является одной из причин базисного чувства беспомощности в этом враждебном мире. Для того, чтобы уйти от своей тревоги, ребенок развивает определенные личностные тенденции, которые приобретают импульсивный характер из-за их обусловленности тревогой. Главной целью этих тенденций является не удовлетворение, а безопасность.

Теперь мы располагаем достаточно ясной картиной интерперсонального объяснения происхождения тревоги. Но я не согласен с тем, в каком контексте Horney рассматривает слово «родители». Вообще, слова типа «родители», «родственники», «друзья» имеют обобщающее значение, но ведь ребенок устанавливает свои отношения с конкретным человеком. Я думаю, что если в психологическом контексте автор обращается к родителям как единому целому, то он или имеет ограниченную точку зрения или намеренно избегает конкретизации. Что касается Horney, то она игнорирует материнские разрушительные импульсы. Следовательно, ее «базисная тревога» скорее является невротическим воспроизведением раннего этапа онтогенеза, во время которого страхи, установки и враждебные реакции ребенка развиваются из действительно базисной ситуации и сохраняются благодаря чувству угрозы, исходящей от матери. Отец вовлекается в эту борьбу как продолжение материнской угрозы, как союзник ребенка, или в качестве того и другого одновременно.

Точно также критически можно отнестись к другим концепциям о происхождении тревоги из отношений с «родителями». Для Mowrer (369) предпосылкой тревоги является «социальная дилемма», и начало этой дилеммы лежит в отношениях ребенка с его родителями. Ребенок не может избежать тревоги, так как он зависит от родителей и в то же самое время он их боится. Механизм вытеснения возникает из-за реальных страхов, в основном, страха наказания и страха потери любви. Это создает невротическую тревогу и формирует симптом, как решение проблемы тревоги. Fromm-Reichmann (370) убежден, что тревога появляется в результате эмоциональной привязанности к «значимым людям на раннем этапе жизни». Фиксация на ранних межличностных связях делает людей психологически беспомощными и плохо адаптируемыми. Тревога в данном случае, похожа на состояние, в котором человек теряет контроль над собой. Blau и Hulse(371) видят детскую тревогу как спровоцированную отношением отвержения и враждебности в семье. Хотя эти концепции и подчеркивают важность межличностных отношений в происхождении тревоги, в них отсутствует принцип главенства материнского влияния.

В теории тревоги Sullivan (372) воздействие матери выступает на передний план, но угроза, которая вызывает тревогу, приписывается простому наличию тревоги у матери, и, позднее, страху «неодобрения». Если сигналы младенца своей матери о том, что ему нужно освобождение от напряжения, встречаются с любовью и заботой, ребенок испытывает эйфорию и чувствует себя защищенным. Если же эти сигналы создают напряжение у матери, у ребенка развивается тревога. Совсем маленькие дети на самых ранних этапах своей жизни демонстрируют чрезвычайно схожие модели поведения «когда они находятся в контакте с человеком, который заботится о них, и этот человек проявляет тревогу, злость или просто неспокоен». Чтобы объяснить это, своего рода эмоциональное «заражение», Sullivan вводит понятие «эмпатии». Вопрос в том, является ли тревога не чем иным, как заражением материнским аффектом? Из объяснений Sullivan следует, что достоверным можно считать предложение, что ребенок как бы «произрастает» из материнского беспокойства и что его потребности не удовлетворяются, а поэтому само его существование подвергается опасности.

Позднее ребенок начинает осознавать родительскую оценку, и его «Я – концепция» начинает формироваться на основе одобрения или неодобрения. Импульсы, вызывающие тревогу у родителей, вызывают тревогу и у ребенка из-за его страха перед неодобрением. Такие импульсы персонифицируются как «я – плохой», в то время как приятные импульсы персонифицируются ребенком как «я – хороший». Когда поступки ребенка и само его существование сопровождаются сильным неодобрением, ребенок ощущает разрушительную тревогу. Sullivan дает понять, что именно из-за взаимодействия с матерью у ребенка развивается страх перед осуждением, который является источником тревоги и лишает чувства безопасности.

Создается впечатление, что между механизмами и характером детской тревоги предложенными Sullivan, существует значительное несоответствие. Я полагаю, что, наблюдая за состояниями ужаса и паники в более поздней жизни, а также в описании этих состояний самим Sullivan, обнаруживается более пропорциональный механизм. Он говорит, что ужас – это тревога космического масштаба перед лицом воспринимаемой опасности. Человек, охваченный ужасом, ощущает себя одиноким среди смертельных опасностей, вслепую сражающимся за свое выживание против значительно превосходящих сил зла. Паника – это высокая концентрация внимания и направление всех доступных сил на достижение только одной цели – стремление как можно быстрее уйти от опасности. Если ужас и паника являются тревогой в ее чистой или базисной форме, то тогда детская тревога, наверняка, есть реакция на нечто большее, чем материнская обеспокоенность или неодобрение.

Еще большее расхождение обнаруживается в анализе тревоги, проведенном Goldstein (373). Для него тревога есть субъективное состояние организма в «катастрофических обстоятельствах». Эти обстоятельства возникают, когда организм ощущает угрозу своему существованию или тем ценностям, которые он считает необходимыми для своего существования. Ни боль, ни любая другая опасная ситуация, а только угроза для жизни способна вызвать тревогу. Состояние тревоги, субъект ощущает, как «распад личности». Страх – это «переживание возможности приступа тревоги», то есть, страх быть вброшенным в катастрофическую ситуацию. Так в чем же природа угрозы, которая вызывает такую острую реакцию? Это «нечто», что ставит преграду «самоактуализации». Все поведение – это выражение единой тенденции организма, как можно полнее реализовать свои возможности. «Все, что препятствует самореализации, обязательно приводит организм к деорганизации и катастрофе, которые субъективно воспринимаются как тревога». Для объяснения детской тревоги достаточно признать, что ребенок, часто сталкивается с проблемами, с которыми он не может справиться. Поскольку тревога всегда является выражением настоящего состояния, она не имеет связи с предыдущими ситуациями, в которых она возникла.

В более поздних работах Goldstein связывает тревогу с опытом прошлых лет. Рождение разрывает изначальное органическое единство между матерью и ребенком, и «следствием этого могут быть катастрофические состояния, тревога и нарушения нормального развития, если эта связь не восстанавливается». Каким будет это новое единство, зависит от условий окружающей среды, особенно от поведения матери. Не только различные потребности ребенка должны быть адекватно удовлетворены, но, что более важно, должна быть восстановлена связь между ребенком и особенно матерью, «иначе возникают катастрофические состояния, которые ребенок не сможет вынести».

В таком случае мы вправе спросить: является ли детская тревога результатом неспособности справиться с проблемами, или результатом депривации и неудачной попытки восстановить изначальное органическое единство между матерью и младенцем? Является ли тревога в более позднем возрасте чем-то совершено отличным от предыдущего состояния или это в основном следствие детской тревоги? Создается ли катастрофическая ситуация из-за препятствий в самореализации или это страх испытать вновь травмирующую ситуацию рождения?». Всю значимость слова «катастрофический» можно понять, только если признать, что угроза – это угроза существованию или ценностям, которые субъект считает необходимым для своего существования, а детская ответная реакция – нарушение деятельности организма с рядом патологических последствий.

Здесь мы можем поднять вопрос, является ли депривация сама по себе причиной младенческой тревоги? В теориях о происхождении тревоги обычно постулируется фактор дифицитарности: отсутствие матери, неправильный уход за ребенком, неспособность «восстановить изначальное целое». Basowitz и др. (339), например, утверждают, что сущность тревоги берет свое начало в прошлом опыте отсутствия удовлетворения или нехватке заботы или питания. Bowlby (374) убежден, что, когда активизированы инстинктивные ответные механизмы, а мать недоступна, младенец испытывает чувство тревоги. Он также полагает, что при наличии теплых, близких, продолжительных отношений между младенцем или маленьким ребенком и матерью тревога не развивается до такой степени, которая характеризует душевное нездоровье, и что многие обстоятельства тревоги, несомненно, происходят от депривации или усиливаются благодаря ее влиянию.

Тем не менее, другие исследователи не находят корреляции между тревогой и «материнской депривацией». На самом деле, то что характеризует личность, являющуюся продуктом подобной недостаточности, так это отсутствие тревоги. Так Bender (376) указывает, что у детей, которые были лишены длительное время материнской ласки и заботы, не наблюдалось ни тревоги, ни невротических защитных механизмов. Goldfarb (377) также замечает, что у детей, воспитывающихся в социальных учреждениях, отсутствует напряжение и реакции тревоги. (Тревога отделения, конечно, совсем другое дело. Она является следствием враждебно – зависимых отношений между матерью и ребенком) Cattell и Scheier (329) выражают сомнение, что фрустрация или депривация сами по себе могут вызвать тревогу. «Они пишут, «что эксперименты на животных и самоанализ человека не дали более ясного эмпирического доказательства того, что депривация и переживание чрезмерного, неудовлетворенного внутреннего напряжения напрямую провоцируют появление страха». Они полагают, на уровне понятий связи могут возникнуть в следующей последовательности: депревация фиксируется на реальном или воображаемом препятствии, затем переходит в злость и агрессию, которые заканчиваются наказанием. Очевидная универсальность этого представления для всех культур и народностей может быть достаточной, чтобы считать, что субъективное переживание депривации становится сигналом опасности возникновения тревоги. Не сама депривация вызывает тревогу, а угроза наказания, которая следует за агрессией на источник фрустрации.

В обычных ситуациях, связанных с материнской заботой, трудно отделить депривацию в чистом виде от враждебного отношения матери. У ребенка может развиться чувство тревоги не потому, что он проявляет агрессию в отношении своей матери, как источника фрустрации, а потому, что он убежден, что мать намеренно отказывает ему в удовлетворении потребностей, движимая чувством враждебности. Тревога – это непосредственный отклик на материнскую враждебность. Если в отношениях с матерью ребенок ощущает безопасность, он переносит и депривацию, и степень неодобрения без повышения уровня тревоги и у него не возникает предчувствий потерять любовь матери.

Некоторые авторы уделяют особое внимание возможности получения травмы в раннем возрасте, но не указывать при этом на мать. Grinker (331) пишет, что стимулы, вызывающие тревогу, должны восприниматься в свете внутреннего ожидания, (возникающего на ранних этапах развития ребенка в период наибольшей уязвимости), как опасные для его защитных функций и, следовательно, для его существования. По этой причине, переживание тревоги включает в себя сильный страх и предчувствие какой-то плохо понимаемой опасности (379). Stern (380) определяет тревогу как предвосхищающее воспроизведение реальных травмирующих ситуаций, пережитых в раннем детстве. Bieber (381) придерживается мнения, что ориентиром в психопатологии является травма. Когда у субъекта возникает ощущение, что ему причиняют вред или могут его причинить, его защитные реакции «оживают». Одной из этих реакций является тревога, и ее интенсивность отражает оценку степени опасности. Другой базисной реакцией защиты является торможение, которое действует в направлении ограничения любых действий или подавления возбуждения. Гнев – это более высокоорганизованная ответная реакция, направленная на активное противодействие угрозе. (Я предпочитаю рассматривать тревогу как первичную реакцию, а торможение и гнев – как производные от тревоги).

Насколько я знаю, в психологической литературе только в двух принципиальных положениях, мать упоминается как источник вреда и возникновения тревоги. Garre (382) придерживается мнения, что степень материнского неприятия ребенка и желания избавиться от него определяется интенсивностью ее представления о нем, как об обузе. Младенца охватывает ощущение, что его существование находится под угрозой, и это чувство порождает базовую тревогу. Он страшится не только того, что мать не защитит его от опасности, но и того, что именно она уничтожит его. Flesher (192), как я упоминал ранее, убежден, что даже плоду наносится ущерб материнским отвержением и враждебностью. Интуиция ребенка позволяет ему улавливать агрессивные импульсы, которые вызывают в нем страх. На эту угрозу он должен был бы реагировать контрагрессией, но страх блокирует его враждебные импульсы. Накапливание не высвобожденной агрессивной энергии приводит к появлению тревоги. Чем чаще ребенок сталкивается с угрозой и фрустрацией, тем раньше она проявляется.

Эти несколько теорий тревоги, рассмотренных обзорно, не претендуют на детальный анализ проблемы и представляют мою точку зрения.

Мне представляется интересным рассмотреть вопрос о взаимосвязи базисной и танатической тревоги.

Эквивалентность страха смерти и базисной тревоги

Если экзистенциальная тревога реально существует, то тогда тревога, в ее общих и невротических формах, является реакцией человека на конечность своего существования. Если процитировать Tillich (25):

«Тревога из-за смерти затемняет все конкретные тревоги и придает им окончательную серьезность.

… Тревога в своей обнаженности всегда является тревогой из-за окончательного небытия. Если рассматривать ее непосредственно, то она видится, как болезненное ощущение неспособности справиться с угрозой в определенной ситуации. Но более детальный анализ показывает, что тревога по поводу любой определенной ситуации подразумевает тревогу по поводу человеческой ситуации как таковой. Именно тревога неспособности сохранить собственное бытие лежит в основе всякого страха».

Вопрос в том, является ли базовая тревога тревогой по поводу ситуации небытия или тревогой по причине личной ситуации индивида? Является ли она онтологической или приобретенной? Как пишет McLean (383): «…так называемые «аффекты» суть не просто субъективные эмоции, не имеющие онтологического смысла, а … представляют указания на структуру самой реальности». Хотя экзистенциализм и является хорошей драмой, лучше не путать драму и реальную жизнь». Marcuse (21) указывает, что жестокое биологическое событие, пропитанное болью, ужасом и отчаянием не может быть сведено только до превращения «бытия» в «ничто». Wolstein (384) убежден, что сама неотвратимость смерти вскрывает недочеты экзистенциализма потому, что он оказывается неспособным отделить естественное прекращение жизни от ужасающего страха перед ним. Экзистенциальное осознание ужаса в меньшей степени происходит из принятия реальности смерти, чем из утверждения о бессмысленности жизни. Когда тоска по смерти возведена в ранг философии жизни, она служит не примером характерного признака человеческого существования, а является «испуганной оторопью человека на краю пропасти». Нет необходимости предполагать, что онтологическая тревога предшествует всем страхам, точно также как страх смерти предшествует фобии. Авторы, не относящиеся к экзистенциалистам, выражали ту же самую мысль. Много лет назад Stekel (229) писал, что «страх – это ожидание неудовольствия, но это в широком понимании. В самом узком понимании – это отрицание смерти. Всякий страх есть страх смерти». Исследования Hall (385) показали, что в основе всех страхов и фобий лежит страх смерти, и что этот базовый страх необходим индивиду. Abadi (386) убежден, что страх смерти является ядром всей тревоги. Wahl (119) отмечает, что его работа со взрослыми и детьми наводит на мысль, что многие из их тревог, обсессий, и других невротических симптомов генетически связаны со страхом смерти или его символами, и что эти симптомы представляют собой попытку обуздать танатическую тревогу. Loeser и Bry (5) придерживаются мнения, что центральным элементом в патогенезе фобической тревоги являются сознательные или бессознательные страхи смерти. Страх смерти можно считать основным источником базовой тревоги, лежащим в большинстве поведенческих расстройств. Moreno (387) говорит, что тревога центрируется вокруг смерти; сердцевиной тревоги является тот факт, что после смерти наступит вечное небытие. Marett (388) убежден, что хотя все страхи не являются однотипными, у них одно происхождение – страх смерти. Kingman (389) приписывает фобии одному всеобщему страху, «некрофобии».

Я уверен, что не страх естественной смерти, вне зависимости от того экзистенциальный он или приобретенный, обуславливает тревогу, а страх трагической смерти. Необходимо помнить, что тревога проявляется задолго до появления любого реалистического знания о смерти. Характерное для ребенка состояние тревоги имеет недифференцированный характер, так как он чувствуя тревогу реагирует организмически. Более поздний, специфичный страх смерти на самом деле – фобия, замещение базовой тревоги «объектом». В самой феноменологии реакций тревоги обнаруживается катастрофический элемент. Субъект чувствует себя беспомощным перед лицом превосходящей враждебной силы, или, как описывал реакцию ужаса Sullivan: «одиноким среди смертельных опасностей, вслепую сражающимся против превосходящих сил зла». Катастрофический страх имеет тенденцию отчетливо проявляться при психическом заболевании, особенно ярко он выражен у детей с психозом психогенной природы.

Я исхожу из того, что тревога проистекает и на протяжении всей человеческой жизни коренится в страхе уничтожения. Эта мысль находит свое подтверждение у Ясперса (390):

«Жизнь и смерть, цикл цветения и увядания – факт мимолетности и сам по себе не устанавливает никакой трагической атмосферы. Наблюдатель может спокойно созерцать этот процесс, включающий и его самого… Трагическая атмосфера возникает как странный и зловещий рок, по воле которого мы оказываемся покинутыми. Существует нечто чужеродное, что угрожает нам, что-то, чего нельзя избежать. Куда бы мы ни шли, что бы мы ни видели, что бы мы ни слышали, в воздухе есть нечто, что уничтожит нас, вне зависимости от того, что мы делаем или желаем».

Riviere (141) убежден, что сильный страх смерти как следствие активного агрессивного воздействия или его полного игнорирования является фундаментальным элементом нашей эмоциональной жизни и так же глубоко коренится в нашем подсознании.

Таким образом, концепция тревоги как страха агрессивного воздействия не является оригинальной. Мой вклад в эту теорию заключается в том, что изначальная тревога перед опасностью враждебного отношения матери может являться прообразом и сущностью более поздних реакций тревоги.

Резюме

Freud внес огромный вклад в решение проблемы тревоги, установив, что тревога – это реакция на ситуации опасности. Ситуации опасности, имеющие место в пренатальный период и в момент родов, создают потенциал тревоги (или закладывают физиологическую сензитивность, ставят своего рода «органическое клеймо»). В младенческий период факторы угрозы, внешние и внутренние, могут способствовать усилению предрасположенности к тревоге, но в это время тревога уже приобретает определенные формы. Существует ли взаимосвязь между детской тревогой и тревогой, возникающей на более поздних этапах жизни? Многие исследователи данной проблемы считают, что ранняя тревога является прообразом дальнейших реакций тревоги. Это означает не просто воспроизведение первоначальной модели реагирования, а активацию изначальной предрасположенности. Факторов, вызывающих тревогу, бесконечно много, угроза же сохраняет свою первичную сущность.

В таком случае справедливо предположить, что тревога имеет некий унитарный источник. Этот источник имеет две составляющие – ситуацию опасности и ее представительства в сознании. На раннем этапе жизнь организма подвергается опасности, причем речь идет не просто о прекращении существования, а о жестоком убийстве, с нанесением увечий и насильственным уничтожением. Нанесение увечий может рассматриваться как способ разрушения, и позже, как локальное причинение вреда, например, в случае кастрации. Таким образом, детская тревога имеет реальную внешнюю угрозу, в виде конкретного объекта, и в этом смысле может рассматриваться как реакция страха. Но ребенок не способен определить объект, он чувствует опасность и реагирует органимически, при этом и его восприятие и реакция представляют собой скорее биологические, чем психологические процессы. Характерное для него состояние тревоги или напряжения имеет недифференцированный характер. Детские представления – это страх и тревога или генерализованное проявление инстинкта самосохранения – психического явления, отличного от тревоги. Позднее состояния тревоги – это также страх, но не перед настоящей угрозой, а перед хранящейся в памяти ситуации реальной опасности, имевшей место в детстве. Поскольку эта ситуация не была концептуализована, создается впечатление, что тревога не имеет объекта, являясь беспредметным страхом. Инфантильный характер происхождения тревоги также объясняет источник чувства беспомощности, свойственного аффекту тревоги.

Дальнейшее рассмотрение вопроса о том, «что именно подвергается угрозе», показывает, что это не только жизнь и физическая целостность субъекта, но и такие психологические факторы как Эго, стремление к удовольствию, к свободе, к самореализации. Все страхи, кроме страха физического уничтожения и увечья, являются производными. Существование различных созданных человеком ценностей делает понятным, почему тревога провоцируется различными индивидуально-значимыми стимулами, но в основе своей угрозе подвергается жизнь организма. Стимулом может служить текущая ситуация или предвосхищаемая опасность, стимул может быть эндогенной природы, как угроза высвобождения агрессивных импульсов, но он во всех случаях означает возможность быть насильственно ввергнутым в «травматическую» или «катастрофическую «ситуацию. В детстве тревога возникает рефлекторно, позднее же она приобретает функцию упреждения и позволяет мобилизовать Эго-ресурсы для предотвращения опасности. (Дуалистическая теория тревоги рассматривает тревогу как автоматическую реакцию и как сигнал. Монистическая (или унитарная) концепция описывает тревогу в континууме между сигналом и травматическим состоянием, отражающим переход от высшей к низшей ступени Эгоконтроля.) Тревога также возникает в случае ослабления механизмов защиты или устранения невротического симптома. (В связи с этим закономерен вопрос о существовании тревоги в латентной форме. Если тревога является аффектом, то «бессознательная тревога» может в лучшем случае считаться потенциальным образованием или некоей «предрасположенностью». Бессознателен катастрофический комплекс смерти; тревога возникает с появлением сигнала об опасности осознания одного из образующих его элементов, особенно человеческого фактора. Результатом беспрепятственного прорыва сквозь механизмы защиты становится автоматическая тревога).

Страх является адекватной реакцией в ситуации сиюминутной очевидной опасности; неадекватная реакция в этом случае обусловливает возникновение тревоги. Фиксация страхов и наполнение соответствующим содержанием многочисленных объектов представляют собой попытку человека определить, чего он боится и научиться управлять ситуацией. Потребность в безопасности, означающая стремление избежать состояния беспомощности при столкновении с опасностью, усиливают эту тенденцию к конкретизации тревоги. Поскольку человек не знает (или не отваживается узнать) действительного источника тревоги, он использует в качестве источника предметы, животных, сверхъестественные существа, безымянное «они» или враждебное «другие», факторы культуры, бессмысленность жизни, неизбежность смерти и т. д. Все, что вызывает у человека страх – это катастрофическая смерть, все остальное следует квалифицировать как фобия. Совершенно очевидно, что невозможно провести четкую границу между страхом и тревогой. Также невозможно отделить нормальную тревогу от невротической, если, конечно, мы не примем за аксиому экзистенциальную тревогу. Любая тревога нормальная, поскольку это закономерная реакция на реальную угрозу, и иррациональная, поскольку это результат сохранения в бессознательном следов детской ситуации опасности. Понимание природы базисной тревоги делает несущественной проблему различий между страхом и тревогой, между нормальной и невротической тревогой.

Когда мы считаем, что вытесняем тревогу, на самом деле мы вытесняем представление об угрозе, т. е. о том, что угрожает (тревога же, как боль, лишь сигнализирует об опасности). Представление о матери как об источнике опасности – вот, что не допускается в сознание. В пользу этого утверждения свидетельствуют два аргумента. Во-первых, ребенок витально зависим от своей матери и вынужден верить в ее поддержку. Мысль о том, что человек, давший жизнь, хочет ее садистским образом оборвать, – невыносима; само существование подобной предрасположенности в психике матери ведет к отрицанию не только ребенка как ценности, но и его права на существование. У всех нас мысль о материнской враждебности вызывает ощущение чего-то противоестественного. Мы привержены образу альтруистической матери, не только своей собственной, но и вообще, и считаем, что на этом держится жизнь. Даже когда человек осуждает свою мать, он не расстается со своей верой в ее доброе отношение к нему и с надеждой заслужить его. Более того, поскольку материнская разрушительность сосуществует с искренней материнской заботой, ребенок испытывает замешательство и чувство вины за свои враждебные контрреакции; согласно Mowrer, отрицание этой вины может само по себе стать источником тревоги. Во-вторых, само осознание материнских разрушительных импульсов очень опасно, поскольку это означало бы актуализацию угрозы. Многие дети на своем собственном опыте убеждаются, что ничего так вызывает у матери гнев, как подозрение о том, что ребенок осознает ее недостаточно сильные материнские чувства к нему.

В одних теориях тревоги (Sullivan, Flesker, Garr) содержится прямое указание на мать как на источник ситуации опасности, в других (Horney, Mowrer, Fromm) – косвенное, когда автор упоминает «родителей» или «значимых других». Некоторые исследователи данной проблемы, вначале не склонны рассматривать мать в упомянутом качестве, в конце концов вынуждены были согласиться с этим. Freud сначала предложил считать тревогу нереализованным либидо, затем результатом действия либидозных требований и, наконец, заявил, что она имеет внешнюю причину в виде возможности быть оставленным матерью. Klein вначале связала тревогу только с внутренней опасностью, порожденной инстинктом смерти, но все же потом признала важность «неблагоприятных внешних обстоятельств» и даже тот факт, что некоторые дети умирают, не сумев установить доверие к матери. Goldstein видел причину катастрофического состояния в препятствии для самореализации, но позже пришел к мнению о том, что катастрофическое состояние есть следствие плохой материнской заботы. Со своей стороны, для понимания природы материнской угрозы, я хотел бы добавить, что угроза эта проистекает не от опасности быть покинутым или лишиться любви и даже не из фактической депривации, а из материнских разрушительных импульсов. Все остальные угрозы возникают из этого источника, который образует своего рода потенциал ребенка в этом смысле.

Детский изначальный ужас перед надвигающейся опасностью жестокого уничтожения (это может быть реакцией на соответствующие представления, имеющиеся в материнском бессознательном) образует базисную тревогу, является прообразом и сущностью более поздних реакций тревоги. Независимо ни от внешних обстоятельств, ни от рационализации своих представлений, по сути своей, человек боится только одного: быть уничтоженным матерью. Если проследить откуда берут начало страх, тревога, фобия, окажется, что из взаимоотношений ребенка с матерью. Поэтому возможно определить тревогу как повторное переживание в несколько измененной форме того организмического беспокойства, которое возникло еще в младенческий период ввиду катастрофической угрозы материнской деструктивности. Источник угрозы интернализуется и проецируется, природа угрозы эволюционирует во множество родственных видов, в результате чего бесконечное число различных ситуаций способно вызывать тревогу, но суть тревоги остается прежней – страх перед материнским желанием смерти своему ребенку. Таким образом, анализ показывает, что тревога и тревога о смерти – идентичные понятия, и что катастрофический комплекс смерти является следствием и, в свою очередь, источником человеческой агрессивности.

Глава 6

Психопатология и психотерапия

Поскольку воздействия и противодействия взаимосвязаны, можно рассматривать комплекс трагической смерти как ответ материнской разрушительности и тревоге. В этой главе я хотел бы изложить представления о том, как соотносится этот комплекс с развитием личности и с возникновением невротических тенденции, а также с психотерапией и первичными предупреждениями душевных расстройств. То, что тревога является сердцевиной проблемы неврозов, было провозглашено еще Frtud много лет назад. Гипотеза о комплексе трагической смерти предлагает определенную интерпретацию значения тревоги, что, по моему убеждению, определяет практику психотерапии и формирует основу для программы первичного предупреждения.

Развитие личности

Материнско-детские взаимоотношения

Фундаментальная посылка заключается в том, что определяющие факторы личности возникают из первых взаимоотношений с объектом, взаимоотношений матери с плодом, младенцем и ребенком. Можно утверждать, что из-за воздействия врожденных, культурных и случайных факторов всеобъемлющее материнское влияние, не устанавливается. Однако, если подвергнуть эти факторы тщательному изучению, становится ясным, что они не являются независимыми от влияния со стороны матери. То, что было заложено генами, поддается изменению благодаря воздействию обстоятельств внутриутробной жизни. Признание существования исходной разницы в силе инстинктов дает возможность нового понимания невротических тенденций, а идея о филогенетическом инстинктивном страхе уступает место идее об осознании внешних запретов. Процесс созревания требует согласия с окружающей обстановкой. Смышленость не развивается без воздействия стимулов и этому развитию может помешать тревога. Превратности пренатального существования и появления на свет в значительной мере вызваны материнскими эмоциями и установками. Акушерские осложнения, вследствие которых могут произойти повреждения мозга у плода, тесно связаны с внутриличностными конфликтами со стороны матери. На темперамент новорожденного влияет его опыт пренатального существования. «Общество», в котором живет младенец, – это диада «мать – ребенок». Большинство болезней в младенчестве являются следствием пренебрежения, плохого обращения или враждебного отношения.

Тем не менее, еще остаются врожденные и случайные факторы, которые могут вызвать искаженное развитие Эго, и которые не зависят от матери. Однако, результат варьируется в зависимости от ситуации, в которой растет ребенок: в атмосфере отвержения даже незначительный недостаток или дефект могут увеличиться до серьезного порока, в то время как в поддерживающей обстановке серьезное нарушение не будет иметь значительных последствий для развития Эго и адаптации. Это иллюстрируют случаи детей с повреждениями мозга. Gesell и Amatruda (191) отмечают, что даже сравнительно незначительная травма мозга может нарушить развитие младенца, если она случается у чувствительного ребенка. Все совокупные данные, таким образом, показывают, что не будет преувеличением считать: материнское влияние – решающий фактор в формировании личности, по крайней мере, на ранних стадиях ее развития. Мне кажется ошибочным приписывать младенцу сложные психические функции, как это делает, например, М. Klein; но, с другой стороны, возможно, существует большая дифференциация, чем предполагает Spitz (393), утверждающий, что в довербальный период мы обладаем только физиологическими прототипами, из которых в дальнейшем возникает умственная деятельность. Материнское влияние начинает сказываться сразу же после зачатия и может неблагоприятно воздействовать на плод вне зависимости от точки зрения на генезис психических структур. Как подтверждает сам Spitz (300), новорожденный обладает способностью распознавать материнскую предрасположенность и реагировать на «психотравмирующую» установку поведенческими и физиологическими расстройствами. Общение между матерью и младенцем существует с самого момента рождения, и именно в нем лежит начало дифференциации Эго. На самом деле, следует говорить об организме в целом, так как материнское влияние играет значительную роль не только в развитии Эго, но также и в физиологической интеграции и в развитии предрасположенности к психосоматическим и определенным органическим заболеваниям.

Комплекс катастрофической смерти варьирует в патогенности от человека к человеку, и более поздние переживания, особенно ассоциации с образом защищающего родителя, могут до некоторой степени его улучшить, Именно поэтому нестабильные материнско-детские взаимоотношения не обязательно ведут к неумению приспособиться к окружающей среде или нарушениям умственного развития, хотя некоторая форма и степень психопатологии, возможно, неизбежны. Если рассматривать в ретроспективе патогенез клинического синдрома, его почти всегда можно проследить до конфликта, берущего начало в самых первых взаимоотношениях с объектом.

Хотя я пытаюсь избежать деления всех матерей на «хороших» и «плохих», приходится разграничить «питающий» и «разрушающий» аспекты материнского влияния. Значение понятия «питание» считалось всегда само собой разумеющимся, но в настоящее время нам следует исследовать его, в основном, потому, что оно может рассматриваться как материнская любовь. Мы можем определить питающее воздействие как состоящее из того, что мать думает, чувствует и делает, чтобы обеспечить ребенку чувство безопасности, и что не препятствует его росту и развитию, или, по крайней мере, отсутствие того, что она может подумать, почувствовать и сделать, чтобы вызвать тревогу и помешать росту и развитию. Таким образом, мы сможем не упоминать понятие «любовь». Но этого спорного вопроса нельзя избежать потому, что существует предположение о том, что для матери нормально субъективное состояние, именуемое «любовью», «теплотой» или «нежностью», и о том, что последствия, возникающие из-за отсутствия этой эмоции, губительны. Подтверждается ли это предположение фактами, или это просто защита против признания существования материнской разрушительности?

Конечно, я провожу различие между невротической любовью и любовью изначальной, альтруистичной и безусловной. Существует ли последняя вообще? Freud вообще не приемлет аффективное изначальное расположение; для него любовь – это или генитальная зрелость, или сублимация, или реактивная формация против первичной тенденции к агрессии. В случае материнской любви нельзя говорить только об инстинктивной или физиологической основе, потому что даже в животном мире поведение матери не управляется только инстинктом (394). Материнская заботливость, тем не менее, хотя и не пробуждается автоматически, может быть или результатом процесса созревания (Bibring (255)), или трансформацией нарциссических и мазохистских элементов характера женщины с подавлением агрессии и сексуальной чувственности (Deutsch (46)). Но комплекс катастрофической смерти так часто подвергает риску потенциальные возможности материнской заботливости, что она обычно так и не реализуется. Как признала Deutsch (46), альтруистическая материнская любовь редка до такой степени, что ее можно считать гипотетической.

Мне трудно поверить, что материнская любовь всего лишь иллюзия. Возможно, мое «убеждение» отражает мой собственный комплекс смерти или нежелание встать на позицию, которая выглядит как крайняя. Мне доводилось наблюдать альтруистические чувства у некоторых матерей, хотя, должен признать, что их нелегко отличить от нарциссизма, мазохизма и невротических побуждений. Тем не менее, чисто теоретически можно предположить, что у всех нас есть изначальная тенденция к общественному поведению и взаимной защите. Кропоткин (395) пытался доказать, что в каждом живом существе есть неосознанная сила, выражающаяся в сотрудничестве, которая помогает выживать всем формам жизни. Montagu (396) развивает эту тему и отмечает, что учения христианской теологии, дарвиновской биологии и фрейдистской психологии заслонили собой представление о существовании этой силы, сыгравшей, возможно, большую роль в выживании видов, чем естественный отбор. Возможно, что, из-за беззащитности младенца, у матери возникает имеющий филогенетическое происхождение импульс приходить на помощь, и тогда у нас появляется первичный фактор материнской заботливости. Но, снова, необходимо сказать, что эта тенденция может быть уничтожена тревогой и потребностью в безопасности; а если она и существует, то она может быть выражена в заботливости без возникновения субъективного состояния, называемого любовью. В животном мире, матери в общем, и целом, обеспечивают своему потомству заботу и защиту, и мы не приписываем им чувство нежности.

Хотя материнская любовь может и не есть абсолютная фантазия, кажется очевидным, что нереалистично считать ей основой материнской заботливости и условием нормального развития личности. Само ожидание, обусловленное культурой, может нарушить отношения с ребенком потому, что многие матери не чувствуют любви и отвергают роль, которая разоблачает их «противоестественность». Или они могут использовать миф о матери для того, чтобы завуалировать свои мотивы и отрицать, что они могут причинить своему ребенку какой-нибудь вред. Я убежден, что было бы лучше для детей, если бы мы упразднили концепцию родительской любви, а говорили бы о восприимчивости к нуждам, о заботливости, доброте, уважении к личности и достоинству ребенка, о благоговении перед жизнью.

Более того, следует разграничить аффект материнской любви и ту пользу, которую ребенок из него извлекает. Принимается без доказательств, что материнская привязанность для младенца то же самое, что солнечный свет для растений, и что без нее ребенок зачахнет, остановится в развитии или умрет. Вопрос в том, получает ли ребенок выгоду, просто греясь в лучах материнских эмоций, или он развивается благодаря ее поведению, и возможно ли такое поведение без осознания любви, – то есть, является ли материнская забота всего лишь хорошим исполнением определенной роли, без наличия определенного чувства. Я знал матерей, (не тех матерей, чьи действия обнаруживают отвращение к роли матери), которые признавались в отсутствии чувства нежности, но чьи дети были цветущими и счастливыми. В чем действительно нуждается ребенок, так это в освобождении от угрозы, в адекватной физической заботе, в защите, ласке и стимуляции. Suttie (397) говорит о существовании специфической врожденной «потребности в общении», которую он ставит на место либидо Freud; он убежден, что отсутствие материнского отклика на эту потребность может быть источником тревоги и гнева. О важности поддерживающего контакта между матерью и ребенком говорят эксперименты с животными, проведенные Harlow (398). Adler выразил мнение, что контакт с матерью имеет чрезвычайно большое значение для развития у человека общественного чувства и продолжения развития цивилизации.

Мать, которая обеспечивает удовлетворение этих разнообразных потребностей, вне зависимости от того «любит» ли она ребенка или нет, может быть названа питающей матерью. Если бы только ребенок не реагировал на то, что у нее в подсознании! Именно из-за ее импульсов, направленных на убийство и причинение вреда своему потомству, нельзя провести четкое разграничение между гармоничными и деструктивными матерями, и именно из-за этого материнское влияние всегда пробуждает тревогу и комплекс трагической смерти. Результат может быть различным; можно представить одну цепь последствий, которая ведет к благополучию и хорошей адаптации, и другую, ведущую к болезни и плохой адаптации, или представить единый континуум с преобладанием той или иной склонности. К сожалению, во многих случаях эффект действия разрушительности превосходит эффектом действия воспитания.

Мы привыкли считать, что самые ранние тенденции проистекают из базовой тревоги. Хотя тревога создает тенденцию к подавлению и мазохистскому подчинению, первичными реакциями является гнев и агрессия. (Естественно, мы различаем агрессию ненависти и агрессию самоутверждения, или то, что Silverberg (400) называет «эффективной агрессией».) И базовая тревога, и базовая враждебность возникают в тесной связи друг с другом, как отметила Horney. Ребенок может быть эмоционально заражен материнской враждебностью, или, по убеждению Sattie (397), ненависть может быть самым последним из доступных ребенку, призывом к матери, который ей труднее всего проигнорировать. Я убежден, что агрессивные импульсы представляют собой сопротивление угрозе и отрицание чувства беспомощности. На протяжении всей жизни тревога и враждебность остаются динамически взаимосвязанными, одно чувство пробуждает другое, и эта взаимосвязь существует из-за опасности смерти – материнской угрозы, реакции на нее ребенка и ответных мер со стороны матери. Враждебные импульсы не всегда пробуждают тревогу; они могут быть довольно легко разряжены, если нет опасности возмездия (как, например, в детско-родительских отношениях). Для многих людей проблемой является не подавленное чувство враждебности, а подавленное чувство нежности потому, что нежность означает беззащитность перед вредоносным воздействием.

Другие всеобъемлющие аффекты раннего происхождения могут также вытекать из материнского влияния. Депрессивные чувства могут усиливаться, или сопровождать тревогу или тенденцию к покорности или могут быть следствием необходимости контролировать агрессию, направляя ее на себя самого. Чувство одиночества или отчуждения очень болезненно потому, что оно содержит в себе значение бессилия и униженности. На самом деле, Blau (338) убежден, что тревога является источником всех эмоций неудовольствия. С его точки зрения, вторичные аффекты состоят из гнева (модель агрессии), страха (модель бегства), и депрессии (модель покорности), а третичные аффекты неудовольствия включают в себя вину, стыд и отвращение.

Я не думаю, что вина является третичным образованием из тревоги. Изначально она является эмоциональным заражением, впитыванием младенцем материнского чувства вины. Матери начинают проецировать вину во время беременности, и новорожденный младенец также восприимчив к этому чувству, как и к другим материнским аффектам. Вина может также внедряться намеренно или скрытым образом. Ребенка заставляют почувствовать, что поступки, вызывающие неодобрение, например, агрессивные или связанные с сексуальностью, наносят вред матери. Идея о неправильном поведении и необходимом заглаживании вины укореняется и становится интернализованной. Чувство вины не является «естественным» аффектом, как тревога или враждебность, но чем-то навязанным: подобно боли, оно носит чужеродный характер. По существу, человек испытывает чувство тревоги, когда у него появляется желание или импульс совершить нечто, что может вызвать материнское неодобрение. Вина не возникает из-за конфликта между любовью к матери и ненавистью к ней, как это обычно предполагается – ребенок страшится последствий нелюбви к матери или боится выдержать ее враждебное отношение. В таком случае, вина является аспектом разрушительного материнского воздействия, и связана с тревогой, а, возможно, является ее проявлением. Lowe (401) обнаружил, что в тестах-самоотчетах шкалы, требующие клинического толкования вины и тревоги, измеряют одну и ту же психологическую сущность. Возможно, вины бы не существовало, если бы индивид мог бы быть уверенным в том, что ему удастся избежать материнского возмездия, но ему всегда приходится иметь дело с чем-то, замещающим мать, с суперэго. Также открыто признается или подразумевается, что вина является своеобразной защитой для смягчения наказания.

Из стремления к жизни, из ужаса и боли, ярости, мазохизма, одиночества, депрессии, вины и из материнского обольщения рождается привязанность к матери, которая носит имя – любовь. Она подразумевает многое, но не подразумевает одного – нежности. Возможно, младенец демонстрирует архаичную любовь, или то, что Balint (402) называет «любовью ид», и, возможно, он впитывает материнскую притворную, или эгоистичную, или мазохистскую любовь, но на самых ранних этапах «любовь» становится невротическим образованием, служащим различным целям. От ребенка требуется демонстрировать любовь к матери, и неудача в этом ведет за собой угрозу, так как ребенок должен помешать матери и другим осознать отсутствие у нее материнских чувств и наличие враждебных импульсов. Человек должен любить свою мать, или страдать, или, по крайней мере, испытывать чувство вины. Любовь также становится способом смягчения чувства беспомощности и одиночества и поиском гарантии защиты. С увеличением фрустрации, любовь становится прикрытием для импульсов мстительности и защитой от них. Что поражает при анализе чувства, которое многие считают «любовью», это то, что оно оказывается самообманом и оборачивается ненавистью. И наоборот, особенно для женщин, любовь означает страдание, но в этой мазохистской любви скрываются и садистические мотивы.

Защитные механизмы против комплекса трагической смерти

Безжизненность – естественное состояние вселенной. Жизнь – это случайное, необъяснимое явление, аномалия неорганического бытия, «краткая вспышка в межзвездном пространстве» (403). Смерть имманентна жизни, если не в форме инстинкта, то, как неизбежное прекращение процесса существования. Сопротивление смерти – характерная черта жизни. Образ жизни живых существ, говорит Bichat (62), таков, что все то, что их окружает, служит их уничтожению, и они скоро бы непременно исчезли, если бы не обладали принципом реагирования. Только простейшие формы жизни противостоят смерти, используя свои внутренние ресурсы. Чем более высокоорганизованным является животное, тем больше оно становится зависимым. У человека как у вида «не существует такого создания, как младенец», отмечает Winnicott (404), так как без материнской заботы этого младенца просто бы не было. Материнское вскармливание (не любовь!) таким образом, является средством сохранения, как особи, так и вида в целом. Это основной принцип морали: «Добро состоит в том, чтобы поддерживать жизнь, способствовать ей и приумножать ее», говорит Schweitzer (406), а «уничтожать жизнь, препятствовать или вредить ей есть зло». Материнское вскармливание содействует жизни в ее борьбе против смерти.

Основной дилеммой человеческого существования является то, что материнское влияние также содействует смерти. Базовая тревога, имеющая биологические корни, но актуализированная разрушительными материнскими импульсами, является неотъемлемой частью существования. В базовой тревоге берут свое начало покорность смерти (подавление, задержка, мазохизм, неуспех в достижении индивидуальности, тенденция к самоубийству) и неповиновение смерти (гнев, агрессия, ненависть, садизм, мстительность). Депрессия и одиночество несут в себе значение смерти. А «любовь» является стремлением к защите от смерти и прикрытием для враждебности. Это аффекты комплекса трагической смерти. Именно в нем берут начало как личные, так и социальные патологические последствия. В этом «процессе улучшения», которому мы подвергались, будучи младенцами и детьми, говорит Montagu (396), «мы были созданы нашим западным миром, и стали разобщенными, беспорядочными, враждебными, эгоцентричными существами. Мы идем вразрез с нашим эволюционным предназначением, которое заключается в интеграции и сотрудничестве, а не в дезинтеграции и разобщенности». Угроза жестокого уничтожения, нависшая сейчас над нами, в конечном итоге восходит к разрушительному материнскому влиянию.

Тенденция к разрушительности и саморазрушению является универсальной потому, что материнские импульсы, направленные на убийство своего потомства (а, возможно, также и на нанесение ему увечий), тоже универсальны. Следует еще раз подчеркнуть, что в самом начале комплекс трагической смерти означает ответную реакцию очень молодого организма на акцентированную угрозу в мозгу матери. Очень часто мы имеем со стороны матери нечто большее, чем просто неосознанные импульсы. В своей зачаточной форме комплекс смерти является реалистичной реакцией страха на реальную угрозу, или то, что организм «воспринимает» как реальную угрозу. Из-за своего очень раннего происхождения и подавления составляющих его компонентов на более поздних этапах, комплекс сохраняет свою патогенную силу на протяжении всей жизни. Через много лет после периода младенчества мы страшимся (подсознательно) того, что в любой момент мы можем быть подвергнуты уничтожающему или калечащему нападению, перед которым будем совершенно беспомощны. Однако даже если мать и была по-настоящему злобной и в настоящее время продолжает оказывать губительное влияние, человек уже не младенец и ему не нужно бояться жестокой смерти от ее руки. Именно нереалистическая природа постмладенческой ситуации угрозы навсегда сохраняет губительный эффект младенческого комплекса. Защиты, которые мы создаем, это защиты от чего-то, что пробуждает базовую тревогу, которые, в дальнейшем, распространяются на все, что может служить угрозой. Не важно, насколько изменилось отношение матери и ее поведение в направлении большей доброжелательности, первоначальную ответную реакцию ребенка нельзя изменить полностью, хотя ее не в коей мере нельзя считать не восприимчивой к такой перемене. Этим можно объяснить и эффективность психотерапевтического воздействия.

Я полагаю, что для того чтобы понять развитие личности и ее психопатологию, нужно начать с комплекса трагической смерти или, что равнозначно, с взаимоотношений индивида со своей матерью, восходящих к его внутриутробному существованию. Важные образования, возникшие после периода младенчества, представляют собой борьбу за безопасность, что, в основном, означает борьбу за поддержание жизни и целостность тела и личности. Можно начать с младенческой тревоги и проследить путь развития к «конечному состоянию» душевного расстройства, или, наоборот, можно начать с клинического синдрома или индивидуального случая и проследить патогенез до ранних отношений с матерью. Подобная документация находится за пределами содержания данной книги[27]. Здесь будет уместным ограничиться кратким обсуждением некоторых из базовых защит или основных направлений патологии, в соответствии с гипотезой о том, что психопатология берет свое начало в комплексе смерти.

Мы стремимся защититься не от тревоги, которая, как оказалось, служит предупреждающим сигналом опасности, а от самой опасности, или от знания об этой опасности. До известной степени, все защитные механизмы предполагают невыносимость осознания правды, правды о комплексе смерти, который первоначально, а позднее – в подсознании, означает возможность намеренного, безжалостного насилия со стороны матери. По мере развития комплекса, его компоненты подвергаются замещению, и защиты распространяются как на внешнюю угрозу, так и на внутренние импульсы, которые могут ее пробудить. Даже само это распространение есть ничто иное, как защита, так как оно «призвано» помешать распознаванию ситуации первичной угрозы. Переработанные объекты и ситуации запускают тревогу, но преимущество состоит в том, что из всего этого исключается мать, и приходиться иметь дело с чем-то менее ужасным, чем затруднительная ситуация в младенчестве.

Избегание. Избегание служит для того, чтобы быть защитой от людей, ситуаций и такого рода обязательств, которые могут вызвать тревогу, а также от высвобождения импульсов, которые содержат опасность неодобрения или возмездия. Внутренние ограничения различны; особенно часто подавляются враждебные и сексуальные импульсы, и, у многих, потребность в зависимости или мазохистскоя пассивность, и наоборот, тенденция к самоутверждению или к нежности. Масштаб избегания зависит от интенсивности угрозы смерти, а также от толерантности к угрозе. Когда угроза значительна, а толерантность низка, избегание приводит к тому, что жизнь низводится до уровня, который лишь не намного выше грани, за которой Эго престает функционировать. Это, как я полагаю, и есть механизм развития шизофрении. Но и многие непсихотические личности влачат удивительно ограниченное существование, являясь, по всей видимости, неспособными к проявлению интересов, эмоций или человеческой привязанности. Еще большее количество людей страдает от не столь сильных ограничений.

На самом деле, только личность, сформировавшаяся благодаря совершенному воспитывающему влиянию матери, смогла бы полностью реализовать свой потенциал. Как указывает May (286), общим знаменателем всех негативных способов обращения с тревогой является сужение области осведомленности и деятельности, что равнозначно ограничению личной свободы. Кьеркегор писал, что отказ от возможностей как самореализации, так и общения с другими людьми, является обязательным эффектом попытки избежать тревоги. Негативные способы (как противоположные тем, когда тревоге противостоят) обязательно предполагают принесение в жертву возможностей, как саморазвития, так и взаимодействия с обществом. Я убежден, что не может быть плодотворного обсуждения свободы и самоактуализации без обращения к комплексу трагической смерти. Мы боимся умереть, и поэтому боимся жить, или, как формулирует Тиллих (Tillich) (25), мы избегаем небытия путем избегания бытия. Избегание тревоги, таким образом, означает в некотором роде смерть при жизни; и мы можем искать небытие для того, чтобы избежать трагической смерти. Понимание этого позволяет осознать насколько неразделимы материнское влияние, тревога и смерть.

Отрицание. Отрицание похоже на избегание, но оно, возможно, является более примитивным, так как оно делает «несуществующими» угрозы, которые избегание старается не замечать. При отрицании в обязательном порядке формируются заблуждения, которые могут принимать как негативную, так и позитивную формы: подавление того, что известно человеку, и нереалистические убеждения. Миф о матери, например, является позитивной и неотделимой частью отрицания материнской разрушительности. Его защитная ценность заключается в следующем: если все матери хорошие, то и моя не может быть плохой, и, значит, я в безопасности.

В своем негативном аспекте, отрицание означает не только отказ признать какую-то идею, но и сокращение способов ее постижения заново, а также сопротивление любой попытке преодолеть это ограничение, например, при помощи психотерапии. Масштаб пожертвования функциями зависит от степени нетолерантности к угрозе. Человек сталкивается не только с диссоциацией первоначальных и расширенных идей комплекса смерти, но и с подавлением и искажением восприятия, и, следовательно, реальности, появлением психического дефекта или настоящей ретардацией познавательных процессов, неспособностью реагировать эмпатически. Sullivan говорит о тревоге как о «великой разъединяющей силе»; но не тревога разъединяет, а последствия воздействия на личность защитных механизмов, направленных против ощущения тревоги.

Отрицание проникает в наши мысли, чувства и поведение в гораздо большей степени, чем мы знаем или хотим признать. Лучшим примером служит отрицание смерти: по-видимому, каждый таит в себе идею о собственном бессмертии или, по крайней мере, сохранении своего «Я» после смерти. Ощущение бессмертия может возникнуть из источника более глубокого, чем потребность в защите, и я был бы более склонен признать существующее в онтогенезе чувство непрерывности жизни, чем существование тревоги по поводу небытия, но вера в бессмертие поддерживается защитным механизмом. Это означает: «даже если моя мать и хочет меня истребить, я не могу быть уничтожен, или после физической смерти я буду продолжать свое существование в форме, которая сохранит мою идентичность, и, возможно, даже получу компенсацию за всю ту несправедливость, которую я претерпел». Эта защита в коллективной форме становится «массовым неврозом», как Freud называл религию. Она же служит мотивационной силой определенных философских систем, если не матерью всего философствования.

Эти иллюзорные убеждения так необходимы для психической интеграции, что Masserman (407) делает предположение, что определенные базовые убеждения (пра-защиты) в ходе психотерапевтического воздействия следует скорее поддерживать, чем избавляться от них. Одной из пра-защит является иллюзия неуязвимости и бессмертия: она категорически отрицает опасность и смерть, провозглашая триумф человека над ними обеими. Для меня это означает отрицание возможности быть травмированным или уничтоженным своей матерью. Другие пра-защиты являются производными: заблуждение о всемогущем слуге или об обладании всемогуществом, что призвано поддерживать иллюзию собственной неуязвимости, а также вера в человеческую доброту, в то, что в трудную минуту можно получить помощь от другого человека.

Этот список всеобщих «заблуждений» можно продолжить, но их все можно рассматривать как следствие отрицания трагической смерти. Навязчивые параноидальные идеи можно также рассматривать как форму отрицания. В качестве преследующего объекта они идентифицируют кого угодно, кроме матери, и позволяют проецировать собственные враждебные импульсы на источник угрозы, который с ней не связан.

Отрицание обычно является первым механизмом самозащиты, который мобилизуется во время кризиса. Опасность еще не существует или ее значение сильно искажено. Появление этой реакции поразительным образом связано с тяжелой болезнью либо с кончиной или с угрозой смерти человека, от которого индивид зависит и к которому относится враждебно.

Фобия и противофобия. Предполагается, что тревога стремится превратиться в страх с целью встретить конкретную опасность лицом к лицу и не страдать от беспомощности, которую человек испытывает, будучи охваченным беспредметным ужасом. Это было бы правдой, если бы тревога была экзистенциальной. На самом деле, я полагаю, образование фобии служит для того, чтобы заменить реальную, но отрицаемую, угрозу посторонним объектом. По словам Arieti (408), одной из характеристик фобий является утрата источником угрозы человеческих черт. Параноидальный страх – это страх перед объектом, имеющим человеческий облик, но не относящемся к матери; при фобии индивид испытывает страх перед объектом, который не имеет ничего человеческого. Отрицание матери как источника угрозы равноценно отрицанию комплекса трагической смерти в целом. Фобия может иметь вид иррационального или преувеличенного страха, но может выглядеть и как уместная или нормальная реакция. Это справедливо по отношению к страху смерти. Танатофобия может вызвать душевные страдания либо вспышки деморализующей тревоги, или выражаться в тревожных хронических состояниях, но ее преимущество состоит в возможности противостоять естественному страху, а не ужасающей садистической силе матери. Хотя и не ярко выражено, фобия влияет на характер, образ мыслей, и жизненный опыт многих пациентов. Это было открыто в ходе психотерапевтического лечения определенных пациентов, и подтверждено документально жизнеописаниями некоторых исторических личностей.

В качестве аргумента может быть приведено то, что человек не знает источник катастрофической угрозы потому, что базовая тревога и комплекс смерти берут начало в младенчестве и представляют собой биологические ответные реакции. Лично я убежден, что младенец знает эту действующую силу по причине повторяющейся ассоциации тревоги при контакте с матерью, а позднее – более отчетливо воспринимая источник угрозы во взаимоотношениях с ней.

Противофобия может быть ограниченной в объеме, реакцией на фобию, но также может быть общей тенденцией в поведении, выражаясь в подверженности риску, отважных поступках и агрессивных драйвах. Чувство бессилия, которое сопровождает тревогу, может быть облегчено только действием. Это действие может быть беспорядочным или сфокусированным, спорадическим или непрерывным, социально полезным или антиобщественным, но оно никогда не является рациональным потому, что его движущей силой является скрытый мотив. У многих людей многое в динамике личности может быть интерпретировано языком фобических и противофобных механизмов, изначально происходящих от чувства уязвимости и потребности его отрицать. Обсессии и компульсии, как и фобии, представляют собой отклонения составляющих комплекса трагической смерти, но если фобия является отдушиной для страха, навязчивые мысли или компульсивные действия, избавляют от страха. Для того, чтобы отвлечь человека от осознания реального объекта, они концентрируют его внимание на чем-то, не относящемуся к этому объекту, хотя и родственном ему. Непреодолимая тяга к чему-то также служит как магическое предотвращение опасности. Freud писал, что если компульсивные действия и не обладают чудодейственными свойствами, они являются своего рода магическими действиями, направленными на то, чтобы отогнать ожидание несчастья, с которого обычно и начинается невроз навязчивых состояний. Он подчеркивает, что ожидаемым несчастьем всегда является смерть или, точнее, трагическая гибель. В проявленном субъектом сопротивлении навязчивой идее или непреодолимому желанию также кроется жест отрицания беспомощности.

Чувство неполноценности. У ощущения собственной некомпетентности или незначительной ценности имеется как активное, так и пассивное происхождение. Самоуничижение сопровождает чувство беспомощности и ощущение «небезопасности» в любом возрасте. В детстве оно также отражает суждение матери или то, что подразумевает ее отвергающее отношение, и является ролью, приписываемой ребенку для того, чтобы оправдать подобное отношение. Но «комплекс неполноценности» или ощущение собственной греховности может быть и защитным образованием. Оно заставляет материнское поведение казаться зависящим от обстоятельств, и таким образом обеспечивает возможность для улучшения взаимоотношений. Suttie (397) делает наблюдение, что одним из способов сохранения идеи о способности матери к вскармливанию, что для ребенка составляет вопрос жизни или смерти, является принятие вины на себя. Ребенок обычно обнаруживает, что его отвержение не связано с обстоятельствами, и после этого начинает реагировать с мстительностью, или, нанося вред самому себе или двигаясь в направлении некоторого рода превосходства, которое служит доказательством его невиновности. Suttie убежден, что чувство неполноценности стимулирует появление идеализма и желания стать «таким, каким хочет мама». Движение может происходить в обоих направлениях, и этот конфликт между самоуничижением и неудачливостью с одной стороны, и самоутверждением и обычно нереалистичными стандартами с другой, характеризует большую часть человеческого замешательства. Любая из этих тенденций влечет за собой угрозу и, следовательно, тревогу. Путаница в ценностях и ролях в большей степени является результатом этой амбивалентности, чем отражением культурных противоречий.

Садизм – мазохизм. Агрессия, как таковая, является выражением стремления к жизни и потребности в самозащите, но она неотделима от садизма – стремления разрушать ради самого разрушения. Ответная агрессия или контр-агрессия, порожденная материнскими импульсами, направленными на убийство и калечение своего потомства, является нескрываемо садистической. На протяжении всей жизни ненависть и жестокость следуют за ощущением того, что тебя несправедливо обвинили, и, таким образом, кажутся оправданными и даже выглядят признаком силы и храбрости. Садизм может проявляться самым жестоким образом, но в то же время он остается одним из самых трудно различимых элементов человеческих взаимоотношений, часто маскирующимся под «любовь». Жертва является заменителем объекта, то есть матери, и в этом кроется причина длительного сохранение ненависти. Я убежден, что, в конечном итоге, все «противоестественное» поведение человека – война, геноцид, расизм, эксплуатация людей, жестокие преступления – происходят из материнских «противоестественных» садистских импульсов по отношению к ребенку. Suttie считает, что источником умения властвовать является чувство ненадежности, испытываемое ребенком, в результате лишения любви. Это чувство способствует тенденции к делинквентности, и опора на силу вместо любви характеризует и, возможно, искажает всю нашу культуру и традиции. Человеку от рождения присуща способность к сотрудничеству, и, если прекратить передачу разрушительности от матери к дочери, будет меньше противоестественного поведения. Единственным реальным средством сдерживания проявлений садизма является страх возмездия. Вина – эвфемизм этого страха. Если чувство тревоги очень сильно, жестокость может прорваться внезапно, но обычно враждебность находит выход, когда существует небольшая вероятность обнаружения ее мотива или последующего наказания. В материнско-младенческих взаимоотношениях мы видим прекрасный пример «защищенного» садизма: враждебные импульсы и настоящая жестокость без перспективы возмездия со стороны ребенка или общества, по причине материнской «неприкосновенности», с одной стороны, и максимальная беспомощность – с другой. У ребенка развиваются ответные садистические импульсы, но поскольку их высвобождение против матери чрезвычайно опасно, они направляются на животных, сиблингов, других детей, возможно, на отца, а со временем, на любые другие объекты.

Склонность к мазохизму может происходить из подражания мазохистской матери, но, как защита, она представляет собой инверсию садистической тенденции. Она служит для того, чтобы умилостивить мать, избежать провокационных действий и удовлетворить ее желание того, чтобы ребенок был пассивным и уступчивым. Для многих людей безопасность лежит в наказании самих себя, а удовольствие и удача являются для них угрозой. Но так как мазохизм сам по себе является угрозой существованию и ценностям, ему противостоит противофобический садизм. Таким образом, у нас имеется балансирующий механизм, но не разрешение конфликта. У некоторых людей доминирует садистское направление, у других – мазохистское, но всегда эти два направления сосуществуют. Подобная двойная ориентация создает два важных ряда последствий: в одном направлении – разрушающее поведение человека, а в другом – саморазрушение через покорность и боязнь самоутверждения. Комплекс трагической смерти охватывает обе тенденции, желание смерти для других и активные импульсы ранить и уничтожать, и желание умереть либо быть раненым или уничтоженным. Именно поэтому у смерти много обличий.

Амбивалентность в человеческих взаимоотношениях. Из младенческой ситуации и защитных операций возникает конфликт, затрагивающий человеческую близость. Появляется потребность вступать в межличностные отношения и, одновременно, потребность избегать их. Самоизоляция защищает от попадания в травмирующую ситуацию, но провоцирует тревогу потому, что обладает смыслом смерти – как отделения и лишения. Конфликт может привести к доминированию одного или другого направления, но он всегда неразрешим. Та же самая дилемма наблюдается в тенденциях к зависимости и к независимости. Существует потребность оставаться зависимым для того, чтобы добиться удовлетворения потребностей, в которых было отказано в младенчестве, найти доказательства добрых намерений со стороны матери, или, по крайней мере, отсутствия враждебных, продолжать служить ее целям и искупить враждебность по отношению к ней. Чем более деструктивной является мать, тем тяжелее ребенку расти вдали от нее. С другой стороны, тревога подстегивает независимость как попытку к эмансипации. Но индивидуализация и самоутверждение, в свою очередь, продуцируют тревогу потому, что они аннулируют цели зависимости и им противостоит мать. Этот центральный предмет разногласий, – между зависимостью от матери и возвращением к ней, с их обещанием удовлетворения и угрозой потери своего Я, и независимостью, с ее обещанием самореализации и угрозой изоляции, – интерпретировался различными путями. Однако, все авторы, писавшие на эту тему, полагают, что конфликт зависимости/независимости берет свое начало во взаимоотношениях ребенка с матерью или родителями.

Психосексуальные защиты. Психосексуальное развитие начинается с конфликта, конфликта между спонтанным выражением сексуального инстинкта и поведения, спровоцированного материнским обольщением, с одной стороны и страхом быть наказанным матерью – с другой. В этот конфликт просачиваются другие конфликты и защитные механизмы. Сексуальность избегается или отрицается, становится объектом фобий и противофобий, порождает чувство неполноценности и греховности, делает опасными взаимоотношения между полами и, как «любовь», является по своей сути садистско – мазохистской. Трудно сказать каким бы мог быть нормальный путь психосексуального развития потому, что его никогда не наблюдали в неизвращенной или неискаженной форме. У многих женщин анализ их сексуальной жизни вскрывает разные мотивы, но не эротизм. Как я везде подчеркиваю, сексуальные девиации у женщин, – фригидность, гомосексуализм, беспорядочность в половых связях, проституция, – могут быть прослежены до защитных механизмов, возникших из материнско-дочерних отношений. То же самое верно в отношении сексуальных отклонений у мужчин и материнско-сыновних отношений. Отец и другие люди для сексуального развития имеют лишь второстепенное значение.

Каким бы не полным и поверхностным не был бы обзор, представленный выше, он иллюстрирует предположение, что основные человеческие конфликты берут свое начало в комплексе трагической смерти. Полностью проработанный комплекс, возможно, предоставил бы объединяющую концепцию для развития такой системы психопатологии, которая была бы функционально уместна как для психотерапевтического воздействия, так и для понимания социальных беспорядков и контроля над ними. Более того, я убежден, что этот комплекс в значительной степени определяет некоторые характеристики личности, такие как самоидентичность, восприятие реальности и система ценностей. «Нормальное» развитие личности – это лишь концепция идеала, в реальности же существуют только виды и степени «искаженного» развития и адаптации.

Психотерапия и первичная профилактика

В связи с тем, что тревога является ядром проблемы в психопатологии, она является центральной проблемой в психотерапии и профилактике психических расстройств. Если бы можно было контролировать тревогу, как заявляют Hoch & Zubin (410), «последовали бы фундаментальные перемены в организации нашей цивилизации, вероятность личного счастья для каждого значительно бы увеличилась». Контроль означает не только облегчение тревоги, но и устранение причин ее возникновения. Я рассматриваю психотерапию как всегда стремящуюся к этиологическому результату. Это не зависит от времени или техники, а диктуется определенными взаимоотношений между двумя человеческими существами и совместного мужества встретить комплекс трагической смерти лицом к лицу.

Во-первых, существует вопрос, можно ли устранить «лишнюю», чрезмерную тревогу, поскольку экзистенциальная тревога неискоренима. Tillich заявляет, что в то время как патологическая тревога является объектом медицинского лечения, экзистенциальная тревога – объект для помощи со стороны священнослужителей; медицинская профессия, как он утверждает, не может помочь человеку без сотрудничества с другими профессиями, целью которых является помощь человеку как субъекту Бытия. Но если тревога присуща бытию, то что могут сделать с ней священники, философы или кто-либо еще? Предложить формулы утешения? Призвать к мужеству «вопреки» или к «аутентичному» существованию через отчаяние? Я ничего не знаю про онтологический анализ, но я знаю, что и психотерапия и психоанализ придерживаются твердой позиции, что тревога имеет межличностное происхождение и может быть излечена, исключая, возможно, легкую и клинически не значимую тревогу. На самом деле, я убежден, что сама концепция экзистенциальной тревоги является своего рода уловкой, продиктованной комплексом трагической смерти. Если у нас будет надежда улучшить человеческую природу, то, возможно, нам не нужно будет воспринимать мучения как неизменное условие существования человека, или конфронтацию с небытием смерти как проявление мужества. Не конечность человека пробуждает угрозу, но бесчеловечное отношение одного субъекта к другому.

Еще один возникающий вопрос – нужно ли снижать интенсивность тревоги до самого низкого уровня, который только возможен? Есть данные о том, что тревога оказывает содействующее и конструктивное влияние на побуждение к учению, независимости и индивидуализации, также как и на творческие усилия. «Если тревога вызывается спонтанно и проявляется конструктивно, – говорит Newburger (412), – то результатом будет эффективно действующая личность». Таким образом, устранение тревоги означает вмешательство в процесс личностной дифференциации, адаптации и креативных достижений.

Мнение Cattell (328) расходится с этой общепринятой точкой зрения. На основе факторного анализа он характеризует тревогу как недостаток уверенности, чувство вины и никчемности, нежелание рисковать, зависимость, готовность к утомляемости, раздражительности и трусости, сомнение в себе самом, подозрительность к другим и общую напряженность. «Сразу видно», говорит он, «что эта печальная картина очень сильно отличается от концепции, которой придерживаются некоторые школы… рассматривающие тревогу как движущую силу или даже как мотивацию к достижению… Истинная мотивация мотивирует; тревога или дезорганизует, или является симптомом дезорганизации». Я полагаю, что хотя тревога вовсе не обязательно дезорганизует и может служить в качестве мотивационной силы, самоутверждение и продуктивность, спровоцированные тревогой, в свою очередь влекут за собой тревогу или, по крайней мере, терпят поражение в попытке удовлетворить те потребности, которые и вызвали их появление. Они являются защитным образованием, и их следует отличать от спонтанного проявления активности, которое возникает под эгидой материнского воздействия. Как бы ни были социально полезны невротически мотивированные достижения, для личности они являются психопатологией, и не способствуют внутреннему спокойствию или конструктивным человеческим взаимоотношениям. Как свидетельствуют клинические результаты, уменьшение тревоги не снижает мотивацию, но делает возможными не невротические достижения.

Нижеприведенное обсуждение исходит из предположения, что тревога по своей сути является патологией и неблагоприятно воздействует на личность.

Облегчение тревожного состояния

Страх смерти. Предварительно мы рассматривали некоторые из «ответов на смерть». Религия обещает воскрешение или бессмертие души. Философы выдвигают аргументы или доктрины: намеренное отвлечение от мыслей о смерти, «близкое знакомство» со смертью, «минимизация» смерти благодаря неким философским доводам. Ни один из методов не обладает подлинной эффективностью. Даже искренняя вера не успокаивает страх перед смертью; человек верит потому, что он боится. От страха невозможно отговориться, как утверждает Tillich. (Я бы добавил, что его нельзя и подчинить, «приняв на себя тревогу» и провозглашая «смелость существовать»). Объясняется это тем, что за «нормальным» страхом смерти кроется страх перед трагической гибелью, и никакое обещание, лозунг или увещевание, которые подразумевают естественное угасание жизни, неуместны по отношению к комплексу трагической смерти. По утверждению Smite (413), никакая философия не сможет научить смелости тревогу; когда приходит ужас, все наши стоические сентенции теряют силу. Если же рассматривать страх смерти как замещение фобией, то тогда все утешения не только некстати, но и противопоставляются потребности, выраженной в фобии; быть освобожденным от страха смерти в этом случае означает возвращение к беспредметной тревоге.

Танатическая тревога. Строго говоря, «танатическая тревога» не совсем верный термин, так как когда у тревоги имеется объект, она становится страхом. Тем не менее, существуют тревожные состояния, при которых чувство надвигающегося бедствия чрезвычайно сильное, или предчувствие смерти (или желание умереть) прослеживается без особого труда, хотя пациент может попытаться скрыть его, заявляя о других страхах. Лечение, направленное конкретно на танатическую тревогу, может обеспечить облегчение симптомов. Choron (28) сообщает о работе русского психиатра Платонова, который получил устойчивые благоприятные результаты в случаях «болезненного страха смерти» используя гипносуггестивную терапию.

Пациент с фобией относится к этой категории. Стратегией психотерапии будет в этом случае приведение клиента к тому, чтобы он увидел, что его симптом является объективацией внутренней угрозы смерти. Williams (179) убежден, что целью лечения является работа через тайное желание умереть, и что контртрансфер имеет решающее значение потому, что страх, пробужденный у пациента, может быть таким огромным, что вызовет тревогу и у психотерапевта. Loeser & Bry (5) используют фронтальный подход для того, чтобы выявить танатическую тревогу, и они обнаружили, что во многих случаях симптомы улучшаются и даже исчезают за сравнительно короткое время.

Было выдвинуто предложение, что озабоченность смертью должна стать фокусом лечения не только у пациентов с фобиями, но и у остальных. Feifel & Heller (86) полагают, что основная задача психотерапии – помочь подавить страх, ощущение неудачи и желание наказания, ассоциирующиеся со смертью. Rosenthal (414) считает, что психотерапевт в обязательном порядке должен признавать универсальность танатической тревоги. Смыслы, которыми пациент наделяет смерть, должны быть исследованы и сделаны неотъемлемой частью процесса лечения.

Тревога. Вне зависимости от того, рассматривается ли тревога как ответ на угрозу смерти или нет, она обычно считается основным определяющим фактором анормальных психических состояний. Здесь нас интересует контроль над тревогой как над симптомом самим по себе – «свободной» тревогой. Человеком вырабатывается огромное количество повседневных действий, которые из-за потребности смягчить тревогу или избежать ее, имеют тенденцию к тому, чтобы стать компульсивными: еда, курение, употребление алкоголя, секс, интеллектуальные занятия и социальная жизнь. Используемые формы лечения тревоги включают в себя гипноз, релаксацию, десенсибилизацию, трудотерапию, гидротерапию, шокотерапию, нейрохирургию и медикаменты. Все эти процедуры можно подвергнуть критике в связи с тем, то они достигают только «избегания», то есть, являются всего лишь облегчающими. Некоторые из них не обходятся без осложнений – медикаментозное лечение, например, сопровождается риском побочных эффектов или привыкания. Снижение уровня тревоги впоследствии может ослабить побуждение пациента подвергнуться лечебному воздействию. В тщательно подобранных случаях, тем не менее, может не возникнуть вопроса о том, использовать или нет какой-либо из перечисленных способов. Это может быть единственным способом справиться с тревогой, обладающей интенсивным дезинтегративным воздействием, или заставить пациента начать психотерапию. Медикаменты могут помочь человеку в преодолении кризиса в его жизни, а также в курсе раскрывающей терапии.

Важно также знать то, что, вне зависимости от используемого облегчающего метода, в некоторых случаях эффект может не только быть длительным, но, помимо освобождения от тревоги, вызывать изменения личности. Когда бы два человека ни взаимодействовали существует вероятность влияния на состояние одного из них, даже если взаимодействие было коротким и не имело целью достижение «личностного эффекта». Именно этот феномен, как я полагаю, важен не только в индивидуальной психотерапии, но и в первичной профилактике душевных расстройств.

Психотерапия

Лечебная психиатрия является целенаправленной попыткой достичь реинтеграции Эго, а не только снизить уровень тревоги во всех ее формах. Говоря языком комплекса трагической смерти, это попытка воскресить взаимоотношения пациента с матерью на ранних этапах и обнажить компоненты этого комплекса. Для того, чтобы достичь этого результата необходимо, чтобы между пациентом и врачом установился определенный раппорт, характеризуемый со стороны психотерапевта относительной свободой от тревоги и благоприятствующим отношением, а со стороны пациента – определенной степенью силы духа и способностью к самоутверждающей смелости.

Психотерапевт. Анализ психотерапевтической эффективности прошел в научной литературе путь от обсуждения техники психотерапии до рассмотрения характера психотерапевта и природы его участия в терапевтической трансакции. Связано это с тем, что психотерапевт может защищаться, так же как и пациент, или даже еще больше. Как указывает Suttie (397), он является продуктом нашей культуры, и таким образом, закрыт от своей собственной потребности в любви, тревоги и ненависти запретом на уязвимость. Когда при трансфере психотерапевту требуется признать, что его мать и мать пациента похожи, он использует собственные защитные механизмы, или, по меньшей мере, демонстрирует обманчивую невосприимчивость к эмоциям, или даже диссоциирует себя от пациента, употребляя ультра-пассивную, ультра-объективную технику. Терапевт не осмеливается демонстрировать сострадание, и именно это является причиной неспособности обнаружить или признать, что именно любовь является эффективной действующей силой в психотерапии, а также причиной замены этих простых взаимоотношений стремлением к различным техникам.

«Любовь» сама по себе может быть невротическим проявлением у психотерапевта. Как замечает Rank, она может активизировать страх смерти у невротичных субъектов, для которых контакт с другими людьми несет значение самоуничтожения в слишком тесном союзе. «Сострадание» – более подходящее слово, но оно также означает субъективный аффект без необходимого благотворного эффекта. Suttie ближе подходит к межличностному значению, когда говорит, что фактором, общим для всех терапевтических процедур, является поиск основы для товарищеских отношений с пациентом. Терапевт играет роль матери в установлении точки отсчета для расширяющегося круга взаимоотношений, свободных от тревоги, который возвращает пациента к полноценному участию в жизни общества. Этого нельзя достичь просто дружеским согласием, которое не может в большей степени благоприятствовать становлению свободного от тревоги эго и социализации личности, чем любящая, понимающая и дружелюбная мать.

Как мне представляется, функцией психотерапевта является защита, и он не сможет выполнять эту функцию до тех пор, пока не постигнет собственный комплекс трагической смерти и не преодолеет собственную танатическую тревогу. Именно эта функция делает терапевта противоположностью матери пациента (воспринимаемой как действующая сила комплекса), а также противоядием от ее влияния. Как только пациент будет уверен в благоприятствующем влиянии, не на словах, а в процессе взаимодействия, откроются возможности для реорганизации эго. Он уже не чувствует себя одиноким и беспомощным. Его затруднениям и страданиям не просто посочувствовали, а они на самом деле поняты другим человеком, который способен защитить, и не имеет других мотивов, кроме желания помочь. Пациент уже может вступить в конфронтацию со своим комплексом смерти – или своей матерью, – и тогда его тревога превращается в страх, который можно с мужеством встретить.

Но если пациент чувствует тревогу терапевта, он реагирует болезненно и с враждебностью, как будто бы его обманули. «Негативный трансфер» является не просто замещением, но ответной реакцией на отсутствие чувства безопасности, характеризующее данные взаимоотношения.

Любой, кто внушает веру, веру в свою безусловную и неизменную защиту, может оказывать целительное воздействие. Эффект от этого воздействия может быть глубоким и продолжительным[28]. Страдания и ограничения вызываются не самим по себе конфликтом, но невыносимостью тревоги, которая может быть уменьшена благодаря благотворному влиянию. Именно поэтому у «поверхностной» терапии иногда может быть заметный целительный результат. Вклад психотерапевта заключается не только в поддержке Эго, но и в том, что он помогает пациенту понять его конфликты и противостоять им.

Если принять этот взгляд на эффективность психотерапии, то из этого следует, что при подготовке психотерапевтов следует ориентироваться на инсайт его собственной танатической тревоги и умение ее контролировать. Как я уже отмечал, у врачей уровень страха смерти выше среднего значения (86–89), а на основе проведенного опроса Burton (417) обнаружил, что психоаналитики в качестве защиты от собственного страха смерти используют отрицание, замещение и компенсацию. Обычно дидактический анализ и супервизия наставником не исследуют материнскую разрушительность и комплекс смерти. Это упущение защищено приверженностью к доктрине. Мы здесь имеем классический пример того, как, «слепой ведет слепого» (или боящийся ведет боящегося). Но я соглашусь с мнением Wolstein (384), что аналитики-экзистенциалисты являются заложниками «постулата непосредственности», поставив себя в позицию попытки достичь «результата с нуля». Истина кроется ни во фрейдистском, ни в экзистенциальном анализе, но в самом терапевте как источнике благотворного влияния на другого человека.

Пациент. Ответной динамикой со стороны пациента является сила Эго, которую можно определить как смелость. Возможно, более подходящим является выражение «сила духа», обозначающее способность переносить чувство тревоги. Есть люди, которые, будучи слишком «измотанными» жизнью, не обладают устойчивостью по отношению к тревоге и стремятся только защитить себя. Эти чрезвычайно уязвимые личности не прибегают к реконструктивной психотерапии. Но у большинства людей имеется достаточно ресурсов силы духа для того, чтобы ее начать; способность к не психотическому существованию есть проявление силы Эго. Можно ли будет «поддержать» пациента, то есть, помочь ему в обретении еще большей силы духа, зависит от способности терапевта к благотворному воздействию (а также от его навыков, направляемых эмпатией). На самом деле, если пациент подавит комплекс трагической смерти, отпадет необходимость и в самой смелости; тем не менее, эта возможность чисто теоретическая, так как комплекс нельзя искоренить полностью, и как смелость, так и самоутверждение существуют только в определенной степени. Лечение может только превратить тревогу, ведущую к формированию невротической защиты, в страх, который позволяет создать рациональную защиту.

Трудно объяснить происхождение и развитие чувства смелости. Возможно, она является желанием жить даже перед лицом угрозы. Мать, обладающая абсолютно благоприятствующим влиянием, сделала бы смелость ненужной, а полностью деструктивная мать сделала бы смелость (и жизнь) невозможной. Ребенок, находящийся под угрозой, может проявить силу духа только в форме аутизма, а смелость – в форме агрессии. Эти проявления могут сохраняться в виде ухода в себя, мазохизма или стоицизма, или в форме противофобного садизма, но настоящая смелость может появиться только с усилением Эго. И она может стать отличительной чертой человеческого существования, его моральной силой. Но смелость всегда относительна, так как она направлена против угрозы – она изменяется в зависимости от интенсивности угрозы и ресурсов личности в данный момент, включая его веру в защиту, исходящую из какого-то внешнего источника. Я был свидетелем того, как состояние больных, страдающих от гинекологических и акушерских недомоганий, улучшалось только благодаря мягкой поддержке. Подобный эффект во время беременности и родов очень важен для предотвращения психических расстройств у следующего поколения.

Реконструкция материнско-детских взаимоотношений. Опыт безопасной зависимости от другого человека может оказывать продолжительное корригирующее действие. Но обычно этого недостаточно, так как тревога может вновь заявить о себе, а смелость может оставить человека. «Трансферное лечение» может восприниматься только как дополнительное, но, говорят, что не существует «средства», излечивающего полностью и навсегда. Выявление компонентов комплекса трагической смерти является процессом лечения, но этот процесс никогда нельзя довести до полного раскрытия и полного разрешения конфликта. Анализ комплекса требует реконструкции взаимоотношений с матерью, начиная со дня рождения, а самый ранний опыт слишком устарел и слишком ужасающ, чтобы допустить его воскрешение в памяти. Некоторые пациенты могут вернуться в период своего младенчества, по крайней мере, на какие-то мгновения. В самом начале своей психотерапевтической практики я пытался побуждать пациентов зайти как можно глубже, вступая в конфронтацию с угрозой трагической смерти в ее самой примитивной форме. Сейчас я уверен, что очень хорошего результата можно достичь и без глубокого проникновения. Достаточно того, чтобы пациент пришел к пониманию источника своей базовой тревоги и того, каким анахронизмом он является, и смог противостоять своей тревоге большей смелостью.

Важной частью процесса лечения является переосмысление роли матери. В комплексе смерти, в подсознании, она является пожирающим зверем, дьявольским врагом, уничтожающей силой. Как только пациент способен увидеть ее подобным образом, он также может воспринимать ее реалистически и объективно. Она становится таким же человеком, который борется со своим собственным комплексом смерти, и ее деструктивное влияние видится как результат ее собственной тревоги, а не специфическое предубеждение против ребенка, отражающее ее злобную натуру. У пациента может появиться сочувствующее к ней отношение, и его взаимоотношения с ней на современном этапе могут стать более гармоничными. Подобная перемена происходит только после восприятия «дьявольской» матери. Если же терапевт пытается убедить пациента в том, что его мать была не такой плохой, как он думает, то это отражает защитную позицию самого терапевта и наносит ущерб процессу лечения.

Первичная профилактика

Предупреждение нарушений развития личности предполагает устранение нарушенных материнско-детских отношений и минимальное пробуждение комплекса трагической смерти. Как только комплекс установился, профилактика может быть только вторичной, сменой обстановки или лечением на достаточно ранних стадиях процесса развития, чтобы избежать серьезных деформаций эго и душевного заболевания.

Передача материнской разрушительности. Надеяться на первичное предупреждение можно, только если прервать передачу деструктивного влияния от матери к дочери. Как лицо, пользующееся благотворным влиянием своей матери, женщина оказывает благотворное влияние на свою дочь, как жертва материнской разрушительности, она является врагом своей дочери. Сыновья тоже жертвы, но они не становятся матерями. В случае с девочкой враждебные материнские импульсы обычно сфокусированы на женской природе ребенка, и именно по этой причине комплекс трагической смерти у женщин характеризуется страхом быть женщиной. Самоутверждение в женских ролях влечет за собой тревогу потому, что оно активизирует угрозу уничтожения или увечья. Существуют женщины, которые отвергают не только женские роли, но и биологические функции, присущие женскому полу, а также сам факт своей принадлежности к нему. Конфликт между стремлением к исполнению своего женского предназначения и страх перед материнским возмездием оказывает значительное влияние на развитие личности женщины, а также на ее поведение как жены и матери. Он демонстрирует в чистом виде борьбу между силами жизни – стремлением создавать и питать жизнь, и силами смерти – катастрофическим наказанием.

Нет женщины, которая бы не жаждала забеременеть, и, возможно, нет ни одной женщины, которая бы не страшилась последствий, вне зависимости от того, осознает она их, или нет. Женщина может испытывать чувство глубокого удовлетворения от своей беременности, но тревога вызывает желание прекратить беременность, уничтожив плод. Я уже упоминал ранее об эффекте, который оказывает на плод тревога беременной, и о возможности передачи враждебного отношения. Осложнения в ходе беременности и родов, которые могут нанести плоду реальный или потенциальный ущерб, в основном возникают из-за отвержения материнства[29]. Даже если тревога во время беременности находилась под контролем, а сама беременность и роды протекали без осложнений, кризис может наступить в послеродовом периоде. На самом деле, большую угрозу может представлять собой не сама беременность, а становление матерью. Конфликт, так сильно поражающий самую раннюю фазу материнства, лежит между стремлением быть хорошей матерью, ласковой и оберегающей, и защитной потребностью уничтожить ребенка, чтобы прервать состояние материнства. Интенсивность тревоги объясняет садистическую природу детоубийственных импульсов. Существуют также другие механизмы отрицания материнства, но большинство из них являются вторичными по отношению к факту катастрофического наказания. Женщина может диссоциировать осознание отрицания или враждебного отношения, но младенец «понимает» это и реагирует тревогой. Если младенец девочка, то она в свою очередь будет испытывать подобный конфликт по поводу своей женской сущности и оказывать деструктивное влияние на своих детей.

Беременность. Из самого определения происхождения и передачи материнской разрушительности следует, что первичное предупреждение психических расстройств состоит из психотерапевтического воздействия на женщину до беременности. Это воздействие на женщину сугубо индивидуально как коррекция психиатрической проблемы или как вторичная профилактика, но в перспективе оно также является и первичной профилактикой. Подобная программа невозможна в крупномасштабном объеме, так как слишком много будущих мам и слишком мало психиатров, а также потому, что психотерапия обычно не ориентируется на страх быть женщиной и комплекс трагической смерти. По практическим причинам необходимо сфокусировать внимание на периоде беременности, что является нашим последним шансом прервать порочное влияние, переходящее из поколения в поколение. И это означает, что бремя ответственности ложится на дородовое наблюдение и акушерство. Здесь мы сталкиваемся с проблемой изолированности научных дисциплин и разграничения сферы интересов. Коррекция и предупреждение психических расстройств считается областью психиатрии, тогда как акушерство – это медицинская специальность, охватывающая наблюдение за ходом беременности и родов. Кажется, что сферы интересов у этих специальностей не пересекаются, нет возможностей для сотрудничества. Однако, если разделять положения теории о комплексе трагической смерти, то тогда психотерапевт, наблюдающий женщину во время беременности, становится наиболее значимой фигурой в программе первичной профилактики.

У меня сложилось впечатление, что в настоящее время больше акушеров, чем психиатров пытаются сблизить эти области. В акушерстве и гинекологии все больше осознают не только значение влияния эмоциональных конфликтов на заболевания тазовых органов и ход беременности и родов, но также и на значение событий, происходящих во время беременности родов, влияющих на психическое развитие ребенка. Например, Jackobson и Reid (422) заявляют: «Конечно, полное развитие человеческого потенциала может быть приостановлено или замедлено на любой из стадий роста и развития. Период внутриутробного существования, а также события, сопутствующие родам, могут быть решающими». Возрастает также понимание важной роли самоотрицания себя как женщины в возникновении конфликта. В некоторых новейших книгах по акушерству акцент делается не на хирургическую технику, а на психофизиологию женщин (423). Врачей-акушеров, наблюдающих за ходом беременности, призывают рассматривать пациентку как личность и проявлять «сострадающее понимание» (424).

Однако существует глубокая пропасть между этим направлением и его применением на практике, по крайней мере, для значительной части населения, и именно той, где наблюдается самая высокая пропорция беременностей с «высокой долей риска» (а также матерей с «высокой долей риска»). Jacobson и Reid уверены, что главное несоответствие требованиям в вопросах заботы о материнстве лежит именно в области дородового наблюдения. Участники Президентского Круглого стола по вопросам задержки умственного развития в 1962 году (425) отметили, что «в Соединенных Штатах, как в городах, так и в сельской местности, большое количество женщин, готовящихся стать матерями (особенно среди малообеспеченных слоев населения), страдает от чрезвычайно низкого качества медицинского обслуживания во время постнатального периода. Это становится серьезной проблемой». Более того, количество посещений в клиниках пренатального наблюдения снизилось до такой степени, что Eastman (426) полагает, что «дородовое наблюдение, самое главное достижение акушерской науки этого века, вскоре исчезнет для большей части нашего населения».

Объяснение этому кроется не в том, что женщины не понимают всю важность медицинского контроля в этот период, а, по словам Eastman, «в печальном факте, … что посещение многих клиник дородового наблюдения настолько неприятный опыт, что огромное количество женщин просто отказываются от него». Принимая во внимание то, что «основные проблемы здоровья в современном мире берут начало в недостатках в заботе о материнстве и детстве» (422), сложившаяся ситуация может служить обвинением всей медицине, включая психиатрию.

Я бы сделал упор не на количественную недостаточность, а на качество этой заботы. Kane (427), изучив более чем 400000 случаев, установил, что определенный стандарт дородового наблюдения оказывает благотворный эффект, но увеличение количества медицинских услуг выше этого уровня ощутимо на результат не влияет. По его мнению, у нас отсутствует основное знание о профилактике акушерских осложнений; он рассматривает факторы, не включенные в сферу дородового наблюдения, но затем отвергает их, как не имеющие медицинского происхождения. Следует ли рассматривать социальные и психологические факторы как область, не имеющую отношения к медицине? В докладе, представленном на заседании Экспертной комиссии Всемирной Организации Здравоохранения по состоянию здоровья матери и ребенка в 1963 году Rice (428) описывает главные социальные и эмоциональные проблемы женщин во время периода материнства, подчеркнув, что на каждой стадии легко возникают новые проблемы или новые акценты. Она утверждает, что этот период является критическим в ведении матерей. McDonald (429) заявляет, что в постоянной борьбе за хорошее физическое состояние беременных женщин их эмоциональные потребности в значительной степени игнорируются. Он обращается с предложением ввести определенные принципы программ подготовки к рождению ребенка в повседневную, дородовую практику.

Дородовое наблюдение должно рассматриваться как забота о плоде точно так же как руководство беременностью. Prystowsky (430) убежден, что исследования и практика в акушерстве в большей степени будут сфокусированы на превратностях существования плода. Чтобы достичь благополучия плода, необходимо, чтобы акушер разбирался в психологии женщин и их эмоциональном конфликте по поводу беременности, а также, чтобы он умел облегчить их состояние тревоги. Если бы это было делом формального обучения психиатрии и овладения техниками, отнимающими много времени, то тогда бы эта проблема была бы очень серьезной. К счастью, ни то, ни другое не требуется. Необходимым является: 1) понимание того, что какое бы самообладание не демонстрировала беременная и рожающая женщина, она чувствует угрозу и испугана, и 2) поддерживающее воздействие, или, по крайней мере, доброе отношение. Женщина находится в состоянии кризиса, и, таким образом, более восприимчива к психотерапевтическому воздействию, чем в другое время. Всего лишь чувство защищенности, ощущение пребывания под доброй опекой врача может оказать поразительное воздействие на тревогу. Подобная уверенность имеет большее влияние на ход беременности и родов и на будущие материнско-детские отношения, чем мы склонны думать. Следует, по крайней мере, сделать попытку обнаружить на ранних стадиях беременности женщин, относящихся к высокой группе риска, и обеспечить им специальное внимание. Возможно, следует организовать психиатрическое дородовое наблюдение как службу, параллельную акушерскому дородовому наблюдению, или сделать доступными консультации психиатра в акушерских клиниках. Если бы специалисты психиатры провели, скажем, год, наблюдая и леча женщин во время беременности и родов, они бы не только узнали что-либо о базовой динамике материнско-детских взаимоотношений, но также внесли бы вклад в профилактику психических расстройств (как у матери, так, со временем, и у ребенка). Тем не менее, главную роль играет акушер потому, что именно ему женщина доверяет свою защиту во время тяжелого для нее испытания – родов.

Послеродовой период. Период первичной профилактики охватывает и самую раннюю стадию материнско-детского взаимодействия. Материнская тревога может не проявлять себя до тех пор, пока не родится ребенок, или тревога во время родов не окажет пагубное влияние на плод. Какое бы влияние не смягчило действие тревоги, у женщины в послеродовом периоде, оно минимизирует настойчивость деструктивных импульсов. У нее нет поддержки, которая есть у беременной и рожающей женщины. По этой самой причине в книге «Страх быть женщиной», я предлагаю, чтобы и акушер, наблюдающий женщину после родов, и педиатр, обращали внимание на эмоциональное состояние женщины и ее адаптацию к материнству. Также важно присутствие дома другого человека, присутствие которого эффективно в предотвращении появления у матери более интенсивных проявлений тревоги, которые могут привести к пренебрежительному отношению к младенцу или даже плохому обращению с ним. Этим другим человеком не должна быть мать женщины потому, что, даже если она стремится оказать помощь и поддержку, она может активизировать угрозу интернализованной матери. Я также предлагаю создать корпус помощников матерям для того, чтобы помогать женщинам на первых неделях материнства.

Резюме

Loeser и Bry (5) делают наблюдение, что в «литературе отсутствует интеграция страха смерти в теорию психодинамических процессов. Она не принимается во внимание ни при объяснении психопатологических синдромов, ни в лечебной практике». В этой главе я попытался связать страх смерти, как с психопатологией, так и психотерапией. Но «страх смерти» интерпретируется мной не как реакция на небытие, а на некий комплекс угроз, инфантильных ответных реакций. Психопатологические симптомы являются результатом страха не перед чем-то, а перед «безобъектной» тревогой, а тревога является не прямой причиной, но, скорее, реакцией на ситуацию опасности и сопротивлением ее узнаванию.

Опасная ситуация создается материнским разрушающим влиянием. Сам по себе результат подобного влияния передается из поколения в поколение. Реакцией младенца является тревога, и, почти как часть этой реакции, с одной стороны находятся гнев и агрессия, а с другой – подавление и мазохизм. Одиночество, депрессия и вина как возникают из тревоги, так и защищают от нее. Из зависимости и потребности в защите вытекает привязанность к матери, которую можно охарактеризовать как враждебную зависимость, мазохистскую связь или невротическую любовь. Доброжелательное влияние матери, с другой стороны, чувствуется в защите с ее стороны, или, по крайней мере, отсутствии угрозы, провоцирующей появление тревоги. Оно не является выражением «материнской любви», но, обусловлено, скорее, процессом созревания или филогенетической тенденцией к сотрудничеству как средству выживания вида. Значением питающего воздействия является не альтруистичная любовь, которая, даже если и существует, то встречается очень редко, а опека и поощрение стремления к жизни. Материнское влияние состоит как из пагубного, так и поддерживающего элементов, но первостепенная потребность в безопасности часто нейтрализует благоприятный эффект. Во всяком случае, комплекс трагической смерти, по-видимому, универсален.

Понятие о комплексе уместно не только для понимания психопатологии, но и развития личности. «Душевная болезнь» является аналогом физической болезни и представляет собой не процесс развития недомогания, но вид поведения, который служит определенной цели, какой бы неадекватной и разрушительной для человека она ни была. Механизмы, лежащие в основе невроза, являются теми же, которые лежат в основе развития Эго. Некоторые наиболее важные из этих механизмов – это избегание, отрицание, фобия и противофобия, обсессия и компульсия, чувство неполноценности, садизм-мазохизм, амбивалентность в человеческих взаимоотношениях, и психосексуальные защиты. Они обладают проникающим влиянием в формировании характера, жизненной ориентации и адаптации, и в значительной степени входят в повседневную деятельность и межличностные отношения.

Я убежден, что тревога не имеет онтологического источника и в значительной степени ее можно успокоить. Уменьшение тревоги не ослабляет креативный драйв; наоборот, оно может обеспечить условия для его выражения. Лечение «танатической тревоги» – это лечение тревоги вообще. Тревогу можно контролировать различными способами ухода от нее и специальными техниками.

Комплекс трагической смерти помогает объяснить механизм изменения Эго при психотерапевтическом воздействии. Пациент бессилен справляться с защитами, которые сужают и деформируют его жизнь потому, что он не осмеливается вступить в конфронтацию с угрозой, которая поддерживает его комплекс. Нет более сильной корректирующей силы психотерапевта, чем предоставление им защиты, подобной той, которая исходит от «хорошей матери». Ответной динамикой со стороны пациента является доверие и способность в конечном итоге проявить мужество в самоутверждении без поддержки другого человека. Если и у терапевта, и у его пациента отсутствует мужество, терапия сама по себе является невротизирующей. Такие слова как «доверие» и «мужество» не соотносятся в должной мере с научными определениями, но я убежден, что они являются подлинными ключами к анализу результатов терапии.

Уязвимость и разрушительность передаются от матери к дочери. Остановка этой передачи и представляет собой первичную профилактику нарушенного развития личности. Последняя возможность для этого предоставляется во время беременности и послеродового периода. Смягчение тревоги не только сокращает сферу действия акушерских и послеродовых психических расстройств, но и имеет тенденцию ослаблять материнские деструктивные импульсы и, следовательно, развитие комплекса трагической смерти у ребенка.

Наше исследование комплекса трагической смерти приводит нас к первичной этической дихотомии – добро и зло. Добро возможно не благодаря знаниям, как учил Платон, и не связано аутентичным существованием, как провозглашают экзистенциалисты, но существует только в связи со свободой, свободой от страха. В своей «Этике» Спиноза говорит, что свободный человек – «это человек, который живет, руководствуясь разумом, которого ведет не страх, а желание добра». Для того, чтобы жить, руководствуясь разумом, и желать добра, необходимо, чтобы человек не боялся. Значение и источник добра в человеческих отношениях – это поддерживающее воздействие матери, в то время как зло является результатом ее разрушительного влияния, или страха, который из него возникает. Небытие не проникает в бытие, как убежден Heidegger, но в него проникает угроза трагической смерти. Наша задача не в том, чтобы поддерживать добро, а в том, чтобы контролировать зло. А это может произойти только в результате понимания психологии женщины и матери, а также попытки освободить ее от страха быть женщиной.

Библиография

1. Rheingold, Joseph C. The Fear of Being a Woman: A Theory of Maternal Destructiveness. New York: Grune and Stratton, 1964.

2. Freud, Sigmund. Introductory Lectures on PsychoAnalysis (1917). Lecture 25: Anxiety. In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Stratchey. London: Hogarth Press, 1963, vol. 16.

3. Choron, Jacqes. Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963; Modern Man and Mortality. New York: Macmillan, 1964.

4. Farberow Norman L. (Ed.). Taboo Topics. New York: Atherton Press, 1963.

5. Loeser, Lewis H., and Bry, Thea. The role of death fears in the etiology of phobic anxiety as revealed in-group psychotherapy. Int. J. Group Psychother. 10:287, 1960

6. Zilboorg, Gregory. Fear of Death. Psychoanal. Quart. 12:465, 1943

7. Carrel, Alexis. The Mystery of Death. In Gladston, I. (Ed.): Medicine and Mankind. New York: Appleton Century, 1936.

8. Sulzberger, Cyrus. Me Brother Death. New York: Harper? 1961.

9. Eissler, K. R. The psychiatrist and the Dying Patient. New York: International Universities Press, 1955.

10. Choron, Jacques. Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963.

11. Weismann, August. The Duration of Life. In Essays Upon heredity. Vol. 1. Oxford: Clarendon Press, 1889–1892.

12. Pearl, Raymond. The Biology of Death. Philadelphia: Lippincott, 1922; Death, Biological Aspects of. In Encyclopedia Britannica. Vol. 7, 1962.

13. For reviews of this controversy see Brun, Rudolf. Uber Freud’s Hypothese vom Todestrieb. Psyche (Stuttgart) 7:81, 1953; Flugel, J. C., Studies in Feeling and Desire. London: G. Duckworth & Co., 1955; Jones Ernest, Life and Work of Sigmund Freud. Vol. 3. New York: Basic Books, 1957; Choron, Jaques, Modern Man and Mortality. New York: Macmillan, 1964.

14. Money-Kyrle, R. E. An Inconclusive Contribution to the Theory of the Death Instinct. In New Directions in Psychoanalysis. New York: Basic Books, 1955.

15. Alexander, Franz. Fundamentals of Psychoanalysis. New York: Norton, 1948.

16. Ehrenberg, Rudolf. Theoretische Biologie. Berlin: Springer, 1923.

17. Freud, Zigmund. Beyond the Pleasure Principle (1920). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud,Standard Edition, edited by James Stratchey. London: Hogarth Press, 1955, vol. 18.

18. I am indebted to Jacques Choron (3) for the quotations from the philosiphers.

19. De Chardin, Pierre Teilhard. The Phenomenon of Man. New York: Harper, 1959.

20. Jung, C. G. The Soul and Death In The Structure and Dynamics of the Psyche. Vol. 8 of the Collected Works of C. G. Jung. New York: Pantheon Books. 1960; reprinted in Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959.

21. Marcuse, Herbert. The Ideology of Death. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959; see also Marcuse, Herbert, Eros and Civilization. Boston: Beacon Press, 1955.

22. For brief discussions of existentialist philosophy oriented to the subject of death, see Choron, Jaques, Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963, Chap. 26: Kaufmann, Walter, Existentialism and Death. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959.

23. Sartre, Jean-Paul. Being and Nothingness. Transl. by Hazel Barnes. New York: Philosophical Library, 1956.

24. Hedegger, Martin. Sein und Zeit. Halle: Max Niemeyer, 1927; Being and Time. Translation by John Macquarrie and Edward Robinson. New York: Harper, 1962.

25. Tillich, Paul. The Courage to Be. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1952.

26. Sternberger, A. Der verstandene Tod. Leipzig: Hirzel, 1934.

27. James, William. The Varieties of the Religious Experience. New York: Longmans, Green, 1910.

28. Choron, Jaques. Modern Man and Mortality. New York: Macmillan, 1964.

29. Unamuno y Jugo, M. de. The Tragic Sense of Life. London: Macmillan, 1926; see also Ferrater Mora, Jose, Unamuno, A Philosophy of Tragedy. Berkeley: University of California Press, 1962.

30. Bromberg, Walter, and Schilder, Paul. Death and dying. Psychoanal. Rev. 20:133, 1933.

31. Hocking, William Ernest. Thoughts on Death and Life. New York: Harper, 1937.

32. Freud, Sigmund. Thoughts for the Times on War and Death (1915). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1957 vol. 14/

33. Cassirer, Ernest. An Essay on Man. New Haven, Conn, Yale university Press, 1944.

34. Borkenau, Franz. The Concept of Death. The Twentieth Century, April/ 1955; reprinted in Fulton, Robert (Ed.), Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

35. Comper, Frances M. M. (Ed.). The Book of the Craft of Dying and Other Early English Tracts Concerning Death. London: Longmans, Green, 1917.

36. Lewin, Bertram D. The Psychoanalysis of Elation. New York: Norton, 1950.

37. Keeler, W. P. reaction to the Death of Parent. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Depression. New York: Grune &Stratton, 1954.

38. Hendin, Herbert. Psychodynamic motivational factors in suicide. Psychiat. Quart. 25:672, 1951; Hendin, Herbert, The psychodynamics of suicide. J. Nerv. Ment. Dis. 136:236, 1963; Moss, Leonard M., and Hamilton, Donald M., The psychotherapy of the suicidal patient. Amer. J. Psychiat. 112:814, 1956.

39. Greenberg, Irwin M. An exploratory study of reunion fantasies. J. Hillside Hosp. 13:49, 1964.

40. See, for example, Morgan, Charles. Sparkenbroke. New York: Macmillan, 1936.

41. Rank, Otto. The Trauma of Birth. New York: Harcourt, Brace, 1929.

42. Jones, Ernest. On «Dying Together» with Special reference to Heinrich von Kleist’s Suicide. In Essays in Applied Psychoanalysis. Vol. 1. London: Hogarth Press, 1951.

43. Grotjahn, Martin. Ego Identity and the fear of death and dying. J. Hillside Hosp. 9:147, 1960.

44. Chadwick, Mary. Notes upon fear of death. Int. J. Psyanal. 10:321, 1939.

45. Fenichel, Otto. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York: Norton, 1945; Bromberg, Walter, and Schilder, Paul, The attitude of psycho neurotics towards death. Psychoanal. Rev. 23:1, 1936.

46. Deutsch, Helene. The Psychology of Women. 2 vol. New York: Grune & Stratton, 1944 and 1945.

47. Bromberg, Walter, and Schilder, Paul. The attitude of psycho neurotics towards death. Psychoanal. Rev. 23:1, 1936.

48. Jung, C. G. Concerning Rebirth. In The Archetypes and the Collective Unconscious. Vol. 9, Part 1 of the Collected Works of C. G. Jung. New York: Pantheon Books, 1959.

49. Hallman, Ralph J. Psychology of Literature: A Study of Alienation and Tragedy. New York: Philosophical Library, 1961.

50. Fraenkel, Michael. From the Journal, 1941. In Death. A Literary Quarterly. Vol. 1, No. 1, Summer, 1946, p. 14; Fraenkel, Michael, Bastard Death. Paris & New York: Carrefour, n. d.; Fraenkel Michael, Death Is Not Enough. London: C. W. Daniel Co., 1939.

51. Eliot, T. S. The Complete Poems and Plays 1909–1950. New York: Harcourt, Brace, 1952.

52. Berdyaev, Nicholas. The Destiny of Man. New York: Harper, 1960.

53. Berdyaev, Nicholas. Dream and Reality. New York: Macmillan, 1951.

54. Marcel, Gabriel. Quoted by Choron Jacques, Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963, p. 255.

55. Binswanger, Ludwig. Grundformen und Erknntnis des Menschlichen Daseins. 2nd ed. Zûrich: Max Niehaus, 1953.

56. Feuerbach, Ludwig. From Choron, Jacques, Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963, Chap. 21.

57. Jones, Ernest. An Unusual case of «Dying Together». In Essays in Applied Psychoanalysis. Vol. 1. London: Hogarth Press, 1951.

58. Deutsch, Helene. The Psychology of Women. 2 Vols. New York: Grune & Stratton, 1944 and 1945; Rheingold, Joseph C., The Fear of Being A Woman. New York: Grune & Stratton, 1964.

59. Erikson, E. H. The problem of ego identity. J. Amer. Psychoanal. Ass. 4:1, 1956.

60. Hazlitt, William. On the Fear of Death. In Dawson, W. J., and Dawson, C. W. (Eds.), The great English Essayists. New York: Harper, 1909.

61. Schilder, Paul. Types of Anxiety neuroses. Int. J. Psychoanal. 22: 209, 1941.

62. Bichat, Xavier. Physiological Researches Upon Life and Death. Philadelphia: Smith and Maxwell, 1809.

63. Schilder, Paul. Goals and Desires of Man. New York: Columbia University Press, 1942.

64. Bromberg, Walter, and Schilder, Paul. Psychological considerations in alcoholic hallucinosis – Castration and dismembering motives. Int. J. Psychoanal. 14:206, 1933.

65. Morgenthau, Hans J. Death in the nuclear age. Commentary 32: 231, 1961.

66. Jung, C. G. Psychological Types. New York: Harcourt, Brace, 1923; quoted in Hinsie, L. E., and Shatzky, J. (Eds.) Psychiatric Dictionary. New York: Oxford University Press, 1953.

67. Treanton, Jean-Rene. Discussion of a symposium on attitudes toward death in older persons. J. Geront. 16:44, 1961.

68. Moloney, James Clark. The Magic Cloak. Wakefield, Mass.: Montrose Press, 1949.

69. Levin, A. J. The fiction of the death instinct. Psychiat. Quart. 25:257, 1951.

70. For a discussion of the death attitudes of the late Middle Ages and the conflict of attitudes during the sixteenth century as revealed in Elizabethan drama, see Spencer, Theodore. Death and Elizabethan Tragedy. Cambridge: Harvard University Press, 1936

71. Fulton, Robert, and Geis, Gilbert. Death and social values. Indian J. Soc. Res. 3:7, 1962; reprinted in Fulton, Robert (Ed.) Death and Identity. New York: Wiley, 1965; Fulton, Robert, Introduction to Part 1: Theoretical Discussions on Death. In Fulton, Robert (Ed.), Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

72. Fromm, Erich. Influential and controversial psychoanalyst. Look Magazine, May 5, 1964.

73. Emerson, Ralph Waldo. Quoted in Lamont, Corliss, The Illusion of Immortality, 3rd ed. New York: Philosophical Library, 1959.

74. Schiller, F. C. S. The Riddle of the Sphinx. London: Mac Millan, 1912.

75. Hook, Sidney. Pragmatism and the Tragic Sense of Life. Proceeding and Addresses of the American Philosophical Association. Yellow Springs, Ohio: Antioch Press, 1959–1960. Vol. 33:5 (Oct.), 1960.

76. Santayana, George. Soliloquies in England. New York: Scribners, 1923.

77. Keyser, Cassius J. The significance of death. The Hibbert Journal 12:886, 1914.

78. Liebman, Joshua Loth. Peace of Mind. New York: Simon &Schuster, 1946.

79. Weisman, Avery D., and Hackett, Thomas P. Predilection to death: Death and dying as a psychiatric problem. Psychosom. Med. 23:232, 1961.

80. Sterba, Richard F. Report on some emotional reactions to President Roosevelt’s death. Psychoanal. Rev. 33:393,1946; Orlansky, Harold, Reactions to the death of president Roosevelt. J. Soc. Psychol. 26:235, 1947; Nemtzow, Jessie, and Lesser, Stanley R., Reactions of children and parents to the death of President Kennedy. Psychiatric Spectator, May, 1964; Anonymous. Bereavement is studied in children. Medical Tribune 5:20 (July 11–12), 1964.

81. Moreno, J. L. The social atom and death. Sociometry 10:80, 1947.

82. Marriott-Watson, H. B. Some thoughts on pain and death. North Amer. Rev. 173:540, 1901.

83. Cappon, Daniel. Attitudes of and towards the dying. Canad. Med. Ass. J. 87:693, 1962.

84. Feifel, Herman. Discussion of a Symposium on Attitudes Toward Death in Older Persons. J. Geront. 16:44–66, 1961.

85. Fulton, Robert L. Discussion of a Symposium on Attitudes Toward Death in Older Persons. J. Geront. 16:44–66, 1961.

86. Feifel, Herman, and Heller, Joseph. Normalcy, Illness, and Death. Proceedings of the Third World Congress of Psychiatry. Toronto, Canada: University of Toronto Press, 1961.

87. Wahl, Charles W. Management of Death and the Dying Patient. In Wahl, Charles W. (Ed.), New Dimensions in Psychosomatic Medicine. Boston: Little, Brown, 1964; reprinted from Masserman, Jules H. (Ed.), Current Psychiatric Therapies. Vol. 2. New York: Grune & Stratton, 1962.

88. Kasper, August M. The Doctor and Death. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959.

88a. Livingston, Peter B., and Zimet, Carl N. Death anxiety, authoritarianism and choice of specialty in medical students. J. Nerv. Ment. Dis. 140:222, 1965.

89. Brown, James. Kierkegaard, Heidegger, Buber and Barth: Subject and Object in Modern Theology. New York: Collier Books, 1962.

90. Ellis, R. S. The attitude toward death and the types of belief in immortality. J. Relig. Psychol. 7:466, 1915.

91. McKenna, Robert W. The Adventure of Death. New York: Putnam, 1917.

92. Pfister, Oscar. Schockdenken und Schokphantasien bei hõchster Todesgefahr. Internat. Z. fûr Psychoanalyse. 16:430, 1930.

93. Janis, I. L. Air War and Emotional Stress: Psychological Studies of Bombing and Civilian Defense. New York: McGraw-Hill, 1951.

94. See, for example? Sartre, Jean Paul. The Wall. New York: New Directions, 1948.

95. Bluestone, Harvey, and McGahee, Carl L. Reaction to extreme stress: Impending death by execution. Amer. J. Psychiat. 119:393, 1962.

96. Feifel, Herman. Attitudes Toward Death in Some Normal and Mentally Ill Populations. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959.

97. Cappon, Daniel. The dying. Psychiat. Quart. 33:466, 1959.

98. Choron, Jacques. Modern Man and Mortality. New York: Macmillan, 1964, pp. 86–87, 92–93; Osis, Karlis, Deathbed Observations by Physicians and Nurses. New York: Parapsychology Foundation, 1961.

99. Payne, Edmund C., Jr. The dying patient. Paper presented at the Boston Society for Gerontologic Psychiatry, 1964. Typescript furnished by the author.

100. Deutsch, Felix. Euthanasia: A clinical study, Psychoanal. Quart. 5:347, 1936.

101. Greenberger, Ellen. Fantasies of Women Confronting death: A Study of Critically Ill Patients. Ph. D. Thesis, Radcliffe, 1961. In Widener library, Harvard University.

102. Zilboorg, Gregory. Fear of death. Psychoanal. Quart. 12:465, 1943.

103. Eliot, Thomas D. – of the Shadow of Death. Annals Amer. Acad. Pol. Soc. Sci. 229:87, 1943.

104. Reik, Theodor. The Search Within. New York: Grove Press, 1956.

105. Simmel, Ernst. Self-preservation and the death instinct. Psychoanal. Quart. 13:160, 1944.

106. Munnichs, J. M. A. Discussion of a Symposium on Attitudes Toward death in Older Persons. J. Geront. 16: 44–46, 1961.

107. Scott, Colin A. Old age and death. Amer. J. Psychol. 8:67, 1896.

108. Sumner, Francis B. A biologist reflects upon old age and death. Scientific Monthly 61:143, 1945.

109. Swenson, Wendell M. Attitudes toward death in an aged population. J. Geront. 16:49, 1961.

110. Jeffers, F. C., Nichols, C. R., and Eisdorfer, C. Attitudes of older persons toward death. J. Geront. 16:53, 1961; reprinted in Fulton, Robert (Ed.) Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

111. Christ, Adolph E. Attitudes toward death among a group of acute geriatric psychiatric patients. J. Geront. 16:56, 1961; reprinted in Fulton, Robert (Ed.), Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

112. Segal, Hanna. Fear of death: Notes on the analysis of an old man. Int. J. Psychoanal. 39:178, 1958.

113. Carmichael, Benson. The death wish in daily life. Psychoanal. Rev. 30:59, 1943.

114. Deutsch, Helene, The Psychology of Women. 2 Vols. New York: Grune & Stratton, 1944 and 1945; Deutsch, Helene, Some psychoanalytic observations in surgery. Psychosom. Med. 4:105, 1942.

115. Hall, G. Stanley. A study of fears. Amer. J. Psychol. 8:147, 1896.

116. Keller, A. G. Net Impressions. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1942.

117. Keyes, E. L. The fear of death. Harper’s Magazine 109:208, 1909.

118. Inge, William Ralph. A Rustic Moralist. London: Putnam, 1937.

119. Wahl, Charles W. The fear of death. Bull. Menninger Clin. 22:214, 1958; reprinted in Feifel, Herman (Ed.) The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959; also reprinted in Fulton Robert (Ed.), Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

120. Faunce, William A., and Fulton, Robert L. The Sociology of death. Soc. Forces 36:205, 1958.

121. Goes, Albrecht. Unsere letzte Stunde. Hamburg: Furche Verlag, 1951.

122. Bonaparte, Marie. Psychoanalysis in relation to social, religious and natural forces. Int. J. Psychanal. 39:513, 1958.

123. Alexander, I. E., and Alderstein, A. M. Studies in the Psychology of death. In David, H. P., and Brengelmann, J. C. (Ed.), Perspectives in Personality Research. New York: Springer, 1960; Alexander, I. E., and Alderstein, A. M., Death and Religion. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of death. New York: McGraw-Hill, 1959.

124. Allport, Gordon W. The Individual and His Religion. New York: Macmillan, 1950.

125. Jones, Ernest. The Psychology of Religion. In Essays in Applied Psychoanalysis. Vol. 2. London: Hogarth Press, 1950.

126. Freud, Sigmund. Civilization and Its Discontents (1930). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1961, vol. 21.

127. Middleton, W. C. Some reactions toward death among college students. J. Abnorm. Soc. Psycholol. 31:165, 1936.

128. Meissner, W. W. Affective response to psychoanalytic death symbols. J. Abnorm. Soc. Psychol. 56:295, 1958.

129. Alexander, I. E., Colley, R. S., and Adlerstein, A. M. Is death a matter of indifference? J. Psychol. 43:277, 1957; reprinted in Fulton, Robert (Ed.), Death and Identity. New York: Wiley, 1965.

130. Jacobs, Joseph. The dying of death. Fortnightly Review 66:264, 1899.

131. Weber, Frederick Parkes. Aspects of death and Correlated Aspects of Life in Art, Epigrams and Poetry. Contributions Towards an Anthology and Iconography of the Subject, 3rd ed. New York: Hoeber, 1918.

132. Hartland, E. S. Death and the Disposal of the Dead. In Hastings, James (Ed.), Encyclopaedia of religion and Ethics. Vol. 4. New York: Macmillan, 1925.

133. Hocart, A. M. Death Customs. In Encyclopaedia of the Social Sciences. Vol. 5. New York: Macmillan, 1931.

134. Malinowski, Bronislaw. Magic, Science and Religion and other Essays. New York: Macmillan, 1931.

135. Caprio, Frank S. Ethnological attitudes toward death. J. Clin. Psychopath. 7:737, 1946.

136. Mûller, Ludwig R. Ûber die Seelenverfassung der Sterben. Berlin: Springer, 1931.

137. Cochrane, A. L. Elie Metschnikoff and his theory of an «Instinct de la Mort.» Int. J. Psychoanal. 15:265, 1934.

138. Kallen, Horace M. Patterns of Progress. New York: Columbia University Press, 1950.

139. Greenberg, Irwin M., and Alexander, Irwing E. Some correlates of thoughts and feelings concerning death. J. Hillside Hosp. 11:120, 1962.

140. Klein, Melanie. A Contribution to the theory of anxiety and guilt. Int. J. Psychoanal. 29:114, 1948; reprinted as, On the Theory of Anxiety and Guilt. In Klein, Melanie and Others: Development in Psycho-Analysis. London: Hogarth Press, 1952.

141. Riviere, Joan. The unconscious phantasy of an inner world reflected in examples from English literature. Int. J. Psychoanal. 33:160, 1952.

142. Thomas, Dylan. Collected Poems. New York: New Directions, 1946.

143. Irish, Margaret H. Protest. In Lamont, Corliss (Ed.), Man Answers Death: An Anthology of Poetry. New York: Putnam, 1936.

144. Montaigne, Michele de. Essays of Montaigne. Edited by William Carew Hazlitt. London: Reeves & Turner, 1877, Vol. 1, p. 76.

145. Maxims of La Rochefoucauld. Mt. Vernon, N. Y.: Peter Pauper Press, 1938.

146. Caprio, Frank S. A study of some psychological reactions during pre-pubescence to the idea of death. Psychiat. Quart. 24:495, 1950.

147. Malraux, André. The Royal Way. New York: H. Smith and R. Haas, 1935.

148. Montaigne, Michel de. Essays of Montaigne. Edited by William Caren Hazlitt. 3 Vols. London: Reeves & Turner, 1877. Vol. 1. Chap. 19.

149. Korsche, B. V., Christian, J. B., Gozzi, E. K., and Carlson, P. U. Infant care and Punishment: A pilot study. Amer. J. Public Health 55:1880, 1965.

150. Kurtz, Benjamin Putnam. The Pursuit of Death. A Study of Shelley’s Poetry. New York: Oxford University Press, 1933.

151. Praz, Mario. The Romantic Agony, 2nd ed. London: Oxford University Press, 1951.

152. Cleghorn, Sarah N. Changing thoughts of death. Atlantic Monthly 132:808, 1923.

153. Wolfe, Thomas. Death the Proud Brother. In From Death to Morning. 14 Short Stories. New York: Scribner, 1932.

154. Menninger, Karl. Man Against Himself. New York: Harcourt, Brace, 1938; Menniger, Karl, with Mayman, Martin, and Pruyser, Paul, The Vital Balance. New York: Viking, 1963.

155. Boutonier, Juliette. L’Angoisse. Paris: Presses Universitataires de France, 1945.

156. Jones, Ernest. The Concept of a Normal mind. In Schmalhausen, Samuel D. (Ed.), Our Neurotic Age. New York: Farrar & Rinehart, 1945.

157. Menninger, Karl. Man Against himself. New York: Harcourt, Brace, 1938.

158. Baer, Lydia. The Concept and function of death in the works of Thomas Mann. Ph. D. Thesis, University of Pennsylvania, 1932.

159. Ford, William J. A Note on Hans Castrop. In Literature and Psychology. The Newsletter of the Conference on Literature and Psychology of the Modern Language Association. Vols. 1& 2, 1951 and 1952.

160. Ford, William J. Lord Jim: Conrad’s Study in Death psychology. Quoted in Reference No. 159.

161. Manheim, Leonard F. Thanatos: The death instinct in Dickens’ later novels. Psychoanal. Psychoanalyt. Rev. 47: 17, 1960.

162. Roberts, Donald R. The Death Wish of John Donne. PMLA 62:958, 1947.

163. Rilke, Rainer Maria. The Journal of My Other Self. New York: Norton, 1930; see also, Rascovsky de Bisi, Nora, Rilke and the confrontation with death. Rev. Psicoanal. 20:237, 1963 (abstracted in Psychoanal. Quart. 33:459, 1964).

164. Barbellion, W. N. P. The Journal of a Disappointed Man. New York: Doran, 1919.

165. Schur, Max. The ego and the id anxiety. Psychoanal. Stud. Child 13:190, 1958.

166. Kotsovsky, D. Die Psychologie der Todesfurcht. Monatsberichte 1:21, 1936.

167. Szëkely, Biological remarks on fears originating in early childhood. Int. J. Psychoanal. 35:57 1954.

168. Shaler, Nathaniel Southgate. The Individual. A Study of Life and Death. New York: Appleton, 1901; Shaler, Nathaniel Southgate, The fear of death. Independent 5:127, 1901.

169. Wilson, George R. The sense of danger and the fear of death. The Monist 13:352. 1902-03.

170. Meerloo, Joost A. M. Patterns of Panic. New York: International Universities Press, 1950.

171. Deutsch, Helene. Psychology of Pregnancy, Labor and Puerperium. In Greenhill, J. P., Obstetrics, 11th ed. Philadelphia: Saunders, 1955.

172. Becker, Howard, and Bruner, David K. Attitude toward death and the dead and some possible causes of ghost fear. Ment. Hyg. 15:828, 1931.

173. Jelliffe, Smith Ely. Review of G. Stanley Hall’s «Thanatophobia and Immortality.» J. Nerv. Ment. Dis. 45:273, 1917.

174. Santayana, George. Fear of Death. Little Essays Drawn from the Writings of George Santayana, by L. P. Smith. New York: Scribner, 1920, pp.91–92.

175. Klein, Melanie. On the development of mental functioning. Int. J. Psychoanal. 39:84, 1958.

176. Federn, Paul. The reality of the death instinct, especially in melancholia. Psychoanal. Rev. 19:129, 1932.

177. Szondi, L. Schiksanalyse. Basel: Schwabe, 1944.

178. Heilbrunn, Gert. The basic fear. L. Amer. Psychoanal. Ass. 3:447, 1955.

179. Williams, Mary. The fear of death. Part II. The fear of death in consciousness. J. Anal. Psychol. 7:29, 1962.

180. Jung, C. G. Psychological Aspects of the Mother Archetype. In The Archetypes and the Collective Unconscious. Vol. 9, Part 1 of the Collected Works of C. G. Jung. New York: Pantheon Books, 1959.

181. Henderson, Joseph L., and Oakes, Maud. The Wisdom of the Serpent. The Myths of Death, Rebirth and Resurrection. New York: G. Braziller, 1963.

182. For a popular presentation of the subject see Liley, Margaret. New discoveries about an old miracle. McCall’s Magazine, August, 1965.

183. Corner, George W. Ourselves Unborn. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1944.

184. Cushing, J. G. N., and Cushing, M. M. A concept of the genesis of hostility. Bull. Menninger Clin. 13:94, 1949.

185. Of the many publications by the Fels Research Institute see Sontag, Lester W. Maternal Anxiety During Pregnancy and fetal Behavior. In Physical and Behavioral Growth. Report of the 26th Ross Pediatric Research Conference, 1958. Columbus, Ohio: Ross Laboratories, n. d.; Sontag, Lester W., Somatopsychics of personality and body function. Vita Hum. 6:1. 1963.

186. Turner, E. K. The syndrome in the infant resulting from maternal emotional tension during pregnancy. Med. J. Aust. 1:221, 1956.

187. Ottinger, Donald R., and Simmons, James E. Behavior of human neonates and prenatal maternal anxiety. Psychol. Rep. 14:391, 1956.

188. Ferreira, A. J. The pregnant woman’s emotional attitude and its reflection on the newborn. Amer. J. Orthopsychiat. 30:553, 1960.

189. Tec, Leon. Difficult Pregnancy and Birth Blamed for Child Neurosis. Paper delivered at the second International Congress of Psychosomatic Medicine in Obstetrics and Gynecology; reported in Medical Tribune, August 23, 1965.

190. Freud, Sigmund. Inhibitions, Symptoms and Anxiety (1926). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, edited by James Stratchey. London: Hogarth Press, 1959, vol. 20.

191. Gesell, A., and Amatruda, C. S. Developmental Diagnosis. New York: Hoeber, 1947.

192. Flescher, Joachim. A dualistic viewpoint on anxiety. J. Amer. Psychoanal. Ass. 3:415, 1955.

193. Montagu, Ashley. Culture and mental illness. Amer. J. Psychiat. 118:15, 1961.

194. Ferenczi, Sàndor, Quoted by Deutsch, Helene, The Psychology of Women. 2 vols. New York: Grune & Stratton, 1944 and 1945.

195. Hàrnik, J. One component of the fear of death in early infancy. Int. J. Psychoanal. 11:485, 1930.

196. Gifford, Sanford. Death and forever: some fears of war and peace. Atlantic Monthly 209:88 (March) 1962.

197. Jung, C. G. Symbols of Transformation. New York: Pantheon Books, 1956.

198. Freud, Anna. Psychoanalysis and education. Psychoanal. Stud. Child 9:9, 1954.

199. Mcdougall, William. An Introduction to Social Psychology, revised ed. Boston: Luce, 1926.

200. Hartmann, H., Kris, E., and Loewenstein, R. Notes on the theory of aggression. Psychoanal. Stud. Child ¾:9, 1949.

201. Berkowitz, Leonard. Aggression: A Social Psychological Analysis. New York: McGraw-Hill, 1962.

202. Fletcher, Ronald. Instinct in Man. New York: International Universities Press, 1957.

203. Montagu, M. F. A. Man and human nature. Amer. J. Psychiat. 112:401, 1955.

204. Salzman, Leon. Developments in Psychoanalysis. New York: Grune & Stratton, 1962.

205. Suttie, Ian D. The Origins of Love and Hate. London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., 1935.

206. Dollard, J., Doob, L., Miller, N., Mowrer, O., and Sears, R. Frustration and aggression. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1939.

207. Maslow. A. H. Deprivation, threat and frustration. Psychol. Rev. 48:364, 1941.

208. Spitz, Renè A. Aggression: Its Role in the Establishment of Object Relations. In Loewenstein. Rudolph M. (Ed.), Drives, Affects, Behavior: Contributions to the Theory and Practice of Psychoanalysis and its Applications. New York: International Universities Press, 1953.

209. Pao, Ping-Nie. The role of hatred in the ego. Psychoanal. Quart. 34:257, 1965.

210. Battered Child Syndrome. Bibliography from mid1963 to July 1965. National Library of Medicine, Bethesda, Maryland.

211. Gladstone, Richard. Observations on children who have been physically abused and their parents. Amer. J. Psychiat. 122:440, 1965.

212. Milowe, Irwin D., and Lourie, Reginald S. «Battered Child» May Have a Role in Own Syndrome. Medical Tribune. August 5, 1964.

213. Blumstein, Alex. Masochism and fantasies of preparing to be incorporated, J. Amer. Psychoanal. Ass. 7: 1959.

214. Fodor, Nandor. Nightmares of cannibalism. J. Psychother. 5:226, 1951.

215. Rochlin, Gregory. The loss complex. J. Amer. Psychoanal. Ass. 7:299, 1959; Rochlin, Gregory. The dread of abandonment. Psychoanal. Stud. Child. 16:451, 1961; Rochlin, Gregory. Griefs and Discontents: The Forces of Change. Boston: Little, Brown, 1965.

216. Freud, Sigmund. An outline of Psycho-Analysis (1940). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1964, vol. 23.

217. Schur, Max. The Ego in Anxiety. In Loewenstein, Rudolph M. (Ed.), Drives, Affects, Behavior; Contributions to the Theory and Practice of Psychoanalysis and its Applications. New York: International Universities Press, 1953.

218. Stokes, A. A game that must be lost. Int. J. Psychoanal. 41:70, 1960.

219. Freud, Sigmund. Introductory Lectures on PsychoAnalysis (1933). Lecture 32: Anxiety and Instinctual Life. In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Stratchey. London: Hogarth Press, 1964, vol. 22.

220. Bieber, I., and Drellich, M. G. The Female castration complex. J. Nerv. Ment. Dis. 129:235, 1959.

221. Fenichel, Otto. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York: Norton, 1945.

222. Hitschmann, Edward. Todesangst durch Tötungsdrang – ein neuroticher Mechanismus. Z. Kynderpsychiat. 3:165, 1937.

223. Bieber. Irving. The meaning of masochism. Amer. J. Psychother. 7:433, 1953.

224. Hart, H. H. The meaning of passivity. Psychiat. Quart. 29:595, 1955.

225. Menaker, E. Masochism – A defense reaction of the ego. Psychoanal. Quart. 22:205, 1953.

226. Bromberg, Norbert. Maternal influences in the development of moral masochism. Amer. J. Orthopsychiat. 25:802, 1955.

227. Bychowski, Gustav. Some aspects of masochistic involvement. J. Amer. Psychoanal. Ass. 7:248, 1959.

228. Bonaparte, Marie. Masturbation and death or a compulsive confession of masturbation. Psychoanal. Stud. Child. 7:170, 1952.

229. Stekel, Wilhelm. Conditions of Nervous Anxiety and Their Treatment. New York: Liveright, 1949.

230. Landsberg, Paul L. L’Experience de la Mort. Paris: Desclèe de Brouwer, 1933; quoted by Choron, Jaques, Death and Western Thought. New York: Collier Books, 1963.

231. Arlow, Jacob A. The reaches of intrapsychic conflict. Amer. J. Psychiat. 122:425, 1965.

232. Brodsky, Bernard. The self-representation, anality, and the fear of dying. J. Amer. Psychoanal. Ass. 7:95, 1959.

233. Ibor, Juan J. López. Psychiatry and the Existential Crisis. In Braceland, Francis J. (Ed.) Faith, Reason and Modern Psychiatry. New York: Kenedy, 1955.

234. Keiser, Sylvan. Body ego during orgasm. Psychoanal. Quart. 21:153. 1952.

235. Hoffman, Francis H., and Brody, Morris W. The symptom, fear of death. Psychoanal. Rev. 44:433, 1957.

236. Jung, C. G. The Psychology of the Unconscious. New York: Dodd, Mead, 1916.

237. Bonaparte, Marie. Time and the Unconscious. Int. J. Psychoanal. 21:427, 1940.

238. Fraisse, Paul. The Psychology of Time. New York: Harper, 1963.

239. Spiegel, Rose. Specific Problems of Communication in Psychiatric Conditions. In Arieti, Silvano (Ed.), American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

240. Chapman, A. H. Obsessions of infanticide. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 1:12, 1959.

241. Zilboorg, Gregory. Depressive reactions related to parenthood. Amer. J. Psychiat. 10:927, 1931.

242. Shields, Robert W. The too-good mother. Int. J. Psychoanal. 45:85, 1964.

243. Wisdom, J. O. The Concept of «Constitutional.» In Jores, Arthur, and Freyberger, Hellmuth (Eds), Advances in Psychosomatic Medicine. New York: Robert Brunner, 1961.

244. Freud, Sigmund. Female Sexuality (1931). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1961, vol. 21.

245. Jones, Ernest. The Life and Work of Sigmund Freud. New York: Basic Books, 1953, 1955, and 1957, Vol. 2, p. 362 and Vol. 3, p. 279; Levin, A. J., The fiction of the death instinct. Psychiat. Quart. 25:257, 1951; Fine, Reuben, Freud: A Critical ReEvaluation of His Theories. New York: David McKay, 1962; Schur, Max, New light on Sigmund Freud’s thoughts on death. Medical Tribune, December 26–27, 1964.

246. Fine, Reuben. Freud: A Critical Re-Evaluation of His Theories. New York: David McKay, 1962.

247. Klein, Melanie. Our Adult World and its Roots in Infancy. In Our Adult World and other Essays. New York: Basic Books, 1963.

248. Berger, Edmund. Parents Not Guilty! of Their Children’s Neuroses. New York: Liveright, 1964.

249. Jones, Ernest. Fear, guilt and hate. Int. J. Psychoanal. 10:383, 1929.

250. Erikson, Erik H. Childhood and Society. New York: Norton, 1950.

251. Bowlby, John. The influence of early environment in the development of neurosis and neurotic character. Int. J. Psychoanal. 21:154, 1940.

252. Bowlby, John. The nature of the child’s tie to his mother. Int. J. Psychoanal. 39:350, 1958.

253. Murphy, Lois B. Some aspects of the first relationship. Int. J. Psychoanal. 45:31, 1964.

254. Bibring, Grete L. On the «Passing of the Oedipus Complex» in a Matriarchal Family Setting. In Loewenstein, Rudolph M. (Ed.) Drives, Affects, Behavior: Contributions to the Theory and Practice of Psychoanalysis and its Applications. New York: International Universities Press, 1953.

255. Bibring, Grete L. Some considerations of the psychological processes in pregnancy. Psychoanal. Stud. Child. 14:113, 1959; Bibring, Grete L., Dwyer, T. F., Huntington, D. S., and Valenstein, A. F. A study of the psychological processes in pregnancy and the earliest mother-child relationship. Psychoanal. Stud. Child 16:9, 1961.

256. Fromm, Erich. The Heart of Man: Its Genius for Good and Evil. New York: Harper, 1964.

257. Ferenczi, Sándor. The unwelcome child and his death instinct. Int. J. Psychoanal. 10:125, 1929.

258. Ferenczi, Sándor. Confusion of tongues between the adult and the child (The language of tenderness and passion). Int. J. Psychoanal. 30:225, 1949.

259. Johnson, Adelaide McF. Some etiological aspects of repression, guilt and hostility. Psychoanal. Quart. 20:511, 1951.

260. Malone, Charles A. Danger orientation of slum children held a handicap to learning. Roche Report: Frontiers of Clinical Psychiatry. 2:6, 1965.

261. Mathis, James L. A sophisticated version of voodoo death. Psychosom. Med. 26:104, 1964.

262. Lindner, Robert M. The equivalents of medicine. Psychoanal. Quart. 17:453, 1948.

263. Wertham, Frederic. Dark Legend. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1941.

264. Flügel, J. C. The Psychoanalytic Study of the Family. London: Hogarth Press, 1957.

265. Konopka, Gisela, and Wallings, Jack V. Stress as a social problem. Amer. J. Orthopsychiat. 34:536, 1964.

266. Nunberg, Herman. Principles of Psychoanalysis: Their Application to the Neuroses. New York: International Universities Press, 1955.

267. Fenichel, Otto. The Dread of Being Eaten. In The Collected Papers of Otto Fenichel, First Series. New York: Norton, 1953.

268. Ferenczi, Sàndor. Gulliver phantasies. Int. J. Psychoanal. 9:283, 1928.

269. Stärcke, August. The castration complex. Int. J. Psychoanal. 2:179, 1921.

270. Rado, Sàndor. An Adaptational View of Sexual Behavior. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds), Psychosexual Development in Health and Disease. New York: Grune & Stratton, 1949.

271. Moellenhoff, Fritz. Ideas of children about death. Bull, Menninger Clin. 3:148, 1939.

272. Piaget, Jean. The Language and Thought of the Child. 3rd ed. London: Routlege & Kegan Paul, 1959.

273. Gesell, Arnold, and Ilg, Frances L., The Child From Five to Ten. New York: Harper, 1946; Gesell, Arnold, and Ilg, Frances L., Child Development, New York: Harper, 1949; Gesell, Arnold, Ilg, Frances, L., and Ames, Louise Bates, Youth: The Years from Ten to Sixteen. New York: Harper, 1956.

274. Nagy, Mara H. The child’s theories concerning death. J. Genet, Psychol. 73:3, 1948; reprinted under title of The Child’s View of Death. In Feifel, Herman (Ed.), The Meaning of Death. New York: McGraw-Hill, 1959.

275. Jaehner, D. Ueber Einstellung des Kleinkindes zum Tode. Z. Angew. Psychol. 45:262, 1933.

276. Cousinet, R. L’idée de la mort chez les infants. J. Psychol. Norm. Path. 36:65, 1939.

277. Rasmussen, Vilheim. Child Psychology. Vol. 2. New York: Knopf, 1922.

278. Pitcher, Evelyn Goodenough, and Prelinger, Ernst. Children Tell Stories: An Analysis of Fantasy. New York: International Universities Press, 1963.

279. Anthony, Sylvia. The Child’s Discovery of Death. London: Kegan Paul, 1940.

280. Engel, Mary. Psychological testing of borderline psychotic children. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 8: 426, 1963.

281. Leitch, Mary, and Schafer, Sarah. A study of the thematic apperception tests of psychotic children. Amer. J. Orthopsychiat. 17:337, 1947.

282. Schilder, Paul, and Wechsler, David. The attitudes of children toward death. J. Genet. Psychhol. 45:406, 1934.

283. Bender, Lauretta (Ed.). All volumes published by Charles C. Thomas, Springfield, Ill. Dated 1952, 1953, and 1954, respectively.

284. Despert, J. Louise. Dreams in children of preschool age. Psychoanal. Stud. Child ¾:141, 1949.

285. Jersild, A. T. Child Psychology, revised ed. New York: Prentice Hall, 1940; Jersild, A. T., and Holmes, F. B., Children’s Fears. Child Develpm. Monogr. No. 20. New York: Teachers College, Columbia University, 1935.

286. May, Rollo. The Meaning of Anxiety. New York: Ronald Press, 1950.

287. Odier, Charles. Anxiety and Magic Thinking. New York: International Universities Press, 1956.

288. Friedemann, Max. Representative and Typical dreams with emphasis on the masculinity-femininity problem. Psychoanal. Rev. 44:363, 1957.

289. Jones, Ernest. On the Nightmare. London: Hogarth Press, 1931.

290. Jones, Ernest. Beliefs Concerning the Nightmare. In Essays in Applied Psychoanalysis. Vol. 2. London: Hogarth Press, 1951.

291. Freud, Anna. The role of the bodily illness in the mental life of children. Psychoanal. Stud. Child 7:69, 1952.

292. Lourie, R. S. The pediatrician and the handling of terminal illness. Pediatrics 32:477, 1963.

293. Morrissey, James R. Death anxiety in children with a fatal illness. Amer. J. Psychother. 18:606, 1964.

294. Langford, William S. Anxiety attacks in children. Amer. J. Orthopsychiat. 7:210, 1937.

295. Jessner, L., Blum, G. E., and Waldfogel, S. Emotional implications of tonsillectomy and adenoidectomy on children. Psychoanal. Stud. Child. 7:126, 1952.

296. Bard, Morton, and Dyk, Ruth B. The psychodynamic significance of beliefs regarding the cause of serious illness. Psychoanal. Rev. 43:146, 1956.

297. Kluckhohn, C. Navaho witchcraft. Amer. J. Archeol. Ethnol. 22:60, 1944.

298. Janis, Irving L. Psychological Stress. New York: Wiley, 1958.

299. Rosen, V. H. The role of denial in acute postoperative affective reactions following removal of body parts. Psychosom. Med. 12:354, 1950.

300. Spitz, René A. The psychogenic diseases in infancy. Psychoanal. Stud. Child 6:255, 1951; Spitz, René A., The First Year of Life. New York: International Universities Press, 1965.

301. Cramer, Joseph B. Common Neuroses of Childhood. In Arieti, Silvano (Ed.) American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

302. Gerard, Margaret W. The Genesis of Psyhosomatic Symptoms in Infancy. In Deutsch, Felix (Ed.), The Psychosomatic Concept in Psychoanalysis. New York: International Universities Press, 1953.

303. Mohr, G. J., Richmond, J. B., Garner, A. M., and Eddy, E. J. A Program for the Study of Children Psychosomatic Disorders. In Caplan, Gerald (Ed.), Emotional Problems of Early Childhood. New York: Basic Books, 1955.

304. Sperling, Melitta. The role of mother in psychosomatic disorders in children. Psychosom. Med. 11:377, 1949.

305. Green, Morris, and Solnit, Albert J. Reactions to the threatened loss of a child; a vulnerable child syndrome: Pediatric management of the dying child. Part III. Pediatrics 34:58, 1964.

306. Sperling, Melitta. Equivalents of depression in children. J. Hillside Hosp. 8:138,1959.

307. Cohen, M. B., Baker, G., Cohen, R. A., Fromm-Reicnmann, F., and Weigert, E. V. An intensive study of twelve cases of manic-depressive psychosis. Psychiatry 17:103, 1954.

308. Bloch, Dorothy. Feeling that kill: The effect of the wish for infanticide in neurotic depression. Psychoanal. Rev. 52:51, 1965.

309. Sperling, Melitta. The neurotic child and his mother. Amer. J. Orthpsychiat. 21:351, 1951.

310. Pearson, G. H. J. Emotional Disorders of Children. New York: Norton, 1949.

311. Miller, E. Obsessional and Compulsive States in Childhood. In Gordon, R. G. (Ed.), A Survey of Child Psychiatry. London: Oxford University Press, 1939.

312. Despert, J. Louse Prophylactic aspect of schizophrenia in childhood. Nervous Child 1: 199, 1942; Despert, J. Louise, Some considerations relating to the genesis of autistic behavior in children. Amer. J. Orthopsychiat. 21:335, 1951.

313. Schilder, Paul. The psychology of schizophrenia. Psychoanal. Rev. 26:380, 1939.

314. Kaufman, I., Frank, T., Friend, J. G. Heims, L. W., and Weiss, R. Adaptation of treatment techniques to a new classification of schizophrenic children. J. Amer. Acad. Child Psychiat. 2:460, 1963.

315. Searles, Harold F. Schizophrenia and the inevitability of death. Psychiat. Quart. 35:631, 1961.

316. Tarjan, George. Studies of Organic Etiologic Factors. In Caplan, Gerald (Ed.), Prevention of Mental Disorders in Children. New York: Basic Books, 1961.

317. Rubenstein, B. O., Falick, M. L., Levitt, M., and Ekstein, R. Learning impotence. Amer. J. Orthopsychiat. 29:315, 1959.

318. Mahler-Schoenberger, Margaret. Pseudoimbecility. Psychoanal. Quart. 11:149, 1942.

319. Hellman, Ilse. Some observations on mothers of children with intellectual inhibitions. Psychoanal. Stud. Child 9:259, 1954.

320. Berman, S. Antisocial character disorder. Amer. J. Orthpsychiat. 29:612, 1959.

321. Johnson, Adelaide M. Juvenile Delinquency. In Arieti, Silvano (Ed.) American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

322. Easson, William M., and Steinhilber, Richard M. Murderous aggression by children and adolescents. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 13:310, 1965.

323. Smith, Sydney. The adolescent murderer. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 4:1, 1961.

324. Schrut, Albert. Suicidal adolescents and children. J. A. M. A. 188:1103, 1965.

325. Liebermann, L. P. Three cases of attempted suicide in children. Brit. J. Med. Psychol. 26:110, 1953.

326. Gardner, George E. Present-day society and the adolescent. Amer. J. Orthopsychiat. 27:508, 1957.

327. Sarbin, Theodore R. Anxiety: Reification of a metaphor. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 10:630, 1964.

328. Cattel, Raymond B. Psychological definition and measurement of anxiety. J. Neuropsychiat. 5:396, 1964.

329. Cattel, Raymond B., and Scheier, Ivan H. The Meaning and Measurement of Neuroticism and Anxiety. New York: Ronald Press, 1961.

330. May, Rollo. Existential bases of psychotherapy. Amer. J. Orthopsychiat. 30:685, 1960.

331. Grinker, Roy R. Psychosomatic Research. New York: Norton, 1953.

332. Landis, C., and Hunt, W. A. The Startle Pattern. New York: Rinehart, 1939.

333. Kubie, Lawrence S. The ontogeny of anxiety. Psychoanal. Rev. 28:78, 1941.

334. Liddel, Howard S. Emotional Research in Animals and Man. Springfield, Ill.: Thomas, 1956.

335. Ramzy, Ishak, and Wallerstein, Robert S. Pain, fear, and anxiety. Psychoanal. Stud. Child. 13:147, 1958.

336. West, L. J., and Farber, I. E., The Role of Pain in Emotional Development. In Explorations in the Psychology of Emotions. Psychiat. Res. Rep. 1960, No. 12.

337. Szasz, Thomas S. Language and Pain. In Arieti, Silvano (Ed.), American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

338. Blau, Abram. A unitary hypothesis of emotion: I. Anxiety, emotions of displeasure and affective disorders. Psychoanal. Quart. 24:75, 1955.

339. Basowitz, H., Persky, H., Korchin, S. J., and Grinker, Roy, R. Anxiety and Stress. New York: McGrawHill, 1955.

340. Greenacre, Phyllis. The predisposition to anxiety. Psychoanal. Quart. 10:66, 1941; Greenacre, Phyllis, Trauma, Growth and Personality. New York: Norton, 1952.

341. Ribble, Margaret A. Anxiety in Infants and its Disorganizing Effects. In Lewis, Nolan D. C., and Pacella, Bernard (Eds), Modern trends and Child Psychiatry. New York: International Universities Press, 1945.

342. Grinker, Roy R. A Theoretical and Experimental Approach to Problems of Anxiety. In Masserman, Jules H., and Moreno, J. L. (Eds.), Progress in Psychotherapy. Vol. II. Anxiety and Therapy. New York: Grune & Stratton, 1957.

343. Masserman, Jules H. Principles of Dynamic Psychiatry, 2nd ed. Philadelphia: Saunders, 1961.

344. Zetzel, Elizabeth R. The concept of anxiety in relation to the development of the psychoanalysis. J. Amer. Psychoanal. Ass. 3:369, 1955.

345. Grinker, Roy R., and Robbins F. P. Psychosomatic Case Book. New York: McGraw-Hill, 1954.

346. Archibald, Herbert C., and Tuddenham, Read D. Persistent stress reaction after combat. Arch. Gen. Psychiat. (Chicago) 12:475, 1965.

347. Leopold, R. L., and Dillon, H. Psycho-anatomy of disaster: Long-term study of post-traumatic neuroses in survivors of a marine explosion. Amer. J. Psychiat. 119:913, 1963.

348. Trautman, Edgar C. Fear and panic in Nazi concentration camps: A biosocial evaluation of the chronic anxiety syndrome. Int. J. Soc. Psychiat. 10:134, 1964; Maller, O. The late psychopathology of former concentration camps: A biosocial evaluation of the chronic anxiety of former concentration camp-inmates. Psychiat. Neurol. 148:140, 1964 (abstracted in Digest of Neurol & Psychiat., Series 33, May 1965).

349. May, Rollo Anxiety and Values. In Masserman, Jules H., and Moreno, J. L. (Eds.) Progress in Psychotherapy. Vol. II Anxiety and Therapy. New York: Grune & Stratton, 1957.

350. Goldstein, Kurt. The Organism: A Holistic Approach to Biology. New York: American Book Co., 1939.

351. Kierkkegaard, Sören. The Concept of Dread. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1944.

352. Allport, Gordon W. Pattern and Growth in Personality. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1961.

353. Horney, Karen. New Ways in Psychoanalysis. New York: Norton, 1939.

354. Kelman, Harold. A unitary theory of anxiety. Amer. J. Psychoanal. 17:2, 1957.

355. Ostow, Mortimer. The Biological Basis of Human Behavior. In Arieti, Silvano (Ed.) American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

356. Potrnoy, Isidore. The Anxiety States. In Arieti, Silvano (Ed.) American Handbook of Psychiatry. Vol. 1. New York: Basic Books, 1959.

357. Linton, Ralph. What We Know and What We Don’t. In Hsu, Francis L. K. (Ed.), Aspects of Culture and Personality. New York: Abelard-Schuman, 1954.

358. Frankel, Charles. The Love of Anxiety and Other Essays. New York: Harper, 1965; review by Emile Capouya in Saturday Review, Aug. 21, 1965.

359. Riezler, Kurt. The social Psychology of fear. Amer. J. Sociol. 49:489, 1944.

360. Cousins, Norman. Modern Man in Obsolete. New York: Viking Press, 1945.

361. Montagu, Ashley. Failure of compensatory mechanisms in anxiety. J. Neuropsychiat. 5:415, 1964.

362. Parsons, Talcott. Social Structure and Personality. New York: The Free Press, 1964.

363. May, Rollo. Man’s Search for Himself. New York: Norton, 1953.

364. Rank, Otto. Will Therapy. New York: Knopf, 1936.

365. Jung, Carl G. Collected Papers on Analytical Psychiatry. London: Bailière, Tindall & Cox, 1916.

366. Niebuhr, Reinhold. The Nature and Destiny of Man. 2 Vols. New York: Scribner, 1941.

367. Kardiner, A., Karush, A., and Ovesey, L. Methodological study of Freudian theory: IV. The structural hypothesis, the problem of anxiety, and post-Freudian ego psychology. J. Nerv. Ment. Dis. 129:341, 1959.

368. Horney, Karen. The Neurotic Personality of Our Time. New York: Norton, 1937; Horney, Karen, New Ways in Psychoanalysis. New York: Norton, 1939; Horney, Karen, Our Inner conflicts. New York: Norton, 1945.

369. Mowrer, O. H. Quoted by May, Rollo, The Meaning of Anxiety. New York: Ronald Press, 1950.

370. Fromm-Reichmann, Frieda. Psychiatric Aspects of Anxiety. In Thompson, C., Mazer M., and Witenberg, E. (Eds.), An Outline of Psychoanalysis, revised ed New York: Modern library, 1955.

371. Blau, A., and Hulse, W. C. Anxiety («actual») neuroses as a cause of behavior disorders in children. Amer. J. Orthopsychiat. 26:108, 1956.

372. Sullivan, Harry Stack. Conceptions of Modern Psychiatry. New York: Norton, 1953; Sullivan, Harry Stack, The Interpersonal Theory of Psychiatry. New York: Norton, 1953; Sullivan, Harry Stack, The meaning of anxiety in psychiatry and in life. Psychiatry 11:1, 1948; Witenberg, E. G., Rioch, J. M., and Mazer, M., The Interpersonal and Cultural Approaches. In Arieti, Silvano (Ed.), American Handbook of Psychiatry. Vol. 2. New York: Basic Books, 1959.

373. Goldstein, Kurt. The Organism: A Holistic Approach to Biology. New York: American Book Co., 1939: Goldstein Kurt, Human Nature in the Light of Psychopathology. Cambridge: Harvard University Press, 1940; Goldstein, Kurt The concept of health disease and therapy. Amer. J Psychother. 8:745,

1954; Goldstein, Kurt, The Structure of Anxiety. In Masserman, Jules H., and Moreno, J. L., (Eds.) Progress in Psychotherapy. Vol. II. Anxiety and Therapy. New York: Grune and Stratton, 1957; Goldstein, Kurt, The Organismic Approach. In Arieti, Silvano (Ed.), American Handbook of Psychiatry. Vol. 2 New York: Basic Books, 1959.

374. Bowlby, John. Separation anxiety. Int. J. Psychoanal. 41:89, 1960.

375. Bowlby, John. Maternal Care and Mental Health. Geneva: World Health Organization, 1952.

376. Bender, Lauretta. Anxiety in Disturbed Children. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Anxiety. New York: Grune & Stratton, 1950.

377. Goldfarb, William. Psychological privation in infancy and subsequent adjustment. Amer. J. Orthopsychiat. 15:247, 1945.

378. See for example, Estes, H. R., Haylett, C. H., and Johnson, A. M. Separation anxiety. Amer. J. Orthpsychiat. 15:247, 1945.

379. Grinker, Roy R. Psychosomatic approach to anxiety. Amer. J. Psychiat. 113:443, 1956.

380. Stern, Max M. Anxiety, trauma and shock. Psychoanal. Quart. 20:179, 1951.

381. Bieber, Irving. A Concept of Psychopathology. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Current Approaches to Psychoanalysis. New York: Grune & Stratton, 1960.

382. Garre, Walter J. Basic Anxiety. New York: Philosophical Library, 1962.

383. McLean, Preston G. Psychiatry and Philosophy. In Arieti, Silvano (Ed.), American handbook of Psychiatry. Vol. 2 New York: Basic Books, 1959.

384. Wolstein, Benjamin. Irrational Despair: An Examination of Existential Analysis. New York: The Free Press of Glencoe, 1962.

385. Hall, G. Stanley. Thanatophobia and immortality. Amer. J. Psychol. 26:550, 1915.

386. Abadi, M. En Torno a la Muerte. Rev. Psicoanal. 17:431, 1961; abstracted in Excerpta Medica, Section VII, Vol. 15, Part 2, 1962, Entry No. 5017.

387. Moreno, J. L. Global Psychotherapy and Prospects of a Therapeutic World Order. In Masserman, Jules H., and Moreno, J. L. (Eds.), Progress in Psychotherapy. Vol. II Anxiety and Therapy. New York: Grune & Stratton, 1957.

388. Marett, R. R. Faith, Hope and Charity in Primitive Religion. New York: Macmillan, 1932.

389. Kingman, Robert. Fears and phobias, Part II. Welfare 19:303, 1928.

390. Jaspers, Karl. Tragedy Is Not Enough. Boston: Beacon Press, 1952.

391. Reid, John R. The concept of unconscious anxiety and its use in psychotherapy. Amer. J. Psychoanal. 16:42, 1956.

392. Mowrer, O. Hobart. Pain, Punishment, Guilt and Anxiety. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Anxiety. New York: Grune & Stratton, 1950.

393. Spitz, Renè A., in collaboration with W. Godfrey Gobliner: The First Year of Life. New York: International Universities Press, 1965.

394. For the literature on this subject, see Brody, Sylvia, Patterns of Mothering. New York: International Universities Press, 1956, p. 31.

395. Kropotkin, Petr. Ethics. New York: Dial Press, 1924.

396. Montagu, Ashley. On Being Human. New York: Henry Schuman, 1951.

397. Suttie, Ian D. The Origins of Love and Hate. London: Kegan Paul, Trench, Trubner, 1935.

398. Harlow, H. F., and Zimmermann, R. R. Affectional responses in the infant monkey. Science 130:521, 1959.

399. Adler, Alfred. Social Interest: A Challenge to Mankind. New York: Putnam, 1938.

400. Silverberg, William V. Childhood Experience and Personal Destiny. New York: Springer, 1952.

401. Lowe, C. Marshall. The equivalence of guilt and anxiety as psychological constructs. J. Consult. Psychol. 28:553, 1964.

402. Balint, Alice. Love for the mother and mother-love. Int J. Psychoanal. 30:251, 1949.

403. Anon. On death as a constant companion. Time Magazine, Nov. 12, 1965, p. 52.

404. Winnicott, D. W. The theory of the parent-infant relationship. Int. J. Psychoanal. 41:585, 1960.

405. Freud, Sigmund. Civilization and Its Discontents (1930). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud, Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1961, vol. 21.

406. Schweitzer, Albert. Civilization and Ethics. New York: Macmillan, 1929.

407. Masserman, Jules H. Faith and delusion in psychotherapy: The Ur-defenses of man. Amer. J. Psychiat. 110:324, 1953: Masserman, Jules, H., The Practice of Dynamic Psychiatry. Philadelphia: Saunders, 1955, Chap. 27.

408. Arieti, Silvano. A re-examination of the phobic symptom and of symbolism in psychopathology. Amer. J. Psychiat. 118:106, 1961.

409. Freud, Sigmund. Totem and Taboo (1913). In The Complete Psychological Works of Sigmund Freud. Standard Edition, edited by James Strachey. London: Hogarth Press, 1955, vol. 13.

410. Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Anxiety. New York: Grune & Stratton, 1950.

411. For a symposium on the positive significance of anxiety se Hiltner, Seward, and Menninger, Karl (Eds.), Constructive Aspects of Anxiety. New York: Abington, 1963.

412. Newburger, Howard M. Psychotherapy and anxiety. Group. Psychother. 16:1, 1963.

413. Smith, Alexander. Dreamthorp. Bodton: J. Knight & Co., n. d. (1863). Garden City, N. Y.: Doubleday, Doran, 1934.

414. Rosental, Hattie R. The fear of death as an indispensable factor in psychotherapy. Amer. J. Psychother. 17:619, 1963.

415. Lowenbach, Hans, and Snitt, R. Burke. Alterations of Anxiety Subsequent to Physical Treatment of Psychiatric Disorders. In Hoch, Paul H., and Zubin, Joseph (Eds.), Anxiety. New York: Grune & Stratton, 1959.

416. Gannt, W. Horsley. Pavlovian Psychiatry in the United States. Frontiers of Clinical Psychiatry 2:1, 1965.

417. Burton, A. Death as a countertransference. Psychoanal. Psychoanalyt. Rev. 49:3, 1962.

418. May, Rollo. Origins and Significance of the Existential Movement in Psychology. In May, R., Angel, E., and Ellenberger, H. F. (Eds.), Existence, A New Dimension in Psychiatry and Psychology. New York: Basic Books, 1958.

419. Davids, A., De Vault, S., and Talmadge, M. Psychological study of emotional factors in pregnancy. Psychosom. Med. 23:93, 1961; Davids, A., and De Vault, S Maternal anxiety during pregnancy and childbirth abnormalities. Psychososom. Med. 24:464, 1962.

420. McDonald, R. L., Gynther, M. D., and Christakor, A. C. Relations between maternal anxiety and obstetric complications. Psychosom. Med. 25:357, 1963.

421. Zuckerman, Marvin, Nurnberger, J. I., Gardiner, S. H., Vandiveer, J. M., Barett, B H. and Denbreeijen, A. Psychological correlates of somatic complaints in pregnancy and difficulty in child birth. J. Consult. Psychol. 27:324, 1963.

422. Jacobson, Howard N., and Reid, Duncan E. Highrisk pregnancy: II A pattern of comprehensive maternal and child care. New Eng. J. Med. 271:302, 1964.

423. See, for example, Huffman, John. Gynecology and Obstetrics. Philadelphia: Saunders, 1962.

424. Israel, S. Leon. Teaching the art of caring for women. J. A. – M.A. 191:393, 1965.

425. National Action to Combat Mental Retardation (Statement by the President Regarding the Need). President’s Panel on Mental Retardation. Washington, D. C. Government Printing Office, 1962.

426. Eastman, Nicholson. J. Obstet. Gynec. Survey 19:743, 1964; editorial comment on Johnston, R. A., Franklin, R., and Roffman, L., Is prenatal care beneficial or necessary? Southern Med. J. 57:399, 1964; Prenatal care: the most pressing problem in present-day maternity cases. Curr. Med. Dig., November, 1964.

427. Kane, Sydney H. Significance of prenatal care. Obstet. Gynec. 23:307, 1964.

428. Rice, Elizabeth P. Social aspects of maternity care. Obstet. Gynec. 23:307, 1964.

429. McDonald, Richard H. A practicing obstetrical looks at current prenatal care. Obstet. Gynec. 20:140, 1962.

430. Prystowsky, Harry. Prenatal pediatric. Postgrad. Med. 31:284, 1962.

Примечания

1

В известном средневековом труде (35) смерть рассматривается как «ничто иное, как выход из темницы, конец изгнания, избавление от тяжкого бремени, которым является тело, исцеление от всех немощей, спасение от всех опасностей, уничтожение всего дурного, разрыв всех оков, выплата природного долга…»

2

Изучение личностных различий среди студентов-медиков показало, что у студентов, выбравших в качестве специальности психиатрию, уровень тревожности по отношению к смерти намного выше, чем у тех, кто выбрал педиатрию, терапию или хирургию (88а).

3

Reik (104) предполагает, что «когда побуждения и тенденции к сексу и удовлетворению потребностей эго становятся не столь настоятельными, например, в пожилом возрасте, … тогда страх перед смертью уменьшается». Аналогичным образом, Simmel (105) убежден, что «пожилые люди обладают способностью умирать без страха потому, что благодаря их преклонному возрасту, источники их врожденных влечений иссякли, уступив место врожденным требованиям».

4

Разница между тревогой и страхом обсуждается в главе 5.

5

Гейне: «Как душа сражается с мыслью, что наша личность должна прекратить существование, что уничтожение будет навсегда! Ужас перед пустотой, который мы приписываем природе, на самом деле присущ нашим сердцам».

6

Например, Паскаль, Монтень, Толстой, Ницше, Сэр Томас Брауни, Шопенгауэр, Джон Донн, Самуэль Джонсон, Эдгар Аллан По и Фрейд.

7

Женщина 34 лет, утверждала, что вид смерти не ослабляет у нее желание принять ее как самую лучшую вещь, предложенную жизнью. Это ощущение того, что смерть является триумфом, не было порождено теологией или отвращением к жизни, так как здоровье, окружение и радости жизни всегда были превосходными. Она не думала ни о чем, кроме жизни, но чувствовала, что смерть была бы ее самым желанным достижением.

8

Доктор Fereira сообщает, что аналогичные исследования повторно никем не проводились, и, насколько я знаю, в литературе также нет упоминания о подобных исследованиях. Это явное отсутствие интереса к данному феномену, тесно связанному с материнско-детскими отношениями и происхождением тревоги, возможно, следует интерпретировать, как проявление всеобщего нежелания признать существование материнской разрушительности.

9

Изучение материнской практики ухода за малышами и их наказания показало, что большое количество матерей использовало ту или иную форму физического наказания (шлепки, пощечины, подзатыльники, порка) по отношению к детям в возрасте до одного года. Рукоприкладство было наиболее предпочтительным способом воздействия на ребенка и считалось важным и естественным выражением родительского наказания.

10

Согласно утверждению Milowe и Lourie (212), при изучении жизни детей, ставших жертвами насилия в семье, часто обнаруживаются личностные факторы, ведущие к отсутствию эмоционального реагироваиня на родителей, гиперчувствительности к определенным стимулам и другим реакциям, способным вызвать раздражение и состояние фрустрации у родителей. «К тому времени, когда мы встречаем ребенка, выясняется, что у него наблюдались периоды долгого сердитого плача, слабое реагирование на то, что его брали на руки, низкий коэффициент развития, отсутствие или задержка появления улыбки». Проще говоря, ребенок провоцирует бессердечное обращение, создавая впечатление, что он сам такой.

11

Позвольте мне указать, что: 1) проблема касается матери, а не родителей вообще; 2) мать не бывет только благожелательной или жестокой, но одновременно и такой и другой; 3) патогенное влияние в большей степени является делом характера матери и ее подсознания, чем жестокого обращения; 4) мать может быть заботливой, и в то же время деструктивной, а может быть строгой, но не наносить серьезный ущерб развитию эго; 5) у детей из одной и той же семьи разные матери в том смысле, что не бывает одинаковых материнско-детских взаимоотношений – общеизвестно, что один из детей может быть отвергнут матерью и подвержен насилию, в то время как с другим обращаются заботливо и ласково; и 6) у ребенка, воспитывающегося в трущобах, может быть относительно поддерживающая мать, в то время как у социально благополучного ребенка мать может быть относительно деструктивной.

12

В книге «Страх быть женщиной» я рассматриваю работу Bibring и ее коллег в области психологии беременности (255). Хотя там и имеется отчетливое признание идиосинкразического влияния беременности и причастности взаимоотношений между беременной женщиной и ее собственной матерью к психическим стрессам во время беременности, выдвигается тезис, что эти стрессы являются характеристикой самой беременности – то есть, что они представляют собой специфическую кризисную фазу созревания. В данном исследовании у нас тоже есть ясно выраженное намерение реабилитировать матерей от ответственности за неврозы у их младенцев, но я не вижу, какое значение для ребенка имеет то, что его мать отвергает его и враждебно к нему относится из-за эмоционального конфликта или это происходит по причине неудачного процесса созревания.

13

В своей книге «Страх быть женщиной» я делаю предположение, что такие слова как «опасение», «испуг» и «ужас» не могут передать качественные характеристики страха младенца перед матерью. Это реакция всего организма, тревожная первобытная реакция на угрозу, которая, возможно, в последующей жизни не может быть осознанно пережита вновь без тяжелых последствий. Это можно увидеть в мгновенном разрушении защиты, как, например, при прохождении курса психотерапевтического воздействия. Пациент неожиданно в ужасе замирает, что производит на наблюдателя пугающее впечатление надвигающегося уничтожения эго или смерти. Я не думаю, что мы адекватно эмпатически воспринимаем тот ужас, в котором живут многие маленькие дети. Они чувствуют себя абсолютно беспомощными пред лицом сокрушающей уничтожающей силы, которая может поразить в любой момент, и в отчаянии прибегают к любой доступной им защите, которая для них в буквальном смысле является вопросом жизни и смерти.

14

Можно прочитать отчеты, в которых психотерапевт без сомнений принимает все, что пациент рассказывает о своем детстве, за исключением инцидентов, включающих жестокость и обольщение, которые он, несмотря на отсутствие свидетельств, доказывающих обратное, отбрасывает как «фантазии». Вначале моей профессиональной карьеры я прибегал к этому приему всякий раз, когда слышал о каком-либо особенно садистском примере материнского поведения. Теперь я жалею о том, что эти мои воспоминания не всего лишь фантазии.

15

Deutsch (46), например, делает наблюдение, что «иногда материнское эмоциональное отношение к плоду, который находится в ее теле, преисполнено жесточайших убийственных импульсов… Эти импульсы проявляют себя в общем настроении женщины, в психических и даже в психотических состояниях, в сновидениях, и так далее».

16

Flügel (264) пишет, что «анализ сновидений, случающихся во время беременности показывает, что у поразительно большого их количества главным мотивом является смерть ребенка, которого мать носит в своей утробе».

17

Эти нарушения обозначены в литературе как «послеродовые психозы». Этот термин употреблен неправильно потому, что настоящий психоз встречается сравнительно редко, хотя тревожные и депрессивные состояния очень часты. Более того, «послеродовой» предполагает причинную связь с родами и физиологическими переменами у роженицы. Такой связи нет, исключая возможные сопутствующие факторы, так как отец тоже может проявить подобное эмоциональное расстройство, также как и некоторые приемные матери. Заболевания, идентичные по содержанию и динамике послеродовому неврозу, могут появиться через несколько месяцев после родов.

18

Возможно, что в значительной мере из-за сопротивления признанию существования материнской разрушительности, доклад Chapman, опубликованный в 1959 году, был первым исследованием на тему материнской обсессии детоубийством.

19

У детей с психопатией наблюдается та же озабоченность насилием и смертью. При изучении результатов теста тематической апперцепции, предложенного таким детям, Leitch и Schafer (281) обнаружили, что эти мотивы преобладают над остальными.

20

Серьезные исследования, которые сделали Paul Schilder и Lauretta Bender и их коллеги о предмете детских установок по отношению к смерти, агрессии и тревоги, собраны в трех томах: «Детские Психиатрические Техники»; «Агрессия, Враждебность и Тревога у Детей»; и «Динамическая Психопатология Детства».

21

И снова, попытка смотреть в две стороны одновременно. Odier приводит убедительные доказательства в пользу существования внешней опасной ситуации в тревоге, фобиях и кошмарах, и в то же время пытается синтезировать идеи Фрейда и Пиаже, приписывая прототипную травму в реакции тревоги магическому мышлению ребенка.

22

Во многих случаях не требуется проникающая техника для того, чтобы объяснить иррациональные убеждения и реакции на болезнь и операцию. Я уже упоминал изучение Greenberger (101) женщин, умирающих от рака, у которых наблюдались фантазии о наказании и о злобной матери.

23

В своих ранних работах Searles приводит определение шизофрении как результата патологического симбиоза с матерью и даже предполагает, что человек становится шизофреником отчасти из-за того, что человек, имеющий чрезвычайно большое значение в его воспитании, сводит его с ума.

24

Отсутствие отца или его неэффективность отмечаются почти во всех работах, изучающих различные синдромы у детей. Отец редко играет определяющую роль в развитии у ребенка аномального поведения или синдромов, гораздо чаще он оказывает способствующее воздействие в том смысле, что или принимает установки матери через заражение или покорность, или терпит неудачу в роли родителя, особенно потому, что оказывается неспособным защитить ребенка от материнской разрушительности.

25

Во многих докладах о лечении различных клинических случаях – неврозов, психозов, делинквентности, наркомании, психосоматических заболеваний – сообщается о проблемах, возникших из-за саботажа матерью усилий терапевта. Мотивом служит не только использование ребенка во взаимоотношениях, удовлетворяющих ее цели, но и враждебное желание держать его больным.

26

То, что боль необязательно предшествует тревоге, наглядно демонстрируется развитием моделей тревоги у индивидов, от рождения не восприимчивых к боли.

27

В книге «Страх быть женщиной» (1) я пытаюсь дать описание, как в перспективе, так и ретроспективе, влиянию материнской разрушительности (или комплекса смерти) на развитие личности, приспособления и психогенные расстройства у женщин в гинекологической и акушерской сфере.

28

Этот «эффект личности» можно наблюдать даже у животных. В своих экспериментах с собаками Gantt (416) обнаружил, что внимание к животному облегчает эффект боли и других видов стресса. Даже просто присутствие человека действует успокаивающе, а если приласкать собаку, то у нее могут заметно снизиться повышенное кровяное давление и тахикардия.

29

Это утверждение вовсе не означает, что все акушерские осложнения являются психогенными и связаны с конфликтом из-за беременности. Я полагаю, что самопроизвольные выкидыши, преждевременные роды, внематочная беременность, hyperemesis, preeclampsia и dystocia во многих случаях являются результатом этого конфликта. Клиническая документация а также обзор литературы представлены в книге «Страх быть женщиной» (1). Вне зависимости от источника тревоги, показано, что она коррелирует с нарушениями в ходе беременности и родов. У беременных, имеющих высокие показатели уровня тревоги по различным тестам, наблюдается более частое количество осложнений, чем у женщин с низкими показателями (419–421).

Content

Джозеф С. Рейнгольд
Мать, тревога и смерть. Комплекс трагической смерти

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Глава 1 Значения смерти

Абстрактно-философские концепции смерти

Индивидуально-психологические концепции смерти

Резюме

Глава 2 Установки по отношению к смерти

Переменные в установках по отношению к смерти

Специфические установки по отношению к смерти

Резюме

Глава 3 Происхождение страха смерти

Источники, не относящиеся к жизненному опыту

Внутриутробное существование и рождение

Жизненный опыт как источник страха смерти

Резюме

Глава 4 Материнская разрушительность

Литература, затрагиващая материнскую разрушительность

Амбивалентные взгляды на материнско-детские взаимоотношения

Основные проявления патогенного влияния матери

Комплекс трагической смерти у детей

Резюме

Глава 5 Базовая тревога

Природа и действие угрозы в чувстве тревоги

Эквивалентность страха смерти и базисной тревоги

Резюме

Глава 6 Психопатология и психотерапия

Развитие личности

Защитные механизмы против комплекса трагической смерти

Психотерапия и первичная профилактика

Резюме

Библиография

Примечания