Мишель Роман

ВРЕМЕНА БЕССМЕРТНЫХ

«Никто не должен жить вечно, но хотели бы все».

Посвящается моей дорогой бабушке.

Пример твоей любви, навсегда в моем сердце.

1576 г. Гартман, Р. Норман и У. Гильберт открыли явление магнетизма.

1600 г. Появление термина «электричество».

1628 г. У. Гарвей изучил кровообращение млекопитающих.

1661 г. Первое понятие химического элемента.

1796 г. Э. Дженнер разработал первую в мире вакцину от оспы.

1825–1828 гг. Появляется понятие классовой борьбы.

1859 г. Ч. Дарвин теория естественного отбора.

1901 г. К. Ландштейнер открыл четыре группы крови.

1929 г. Первый антибиотик — пенициллин.

1948 г. Н. Винер создал основы кибернетики.

1988–1989 гг. Открытие гигантского магнитного сопротивления.

2015 г. Идея создания магнитных колец, как нового средства транспортировки.

2097 г. Первый удачный эксперимент замедления старения клеток живого организма.

2110 г. Дориан Блэк изобрел Яд бессмертия.

Пролог

Я всегда его любила. Я всегда сражалась за него, и пускай мои поступки не являются самыми правильными и бескорыстными, я чиста перед ним! Он еще не знает, что ждет нас впереди…

Вокруг люди, которые раньше не замечали нашего присутствия, а теперь мы одни из них. Столько софитов, раскаленных ламп и свечей; от этого света я, кажется, могу воспламениться, и все о чем думаю: он рядом! В его и моей руке по яблоку. Бессмертие близится…

Организатор жестом требует публику перед нашими глазами замолчать, и в зале Церемонии Перехода повисает магическая, полная тишина. Мое сердце замирает, я знаю, что и он сейчас не дышит. Через несколько мгновений мы станем больше чем людьми, существами подобными богу, станем прекрасными в высшей степени!

Я люблю его. Я хочу разделить с ним вечность. Пора…

Мы подносим к губам яблоки и одновременно надкусываем. Вкус яблока чувствуется только первые несколько секунд, а потом я ощущаю во рту привкус крови… Ничего уже не изменить! Выбор сделан и прежней мне не стать. Я все еще держу его руку, он все еще крепко сжимает мою в ответ. Холод заполняет каждую клеточку тела, проникает в голову! Невообразимый, потусторонний холод!

Мы становимся Бессмертными.

Глава 1

Аврора

Моей дорогой подруге.

Когда-то давно, когда солнце было ярче, а звезд на небе чуточку больше, родилась ты, моя неизвестная смертная подруга. Я почти уверенна, что ты реальный человек, когда-то живший на земле. Допустим… в году этак, две тысячи девятом… Не знаю, люблю девятки: они на одну цифру перескакивают бесконечность.

Я еще не решила, как тебя звали или в какой стране ты жила, твой цвет кожи, выбор, что носить каждый день… Понимаю, прочитав это, ты сочла бы меня странной, но поверь, в том времени, в котором живу я, все совсем иначе.

Ну, к примеру: все живущие в Византии, не имеют права носить одежду других цветов, кроме белого! Да, да, безумие какое-то. У вас ведь все было иначе, целая радуга! Просматривая старые фильмы столетней, двухсотлетней давности, я просто изумляюсь тому, каким разноцветным был ваш мир и насколько он обесцветился к моменту моего рождения.

О, Дориан Великий! Представляю, как ты читаешь мое письмо, и удивление все больше отражается на твоем лице. Наверно, какая-то околесица, верно? Ничего, со временем, с каждым новым письмом ты поймешь, вернее, поняла бы…

Давай для начала, я расскажу тебе о месте, в котором живу. Так ведь поступали в твое время — делились впечатлениями и рассказами о чем-то личном!!!? Три восклицательных знака… даже я кажусь себе странной, просто это от перевозбуждения, я бы все подчистила, убрала лишнее, то, что как думаю, тебя смутило бы, но настоящую бумагу в наше временя тяжело найти, одни персональные планшеты и прочие ультрасовременные гаджеты. Не суть важно! И так — Византия.

Один из двадцати семи бессмертных городов, второй по значимости после Олимпа. В 2200 году официально не стало ни стран, ни республик, ни прочих территориальных делений, тысячелетний уклад жизни одномоментно (в масштабах всей истории человечества) сменился новой эпохой. Эту эпоху в истории принято называть Временами Бессмертных… О, Дориан Великий, я снова отклоняюсь от того, о чем хотела рассказать… просто столько информации, которую ты не знаешь! Хорошо, обещаю, дальше буду последовательней.

Чтобы тебе стало ясно — Византия это как отдельное государство, огромное по своему масштабу, здесь проживают миллионы людей уже ставшие Бессмертными, или только готовящиеся к Церемонии Перехода (об этом позже).

Вся Византия делится на три уровня: первый и самый низший — там, где живут обычные Смертные уже не имеющие шанса обрести вечную жизнь, они выполняют всю грязную работу, и выше своего уровня никогда не поднимаются, а мы не спускаемся к ним. На втором уровне (и это в прямом смысле выше) живут состоятельные люди, чаще всего те, кто занимают посты в правительстве и чьи дети вскоре пройдут через Церемонию Перехода. Я одна из них. Ну и третий, самый высший уровень — это элита общества, богатейшие семьи Византии, чьи дома располагаются на верхних этажах небоскребов…

О, Дориан Великий, носы этих ребят подняты так высоко, что они наверняка знают как пахнут облака. Не хочу становиться похожей на них, но от меня мало что зависит… Я рождена стать Бессмертной.

Уже совсем скоро через Церемонию Перехода пройдет моя лучшая и единственная подруга Афина. Замечательнейшая девушка, божественной красоты пусть и немного ветреная (я бы даже осмелилась назвать ее легкомысленной), но она настолько мне дорога, что ради ее благополучия я бы пожертвовала своим. Знаешь почему? Она рядом со мной, когда почти никого нет. Я совсем не популярная… Не особо симпатичная, обычная такая двадцатилетняя девушка, на которую мало кто обращает внимание.

Афина другая. Полная противоположность мне. Когда она заходит в класс (не удивляйся, что в двадцать мы еще учимся, система образования так же претерпела глобальные изменения), и парни и девчонки инстинктивно оборачиваются на нее. Конечно… Золотые локоны, фарфорово-бледная кожа (словно она уже стала Бессмертной) и таинственный взгляд ярко-зеленых глаз. Все это моя Афина, дружба с которой хоть как-то выводит меня из тени.

Все дело в том, что наши семьи были дружны еще до момента нашего рождения, и, само собой мы проводили много времени вместе. Сколько себя помню, Афина была рядом, что бы со мной не происходило! Вот было бы здорово тебя с ней познакомить…

Ты спросишь, зачем я пишу это письмо воображаемой подруге из прошлого, если в настоящем у меня есть такой замечательный товарищ? Все просто: мне одиноко. Афина, конечно, моя лучшая подруга, но я чувствую, что с каждой нашей встречей она становится все дальше, мы слишком разные. И рано или поздно (в моем времени это очень относительные понятия) я останусь совсем одна.

Хочу рассказать тебе о том, что со мной случилось вчера. Собственно из-за этого мне и захотелось тебе написать, чтобы поведать то, о чем не могу сказать вслух. Есть у нас один красавчик по имени Парис, притягательной наружности парень, но совершенно искореженный внутри. В два острых слова он ставит выскочек на место, улыбкой заманивает девушек на ночь и поговаривают, в своем юном возрасте он самостоятельно обеспечил себе Церемонию Перехода, на что иные люди, вроде моего отца, зарабатывали всю жизнь. Так вот, Парис предложил мне встречаться, и я совершенно уверенна он сделал это искренне; я и раньше замечала его странный интерес ко мне. Ты скажешь: так значит радуйся, и скорее соглашайся, но… В общем… Я отказала ему.

Представляешь? А ведь в него даже Афина когда-то была влюблена, но дальше одной ночи у них не пошло. А он вдруг выбрал меня. И я задумалась: что Парис во мне нашел? И тут же появился другой вопрос: а что он искал?

Когда я ответила ему отказом, его лицо покрылось красными пятнами: уж точно этому парню не часто приходилось слышать от девушки «нет», и не найдя что еще сказать он ушел к своим друзьям. Меня в мгновение одолел страх: не совершила ли я ошибку, не отвергла ли совершенно чудесный (для большинства девушек) шанс!?

Разум болен сомнениями. Но мое сердце… оно безмолвно велит мне ждать.

Да и в конце концов: что такое ожидание для той, кому уготована вечность?

Знаешь, мне теперь не просто будет смотреть Парису в глаза; ну кто я такая, чтобы отказывать одному из самых привлекательных молодых людей Византии, надеюсь, что во время завтрашней экскурсии смогу с ним объясниться.

О, это будет интереснейшее путешествие данного курса. Мы отправляемся на Окраину Византии, к Смертным! Такое случается, поверь мне очень и очень редко.

Поговаривают, они настоящие дикари, вроде тех, что вместо одежд носят шкуры и готовят дичь на открытом огне! Ух, ты! Жду не дождусь завтрашнего дня. Наверное, нас повезут на специальных наземных транспортах, мимо их пещер, откуда они испуганно и в то же время воинственно будут выскакивать, заслышав гул двигателей. Быть может нам даже позволят взглянуть на этих бедняг с небольшого расстояния, и, увидев людей облаченных в белые одежды, дикари сочтут нас ангелами.

Да… было бы превосходно! Меня ждет увлекательное путешествие в первобытный мир.

У меня осталось совсем мало места на листке, так что я прощаюсь с тобой, как только раздобуду еще бумаги, тут же напишу об экскурсии на Окраину.

P.S. Я не сумасшедшая. Я одинокая.

Твоя Аврора.

Чернильная ручка, которой я писала это письмо, выскальзывает из моих пальцев и, описав полукруг, падает со стола. Я не спешу ее поднимать. Просто сижу без движения и думаю о человеке, которого, может быть, никогда и не существовало. Желание писать возникло будто бы из ниоткуда, словно какое-то наваждение. Случилось это, когда мы с Афиной по приглашению Париса пришли его навестить.

Афина тогда сказала, что Парис занимается чем-то совершенно уникальным, и я грохнусь в обморок от изумления. Конечно же, я была в предвкушении и согласилась пойти с ней (тогда я еще не знала, что вскоре он попросит меня встречаться и я, даже к собственному удивлению откажусь).

После занятий мы сели в магнитомобиль Афины, и она помчалась по тринадцатому транспортному кольцу к вершине здания Свободы, где располагались апартаменты Париса. Вообще-то слишком разгонятся на магнитомобилях нереально, но обезбашенные богатенькие детки вроде моей Афины, незаконно устанавливают двигатель, работающий на закиси азота, отчего мирно передвигающийся мобиль, начинает гнать по дороге.

Мы мчались с такой скоростью, что мне казалось, будто наш магнитомобиль вот-вот соскользнет с дороги и понесется вниз, с этой чудовищной высоты. Даже хотелось, чтобы нас, наконец, остановили Стражи, и мое сердце в груди перестало так колотиться.

Я жутко боялась, но в то же время ощутила незнакомое мне раньше ощущение свободы и полета. Словно бы привычный мир, в котором я жила, на какие-то минуты лишился своих границ, и я узнала что-то совершенно новое.

Когда мы влетели на платформу стоянки, и движение, наконец, прекратилось, Афина взглянула на меня с улыбкой, а я просто сидела с открытым ртом, в глазах выступили слезы восхищения, пальцы продолжали впиваться в приборную панель. Установленный в магнитомобиле датчик, отслеживающий физические параметры водителя и пассажиров, сработал мгновенно, наверняка забеспокоившись из-за моего учащенного сердцебиения, и предложил вызвать медицинскую помощь. Я расхохоталась, теперь уже немного оправившись от сумасшедшей поездки.

— Никогда! Никогда! Никогда больше, не смей так делать! — спрятав раскрасневшееся лицо в ладони, приказала я Афине. Подруга переключила мобиль в автономный режим и развернула водительское кресло, оббитое белой кожей ко мне.

— Брось, Рори, я знаю лица людей, которые тащатся от быстрой езды, что-то вроде фетиша и ты одна из них. Черт, да ты еще та кайфовщица! — она иногда так смешно разговаривает, словно играет роль крутого бандита из старинных фильмов, что носили на голове повязки и имели на коже десятки татуировок. Когда флиртует с парнями, она другая, вся из себя такая кошечка, но со мной она может не претворяться и просто дурачиться, когда ей вздумается.

Будет жаль, когда все это пройдет.

— И ни капли я не кайфанула — я попыталась сымитировать ее манеру речи, но вышло не слишком удачно — Я думала: еще круг и описаюсь!

— Рооррри! Тебе уже двадцать, ты, мать твою, скоро станешь Бессмертной, понимаешь Бессмертной, что нереально круто, если хорошенько задуматься, а ты продолжаешь вести себя как тринадцатилетка! Ты просто убожество, тушите свет, как говорится! — махнув на меня рукой, Афина схватила с заднего сиденья свою исключительно божественную дизайнерскую сумочку, украшенную белыми камнями и покинула салон мобиля.

Конечно, она шутила. Ничего такого она не имела в виду, обзывая меня убожеством (чтобы это понимать, нужно очень хорошо знать Афину), но я все равно задета. Не из-за самого слова или той надменности, с которой она это произнесла…просто…это показалось мне правдой. Я убожество. Совершенно нескладная, малосимпатичная, глупая девчонка, перепугавшаяся до смерти быстрой езды.

— Уж и не знаю теперь, стоит ли показывать то, чем занимается Парис. — снова примерив образ гангстера, бросила Афина слова, возвышаясь надо мной, будто готовая вот-вот нанести удар.

— Если хочешь, я могу поехать домой… — волочась позади нее, тихо предложила я.

Подруга, даже не обернувшись, сделала странный жест рукой, вроде давая понять что ей, в общем-то, наплевать. Мы шли, не разговаривая до самого лифта, клацанье острых каблуков Афины нарушало тишину пустой стоянки. Я смотрела на нее со спины и чувствовала, как зависть шевелится внутри меня, с каждым ее непринужденным движением я понимала, что она лучше. Красивей. Остроумней. Храбрее… Понимаю, что не должна этого ощущать, ну или хотя бы стараться перестать думать так, но от этого мое отвращение к себе только возрастало.

Меня вообще кто-нибудь полюбит? Нравлюсь ли я людям?

В кабинке лифта пахло чистящим средством. Такой идеальный, мягкий запах, как будто говорящий о том, что все в порядке, все под контролем, и я…я…

Я не хочу этого чувствовать, весь этот контроль меня приводит в бешенство! В моей душе стал зарождаться бунт, и причина его мне была совершенно неясна, но одно я могла сказать точно: я хочу все изменить.

— Церемония уже скоро. — заговорила Афина, пока лифт мчал нас на верхний этаж здания Свободы. — И я хочу прочувствовать все по максимуму. Сама же знаешь, на курсах нам рассказывали о том, что будет, происходит с нашей психикой, после Перехода.

— А ты прочувствовала еще не все? — стараясь вложить в слова иронию, подначила я.

— Как-то страшновато смотреть в лицо вечности. Я изменюсь… Может быть, даже стану по-другому смотреть на привычные вещи. — Афина говорила искренне, не прячась за неестественностью, и я разделяла ее опасения. Они были мне понятны, потому что я сама до сих пор не была уверенна, хочу ли совершать Переход.

— Ты можешь отказаться. Пока еще не поздно.

— Не говори глупостей, Рори, сама знаешь, сколько это стоит! — она тут же стала прежней, в мгновение, убедив себя в циничности.

Лифт плавно остановился, и за раскрывшимися дверьми показалась прихожая дома Париса. Афина вышла, я за ней. Квартира просто с ног сшибательная: наполненная светом, с минимумом мебели. Из-за огромного количества панорамных окон складывается такое впечатление, что стоишь на вершине холма и твоему взору открыта вся Византия с ее величественными зданиями и переплетением магнитных колец. Я бы смогла жить в этом доме!

Из дальней комнаты вышел Парис и, разминая плечи, направился к нам. На нем лишь узкие светлые брюки — похоже верхняя одежда у него не в фаворите. Парис отлично сложен; при ходьбе мускулы напрягались, от чего он выглядел сверхмужественно. Как сказала бы Афина: «чистый секс». Поймав себя на том, что любуюсь его торсом (причем слишком откровенно), поспешно отвела взгляд. Но как только он оказался рядом с нами, мне пришлось взглянуть ему в глаза, приветствуя.

Парис смотрел на меня в упор. Так, словно ждал давно. От этого я почувствовала себя неуютно, но глаз не опустила. Он очень и очень привлекательный молодой человек, одни милые ямочки на щеках чего стоят! Но главная его ловушка — глаза. О, Дориан великий, он даже с тобой мог бы посоревноваться за звание красавчика!

— Ух, ты! У нас намечается вечеринка? — криво улыбнувшись, спросил парень, окинув нас обеих игривым взглядом.

— Только если ты обещаешь не надевать рубашку. — прильнув к груди Париса, мягко сказала Афина (облапав наверное все восемь кубиков его пресса).

Парень будто смутившись, отстранился от моей подруги, хотя это совершенно не соответствовало его репутации дамского угодника. Он, занервничав, стал искать моего взгляда, но я не хотела встречаться с ним глазами, наверное, подсознательно я уже знала, что он ко мне не равнодушен и его симпатии я не разделяю.

Он сделал жест рукой, приглашая нас пройти в огромную гостиную, в которой центральное место занимала исполинского размера люстра, весящая не на потолке, а приделанная к полу. Зрелище весьма необычное, и входя в гостиную впервые, складывается обманчивое впечатление, что мир вдруг повернулся вверх тормашками. Про себя я подумала о том, как выглядит эта комната в часы сумрака, когда приходится зажигать свет и люстра пылает тысячами лампочек, превращаясь в маленькое солнце.

— Не тяни! Показывай уже свою чудо-машину! — плетясь позади Париса, заныла Афина.

Я шла за ней, молча разглядывая причудливое жилище моего старого знакомого. Мне казалось совершенно необычным то, что я узнаю его жизнь изнутри только сейчас, хотя знакомы мы уже довольно давно. Узнавать человека оказывается все равно, что читать интересную книгу, вот только чаще всего обложка не соответствует содержанию.

Вслед за Парисом мы вошли в небольшую комнату, подсвеченную четырьмя напольными лампами, центральное место занимало внушительных размеров кресло с мигающими позади датчиками. Афина разочарованно выдохнула, она явно ожидала увидеть что-то более впечатляющее.

— Это и есть та самая, невероятная технология? — девушка сделала несколько шагов к оббитому черной кожей креслу, но Парис резко ее остановил.

— Это только средство. Главное то, что оно может тебе подарить! — он отпустил ее и, приглашая, указал раскрытой ладонью на сидение.

Недоверчиво оглядев кресло опасного цвета, (черный считается враждебным) Афина осторожно в него опустилась. Скорее всего, слова Париса о том, что не нужно недооценивать его новообретение, подействовали, потому что девушка выглядела весьма напряженной.

— А что вообще со мной должно произойти? Я кайфану? Или поучаствую в групповушке, при этом оставшись нетронутой? — иногда, когда Афина говорит, мне хочется провалиться сквозь землю от неловкости.

— Нет, детка, тебе просто нужно будет вообразить себе что-нибудь. — Парис осторожно надел Афине на глаза черную маску, на подобие той, что используют для сна и что-то переключил позади спинки кресла.

Я ждала. Не знаю, что я воображала может произойти. Может быть, как стены в мгновение ока исчезнут, и мы окажемся посреди дикой природы, той, о которой нам рассказывают на курсах природоведенья. Как животные всевозможных форм и размеров будут отовсюду на нас таращиться, прячась за высокой травой и пальмами…

А может все вообще должно происходить совершенно не так. Вдруг, как выразилась Афина, эта самая «чудо-машина», работает по другому принципу, и, скажем, превращает человека в нечто сверхъестественное! И Афина могла бы превратиться скажем в…в покрытое язвами чудовище!

Пора было понять, что я слишком увлекаюсь чтением старинных сказок.

Я внимательно следила за выражением лица подруги, за ее ерзаньем в кресле. Поначалу все было вполне обычно, она, кажется даже, собиралась вновь отпустить одну из своих сальных реплик, но в секунду девушка напряглась всем телом, губы ее стали медленно расползаться в улыбке. Что она видела? Я могла только догадываться. Афина вертела головой, словно следила за чем-то интересным невидимым взором, я прикусила губу, чтобы не начать задавать рвущиеся наружу вопросы.

Обратив внимание на Париса, заметила, как довольно он улыбается, должно быть ему очень льстило, что он обладает данной технологией, суть которой для меня по-прежнему оставалась загадкой.

Блуждания Афины в видимом только ей одной мире, похоже, завершилось, потому что Парис снова что-то переключил за спинкой кресла и медленно стянул с лица девушки маску. Улыбка так и осталась приклеенной к ее губам. Глаза подруги сияли восхищением, она словно бы еще не отошла от сна, с удивлением рассматривая комнату, в которой будто впервые очутилась.

— Уау-у-у-у! — приходя в себя, протянула Афина. Она смотрела на меня, говоря: ты не представляешь, что со мной только что произошло.

— Ну и как, впечатляет? — улыбаясь одним уголком рта, самодовольно поинтересовался Парис. Он стоял в нескольких шагах от меня, и при желании я даже могла бы почувствовать, как пахнет его тело, но даже от одной мысли об этом мне стало неловко за себя.

Да что со мной не так? У меня никогда не было парня, гормоны должны сходить с ума при одном лишь взгляде на этого красавца, но я словно заблокирована.

— Что это было, а? Черт возьми, я словно бы…я… это было как взаправду!

— Это и было взаправду, только целиком в твоем сознании. Что ты представила? — скрестив руки на груди, полюбопытствовал парень.

— Помнишь урок природоведенья, когда нам рассказывали о Сакуре и ее цветении? — обратилась Афина ко мне. Я утвердительно кивнула. — Почему-то я представила именно эти сады, запах исходящий от лепестков, солнце, проблескивающее сквозь ветки! И я очутилась там, всем телом я чувствовала, что нахожусь в этом месте, могу поклясться, что дышала тем ароматным воздухом! Твою ж мать, Парис! Что ЭТО, машина времени, телепорт?

— Пока я не изучил эту штуковину полностью, не могу ответить точно. Но знаю наверняка, что это ловушка сознания, что-то наподобие обычной проекции.

— Но я ведь… — начала Афина. — Эй, красавчик, я что, была подопытной в твоем чудо-кресле?! — изобразила злость подруга.

Парис предложил и мне попробовать себя в иллюзорной реальности, но я вежливо отказалась. Правда, возвращаясь домой, я всю дорогу представляла себе, где хотела бы очутиться. Даже начала размышлять о том, так ли нереально это путешествие, ведь на курсах по современной философии, нам говорили о том, что ничто не проходит бесследно и каждая мысль может стать материальной.

Тогда-то я и придумала писать письма другу из прошлого, а потом принести письма с собой в кармане брюк, когда отважусь сесть в чудо-кресло Париса. А вдруг мои послания, прогулявшись по вселенной, дойдут до адресата? Никто бы и никогда не стал думать о подобном, но я не все.

Я слышу, как папин магнитомобиль въезжает на платформу, а через пару минут открываются двери лифта и он вваливается в гостиную. Он снова в этом своем, странном состоянии: на одну половину заполнен печалью, на другую спиртным.

Первые годы после смерти мамы и брата, он держал себя в руках, полностью ушел в работу и мы почти никогда не разговаривали о случившемся, но чем старше я становилась, тем тоньше оказывалась его броня, отделявшая от горя.

Лет в шестнадцать-семнадцать я остро нуждалась в общении с ним, мое ощущение полного одиночества с каждым проходившим днем казалось нестерпимее. Я пыталась заговорить, наваждением стала идея узнать все о гибели моих близких, это начало пугать даже меня саму, но папа оставался немногословным. И я сдалась. Со временем прошел и страх одиночества, и желание во что бы то ни стало узнать детали трагедии. Мои чувства словно бы на время исчезли, уступив место обычным правилам будних дней. Так оставалось до того самого момента, как я взяла в руки чернильную ручку и положила перед собой листок бумаги.

Почему это стало так важно для меня? Чем это стало для меня?

Отец, молча, проходит через всю гостиную и падает в объятия огромного дивана, оббитого искусственной белой крокодиловой кожей. Теперь он делает так очень часто; раздвигает шторы, закрывающие панорамное окно и, не говоря ни слова, смотрит на мерцающие в темноте высотки Византии. Я почти слышу как не спеша, одна за другой в его голове шагают мысли. Какие тайны живут в его черепе, сколько правды о гибели мамы и брата таиться в недрах его сознания?

Я никогда не задаю вопросов. Папа живет в своем безмолвном мире, а я в своем. Ужин я готовлю сама, как раньше делала для него мама, заказывать еду в Службе Питания для нее было неприемлемо.

Разогреваю и подаю тарелку с овощами и курицей отцу. В его правой руке бутылка с пойлом (хотя конечно нельзя так обзывать дорогое виски), и первые секунды он не уделяет моему ужину должного внимания, но заметив, что я жду пока он начнет есть, папа берет тарелку из моих рук.

— Какие-то мы с тобой слишком молчаливые. — вдруг констатирует он. — А с другой стороны, почему все и всегда должны без умолку трепаться?

Я присаживаюсь рядом с ним и стараюсь увидеть Византию его глазами, через толщину его мыслей. Что-то важное должно прозвучать из его уст. Я чувствую.

— Я всегда хотел подарить тебе главное — вечную жизнь и молодость. Я работал как проклятый, шел на должностные преступления, даже воровал… Церемония Перехода великое и жестокое событие современности. Как прекрасно знать, что твой ребенок сможет жить вечно и как жестоко понимать, что тебе может не хватить денег, за это заплатить.

Папа надолго взял паузу. Мое сердце учащенно бьется, угрожая разогнаться до такой скорости, что пробьет грудную клетку и выскачет наружу. Я боюсь того, что он мне может сказать, я, словно вхожу в такую причудливую комнату, выхода из которой мне уже не найти.

— Аврора, я официально заявляю, что твоя Церемония Перехода состоится. Сегодня я все оплатил, тебя девочка моя, ждут тысячелетия! Скоро ты станешь Бессмертной.

Отец прижимает меня к себе и торжественно улыбается, я вижу его искривленное отражение в стекле окна напротив. Я словно забываю, как дышать. Воздух точно бы навсегда исчезает из моего мира.

Бессмертие… Вечность в одиночестве?

Глава 2

Аврора

Открываю глаза. Будильник не звонил, но я по привычке просыпаюсь рано. Уходя, папа поднял жалюзи, и теперь яркий белый свет затапливает комнату. Какие-то секунды я вспоминаю, кто я такая, какой жизнью живу и, последнее, из того, что помню.

Моя Церемония Перехода состоится…

От этого ослепительно-тяжелого света, мне кажется, я задыхаюсь, словно тяжелые прямые лучи уничтожили весь кислород. Прогнав воспоминания о сне, сажусь в кровати и принимаюсь размышлять о том, что меня ждет.

Совсем скоро мне исполнится двадцать один год, а значит, настанет время, когда я смогу стать Бессмертной. Можно было бы, конечно, сделать это и раньше; некоторые совершают Переход в двадцать и даже девятнадцать, но никогда позже. Обусловлен такой запрет тем, что к двадцати одному году человеческое тело на пике своего развития, мы достигаем золотой середины нашего взросления, и Яд Бессмертия действует. А если принять яд позже…

Лично я никогда не слышала ни от одного своего знакомого, что конкретно произойдет, но уверенна на все сто процентов — хорошо это не кончится.

Церемония Перехода существовала уже тогда, когда отец и мама были юными, но их семьи не могли позволить себе оплатить бессмертие. Поэтому мои родители потратили всю свою жизнь на то, чтобы мы с Дио совершили Переход и если бы не страшная трагедия (деталей которой я до сих пор не знаю), очень скоро заветная мечта предков обязательно бы исполнилась.

А так… все разделилось надвое, и их мечта исполнится не полностью. Мама. Дио. Папа. Единственные по-настоящему близкие мне люди, либо уже ушли, либо скоро уйдут… Анализируя это, я понимаю, почему так сильно неуверенна в том, что хочу обрести вечную жизнь.

Вечность! Никто толком не вдумывается в это слово, а ведь оно гораздо масштабнее и ужаснее чем, кажется. Все равно, что изо дня в день питаться только одной овсяной кашей, сидеть в одной пустой комнате, ждать понапрасну дорого человека, который никогда не придет. Удивляюсь иногда консервативности своих взглядов, но я считаю, что мы не должны жить вечно, что это противоестественно… У всего есть начало и у всего должен быть конец. А так, бессмертие — это дорога к цели, которая вдруг стала бесконечной. Тоскливо, если вдуматься.

Чем дольше держу свое тело в постели и углубляюсь в размышления, тем осознанней становится решение отказаться от Перехода. Пусть я и одна из немногих, кому предоставляется шанс жить вечно, но мне он не нужен. Жить и проживать жизнь — это очень и очень разные вещи. Интересно… из всех этих Организаторов Церемонии Перехода, правителей, властей, и тех, кто обрел вечную жизнь, хоть кто-нибудь однажды задумывался о том, что могло бы ждать после смерти, если бы они остались обычными людьми?

Неужели ни один из них не оставил места для Бога, для рая? Неужели никто больше в этом мире не боится и ему незачем просить высшие силы о прощении? Какая-то ненастоящая жизнь окружает всех этих «персонажей»; притупленные чувства, в буквальном смысле отравленные тела, одинаковые белые одежды… Ненастоящие! Я же хочу другой судьбы для себя, но… все больше начинает казаться, что твердая поверхность под моими ногами осыпается, и я очень скоро сорвусь.

На прикроватном столике требовательно мерцает планшет, что означает: мне пришло новое сообщение. Это может быть только один человек. Откидываю в сторону одеяло и беру в руки гаджет. Кликаю на послание, и передо мной появляется трехмерная проекция лица Афины.

— А ты симпотяжка по утрам! Только не отвечай мне, сначала почисти зубы! — подруга притворно морщится. Я даже не пытаюсь отвечать, связь односторонняя. — Надеюсь, ты еще в кровати, потому что новость сногсшибательная! Парис и его приятели пригласили нас в Неон! Можешь поверить?! — голограмма слегка искажается, когда Афина победоносно начинает пританцовывать, отчего ее лицо расползается на пиксели. — Сегодня в семь. И надень то платье, которое я подарила тебе на двадцатилетие!

Девушка игриво подмигивает и проекция исчезает. Почти минуту я сижу без движения, осознавая сказанное Афиной. Нас пригласили в самое потрясающее, самое элитное питейное заведение Византии! Обычно там развлекаются только новообращенные Бессмертные, ну или те, кто живут на третьем уровне и должны вскоре пополнить ряды «перешедших». Ребята на курсах то и дело треплются о том, как им хочется побывать в Неоне и попробовать «Фликер» — фирменный напиток заведения, имеющий чуть ли не наркотический эффект.

Так же попасть в Неон многие хотят и потому что, знакомства, заведенные там, гарантируют тебе поддержку в «верхах» и возможность получить хорошо оплачиваемую должность. А уж силу денег в Византии нельзя переоценить! Но ко мне, дурманящие голову напитки, престижные знакомства и прочая ерунда не имеют никакого отношения, я хочу попасть в Неон только по нескольким причинам.

Первая — это доказать самой себе, что не хочу стать частью одной из этих привилегированных ячеек общества, а вторая вытекает из первой: как можно ближе пообщаться с прошедшими через Церемонию Перехода и понять наконец, кем становятся эти люди.

И люди ли они еще?

Когда я прохожу мимо кабинета отца, я замечаю что его тачпад включен и неяркий свет стелется по темным стенам. Должно быть, отец не заходил в свой кабинет еще со вчерашнего дня — оконная панель опущена — но тогда не ясно, почему включен его компьютер.

Я отбрасываю этот вопрос и иду, куда и направлялась — в столовую. Наливаю кофе, делаю тосты с ананасовым джемом и сажусь напротив панорамного окна.

Вид умопомрачительный: грандиозных размеров тучи, наконец-то поглотили солнце, и на Византию опустился, словно бы ядовитый туман, разъедая верхние этажи жилых комплексов. Кольца магнитных дорог, огибающие весь гигантский город, так же наполовину исчезли в серой пелене, а те части, что видны, напоминают щупальца неимоверных размеров осьминога.

Я словно смотрю самый дорогостоящий трехмерный фильм на земле, где чудище-исполин напало на удивительной красоты город. Мои фантазии живут еще какое-то время, пока их резко не уничтожает одна мысль, ворвавшаяся в голову: папа не забывал выключить тачпад! Его данные взломали, ну или еще до сих пор взламывают…

Резко вскакиваю со стула и тарелка с тостами, падает на пол, разлетаясь на кусочки. В груди загорается огонь, будто я вот-вот разгадаю какую-то загадку, о которой даже никогда не слышала. Пулей вылетаю из столовой и несусь к отцовскому кабинету, уже на пороге задеваю мизинцем дверной косяк, и наинеприятнейшая боль поражает правую ногу. Я стону, попутно выплевывая ругательства но, даже прихрамывая, ковыляю к рабочему столу отца.

На экране планшета появляются и тут же исчезают какие-то кодовые числа, странные слова. Всплывают и пропадают ярлычки рабочего стола. В этот самый момент, когда я зависла над отцовским компьютером, кто-то неведомый поглощает информацию.

Секунды я стою в полной растерянности, а потом принимаюсь стучать по экрану пальцами, в надежде хоть что-то изменить. Вывожу на главный экран панель, отвечающую за перезапуск системы, но бесконечно всплывающие информационные строки не дают мне возможности хоть что-то предпринять. В голове, параллельно моим тщетным попыткам остановить взлом, появляется сам собой вопрос: почему это меня напугало? Ощущение очень похожее на страх; словно в дверь моего дома стучит незнакомец.

Нет, здесь есть что-то еще. Волнение за отца? Я тут же строю догадку: кто-то хочет совершить на него покушение из-за его должности и сейчас занимается сбором информации.

Главная панель — Режимы системы — Перезапуск.

Ошибка.

Черт возьми!

Внутри меня начинает разгораться паника, я и сама не понимаю, отчего так взволнованна, но сознание, словно переводчик, принимается расшифровывать посылаемые чувствами сигналы. Страх? Предчувствие? Острый параноидальный приступ? Возможно все вместе, но я склонна определить это, как предполагаемый подвох.

Что-то похожее, по крайней мере! Будто бы я заметила несоответствие на двух идеально похожих картинках. И тут приходит одна единственная мысль: сейчас или никогда, я должна вырубить эту штуковину! И прежде чем я хватаю со стола гаджет и бросаю его на пол, замечаю последний всплывший файл на экране планшета — оповещение от дирекции школы о том, сколько продлится экскурсия на Окраину и список учеников.

Планшет на уровне груди. Делаю взмах, и электронная пластина разлетается об пол.

Значит, они (кто бы эти «они» ни были) искали информацию о завтрашней экскурсии моего курса. Но зачем вообще кому-то это может быть нужно? Ни один стоящий ответ не приходит в голову, но отослать только что произошедшее событие на задворки памяти, я не могу.

Единственное решение, которое в данный момент я могу принять — занять выжидательную позицию, и просто ждать еще какого-нибудь сигнала. В любом случаи, кто бы что ни затевал, им вряд ли удастся добраться до меня (если вообще есть такая цель).

Нас будут сопровождать несколько охранников и Стражи из числа Бессмертных, экипированные электро-перчатками. А уж эта самая перчатка, остановит любого, разрядом в несколько ампер. Ее действие я видела по телевиденью, когда транслировалась одна из Церемоний Перехода; в церемониальный зал ворвался революционер из числа противников Перехода и совершил покушение на кого-то из граждан, но его остановил Бессмертный, просто отправив разряд в бунтаря. Через секунду потерявшего сознание мужчину выволокли из зала и Церемония продолжилась.

Если я стану Бессмертной, как символ господства и могущества мне тоже будет вручена электро-перчатка.

Хоть как-то отвлечься от мыслей о «заговоре», я решила книгой. Конечно, не бумажное издание (размечалась), но сути это не умоляет. Моим любимым жанром с детства — остаются сказки. И пусть, я, наверное, уже слегка старовата для такой литературы, но поделать с собой ничего не могу. Порывшись в электронной библиотеке, наткнулась на произведение под названием «Снежная королева». Даже ладони вспотели, и сердце стало биться учащеннее. Глупость какая-то, наверное, сказало бы большинство из моих знакомых — из какого ты века? Что за чокнутая будет читать сказки в двадцать лет и дрожать от того, что нашла новую!?

Но что я могу с собой поделать… Эти прекрасные творения забирают меня из реальности, в которой я не счастлива.

Не хотелось, конечно, переставать читать, но так я смогу оставить еще и на завтра.

На часах 17:05, пора приниматься за готовку. Сегодня хочу порадовать отца морепродуктами; бросаю в кипящую воду креветки, затем ставлю на плиту другую кастрюлю, в которой готовлю суп с кальмарами и осьминогом. Специально не включаю вытяжку, мне хочется чувствовать все эти запахи, складывается странное ощущение, будто вечером соберется вся моя семья, и я порадую их вкусным ужином. Вслед за этой фантазией в голову просачиваются воспоминания. Они дороги мне, но сердце сжимается от боли.

Я все еще помню, как пахли мамины волосы, когда она выходила из душа и не успев высушить голову, шла в комнату к нам с братом. Наверное, у нее был шампунь с запахом лесных ягод, потому что она пахла земляникой и свежей травой… Она спрашивала меня: — «Что ты читаешь?» А я почему-то всегда стеснялась и убирала электронную книгу под подушку.

Она улыбалась… Как же красиво улыбалась моя мама… Я не кривлю душой: не раздумывая, отдала бы бессмертие в обмен на возможность еще раз увидеть, как ее лицо озаряет улыбка! Вот бы, еще хоть однажды почувствовать, как ее нежная рука проводить по мои волосам, касается щеки…

Грудь сжимает так, словно я получила удар ногой. А голову все продолжают топить воспоминания.

Дио был сорванцом. Всегда непослушный, задающий множество вопросов. Помню, как он все мечтал поскорее начать водить магнитомобиль, ему тогда было не больше тринадцати, а я совсем малышка… Безусловно мобиль одно из самых безопасных средств передвижения современности, но отец все равно не позволял ему прокатиться. И тогда, однажды ночью, он прокрался на платформу и угнал отцовский мобиль. А я проследила за ним и напросилась прокатиться.

Теплота разливается где-то в области живота, но она имеет оттенок тоски. Тяжелейшей. Трудно дышать, я изо всех сил цепляюсь за столешницу, на которой разложены продукты для готовки, но, кажется, это не помогает. Я все помню, помню…

Он визжал от восторга, тыкал пальцами по всей приборной панели и даже умудрился опустить крышу магнитомобиля, отчего в салон ворвался поток теплого летнего ветра. Думаю, ехали мы совсем на смехотворной скорости, но тогда мне казалось, что мы мчимся, словно гончие псы, куда-то за приключениями, оставив родителей дома…

Это было замечательно, потому что на соседнем сидении находился мой старший брат, он искрился от восторга, и я знала, что все будет хорошо.

Ему тогда здорово влетело: когда мы стали спускаться ниже по кольцам, нас остановили Стражи. Я тогда, глупая, все боялась, что родители обозлятся и на меня, и в наказание отберут электронную книгу (сокровище из сокровищ), но они посчитали, что брат взял меня с собой по собственному решению. Я промолчала.

Каким взрослым он сейчас бы был! Наверняка настоящим красавцем, сравни с Дорианом Блэком. Бессмертный. Навсегда оставшийся рядом со мной, чтобы защищать свою глупенькую младшую сестру…

Что-то громко бухает, а после раздается громкий тревожный сигнал.

Я обнаруживаю, что скрючилась на полу и мой ужин, давно сгорел, поэтому и сработала система безопасности дома. На пару минут все вокруг перестало работать, погасла даже аварийная лампа за панорамным окном. Я ощущаю себя переболевшей какой-то серьезной болезнью — слабость не дает подняться на ноги. Я все еще сижу на полу, медленно отпуская из сознания лица двух моих близких людей. Не могу поверить, что начинаю их забывать! Забывать, как они выглядели в реальности: форму подбородка, линии скул… Такие простые вещи.

Почти полностью прейдя в себя после такой неожиданной молчаливой истерики, я смотрю на часы и понимаю, что прошел целый час. Через сорок минут за мной заедет Афина, и мы отправимся в Неон, а ужин для отца так и не готов. Впадаю в панику, начинаю метаться из комнаты в комнату, выискивая то самое платье, о котором упомянула подруга, вспоминаю, где хранится моя косметичка (раньше я ею не пользовалась, так что понятия не имею, куда ее подевала) и попутно насухо вытираю заплаканное лицо.

У меня такое ощущение, что время становится тем сам самым песком, что отсчитывает мгновения в особенных часах.

Решаю проигнорировать косметику, для приличия провожу кисточкой по ресницам и в мгновение, они становятся густыми и черными. Превосходно! Далее надеваю платье по совету Афины, кряхчу, когда стараюсь протиснуть оба плеча в маленькое отверстие для головы.

Пффф! Такое впечатление, что все оборачивается против меня, точно начата холодная война.

Наконец могу посмотреть на себя в зеркало. Делаю это в маминой комнате. Она купила на аукционе превосходное старинное трюмо из орехового дерева, резные стебли которого выкрашены в золотой цвет. Подходя к зеркалу, замедляю шаг. Впервые я удивляюсь тому, как неплохо выгляжу.

Из-за инновационной косметики, мои глаза кажутся огромными, а платье цвета первого снега, превосходно сочетается с моей чуть загорелой кожей (мамины гены). Смущает во внешнем виде лишь одно: словно выцветшие на солнце волосы, падающие на лоб и плечи, точно намокшие пакли. Я тут же принимаюсь собирать их в пучок, полностью откидывать за спину, зачесывать на один бок, но непослушные пряди словно имеют собственный характер.

Ну, хватит! Из-за моих попыток придать волосам хоть какой-то подобающий вид, становится только хуже. Оставляю все как есть. В моем распоряжении еще минут пятнадцать, трачу это время на оформление заказа в Службе Питания.

Это уже сам по себе нонсенс! Еще никогда после смерти мамы, я не подавала отцу заказную еду. Задумываюсь над этим. Делаю только один вывод — мне плевать! Не на отца конечно, но на весь уклад моей жизни.

Что это со мной сегодня? Странные перемены незаметно, но неумолимо меняют мой характер.

Примерно через семь минут после звонка в Службу Питания, курьер въезжает на платформу и оставляет у входа аккуратно разложенную по пакетам еду. Отцу даже не придется ее разогревать, термоупаковка сохранит ужин горячим. Вот он удивится еде по доставке! Или даже не заметит…

Еще пара минут до приезда Афины. Я сижу в прихожей, выходящей на подъездную платформу, над головой стеклянный потолок, и я вижу, как высоко, на третьем уровне по кольцевым дорогам катятся магнитомобили. Я чувствую себя спокойно, нет волнения из-за предстоящей вылазки в Неон, что-то другое беспокоит меня глубоко внутри.

Предвкушение! Да, это именно оно, я будто предвижу, какое-то грандиозное событие, ожидавшее меня, целую жизнь. Сначала я слышала только эхо этого самого предстоящего «чего-то», но прямо сейчас оно так близко, что меня начинает потряхивать. Никогда такого не испытывала, да и испытывал ли кто-нибудь вообще? Это по правде? Или я только выдумываю?!

Меня накрывает тревогой, я отнимаю руку от поверхности дивана и замечаю, что оставила на бежевой коже влажный след. Сердце наращивает ритм, отчего я хватаю воздух ртом. Да что это, черт возьми!? Я ведь точно уверенна, что не переживаю из-за гулянки с Афиной, но тогда какая причина?

Тревога улетучивается, как только на платформу въезжает мобиль подруги. Я не даю ей возможности даже выйти из салона, прямиком иду к ней. Если бы мы растянули момент нашей встречи, она обязательно зашла бы в дом и уговорила меня накраситься, чего мне совершенно не хочется.

— Готова втыкнуться? — так она называет прием Фликера, имеющего наркотическое воздействие.

— И тебе привет, Афина. — в моей голове всегда столько вариантов как ей ответить, но я никогда их не применяю.

Ни с ней, ни с кем бы то ни было. Они даже не представляют, что творится в моей голове, потому что я прячу этот мир за маской застенчивости. Нет, это ни притворство, просто я еще не нашла причину, зачем мне рассказывать людям, что на самом деле происходит внутри меня.

— А ты миленькая. — хвалит подруга, щипнув за правую щеку, как маленькую девочку. — Кто бы мог подумать, что такое святое дитя как ты, окажется расхитительницей сердец! — Афина коварно улыбается, и ее красные губы кажутся еще привлекательнее.

— Что, Парис уже наябедничал? — задаю я вопрос, отмечая, какое отвращение стал вызывать старый знакомый.

— Уоу, полегче, детка! А то заискришься! — примирительно вскидывает подруга руками. Кажется, и правда, удивившись моему настрою.

— Перестань. Что мне уже и позлиться нельзя? — накинув ремень безопасности, буркнула я.

— Вообще-то нельзя. На что ты злишься-то, а?! Шикарный кусок мяса возжелал тебя, а ты воротишь своим миленьким носиком! В тихом омуте… Старая, но мудрая поговорка! — она ехидно фыркает, будто даже довольная моим поведением и выруливает на восемнадцатое магнитное кольцо, уходящее высоко вверх.

Платформа перед клубом Неон заставлена самыми разными, но очень дорогими магнитомобилями. Не знаю, как Афине удалось припарковаться.

Она выходит, я за ней. Вокруг куча молодежи, все в белом, одежда одна из самых шикарных в Византии, настоящий модный показ! Стараюсь не пялиться на людей, но выходит с трудом, так и тянет посмотреть на какую-нибудь молоденькую старлетку, что уже засветилась в рекламе.

Эти люди прекрасны без преувеличения, а что с ними будет после Перехода? Юные боги, уже осознающие свое величие.

В очередной раз одергиваю себя и перестаю пялиться, тупо следую за Афиной. Подруга то и дело, машет кому-то, кидает фразу в ответ на чей-то комплимент. Она здесь как рыба в воде, это ее высшее общество, я же абсолютно не понимаю, что здесь делаю, но домой не прошусь — интересно посмотреть, что будет дальше.

У самого входа в Неон, за «вип-столиком» под открытым небом расположился Парис и его компания. Я знаю только нескольких из них, они ходят со мной на курсы. Стоило им нас заметить, как разговоры в полный голос прекратились, и началось секретное перешептывание.

— Слушай, что бы Парис ни выкинул, я не буду иметь к этому никакого отношения. — неожиданно предупреждает меня Афина.

И тут я начинаю чувствовать мерзкое волнение, имеющее конкретное отношение к понятию — стыд.

Что такого Парис может мне сделать? И это из-за того, что я не захотела стать его девушкой?

Мы уже возле ребят. Высокомерные улыбки направлены только в мой адрес, но я будто ничего не замечая, буднично отвожу взгляд, рассматривая огромные светящиеся двери Неона. Афина здоровается с каждым, о чем-то шутит, а я с трудом продолжаю стоять под натиском всех этих недобрых взглядов, в особенности одного.

— Когда летели к вам, думала, Стражи вот-вот заграбастают, потому что выжала… — хвастается своей манерой вождения подруга, но я не дослушиваю ее речь.

Все мое внимание приковано к парочке за нашими спинами, по левую сторону от общей парковки. Эти двое сидят, свесив ноги, на бампере мобиля, девушка положила голову парню на плечо, а он пьет что-то из большой стеклянной бутылки. Их взгляды… Они будто насмехаются над всеми этими богатыми людьми, что толпятся перед входом в Неон. Влюбленные наблюдают за молодыми людьми, жаждущими бессмертия так, словно ребенок за муравьями. Они одно целое — он и она. Кто они такие? Не похожи на готовящихся к Переходу. Неужели они поднялись с первого уровня. Мне нравится смотреть на них, на два разных организма, связанных чем-то большим.

— Пора хорошенько оторваться… — доносятся до меня слова Париса, и я машинально иду за компанией. Но меня останавливает резкий тычок в плечо.

Я вскидываю голову и понимаю, что идти дальше мне запретил Парис. Линия его улыбки изломанна коварством. Не понимаю, как такой симпатичный внешне человек, может быть так уродлив изнутри. Его темнота рвется наружу, я это вижу.

— Стоп, смертная, какого черта ты прешься за нами? — продолжая упираться рукой в мое плечо, грубо спрашивает он. Никакого изумления или шока я не испытываю, лишь возмущение.

— Парис, да отвали ты от нее, пусть Аврора повеселится хоть раз в жизни! — вступается Афина, но нужно заметить довольно-таки вяло.

Парень игнорирует слова подруги и продолжает, глядя мне в глаза:

— Это заведение только для тех, кто всеми руками и ногами поддерживает Церемонию Перехода, так сказать для привилегированной части общества. А ты крошка…как бы выразиться помягче… ты мусор!

Не понимая, что со мной творится, я сжимаю правую руку в кулак, но сквозь стиснутые зубы говорю:

— Я имею право ходить туда, куда мне хочется.

— Нет. Как раз ты, такого права и не имеешь. Ты из семьи тех, кто желал переворота и отмены Церемонии… — позади Париса слышны удивленные вздохи. — Твой отец кокнул твою мамашу, только из-за того, что она сбежала к повстанцам в Олимп!

Отвожу правую руку назад, насколько могу, и бью кулаком в морду Париса. Он вскрикивает и, не удержавшись на ногах, валится на своих друзей за спиной.

Я ухожу, оставляя за спиной удивленный гомон и оскорбления, летящие мне в спину. Иду пешком по правой стороне магнитной дороги, предназначенной для пешеходов. Уже стемнело, и черное беззвездное небо начало осыпать Византию первым снегом. Осень понемногу сдает позиции Зиме, измазывая дорогу слякотью.

Я замечаю, что испачкала обувь. И даже платье. Меня приводит в восторг то, что я замаралась! Белая одежда в редких мазках грязи. Во мне хоть что-то перестало быть идеальным…. Мне это до безумия нравится.

Глава 3

Лео

Кадык парня поднимается и опускается под моей ладонью, я держу крепко, и знаю, что если сожму еще немного, переломлю шею. Кричу ему в лицо все тот же вопрос: какого черты вы тут забыли? Страж не отвечает, лишь противная улыбочка расползается по его идеальной физиономии.

Бью снова. Костяшки пальцев обо что-то царапаются, я перестаю бить Стража и снова на него смотрю. Его лицо… он похож на фарфоровую куклу, упавшую с высоты: трещины и выпирающие осколки по всей правой стороне ухмыляющейся рожи.

— Что ты знаешь? — ровным голосом спрашиваю я, давая шанс разойтись боле менее мирно. Парень не реагирует. — Зачем вы прибыли на Окраину?

Никакого прогресса. Наверное, парнишка думает, что я не причиню ему существенного вреда; боли он не чувствует, а личико восстановится через пару дней. Он просто меня не знает, не знает, на что я готов пойти от отчаяния. А именно это я сейчас и чувствую, пока моя сестра находится неизвестно где!

Хотя почему неизвестно, лично я на все сто уверен, что к ее похищению причастны эти «кукольные рожи»! Мир вокруг меня разваливает, отчаяние отравляет разум, но мои кулаки по-прежнему сильны и я заношу над Стражем сжатую руку.

— Лео, что бы про них не говорили, но они, все же, могут отбросить коньки! Бессмертные они больше номинально, а по факту… — вступается за уродца подо мной, Спартак, мой лучший друг, всегда старающийся держать меня на тормозах. Иногда это раздражает.

— Она у них! Я это точно знаю. — так и не опустив кулак на рожу Стража Бессмертных, объясняю я другу. И как только я представляю, как моя Руфь плачет в плену у «кукольных рож», гнев растекается по венам.

— Они, конечно, нас не жалуют, но… зачем им похищать Смертных? — осторожно, стараясь меня не спровоцировать, задает вопрос Спартак.

Я и сам еще во всем толком не разобрался, огромная политическая головоломка не может сложиться в четкую картину в моем сознании. Но я знаю, что смогу понять происходящее, знаю, что мне нужно спешить, если хочу чтобы Руфь осталась жива!

«Они» растрачивают свои бессмертные жизни в Византии, «мы» выживаем на Окраине. Так было всегда. Зачем же они прибыли к нам целой колонией? Вопросы без ответов вызывают зуд, раздражают мысли.

— Слушай, парень, просто скажи моему другу, что знаешь, и разойдемся по добру, по… — присаживаясь рядом с лежащим на земле Стражем, начинает Спартак, но в мгновение его голос обрывается.

Секунду я не могу понять, что произошло, понимаю — друга рядом нет, вот только сейчас, он был рядом, а в следующее мгновение исчез! Изумленно оглядываюсь по сторонам: отовсюду на меня таращится только сумрак, вдалеке виднеются очертания домов Смертных, но нигде не вижу Спартака. И тут я понимаю, что произошло, когда замечаю правую руку Стража, выставленную в том направлении, где только что сидел мой товарищ.

Он активировал электро-перчатку! Эта кукольная рожа просто взяла и метнула в Спартака заряд, отбросивший его. Во мне снова вспыхивает гнев, но уже совершенно иного происхождения: я концентрирую всю ненависть, испытываемую к Бессмертным на одном человеке. Страж, должно быть, наконец, осознал, что я не буду больше с ним церемониться и стал предпринимать отчаянные попытки высвободиться из моей металлической хватки.

Тщетные попытки надо сказать.

Я принялся колотить его по уцелевшей левой стороне лица и с каждым моим ударом, парень кричал все отчаяние, хотя боли он не чувствовал, но думаю реальное приближение смерти напугало его до чертиков.

— Что ты знаешь?

Ударом разбиваю ему фарфоровый нос вдребезги. Он задыхается, может говорить, но не делает этого, лишь вопит.

— Зачем вы похищаете нас?

Бью в губы: они трескаются и крошатся. Я задумываюсь о том, насколько сильным был удар от электро-перчатки. А если Спартак погиб…? Не может быть! Я должен оставить Стража и бежать на выручку другу, но я чувствую, что вот-вот пленник сдастся.

— Зачем вы прибыли?! Отвечай! — я замечаю как, высвободив правую руку, Страж Бессмертных направляет ее на меня. Он хочет активировать удар электричества, который наверняка меня поджарит.

Он сделал это напрасно! Я в бешенстве…

Одним коленом я упираюсь парню в плечо, другим давлю на грудь, а обеими свободными руками хватаюсь за его правое запястье и тяну. Тяну с такой силой, что из моей груди вырывается рык от натуги; парнишка скулит. Я смотрю ему в глаза и выкрикиваю все те же простые вопросы, ответы на которые — все, чего я хочу от него. Но он так и не раскрывает мне своих тайн.

Ну что ж, он, несомненно, поплатиться за свое упрямство.

Режущий слух скрип, а затем в моих руках оказывается отделенная от тела кисть Стража.

Никакой крови, одни осколки. Если бы была кровь, было бы намного легче перестать их ненавидеть, я смог бы остановиться, перестать считать их противоестественными монстрами, но вокруг меня сухо… Страж в отключке, должно быть шок, точно не из-за боли.

Снимаю с оторванной руки механическую перчатку и небрежно кладу ее во внутренний карман куртки, почему-то мне кажется, что она еще пригодится. И больше не уделяя Бессмертному внимания, бегу к тому месту, куда по предположению откинуло Спартака.

Друг лежит на спине в пятидесяти шагах от места, где шла борьба. Я больше всего боюсь увидеть его бездумно глядящим в черное ночное небо, так как смотрят только мертвецы, брошенные на земле. Боюсь, что чувство вины за то, что сразу же не кинулся ему на помощь, впоследствии меня сломит. Это только внешне я угрюмый и неэмоциональный, но на самом деле я чувствую все, может даже сильнее других. Просто я никогда не находил в себе сил выказывать людям свою симпатию.

В каком-то смысле я трус, когда дело касается выражения чувств. Мне проще сделать что-то для человека реальное, способное изменить его ситуацию к лучшему, чем нести весь этот «чувственный бред». Но сейчас, сокращая расстояния до тела Спартака, я пожалел, что не сказал ему, как важна для меня наша дружба.

Внутри все сжато, словно в тесках, крепче стискиваю зубы. Его глаза закрыты (слава Богу!), лицо повернуто набок и вроде бы нет никаких внешних повреждений. Когда я оказываюсь возле него, то начинаю пристально всматриваться — вздымается ли его грудь? И хвала всевышнему — мой друг дышит! Тут же чудовищное напряжение покидает мое тело, и я, словно потеряв все силы, опускаюсь на землю рядом со Спартаком.

Какое-то время я лежу, молча, тяжело дыша, давая другу время придти в себя. И только одно лицо приходит ко мне из темноты, только один человек не покидает моих мыслей, когда я закрываю глаза. Саванна. Где она сейчас? Должно быть уже близко, спешит на встречу со мной, но это не может принести мне облегчения, лишь новую порцию нестерпимой тоски. Как жаль, что я не умею рассказывать о своей боли друзьям или родителям. Может, если бы я рассказал кому-то, способному выслушать меня и понять, какая-то часть груза, что я ношу, исчезла, но я всегда держу чувства при себе.

Больно… По-настоящему. Видеть ее лицо, вспоминать все, что было, и понимать, что уже никогда не будет так, как прежде.

Спартак приходит в себя и, усаживаясь на земле, начинает задыхаться от кашля. Я тоже приподнимаюсь, в качестве поддержки кладу ему руку на плечо. Полностью придя в себя, мы идем к моей машине, друг не спрашивает о том, что мне удалось выяснить, и жив ли еще Страж. Думаю с каждым разом, когда он видит, как я выхожу из себя, какая-то часть его веры в меня исчезает. Безусловно, он будет идти со мной до самого конца — что бы это ни значило — но когда он узнает, что я задумал и во что меня по собственной воле втянули, от нашей дружбы останутся лишь воспоминания.

— Не ходи сегодня на собрание, лучше отлежись. — советую я ему, когда мы подходим к машине.

Кроваво-красная Шевроле Импала, ждет нас на границе с Византией, где собственно мы и подловили Стража Бессмертных. Эта тачка мой раритет. Мое сокровище. Я даже в мыслях не могу сравнивать Импалу с тем дерьмом, на котором таскаются по Византии. Эту красавицу я собственноручно собирал по частям на протяжении семи лет, выискивая детали в самых невероятных местах. Она как живая для меня.

— Заметано! — без особого энтузиазма отзывается Спартак на мое предложение. — Этот уродец хорошенько меня приложил.

Друг даже не старается хорохориться, слишком очевидно как ему хреново. Вообще-то Спартак визуально больше меня, мускулатура выражена ярче, да и девчонки всегда вились вокруг него толпой (думаю дело тут в фирменной улыбочке), но ему никогда не срывало крышу так, как мне. Конечно, он дрался, чаще всего выходил победителем из разных потасовок, но наблюдая за ним со стороны, я понял, что ему это не доставляет никакого удовольствия. В его глазах никогда не горит гнев, в моих же напротив — бушует пламя. Сильные стороны друга — это преданность и доброта, как бы сопливо не звучало. Но я безмерно уважаю его за это.

— Я заеду за тобой рано утром. Дельце будет не из простых. — еще раз напоминаю другу о том, что нам предстоит сделать завтра. Знаю, что он не в восторге.

— Да помню я. — прислоняя голову к холодному стеклу, огрызается он.

Какое-то время мы едим в полном молчании, нас окружает лишь звук мчащихся по гравию колес. Если бы нельзя было отвлечься на этот шаркающий звук, было бы куда сложнее ехать в тишине. Всегда нужно что-то говорить. Словно без слов, между тобой и тем, кто рядом, прокладывается пропасть.

— Спасибо, что помог мне сегодня. — благодарю я его, когда мы оказываемся в черте поселения Смертных.

— За что? Я же просто стоял в стороне и уговаривал тебя быть полегче, с тем парнем. — Спартак обыгрывает слово «парень», изображая излишнее пренебрежение. Но я знаю, что у него нет огромной ненависти к гостям из Византии.

— Вот за это и спасибо. Иногда за мной нужно приглядывать.

Мы останавливаемся возле многоэтажного жилого дома, где теперь обитает Спартак. Раньше он жил с матерью, но после своего двадцатидвухлетия, он решил жить один. В их семье тема Церемонии Перехода, это шанс объявить маленькую, но ожесточенную войну.

— Только, пожалуйста, не говори мне, что в завтрашнее дельце нас втянула Саванна?! — выбравшись из машины и страдальчески повиснув на пассажирской дверце, уточняет приятель. Он всегда недолюбливал мою бывшую.

— Я и не говорю. — отрезаю я. — Она не втягивала нас, она втянула меня.

— Лады, парень. Жду тебя завтра, как только вспыхнет солнце. — друг широко улыбается, демонстрируя мне идеальные белые зубы. Девчонки от этого просто млеют. — Никаких больше драк. Никаких чокнутых подружек из прошлого! — велит он и, хлопнув меня по ладоши, шагает по направлению к подъезду.

Я улыбнулся и развернул Шевроле на дорогу, ведущую в центр города Смертных.

На улице Свободы, в самом центре заброшенного парка развлечений — где тут и там разбросаны напоминания о былом времени в виде искореженных аттракционов — уже горит огромный костер. Вокруг огня, словно собираясь принести жертву давно забытым богам, рассредоточились отдельные кучки народа, но все как один волнительно застыли в ожидании начала Совета. Совет проводиться только в экстренных случаях, когда под вопросом стоит существование Смертных как отдельного класса. В отличии от Византии и других бессмертных городов, мы никогда не выбирали себе лидеров, нашей культурной особенности присуще понятие общего выбора и голос каждого может быть услышан на собрании подобном этому.

Единственными, кто обладают влиянием на общественное мнение — но не властью — являются старейшины, люди, чей жизненный опыт может положительно сказаться на принятии того или иного решения. Именно к ним я и направляюсь.

Огибаю ряд ржавых кабинок, на которых раньше катались по рельсам, миную наполовину ушедшее под землю колесо обозрения и оказываюсь в пятидесяти шагах от громадного костра, чье пламя угрожает поджечь небо.

Меня тут же обдает жаром, отчего лицо и руки, не спрятанные под одеждой, покрываются испариной. Я поеживаюсь от неприятного ощущения.

Гай, Филипп и Грегори — главные старейшины на данном Совете, молча, сидят по правую сторону от костра. Я с удивлением отмечаю: по ним совершенно не скажешь, будто старики испытывают дискомфорт от близкого нахождения с гигантским костром. Их покрытые морщинами, обвисшие лица задумчивы и сосредоточенны на каких-то размышлениях, но есть и еще что-то… Словно бы пожилые мужчины грустны.

Я никогда не видел ни одного члена Совета поддавшимся унынию, каждого человека на Окраине с детства учат бороться до последнего за выживание и не поддаваться разрушительной силе отрицательных эмоций. Поэтому я замедляю шаг, идя к мужчинам, надеясь прочитать чуть больше по их печальным лицам. Но как только я прохожу мимо очередного скопления народу — за мной протягивается шлейф пересудов и шепота. Старейшины поднимают на меня глаза.

Мерцающий оранжево-красный свет от огня, явственно отражает боль и отчаяние в глазах трех мужчин, призванных убеждать людей не поддаваться унынию. Даже не смотря на то, что за спиной у меня настоящий огненный исполин, внутри все холодеет. Гай, Грегори и Филипп, конечно, знают о пропажи Руфи и неужели они так отчаялись, что им больно высказывать мне советы и слова ободрения? Что известно им, чего не знаю я? Еще плохие новости?

— Я допросил одного из Бессмертных, это не принесло результатов. — на ходу сообщаю я, забыв о вежливости и не упоминая Спартака. Старейшины и другие люди с Окраины не доверяют его семье.

Филипп — наголо обритый старик, медленно поднимается со своего места и, не смотря мне в глаза, кладет руку на мое плечо, в знак поддержки. Я чувствую, как начинают дрожать мои руки; сначала кончики пальцев, затем дрожь поднимается выше, порождая слабость во всем теле.

Да что, черт возьми, стряслось?

Я не задаю вопроса вслух, уважительно жду разъяснений Старейшин, хотя сердце мое колотиться, словно в припадке.

— Леонард… — как тяжело звучит мое имя в устах Филиппа, будто сейчас слова угрожают раздавить всю мою прежнюю жизнь. — Твои мать и отец пропали… Как и остальные. Саванна в том же списке.

Я стою на своем месте, не двигаясь и не моргая, затаив дыхание перевариваю услышанное. Без паники, можно сказать расчетливо, прикидываю возможные варианты случившегося и то, что я могу сделать для близких. Моя семья… Руфь, мама, отец — все исчезли. Догадывался ли я, что такое может произойти? Да. Но ничего не мог предпринять. Шанс что-то исправить у меня появится получасом позже…

Филипп и другие не знают, что Саванна не похищена вместе с остальными Смертными, не знают, что все намного сложнее, чем они могут вообразить, НЕ ЗНАЮТ, что спокойные времена, в которых они жили раньше, больше не существуют.

Это будет война. И как же страшно стоять у ее истоков.

— Сколько приблизительно человек пропало? — холодно спрашиваю я Старейшин.

— Около тысячи в периметре Свободы… — подавленным, почти болезненным голос оглашает Грегори, чьи длинные седые волосы кажутся золотисто-русыми в свете костра.

Я давлю в себе крик отчаяния. Я не думал, что все будет так… серьезно и страшно. Тысяча человек пропали в периметре, где я вырос, где жили все, кого я знал с детства! А сколько человек пропало в других местах планеты, расположенных поблизости с бессмертными городами!?

Слишком много горя! Слишком страшно. Я многое знаю, но не смогу всего предотвратить…

— Это похоже на истребление. — горько делает собственный вывод молчаливый Гай, третий Старейшина. — У них есть все, у них есть даже вечная жизнь, а они хотят стереть нас с лица земли!

Если бы я только мог ему все объяснить, сказать как он прав и в то же время далек от истины…

— Вы приняли какое-нибудь решение? — я имею право задавать такие вопросы Старейшинам, так как мой отец должен был стать одним из них, по достижению зрелости.

Но уже не станет…? Так случится, что не будет Старейшин, некому будет давать советов.

— Единственное, что мы решили, это советовать людям бежать как можно дальше от Византии, покидать Окраину. — борясь с дрожью в голосе, а может быть и со слезами, поясняет Филипп. Тяжело видеть, как становятся мокрыми глаза стариков от слез отчаяния.

— В других периметрах некоторые Старейшины подбивают народ не сдаваться и начинать восстания, но мы… не решились советовать и без того пережившим утрату людям, идти на смерть. — заканчивает дискуссию Грегори.

Трое старцев покидают свои места и направляются ближе к столпотворению людей со всего периметра Свободы. Сейчас они объявят о чрезвычайном происшествии и скажут людям собирать вещи и бежать. В неизвестность… Может быть даже к голодной смерти.

Где сейчас мой воинственный гнев? Я чувствую одно бессилие, словно вижу, как тонет в океане огромное судно, но я слишком мал и незначителен, чтобы помочь ему.

Я сажусь в Импалу и еду к пристани, в четырех кварталах от разрушенного парка развлечений. Пытаюсь думать о том, что мне предстоит сделать, но мысли упрямо возвращаются к сестре и родителям. Я готов сделать все что угодно, стать кем угодно, лишь бы Руфь осталась жива. Я даже допускаю такую мысль, что будь у меня куча денег, я бы оплатил ей эту чертову Церемонию Перехода, только знать что она в порядке.

Проезжая по дороге между двух многоквартирных домов, замечаю тут и там, людей в страхе мечущихся по улице, что-то кричащих, плачущих. У некоторых на руках маленькие дети. Теперь информация о падении Окраины распространится очень быстро, паника захлестнет многие периметры. И это лишь начало!

Бросаю машину в десяти шагах от пристани. Иду к двухпалубной яхте, выкрашенной в черный цвет, отражающей блики на воде. Судно кажется призрачным, лишенным осязаемых форм, и только шум волн разбивающихся о борта, говорит о том, что оно реально. Чем меньше шагов мне остается до мостика, перекинутого с палубы на причал, тем сильнее я ощущаю волнение.

Удивляюсь себе: вокруг меня разгорается война, мои родные похищены, а я волнуюсь из-за того, что скоро увижу девушку, в которую без ума влюблен. Или это из-за ненависти, что соседствует вместе с любовью внутри меня? Я же знаю, какая у Саванны натура, знаю, что она отнюдь не лучшая кандидатура для любви, многие, узнай они правду о ее роли в происходящем, захотели бы убить! Я и сам хочу, признаюсь, даже рисую время от времени в голове картины ее убийства но…

Она появляется на мостике, внезапно вынырнув из темноты каюты. Шагает медленно, но расстояние сокращается так быстро для меня. Мгновение и ее тонкая фигура очерчена рассеянным светом далекой луны, еще одно и Саванна уже на расстоянии вытянутой руки от меня. Знаю, что горло пересохло, я не смогу сказать ни слова.

Ее глаза… они гипнотизируют! Девушка ничего не говорит, не прикасается ко мне, только возбужденно разглядывает мое лицо.

Когда я не нахожусь с ней рядом, легко поверить, что она вовсе не существует, в такие моменты я позволяю себе плохо о ней думать, представляю, как говорю ей, глядя в глаза, сотню ругательств, которые она по праву заслуживает. Но стоит мне ее увидеть, как любые проявления ненависти гибнут.

Я словно поощрен свыше: имею честь смотреть на ее божественное тело, словно повторяющее изгибы дикой кошки. Сейчас непослушные угольно-черные волосы Саванны падают на плечи, и локоны обрамляют бледное встревоженное лицо. Большие миндалевидные глаза, словно немо задают вопрос, обращенный только ко мне: «Все в порядке? Я волновалась…» За это крохотное, почти выдуманное мною проявление заботы, я готов быть ее рабом до конца жизни.

Она отдает себе отчет в том, какой властью обладает надо мной? Я и хочу ее до безумия и ненавижу. Когда оба этих противоречивых чувства сталкиваются во мне, я превращаюсь в зверя, сам себя боюсь в такие моменты, а она если и замечает, что со мной творится, то жестоко делает вид что так и надо.

— Ты пришел… — негромко, оставаясь недвижимой, произносит она слова, будто измазанные в меду. От звука ее голоса и оттого, как она с тревогой смотрит на меня, по телу проносится волна возбуждения. Единственное, чего мне хочется в это мгновение — это сжать ее в объятиях, раздавить, причинить боль, отравиться невозможно сладким поцелуем…

— Все началось. — стараясь держать эмоции в клетке, глухо отзываюсь я. Я, как и Саванна, не делаю ни одного шага, не тяну к ней рук, хотя очень хочется. Единственное что могу себе позволить — что позволяет мне она — смотреть на ее прекрасное бледное лицо.

Сильный порыв ветра ударяет по нам со стороны океана, и длинные черные волосы девушки взметаются вверх, я затаиваю дыхание.

Богиня. Демон. Владычица.

Свежий морской воздух подхватывает запах дивных волос и обрушивает на меня… Она, точно сейчас заметит, что я раздавлен ее красотой, поймет, как много значит для меня, и ни одна моя бесчувственная маска не скроет тех чувств, что я испытываю.

— Удалось взломать компьютер отца? — убирая растрепавшиеся волосы за спину, деловито интересуется Саванна. А я только и могу, что мечтать, о ее великолепных чувственных губах…

— Да. Я знаю время прибытия учеников. Девчонка в списке. — так же на первый взгляд спокойно, отвечаю я. Внутри ураган на самом деле, но я из последних сил стараюсь себя не выдать.

— Тогда все действительно началось. — говорит она и отступает на пару шагов назад. Меня отравляет разочарование, я начинаю терять надежду, что сегодня смогу к ней прикоснуться, а о поцелуе и мечтать не стоит. — Спасибо, что решился пойти на это. В итоге мы оба выиграем.

Как же мне хочется, чтобы она сказала хоть слово о наших отношениях, упомянула о том, что чувствует ко мне… Ничего такого! Холодный расчет — все, что присутствует в ее речах.

— Ты просто так уйдешь, не попрощавшись? — позволяю я себе слабость, а она словно только этого и ждала.

— Я думала, что больше не интересна тебя. — парирует девушка, явно лукавя. Но это ничего, мне нравится то, как она лжет. Нравится, что Саванна снова делает шаги по направлению к моему застывшему телу.

Ее окликает капитан яхты, который отвезет ее в неизвестное место, где она будет ждать выполнения моей части сделки. Саванна просит его подождать еще пару минут. Минуты… Хватит ли мне этого, чтобы утолить жажду любви, чтобы снова не ненавидеть ее, когда исчезнет?

— Для меня важен только ты. — Саванна запускает руки в мои волосы, знает, что я этого не люблю, но все равно игриво улыбается мне в лицо. Я всегда беззащитен перед ней, что бы ей ни вздумалось со мной сделать. Она, как котенок, царапает меня, а я терплю, потому, что ничего не могу предпринять, боясь даже обидеть.

— Когда я увижу Руфь? — хрипло спрашиваю я, эмоции изменяют голос.

— Как только выполнишь то, что должен. Ты же знаешь, я ничего не могу гарантировать, но это единственный способ вернуть твою сестру. — ее слова холодны, хоть она и старается изображать участие.

И когда Саванна уже что-то прочитывает в моих глазах — возможно, ту самую ненависть — ее губы примыкают к моим, обезоруживая меня.

Недолгий поцелуй, словно она целует мальчишку, чей опыт не велик. И после Саванна, не оборачиваясь, возвращается на яхту.

Когда я увижу ее снова? Будут ли мои чувства к ней прежними? Я уверен, что все вернется на свои места, как только я увижу ее таинственные черные глаза.

Глава 4

Аврора

Я так и замерла с ложкой, поднесенной к открытому рту. Было что-то около семи утра, экскурсионная поездка на Окраину состоится через три часа, и я завтракала, когда начались новости.

Это был срочный репортаж из Олимпа. Объявили о том, что в городе введено военное положение из-за учиненного повстанцами бунта. Я не могла поверить, что происходящее на экране правда, потому, что никогда в жизни не видела военных действий. Дым, толпы кричащего народа, планолеты и правительственные магнитомобили, оснащенные электрическими пушками. Это показалось фантастикой, просто фильмом с хорошими спецэффектами. Репортер повторила о том, что в городе объявлено военное положение, и на этом все закончилось.

Эта жуткая информация заставила меня вспомнить вчерашнее заявление Париса, перед тем как… Я врезала ему! Уфф… Сама не верю, что сделала такое. Моя мама сбежала в Олимп от отца? Что за глупость такая? Кто ему вообще позволил думать, что он имеет право хоть что-нибудь говорить о моих близких!

И все же… Размышления на данную тему меня не покидали. «Твой отец кокнул мамашу» — вот за какие слова я прошлась ему кулаком по морде. И как бы мне не хотелось, но я продолжала раздумывать над тем, что ляпнул Парис, даже зная, что это полная чушь и мне не стоит так думать о родных.

Мама и брат действительно по какой-то причине отправились в Олимп (хотя подобные поездки крайне редки для граждан) и там с ними что-то произошло. Почему же отец их не сопровождал? Имела ли место ссора между родителями? Я стараюсь вспомнить все, что доступно мне из детства, но все воспоминания поблекли, и знаю, что пририсовываю огромное количество деталей… Самым верным остается поговорить с отцом откровенно, но если у отца и мамы была какая-то важная тайна, он ни за что не расскажет мне всей правды, сколько бы я не пыталась его разговорить, потому что, знаю точно, — в то время стоял вопрос о нашей безопасности.

Головоломка из прошлого чрезмерно сложна, она состоит из огромного количества событий и мотивов. Главное, в чем я уверенна (больше интуитивно), так это то, что гибель мамы и брата взаимосвязана с Церемонией Перехода и самим бессмертием в целом.

Дальше идут одни догадки. Могла ли мама узнать какую-то правду о правительстве? Если да, то это означает, что отец пожелал оставить секрет не раскрытым и позволил близким сбежать. Или отец перешел границу, воруя деньги — пытаясь еще в то время, обеспечить нам с Дио Церемонию? Что-то пошло не так, и мама смогла забрать с собой в безопасное место лишь брата… Но главная информация, способная стать фундаментом для реалистичной догадки — слова Париса о враждебном отношении моей семьи к Переходу и о связи с повстанцами.

Я, конечно, не собираюсь верить на слово парню, которого откровенно отшила, но почему-то я уверенна, что он сказал правду, в той или иной степени. Как только, закончится экскурсия на Окраину, думаю расспросить его о том, что ему известно.

Мне следовало связаться с Афиной и попросить ее забрать меня по пути к учебному корпусу, откуда стартует наша экскурсионная группа, но я передумала. То, как она вчера себя повела… Согласна, что ничего такого она не совершила, не она же прилюдно пыталась меня унизить, но все же дружеского энтузиазма мне в ней не хватило. Назовем это так.

Так что, надев светло-бежевое платьице и накинув пальтишко на тон светлее, я воспользовалась магнитомобилем мамы (давно стоявшим без дела), и отправилась в учебный корпус. Совершенно одна. И как ни странно — почувствовала себя замечательно, неспешно прокатываясь по оживленному магнитному кольцу, огибающему добрую половину Византии.

На огромной платформе, у входа в учебное здание, собрались все те, кто учится со мной на курсе или параллельно. Толпа облаченных во все белое молодых людей, показалась мне дико нелепой, я как будто впервые взглянула на жителей Византии. Странно, но мне захотелось похулиганить и выплеснуть на однокурсников ведро черной краски, захотелось увидеть их лица, когда они перестанут быть притворно-идеальными!

Я так и поступаю… В своем воображении.

Подхожу ближе к народу; все чего-то ждут. Предвкушение настоящего путешествия щекочет низ живота. Я ищу в толпе Афину, но ее нет. Отталкиваю нескольких ребят, потому что хочу расспросить Августа, паренька в чудаковатых очках, с которым у меня боле менее приятельские отношения. Правда поговаривают, что через эти свои очки он видит людей без одежды…

— Эй, Август! А чего это все ждут? Когда все начнется? — спрашиваю я его не в силах выкинуть из головы мысль о том, что может быть, сейчас он смотрит на меня обнаженную и словно невзначай, прикрываю руками грудь.

Черт! А ведь есть и другие места, которые хотелось бы скрыть.

— С минуты на минуту, ждем планолет, который доставит нас на первый уровень. — Август поджимает губы, почему-то смущаясь. Мои щеки тут же вспыхивают, когда я догадываюсь, что все слухи об очках парня правдивы. Он замечает мою растерянность и снимает необычное приспособление с переносицы.

— Я думала, мы сразу же полетим на Окраину. — перевожу я тему, стараясь преодолеть неловкий момент.

— С нами проведут инструктаж по технике безопасности, ты же слышала о том, что творится в Олимпе? — спрашивает он, предлагая мне пачку фруктовых чипсов. Я с благодарной улыбкой отвергаю его дары.

— Аха, я не поверила глазам, когда услышала новости! Разве такое может быть в наше время? — задаю я вопрос больше обращенный в пустоту мироздания, нежели к Августу. Не то что бы мне не нравилось общаться с ним, просто я всегда смущалась под взглядом его «щенячьих глаз», будто он молил меня о взаимности.

Никогда не могла понять — что он во мне такого видит? Я ведь даже самой себе кажусь странной.

От молчаливой неловкости в компании Августа, меня спасает гул двигателей приближающегося планолета. Я тут же отмечаю: планолет принадлежит военным; на изогнутом носу корабля сверкает серебром герб Византии: рука, держащая яблоко. Тривиальная отсылка к Церемонии Перехода и яблоку, подаваемому на Церемонии.

Внушительных размеров махина издает несколько предупредительных сигналов, разгоняя ребят на платформе по сторонам, и начинает медленно снижаться. Как только все начинают проталкиваться ко входу в планолет, я замечаю магнитомобиль Афины. Она паркуется и с величественным видом выходит из мобиля. Не желая встречаться с ней глазами, я принимаюсь, как и другие втискиваться в узкий проход корабля.

Приходится сесть вместе с Августом, он занял мне место. Я не демонстрирую ему своего раздражения, но как только опускаюсь в кресло, отворачиваюсь к окну. Мне не спокойно. Я рассматриваю упирающиеся в небо высотки города и представляю, как огонь захлестывает Византию. Это уже происходит в Олимпе. Почему тогда я должна быть уверенна, что этого не произойдет здесь? Мне не все равно, что случится с моим домом. Мне не за что ненавидеть Византию… Я убеждаю себя.

— Не думаю, что есть повод переживать, все же Византия лучше оснащена оборонительными технологиями. — обращается ко мне Август.

Как он узнал, о чем я думаю, неужели все написано на моем лице? Или он просто давно меня изучает… Его внимание смягчает мое сердце. Я поворачиваюсь к нему и слегка улыбаюсь.

— Так очевидно о чем я думаю? — краем глаза замечаю, что на борт поднялась мадам Афина. Тут же сосредотачиваю все внимание на Августе.

— Типа того. А вот сейчас ты увидела кого-то, кто тебя обидел. — шокирует меня паренек своей проницательностью.

Планолет поднимается в небо и на несколько мгновений у всех закладывает уши. Я слышу лишь биение собственного сердца, учащенное, переполнившееся странным волнением. Да что опять со мной не так? Из-за чего сейчас-то волноваться?

— А ты не плохо разбираешься в людях, Август. — говорю я ему, по дружески хлопая по плечу. Он вздрагивает, пытается сделать вид, что его тряхнуло из-за разворота корабля, но я успела заметить.

— Знаешь, то, что я тебе сказал про оборону Византии, правда, но она не спасет нас в критической ситуации. — серьезно делится он информацией. Я полностью поворачиваюсь к нему, заслоняя спиной ромбовидный иллюминатор.

— То есть?

— Краткий курс древней истории от задрота Августа. — пренебрежительно представляется он, перед началом рассказа. — Очень, очень, очень, давно существовала Византийская империя, государство настолько богатое и развитое, что вполне понятно, почему то место, в котором живем мы с тобой, назвали аналогично.

— Да, да, я ходила на уроки, знаю о возвращении в моду античных названий и имен. — перебиваю я.

— Так вот, империя была слишком богата и под натиском многочисленных врагов, не оставлявших попыток завоевать Византию, она медленно начала терять земли. И примерно в середине пятнадцатого века окончательно пала. Ею правили жестокие и милосердные правители, мудрые и откровенно глупые, но государство, все же, перестало существовать… — он замолкает и смотрит в иллюминатор за моим плечом. Я все еще не могу понять, к чему он клонит. — История нам дана для того, чтобы мы учились на ошибках других, но есть такие вещи, которые не сможет изменить, ни один народ.

Я замечаю перемену его настроения. Только что я видела перед собой обычного паренька, из хорошей семьи, возможно немного влюбленного в меня, и вдруг я вижу взрослого человека, с серьезными взрослыми мыслями в голове и это приводит в смятение.

— Идеальной власти не бывает. Как не бывает на самом деле и бессмертных городов. Византия падет… однажды. И я думаю, что это правильно.

Теперь Август кажется мне жутким. Серьезно! В голову мне приходит мысль о том, что этот кибергений, каким его все считают, узнал что-то из тайн высшего правительства, возможно даже секреты самого Дориана Блэка и это его тяготит.

Я отворачиваюсь от парня, давая понять, что больше не хочу продолжать разговор. Я в самом деле устала, хотя день только начался и впереди еще несколько часов экскурсии. В висках начинает стучать, головная боль медленно, но упрямо набирает силу. Можно попросить у сопровождающего какое-нибудь болеутоляющее, но я мазохистским способом хочу заглушить ор мыслей в голове.

Политические заговоры, семейные секреты, бесконечные догадки о том, что происходит. Все это не должно волновать двадцатилетнюю девушку, обожающую читать детские сказки и готовящуюся к Церемонии Перехода. Но ведь волнует!?

Через десять минут после взлета мы уже опускаемся на самый низший уровень, которого я никогда в жизни не видела. И первое, что я вижу в иллюминаторе, это огромное количество народа, стройными рядами, идущего по своим делам. По настоящей, твердой земле. Для меня это удивительно, необычно! Мне безумно хочется пройтись по асфальтированному тротуару.

После настоятельных рекомендаций гида быть более внимательными и осторожными, вслед за остальными я покидаю планолет и оказываюсь на взлетно-посадочной территории, огражденной от внешнего мира. И тут же чувствую прилив разочарования. Все путешествие нас будут опекать и не позволят гулять самостоятельно.

Как и большинство, я глазею по сторонам, запрокидываю голову вверх, чтобы попытаться увидеть самые верхние этажи высоток, на которых все мы живем. Туманно и ничего не видно. Даже не верится, что каких-то десять минут назад мы были под самыми облаками, а теперь опущены на землю.

С каждой новой секундой нахождения на первом уровне, меня все сильнее охватывает чувство несоответствия. Будто я смотрю на круг и постепенно понимаю, что это квадрат. Первые этажи, отведенные под магазинчики и продовольственные лавки старинного типа, резко переходят в рекламные щиты, мигающие самыми яркими цветами, точно такие же есть и на фасадах зданий на втором и третьем уровнях. Строение и облицовка зданий отличаются через каждый квартал, точно кто-то перепутал рычаги в машине времени и разные эпохи смешались в один непонятный город.

Я замечаю все больше деталей. Снова бросающиеся в глаза различия: в пятидесяти метрах от забора, которым ограждена посадочная площадка, расположился склад утилизированной техники, и здесь свалены друг на друга ржавые остовы машин и магнитомобилей. Щурясь, смотрю на север от города, вижу сверкающее под солнцем отражение океана, по которому плывут корабли и плоские баржи. Я понимаю, что еще никогда не чувствовала запах моря настолько сильно, что кружится голова.

И все же, не считая океана, я поняла, какую ассоциацию вызывает у меня первый уровень. Свалка! Свалка всего, что здесь есть: людей, строений, средств передвижения и прочего. Все собрали в одном забытом месте и бросили на произвол судьбы. Мы помним, что нужно выбросить мусор, но не задумываемся о том, что будет с ним позже. Ну а зачем нам это? Точно так же и с этим местом.

Пока мы все стоим у планолета и чего-то ждем, я думаю о прошлом. О своей выдуманной подруге из 2009го. Интересно, а она бывала там, где сейчас находится первый уровень Византии? Тогда привилегированные и обычные граждане ходили по земле, ездили на четырехколесных автомобилях и даже не подозревали, что в будущем можно будет купить себе бессмертие. Все было просто и понятно, и в то же время так хрупко. Я представляю себя, идущую по улочке того времени, одетую в одежды разных цветов, потягивающую кофе из стаканчика (как это делаю актеры в старинных фильмах) и ярко-желтое солнце отражается в еще не достигших небес высотках. Может, я иду встретиться со своей подругой? А потом мы будем гулять, сходим на веселую вечеринку, а вечером ляжем спать, зная, что однажды жизнь, которую мы имеем, оборвется, и именно поэтому будем ценить минуты счастья.

— Не пустили в Неон, так ты теперь решила, захватить первый уровень? — отпихивает меня в сторону Гера, на пути которой я оказалась. Девушка, чья Церемония Перехода состоится вместе с Афиной, очень скоро.

— Извини. — выдавливаю сквозь зубы я.

Нет! Нужно бы ответить этой невоспитанной девчонке поэффектней, так, чтобы она больше не вздумала ко мне цепляться. Но я как всегда молчу.

Теперь я замечаю, что все ребята моего курса идут к внушительного размера машине, предназначенной для перевозки большого количества народа. И, о Дориан Великий, это, вытянутой формы средство передвижения, стоит на колесах! Это же… дико небезопасно!

Автобус. Я видела пару фильмов, где они переворачиваются и падают в реку. Дикость! Ну что за каменный век?

Возмущенно вздохнув, но так, чтобы не услышал руководитель экскурсии, я плетусь за общей массой в эту «суперсовременную» угрозу аварии. Через пару человек передо мной идет Афина, ее идеальные светлые локоны подхватывает легкий ветерок, и я несколько секунд раздумываю — не окликнуть ли мне ее? Но решаю ничего не делать и просто плыть по течению.

К моему удивлению внутри автобуса чисто и приятно пахнет, наверное, потрудились какие-то наемные рабочие. Чтобы снова не оказаться в компании Августа, я присаживаюсь на самое дальнее сидение, где соседние места уже заняты какими-то болтливыми и хохочущими девчонками, которых я вижу впервые. Можно расслабиться и поглазеть на мир за окошком.

За время поездки до границ города, за которыми уже начинается Окраина, я не увидела ничего интересного. Свалки. Покосившиеся от времени жилища. Одетые в лохмотья люди, изгнанные даже с территории первого уровня. Я могу только представлять, что ждет меня на Окраине. Думаю все легенды о том, что за пределами Византии люди превратились в диких животных, вполне могут оказаться правдой. И сейчас, когда я еду в старинном автобусе по реальной земле, я начинаю чувствовать себя некомфортно. А что если целое стадо одичавших людей накинется на нас и разорвет в клочья? Наш гид нам точно не поможет, а ведь кроме него и водителя, нет никого из старших.

Все мои представления (уверена, как и многих других ребят) рушатся, стоит нам только въехать на мост, соединяющий Византию с материком. Я вижу скошенные поля пшеницы по ту сторону Бессмертного города, вижу рыболовные суденышки, пришвартованные к берегу, вижу даже людей, трудящихся на территории водяной мельницы. Окраина оказывается вполне пригодной для жизни, что совершенно меня поражает!

По мере того, как наш автобус проникает в центр поселения, нам открывается удивительный мир свободных граждан Окраины. Повсюду бушует многоцветье осени: растения здесь везде и деревья в этом новом мире — единственные небоскребы, а здания не превышают десяти этажей. Улицы на удивление чистые и совершенно свободные от транспорта.

Я заворожена. Мне хочется, чтобы автобус остановился, и нам разрешили, вдохнуть чистейший воздух, пропитанный увядающей зеленью. Но мы едем без остановок, медленно путешествуя по внутренностям Окраины, которая оказалась совершенно не такой, как нам всегда казалось. А что мы, собственно говоря, знали? Нам толком никогда и ничего не рассказывали, как устроен другой мир, не ограниченный законами Византии. Достаточно много из прошлой истории Земли, но никогда о настоящем.

Проезжаем по главной улице — я это понимаю, потому что здесь есть огромная площадь и вокруг вырублены деревья. Так же много маленьких магазинчиков и других заведений для покупателей, Вывески здесь — мечта антиквара! Но что меня удивляет — за всю поездку до центра Окраины нам очень редко встречались местные, а если и удавалось кого-то заметить, люди одетые в черные одежды, пугливо отводили глаза. И пока ребята в автобусе рассматривали жизнь за окнами, я продолжила тщательно высматривать странности.

Первое что мне удалось увидеть — Стражи. Очевидно они из числа Бессмертных, так как на руках у них электро-перчатки. Стражи следят за порядком на Окраине? Так было всегда, или началось совсем недавно? Кое-что в моей голове из числа непонятных деталей, вдруг прояснилось, и я сделала вывод: скорее всего Окраину постигла та же учесть, что и Олимп.

Восстание!

Сердце уходит в пятки. Как неожиданно мои опасения оправдались. Война реальна!

Мне захотелось что-нибудь предпринять, поговорить с кем-нибудь. Может быть, даже рассказать обо всем, что я успела узнать. Если повстанцы с Окраины начали военные действия против Византии, тогда почему я не вижу людей, носящихся с оружие наперевес и выкрикивающих победоносные лозунги?

Что же здесь не так?

Неожиданно желание выбраться из автобуса становится настолько сильным, что я решаюсь подняться с места и подойти с разговором к гиду. Только что ему наплести? Как заставить выпустить меня наружу? Иду по проходу и лихорадочно обдумываю глупости, которые могли бы мне помочь. Скажу, что слышала странный треск, будто бы доносящийся из мотора! Глупость… я даже не знаю, есть ли в автобусе мотор, и как он вообще устроен. А если сказать, что кому-то рядом со мной стало плохо…? Вообще ерунда!

Меня останавливает чья-то рука, когда до места водителя, рядом с которым сидит гид, остается три сидения. Смотрю на задержавшего меня. Я надеялась, что это Афина, но оказывается всего лишь Август.

— Что? — дружелюбно улыбаюсь я, даже не думая как странно выгляжу, бродящей по салону автобуса.

— Можно с тобой? — спрашивает он, не отпуская моего запястья. Не имею представления, что он имеет в виду, и удивленно на него таращусь. — Ну, ты же хочешь отпроситься по нужде?

Стараясь не показать своего удивления, я облегченно киваю и позволяю ему идти за собой.

Вот оно, и так просто! Сказать что мне срочно нужно в туалет. И ведь у гида не останется другого выбора, как выпустить меня. Но только, что даст мне эта мини-свобода? Найду ли я там, хоть один ответ на вопросы о том, что происходит.

Уловка про нужду срабатывает и, когда автобус достигает конца переулка, нам разрешают ненадолго покинуть салон и осмотреться. Вместе с нами из автобуса выходят еще парочка ребят, в их числе и Афина, другие не отваживаются бродить по территории Окраины.

— Думаю можно туда. — указывает Август на узкий проход между двумя трехэтажными зданиями, где впритык стоит с десяток мусорных баков.

Я киваю и припускаю на другую сторону улицы от автобуса. Наполовину преодолев путь, я понимаю что нервничаю; знакомые голоса ребят стихают, и на меня давит опустошенность незнакомого города. Позволяю себе оглянуться, когда оказываюсь у прохода, в котором якобы должна справить малую нужду. Августа нигде нет, должно быть выбрал себе какое-то другое укромное местечко. Я осталась одна. Никто не присматривает за мной.

Не понимая, зачем это делаю, я иду в темный проулок между домами. К счастью ход не заканчивается тупиком — напротив, за зданиями я вижу старые рельсы, по которым когда-то ездили таинственные поезда. Именно такими я их себе и представляю! Такого вида транспорта уже давно нет. Руководствуясь только любопытством, я иду к заброшенной железной дороге. Она начинается где-то в глубине леса и уходит вдаль к обрушенному мосту на юго-западе. Несколько минут я просто смотрю на панораму перед глазами, пробуя на вкус новые ощущения тишины и неопределенности.

Вау! После шумной вершины Византии, сойти на землю и увидеть мир таким, какой он был, какой он есть — это неописуемые эмоции. Холодный, по-настоящему осенний ветер, набрасывается на мои голые плечи и бесцеремонно лезет под платье. Но я не могу пошевелиться или, наконец, заставить себя вернуться, обратно, к автобусу. Что я делаю? Я будто чего-то жду?! Немыслимо! Чего?

Почему-то шагаю к железнодорожным путям и застываю посередине. Дорога, которой уже никто не пользуется, вдруг кажется мне путем, который куда-то может меня привести. Снова дует ветер и уже куда сильней. Смотрю на начало и конец железной дороги и неожиданно понимаю, что так меня захватило: ощущение свободы! Там, наверху, в Византии я и шагу, будто не могла сделать, жила под тяжестью правил и строгих законов, могла выбрать, по сути, только то, что хочу съесть на завтрак! А здесь, стоя под шквалом осеннего ветра, утопая по щиколотку в сухой траве облюбовавшей железную дорогу, я впервые ощущаю себя абсолютно свободной. От этой сладкой мысли кружится голова, внезапный прилив адреналина, заставляет меня побежать куда-нибудь, со всех ног! Я не знаю, что с этим делать…

И тут я слышу звук, похожий на тот, что раздавался во внутренностях автобуса. Готова жизнь поставить на то, что так звучит мотор! Механическое урчание доносится из леса, точно транспорт, что его издает, катит прямо по заброшенным рельсам. Решимость куда-то моментально исчезает, ощущаю, как холодеет в низу живота и сначала медленно, затем срываясь на полную скорость, я бегу в проход между домами.

Урчание мотора за спиной, превратилось в злобный рык, зверь гонится за мной. Я ныряю в проход и натыкаюсь на мусорный бак, который падает на землю, выплевывая зловонное содержимое мне под ноги. Чертыхаюсь и машинально оборачиваюсь за спину. Все стихло. Дыхание никак не приходит в норму, я еще никогда ни от кого не убегала. И все же, да бы не выглядеть полной дурой, я даю себе пару секунд, чтобы успокоиться и, перекинув волосы на одно плече, иду на свет.

И когда я уже вижу автобус, в котором вскоре должна вернуться к спокойной и размеренной жизни в Византии, он начинает двигаться. Я замираю и с открытым ртом смотрю, как транспорт, доставивший меня на Окраину, уезжает прочь. Я пытаюсь закричать, но горло пересохло и вместо крика вырывается какой-то скрип. Бегу за автобусом, машу руками, но они уже слишком далеко, чтобы меня услышать, я осталась одна… В этом диком, брошенном всеми городе! И не успеваю я зарыдать, как слышу смех — представьте себе смех! — смех у себя за спиной.

Оборачиваюсь и вижу Августа прислонившегося к кирпичной стене, одного из домов. Я чувствую облегчение и, тяжело дыша, иду к нему, но выражение странного спокойствия у него на лице, заставляет меня задуматься: а что здесь происходит?

— Да не переживай ты так, ничего плохо с тобой не случится. — говорит он. Что за невнятное обещание?

— Они что, не заметили, что мы не вернулись? — спрашиваю я, хочу, чтобы голос звучал рассерженно, но получается как-то пискляво и уж очень напугано.

— Наверное. — почти безразлично подтверждает он, поправляя съехавшие вниз по переносице очки. Зачем-то заглядывает в проулок.

— Август, нам нужно… — я не договариваю, потому что проследила за его взглядом и увидела красную машину, припаркованную прямо на рельсах.

Все внутри меня леденеет, когда из темноты переулка к нам навстречу выходят двое парней во всем черном. Один из них мускулистый, а другой худее и с огромными глазищами — оценивающе на меня смотрит.

— Это точно она? — спрашивает стройный, наконец, выпустив меня из плена своего изучающего взгляда.

Он что обратился сейчас к Августу? Они знакомы?..

— Да, дочь Организатора. — уверенно отвечает мой старый знакомый, очевидно упоминая об отце.

— Тогда мы забираем ее с собой. — бескомпромиссно заключает большеглазый парень, и они с другом шагают ко мне.

Глава 5

Лео

Когда я впервые увидел ее, там, стоявшую на старых рельсах, пошатывающуюся от порывов холодного ветра, мне инстинктивно захотелось ее спасти. Спасти? Да, будто она погибала там, одинокая, растерянная, думающая какой же путь ей выбрать. Я знал, что должен сделать: забрать девчонку, потом доставить ее в безопасное тихое место и поставить ее отцу ультиматум. Либо он делает то, что ему велят, либо я сделаю его абсолютно одиноким. Но когда я увидел ее настоящую, продрогшую и напуганную, мне стало не по себе, от хладнокровности и беспринципности, с которыми я пошел на сделку с Саванной.

Доносчик — старый знакомый Спартака еще со времен, когда они с семьей жили в Византии — сделал все, как и обещал: без шума доставил девушку к нам. Оставалось лишь схватить добычу, как говорится. Но никакая эта не добыча оказалась! Просто хрупкая светловолосая девчонка, преданная другом и брошенная на растерзание Смертным. Я тут же проникся ненавистью к этому знакомому Спартака, Августу! Насколько я знаю, он не слишком-то долго упирался и за особое вознаграждение, согласился стать соучастником похищения. Загнал ее в тупик, уж и не знаю, что он ей там наплел, но девушка оказалась в том месте, где и задумывалось.

Да только что-то с ней было не так…

Поначалу, когда мы только вывернули из леса и из-за веток я мог видеть верхнюю часть туловища девушки, я подумал, что предатель-дружок ее напугал и она, удирая, ищет место, где бы спрятаться, но неизбежно приближаясь к ней, стал сомневаться. Да, она выглядела растерянной, но совсем не паникующей. Поначалу. Сжатые кулачки, плотно сомкнутые губы, решительный взгляд, словно она… Вздумала бежать? Не от нас, похитителей, о которых еще и не догадывалась, но возможно отчего-то более серьезного и не такого очевидного. А этот свирепый, осенний ветер все накидывался на ее маленькое хрупкое тельце, но девушка продолжала героически не замечать порывов.

Время одновременно и замедлилось и как-то странно ускорилось, мы были все ближе, а я только начал ощущать, как все внутри меня переворачивается при осознании всей бесчеловечности поступка, который я вскоре совершу. Она ведь совершенно ни в чем не виновата, все эти заговоры, безжалостные ходы пешек и королей ради бессмертия, ложь, драки, жестокость! Чудовищная мясорубка, в чьи жерла я должен ее столкнуть.

Все было кончено для нее, когда мы со Спартаком шли ей навстречу из переулка. Удивленными, полными возмущения глазами девушка смотрела на Августа, предателя, продавшего ее за шанс попасть на Церемонию Перехода. Хотя он и из богатенькой Византийской семейки, ему нужны деньги, чаще всего даже таким, как он, не хватает средств для обретения бессмертия. И вот результат — парнишка идет на предательство, поставив жизнь приятельницы под удар, лишь бы остаться в вечности.

Думаю, она тут же все поняла, стоило ей лишь всмотреться в лицемерную физиономию Августа, больше тут и говорить было не о чем. Теперь она смотрела лишь на меня. Проницательным, вдумчивым взглядом, словно оценивая, сможет ли меня одолеть. Такая хрупкая, но храбрая! Я думал, что придется ее тащить на себе, может даже вырубить (когда я ехал в машине и думал об этом, это казалось нормальным), но девушка все поняла и просто пошла за мной, иногда оборачиваясь на Спартака, что шел последним.

Я видел ее впервые, до того момента мне вообще было наплевать, что с ней будет, но когда я чувствовал на спине ее испытывающий взгляд, мне хотелось бросить всю эту затею и найти кого-то другого на роль пленницы. И мне совершенно не понятно почему. Вот живу я себе и живу, иду на сделку, из-за которой мне необходимо быть «плохим» парнем и похитить дочь Организатора Церемонии Перехода, вижу цель, вроде бы достигаю ее и тут бы просто следовать плану, но ее глаза (которых я даже не вижу) заставляю меня сомневаться, а это очень плохо. Это чертовски хреново!

Захватить объект. Доставить в назначенное место. Получить желаемое. Вот как все должно быть. Какого черта я готов пойти на попятную?

Оказавшись возле Импалы, брошенной на рельсах, Август заметно занервничал, стал интересоваться, все ли он сделал как надо, и будет ли ему выплачено обещанное. Я начал загораться, приступ гнева набирал свою силу. Лучше бы ему замолчать и убраться отсюда подальше…

— Парень, ты выполнил свою часть сделки, теперь просто успокойся. — осадил очкарика, Спартак. Я всегда удивлялся его выдержке.

— Сами знаете, что девчонка не из простых, а я пошел на ужасный риск, помогая вам…

— Заткни пасть, понял? — перебил его я, демонстрируя сжатые кулаки, дабы он понял, что я на приделе. — Ты сделал это ради себя! Ты просто еще один засранец, готовый пойти на все, лишь бы обеспечить себя Ядом.

— Но мои деньги… — начал он, но когда я сделал пару шагов ему на встречу, замолчал и потупил взгляд. — Вы тоже мало смахиваете на героев. — буркнул он себе под нос и поспешно сел в машину, на пассажирское сиденье рядом с девушкой.

Я и Спартак не спешили продолжать путь, мы дышали прохладным воздухом и носками ботинок пинали мелкие камушки возле старых рельсов. Молчание затянулось надолго и когда стало понятно, что нужно что-то предпринимать дальше, Спартак заговорил первым.

— Как-то все странно вышло, да?

— Главное что начало положено.

— Ты как-то не особо воодушевлен!

— Мы похитили человека и намереваемся требовать выкуп у ее отца, причем тут воодушевление?

— Но… Когда мы сделаем это, Саванна поможет тебе найти сестру… И твоих родителей. Не в этом ли суть всего дерьма?

— Да. Да… Только вот она странная, не думаешь? Наша пленница! Идет за нами, как будто мы ее старые друзья, беспрекословно садиться к нам в машину, будто мы ее на пикник хотим отвезти. Не выкинула бы чего…!

— Ее зовут Аврора. И да, она немного того! Но миленькая.

Спартак дернул плечами, словно говоря «ну и какого хрена тебя это беспокоит?», и нырнул в машину. Вот я и задумался, а кого хрена меня это беспокоит? Аврора… Ну и имена у них в Византии, дурдом! Выпендрежники чертовы.

И мы просто поехали, оставляя центральную площадь Окраины где-то в стороне, трясясь на заросших сорняками рельсах и думая каждый о своем. Я лично размышлял о своих чувствах (не перевариваю этого слова) к Саванне, думая о том, что же все-таки меня к ней тянет? И углубляясь в эти размышления, ощущал лишь нервозность и почти болезненное притяжение. Мне нужно иметь ясную голову, не засоренную всякими там чувствами, и от нечего делать стал наблюдать за пленницей. Авророй.

И я просто обалдел от увиденного. Эта девчонка где-то нашла старый тетрадный лист и как ненормальная что-то на нем строчила старой, шариковой ручкой. Невероятно! А я-то думал, она вообще не знает, что такое «письменность», сидела всю жизнь в своем небоскребе и только и умела, что тыкать в свою электронику, а она… Она похищена! Но сидит, и строчит кому-то письмо. Цирк.

Попытался смотреть только на дорогу, но взгляд, то и дело поднимался на зеркало, отражавшее Аврору. Она точно была из числа тех девушек, что ничего не знают о своей привлекательности, потому что, когда-то решили, что не красивы. Я таких встречал и знаете — они сами виноваты, что кроме жалости, к нем ничего нельзя испытывать. Парни, видя таких, неважно с Окраины или Византии, говорят себе: о’кей, она симпатичная, да, но я не хочу тратить время, каждый раз объясняя ей, что она не уродина. Лично для меня уверенность, привлекательнее красоты. Может это, потому что я живу в самой сложной части огромного мира, где выживание — настоящая борьба, и внешние данные мягко сказать, не так важны.

Но я уже каким-то образом простил ей эту «неуверенность», если так можно выразиться, она сумела завладеть моим вниманием. Да и наблюдая за ней на протяжении всего пути (а направляемся мы к дому моих хороших знакомых, что неподалеку от моста разделяющего Окраину и Византию), я сделал вывод, что поспешил с ее оценкой. Аврора была молчалива, и я принял это за неуверенность в себе, но наблюдая за ней, понял, что она скорее отстраненная. Выбирающая одиночество, и это сделала ее похожей на меня.

Мне так же, как и ей, не нравится знакомиться с новыми людьми, еще хуже, если предстоит находить с ними общий язык и искать бесконечные темы для разговоров, чтобы не повисало неловкое, унизительное молчание. Как же это раздражает! Словно находясь в компании людей, мне приходиться бороться с собой, даже притворяться, чтобы они не сочли меня социопатом. Куда лучше иметь только одного, проверенного временем друга, а всех остальных записать в знакомые. Даже Саванна… Не могу назвать ее своим другом, она является кем-то особенным для меня и, называя ее «особенной», я не говорю, что это хорошо и прекрасно!

Я полностью сосредоточен внутри себя, что позволяет мне внимательно следить за происходящим вокруг, заострять внимание на деталях, не тратя время на мысли о том, как я выгляжу в глазах людей. Думаю именно из-за подобной закрытости, большинству я кажусь безучастным и даже эгоистичным. Когда девушки обращают на меня внимание, они видят отстраненность и принимают ее за агрессию. Большинство не дают мне шансов раскрыть себя, да это в принципе мне и не нужно.

Так что же с этой Авророй? Неужели она такая же, и внутри нее бушует настоящий вулкан, который день за днем она пытается погасить? Что за странность сделала ее действительно замкнутой? Спартак назвал ее «милой». О, Боже! Вечно он несет несуразицу, такой весь из себя галантный кавалер, принц на белом коне — эта забавно. Наша с ним разница. Но «милая»? Нет. Я бы назвал ее сексуальной! Все дело в ее взгляде, она словно для маскировки напускает на себя застенчивость; выгоревшие на солнце пряди падают на лицо, глаза невинно опущены, но когда она вдруг, будто невзначай, смотрит на тебя, ощущаешь сильнейшее желание оказаться рядом и защитить. Такой вот первобытный, мужской инстинкт.

Сколько там секретов и истинных мотивов в ее взгляде? Как наваждение, вдруг начал чувствовать желание поговорить с ней и что-нибудь узнать о ее жизни. Никаких там дурацких чувств, любовной ерунды, ничего такого! Просто мне стало вдруг интересно узнать ее.

И вот мы все продолжаем ехать, используя в качестве путеводителя, заброшенную железную дорогу. Я кручу руль, иногда посматривая в висящее перед глазами зеркало, рядом негромко всхрапывает Спартак, облокотившись о пассажирскую дверь, а парочка из Византии сидит, молча позади. Аврора дописала свое письмо кому-то и сейчас просто смотрит в окошко, но не бездумно, как обычно делают когда скучают, а с интересом разглядывая окрестности.

Мы уже проехали большую часть пути, по дороге нам редко встречались жители Византии, но очень часто (особенно когда проезжали густонаселенные районы) видели последствия восстания. Или лучше сказать нападения, потому что Стражи именно напали на Окраину и заставили людей бежать из собственных домов. Брошенные на улицах тележки с одеждой, бутылки с питьевой водой, кресла и даже старое пианино. Словно люди бежали от смерти, но она щелкнула своими костлявыми пальцами, и все они исчезли.

Больно было видеть такое, к горлу подступил комок, но, конечно, я не позволил себя заплакать, хотя признаться честно — такое вынести нелегко. Тогда я взглянул на Аврору в зеркальце: она испуганно прижимала пальцы к дрожащим губам и все плакала, плакала без остановки, то смотря на пустынные улицы, то что-то дописывая на тетрадном листке.

Проезжаем ворота, ведущие в пригород, где находится дом — там мы сможешь переночевать, и оттуда отправимся в Византию. Конечно, мы могли бы действовать без остановок, но я хорошо осведомлен и знаю, что ночью мост охраняется слишком дотошно, учитывая и то, что совсем недавно случилось восстание. Идти следует рано утром, когда охрана будет менее бдительна из-за усталости и драгоценные пара минут, позволят нам проехать по мосту и попасть в Византию.

Идея сделать остановку перед вылазкой в Византию, почему-то начинает мне нравиться. Я не хочу этого признавать, но мне хотелось бы перекинуться с Авророй парой слов, о том о сем. Мне очень хочется услышать ее голос, понять, какие слова она подбирает для конструирования диалогов, видеть красивые серые глаза напротив.

Проезжая по узкой лесной дороге, я одергиваю себя, заставляю сосредоточиться на деле и немедленно перестать думать о похищенной девчонке странным образом вызывающей симпатию. Это вообще глупо, это не стоит и одной потраченной мысли! Мне и, правда, некогда строить романтические иллюзии, слишком эгоистично, учитывая, что моя сестренка в руках у каких-то ублюдков.

Окруженный хвойным лесом, нас ждет величественный особняк, даже немного пугающий. Он пуст, те, кто в нем живут (жили) покинули его накануне. Герда и Самуэль. Старые друзья моего отца, в детстве я часто гостил у них, и проводил немало времени, блуждая по здешним лесам. Вообще-то Герда и Самуэль (дядя Сэмми как я его звал) были мне за бабушку и деда, они старше моих родителей и, наверное, тоже считали меня внуком. Своих детей они потеряли, точнее их похитили пару десятилетий назад. Как и многих других на Окраине.

Как только я остановился у каменно крыльца на подъездной дорожке, сотни обрывочных, успевших потерять цвет и четкость воспоминаний заполонили голову.

Я в разном возрасте — сначала один, затем рядом Руфь. Мама и отец едут на велосипедах, мы с сестрой за их спинами, прохладный вечерний воздух, напитавшийся хвоей, окунает нас в свои потоки, и на сердце мне как никогда спокойно, знаю, что дома у дяди Сэмми и тети Герды нас ждет вкуснейших ужин и ничего не может случиться…

Я знаю, что некоторое время выгляжу глупо, стоя у крыльца и не делая первых шагов. Пленница, Август и Спартак ждут моих указаний. Конечно, мне хотелось бы еще хоть ненадолго уйти в теплые воспоминания о том, когда все еще было хорошо, но теперь я человек, несущий ответственность, и я не могу уделять сентиментальностям большее количество времени.

Ничего не говорю, жестом приглашаю гостей заходить внутрь, а сам невольно обращаю внимание на то, как Аврора с интересом разглядывает старинный особняк, оббитый декоративной черной древесиной. Эту девочку в «белом» пугает черный дом? Она осторожно поднимается по ступенькам и вслед за Спартаком входит в дом через незапертую дверь, родители все же успели предупредить Самуэля и Герду о моем дельце.

Я вхожу последним и замечаю недовольные выражения на лицах всех, даже на лице Спартака. И очень скоро, я понимаю что к «недовольству» эти выражения не имеют никакого отношения. К сожалению, гости скривились из-за тошнотворного запаха гнили.

Если ты не знаешь, как пахнут разлагающиеся трупы, то тебе и не понять, насколько страшен этот запах. Это не отвращение к самим мертвым, это ошеломляющее осознание неотвратимости случившегося, что означает лично для тебя самого одно — я тоже когда-то буду так вонять.

Передо мной узкий коридор, слева лестница с покосившимися от времени перилами, перед глазами проход в кухню и закрытые двери гостиной справа. Делаю несколько шагов по направлению к лестнице и задерживаю дыхание от увиденного: на краю площадки второго этажа лежит лицом вниз дядя Сэмми, в правой руке он сжимает охотничье ружье. Я прекрасно понимаю — он мертв, запах говорит сам за себя, но все же, я иду к его телу, не позволяя остальным следовать за мной. Лесенки скрипят под ногами, звук кажется оглушающим в полной тишине дома, хочется остановиться и не продолжать идти, но я поднимаюсь.

Вижу то, чего так боялся: тетушка Герда мертва, она лежит в пяти шагах от супруга, бледное лицо смотрит в потолок, рот раскрыт в беззвучном крике. Я вмиг ощущаю себя больным, мне хочется схватиться за периллы, чтобы не упасть, но я не могу показать остальным, что сломался, поэтому делаю то, что могу — иду дальше.

Оказавшись на площадке второго этажа, для формальности, проверяю пульс у трупов. Они уже окоченели, должно быть их убили вчерашней ночью, и когда я приглядываюсь повнимательней, замечаю, что на одежде и телах есть следы возгорания. Это были Бессмертные, должно быть старики не пожелали уходить из родного дома, просто потому, что у них не было другого и в их возрасте гнезда не покидаю, и еще потому, что знали — их Леонард нуждается в помощи. И вот их нет, как нет моих родителей и Руфь.

Я собираюсь позвать Спартака, чтобы он присмотрел за византийцами, пока я буду выносить тела на улицу, но слышу шорох в спальне. Тут же поднимаюсь на ноги и как можно тише иду на звук. Готов поспорить, что один из Бессмертных засранцев попался в ловушку, потому что дядя Сэмми умер с ружьем в руке.

Дверь в спальню стариков приоткрыта, и оттуда по-прежнему доносится шорох, я прислоняюсь к косяку и с доступного ракурса рассматриваю комнату. Внушительных размеров платяной шкаф, в котором мы с Руфь прятались в детстве, весь прошит пулевыми отверстиями — значит, дядя до последнего пытался остановить напавшего, но уйти они с тетей не успели. Позволяю себе еще немного наклониться и, наконец вижу того, кто убил дорогих мне людей.

Кукольная рожа пытается раскрыть оконную ставню, наверное, решив спрыгнуть, лишь бы добраться до своих, а уйти обычным способом он не может, так как его отстреленная фарфоровая нога валяется у кровати.

Я могу больше не таиться и спокойно, как всегда чувствуя поток разливающегося по венам гнева, вхожу в спальню и в два шага оказываюсь за спиной Бессмертного. Парнишка в белой форме с нагрудным знаком в виде держащей яблоко руки, с удивлением оборачивается, и я вздрагиваю, увидев его лицо. Половина нижней челюсти снесена, трещины от разбившейся кожи расползлись до самых глаз, а левое ухо свисло над плечом и не понятно как оно вообще держится. Он должен чувствовать страх, это должно отразиться в его взгляде, но он пуст и бесчувственен. Значит правда, что о них говорят — после приема яда на Церемонии Перехода, они на время лишаются любых эмоций, становятся обычными куклами, чьи отравленные сердца продолжают биться.

Я хватаю Стража за горло, хочу открутить ему башку, но вот держа его жизнь в своих руках, задумываюсь: да я ненавижу его и ему подобных всем сердцем, я зол, я только что узнал, что потерял еще двоих близких людей, но убийца ли я? То есть они, конечно, уже не люди, но даже лишить существования Бессмертного, требует перехода какой-то запретной черты. Первородный, фундаментальный запрет, до последнего удерживающий меня от убийства. Я, безусловно, не самый святой парень на земле, я вспыльчив и даже временами жесток, часто дрался, а сегодня вообще похитил девушку, но я не могу решиться отнять жизнь у Стража.

— Что ж ты натворил…ублюдок. — смотря в яркие стеклянные глаза, говорю я, но он не сможет мне ответить, не хватает нижней челюсти!

А потом я кое-что придумываю, такое от чего мне и смешно и страшно одновременно.

Ирония в том, что Бессмертные не могут умереть от естественных вещей — болезни, кровопотери, переохлаждения или асфиксии, им, конечно, можно оторвать голову ну или вырвать сердце, но, в общем, они долгожители! А вот поместить их между жизнью и смертью я могу, тем самым заставив долго мучиться.

Что я придумал?

Командую Спартаку отвести Аврору и Августа на кухню и накормить, а сам возвращаюсь в спальню, хватаю Стража за уцелевшую ногу и тащу вниз. Никто ничего не замечает, и я оказываюсь с кукольной рожей на крыльце.

Почти стемнело, загорелись первые звезды и в воздухе виден пар от моего дыхания. Я бросаю взгляд на Стража и вижу, что он не дышит, но жив. Черт знает что! Я волоку его за собой на задний двор к забору, у которого дядя Сэмми вырыл внушительных размеров пруд, раньше он разводил рыбу, и иногда они с отцом рыбачили. Вода темная как небо над головой, кажется, что очень глубоко, но я знаю — не больше трех метров. Этого достаточно, Бессмертному с одной ногой ни за что не выбраться.

И вот, я чуть поднимаю его с земли и как мешок с мусором выбрасываю в воду. Раздается всплеск, и фарфоровое тело вечно живого Стража опускается на дно пруда и, думаю, уже навсегда. Какое-то время я смотрю на поверхность воды, представляю, что вот сейчас появится бледная скрюченная рука Стража, или хотя бы пузырьки воздуха, но нет никакого движения. Прислушиваюсь к звукам леса за невысоким забором, где-то в глубине чащи ухает сова и тут и там слышны звуки живой природы. Вслушавшись достаточно хорошо, я разбираю шум, доносящийся с моста до которого полчаса езды на машине. Что бы это могло быть? Я думаю, Стражей зачем-то поспешно эвакуируют с Окраины и, возможно, они даже насовсем покинут здешние места, что, безусловно, хорошо для нас. Утром путь будет открыт.

Стоять и просто слушать звуки больше нельзя, есть очень важное и очень неприятно дело. Похороны стариков. Мне больно от мысли, что придется закопать их недалеко от дома, как каких-то домашних животных, которым вроде бы не положено устраивать полноценную панихиду, но у меня просто нет другого выбора. Все не должно было сложиться именно так, они еще имели силы жить и право узнать, что случится с их родным городом!

Около двух часов мы со Спартаком роем могилы, уставшие, потные, обессиленные, мы позволяем себе только несколько раз передохнуть, а потом снова беремся за лопаты. Когда мы опустили тела в ямы, и настало время закапывать стариков, мне в голову пришла мысль позвать Августа и Аврору, чтобы они взглянули на то, к чему привел византийский режим и всеобщее желание заполучить бессмертие — примера нагляднее не отыскать — но я все же не решился, в большинстве из-за девушки. Почему-то именно ее мне не захотелось награждать ночными кошмарами.

Итак, около четырех утра все закончилось, и мы отправились отдыхать.

Я открываю окна на первом этаже, дабы сквозняк, хоть немного разогнал трупный запах и к счастью, это помогает. Все вчетвером устраиваемся в гостиной, кто где. Спартак и Август развалились в креслах, натянув клетчатые пледы до подбородков, а Аврора на правах единственной дамы заняла кожаный диван с высокой спинкой. Я сел на пол возле нее. Она так ничего и не сказала, поэтому я подумал, что может она, готовит план побега и решил, что правильнее держаться к ней как можно ближе.

Подтянув колени и положив на них локти, я пытаюсь задремать, спиной ощущая — Аврора не спит. Невыносимое молчание нарушает посапывание Спартака, но меня все равно не покидает ощущение, что я должен что-то сказать девушке у себя за спиной. Она ерзает, постоянно, то скидывает, то снова укрывается пледом, думаю ей очень не комфортно засыпать в новом, необычном месте. От этого молчание и ее неспокойности, еще не родившиеся даже в сознании слова, обжигают язык, хотят сорваться с губ. Но что ей сказать? Я хочу ее угомонить и в то же время не напугать слишком сильно. Какая-то нелепая ситуация, как будто бы все и без того не сложно.

Не нахожу слов для пленницы в холодном доме, где еще пахнет трупами!

— Если ты замерзла, могу принести одеяло из спальни. — вот что я говорю ей, сдавленным сухим голос, отчего он наверное кажется недоброжелательным.

— Нет, спасибо. Все хорошо. — отвечает она, мягко, даже слишком.

Да что с ней такое? Где ненависть, что я должен у нее вызывать, или хотя бы какое-то проявление неприязни.

— Я мешаю тебе спать? — вдруг продолжает она разговор.

— Да! — сам не понимаю, почему отвечаю ей слишком резко и так поспешно.

Мы больше не заговариваем, а спустя примерно минут тридцать усталость наконец-то берет верх надо мной и я засыпаю. И я благополучно проспал бы до самого утра, возможно даже увидел бы какой-то хороший сон, способный на время отвлечь меня от всего происходящего дерьма, но меня разбудили.

Я открываю глаза и понимаю, что прошло совсем немного времени с нашего короткого разговора с Авророй, но не подаю вида, что проснулся. Секунда требуется мне на то, чтобы понять, что выдернуло меня из сновидения.

Она, Аврора, кончиками пальцев прикасается к моим волосам, и я не понимаю, что мне делать, но не останавливаю ее.

Глава 6

Аврора

Моей дорогой подруге.

Ну вот, это снова я, моя дорогая. Ты не представляешь о скольком мне нужно тебе рассказать! В автомобиле моих похитителей (об этом позже) я нашла двойной тетрадный лист, правда он испачкан в каких-то масляных пятнах, но думаю, ты сможешь разобрать, что я пишу. Итак, первое — я врезала Парису по физиономии, да так сильно, что до сих пор ощущаю боль в костяшках пальцев, но это не главное, а важно то, что путешествие на Окраину, оказалось для меня фатальным, я даже думаю, что больше не увижу Византию и знаешь что? Я не уверенна, что мне это не нравится.

Немыслимо, но я, именно я — замкнутая, ничем не примечательная, ничего не стоящая девушка, вечно опекаемая отцом, оказалась в центре какого-то совершенно не понятного мне заговора. Мой приятель Август (мелкий очкастый подонок!) заключил сделку с двумя парнями с Окраины, и они меня похитили! Уау! Кто бы мог подумать…

В этот самый момент мы едим по старым железнодорожным путям, нас окружает осенний лес, и думаю, скоро пойдет дождь или мокрый снег. Окраина абсолютно не такая, как я думала, здесь есть дома, магазины, даже центральная улица и многое другое, что не дает думать об этом месте, как о логове первобытных людей, только и ждущих момента, как бы меня зажарить и съесть. Моя дорогая подруга, все оказалось куда трагичней и серьезней.

Все как будто исчезли в один момент, этих людей заставили покинуть родные места, потому что… Я сама не знаю почему, но из разговоров парней, я поняла, что это сделали Стражи, а соответственно руководит «зачисткой» Византийское правительство. Огромное разорванное в клочья полотно правды, понемногу начинается соединяться; мой отец Организатор Церемонии Перехода, но как к таковому действу, он имеет посредственное отношение. Насколько я знаю, отец ведет отчет о перечисленных на счет правительства деньгах и дает «добро» на участие граждан в Церемонии. По сути, он единственный человек, который может позволить кому-то попасть в зал Перехода, и думаю, именно поэтому похитили меня.

Да уж… Вот, когда я пишу эти строки тебе и смотрю как бы со стороны трезвым прагматичным взглядом, ничего романтичного в моем похищении не остается. Чей-то циничный расчет. Но не думай, что я сошла с ума окончательно и просто позволяю себя использовать, подвергая отца опасности, совсем нет! Пока я с похитителями за чертой Византии, мне ничего не угрожает, меня берегут как особо ценный инструмент, и я хорошо играю свою роль, но как только придет нужный момент, я сбегу. Мне нужно время, чтобы узнать как можно больше о замысле тех, кто меня похитил, и собрать всю возможную информацию о восстании на Окраине.

Да, да! Вообразила себя шпионкой, изо всех сил претворяюсь героем — вот что ты наверняка скажешь обо мне. Но… там мой отец и мой город, единственное, что я когда-либо знала и любила. Можно и немного поиграть в отважную девушку (требуется-то от меня не много, сидеть и помалкивать), но как мы с тобой знаем, не профессиональные герои кончают плохо.

Мы сбавляем скорость. Все, затормозили! Лесная посадка прерывается, и впереди я вижу что-то вроде парка развлечений, только безумно старого и наполовину ушедшего под землю. Жутковато и слишком мрачно для меня, хотя не скрою, это место имеет особое очарование. Так, почему мы остановились? Наблюдаю за выражением лица парня, что сидит за рулем, кажется, приятель назвал его Лео. Странное имя. Оно полное или это сокращение?

Лео, тот, что ему помогает — мускулистый и очень симпатичный, и даже Август напряженно всматриваются куда-то вдаль, но из-за веток со своего места мне ничего не разглядеть.

— Там целая толпа Стражей. — шепотом поясняет мне Август. В его голосе я чувствую вину, но не имею права ему сочувствовать. Предатель!

— Они все направляются к мосту. Переждем в безопасном месте. — говорит Лео своему приятелю, и я задумываюсь — какой у них план? Ну да, пытаться проникнуть в Византию вечером и даже ночью, это глупо, мост слишком хорошо охраняется, но тогда, куда они меня отвезут, что это еще за «безопасное место»?

Начинаю второй лист. Пишу в каждой строчке, потому что хочу написать больше, чтобы ты ощущала себя частью происходящего, мне самой от этого легче. Мы продолжили путь и сейчас проезжаем по двухсторонней дороге, пронизывающей жилой комплекс Окраины. Полагаю, раньше народу здесь была тьма, а сейчас…

О, моя дорогая подруга, ты бы только это видела! Невыносимо… Тут повсюду разбросаны вещи, люди пытались забрать с собой хоть что-нибудь, но им не позволили остановиться. Невыносимо, невыносимо, невыносимо! Такое чувство, что я слышу сотни криков и стонов на этих опустевших улицах, вижу заплаканные лица детей. Как такое возможно? Человечество изобрело бессмертие, но неужели в обмен на человечность? Почему никто из византийцев никогда не интересовался тем, что происходит на Окраине, почему большинство волнует лишь то, какие персоны будут сегодня в Неоне? И самое главное, почему я задумалась о других людях только сейчас? Когда, наверное, уже слишком поздно.

О, Дориан Великий! Подруга, я только что увидела… Я не могу сдерживать слез, хочу, чтобы остановили машину, хочу выбраться наружу! Там, в одном из переулков, мимо которого мы проезжали, был человек, наверное, он «голодранец» — или какое правильное слово — нищий? У него темный цвет кожи, лицо в морщинах, и он сидел на земле, дремал. И тут к нему подошел Страж, весь в белом, на груди та самая эмблема, и пнув старика, приказал убираться, но тот не сдвинулся с места. Может он был слишком болен, чтобы идти? И …

И тогда Страж выпустил в старика заряд электричества! Он убил его, понимаешь!? Только за то, что тот не захотел или не смог уйти.

И это представитель власти? Это лицо закона!?

Помогите! Вот что я хочу кричать, когда пишу тебе, когда от слез промокли насквозь тетрадные листы. Как же все несправедливо и самое страшное, что никто не услышит.

Я могу пообещать тебе и тому убитому в переулке мужчине, что не забуду! Я не забуду… Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду. Не забуду.

Нельзя забыть о несправедливости, потому что только так, только с этими воспоминаниями, можно попытаться что-то изменить…

Я сижу напротив Августа в кухне дома, куда нас привел Лео. Я съела два кусочка обжаренного хлеба и выпила стакан молока и теперь жду, когда парни вернутся с улицы. Я знаю, что они там делают, хотя вроде как и не должна быть в курсе случившегося. Они закапывают тела! Думаю, убитые многое значили для Лео, иначе он бросил бы их где-нибудь в лесу, а он роет им настоящие могилы. Мне бы хотелось сказать ему какие-то слова сочувствия, попытаться объяснить ему — я понимаю что он чувствует, как никто понимаю — но губы словно сшиты толстыми нитками, я не нахожу в себе смелости заговорить с ним.

Хотя мне очень хочется.

Сколько прошло минут с очень важного осознания, или уже часы отмеряют ту точку невозвратности, где я поняла, что этот молчаливый угрюмый парень с невероятно огромными глазами мне небезразличен? Я вдруг перестала волноваться, потому что момент, который я по неведомой причине уже давно ждала, настал — я встретила его. И это не мои догадки или девчачьи выдумки, наша встреча что-то значит! Невозможно объяснить словами, то чувство, когда понимаешь, что он где-то рядом. Мы еще никто друг другу. Вроде как даже враги, или люди по разные стороны баррикад, но мое сердце неустанно твердит о важных вещах на языке, которого мне пока не разобрать.

Особенный человек хоть раз в жизни появляется в судьбе каждого из нас, и это не значит, что вы обязательно найдете общий язык, воссоединитесь и, пройдя миллионы трудностей, будете счастливы вместе, чаще всего, как я думаю, все совсем на оборот. Вы даже не решитесь заговорить, полагаясь на волю случая, будете сидеть на своем месте и размышлять о том, как вы могли бы подойти друг другу, но так ничего и не сделаете для этого.

Смелость, это такая суперспособность. У большинства ее просто нет.

Я внимательная, даже слишком наверное, раз за разом замечала, как там в его красной машине, он смотрит на меня в зеркало заднего вида, каждый раз пытается себя заставить отвести взгляд, но, то и дело возвращается. Я была куда умнее его. Как только он вышел ко мне из переулка, еще там, в самом сердце Окраины, я уже начала рассматривать Лео; ему так идет черный цвет и дело не в подчеркивании каких-то конкретных черт лица, а в том, что весь его образ окутан мраком и дерзостью. Такие точно должны носить только черные одежды! Странная изношенная спортивная обувь, облегающие (пожалуй даже слишком) штаны из черной джинсовой ткани, широкая футболка того же цвета и слегка великоватая ему кожаная куртка. Он всегда сжимает кулаки, словно каждый раз из последних сил пытается удержать ярость внутри себя, но огромные темные глаза отражают слишком много из того, что Лео хотелось бы утаить. Он вел меня в качестве пленницы к своей машине, а я только и думала, какая же у него грациозная походка, и эти напряженные мышцы ног под плотной джинсовой тканью завладели моим вниманием.

В письме своей подруге, пусть и воображаемой, я бы о таком не написала.

Мои губы сомкнуты, но в голове гремят, как барабаны, ломающие стенки моего черепа слова — разные, в большинстве не имеющие какого-то определенного смысла, просто слова, предназначенные для того, чтобы ОН обратил на меня внимание.

Всю дорогу в автомобиле и даже сейчас, когда я жду распоряжений, сидя на кухне, придумываю фразы, с которых могла бы начать разговор, но ничего не меняется, я, как и прежде в тишине, в тюрьме собственного сознания. Он там, на улице, добраться до него не составит труда, но руки мои сомкнуты и неподвижно лежат на столе, лицо ничего не выражает.

А послушал бы кто-нибудь биение моего сердца! Этот бешеный ритм оглушает меня, в висках кровь пульсирует с такой скоростью, что, кажется, тонкая кожа вот-вот не выдержит и вены лопнут. Я представляю его лицо; огромные темные глаза смотрят на меня из мрака фантазии, и мне ничего не хочется, лишь бы, он так же, хоть разочек посмотрел на меня в реальности!

Я кое о чем узнала: о приговоре, который мне вынесен — до самого последнего дня моей смертной или бессмертной жизни, до самого последнего вдоха, я буду помнить и хранить его лицо в своем сознании. Этот юноша, постоянно сжимающий кулаки, чтобы не выплеснуть на кого-нибудь свою ярость, не принадлежащий никому в этом мире, стал для меня, сам о том не зная, кем-то, кого я долго ждала. Он будет моим приключением, моей дорогой, моим шансом и, возможно, моей трагедией.

Как глупо влюбляться с первого взгляда! Да только что я могу с собой сделать? Сильнейшее неведомое чувство, подобное неожиданно случившемуся концу света, поглотило меня, и с каждой минутой, секундой, с каждым новым взглядом на него я влюбляюсь все сильнее. На что конкретно это похоже?

Я готова позволить ему сделать со мной все, что он захочет.

Я готова рисковать ряди него чем угодно.

Я готова отказаться от вечности ради него, пусть только попросит.

Лео и Спартак входят в столовую и приказывают нам с Августом идти в гостиную отдохнуть. Я, молча, следую указаниям.

…Дорогая подруга, продолжаю тебе писать из дома друзей Лео, куда они с приятелем меня привезли. Это что-то вроде перевалочного пункта, мы должны поспать пару часов и идти к мосту, перекинутому из Окраины в Византию. Я пока точно не знаю, какой у них план, но подозреваю — все сводиться к тому, чтобы торговаться за меня с отцом. Если все дело только в том, чтобы он внес их в список участников Церемонии Перехода, то он, конечно, так и сделает, но… понимают ли они, что это ничего не изменит? Плоды Дориана Блэка просто так не раздают.

Ах, да ты ведь не знаешь, о чем я говорю! Плоды Дориана Блэка — это обычные спелые яблоки, в которые введен Яд бессмертия (который в 2110 году изобрел Великий Дориан Блэк) и плоды раздаются на Церемонии тем, кто за них заплатил. И очень немало заплатил! И если уж мы заговорили о Великом Дориане, я просто обязана просветить тебя в таком важном деле, как история первого человека придумавшего «Яд бессмертия». Буду писать кратко, чтобы хватило места на листке.

Итак, как говорится в легенде, мистер Дориан Блэк был юношей неописуемой красоты, говорили девушки падали в обморок, когда он с ними заговаривал. Великий Дориан, тогда еще не был Великим, а был простым смертным с ликом ангела и дьявольской тягой к изучению различных наук. Мистер Дориан Блэк к восемнадцати годам уже освоил такие науки, как: оккультизм, геронтология, физика, биология и еще несколько других. Трудно поверить, правда? А я-то только сказки читаю… Но с другой стороны, у меня нет такой же неоспоримой красоты, которую бы мне хотелось, во что бы то ни стало, сохранить.

Шли месяцы, они превращались в годы, с каждым днем мистер Блэк становился старше, и, как поговаривают, у него начались настоящие приступы паники; забросив научные труды, он бежал в комнату, увешанную зеркалами, и подолгу смотрелся в них. Так он благополучно и сошел бы с ума в своей зеркальной комнате, если бы не девушка, которую он встретил в тот год своей обострившейся фобии. Ее имени в истории нет. Сам Дориан Блэк бросил все силы на то, чтобы ни одна душа не произнесла его вслух.

Почему? Любая любовная история, случившаяся на самом деле, заканчивается одним разбитым сердцем. Девушка, покорившая сердце прекраснейшего мужчины на земле, как и он, имела внешность богини, ее семья купалась в деньгах, а кавалеры сбивали пятки в кровь у ворот ее дома. Кажется, они с Дорианом познакомились на каком-то научном приеме, где их представили друг другу в надежде, спасти мистера Блэка от начинающихся проявлений безумия. И все случилось!.. Знаешь, дорогая подруга, на что, как говорят, была похожа их любовь? На столкновение луны и солнца, чьи искры разнеслись по всей вселенной. Эти двое могли повести за собой тысячи людей, если бы захотели, и разрушить сотню лучших городов планеты, приди им такое в голову! Красота невероятно опасная сила, но она может ранить и ее носителей.

В 2110 году Дориан Блэк при финансовой поддержке семьи своей возлюбленной привозит на международную выставку достижений науки, первый в мире, как он говорит «Яд бессмертия». Конечно, его подняли на смех и даже не хотели позволять присутствовать на таком важном мероприятии, но все же ему удалось продемонстрировать именитой публике свое достижение.

На глазах у всех, он ввел подопытному кролику сыворотку, а после свернул тому шею. Зал ахнул, когда через пару минут кролик снова бодро шевелил ушками и лопал морковь. Это был грандиозный успех! Мало того, это стало началом формирования нового уклада жизни, где мир разделиться на «Смертных» и «Бессмертных».

Когда Дориану исполнилось двадцать, он сделал еще одно важное открытие — Яд бессмертия нужно принять не позднее наступления двадцать первого года жизни, когда заканчивается формирование зрелого организма. Он так и не рассказал потомкам, что же случается, когда принимаешь Яд бессмертия в двадцать два.

Деньги лились рекой, Дориан построил для себя и возлюбленной великолепнейший замок на берегу океана и там продолжал свои эксперименты, дабы представить миру первого Бессмертного человека. Инвесторы, заключившие с Дорианом договор о продаже Яда, стали продавать билеты на так называемую Церемонию Перехода, по их обещаниям каждый, кто заплатит баснословную сумму, обретет вечную жизнь и идеальную внешность.

Мистер Блэк работал до изнеможения, но у него никак не получалось завершить работу удачным результатом, испытания на людях заканчивались крахом. И вот, когда до рокового дня рождения его возлюбленной оставалось не больше месяца, случается то, чего Дориан Блэк и весь остальной мир ждали так долго — Яд бессмертия способный остановить старение человека был изобретен.

Он предложил возлюбленной выйти за него замуж и на глазах у миллионной аудитории преподнес ей красное яблоко, способное даровать вечную жизнь, и она согласилась, зная, что вместе они проведут целую вечность.

Наступила ночь перед Церемонией, на которой для заверения общественности, Дориану Блэку предстояло убить свою невесту, а когда она очнется, подтвердить эффективность сыворотки. Но этой ночью случилось что-то ужасное: а точнее, девушка узнала какую-то бесчеловечную тайну мистера Блэка и прокляла возлюбленного на веки.

Все пошло крахом: невеста сбежала, Церемония уже шла полным ходом, весь мир был прикован к созерцанию беспрецедентного зрелища, а главной персоны, способной подтвердить успех мистера Блэка, так и не было.

Дориан уже хотел покаяться в случившемся, может быть, даже рассказать, что так напугало его невесту, из-за чего она отреклась от любви всей своей жизни — если бы Церемония тогда не состоялась, кто знает, как бы сейчас выглядел наш мир, но в последний момент девушка все же появилась.

Вся в черном. Настоящий траур окутывал ее образ. Она под взглядом многочисленных камер встала рядом с бывшим любимым и сообщила ему, что готова отдать в его руки свою жизнь. Мистер Блэк был так осчастливлен ее появлением, что даже не заметил — лицо девушки не изменилось, оно не обрело характерной фарфоровости. Невеста не приняла Яд накануне!

И под оглушительные аплодисменты толпы Дориан Блэк свернул любимой шею, как подопытному кролику. Но, ни через минуты, ни даже через часы она не очнулась.

О причинах такого коварства говорят до сих пор, даже мои родители, бывало, устраивали дебаты на данную тему, но… кто знает, что она такого увидела в замке Блэка и почему убила себя его руками? Легенда есть легенда.

А жизнь пошла следующим образом: Дориан Блэк ввел себе Яд бессмертия и застрелился на второй Церемонии Перехода, ставшей удачной. Через минуты он очнулся и был еще прекраснее, чем прежде. Он подтвердил свой успех и положил начало новым мировым событиям. А дальше построили Византию, разделили мир на уровни и очертили Окраину, на которую постепенно сослали тех, кто никак не мог быть записан в устав о новом идеальном обществе.

За Дорианом великим закрепилась слава идеального красавца, полубога, но обладающего душой настолько коварной, что сам дьявол не решился бы с ним сыграть в карты. Ему приплели еще множество страшных историй, одна ужаснее другой и кто знает, сколько из них чистая правда? Но постепенно Дориан Блэк упустил власть из рук и, не замечая того, отдал ее Организатором Церемонии Перехода. Он покинул Византию в 2215 году и вернулся в необитаемый замок у океана, где когда-то жил вместе с невестой. Там он и по сей день, как говорят. Хотя менее оптиместичные персоны говорят, что мистер Блэк уже много лет покоится на дне морском и хищные рыбы нехотя откусывают от бессмертного тела по кусочку. Не знаю, не знаю.

Думаю, он все так же живет в своем замке, ведь как я слышала, он так и не раскрыл Организаторам и Спонсорам, рецепт Яда бессмертия. А значит, им приходится наведываться к мистеру Блэку и покупать у него Яд.

Для меня, моя дорогая, это еще одна сказка, а тебе так вообще может показаться полнейшей чушью эта история. Но меня по сей день не перестает терзать любопытство по поводу того, что же такого возлюбленная мистера Блэка увидела в его замке накануне Церемонии?

И было это настолько ужасно, что она пожелала умереть, лишь бы не видеть его лица целую вечность…

Мне пора гасить лампу и засыпать, Лео сидит у моих ног и думаю, не спит, потому что ему мешает свет. Я не прощаюсь, как только подвернется возможность, я снова напишу.

Твоя Аврора.

Он только что мне нагрубил. Он просто хочет спать, да и к тому же, он вообще-то мой похититель, а я все никак не могу успокоиться, лежу с открытыми глазами и таращусь в темноту. На расстоянии руки сидит он, охраняет меня — мне приятно думать именно так, а не иначе — например: он просто не хочет дать мне сбежать, иначе его сделка сорвется.

Я думаю в этот момент о разных вещах: о маме и брате, отце, который узнал о моей пропаже, и сейчас не находит себе места, о школе, где Афину допрашивают наши знакомые в надежде узнать какие-нибудь подробности случившегося на Окраине. Все это так далеко… Сама Византия кажется мне местом, в котором я никогда не бывала, а только слышала по рассказам других. Тот мир, расположившийся под самыми облаками, где бессмертие является неизбежностью твоего класса, видится мне отсюда, до смешного ненастоящим. Окраина с ее повсеместным горем, бедностью, но вопреки всему с несокрушимой отвагой, уже навсегда изменила мое сердце.

Увидев, как люди жертвуют всем, только чтобы остаться на родной земле, как их угнетают и запрещают им жить, я поняла, что не смогу больше быть частью Византийского мира. Большинство моих знакомых, узнай они о моей симпатии к Смертным и нежелании участвовать в Переходе, нарекли бы меня стопроцентной идиоткой и, наверное, отчасти так и есть, но я — именно я, не смогу жить спокойно, зная, что где-то внизу умирают дети из-за того, что живу я.

Вот она я, девушка из привилегированного слоя общества, похищенная бандитами и увидевшая настоящее горе собственными глазами, мне бы нужно начать паниковать, плакать о простой и богатой жизни, но я расслабленно лежу в темноте и испытываю к одному из похитителей странные чувства. Что со мной не так? Почему мне есть дело до всего, что происходит вокруг, почему я замечаю эту разрушительную силу безразличия, почему я влюбляюсь в человека, которому, скорее всего, никогда не буду нужна?

От этих безмолвных размышлений, голова начинает раскалываться, хочется высказаться, заговорить с Лео на нормальном человеческом языке, тогда я смогу понять, кто же он на самом деле; но внутренняя скованность не позволяет мне раскрыть рта.

И тогда, я чуть приподнимаюсь на левом локте и, сама не ведая, что творю, тянусь к его голове. Невероятная глупость, он же сейчас вскочит на ноги, всех разбудит и начнет требовать ответа — что я делаю?! Как страшно увидеть ярость в его больших темных глазах, направленную именно на меня!

Но никакие призывы разума уже не в силах меня остановить, и я касаюсь кончиками пальцев его коротких волос. Адреналин вперемешку с восхищением диким коктейлем прыскает в кровь, и голова начинает плыть. Я коснулась его! Мы только что были соединены единым прикосновением! Как же это странно, если вдуматься, но мне наплевать, я хотела этого до безумия и просто сделала.

Мне становится понятным глубокий смысл слова «зависимость», и такое чувство способно меня напугать. А что я буду делать дальше? Как скоро мне жизненно необходимо понадобиться коснуться его руки!?

Сердце бешено колотиться, как мотор в красной машине Лео, я отвернулась к спинке дивана и держу левой рукой руку, которой касалась волос парня. Держу с такой силой, словно она живет самостоятельной жизнью и если не приложить максимум усилий, рука вновь потянется к нему. Интересно, он почувствовал? Очень надеюсь, что нет, потому что это может ввести в заблуждение, да что бы я сама подумала, будь я на его месте? Кто-то, с кем я не состою даже в приятельских отношениях, до возмущения посторонний, вдруг щупает мои волосы. Да уж!

Тут бы сорваться да бежать от такого безумца подальше, но в реальности — это я та, кто вроде бы должна пытаться сбежать, а Лео тот, кого нужно опасаться.

Я улыбаюсь самой себе в темноте. Ну и ну, приличная девочка из Византии пристает к бандиту с Окраины, так может начинаться только пошловатая хохма. Но мне все равно не стыдно за себя, сколько бы целомудрие не пыталось воззвать ко мне, ведь я возможно впервые в жизни решаюсь делать то, что мне хочется.

И вот, с улыбкой на лице и с предвкушением чудовищного стыда, перед завтрашней новой встречей лицом к лицу с Лео, я засыпаю.

Всегда хотела уловить момент, когда проваливаешься в сон и еще понимаешь, что это именно сон, но падение это происходит так быстро, что напрочь забываешь о реальном мире. На какое-то время есть лишь сумбурный мир твоего сновидения, где ты не властен над происходящим.

Первое, что отмечаю, меня окружает странная матовая темнота, даже красиво, но ощущение холода и тревоги все портит. Из черноты то появляются, то снова исчезают непонятные очертания. Вот, кажется, что смотрю на неизвестно откуда взявшийся журнальный столик, но когда приглядываюсь становиться ясно — кустарник. Я верчусь по сторонам, появляется новое ощущение, будто бы неподалеку проходит массовое празднество или что-то вроде старинной городской ярмарки, и толи из-за того, что я никогда не присутствовала на подобных мероприятиях, или из-за сожаления, что не могу присоединиться к толпе, меня начинает одолевать тоска. Затем опустошенность. Тревога. Страх. В одно мгновение я осознаю, что напугана, и тут же удается разглядеть место, в котором очутилась.

Это относительно небольшая парковая зона, меня преимущественно окружают темные силуэты елей с их острыми игольчатыми ветками. Думаю, в дневные часы здесь может быть даже мило, наверное, гуляют горожане или на лужайках устраивают пикники — днем парк обитаем, но сейчас он производит на меня зловещее впечатление.

Я хочу туда, где людно и шумно, не пугает даже то, что на мне белое платье, и Смертные (а я уверенна, что нахожусь где-то на территории Окраины) могут отнестись ко мне враждебно, все лучше, чем оставаться в пугающей темноте маленького леса.

Я иду по узкой аллее, сплошь окруженной высокими елями, и появляется огромное желание спрятаться где-то в безопасной темноте больших деревьев, прижаться к земле обхватив колени руками и наблюдать за пустынной аллеей из укромного места. Шум толпы резко приближается, я откуда-то знаю: они ведут за собой опасность, но опасность эта направлена не на меня. Скорее люди от чего-то спасаются.

Ныряю в ближайший проход между колючими ветками и прислоняюсь к шершавой поверхности ствола. Здесь, я уверенна, зло преследующее горожан, меня не настигнет. Самый отвратительный страх, когда не знаешь чем или кем так напуган, но уверен, что находишься в огромной опасности. И тут, как это бывает во сне, я вижу смазанный образ невысокого дома, одноэтажного, стоящего в конце аллеи, по которой я шла. Здание приземистое, но широкое, декорированное бревнами и имеющее всего лишь несколько окон с темными стеклами.

Оно — западня! Я точно знаю, что туда нельзя бежать, ища спасения, хоть этот дом и выглядит, как единственно возможное укрытие. Я тяжело дышу, и уверенна, в реальности даже что-то бормочу, возможно, с моих губ срывается глухой стон, и в затуманенное сном сознание приходит мысль: нужно быть потише и не разбудить находящегося рядом Лео.

Люди проносятся мимо меня с дикими воплями, старшие пропускают вперед детей, надеясь дать им больше шансов на спасение, но они ведь не знаю, что здание, в которое они так спешат, ловушка!

Сотня темных силуэтов оказывается у бревенчатого дома, а за их спинами и там, где укрылась я, победоносно шествует зло. Я не знаю, что конкретно пригнало людей к зданию в конце аллеи, но сон проецирует огромное и зловещее облако черноты, пожирающее уличные фонари, появившиеся неизвестно откуда.

Все так же прижимаясь к стволу ели, я пытаюсь понять для себя, символом чего является облако черноты, надвигающееся на невинных людей. Не могу собрать мысли. Страх становится настолько сильным, что я не могу раскрыть и рта, сообщить горожанам об опасности деревянного дома. А они тем времени небольшими группками и по одному, заходят внутрь строения. Один за другим. И для каждого из них, все уже кончено. Я уверенна в этом, словно я обладают экстрасенсорными способностями.

Люди кричат, их искаженные ужасом лица появляются в темных окнах и все вопли и мольбы о помощи обращены ко мне, но я к своему стыду бессильна! Эта была ловушка, ловушка! Убили даже детей…

Сгусток темноты топит в себе и ту часть лесопосадки, где скрылась я. В одно мгновение. Из холодной непроглядной темноты, ко мне обращается голос:

— Рори.

Я совершенно сбитая с толку открываю глаза и наконец, осознаю, что кто-то зовет меня в реальности. И вовсе не кто-то, «Рори» так обращается ко мне лишь один человек.

— Рори! — чуть громче произносит она, и я застываю от изумления. В проеме, разделяющем кухню и гостиную, стоит Афина.

Глава 7

Аврора

Афина зажала нос ладонью и с брезгливым выражением дышит через рот. Мы поднялись на второй этаж особняка, по всей видимости, где-то здесь лежали трупы, которые хоронили Лео и Спартак. Стены комнаты, где мы укрылись от моих похитителей, скрыты книжными полками, мои глаза жадно бегают по корешкам бумажных изделий, я ловлю себя на мысли, что готова дышать этим приторным запахом макулатуры вечно. Есть только этот аромат выдуманных приключений. Ничего другого.

Подруга щелкает пальцами, привлекая мое внимание, она встревожена и сердита, её мягко сказать, удивило, что я не захотела тут же убежать вместе с ней через черный ход, когда она разбудила меня.

— Я думала ты уехала вместе с остальными. — негромко обращаюсь я к ней, снова забегав глазами по книгам.

— Так и было. Но потом я сбежала, практически сразу, когда поняла, что тебя нет в автобусе.

— Как видишь, совершенно напрасно. Я в порядке.

— Ну, ничего себе, какая ты стала смелая, Рори! — повышает Афина голос, но тут, же понижает громкость, обернувшись к незапертой двери. — Они тебя похитили, ведь так? А ты спокойно отсыпаешься в этой воняющей дерьмом лачуге и ждешь, пока они снимут с тебя скальп.

— Они вовсе не такие дикари, как нам рассказывали. Я в порядке. — повторяю я и бросаю на нее кроткий взгляд. Я знаю, что она захочет увести меня с собой, но не знаю как ей объяснить, что не хочу уходить. — И все-таки, как ты меня нашла? Неужели следила от самого центра? — уважу я разговор в сторону.

Она сердито вздыхает, но готова мне ответить:

— Представь себе! Ждала, пока эти неандертальцы заснут, чтобы спасти тебя, а ты оказывается, моя милая, вовсе не хочешь этого, да? — не дожидаясь моей реплики, она продолжает, подаваясь вперед, так, что мне приходится отступить к стеллажам с книгами. — Что с тобой твориться, Аврора? Ты хоть понимаешь, в какую передрягу попала?! Нам нужно валить отсюда, пока мы обе целы! Твой отец, наверное, всех Стражей в Византии на ноги поднял, не удивлюсь, если твоя милая неулыбчивая физиономия на всех рекламных щитах трех уровней! Если начнется расследование и поймут, что тебя похитили дикари с Окраины, будет такой же бунт как в Олимпе. Ты хоть понимаешь, скольких могут убить из-за тебя?

Последние слова воздействуют на меня тем образом, на который Афина рассчитывала. Я осознаю, она сказала это, дабы я не протестовала и пошла с ней, но она права — по моей вине могут погибнуть невинные, те люди, что уже пережили достаточно трагедий. Ничего не остается, как опустить голову и показать ей, что я готова уйти.

— Я только хотела задержаться с ними подольше и узнать, чего они хотят добиться моим похищением на самом деле. Не за бессмертие же они будут торговаться с отцом!? — позволяю я себе возмутиться.

— РОРИ! Ты хоть понимаешь, что творится в мире? Один за другим тонут в восстаниях бессмертные города, паника пожирает людей, мир словно скатывается в одну большую безнадежную яму с отстоем, и бессмертие — это шанс для любого пережить конец чертового света! Да за возможность получить яблоко Дориана Блэка очень скоро дети начнут убивать родителей, а остальные покончат жизнь самоубийством! — на последних словах Афина улыбается, поняв, что дала лиху с нагнетанием. Она подходит и крепко меня обнимает. — Ну конечно, не все дети прикончат своих предков, но ситуация и правда более чем серьезная. Нам нужно уходить.

Я прошу у нее сумку, ту самую из белой кожи с россыпью мелких алмазов, она нехотя передают мне ее, и я спешно кладу книги, которые приглянулись. Выбираю по понравившимся названиям, так или иначе, меня зацепившим: «Гадкий утенок», «Волшебник страны Оз», «Золушка» — эту сказку я читала, но в электронном варианте, а мне уж очень хочется касаться страниц — дальше в сумку падает несколько случайных книг, названий которых я даже не разглядела. И последней становится «Снежная королева». Ее я так и не успела дочитать и думаю сделать это по пути в Византию.

— Кошмар, талантливые дизайнеры, создавшие эту чудесную сумочку из кожи белого крокодила, наверняка и не догадывались, что в нее будут складывать книжки. Книжки! — восклицает Афина и тянет меня к выходу из домашней библиотеки. — Не понимаю, что ты за человек, не могла, что ли стащить пятьдесят оттенков серого? Вот раньше умели писать…

Продолжает ворчать подруга, пока мы осторожно, стараясь не нарушить тишину спящего дома, спускаемся по ветхим лесенкам. В душе я очень хочу остаться, я уверенна, мое знакомство с Лео состоялось не до конца, но слова Афины о невинных жертвах еще имеют воздействие.

Держась за руки — Афина впереди, я за ее спиной — мы входим в кухню, где есть выход на террасу, а дальше как я предполагаю, мы пешком отправимся к мосту и будем спасены. Но стоит нам пройти небольшой обеденный стол, за которым я ела несколько часов назад, как над нами загорается свет. Мы оборачиваемся одновременно и видим скрестившего на груди руки Лео. Его лицо припухло от сна, глаза кажутся узкими, а короткие волосы торчат забавным ежиком. Я незаметно для всех улыбаюсь, обрадованная еще и тем, что кажется, никуда сегодня не уйду от него.

— А я ведь мог выстрелить. — относительно спокойно, ну может слегка раздраженно объявляет Лео.

— Ты бы не выстрелил в свой главный козырь. — нахально кидает ему Афина, указывая на меня.

— В нее нет.

Продолжая держать меня за спиной, подруга медленно начинает отступать к черному ходу, через который и планировалось сбежать, но неожиданно за нашими спинами вырастает фигура Спартака, победоносно ухмыляющегося. Мы окружены. Он кладет руки на ее и мое плечо и подталкивает сесть на стулья вокруг стола.

— Ну и кто ты такая? — облокотившись о поверхность стола, спрашивает Спартак Афину, слегка улыбаясь.

— Ваша большая неприятность!

— Ха! Ты оставляешь себе все меньше шансов выжить…

Они принимаются странным образом спорить, словно давно знают друг друга и умеют задеть. Я перестаю слушать и наблюдаю за Лео. Руки его по-прежнему скрещены, он прислонился плечом к дверному косяку и сосредоточенно наблюдает за пререканиями Афины и Спартака. Думаю, он не следит за смыслом ссоры, а обдумывает свои следующие действия. Но почему-то я уверенна, Лео не причинит моей подруге вреда, он точно не из тех, кто обижает невинных.

— …я пришла за своей подругой и без нее не уйду, делайте что хотите, но такой вот ребята расклад!

— А если мы просто свяжем тебя и бросим здесь, в лесу, что тогда ты будешь делать? Нам хватает и одной заложницы…

— Пойдешь с нами, но после того, как перейдем мост, мы тебя бросим. — останавливает спор Лео и кивает Спартаку на Афину, давая понять, чтобы он за ней приглядывал. После он уходит.

Под пристальным взглядом ухмыляющегося конвоира Спартака, я и Афина отправляемся в спальню на втором этаже, где, не раздеваясь, ложимся на большую кровать. Спартак караулит нас за дверью, но думаю, Афине и не придет в голову прыгать со второго этажа, снова пытаясь сбежать.

Мы с подругой лежим молча, держась за руки и что-то пытаясь рассмотреть на гладком потолке. Очень медленно, но неумолимо начинает светать, и близиться время, когда нам предстоит продолжить путь. Я к своему удивлению и стыду, чувствую себя довольной; стыдно признаться, но я рада, что все еще заложница и что теперь лучшая подруга вместе со мной в этом приключении, но тут мысли уходят в другом направлении.

Приключения бывают только в сказках, а я живу в опасной невыдуманной реальности, где смерть это то, что случается раз и навсегда. От осознания всей прозаичности ситуации становится как-то неуютно, неромантичным видится все произошедшее со мной. Неужели я замечталась настолько, что больше не в силах видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Что-то вроде болезни, мешающей жить нормальной жизнью. Я свихнулась? Нет, правда? Это ведь странно улыбаться в темноте тому, что все еще не в безопасности и что теперь не в безопасности твой лучший друг.

— Я не смогу уснуть. — громко говорит Афина, наверное, чтобы услышал Спартак за дверью. — А они и правда не такие, как нам рассказывали. — уже совсем тихо добавляет она.

— Я уверенна, нам ничего не угрожает. — поворачиваясь на бок и обхватывая руку подруги, убеждаю я.

— Даже не верится, мы проведем ночь не в Византии! Ну, с кем еще такое случается? — так же повернувшись ко мне, шепотом восхищается она.

Мне это нравится. Нравится, что она рядом, что с ней я чувствую себя как дома, хотя и почти по нему не скучаю. Афина, конечно, бывает до жути невыносимой, чересчур надменной, но с ней всегда весело.

— Я сейчас тебе кое-что скажу и пообещай, что хотя бы подумаешь над этим. — глядя мне в глаза и продолжая сжимать мою левую руку, просит подруга. Я одобрительно моргаю, хотя знаю, что скорее всего не соглашусь на то, что бы она там мне ни начала проповедовать.

— Не влюбляйся в тех, кто тебе не пара.

Вот так просто Афина влезла ко мне в голову и узнала обо всем, что еще только начинается и успела это возненавидеть. Да, уже сейчас подруга знает о моей влюбленности, и она против нее. Ну как так можно? Не влюбляйся в тех, кто тебе не пара! Она тут же умудряется выставить вещи в мрачном свете. Как будто имеет значение ровня тебе человек или нет, я ведь не могу диктовать условия чувствам!

— Тут тебе нужно понять, что я имею в виду…. — она выпускает мою руку и заботливо принимается поправлять прядки моих выбившихся волос. С удивлением я замечаю, что выражение ее лица мягкое и даже заботливое. — Влюбляться в кого-то вообще гиблое дело, но когда у тебя появляются чувства к человеку, слишком не похожему на тебя, ни воспитанием, ни образом жизни в целом, это порождает массу трудностей и в конце концом уничтожает одного из вас. Помнишь старика Шекспира? Парень умер хренову тучу столетий назад, а смысл одной его истории все так же актуален. Неравенство двоих и коварство окружения, жесточайшим образом убьет любовь.

Я в мгновение чувствую себя разбитой. Я хочу обидеться на слова подруги, но не могу, потому что знаю — она права. Но в то же время мне очень хочется протестовать, доказать ей и самой себе в первую очередь, что нужно идти своим путем, пробовать, скорее всего обжигаться, но снова пробовать! Иначе… зачем тогда вообще жить, если все и всем известно заранее? Такое чувство, что все вокруг знают о том, чему меня не научили, словно я единственная, кто не видит реального положения вещей. Да и бессмысленным становится этот разговор, когда я думаю о нас, как о паре. Это невозможно! В первую очередь потому, что влюблена лишь я. А он… Мой похититель и только.

Девчачьи грезы. Навыдумывала себе разовых сказок, что даже самой тошно.

Я поворачиваюсь к Афине спиной и делаю вид что засыпаю, хотя, не смыкая глаз, смотрю в окно, за которым валит крупными хлопьями снег. Утром он растает, превратившись в мокрую грязь.

— Рори. — обняв меня и говоря куда-то в мой затылок, зовет Афина. — Не отказывайся от своей Церемонии Перехода. Если будешь делать так, как велит сердце, стопроцентно окажешься ни с чем. Романтично, наверное, для тебя… но проигрывать не круто.

Я молчу. Закрываю глаза, пытаясь представить себя спящей, и через время действительно засыпаю.

Думаю, в первую очередь меня будит запах, хотя если вдуматься, вонь от горящей плоти не может так быстро дойти до спальни на втором этаже. Или меня выдергивает из сна короткий, но жалкий и тонкий писк, который издал человек перед мгновенной смертью?

В полном тумане, открываю глаза и вижу прислонившуюся ухом к двери Афину. Она замечает, что я проснулась и прикладывает палец к губам, чтобы я была потише. В полной растерянности я сажусь на кровати и прислушиваюсь. Внизу идет борьба, никто не кричит, но понятно, что драка в самом разгаре. И через вентиляцию в стене, к которой прислонена кровать, сочится тошнотворный запах горелой кожи. Я вся холодею, пальцы рук и ног немеют, когда понимаю — кого-то из парней убили Стражи. Они все-таки нас нашли!

А вдруг это Лео? Что если именно так пахнет его мертвое обугленное тело? Тошнота подступает к горлу, и я тяну руки к окну, хочу впустить в комнату свежего утреннего воздуха, но Афина меня останавливает.

— Тиши ты, кажется, идет зачистка… — она напугана, я впервые вижу ее такой. Если уж Афина боится за свою жизнь, то мне и подавно нужно опасаться.

— Стражи? — только и спрашиваю я, хотя и так знаю ответ. Кто еще может пускать электрические разряды в беззащитных людей?

Не знаю почему, но я уверенна — Лео жив. Мне очень хочется, что бы он был в порядке, и наше путешествие закончилось, пусть даже я и останусь для него всего лишь заложницей. Я готова что угодно сделать, лишь бы не он лежал там внизу, тлеющий, как угли после костра. И все же даже в этот напряженный момент я не могу не думать о том, как причудливо устроена жизнь.

Вот ты лежишь в кровати с лучшей подругой, и она наставляет тебя не влюбляться, так как это очень тяжело, и тут вдруг стоит тебе на пару мгновений отключиться, как все меняется. Я без паузы окунулась в суровую действительность, где людей убивают совсем близко!

— Они могут не поверить что мы из Византии, Рори! Тогда нас, как и остальных просто… — Афина не успевает закончить, ее и мое внимание привлекают тяжелые шаги на лестнице.

Я подхожу к ней и беру за руку, вместе мы ждем, когда судьба явит нам свое лицо, в том или ином обличии. Если Афина права и Стражи нам не поверят, нас «зачистят», как она сказала. Дверь открывается, и я вижу Спартака.

Мы шумно и облегченно выдыхаем, увидев того, кто хотя бы не причинит нам вреда. Парень тяжело дышит и, приглядевшись к нему, я замечаю, его черная футболка обуглена. Неужели спасся лишь он?

— Быстро, валим отсюда! Стражи обнюхивают территорию и поджаривают всех, кто остался. — объясняет нам Спартак, быстро перебирая ногами ступеньки.

Мы бежим так быстро, что я начинаю задыхаться. Коридор, холл, крыльцо. Мы оказываемся на улице, и морозный воздух щекочет ноздри. Осень наступила так внезапно, что не растаявший снег на земле, вгоняет меня в ступор, будто я никогда подобного не видела.

— Мы поедим к мосту? А они не будут за нами гнаться? — воспользовавшись небольшой паузой, спрашивает Афина и пытается застегнуть крохотный замочек на босоножках.

Невероятно! Она может умереть в любой момент, но предпочитает сделать это обутой.

— В дом забрался один из их патрульных и выстрелил разрядом в Августа. Он пытался и нас уложить, но мы увернулись и сломали ему… — Спартак замолкает, наверное, решив, что вдаваться в подробности при девушках, как-то не правильно.

Август убит. А я ведь даже про него не вспомнила, когда проснулась пять минут назад и услышала звуки борьбы. Совсем не верится, слова не скоро обретают связь с осознанием реальности. Я знала его родителей… Как они переживут потерю ребенка, еще и при том факте, что до дня его Церемонии Перехода осталось не больше недели? Очень скоро он мог бы стать Бессмертным, и тогда они знали бы, что больше ничто не может ему угрожать. Еще одна трагедия на моих глазах!

— Просто отпустите нас, вы сможете уйти без проблем. — мягко, почти заботливо обращается Афина к Спартаку.

Он смотрит на нее растерянно и раздраженно, хочет возразить, но в этот момент к крыльцу дома подлетает красный автомобиль Лео, и все мы замираем, слыша где-то в отдалении звук приближающегося планолета Стражей.

— В машину! — командует парень, и нам приходиться подчиниться.

Я оказываюсь на переднем сидении рядом с Лео, так получилось. Кажется, он не доволен этим фактом, но не приказывает мне пересесть. Мы срываемся с места и едим по дорожке из гравия, обратно в лес.

— Что-то происходит, пока не понимаю что именно, но мы не в безопасности здесь! — говорит через плечо Лео своему другу. Я оборачиваюсь и смотрю на Афину, она рассерженна тем, что не удалось воспользоваться такой замечательной возможностью сбежать.

— Август погиб? — искоса смотря на Лео, задаю я вопрос, который меня действительно волнует. В ответ он, молча, кивает головой. Его брови сведены, а холодный взгляд устремлен на петляющую между деревьями дорогу.

Теперь, когда мы в пути и вроде бы оторвались от опасности, я могу насладиться тем, что ОН рядом. Я наблюдаю за тем, как властно Лео обращается с рулем, как вздуваются вены на руках, когда он поворачивает в сторону. Мне стыдно за свои мысли, но они текут в обход моего желания не думать: представляю, как он касается этими сильными пальцами моей шеи, кожу обдает жаром от этих простых движений. Хочу чувствовать его запах, знать, как он пахнет по-настоящему, ничего и никогда я не хотела так сильно, словно я блуждаю по пустыни очень долго, и этот запах — мое спасение от жажды.

Фантазии так глубоко затягивают, что я только со второго раза слышу, что ко мне обращается Спартак.

— Эй, спящая красавица, ты слышала, что я сказал? — по-доброму ухмыльнувшись, спрашивает парень, зачем-то протягивая мне черную ткань.

— Не обращай внимания, она у нас немного того. — вступает в разговор Афина.

— Надень это, если Стражи нас поймают и увидят тебя с подругой одетых в белое, решат, что вы выдаете себя за византийцев, и даже не дадут объясниться. — поясняет Лео. Я замечаю, что его голос изменился, точнее тон, которым он ко мне обращается, он стал немного мягче. Я тут же краснею, подумав, что может быть во время своих глупых фантазий я уж очень заметно пялилась на его руки…

— Мне что, прямо здесь переодеваться? — возмущается Афина, но я-то знаю, что она воспримет это как игру. — Лучше пристегните ремни безопасности мальчики, такого вы точно никогда не видели.

Афина поворачивается спиной к сидящему рядом Спартаку и перекидывает белые локоны через плечо, давая понять, чтобы парень помог ей с молнией на платье. Я с изумлением и интересом наблюдаю за этими двумя в зеркало заднего вида, больше за Спартаком. Этот большой и красивый молодой человек, привыкший в буквальном смысле сражаться за свою жизнь, и как я думаю редко смущающийся, вдруг замялся. Его щеки заливает румянец, а руки осторожно, даже нежно ложатся на спину Афины. Мы встречаемся с Лео глазами, и это очень неловко. Я чувствую себя так, словно участвую в какой-то эротической постановке, где мне отведена роль зрителя, неуютно оттого, что рядом со мной именно Лео, хочется стать к нему ближе.

— Ты что всех девушек так долго раздеваешь?.. — подначивает Афина Спартака, но он прерывает ее, резко расстегнув молнию. Она изведает что-то наподобие стона, но слишком наигранного и тихого, затем поднимает руки вверх, позволяя парню надеть на нее широкую черную футболку. Он все делает медленно и нежно. Слишком нежно. Неужели это проявление симпатии?

Мое переодевание проходит менее феерично, я просто надеваю футболку поверх платья, а затем снимаю его. Лео за мной не следит, и от этого мне немного грустно, хотя я и понимаю что это чертовски глупо. Глупо, глупо, глупо!

Спартак подает мне джинсы все того же черного цвета, они оказываются на размер больше моего, но я не жалуюсь, а просто подворачиваю их чтобы не слетели. И тут мы останавливаемся, резко, сначала я не могу понять причины, но прислушавшись, понимаю, что это из-за приближающегося планолета.

Стражи нас преследую, у них есть преимущество, потому что они над нашей головой. Мне страшно, правда, я думаю, что моя жизнь легко может оборваться в это самое мгновение, Стражи даже не станут выяснять, кто бежит от них, просто сбросят на нас бомбу или расстреляют, и тогда моей романтичной истории придет конец.

— Если у них на борту нет тепловизаров, мы в безопасности. Ветки деревьев нас скрывают. — успокаивает Лео. Я слежу за выражением его лица, пытаясь угадать, напуган ли он как я? И к своему облегчению делаю вывод, что он спокоен.

— Что будем делать? Время уходит. — обращается к другу Спартак.

— Только ждать. — Лео вытаскивает ключ зажигания, и машина словно перестает дышать.

Парни и Афина выходят из салона и рассматривают заросли вокруг дороги, они ждут, убивая время, а я вспоминаю кое-что важное. Я оставила в доме сумку с книгами. И мое письмо!

Меня начинает трясти от волнения, эти книги самое ценное, что я могла найти здесь и даже в Византии, а мое письмо подруге слишком личное, даже представить не могу, что кто-нибудь из Стражей его найдет, и прочтет написанное. Там много подробностей, упоминание об отце и даже оценка истории Дориана Блэка, а это уже может стать причиной для ареста. Я принимаю решение действовать и попытаться исправить оплошность.

— Кажется я видела что-то светлое за теми деревьями. — высунувшись из окна, лгу я парням. Они тут же смотрят в указанном направлении и, переглянувшись, по одному идут в чащу леса. Спартак подзывает Афину к себе, приказывая ей идти с ними, думаю, ей он доверяет меньше чем мне, поэтому берет с собой, зная, что я не сбегу.

Но он ошибается.

Как только их фигуры скрываются за ветками деревьев в зеленой полутьме, я выскакиваю из автомобиля и бегу по дороге к дому. Мой план очень прост: забрать сумку, письмо и вернуться обратно. На все должно уйти не больше десяти минут, мы успели отъехать не слишком далеко.

Я бегу быстро насколько могу и от сбившегося дыхания, мне мерещится, что лес по обе стороны дороги начинает сужаться, я даже думаю, что может быть сбилась с пути, хотя понимаю: есть лишь одна дорога и я бегу правильно.

В памяти всплывают обрывки недавнего сна, про темную аллею и бегущих на гибель людей, это только усугубляет мой страх, и я пытаюсь прогнать воспоминания.

Очень скоро я вижу двухэтажный дом оббитый черным деревом, на секунду замираю, прислушиваясь к происходящему внутри и вокруг дома, и сделав вывод, что все спокойно, захожу внутрь.

Я замечаю Августа, застывшего в полу-приседе у входа в кухню. Даже с такого расстояния, я вижу, как сильно обуглилось его лицо, и одежда выгорела почти до пояса. Не вериться что это он, мой старый знакомый, ставший причиной моего нахождения здесь. Искренне жаль, что все для него закончилось именно так, что он погиб от рук своих же, если так можно выразиться.

Не сводя с мертвого парня глаз, делаю пару шагов по направлению к нему. Странно, но мне нужно убедиться, что он действительно мертв и я уже ничем не могу ему помочь, все из-за того, что рано или поздно его родители захотят знать, что с ним случилось, и обратятся ко мне за разъяснениями. Думаю, я избегу рассказа о том, как он продал меня, и не скажу, что жизнь их сына оборвалась мгновенно и нелепо. Ради них, я придумаю историю, как он сражался и до последнего хотел вернуться домой к ним. Так будет правильно.

Август действительно мертв и я действительно ничем не могу ему помочь. У него отсутствуют глазные яблоки, или они просто слишком сильно обуглились. Нижняя челюсть отвисла и, кажется, что он умирал с мучительным криком боли, хотя я понимаю, процесс его смерти занял не больше пары секунд. Жуткое зрелище, но мне не страшно смотреть на мертвеца.

Может это из-за того, что я уже вдела трупы. Мама и брат. Отец позволил взглянуть на них мельком, но я хотя бы знала, что они действительно мертвы и нет причин надеяться, что они когда-нибудь вернутся и информация об их гибели, это просто слух.

Поднимаюсь наверх, и первым делом заглядываю в библиотеку; сумка Афины лежит на полу и я забираю ее, поудобней накидывая на плечо. Осталось письмо. Я стараюсь вспомнить, где могла его оставить. Иду в спальню, смотрю на прикроватной тумбочке, под кроватью, и даже рыскаю среди постельного белья, но его нигде нет. Поиски заставляют нервничать, я чувствую, как растет напряжение вокруг меня, а представить, что твориться в головах ребят, вернувшихся из леса и не заставших меня в машине и подумать-то страшно!

Я вспоминаю, что держала письмо в руке, когда за мной пришла Афина, и мы поднялись в библиотеку… Возвращаюсь туда и осматриваюсь. Письма нигде не видно, и я уже решаю плюнуть на него — хотя оно и очень важно для меня — когда в дом кто-то с шумом врывается.

Они сносят дверь с петель, шумно переговариваются и по тянущимся по-византийски словам, я понимаю, что это Стражи. В голову ничего не приходит — как бы я могла удрать незамеченной. Я стою, крепко сжимая ручки сумки, и просто смотрю на лестничный проем. Может спрятаться в спальне, под кроватью?

Первым появляется светловолосый юноша, он очень молод, явно совершил Церемонию Перехода не позднее семнадцати лет. Страж замечает меня и что-то сообщает в устройство с микрофоном, закрепленное за ухом. Его действия медленны, а взгляд прочно прикован ко мне. Думаю сказать ему, что я из Византии, может даже назвать отца, но вспоминаю, что парни нас переодели, и теперь я выгляжу как жительница Окраины.

Какой я выгляжу в его глазах? Полагаю напуганной и окаменевшей, возможно он счел меня воровкой, или хуже — отколовшейся от общей группы повстанцев.

— Кто еще в доме? — преодолев последнюю лесенку и стоя напротив меня, ровным голос спрашивает он.

Он достаточно близко, чтобы я, наконец, смогла удовлетворить свое любопытство относительно того, каким становится человек совершивший Переход.

У Бессмертного идеально-гладкая кожа, отражающая естественный свет, как если бы она была фарфоровой. Такое чувство, что смотришь на ожившую куклу, чья идеальная красота завораживает. Еще одна отличительная черта Бессмертного — насыщенный цвет глаз, у Стража напротив меня, они ярко-голубые.

Залюбовавшись его глазами, я забыла, что он, скорее всего, меня убьет.

— Я здесь одна, и я из… — решаюсь заговорить, но застываю от ужаса, когда замечаю еще двоих представителей закона на лестнице.

Они смотрят на меня совершенно одинаково, напряженно, но не враждебно. И это самое страшное. Они поджарят меня, не испытывая ко мне ненависти, просто потому что я в черном, и я здесь.

Медленно кукольная троица двигается ко мне, их руки в электро-перчатках сжаты, в любой момент готовые произвести выстрел. Я инстинктивно пячусь назад, не переставая рассматривать Бессмертных.

Оказавшись так близко к этим созданиям, я могу понять, почему многие готовы идти на что угодно, лишь бы получить яблоко бессмертия на Церемонии Перехода — Бессмертные идеальны. Внешность преображается до абсурдного идеала, кожа становится настолько гладкой, что нет ни единой складки, глаза отражают столько силы и здоровья, что кружится голова, если долго смотреть в них.

Такое преображение мечта любого человека, как бы сильно он не старался этого отрицать. Я готова признать, что хотела бы выглядеть так же, хотела бы стать привлекательной для всех, чтобы мои серые, мутные глаза налились небесной яркостью… Но внешность не все. Есть еще и бессмертие, с которым так просто не распрощаешься.

— Зачистить. — командует новенький появившийся на лестнице, за спинами троицы, и Стражи по одному исполняют приказ.

Первая молния, выпушенная блондином, пролетает мимо левой стороны лица, ударяется в книжную полку и воспламенившиеся страницы ворохом взметаются вверх. Затем еще одна электрическая вспышка летит прямо в меня, я успеваю упасть на колени, и она снова бьет в книги. Я точно оказываюсь внутри смертоносного урагана из бело-синих молний и желтых искр от горящих страниц.

Вот, сейчас, выпустит заряд электричества третий Страж, и он непременно попадет. И переполненная ужасом, пряча слезы за ладонями, я кричу имя Лео.

Единственное, что приходит в голову, и с чем я хочу уйти из этого мира…

Глава 8

Лео

Я замираю только на мгновение, смотря через их спины, на то, как трое ублюдков швыряют в нее молнии. Она сидит на полу, спрятав лицо в ладони и будто готова встретить смерть. Но я ей этого не позволю!

Одним резким движением сталкиваю с лестницы вниз тех, что стоят ко мне спиной. Бессмертные, не издав ни звука, валятся друг на друга, разбивая вдребезги фарфоровые физиономии. Те, что стоят ближе к Авроре, оборачиваются, но на их лицах нет ни удивления, ни замешательства, они целятся перчатками в меня. Среагировав мгновенно, я швыряю в Стражей вазу, стоящую на подставке рядом, это меня спасает, потому что заряд тока не попадает в цель.

А дальше я просто отдаюсь ярости, разбивая их головы об стены и разрывая челюсти голыми руками. Одного за другим, разбираю Бессмертных на части, специально растаптывая фарфоровые осколки их тел.

Если сейчас она смотрит на меня, то я должен казаться ей зверем, растерзывающим добычу в клочья. Иногда Стражи ухитряются ударить меня током, но разряды не сильные и я продолжаю их ломать. Зверь. Таким я и чувствую себя внутри, но еще я чувствую, что делаю это не только ради себя. Я ее личный зверь. Защитник.

Прихожу в себя, когда вижу серые глаза перед собой. Она напугана, но насколько я понимаю, ни тем, что я устроил. И это странно, это меня раздражает, отчего я хочу схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть; что с ней не так? Как глупо с ее стороны симпатизировать собственному похитителю, неужели она не понимает, что это ни к чему хорошему не приведет?

Тяжело дыша, я смотрю ей в глаза, хочу, чтобы она увидела ярость, горящую внутри меня, мне нужно, чтобы она испугалась раз и навсегда и, может быть, заплакала, начала молить отпустить ее, не причинять вред.

— Я вернулась за книгами… — полушепотом поясняет свой побег Аврора и, черт возьми, я знаю, что она говорит правду! Девушка поднимает руку, демонстрируя белую сумку из которой торчат корешки книг.

Да что с ней не так?

— Глупая. — выплевываю я единственное слово и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Пусть она сбежит, да я этого хочу! Пусть бежит так быстро, чтобы сбилось дыхания, а я даже не буду пытаться ее остановить. Но нет, Аврора, молча, плетется за мной. Если бы она ушла, я бы нашел какой-нибудь другой способ выведать у Саванны информацию о сестре, в конце концов, мы, ведь когда-то были вместе… Но этого мало для нее, личные отношения или симпатии никогда не были для нее препятствием. Саванна в любом случае получит то, чего хочет, а хочет она бессмертия. Этот ее план… Сколько коварства. Этим качеством женщины меня пугают, тем как устроено все в их головах: тонко и хладнокровно. Она ведь даже не знает, какая Аврора на самом деле, и даже если бы узнала, ни за что бы, ни остановилась. Она не остановилась и тогда, когда исчезла Руфь, использовав этот факт, как козырь против меня. Я должен был убить ее, еще в самом начале, когда она пришла с тем разговором, правда убить! Попался на ее удочку как мальчишка, а это привело к таким последствиям…

Теперь смотря на все со стороны, я делаю вывод, что это она посеяла смуту в людях Окраины и не удивлюсь, если именно она передала ложное сообщение в Византию о том, что здесь готовится восстание. Да уж, вот так ничего себе! Одна девушка, горящая желанием обрести бессмертие, развязывает войну между двумя государствами. И я стал ее орудием.

Мы идем молча, я думаю о Саванне, а Аврора о чем-то щебечет за спиной. Не слышал от нее прежде больше пяти слов, а тут она о чем-то настойчиво меня спрашивает, но так как я не слышал, приходится переспросить.

— Я спросила, почему у Спартака такое имя?

— Ты о чем? — хотя тут же понимаю. — А, ты об этом… Ну… его семья из Византии, но правительство узнало, что они связанны с людьми из Окраины, и их заподозрили в измене.

— И их выслали сюда, в качестве наказания?

— Нет. Отца, мать и Спартака арестовали и отправили в Олимп, где их ждала смертная казнь, мораторий там отменен.

После этих слов, Аврора молчит, никаких вопросов, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на нее и вижу, что она стоит как вкопанная.

— Это кошмарно, Лео. — говорит она, и я вижу, как серые глаза начинают блестеть от слез. Мне и жаль ее и в то же время, она меня раздражает. Я думаю это из-за того, что она византийка, а к ним у меня особенно негативное отношение.

— Да уж… Такие как твой папочка идут на все, лишь бы доказать свою власть. Превратили столько людей в рабов. Да только это не все. — я отворачиваюсь от нее и продолжаю идти, смаргивая таящие на ресницах снежинки. — Восстание в Олимпе дало шанс семье Спартака сбежать, но когда они добрались до Окраины и стали просить у Старейшин права остаться, им отказали. То есть получилось так, что они оказались ненужными ни одной стороне. Отец Спартака предложил Старейшинам сделку — им позволят остаться на нашей земле, а он в свою очередь расскажет важный секрет. Старейшины согласились, и он рассказал о слухах, которые ходят в верхах: народ Окраины похищают с целью каких-то экспериментов. Люди на первом уровне в Олимпе об этом так же узнали и именно поэтому, началось восстание.

— Думаешь правда эти эксперименты?

— Правда. Простых людей богачи похищают сотнями и среди них моя сестра! Вот тебе и идеальное общество.

— Но сейчас Спартак, кажется, освоился здесь, стал своим?

— Нет. К нему по-прежнему относятся как к возможному предателю, и людей не смягчило даже то, что его отец пропал в числе других.

— Мне жаль. Но ведь ты считаешь его другом, верно?

— Считаю.

Навстречу нам выезжает Спартак, на огненной крошке. Меня буквально лихорадит, когда кто-то посторонний к ней прикасается, а уж тем более управляет. Мы подходим ближе, и друг тут же освобождает мне водительское кресло. Я очень хочу, чтобы Аврора не садилась рядом, в ее присутствии я чувствую себя напряженно, но Спартак похоже втрескался в эту заносчивую Афину, и поскорее усаживается на заднее сидение.

Аврора, молча садится рядом со мной, сжимая сумку с книгами. Я кое о чем вспоминаю и нехотя отдаю ей свернутые листки, исписанные мелким почерком. Это может повлечь за собой долгий и нудный разговор, но к моему удивлению приняв свои письма из моих рук, девушка молчит. Неужели ей не интересно, где я их взял? Да просто нашел на полу машины! Разве можно так небрежно обращаться с такой личной информацией?

— Я не читал. — срывается с моих губ оправдание и инстинктивно я увеличиваю скорость, потому что нервничаю.

— Ладно. — только и всего. Я-то думал, она сейчас попытается развить тему, растянет неудобный разговор как можно дольше, но эта девчонка… Она… Уффф! Замолкает тогда, когда я меньше всего ожидаю.

— Просто интересно, что за подруга, которой ты пишешь? — снова решаюсь я на вопрос, а в душе чертыхаюсь. Ну, зачем??? Если даже сам не уверен, что хочу разговаривать с ней.

Аврора молчит, нервно бегая глазами по верхушкам высоких елей. Может быть, она просто не пришла в себя после случившегося в доме, или чего хуже (хотя лучше для нее самой), напугана моей яростью. Но искоса смотря на ее лицо, я замечаю легкий румянец, коснувшийся щек. Она что покраснела от моего вопроса? В полной растерянности, сбитый с толку ее поведением, я все же решаюсь задать еще один вопрос:

— Сильно испугалась там? — голос мягкий, черт возьми, слишком мягкий!

— Конечно, было страшно знать, что сейчас умрешь, но это не так важно… — наконец отвечает она и оборачивается к ребятам, похоже задремавшим. — Отключились. Смотри, Афина положила голову ему на плечо… Можно подумать, что они давно друг друга знают. — умиляется Аврора и на последних словах смотрим мне в глаза.

Должно быть, она точно так же думает и о нас с ней — есть ощущение, что мы давно знакомы, и возможно раньше, в прошлой жизни мы крепко и страстно любили друг друга и умерли в один день! Кошмар… Она что, в меня влюбилась? Византийская девчонка по уши в меня втрескалась, вот это да!

— Не так важно, что ты могла умереть? — чуть пережав с цинизмом в голосе, уточняю я. — А что же, по-твоему, важнее, неужели детские книжки? — как-то это прозвучало ну уж слишком враждебно из моих уст, на самом деле я не планировал насмехаться настолько, но она будто не заметила.

— Меня пугает не сам факт смерти или боль, которую я буду испытывать в этот момент, меня пугает что мое время кончится раньше, чем должно бы, и я не успею сделать, что должна. Ну, вроде как я верю, что у каждого из нас есть своя миссия, необязательно что-то глобальное или способное повлиять на все человечество, нет. Я верю, что в моей жизни настанет момент, когда я смогу совершить поступок. Вот. А видя, как в меня летят заряды тока, я испугалась, что уйду с ощущением бесполезности. — похоже Аврора выговорилась, потому что снова отвернулась к окошку.

Я анализирую сказанное ей, не то что бы эти слова как-то сильно на меня повлияли или вызвали к девушке огромное уважение, я просто понял, о чем она говорит, хотя и думаю что «время поступка» она ждет только потому, что ей двадцать. Чем старше становишься ты, тем сложнее у тебя жизнь и довольно непросто поддерживать в себе романтично-героическое настроение. Она просто читает слишком много сказок.

Через двадцать минут я разбужу Спартака и византийку, потому что мы почти добрались до места назначения. Никто сидящий в машине не знает насколько опасным, может оказаться наш проезд по мосту, но я и не собираюсь давать какие-то указание о том, как нужно себя вести. На самом деле — все это лотерея, если тебе не повезет, тебя убьют. Я просто надеюсь, что убитым буду не я, и не Аврора, так как она мне еще нужна. Ну и Спартака я, конечно, терять не хочу.

— Кое о чем спросить, можно? — развернувшись ко мне, интересуется Аврора.

— Валяй.

— Если бы ты родился в Византии и твои родители оплатили для тебя Церемонию Перехода, ты бы стал Бессмертным?

— Ну, ничего себе вопросик. Хм… Бессмертие. Невероятная роскошь, что уж тут вилять! Но это не справедливо, по отношению к тем, кто умрет. К детям, болеющим тяжелыми болезнями, к старикам, построившим для нас мир, в котором мы живем, да и вообще, что это будет за будущее, где все одни и те же люди, не развивающиеся, застывшие? Так мы вымрем, задумайся.

— Ты лучше меня знаешь, что большинство редко, практически никогда не думает о том, что будет завтра или, что будет с теми, кто их окружает. Мы думает лишь о себе.

— С этим не поспоришь. Вот тебе и время для поступка, выберешь ты безопасность во имя себя, или же откажешься от всего, чтобы присоединиться к страдающим.

— Я бы отказалась от бессмертия, зная, что это хоть кому-нибудь поможет. Наверное, я просто менее эгоистична, чем другие, хотя это мне и не на пользу.

Думаю, она не заметила, что я не дал ей четкого ответа на ее вопрос о бессмертии, она так искренне со мной общается, мне не хотелось быть последним подонком и лгать прямо в глаза. Вообще удивительно, что мы с ней разговариваем и мне даже интересно. Раньше я не мог поддерживать разговор с девушками больше десяти минут, мне тут же хотелось сбежать, я терялся, считал, что выгляжу глупо в их глазах и боялся, что надо мной начнут насмехаться, а я не выдержу и что-нибудь сломаю… Даже с Саванной не было иначе. Мы говорили какое-то время, а потом просто начинали тискаться. Либо молчанье, либо секс, я выбирал всегда второе в ее случае.

— Когда доберемся до Византии, пожалуйста, не причиняй моему отцу вреда. Он единственный, кто у меня остался. — просит она перед самым мостом, и я обещаю, что не обижу его.

Так тихо вокруг, что становится неуютно от этой тишины. Она какая-то пугающая, предзнаменующая что-то, хоть я и не верю во всю эту хрень про предчувствия. Я останавливаю крошку, и мы со Спартаком выходим осмотреться. Мост прямо перед нами; похож на огромную доску, перекинутую через пропасть. Вдалеке, под огромным слоем осеннего тумана, бурлит своей странной жизнью Византия, отсюда можно услышать голоса актрис из рекламных роликов, транслируемых на громадных щитах. Мне кажется, что если я прислушаюсь, то смогу даже услышать как цокают по уходящим в небо дорогам тысячи женских каблучков. Как бы я не относился к людям, живущим там, к образу их обеспеченной жизни, но город поистине красив и с этим невозможно спорить. Когда я был мальчишкой, мы с друзьями прибегали к мосту, я мог часами любоваться далекой Византией, представлявшейся мне местом вроде библейского рая, куда я непременно попаду однажды, и моя жизнь изменится. Сам город невиноват, в том, что в нем творится, это люди разлагают его изнутри своими бесчеловечными поступками.

— Как-то все уж слишком спокойно. — нарушает напряженную тишину голос Спартака, стоящего рядом. Интересно, а что он чувствует, когда смотрит на Византию издалека, причиняет ли ему боль, вид родного дома, куда он не сможет вернуться по-настоящему?

— Надо пользоваться моментом. Может быть, Стражи ушли дальше. — высказываю я мысль вслух и понимаю, что очень скоро я увижу город таким, каким я его еще никогда не видел — изнутри. От волнения чаще бьется сердце. Близкое нахождение к Византии, действует на меня странным образом, точно как свидание с Саванной. Я вижу ее. Я ее хочу.

— Тогда выдвигаемся. — заканчивает осмотр Спартак, и мы возвращаемся в машину.

Девушки сели рядом и я могу спокойно выдохнуть, потому что в ближайшее время избавлен от бесед с Авророй. Я рад этому не от того, что мне некомфортно или неинтересно слушать, просто когда я говорю с ней, во мне что-то трещит по швам, словно она может сделать меня тем, кем я боюсь стать.

— Может, уже поедем или туманом останемся любоваться? — подает голос длинноногая. С кем с кем, а если бы мне предстояло вести долгие беседы с Афиной, я бы застрелился. Я, конечно, могу оценить ее внешность — богиня для большинства, но язык…

И мы двинулись, я веду медленно, вглядываясь в конец моста, туда, где почти ничего не видно из-за тумана. И тут вдруг все сотрясает взрыв. Стекла разлетаются от взрывной волны, в панике я закрываю лицо руками и забываю, что мы все еще продолжаем катиться по мосту.

А он рушится. Они взорвали мост! Единственный путь, который ведет из Окраины в Византию.

Сантиметр, за сантиметром колеса приближаются к дымящейся пропасти, объятой пламенем. Спартак и девчонки кричат мне сдавать назад, и я их слышу, но почему-то не могу пошевелиться. Вообще-то я привык к неожиданностям, я отличаюсь тем, что могу собраться и уладить любую сложную ситуации, но сейчас почему-то застыл. Я вспоминаю слова Авроры о времени, отмеренном мне и делах, так и оставшихся незавершенными. Я не хочу уходить, но ничего не могу предпринять.

— … пожалуйста, остановись! — слышу я истошный вопль Авроры и думаю в этот момент, как было бы не справедливо умри она именно сейчас.

Резко торможу, сдаю назад и кочусь подальше от рушащегося моста. Как только мы замираем на твердой земле, мост перед нашими глазами окончательно падает и громкий всплеск воды повествует о том, что мы уже не сможешь попасть в Византию.

— Они его взорвали. Черт возьми, мы могли оказаться на середине, а они просто взяли и снесли к чертям гребаный мост! — причитает Спартак и в поисках поддержки смотрит на ошеломленных девушек позади.

Можно было догадаться, что после «зачистки» Стражи уничтожат все пути, ведущие к Византии, по которым могли бы передвигаться повстанцы. Я, конечно, догадывался, что исполнить просьбу Саванны будет сложно, но что бы нас взрывали на мосту!..

— Другого пути, конечно, нет? — свирепствует Афина.

— Попасть в Византию теперь мы сможем, только если у тебя есть планолет. — ехидно замечаю я, а сам спешно роюсь в мыслях, придумывая как бы выбраться из этой передряги.

С этого момента жизнь моей сестры весит на волоске, потому что времени у меня остается все меньше, а я еще даже не доставил заложницу в назначенное место и не выставил условия ее отцу.

Никакие уговоры, или просьбы об отсрочке не подействуют на Саванну, к сожалению, она такая, какая есть и даже из-за симпатии ко мне не выдаст местонахождение Руфь. Тогда мне нужно думать усерднее, импровизировать… можно обратиться за помощью к «рыбакам», тем парням, что живут на Окраине ближе всего к океану, у них есть лодки и катера, но большая вероятность того, что они скрылись еще до начала зачистки, или погибли, пытаясь добраться до Византии несколько дней назад. Так же можно попробовать найти еще остающихся на территории Окраины Стражей и попытаться угнать их планолет, но скорее всего нас засекут, как только мы войдем в воздушное пространство города и тогда, просто взорвут, сочтя террористами. Вариантов не так много как хотелось бы! Хотя в голову мне пришла одна безумная идейка, вот только менее опасной, чем другие, ее трудно назвать.

— Не могу поверить, я просто не могу поверить! — сокрушается Афина и выскакивает из авто, громко хлопнув дверью. От этого звука я съеживаюсь, вспомнив, сколько сил у меня ушло, чтобы собрать мою детку. Я и реставрировал-то ее для того, чтобы просто любоваться, сесть за руль заставила необходимость.

— Полегче. — стараюсь я говорить твердо, но успокаивающе, и черт возьми, этих девчонок, все становится только хуже от моих слов!

— А ты меня не успокаивай, голодранец хренов! Решили с приятелем в разбойников поиграть, за бессмертием погоняться!? Тогда надо было продумать все потщательней, а не тащить нас к сраному мосту, который обвалился, как только мы на него въехали. Черт, черт! Мы же теперь застряли в этой заднице, как палец в носу у дебила!

Я еще никогда не слышал таких речей от девушек, а это много значит, учитывая, в каком месте я рос! Похоже, я принял неверное решение, позволив Афине оставаться с нами до Византии, но все дело в том, кем я ее счел.

Я, безусловно, понимаю, какая Саванна расчетливая, и сколько возможностей для нее поставлено на кон — ей захотелось самого бессмертия — и поэтому она все тщательно продумала, составляя план, и я осознаю, что посвятила она меня в него не целиком. Она покинула Окраину (и как я полагаю, обосновалась где-то на первом уровне Византии), а значит, контролировать мои действия не может. Вот я и решил, что Саванна кого-то подкупила, сделав шпионом и подослав следить за доставкой пленницы. И когда Афина появилась в особняке неожиданнейшим образом, я тут же подумал на нее. Я знаю цену дружбы и знаю, на что сам готов пойти ради друга, но в искреннюю преданность византийцев не верю. Вот я и позволил Афине плестись за нами, не видя ничего страшного в том, чтобы она наушничала Саванне. Но думаю, я ошибся на ее счет! Афина не шпионит.

А человеком Саванны, предателем — назову его так — был Август, что даже для ребенка должно быть очевидным. Но я счел его слишком мелкой сошкой, чтобы он оказался в итоге не только человеком, доставившим Аврору ко мне в руки, но и по совместительству докладывающим ситуацию Саванне. И я оборвал его карьеру почтового голубя.

Я был вынужден убить Августа.

Знаю, девчонки думают, будто в дом ворвались Стражи и во время борьбы с ними, Август получил разряд, но это не так. Никаких Стражей не было (сначала), полагаю, Август сдрейфил и, посчитав, что Саванна не исполнит свою часть уговора и не заплатит ему, попытался связаться с кем-то из правительства Византии и рассказать о том, где находится он и заложница. Его многофункциональный браслет, в возможности которого входит и телефонная связь, я изначально не отобрал и он похоже успел сообщить Стражам наше местонахождение.

Увидев, что он сдает нас, я кинулся в драку, я хотел просто остановить его, но во время потасовки из кармана моей куртки выпала перчатка и Август попытался ее применить, направив на меня. Вот только Август не знал (как и я впрочем), что электро-перчатка может быть применена лишь Бессмертным, потому что ее заряд, обычный человек из плоти и крови, выдержать никак не может. И она взорвалась.

Он сам виноват. Да, я стал причиной его смерти, я не попытался его остановить, хотя возможно и подозревал, что Смертному пользоваться перчаткой небезопасно. Но я буду видеть во всем плюсы, иначе не выполню задание; докладчика Саванны больше нет, и я могу действовать в обход нее, если понадобится.

— Правда, друг, что дальше? — интересуется Спартак, вернув длинноногую в машину.

— Есть только один возможный вариант, при котором мы не погибнем мгновенно, пытаясь проникнуть в Византию.

Девушки и Спартак замерли, ожидая моего решения. И я знаю, что оно не придется им по душе.

— Мы едем в Олимп, а уже оттуда попадем в Византию.

Глава 9

Аврора

Я действительно удивленна, думаю, как и Спартак, а вот Афина просто в ярости, хотя и не начала ругаться, она молчит. И это куда страшнее. Это означает, что она затаилась и нанесет ответный удар, когда Лео не будет ожидать. Но думаю поездка в Олимп, самый безопасный способ попасть в Византию, потому что продовольственные и туристические рейсы совершаются ежедневно, и мы не вызовем особого подозрения. И я ощущаю необъяснимую эмоцию — пусть это и не имеет отношения к страху за собственную безопасность — но я напугана. Можно назвать это предчувствием, такое нехорошее ощущение внутри, когда ты не знаешь, что именно произойдет.

Еще на меня влияет не лучшим образом тот факт, что в Олимпе погибли мои родные, и я боюсь, что могу узнать ту самую правду, от которой меня берег отец. Странно это ощущать, но думаю сейчас я сама по себе.

Мы едем по пустынной дороге, линии которой стерты временем, а если всматриваться вперед, то видно лишь стену из падающего снега, раздираемую светом фар. За долгие часы путешествия нам не встретился ни один живой человек, но, к сожалению, мы видели несколько трупов — люди (наверняка беженцы с Окраины), отставшие от общей группы замерзли на дороге. И я задумалась в тот момент, когда увидела этих бедняг — если бы они были живы и махали нам руками с призывами о помощи, остановился бы Лео, позволил бы им продолжить путь вместе с нами? Думаю, что нет. К такому выводу я пришла, но самое странное и пугающее — я бы не стала относиться к нему хуже, во мне будто есть особенный механизм, который будет всегда его прощать. Если я начну переживать по этому поводу и стараться уничтожить в себе первые ростки настоящего чувства по отношению к этому парню, единственное, к чему это может привести — это к моему помешательству. Я уверенна, стоит мне лишь попробовать остановить свои чувства, я утрачу душевное равновесие, и случится что-то ужасное. Это будет похоже на внутренний взрыв: внешне я все та же, но внутри меня одни руины.

— Мы проехали Уотертаун. — сообщает Лео, и я тщательнее всматриваюсь в местность за окном.

Должно быть, раньше здесь был город, или какое-то поселение, но сейчас ничего не осталось. Голая местность, украшенная белой снежной пеленой. Я смотрю на просторы, и мне делается грустно оттого, что человеческая жизнь, когда-то бушевавшая здесь, исчезла бесследно, и не осталось никакого напоминания о людях и культуре. Мне делается страшно оттого, что и я могу уйти, а после меня не останется даже воспоминаний. Хочется, чтобы тебя хоть каким-то образом помнили, это будет означать, что ты прожил жизнь не напрасно, что все случившееся с тобой не просто так.

— Остановимся. Думаю, все голодны? — спрашивает Лео, сворачивая на обочину, обозначенную невытоптанным сорняком. Ему никто не отвечает, и так понятно, что все голодны как волки, лично я ела последний раз вчера вечером.

— А что, мы не можем, есть в машине, обязательно выходить на холод? — капризничает Афина, но и ее слова остаются без комментариев.

Я выхожу из авто, начинаю потягиваться и разминать затекшие ноги. На самом деле это чудесно, стоять посреди огромных просторов, чувствовать запах океана, доносимый северными ветрами, и, поднимая голову к небу, ощущать тающие на лице снежинки. Сравнимо это лишь с одним неповторимым словом: свобода. Раскинув руки, я стою под снежным ливнем и вглядываюсь в каралово-серое небо, представляю себя птицей. Сначала мне неловко, что ребята смотрят мне в спину, и возможно каждый про себя думает: «что она делает»? Но я ни о чем не думаю — ни о чем плохом — лишь о том, как летала бы под самым куполом неба и знала, что абсолютно свободна, будь я птицей.

— Считаешь не достаточно странно взрослой девушке читать сказки, так ты еще и с небом разговариваешь? — саркастично спрашивает Афина, проходя мимо меня.

Все очарование «свободы» тут же куда-то испаряется, я отвечаю ей, что не разговаривала с небом, но думаю, произношу слишком тихо. Парни разводят костер в шагах тридцати от автомобиля и даже что-то мастерят над огнем, полагаю это для того, чтобы приготовить пищу. «Ничего себе!» — думаю я про себя, мне казалось, что такого в нашем насквозь современном и технологичном мире уже никогда не произойдет, но вот она я, собираюсь отведать приготовленный в банке суп из тунца. И мне это нравится.

— У нас есть суп и банка консервированных бобов, так что будем передавать по кругу, чтобы все наелись. — командует Лео, подбрасывая в костер не намокшие от снега ветки.

— ФУ! — произносит Афина, скорчив гримасу отвращения, но что она может поделать? Если брезгует есть со всеми, значит останется голодной.

— Какой у нас план? — получив из рук Спартака горячую банку с супом, вдруг спрашиваю я. И тут же понимаю, как это глупо звучит из моих уст.

Я добыча, я заложница! А меня интересует, как мы будем доставлять меня в пункт назначения за выкупом? Ну и ну! Парни переглядываются, я замечаю коварную ухмылку Спартака. Интересно, давно ли он догадался о том, что я не равнодушна к его другу? Может быть, они уже и шутили по этому поводу, когда я дремала, а возможно даже к ним присоединилась Афина.

Мне очень неловко. По-настоящему, впервые неловко из-за своих чувств к Лео, не хочется, чтобы он испытывал дискомфорт оттого, что я воспринимаю его иначе, не похитителем. Но с другой стороны, что он может с этим сделать? Все с самого начало пошло не так, и я необычная напуганная девчонка, только и знающая плакать навзрыд и молить о пощаде. Я стараюсь следить за своими действиями, словами, что произношу в беседах с ним, мне будет больно, если я узнаю, что вызываю в нем лишь раздражение. Но когда он ворвался в особняк и, увидев, что мне грозит опасность, стал уничтожать Стражей, я ощутила себя невероятно! Часто ли вы вдруг ощущаете, что кто-то готов умереть за вас? Любит настолько, что готов отдать ради вас свою жизнь. И он подарил мне такое невероятное ощущение, тогда я правда думала, что он пришел именно за мной, а не потому, что может сорваться сделка, если он меня не спасет.

Я желала наброситься на него и целовать, целовать, пока не буду уверенна в том, что он знает о моей благодарности, знает что если того потребуют обстоятельства, я пожертвую собой ради него. Но я так ничего и не сделала, лишь произнесла «спасибо», но разве может это крохотное, никчемное словечко выразить все то, что он во мне пробуждает с каждым взглядом!? Как же много незнакомый человек стал для меня значить! Просто еще никто не прикасался к моему сердцу, держа руки в карманах.

— Оказавшись в Олимпе, у нас будет два возможных пути, либо мы делаем длиннющий крюк на пароме, либо мы каким-то чудесным образом записываемся в команду на ближайший рейс планолета с провизией и всего за несколько часов оказываемся в Византии. — поясняет мне Лео.

— А не случилось ли так, что из-за восстания, воздушные и водные сообщения с Олимпом, Византия прекратила? — умничаю я, хотя действительно спрашиваю потому, что меня это беспокоит.

— Византия не может на это пойти. Раньше правительство имело торговые отношения с Окраиной и Олимпом, в конце концов, они ведь должны что-то есть, а после разгрома Окраины они не могут позволить себе отказаться еще и от Олимпа. — приняв ароматную банку с бобами из моих рук, поясняет он.

Сейчас он будет прикасаться к тому месту, где только что были мои губы. Глупо и волнующе одновременно. Вот он отпивает из консервной банки, а я улыбаюсь про себя. Словно… словно у нас случился поцелуй.

— Подумать только я ем из этого — сдавшись перед голодом, морщится Афина и демонстративно, сжав пальцами нос, пробует суп. Мы с любопытством наблюдаем за ее реакцией. — Ну, надо же, я не отравилась! — улыбается она, и мы дружно смеемся.

И в этот самый момент, когда я знаю, что наше путешествие еще в самом начале, а я сижу в кругу симпатичных мне людей, и окружает нас дикий свободный мир, я думаю, что счастлива. На время и странным образом. Но это действительно похоже на счастье, или на то, каким оно должно быть. Я хочу рассказать Лео о том, что испытываю к нему, поделиться с одним человеком многоцветием непередаваемых внутренних ощущений. Сейчас я желаю перескочить во времени и оказаться в том самом месте, где узнаю, ответит он мне на взаимность или погонит прочь из своей жизни. Мне так многого хочется, когда я смотрю в его темные, серьезные глаза, и пусть его взгляды мне не принадлежат, но я уже не могу остановить того разрушительного потока чувств, которые эти глаза во мне вызывают.

Спартак запрокидывает банку над головой, проглатывая последние капли супа и закончив, простодушно улыбается Афине. Его симпатия к моей лучшей подруге слишком очевидна, но он еще пытается скрыть нежные чувства, что она в нем вызывает, и мне очень интересно знать, каково ее отношение к нему. Странным образом, я не уверенна, что он ей неприятен, учитывая даже сложную ситуацию, в которой мы все четверо оказались.

Жертвы, похитители, роли перепутаны и размыты.

— Вы ложитесь в машине, — указывает Лео на нас с Афиной, — А мы останемся у костра, только пледы заберем.

Я расстраиваюсь, придется уйти и на сегодня беседы с Лео будут окончены, а мне бы хотелось провести в его компании еще хоть несколько часов. Узнать его! Узнать подробности жизни, понять, как он рос, и какие люди его окружали. Больше, больше о нем!

— А я слышала, что не так далеко от Олимпа, стоит замок Дориана Блэка, это правда? — бросив в огонь пучок пожелтевшей травы, начинаю я тему для разговора.

Афине это не интересно, и она уходит к машине, Спартак тут же кидается за ней, под предлогом того, что нужно достать из багажника одеяла. Лео подается к костру и выставляет перед огнем ладони, какая-то мысль, может воспоминание, отражается на его лице и с минуту он сидит неподвижно.

— Он у вас кто-то, наподобие бога? — спрашивает он, когда я уже решаю уйти. Я задумываюсь над ответом, нужно говорить так, чтобы зацепить его, и он захочет продолжить диалог.

— Бог это понятие религиозное, а Дориан — легенда, человек придумавший бессмертие.

— Значит, возомнивший себя богом. — Лео как-то печально, почти трагично усмехается, наконец, отстранившись от огня. Я представляю, как горячи его руки, согретые жаром костра и то, как эти руки ложатся на мои озябшие плечи.

— Говорят, раньше он часто присутствовал на Церемонии Перехода, но потом он исчез и о нем понемногу забыли. Мне его жаль.

— Он не герой, Аврора. Он придумал то, что заставляет людей идти на самые страшные преступления. Это так называемое бессмертие, против Бога!

— А, ты веришь… в какого-то живущего на небе? — я искренни удивляюсь.

Лео усмехается, точно я спросила несусветную глупость.

— Ты не знаешь, тебе об этом вряд ли рассказывали, к сожалению, такое время, но тысячи лет назад на земле жил настоящий герой — он интонационно подчеркивает слово «настоящий», и я внимательнее прислушиваюсь к рассказу, прогоняя фантазии о его руках. — Так вот, все, чего он хотел, это мира на земле, он совершал настоящие чудеса и призывал людей измениться. Говорят, он был в ярости оттого, как бездушны люди, и желал перемен. Он делал все, что мог: собирал единомышленников, чтобы вместе попытаться изменить людей, он свято верил — для нас еще не все потерянно.

Сопоставляя его рассказ и факты в голове, догадываюсь, что Лео говорит о том, кого называли сыном Бога. К разочарованию, я не слишком сильна в древней истории и уж тем более в религиозных течениях прошлого времени.

— И знаешь, чем ответили люди на его доброту и жертвенность? Они обозвали его сумасшедшим и казнили.

Видно, эта история для него много значит но, к сожалению, я не могу до конца проникнуться ее героизмом. Должно быть мне трудно поверить, что это действительно происходило, и что кто-то на самом деле, так сильно хотел изменить народ, что пожертвовал собой во имя других.

— Это тоже только легенда, Лео. — мягко замечаю я. А сама только и делаю что жадно впиваюсь взглядом в его губы; нижняя чуть пухлее верхней, но такая асимметрия делает его рот еще соблазнительнее.

— В том-то и дело. Только вот есть выбор — верить в красавца Дориана Блэка, культивировавшего нарциссизм, или же в того, кто расстался с жизнью за грехи человечества… — он хочет сказать что-то еще, но слова так и остаются не сказанными. Может быть, напомнить мне о поступке, о котором я болтала ранее и о том, что для него найдется место в жизни каждого хоть раз.

— Прости, если кажусь тебе поверхностной, изнеженной византийкой, я пытаюсь понять теб…

Я не успеваю закончить, Лео вскакивает за секунду и, проскочив прямо через пламя костра, кидается на меня. Сильные руки впиваются в мои плечи, он давит так сильно, что я чувствую боль в шее, и голова безвольно запрокидывается назад. Он стоит неподвижно и с яростью смотрит мне в глаза, так близко он ко мне еще не был. Я ощущаю жар его тела, сочащийся через одежду, неожиданно узнаю его запах и от этого мускусного аромата я не в силах пошевелиться. Все что я могу, это смотреть, как странно соблазнительно бьется вздувшаяся вена на его шее, и я мечтаю прикоснуться к ней языком…

— Именно, черт тебя возьми! Именно поэтому ты сбиваешь меня с толку: хочешь понять меня и узнать! Что с тобой твориться, а? Ты ненормальная, да?! У тебя не все в порядке с головой и ты … просто не говори со мной больше! — он отпихивает меня в сторону и идет куда-то в наступившую темноту.

Я не шевелюсь. Это шок, я осознаю, но думаю, даже когда он пройдет, я не стану рыдать. Мне только нужно прийти в себя и не думать о ярости, льющейся из его глаз. Я не плачу… но за что? Что я могла такого сказать или сделать раньше, что ввергло его в такую агрессию? Я смотрю на огонь, но не ощущаю его теплоты, мне стало очень зябко. И я не преувеличиваю, меня по настоящему начинает знобить, но тело словно деревянное, я даже не могу заставить себя подняться с холодной желтой травы и пойти к машине. Ступор замораживает мысли, словно кислота растворяет ощущение времени, и когда я, наконец, прихожу в себя, с удивлением замечаю: над горизонтом встает солнце. Нехотя, словно вырванное нарочно кем-то из сна.

Пытаюсь подняться на ноги опираясь ладонями о землю, но они такие холодные что я не чувствую их и валюсь на бок. С ужасом вспоминаю, что делала последние несколько часов — тупо сидела на промерзлой земле и ни о чем не думала, перед мысленным взором были лишь налитые яростью глаза Лео и гремела фраза в голове: «…не говори со мной больше!»

Что он сделал со мной, сказав это? Неужели убил во мне, то слабое, больное чувство, которое мне так понравилось сначала. Убил ли? Нет сил, думать об этом, тело сдается перед холодом и прежде чем провалиться в забытье, я слышу чьи-то шаги.

Открыв глаза, я вижу проносящиеся заснеженные места, где я никогда не бывала и не слышала о них. Мы все так же едем в машине Лео, я лежу на коленях Афины и она странно-заботливо прижимает меня к себе, поправляя съехавший на пол плед. Когда я пытаюсь принять сидячее положение и увидеть лицо Лео, подруга не позволяет мне этого, а настойчиво просит чтобы я отдыхала. Я не пытаюсь противоречить, оказывается, во мне нет силы даже для того, чтобы повернуть голову и рассмотреть его выражение лица в зеркале заднего вида. Я больна. После недолгого сна мое состояние, кажется, только ухудшилось, переохлаждение истерзало организм и думаю, я до сих пор нахожусь где-то между жизнью и смертью. Хотя думать о своем самочувствии именно в таком, драматичном ключе совершенно нелепо для меня, будто я могу закрыть глаза еще на какое-то время, подремать и проснуться абсолютно здоровой. Но все же, это не так.

Когда я в сознании и не защищена непроницаемой оболочкой сна, жар, словно окутывающий мои кости ощущается неимоверно сильно, голова сотрясается от невыносимых пульсаций боли. Я сдерживаю стоны и метания, но какие-то предательские звуки, иногда срываются с моих губ и тогда Афина кладет прохладную ладонь мне на лоб и это помогает. Время словно стало ни тем, чем было раньше, оно — непонятное мгновенное, когда я засыпаю и просыпаюсь, оно — растянуто до абсурда, если сосредотачиваюсь на головной боли.

Жар плавит кожу, я сбрасываю с себя одеяло, скидываю прохладную руку Афины, мечусь на кожаных сиденьях из стороны в сторону, я не в сознании, но думаю, ищу, даже находясь в болезненной агонии, взгляд Лео, хочу понять, что он думает обо мне после того, как накинулся на меня у костра.

В сотый раз открываю глаза и вижу голые ветки деревьев, проносящиеся за окном машины, но уже не знаю, толи это мы едем так быстро, а может мое головокружение, достигло пика. В горле пересохло, я пытаюсь попросить попить у Афины, но слова такие тихие, что, скорее всего их принимают за болезненный бред. И после третьей попытки у меня получается, и Афина понимает — я в сознании. Вода, сочащаяся по объятому огнем горлу, кажется мне слишком холодной, почти ледяной и я пытаюсь пить медленнее, но не могу совладать с трясущимися руками и захлебываюсь от холодного потока. Должно быть, выгляжу я совсем жалко, слышу встревоженное, горькое восклицание Афины где-то над головой: «Рори!» и она тянется, чтобы забрать бутылку с водой у меня из рук, а потом нежно, почти по-матерински принимается убирать промокшие от пота прядки волос с моего лица.

Я бессильно опускаю веки, и мир куда-то проваливается, вместе с его главным героем.

И тут же (как я думаю), открываю глаза навстречу новому дню, но прошло всего несколько часов, а за стеклом чернеет холодная осенняя ночь. Пытаюсь повернуть голову, увидеть лицо Афины, чтобы понять, как выгляжу со стороны, но к своему глубочайшему удивлению, узнаю, что лежу на коленях у Спартака. Должно быть, они с Афиной договорились сменять друг друга в уходе за мной, и самим немного отдыхать.

Тогда все плохо! Если моя сильная волевая подруга поняла, что не сможет в одиночку присмотреть за мной, значит мое состояние критическое. Но я борюсь с болезнью внутри себя, и даже говорю Спартаку «привет», пытаясь улыбнуться. Он широко улыбается мне в ответ, отчего мне становится как-то легко и уютно в этой осточертевшей, пропитанной запахом моей болезни и пота, машине.

Красивые зеленые глаза Спартака, обрамленные густыми ресницами, излучают такой необходимый мне свет, от которого прибавляется сил и желания бороться. В голову приходит мысль, что он воплощение моего брата, точно душа Дио покинув тело много лет назад, перенеслась в этого красавца, и все случившееся, было не напрасно, а для того чтобы он, вот так спасительно, на меня смотрел. Полностью уверив себя, что лежу на коленях Дио, я протягиваю Спартаку руку, и он мягко ее сжимает, молчаливо говоря мне: «Ты справишься».

Мне не неловко за себя. У болезни есть такое преимущество — тебе на какое-то неопределенное время совершенно наплевать, как ты выглядишь и что говоришь, хочется просто найти в себе еще немного сил и может быть справиться!

С мыслями о брате я вновь исчезаю из реального мира.

Просыпаюсь на этот раз от того, что мне дико холодно и еще, потому что мне снился Лео, хотя уже не могу вспомнить каким именно образом, но открыв глаза, я ищу его. Что-то такое пугающее было в этом моем сне, потому что мне очень нужно убедиться, что он в порядке и все еще в зоне моей досягаемости. Точно если он исчез, то вскоре исчезну и я за ненадобностью.

Наступает новая стадия моей хандры; становится холодно, кажется, что нашу машину продувают десятки ветров, и я хочу поглубже укутаться в старый дырявый плед. Одеяло пахнет пылью и какими-то травами, должно быть взяли его из чулана, где оно пролежало несколько лет. От этого запаха становится даже уютней, как будто я вернулась в дом, где никогда и не жила, а может запах заставляет верить меня, что когда-то очень давно, им укрывался маленький Лео, гостивший в большом доме у дяди и тети. При всей сентиментальности моих фантазий, это никак не помогает мне согреться, и тело начинает трястись от мороза, точно я — это старый мотор автомобиля, изживший свой срок.

— Ее колотит, нужно еще одеяло. — говорит бесцветный голос с водительской стороны, и человек выходит из машины, негромко хлопнув дверью.

Оказывается, мы стоим, наверняка устроили последний привал перед въездом в Олимп, и ребята снова развели костер. Рассмотрев за стеклом яркое желтое пламя, рвущее кромешную тьму, вспоминаю то, как несколько дней… или часов назад, впервые увидела Лео в ярости. Меня ввергло в состояние шока не то, как он грубо отшвырнул меня в сторону, после произнесенных слов, а гнев, адресованный именно мне. «Не говори со мной больше!» Эта громкая фраза без конца, словно преследующий меня маньяк, появлялась в сознании, угрожая ухудшить мое состояние. Так почему же он так отреагировал? Я ведь только и сказала ему, что хочу понять его, а это привело в бешенство. Он не хочет, чтобы я пересекала невидимую, проложенную обстоятельствами границу, где есть он — похититель и злодей, и я — жертва. Чего он боится, если позволит себе стать ко мне ближе, поверит в мою симпатию и сделает шаг на встречу? Того, что я предам его, поиграю как с диковинной игрушкой и выброшу за черту своей сытой византийской жизни? Или все просто и непредотвратимо… Я не нужна ему!

— Как ты? — мягким, непривычным голосом интересуется Афина, наполовину приоткрыв дверь машины. Вместе с холодным ветров, в салон врывается и запах жареных бобов.

От этого меня мутит, хотя, что странно, желудок стонет от голода и это невыносимо! Если бы в этот момент я стояла на ногах, то непременно бы свалилась на землю, от дурноты ощущений. Я ничего не отвечаю подруге, и скорбно поджав губы, она оставляет меня одну в автомобиле. Только и остается, что стараться перестать дрожать, убедить мозг, а значит и тело что включена печка и внутри машины тепло, но болезнь не хочет сдаваться так просто.

Минут десять я нахожусь одна, прокручивая в мыслях тон голоса Лео, сказавшего ребятам, что мне нужно еще одно одеяло. Звучал он так, будто он намеренно скрывал свои эмоции, подавлял с завидным успехом, опасаясь, что я могу решить, словно ему не все равно. Должно быть, он принял решение не вступать со мной в контакт и окончательно прекратить начавшуюся появляться между нами связь. Ну что ж, если такого его желание…

Нет! Я не могу спокойно принять свою роль безмолвной жертвы, пока не увижу его лицо! Ведь за все время моей болезни, пока тянулся этот путь от Окраины до Олимпа, я не видела ничего, кроме его спины. А этого слишком мало для меня! Если суждено случиться, что мы навсегда останемся врагами, пусть уж это произойдет, когда мы будем смотреть друг другу в глаза и я смогу ему ответить чем-нибудь таким же сильным, как гнев.

Но, к сожалению сегодня этого уже не случится. Думая о нем, с плотно закрытыми глазами, бьющаяся от дрожи, я чувствую, как на мгновение врывается в машину ветер, а затем на мое тело опускается еще одно одеяло. И постепенно я согреваюсь, невольно уплывая в темную даль сновидений, но у самого края, вспоминаю обрывок сна о Лео:

Мне страшно, я нахожусь в полной темноте и откуда-то, из ее глубины, на меня таращатся два горящих красных глаза, это нечто следит за мной, приближается. Я пытаюсь закричать, но страх сковывает горло, будто тисками, а зловещие красные глаза все ближе и ближе… и вот когда я уже думаю, что тьма меня поглотит, я чувствую, как меня берут за руку, и тепло от прикосновения рассеивает ужас. Это Лео. Он спас меня. И нет больше страха.

Просыпаюсь я самой первой; бледное солнце встало совсем недавно и на пасмурном небе его плохо видно. Рядом со мной, откинув голову на спинку кресла, неподвижно дремлет Афина, Спартак согнулся, скрестив руки на приборной панели и положив на них голову. Лео нигде нет.

Уверенна, что болезнь моя отступила, так как кроме легкого головокружения ничего не ощущаю и очень хочу глотнуть свежего воздуха. Стараясь шуметь как можно тише, выхожу из автомобиля, придерживая одной рукой плед. Погода замечательная, нос немного щекочет от морозного ветра, но когда он не дует, вполне тепло, даже можно не кутаться в одеяло. Взгляд тут же упирается в огромные ворота, окружающие Олимп. Они сделаны из черного металла, резные, напоминающие прекрасные растения с огромными цветами, заканчивающиеся острыми пиками. Эти готические ворота исполинского размера так высоки, что если в солнечный день смотреть, где они заканчиваются, можно опалить глаза, поднимая голову слишком высоко. Так как ограждение резное, подойдя достаточно близко видно, что происходит в городе, и что он из себя представляет. Я следую за любопытством.

Те строения, что выхватывает взгляд, выполнены в стиле старого Рима, с высокими колоннами по несколько рядов. Здания в сравнении с византийскими, не превышают пяти-семи этажей. Куда не взгляни, повсюду прекрасный белый мрамор, но когда присматриваешься достаточно внимательно, заметно, что со временем мрамор принимает болезненный зеленоватый оттенок, будто смертельная зараза уже начала пожирать Олимп. Далеко впереди, в самом центре бессмертного города, виднеется овальной формы амфитеатр, он настолько огромен, что создается такое впечатление, словно вечером солнце уходит не за горизонт, а опускается в эту мраморную чашу. У главных ворот пустынно, но я вижу, в домах у окраины суетятся несколько человек, и это хоть как-то разряжает обстановку. Прислушиваюсь: Олимп совсем не безлюден, как кажется изначально, даже с такого далекого расстояния доносятся громогласные вопли и неразборчивые скандирования из глубины амфитеатра. Не могу поверить, что большинство граждан Олимпа, плюс беженцы с Окраины поместились в одном месте! Для чего?

— С выздоровлением тебя. — нарушает ход моих мыслей Лео, внезапно оказавшийся со мной у закрытых ворот.

Сначала, я думаю не подавать виду, что удивлена его появлением — обеими руками сжимаю стальные прутья и неотрывно смотрю на панораму Олимпа, но чем дольше он стоит около меня, тем сильнее мое желание заглянуть в его большие темные глаза, может быть на этот раз разглядеть в них такую ожидаемую мной симпатию. Жду еще немного. Он не уходит. Думаю, как и я смотрит на мраморный город, таящий в себе пожар бунта, и когда молчание становится невыносимым, я оборачиваюсь к нему.

— Не уверенна, что со мной все в порядке. — не хотела так говорить, прозвучало, словно я вовсе не имею ввиду состояние здоровья, а между строк намекаю на его приступ агрессии.

— Нравится? — не глядя на меня, кивает он головой в сторону города. Устремленный взгляд, холоден и загадочен. Тусклое солнце обратило его образ в грязный белый цвет, точно он, как и весь город перед нами, сделан из мрамора. Секунды я рассматриваю его, но когда Лео поворачивает ко мне голову, спешно возвращаюсь к созерцанию Олимпа.

Сердце бьется не в такт. Липкие ладони сильно стискивают черные прутья ворот, кажется, скоро по ним потечет моя кровь. Я неслышно делаю глубокий вдох, намереваясь ответить ему уверенным будничным тоном, будто меня ни капли не тронуло его поведение накануне.

— Я бы не смогла здесь жить. — произношу я. Слова искренние.

А сама тут же про себя анализирую, как прозвучал мой голос со стороны, не было ли заметно мое волнение.

Решаюсь на короткий взгляд, ни к чему не обязывающий и понимаю, что он вроде растерялся. Вопросительно поднимаю бровь, беззвучно спрашивая: что не так? Но сердце мое обливается кровью, когда приходится смотреть ему прямо в глаза, еще и претворяясь спокойной.

— А я-то думал, что ты хотя бы сейчас разозлишься, или даже попытаешься удрать… Хочу чтоб ты знала, я не жалею о случившемся. — никакой растерянности больше нет. Одна надменность и пренебрежение.

Нагревающийся механизм в моей груди, приходит в полное действие, я впервые хочу броситься на него, начать колотить, кричать и пытаться достучаться до его души, понять наконец, что он чувствует, почему ведет себя так, словно я ничтожество! Мне уже надоели игры, которые он еще даже не обозначил! Есть ли в нем хоть капля симпатии, за которую я готова отдать половину своей жизни!?

— Кажется, ты просил не говорить с тобой? Тогда будь добр, не заводи разговоров первым. — окинув его презрительным взглядом ставлю я точку.

Я поражена собственной смелостью; впервые я не отмолчалась и не сказала чего-нибудь, выставляющего меня еще большей дурачкой, а достойно парировала, оставив за собой последнее слово. Отворачиваюсь и иду по направлению к машине.

Лео точно смотрит мне вслед. Я скидываю с плеч одеяло и демонстративно отшвыриваю его в сторону. Я следую первым побуждениям, приходящим в голову, сама не представляя какие за этим могут последовать события.

Сначала я снимаю куртку, затем через голову освобождаюсь от черной футболки и, не смотря ни на Афину, ни на Спартака, тянусь за скомканным платьем, в котором прибыла на Окраину. В мгновение я уже такая, какой была несколько дней назад: типичная представительница византийской богемы, только вот все это — показательное выступление!

Затем я хватаю с сидения полупустую бутылку с водой и иду прочь от машины и от Олимпа, но самое главное от тяжелого взгляда Лео. Я, конечно, тут же жалею о том, что не продумала хотя бы частично свой «большой уход», нужно было хотя бы вспомнить о пальто, дожидающимся меня в багажнике красной машины. Но даже сильный порывистый ветер, летящий на меня со стороны пустыря окружающего Олимп, не способен сейчас меня остановить.

Гордость, с оттенком гордыни — новейший коктейль из чувств!

Через пару минут моего одинокого шествия в никуда, за спиной раздается оклик Афины, уносящийся вместе с порывом ветра. Затем громкие слова Спартака, из-за которых я улыбаюсь, и почти готова остановиться:

— Византия в другой стороне!

Я продолжаю идти, хотя уже переживаю о том, что повторно могу заболеть из-за прогулки на холодном ветру, точно обдирающем мою кожу кривыми лезвиями. Сама пока не решила, какой реакции хочу добиться от Лео. Да и бегу ли я для того, чтобы он меня остановил? Оказавшись одна посреди безлюдных, диких просторов, впервые за долгое время испытываю желание оказаться дома, укрыться под защитой уюта и комфорта. Долгое и тяжелое путешествие вдруг кажется мне непосильным, нежеланным. Сам собой вспоминается взгляд Париса, беспрекословно ищущий ответа на симпатию в моих глазах. Я с удивлением для себя переосмысливаю его отношение ко мне, испытывая в данный момент огромную благодарность за преданность, которую он пронес через все время ожидания моей ответной реакции.

Мне хочется расплакаться, хочется забыть о том, кого я встретила за пределами Византии, хочется, ничего не объясняя, спрятаться в объятиях, хочется не знать о том, какой страшный и жестокий мир. Он ведь совсем мне чужой — Лео! Как глупо и жестоко по отношению к самой себе позволить влюбиться в человека, которому плевать, который так легко причиняет боль…

Но который спас меня, не страшась опасности.

Тут же ругаю себя за эти слова, нельзя позволять болезненным чувствам открывать рот, пора приниматься за убийства, бежать прочь от любви, оставляя ее позади, под беспощадными холодными ветрами! Я ведь сама чувствую: влюбляясь в него, каждый раз позволяя ему причинять боль, все ближе оказываюсь к обжигающему пламени трагедии, которая непременно разразится, стоит мне только поверить, что он хоть немного в меня влюблен. Но я ничего не могу поделать с огромной силой притяжения, влекущей меня к нему, я, то самое глупое насекомое, узревшее прекрасный свет и стремящееся к нему, не подозревающее, что огонь меня испепелит.

Я хочу этого? Разве так может быть? Хотеть погибнуть от одного лишь его взгляда.

Морозный ветер обжигает голые лодыжки, проникает через кожу и касается костей. Не знаю, как долго еще смогу идти, мне хочется обернуться и посмотреть — есть ли хоть какая-то реакция? Но гордость упрямо ведет дальше. И когда я уже готова смериться с тем, что брошена на произвол судьбы и единственное, что меня ждет, это голодная смерть и переохлаждение, меня обнимают. И все вокруг словно вспыхивает, в один миг случается столько всего.

Я чувствую гиперболизированное сознанием ощущение тепла, эйфорию от понимания — Он меня не бросил, и мурашки, бегущие по рукам в том месте, где он касается кожи. Адреналин, хлынувший в кровь, чудеснейшим образом преображает мое мироощущение: никакого холода больше нет, я ощущаю слабость и дрожь в ногах, будто я ничего не вешу, и удерживают меня от падения только его объятия. Прошлое, настоящее, приобретают сакральный, не распознанный мною ранее смысл; я была рождена для этой любви, ничего иного со мной не могло произойти. Глупо было считать, что я сбилась с пути, что окончательно и бесповоротно запуталась и происходящие со мной события не имею какого-то конкретного значения. Нет, все не так!

Мир переполнен смыслом и цветом, когда он просто касается меня. Его объятия единственное, чего можно желать до смерти.

Я несмело оборачиваюсь, боясь, что Лео перестанет меня обнимать, и сама держу его за руки. Тепло! Сколько же дней вечности я хочу провести в окружении тепла его тела! В этот момент, когда он рядом, и я держу его, словно заплаканный ребенок спешащую на работу мать, мне уже безразлично: испытывает ли он ко мне ответные чувства. Мне плевать, нужна я ему или нет, плевать, следуя какому корыстному мотиву, он догнал меня и обнял! Есть только сейчас. Мне слишком жаль тратить время на размышления о его чувствах. Он рядом…

— Ты хочешь снова заболеть? — с родительской сердитостью обращается он ко мне.

Я смотрю на него так открыто, как только мне хватает души. Больше всего хочется, чтобы Лео узнал истинную мощь моей к нему симпатии, словно эта самая сила может растопить лед в его сердце. Как в сказке, что я читаю: нужно любить его очень сильно и заколдованная льдинка растает. Если я не буду бороться, то значит, я сдалась и предала его.

— Ты вся дрожишь. — не дожидаясь ответа, снова говорит он.

Я желаю сказать ему многое, но как всегда, слова существуют лишь в моей голове и никак не хотят срываться с губ. Это раздражает, есть желание врезать себе по голове. Что за блокирующий механизм не дает мне раскрыть всех своих чувств?

Я нехотя размыкаю пальцы и делаю Лео свободным, но к моему удивлению и восхищению, он не уходит обратно к машине. Вместо этого, он стоит и смотрит мне в глаза, бегая взглядом; точно пытаясь прочитать по моему лицу ответ на вопрос. Задать его он не решается. Мы повисаем где-то между пространством и временем, ощущаю, что стоит нам только открыться друг другу и дать ответы на все интересующие вопросы, или хотя бы на один из них, на самый главный — мы влюблены? — тогда события примут кардинальный поворот. И я всерьез жду, что он спросит меня, хочу ли я быть с ним, но ничего не происходит.

Не происходит!

И это разочарование наполняет меня отвратительной горечью, будто я съела горсть могильной земли.

— Из тебя никакая пленница. — констатирует он с едва коснувшейся губ улыбкой.

Почему ты молчишь? Я не хочу дурацких посторонних разговоров ни о чем, не желаю шутить! Просто намекни, что чувствуешь ко мне что-то, а не дари утешительного приза в виде улыбки и отказа от решения не говорить со мной.

— Скоро все закончится, это я могу тебе пообещать. — ровным голосом заверяет Лео и двигается с места, в направлении Олимпа.

Секунду я смотрю ему в спину, а затем иду следом.

— Лео… — зову я его. Голос сухой и сдавленный, точно я не разговаривала уже давно. — Я не хочу возвращаться домой.

Мое признание — это крик о помощи, мольба, облаченная в крохотную, не симпатичную форму, но если ему не безразлично, он обязательно поймет.

У красной машины не только Афина и Спартак, с ними рядом молодой мужчина. Его нижняя челюсть утопает в густой черной бороде, это тут же бросается в глаза. Взгляд острый и напряженный, вспыхивает, как только он замечает меня. Не могу понять, что вызвало в нем такую реакцию. Думаю держаться от него как можно дальше, пока не станет известно, кто он такой и какие цели преследует.

— Это мои друзья, мы все пришли с Окраины. — обращается уважительным тоном Спартак к незнакомцу, как только мы подходим.

Я смотрю на Афину, ее спокойное, слегка усталое выражение лица, говорит мне о том, что опасаться нечего и скоро все станет ясным.

— Лео, это Бруно, он Смертный и он хочет нам помочь.

Парни пожимают друг другу руки, но я замечаю, что Лео настроен к незнакомцу не так доброжелательно как остальные, всматриваясь в его глаза, замечаю в них напряжение и готовность нанести удар, хотя руки его не сжаты в кулаки как обычно.

— Кое-что происходит. — многозначительно говорит Спартак, поднимая бровь. Может быть, это их условный знак?

— Восстание удалось. Мы полностью контролируем город и численностью превосходим Бессмертных. — обращается Бруно к Лео. В глазах мужчины пляшут искорки задора, но не здорового, пугающего.

Он мне совсем не нравится. В том, как он бросает на меня непринужденные взгляды есть что-то угрожающее. Я не хочу, чтобы парни верили ему.

— Правительство? Элита? — спрашивает Лео.

— Правительство полностью… — Бруно запинается, подбирая нужное определение, и улыбается мне такой улыбкой, что я больше не нуждаюсь в разъяснениях. — Скажем так, оно ликвидировано. Больше нет диктатуры и неравенства! Мы свободны!

Лео сдержанно кивает, давая понять Бруно, что согласен с происходящим и, оставляя Импалу, мы все идем в город.

Как только я оказываюсь в городе, тут же улавливаю неприятный тяжелый запах гари, рассеивающийся по всей территории Олимпа. Где-то я его уже чувствовала, но вспомнить оказывается трудно.

— Я веду вас в свой новый дом, он большой и просторный. Слишком шикарный для Бессмертного придурка, что жил в нем до того, как я его прикончил. — хвастается Бруно, а я лихорадочно пытаюсь понять, что же здесь происходит и насколько все плохо, если Смертные грабят и убивают.

Впятером мы оказываемся у великолепного двухэтажного особняка, выкрашенного в бледно-бежевый цвет, крыша треугольная и выступает над крыльцом, удерживаемая двумя резными колоннами. Жилище больше походит на храм, или святилище, где поклоняются статуе какого-нибудь бога. Но когда я оказываюсь внутри дома, невольно присвистываю, изумляясь роскоши и вкусу, с которыми все обставлено. Пол выложен темно-бежевым мрамором, стены задекорированы так, будто им уже много лет и даже кое-где виднеются бутафорские трещины и побеги растений. Все пространство первого этажа не разделено балками и несущими стенами; одна огромная комната, вобравшая в себя роскошь великолепной мебели и элементов декора. Здесь все так, как нужно, бывший владелец дома обладал потрясающей фантазией и любовью к изяществу. Только вот умеренная помпезность дома уже начала исчезать, под натиском мусора и безразличного отношения нового хозяина.

— Выброшу весь этот хлам к чертям! — обещает Бруно, обращаясь к Лео, определив его как лидера. — Этот город будет принадлежать беднякам, простым людям, которых воротит от всей этой показушности.

Мужчина уверяет нас, что мы стали частью свободного общества и опасаться нам нечего, нужно лишь расслабиться и отдохнуть в гостиных комнатах на втором этаже. Никто не возражает, и мы друг за другом поднимаемся по мраморной лестнице наверх. Афина тут же отправляется в душ, Спартак ищет столовую, чтобы чем-нибудь подкрепиться, а Лео выходит на лоджию, откуда виден центр города.

Оставшись одна, я не придумываю ничего лучше, как прилечь на софе, в одной из маленьких уютных комнаток. Не слишком удобно, но ослабленный болезнью организм требует покоя. Я и не думаю спать, просто лежу с закрытыми глазами, игнорируя тревогу, нарастающую с каждой минутой пребывания в чужом доме.

Бруно убил хозяина особняка за то, что он был Бессмертным. Богачом. Элитой. Если такое произошло, то повстанцы настроены более чем негативно к оставшимся в городе представителям богатых семей. Я ведь такая же… и если он узнает о моем происхождении, то…

Я в белом! Я переоделась, когда решила уйти!

Мысль не успевает перерасти в панику, потому что чьи-то руки грубо скидывают меня с софы и тащат к потайной лесенке у балкона. Это Бруно, и он догадался обо мне!

Вот так меня похитили во второй раз.

Глава 10

Лео

Город перед моими глазами ей бы понравился, я думаю. В нем есть величие и пугающая холодность. Саванна могла бы им править, если бы так сложились обстоятельства. Интересно, что она скажет, если увидит Олимп? А может быть, она его уже видела когда-то, ибо я не готов предполагать о ее поступках в прошлом.

Стоя на мраморном балкончике и рассматривая открывшуюся пред взором панораму города, я представляю себе ее ускользающий темный силуэт, постоянно пропадающий за поворотом улочек, она бежит от меня. Она всегда бежала, унося с собой странную тайну ее личности, которую мне до сих пор хочется разгадать. Есть такие люди, повстречавшись с которыми, ты думаешь, что они знают важный вселенский секрет или обладают скрытой геройской способностью, они главные персонажи, и им не нужно доказывать своего величия, они просто позволяют или не позволяют тебе стать к ним ближе. Саванна именно такая!

Я встретил ее совершенно случайно, но когда я обернулся на толпу приятелей и увидел, что она смотрит на меня своими черными кошачьим глазами, мне показалась, она следит именно за мной. Я почувствовал себя особенным, оттого что удосужился ее внимания. А может быть, дело в ее красоте? Парни — в их числе и парочка моих приятелей — так и норовят подмазаться к ней, стать ближе насколько это возможно, показать готовность быть ее рабом. Мне и самому такие вещи раньше казались откровенной тупостью, унизительным раболепством.

Но когда я оказался совсем рядом с Саванной, и она захотела еще порцию горячительного, я вдруг почувствовал, что готов оказать ей эту услугу со щенячьей радостью, будто оттого, что порцию алкоголя принесу ей именно я, может измениться весь мой жизненный путь к счастью! Я самостоятельно возвел ее на пьедестал, а она точно никогда и не хотела поклонения, будто само собой разуется, что парень встает перед ней на колено, склоняя голову.

А еще в последнее время мне хотелось причинить ей физическую боль, например, сначала в игровой, затем более жесткой форме давить на горло, и раньше я не понимал, отчего так поступаю. Оставшись наедине с собой, в незнакомом, холодном городе, я открыл для себя кое-что: таким странным садистским образом мне хотелось вызвать в ней реакцию, через боль в ее взгляде, узнать, наконец, имеет ли она чувства ко мне, или наша с ней история — это только еще один план по достижению ее важных целей. Ведь именно эту тайну она уносит с собой от меня, и нет ни единой возможности по-настоящему, без притворства и лести узнать, кого она хранит в сердце. Я ли это? Почему-то не уверен.

Сейчас думая об этом, мне хочется мистическим образом проникнуть в ее тело, сильными пальцами влезть в плоть сердца и рвать его на части, чтобы, наконец, добраться до сути, узреть истинные чувства, спрятанные во мраке. Моя связь с ней больше походит на истерию, я не могу долго представлять ее лицо, бесконечно вспоминая, как прикасался к ее нездорово-бледной коже, целовал подолгу, с чувством, и как она позволяла себя целовать, но мне всегда казалось что она ничего не испытывает в ответ.

Я хочу ее сейчас.

Хочу снова попытаться разгадать ее секрет.

Хочу видеть хотя бы боль в мерцающих, словно темное золото глазах.

Мне не были интересны другие, Саванна была единственной, кого я хотел добиваться хоть всю жизнь, но это больше не так, как бы сильно я не старался отрицать. Аврора… Даже стыдно думать о ней, как о девушке, что-то значащей для меня, и пару дней назад, если бы кто-то пошутил о том, что я засматриваюсь на другую, не на Саванну, я бы врезал ему не задумавшись, но не теперь… Трудно разобраться в себе, понять, какие чувства подлинные, а какие только кажутся настоящими. Хочется рвать на себе волосы от осознания того, как все запутывается с каждым днем, с новым нежным взглядом. Я отдаю себе отчет — Аврора испытывает ко мне симпатию, даже больше, и остается лишь разобраться в себе самом. Всю жизнь считал себя человеком из стали, тем, кто не подвластен чувствам и эмоциям, хладнокровность и ярость единственное, что характеризовало меня как живого человека, способного хоть на какие-то проявления.

Аврора начала меня менять. Образ Саванны не позволяет ей этого.

Я оказался в сбивающей с толку ловушке, где вроде бы и нет решеток, но от свободы не легче. Просто это все не мое: выбегать на балкон за свежим воздухом, разбираться в чувствах и хотеть, чтобы за меня кто-нибудь принял решение! Но именно такой я сейчас.

Мне нужна Саванна, и глупо это отрицать, но и Аврору уже так просто я отпустить не смогу. Не после того, как бросился на нее и наплел чуши о том, как она больше не смеет со мной разговаривать. Маленькая, хрупкая, она осталась сидеть на холодной земле от потрясения, а я даже не нашел в себе мужества рассказать ей, что видел перед собой не ее.

Той ночью у костра, слушая Аврору, мне всего-то и нужно было, чтобы она замолчала, не будила во мне чувственность, симпатию, потому что именно это у нее и получается, но ее взгляд был таким… манящим! И бесило вдвойне, что она даже не осознает, как может смотреть на парней, для нее взгляд обычный, но я постоянно вижу в нем призыв! Словно она играла со мной, хоть я и осознавал что это не так, и за движущейся стеной костра, ее черты вдруг изменились.

По другую сторону огня, на месте, где сидела Аврора, мне почудилась Саванна. И она улыбалась фирменной, ядовитой улыбкой, почти не размыкая губ! Саванна сидела напротив меня, ее выдуманные черты лица искажало пламя, так, будто она горела в огне, но это ее лишь забавляло. Она хохотала, глядя мне в лицо, может быть над тем, что я посмел подумать на мгновение — Аврора что-то для меня значит — и бросился на нее. Сквозь огонь. Как обезумевший от голода, узревший, чем поживиться.

Когда я пришел в себя, Аврора уже была больна. И я почувствовал страх. Я, словно один из членов ее семьи — тот, кто имеет право расстроиться — испугался за ее жизнь. Я анализировал ситуацию, пытаясь разобраться, почему мне так небезразлична ее судьба и дело было вовсе не в сделке, которая сорвалась бы, умри Аврора от болезни. Здесь было что-то куда более глубокое, приросшее к моей душе, уже способное причинить боль.

И я понял — я не хочу, что бы все закончилось вот так. В самом начале пути.

Мне захотелось узнавать ее дальше. Захотелось ее сберечь.

Я наклоняюсь вперед и сгибаюсь настолько, чтобы мой лоб коснулся прохладной белой периллы из мрамора. А выпрямившись, замечаю единственный магнитомобиль, скользящий по низкой магнитной полосе, уходящей к амфитеатру. Один из тревожных сигналов срабатывает в голове. Здесь, на самом краю Олимпа, некому без особой надобности в скорости, передвигаться на транспорте…

Бегу в свою комнату, затем в коридор, а там уже поочередно заглядываю во все гостиные комнатки, в поисках той, где остановилась Аврора. В одной из них, вскрикивает Афина, не успевшая завернуться в полотенце, она швыряет в меня оскорбления, когда я уже исследую другое помещение.

— Эй, ты чего творишь? — басит Спартак, вышедший в коридор.

— Аврора!? — кричу я, что есть мочи, но как я и боялся, никто не отвечает.

Перепрыгивая через две ступеньки, бегу вниз, хочу увидеть физиономию Бруно, чтобы убедится — это не он причастен к исчезновению Авроры, но его нигде нет. Черт возьми! Как я мог довериться незнакомцу? Парню, укравшему чужой дом!

Никого.

Я одним ударом ноги раскрываю массивные деревянные двери и оказываюсь на крыльце, ярость стучит в висках как головная боль, я готов наброситься на человека, оказавшегося напротив меня. Бруно. Мысли бунтуют в голове, дерутся между собой, сталкиваются и ударяются о стенки черепа. Где Аврора? Если он похитил ее, как тогда смог так быстро вернутся…

— Где она? — спокойно, холодно и жестко спрашиваю я, воспламеняя мужчину взглядом. Правая рука, точно имеющая свой собственный разум, тянется к нему, и пальцы смыкаются тесками на небритой, потной шее.

Бруно хватает воздух, глаза красные, в них постепенно накапливается страх и осознание всей моей решительности. Я не знаю, откуда берется вся эта сила и хладнокровная выдержка, но мои пальцы будто сделаны из стали, размеренно сжимают горло противника. В глубине себя я спрашиваю: ты что, убьешь его? И другая, яростная часть меня, кричит: он ничем не лучше кукольных рож!

— Если не будешь говорить, я убью тебя.

Слезы струятся из его красных глаз, от натуги у него течет даже из носа, Бруно изо всех сил старается разомкнуть мои пальцы на своей шее, но они лишь соскальзывают. Я говорю с ним предельно честно. Думаю, через мгновение он поймет, что я не блефую, угрожая его убить, для него же лучше, если он поймет!

— Ты… пффф…ты….! — фыркает он, постукивая по моей правой руке в знак того, что готов дать ответы.

Я душу его еще пару мгновений и отпускаю. Я не задыхаюсь. Лицо мое не перекошено от гнева. Думаю, я выгляжу достаточно бесчувственно, лишь сами собой сжимаются кулаки, рефлекторно отражая уровень гнева внутри.

— Где она?

— Я не знал, что… вы за них… Ну, то есть за фарфоровых ублюдков, черт возьми! Я решил, что вы беженцы, бегущие с Окраины… А она, кто-то вроде шпиона! — оправдывается Бруно. Лицо пунцовое, мокрое от пота и глаза отражают лишь обиду. Он считает нас предателями!

— Я, таких как она, за версту чую! Хреновы богачи, всю жизнь горбатился на них, дерьмо убирал, ползал на коленях, словно я ишак, а не человек… Она берет и заявляется с вами, ребята, вся в белом, как будто в рожу мне плюнула!

Меня передергивает. Я не хочу слушать то, что он говорит о ней, даже не зная, какая она на самом деле. Он не имеет права произносить слова, хоть как-то касающиеся ее, словно он марает ее, а она не может даже закричать от отвращения, чтобы я услышал и защитил.

— Она другая. — проталкиваю я слова, сквозь сжатые зубы, не понимая зачем вообще что-то ему объясняю. — Где она?

— Другая, как же… Ты тут меня прикончить собираешься, крутишь шею как цыпленку, а эта… Эта девка, если бы не обстоятельства, сейчас жила бы припеваючи и ждала, когда сможет весело махнуть нам ручкой, став Бессмертной. Но не теперь! Счастливые билетики выпадают не только подонкам! Теперь-то она ответит, как и подобные ей, за то, что унижали нас, топили в грязи, пока сами… — не дав ему закончить, хватаю за грязные пакли и в полсилы бью кулаком в рожу.

Он вскрикивает и, не пытаясь оказывать сопротивления, валится на мрамор. Капля за каплей холодный, белый камень покрывается красной жидкостью. Бруно стонет и в этих звуках намного больше не понимания и призрения, чем боли. Он, конечно, правильно понял, кто Аврора такая, и никак не возьмет в толк, почему я борюсь за нее. Я, как и он, роюсь в себе и в причинах. Да — Руфь! Да — сделка с Саванной. Но это не все. Есть еще и нежелание видеть или знать, что ей плохо, и она испытывает боль. Точно мы давно знакомы, и я знаю, через что ей уже пришлось пройти, знаю теперь, отчего она такая закрытая, почему в ней осталось так много любви. Меня передергивает, словно я прикоснулся к чему-то очень мерзкому, склизкому. Насколько же это не по мне, испытывать привязанность к кому-то, кроме Саванны!

— Куда ты ее отвел? — вернувшись к спокойному ледяному тону, спрашиваю я в последний раз, сократив расстояние между нами до предела.

— Я передал ее своим.

— Зачем? Что здесь происходит?

Нутром чую, что учиненное похищение Бруно и его дружками, только вершина айсберга, здесь скрывается что-то куда более серьезное, масштабное. Такое же ощущение у меня было, когда Саванна впервые заговорила о сделке, в день пропажи моей сестры.

— Как, ты еще не понял, пучеглазый?… — Бруно сплевывает кровь и с ухмылкой победителя поворачивает голову в сторону громадной круглой арены. Он с вожделением маньяка наблюдает за тем, как в серое небо поднимаются тонкие струи черного дыма. — Мы, и ты в том числе, на пороге нового времени. Больше не будет несправедливости. Не будет унижений. Не будет нищеты и повального голода. Все люди на этой старой, исстрадавшейся земле, станут равными!

Смертные всего Олимпа, беженцы с Окраины, все они собрались в амфитеатре чтобы…

— Вы казните Бессмертных?.. — догадываюсь я. Ответ мне уже не нужен, ноги готовы сорваться с места.

— Всех, кто топтал простой народ долгие годы! — с безумным огнем оправдания, отвечает Бруно и думаю, он действительно верит в то, что поступать так правильно, что радикальный метод уничтожения, исправит течение истории. Так думает он и еще тысячи человек…

— Скольких вы уже убили?

— Не убили, а призвали к справедливости! — он зачем-то бросается от меня прочь, намереваясь удрать, но я, даже не сдвинувшись с места, успеваю ухватить его за локоть. — Я презираю их… Пусти! Если ты с ними за одно, тогда гореть и тебе! Можешь бить меня сколько угодно, забей меня до смерти, но это не остановит того, что грядет!

— Имя того, кому ты передал девушку!? — я держу его за грязные волосы, развернув голову так, чтобы он видел черный дым горящих жертв. — Если не скажешь, я убью всех, кто тебе, хоть немного дорог. И начну я с твоей жены… Думаешь, я не заметил, что ты прячешь ее в комнате за лестницей?

Конечно, я видел, как Бруно приглашая нас отдохнуть в комнатах на втором этаже, закрывает спиной неприглядную дверь, инстинктивно стараясь не дать нам заметить это небольшое помещение. А то, что это его жена, я лишь предположил и попал в десятку.

— Как ты узнал? Ублюдок, только не она! Не тронь ее! — он явно сдался. Осталось только позволить ему дать ответ.

— Я убью ее, так или иначе. Что бы ты ни сказал. Но если ты объяснишь, как найти твоего друга, забравшего Аврору, я тут же, побегу за ней, и у тебя будет время спасти жену и себя.

Бруно повержено смотрит на меня снизу вверх, так предполагаю, он всю свою жизнь смотрел на богачей Олимпа, презрительно, но почти богобоязненно. Я вижу в нем себя. Страх и не понимание того, почему все должно быть настолько несправедливо, почему никто ничего не пытается изменить? Бруно смотрит на меня так, словно я — это обличенная в физическую форму надежда, и она догорает на его глазах.

Я задумываюсь о собственно выборе. О том самом, который мне вскоре предстоит. Кое о чем не знает даже Спартак. Не знали родители и сестра. Не догадывается об этом и Аврора, она и представить не может, что происходит на самом деле. Я считал, что ни за что не соглашусь на предложение Саванны, но теперь, глядя на мир охваченный истерией безумия, я готов поменять решение…

— Мэтью, мой приятель, везет твою девку на арену, там он передаст ее Старейшинам и за это получит дом. Ты найдешь его по корыту, на котором он передвигается. — произносит Бруно нужную мне информацию, и я отпускаю его.

Спартак запирает Бруно в комнате с женой и полный решимости спрашивает:

— Мы идем на арену?

— Я иду.

— И что ты сделаешь? Публично выдашь себя, дашь понять Смертным, что ты один из нас? — ухмыляясь, нарывается Афина.

— Я не один из вас. Ты, кажется, забыла, что я удерживаю вас с Авророй против вашей воли? — не желая начинать спор, но и не в состоянии промолчать, парирую я девушке. И сам понимаю, что зря ввязался.

— Да ну? Удерживаешь нас? — она демонстративно раскидывает руки в стороны, показывая, что ее ничего не держит, острая, победная улыбка сверкает на лице. — А ту, что ты похитил, уже успели перекрасть. Немыслимо!

Афина отбирает у Спартака его куртку и направляется к выходу, я останавливаю ее.

— Ты все только усложнишь. Я верну Аврору…

— Заткнись, ладно?! Все давно вышло из под контроля, ваше задание — сплошной цирк! — она раздражена и настроена воинственно, а я начинаю закипать, оттого что чувствую себя беспомощным и никчемным. Нужно бежать на арену со всех ног, но разумом понимаю — без плана я ничего не добьюсь.

И еще кое-что: Афина произнесла «задание». Она не обозначила похищение никак иначе, будто знает, что за всем этим стоит определенный человек. Это не просто ребяческая выходка, попытка сломать систему или тупое желание прокрасться на Церемонию Перехода и попытаться выкрасть плоды Дориана Блэка. Точно Афина посвящена в план, все детали которого не известны даже мне.

— Под нашими ногами уже горит земля, брат. Какой у нас план? — вмешивается Спартак и берет Афину за руку, словно они влюбленная парочка и им не хочется вмешиваться в чужие проблемы.

— Оставайся здесь. И смотри за ней — бесцеремонно показываю я пальцем на Афину, она начинает наступать на меня, готовая кажется ударить, но друг ее останавливает.

Я уже и сам не знаю, что между нами всеми происходит. Совершенно точно — я сошел с рельс изначального плана действий. Более того, я как старинный электрический поезд, потерпел крушение где-то высоко в горах и теперь несусь вниз, угрожая стать катастрофой.

— Скажи мне, что ты знаешь, что делать дальше. — оставив Афину за спиной, шепчет Спартак мне в ухо. Взгляд его наполнен тревогой. — Нам больше некуда пойти. Мы можем остаться только здесь, в Олимпе. И если ты не уверен, что дело выгорит, лучше начать выбирать правильную сторону.

— Я разберусь. Смотри за ней.

Я выскакиваю из чужого дома и бегу по широкой полосе магнитной дороги. Небо топит мраморный город хлопьями снега, пытается завалить его доверху, потушить костры, горящие далеко на арене. Я не мазохист, но в голову так и лезут представления о том, где сейчас может быть Аврора, или что уже могло случиться. Если все действительно так скверно, как рассказал Бруно, Аврору могли убить. Сжечь, повесить, застрелить… Я прокручиваю в голове выдуманные сцены ее гибели, страданий, может быть тем самым подготавливая себя к тому, что не найду ее. Такое очень даже вероятно. И тогда любым планам на будущее придет конец, я никогда не увижу Саванну снова…

Мчусь к амфитеатру, не замечая отдышки и боли в ногах, ругаю себя за то, что полный мерзавец! Хочу спасти Аврору, что бы угадить Саванне! Что, черт возьми, с моими мозгами? Где мое сердце? Дабы избежать дальнейших терзаний, сосредотачиваюсь на дыхании и цели впереди. Глубокий вдох через нос. Долгий выдох через рот. И так на протяжении всего пути. Голова более ясная, я уже знаю, что сделаю в первую очередь.

Арена высотой в Византийский небоскреб, возникает передо мной, словно поднявшееся с глубин океана доисторическое существо. Под тяжестью зримого строения, я останавливаюсь, и не в силах пошевелиться, разглядываю амфитеатр. Он походит на гигантскую чашу, с миллионом проемов и тысячью электрических факелов, торчащих по всей окружности. В сгущающихся сумерках, свет, исходящий от арены, способен превзойти даже сияние появляющейся луны. Теперь, находясь вблизи, уже не кажется удивительным, что стадион Олимпа смог вместить в себя столько народу, он — это ненасытное чудовище, пожирающее массы.

Не отрываясь от захватывающего вида арены, иду вперед, к ближайшей арке, за которой распростерлась неохватная взглядом площадь. Оказавшись у входа, я с изумлением смотрю на тысячи и тысячи людей облаченных в черные одежды, протестующих против классового гнета, восседающих (возможно впервые) на трибунах амфитеатра. Людей так много, что все они с каждым новым взглядом, превращаются в сплошное движущееся и вибрирующее месиво, целиком из черной материи. Я неожиданно осознаю, как мал и насколько может оказаться невозможным отобрать у этой толпы Аврору, хрупкую, белокурую девушку, доверившую мне свое сердце. Я вдруг осознаю, что против всех, присутствующих здесь, что мне глубоко наплевать, за что они борются и насколько важна справедливость. Я не могу отдать им ее, я ощущаю холодные руки паники, тянущейся ко мне. Верх несправедливости для меня сейчас это то, что многотысячная толпа объединилась против Авроры, они удерживаю ее где-то здесь, сильными цепкими лапами, а я совершенно точно не в состоянии уничтожить их всех.

Я прохожу глубже, прохожу под аркой и оказываюсь у парапета, за которым начинается беломраморное поле арены. Взбесившиеся, обездоленные граждане третьего класса уже успели осквернить нетронутую чистоту открывшегося передо мной пространства. Здесь и там я вижу полыхающие костры (для Бессмертных), и занятые виселицы (для тех, кто только готовился совершить Переход). Отовсюду веет безумием, ненавистью; гневные призывы и грязные речи в адрес богачей наслаиваются друг на друга, образуя шумовой хаос.

Толпа требует крови. Им нужны те, кто ответят за их скверные жизни.

Толпа требует Аврору…

Плавное, механическое жужжание над головой, привлекает внимание, и я оборачиваюсь, смотрю на ярус надо мной. Это парковочная площадка для магнитомобилей, полностью свободная не считая одной машины. Тот самый мобиль, который я заметил отъезжающим от дома Бруно. Я кидаюсь к лестнице ведущей наверх, расталкивая народ перед собой. Лицо за лицом, встречающееся мне на пути, изуродовано яростью, дикарским желанием рвать любого, кто не является представителем «своих». Я рад, что на мне одежда черного цвета, иначе они, эти потерявшие голову дикари, оставившие собственное Я и подчинившиеся коллективному разуму, разорвали бы меня на крохотные кусочки, в знак победы «нищих» над «бедными».

Какие-то седовласые тетки, возможно даже близняшки, тычут мне в лицо электронными картинками, запечатлевшими искаженные болью лица — жертвы развернувшегося восстания. Это не укладывается у меня в голове, сердце замирает от ужаса, если я представляю, что кто-то из этих чудаков покажет мне мертвое лицо Авроры! Я бегу быстрее, карабкаюсь по выпирающим мраморным ступеням, не отрывая взгляда от магнитомобиля на платформе.

Я оказываюсь на нужной высоте, когда несколько подростков, явно представляющих себя, народными героями-освободителями, встают у меня на пути. Лет по шестнадцать, не больше, но ярости и дерзости во взглядах хоть отбавляй. Я даже и не думаю прерываться на них, иду тараном вперед, к цели, но один из них, в черной футболке с изображением черепа что есть силы, бьет меня по шее. Я не удерживаю равновесие и заваливаюсь на бок, прямо на невысокое ограждение, за которым внизу распростерлась арена. Странно, но я успеваю отметить, что не испытал выброса адреналина в кровь, я не испугался, но разозлился. Одним ударом в живот я вывожу из драки парня в футболке с черепом; задохнувшись от боли, он неуклюже валится назад и падает на целую толпу граждан. Начинается суматоха, раздаются крики ужаса и боли. Это мне на пользу!

Перехожу ко второму парнишке, хватаю его за грудки и тащу к ограждению. Вся его спесь вмиг улетучилась, он смотрит на меня искренне испуганными глазами, уже представляя, как я перекидываю его через периллы и он летит навстречу смерти.

— Где держат приговоренных к казни!? — ору я на него, чувствую к собственному стыду и ужасу, что мне не жаль мальчишку, что я и правда, могу столкнуть его вниз.

Только бы он не глупил и сказал все, что я от него потребую.

Испуганное лицо Авроры, покорно ожидающей смерти и ее зовущий, робкий взгляд, заставляют меня забыть о любой жалости, на пути к ней.

— Я понятия не имею, серьезно, парень! Не глупи. — молитвенно, в последней просьбе о пощаде, отвечает мальчишка, осторожно прижимая ладоши к моим плечам.

Я не получил нужного ответа. Сам не ведая, что творю, медленно толкаю его через ограждение, рот мальчика раскрывается в беззвучном крике, еще не успевшим сорваться с губ, и я уже готов сделать последнее усиление, чтобы отправить его вниз, но замечаю кое-что интересное на платформе. Какой-то коротко стриженый блондин в черном, вытаскивает из салона магнитомобиля парня, скорее всего того самого Мэтью, приятеля Бруно и швыряет его на плоский капот. Блондин не бьет Мэтью, но угрожающе давит ему локтем на шею, о чем-то быстро и требовательно расспрашивая. В нем нет горячности, присущей мне, точно блондин давно спланировал каждое свое действие и слово. Это работает на него, потому что Мэтью начинает говорить, без призрения, но с опаской.

В голове что-то щелкает, мысль встает на свое место, и я делаю два вывода: блондин явно не местный, можно сделать смелое предположение, что он один из элиты, по каким-то причинам претворяющийся Смертным и очевидно, ему нужна та же информация что и мне.

Отпихивая перепуганного, но оставшегося к его собственной радости в живых пацана, я бегу к блондину и Мэтью. Это гонка на секунды, нутром чувствую, мы с этим самозванцем боремся за один приз. И не успеваю я ступить на площадку парковки, как блондин срывается с места и исчезает где-то в толпе, растворяясь так умело, словно делал это уже не один раз.

Я успел взглянуть ему в глаза, и усвоил навечно — мы соперники.

Решимость, самопожертвование, бессмертное желание не проиграть, все это я увидел в глазах соперника после, а сначала была Аврора! Не понимаю, как смог сделать такие выводы, как прочитал за долю секунды их связь между собой, но уверен абсолютно — он здесь, чтобы спасти ее.

Добравшись до Мэтью, я не осторожничаю, смотря по сторонам, и не церемонюсь.

— Тот тип спрашивал про Бессмертную девушку, да? Которую ты забрал у Бруно? — я зажал его тонкую ручонку между полураскрытыми дверьми мобиля, и закрываю их по мере его ответа.

— Да! Я сказал ему все что знал, я уже сотню, раз пожалел, что ввязался в это дело… — устало и взбешенно отвечает мне Мэтью. От него пахнет табаком и немытостью, на самом деле это запах нищеты. Уж я-то могу представить, что ему приходилось переносить до революции в Олимпе и насколько должно быть он обрадовался тому, что наконец-то все может измениться. Просто измениться.

Я разделаю его ожидания. Но из-за Авроры, мы по разные стороны баррикад.

Она сейчас та сторона, за которую я принял решения воевать.

— Я не с ним. Расскажи мне все. — мое напряженное тело действует, кажется без сговора с разумом; левая рука удерживает Мэтью на месте, а правая давит на дверь, способную сломать ему пальцы. Он изнеможденно вскрикивает от распространяющейся в руке боли.

— Черт возьми…! Боже! Ты псих…!

— Я сломаю тебе пальцы, если не начнешь говорить.

— Как …я могу говорить… Я рта не могу…раскрыть…от боли!

Я отступаю от Мэтью на шаг, но продолжаю пристально всматриваться в его острое лицо, со впавшими щеками. Стоит мне только заподозрить, что он мне лжет, что он сговорился с блондином, я переломаю ему пальцы на обеих руках и эти слова настоящего садиста, меня никак не пугают. Я никогда не понимал истоков своей ярости и не могу с ней совладать.

— Еще вчера, Старейшины объявили всем нам, что за каждого приведенного к ним на арену Бессмертного, или любого другого богача, полагается щедрое вознаграждение…дом, или целый магазин в личное распоряжение, в общем, подарочки не хилые! Бруно, урвал себе завидную хибару, ну и мне слил информацию, что девчонка ваша, которая не боясь, шлындает по городу в беленьком платьице, самая настоящая Бессмертная и что можно ее сдать… И я сдал ее. Оказалось она просто богачка, еще не перешла, за это мне пообещали целый парк магнитомобилей.

Он с вызовом смотрим на меня, я вижу в нем и раскаяние, и непонимание — мол, что здесь такого?

— Как только снимут с петель первых повешенных, твою девчонку… эта… вздернут!

Я ухожу от него, бегу, перепрыгивая через ступени, раскидывая людей по сторонам. Бегу очень быстро, чтобы не возникло желания, вернутся и убить.

Зародившееся где-то глубоко в сознании, удерживаемое до этого момента силой воли отчаяние, рвется на свободу, оно распространяется по всему телу, угрожая вогнать меня в ступор. Я твержу себе (вернее голосом владеет отчаяние), что потерял Аврору. Не могу придумать ни одного способа, как вернуть ее или хотя бы найти в этой многотысячной толпе, состоящей сплошь из злобных, отчаявшихся людей, обезумевших на время, словно стая диких волков, учуявших раненую жертву.

Я в панике! Я мечусь среди людей, тупо высматривая ее лицо, будто бы это и правда, возможно, что она где-то здесь, нашла способ обмануть всех… Я бы ни за что не подумал пару дней назад, что со мной такое может происходить, и что я буду буквально сходить с ума, в поисках Авроры.

Голова кружится. Чумазые лица почти не выделяющиеся на фоне черной одежды, топят меня в себе, и думаю, я задыхаюсь… Тошнота подступает к горлу, и я опускаюсь на колени. Меня рвет, но, ни один из разношерстной толпы вокруг, не обратил на меня внимания. Сколько грязи… Всем наплевать. Даже после того, как опустошил желудок, не чувствую себя лучше, более того, голова будто вообще не держится на плечах, а болтается как воздушный шарик.

Мне нужно на свободу, выбраться из моря людей, глотнуть свежего воздуха, не пропитанного запахом потных тел, но я затуманенным взглядом продолжаю искать византийку в толпе!

Отравленное внезапным недугом сознание, играет со мной злую шутку, мне мерещится, будто Аврора появляется на долю секунды, то прямо передо мной, то ее белое платье мелькает где-то в отдалении, среди Смертных, словно там ей и место.

— Аврора! — кричу я, хотя понимаю что это только галлюцинация, но вот она возникает совсем рядом, я вижу ее неповторимый манящий взгляд, и она снова прячется. — Стой!

Я преследую видение, но меня настолько кидает из стороны в сторону, что следящих за казнью на арене Смертных, злит мое поведение.

— Авр!.. — не успеваю крикнуть я, кто-то пинает меня в бок, и я валюсь на мрамор, под ноги, не замечающей меня толпе.

Как-то все случилось слишком неожиданно. Не только потому, что я потерял голову и стал видеть призрак Авроры, но и то, что, наверное, я сдался. Валяюсь на земле. Силы меня покинули, а ведь я никогда не падал… И все из-за нее, Аврора делает меня слабым. Чувственность проедает в моей броне огромные дыры, но меня это отчего-то совсем не беспокоит. Все равно, что засыпать на морозе, тебе просто кажется, что становится тепло и хорошо, ты позволяешь себе закрыть глаза, сдаться, поверить, что это только на пользу.

Дышу медленней. Фигуры революционеров, в ногах которых я лежу, начинают обретать реальные очертания, все становится на свои места. Я не болен, когда не думаю об участи Авроры, когда не схожу с ума от мысли что ей плохо.

Саванна.

Саванна перед моим мысленным взором. Темная, холодная, понимающе улыбающаяся, именно мне. Она — это прохладная ладонь, в минуты болезненного нестерпимого жара. Сам не знаю, честно, почему я вспомнил о ней, но это помогло, или даже спасло меня. Когда я вижу в воспоминаниях ее лицо, мне стыдно, что позволяю себе даже задумываться о собственной слабости, а сейчас я валяюсь на земле, и она просто улыбается… Неужели эта девушка всегда знала меня лучше меня самого? Неужели могло быть правдой, что я ей дорог? Вдруг становится понятным, что ее цели, никогда не вредили мне, что когда она выигрывала, я всегда был с ней рядом, и она делилась со мной триумфом победы. Не понимаю себя, почему думал о ней так плохо, почему никогда не старался понять и сберечь? Только требовал. Подчинял, вернее изо дня в день, находясь с ней рядом, лишь пытался подчинить. Мы были с ней будто два бойца на арене, кололи, причиняли боль, издавались друг над другом, но в этой агонии, мы боролись ради любви, любви странной и непохожей ни на одну другую. Теперь я посмотрел на все иначе. Узколобый дурак! Любое ее острое словечко, брошенное мне, каждая доводящая меня до бешенства выходка — все это было слезами, мольбой о понимании. Так она говорила мне, что любит. Так она просила меня не сдаваться…

Мы стояли у венчального алтаря. Примерно год назад. Я стал больше, чем просто ее поклонник.

Это было то же самое время года, что и сейчас — поздняя осень, готовая вскоре отдаться на волю зиме. Прекрасное снежное утро, Саванна лежала в моей кровати, а Руфь играла с ее великолепными черными волосами, раскинутыми по подушке. Я готовил для них завтрак, дверь в комнату была наполовину раскрыта, и я мог из кухни наблюдать за ними, а мама наблюдала за мной.

— Внимательней, ты только что, чуть не положил в кофе соль.

Я посмотрел на маму, непроизвольная улыбка вырвалась у меня, словно неловкие для сына слова любви. Мама всегда понимала меня, знала, что я не переношу нежностей, но была достаточно мудра, чтобы знать — сын очень ее любит.

— Вот уж не думала, что мой Лео будет когда-нибудь смотреть на кого-то с таким чувством… — она подмигнула мне и посмотрела на сестру и Саванну. — Раньше ты так смотрел только на жаркое.

Я отвернулся, чтобы растянутся в широченной улыбке, стало как-то тепло и неловко. Завтрак для Саванны был готов, для Руфь я нарезал яблоки. Мама не отходила от меня, это означало, что она о чем-то хочет поговорить, первым заговаривать об этом я не решался. Вместо слов, я стал тянуть время, расставляя чашки и тарелки на подносе.

— Я-то думала ты останешься холостяком, навсегда. — подтрунивала она. Потянулась ко мне и запустила пальцы в мои отросшие волосы. — Об этом в тайне мечтает любая мать. И вот настало время, когда мой мальчик, привел в дом девушку. Да еще какую! — мама неумело присвистнула.

Я молчал. Было действительно неловко. Я могу драться хоть каждый день, чинить автомобиль, собирая детали чуть ли не по всему свету, выполнять сомнительные задания, которые обычно не выполняют хорошие парни, но вот стоять рядом с мамой, когда она говорит о девушках, мне кажется не по силам. В тот момент я пожалел, что вообще вышел на кухню — да еще и в одних шортах — словно рассказал матери обо всем, что происходило за закрытой дверью моей комнаты.

— Женись на ней. — неожиданно сказала мама, лицо у нее было такое спокойное и вдумчивое, словно она просто предложила мне устроиться на новую работу. В тот самый момент я впервые потерял лицо, как говорится, ни стало никакой холодной маски. — Ух ты, если бы я знала, как ты меняешься в лице, отдала бы тебя в театральную мастерскую к Бену.

Я ответил на это слабой улыбкой, потому что всеми мыслями в голове завладели ее слова, точнее предложение, над которым я, к удивлению, задумался. Мне захотелось привязать Саванну к себе этим устаревшим, ничего не гарантирующим способом, он стал бы еще одной нитью, связывающей нас друг с другом. Я жаждал в тот момент, поскорее увидеть ее в торжественном черном платье с глубоким вырезом, где виднеется белая кружевная подвязка над коленом. И мысли об этой подвязке, как о последнем символе ее невинности передо мной, затуманили разум. Я захотел этого дня всей душой!

Чмокнув маму в щеку, забыв о завтраке, я решительно вошел в комнату, где уже Саванна что-то делала с волосами Руфь. Увидев мое выражение лица, то, как я до вздувшихся вен на руках, сжимаю кулаки, Саванна все поняла. Она не улыбнулась и даже не поднялась с места, чтобы подойти ко мне и обнять, она просто смотрела на меня с испытующей ухмылкой, точно мы недавно дрались и, кажется, она одержала победу.

— Скажи это. — сладко, тихо, требовательно произнесла она, не сводя с меня взгляда.

Отвести глаза, или хотя бы напрячь скулы на лице, означало проиграть по крупному, дать увидеть себя слабым.

— Скажи это, так, чтобы я сказала — да.

Руфь напряженно следила за нами, наверняка не понимая, что между нами происходит, и ссоримся ли мы или просто ведем очередную странную беседу.

— Хорошо. Но если ты скажешь — нет, я убью тебя.

Саванна встала с кровати и подошла ко мне. Я видел столько всего в тот момент в ее черных, кошачьих глазах… Она улыбалась невероятной улыбкой и, сократив между нами расстояние до максимума, закусив нижнюю губу, произнесла:

— Предложи мне выйти за тебя. Скажи это.

— Ты станешь моей… женой?

Она сказала — да. Сестра тут же с радостными криками помчалась к маме, потом они позвали друзей семьи и начали планировать торжество. Все закрутилось. Окраина гудела, потому что меня знали многие, и даже Старейшины пообещали прийти на наше венчание.

Через два дня все было готово, венчание по традиции должно было проходить у громадного костра, в старом парке развлечений, народу к моему облегчению собралось не так много, как я опасался — тогда народ взбудоражило первое массовое исчезновение Смертных и многие боялись даже выходить на улицу.

Я долго не решался — идти ли мне в костюме, или же назло всем ожиданиям моих родственников, заявиться на собственное венчание в обычной черной куртке. Но я подумал, что мама лишний раз улыбнется, увидев меня в строгой одежде, поэтому поверх черной рубашки надел элегантный пиджак, доставшийся мне от отца.

Я приехал к костру раньше Саванны, Спартак, увидев меня, пошутил, что мне стоит как-нибудь посетить в таком виде Церемонию Перехода, на что я пообещал ему сломать челюсть. Все ждали только ее. Обливаясь потом от близкого нахождения к костру, и предвкушая скорую пирушку.

Ждали все. Я ждал больше других. Именно тогда, я понял, что моя мечта несбыточна, когда время растянулось настолько, что могло посоревноваться с вечностью.

Саванна не пришла. Она бросила меня на нашем венчании, тем самым сделав так, что моя неудовлетворенность ею, стала бесконечной. Она мне не подчинилась. Мы не виделись какое-то время, моя мама ее возненавидела, в этом к ней присоединился и мой лучший друг, но я все понял, и когда через несколько месяцев, она пришла ко мне с новым делом, я согласился.

— Лео? Какого… Ты, что здесь делаешь? — слышу я голос над собой, и чьи-то руки помогают мне подняться с пола. Я уже пришел в себя, и толпа вокруг меня заметно поредела, каждому хочется подойти ближе к парапету и посмотреть как на арене жгут Бессмертных.

— Кит. — киваю я в знак благодарности моему знакомому с Окраины, шестнадцатилетнему рыжеволосому парню, работавшему на моего отца в оружейном магазине. — Мне стало плохо. Сейчас уже все нормально.

— Что ты здесь делаешь, ты нашел Руфь? — он произносит имя моей сестры с едва заметной дрожью, хотя я всегда знал, что он к ней неравнодушен. Я никогда не был против.

— Еще нет. Но я делаю все для того, чтобы узнать, где она.

— Некоторые… большинство говорят, это просто слухи конечно… — Кит мнется, ему не хочется злить меня.

— Что за слухи? Говори.

— В общем, дело такое… говорят будто тех, кого похитили уже нет надежды найти. Но я не верю, Лео!

— Что ты имеешь в виду, не юли, говори как есть!?

— Эксперименты. Только вот это даже не эксперименты никакие, а похищенных людей толпами увозят в замок Блэка. Кое-кто, с Олимпа, в последнее похищение проследил за Стражами и собственным глазами увидел, как людей загоняют внутрь, будто скот.

Я не принимаю всерьез его слова, но оставил для возможности таких событий место в голове. Важно то, как Кит рассказал мне об этих слухах и как страх потерять мою сестру навсегда, застыл в его глазах.

Мне нравится этот парень.

— И еще кое-что… — Кит смущенно и неловко тянется в карман штанов и достает свернутый листок. — Это тебе. Не спрашивай, как записка оказалась у меня, сам не знаю. Шла через множество рук.

Я раскрываю листок и читаю:

«Надеюсь, слухи, что ты неравнодушен к византийке ложь. Иначе я тебя совсем не знаю, а это уже очень неожиданно. Мы скоро встретимся с тобой. Отправляйтесь в замок Дориана Блэка. Саванна».

Глава 11

Аврора

Моей дорогой подруге

«Моя дорогая, случилось страшное — я и Лео потерялись, но пугает меня, даже не столько расставание, как где и с кем я сейчас нахожусь. Мне, кажется, что он, тот, кто сидит за моей спиной в кресле, подперев подбородок кулаком и внимательно наблюдающий за мной, проделал огромный путь лишь с одной целью — присвоить меня себе.

Нелепейшими событиями пронизана наша жизнь, даже в самые серьезные и опасные моменты, может случиться то, что вас развеселит, пусть это и будет болезненный, испуганный смех. Меня похитили во второй раз! Только теперь это как будто по-настоящему. Ты спросишь, что я имею в виду, и я объясню это так — когда мы встретились с Лео, и он лишил меня свободы для личных целей — это была встреча, при иных обстоятельствах я бы желала (и желаю по-прежнему), чтобы он всегда держал меня рядом с собой. А когда бандит из Олимпа по имени Бруно передал меня в руки своего приятеля, и тот отдал меня на растерзание обезумевшей толпе, это стало подлинным лишением свободы, тем самым бесчеловечным поступком, сравнимым с невозможным: с лишением воздуха.

Мне не хочется говорить о том, что происходило со мной, с моей душой и сознанием, после того, как меня отвели на арену, дожидаться часа казни. Никакими словами этого не описать, ни в одном языке мира не найдется достаточно точного описания ужаса, испытываемого в момент несправедливости и безнадежности, неотвратимости грядущей боли. Скажу лишь одно — иногда жизнеутверждающее высказывание «что не убивает, то делает нас сильнее» не работает.

Сейчас, находясь в относительной безопасности и не переживая за то, что случится со мной позже, скажу тебе правду, моя дорогая подруга: я не чувствую себя сильнее. Лишь опустошенней.

Я утратила еще несколько драгоценных процентов надежды, наполнявших мое сердце, надежды на то, что люди умеют проявлять свою доброту, что за тысячи лет жизни на земле, они в процессе эволюции стали разумнее и человечнее. Я уже почти не верю в это.

Все, что я видела на арене, пытаясь отворачиваться от вида горящих заживо людей, зажмуриваясь, слыша душераздирающие крики, было безумием. Бесповоротное безумие угнетенных людей, страдания которых привели их к кровожадности и единственному смыслу существования — мести. Все эти, одетые в черные одежды люди, никогда не смогут стать нормальными, даже отобрав у «богачей» их ценности и дома, они не будут счастливее.

Мне было жалко их, потому что я находилась в стороне и могла наблюдать за происходящим почти беспристрастно, к тому моменту, когда я увидела уже с десяток казней, во мне не могло рождаться больше взрывов эмоций. В том, что происходит, виноваты обе стороны и, к сожалению, как в сказках, нет очевидного добра и зла, белое — есть черное, и наоборот.

Но в момент истинного ужаса, готовясь к смерти, искренне сочувствуя себе в том, что вот-вот покину этот мир молодой и так и не познавшей любви, я видела не только безумие вокруг, но и настоящую человеческую отвагу. Нет, не значит, что кто-то пытался кого-то спасти из плена, или хотел вразумить толпу путем призыва к доброте… это была всего-навсего песня.

Девушка по соседству со мной, связанная и лежащая в неудобной позе на камне, готовящаяся следующей идти на огонь, неожиданно запела. Я в мгновение забыла обо всех страхах и панике, терзавших меня. Ее голос был тверд и излучал силу несломленного духа, ее слезы не были слезами, а только сожалением, что до людей уже нельзя донести ни одного слова. Она очевидного, была из восточного бессмертного города, потому что ее язык мне не знаком, тянущиеся гласные, делали песню еще выразительнее.

Отвага этой прекрасной, смуглой девушки, похожей на царицу жаркой страны из сказки, заключалась в том, как она шла на смерть, плача, но, не давая голосу дрожать, и выглядело это, будто ее не силой ведут на огонь, а она сама выбрала для себя этот путь.

Песня ее звучала из пламени, затем превратилась в предсмертный крик. И я плакала вместе с ней, пока не почувствовала прикосновение руки…»

— Зачем ты пишешь? Я не напоминаю тебе о времени, но и не хочу, чтобы ты думала, что мы уже в полной безопасности. — отвлекает меня от письма Парис.

Я поворачиваюсь к нему на девяносто градусов, смотрю искоса, будто так, он может стать менее реальным. Когда я вижу его, я чувствую что возвращаюсь домой, к отцу, к прежней жизни в Византии, а это означает, что Лео остается где-то в прошлом. Такого допустить я не могу.

— Просто пишу и все. Тебя это не касается. — огрызаюсь я, сама уже не помня причины по которой должна злиться. Мне стыдно за свой тон и не желание смотреть Парису в лицо, ведь он спас меня, забрав с арены.

— Не понимаю, что тебя здесь держит? Я чувствую, что ты не хочешь уходить.

Я снова поворачиваюсь к нему спиной, демонстративно зажимая между пальцами карандаш так, чтобы он понял: я готова вернуться к своему занятию.

— Но нам придется уйти, Аврора.

— А если я не пойду с тобой? — хоть это и вопросительное предложение, но я произношу так, чтобы он понял: я с места не сдвинусь.

— Я расскажу тебе правду о смерти твоей матери и брата…

Он не видит, но я бесшумно хватают воздух ртом. Тело немеет. Но я продолжаю писать.

«Меня отвлекли, дорогая. Ты ведь еще не знаешь, с арены меня спас Парис. Я ожидала увидеть там кого угодно, даже отца сопровождаемого армией Стражей, но только не этого напыщенного, себялюбивого индюка. Я ведь врезала ему не просто так, а за его острый язык! Он, безусловно, обладает информацией, самой различной и достоверной, но то, как он применяет это оружие, заставляет меня, его ненавидеть. Хотя, когда я не думаю о том, что произошло между нами у входа в Неон, я благодарна Парису. Серьезно.

Не копаясь в его сущности, не изучая скверные мотивы, которыми он руководствуется для личных целей, он кажется мне хорошим человеком, я говорю о его душе… Ты сочтешь меня эгоисткой, возможно даже лицемеркой, но его симпатия ко мне подкупает. Потому что я знаю, в этом он искренен. И я ничего не могу с собой поделать, я уступлю ему, если он еще немного поднажмет, прощения не избежать.

Он спас меня с арены, и теперь хочет увести обратно в Византию, хочет находиться рядом со мной на протяжении всего пути, уверенный в моей безопасности. Но он не догадывается — все это время я была свободна, меня фактически никто не похищал, я сама шла за Лео по пятам. Уйти с Парисом, означает навсегда разрушить единственный путь Лео, ведущий ко мне, и это значит не то, что он не сможет добраться до Византии и найти меня, а то, что он этого может не захотеть.

Мне не стыдно, что я должна делать снова и снова первые шаги. Не стыдно, что возможно, веду себя как полная идиотка, рискуя свободой, а порой и жизнью, только бы снова оказаться рядом с ним. Понятие — стыд, не существует, когда ты влюблена безответно.

Я похожа на героиню сказки, которую читаю, на Герду. Она проходит через столько испытаний, только бы добраться до любимого, попытаться спасти его от холода.… И когда она предстает перед ним, понимает: ему хорошо со своим ледяным, бесчувственным сердцем. Он уже не хочет слушать ее. Слова ничего не значат, ее боль ничего не значит. Рядом с Каем, идеальная, мудрая, такая же холодная владычица, Снежная королева, с которой его роднит застывшее сердце.

Как много правды и грусти в детской сказке…

Иногда мне хочется, чтобы я никогда не рождалась, жизнь меня тяготит. Понимаешь? Моя единственная, неизвестная подруга, чувствовала ли ты когда-нибудь подобное? Я смотрю на происходящее вокруг и ужасаюсь этому безумному накалу страстей, мне хочется безвременно уснуть, и я говорю сейчас не о самоубийстве. Мне и раньше-то казалось, что наш мир совершенно для нас не предназначен, ну как мы можем жить на крохотной круглой планетке, окруженной бесконечной темнотой? Рождаемся, что-то вечно делим, причиняем друг другу боль, месяцы, года боли… и умираем, так никогда и не почувствовав самого главного!

Любви…

Я знаю, знаю, моя дорогая, что люди устали это слышать «любовь — главное», но это действительно так! И лично мне совсем не важно (просто чуточку интересно), любят ли меня в ответ. Мне нравится чувствовать это. Нравится дрожь, от предвосхищения того, что Лео где-то рядом, и скоро мы встретимся, нравится просыпаться и знать, что он есть в моем сердце.

Да, это больно, моя милая, не знать выберет ли он тебя, но если ты любишь по-настоящему, ты ничего не будешь ждать в ответ. Безответная любовь — тоже любовь.

Он может причинять мне боль, уже причинял и причинит снова, знаю, только вот это в тысячу раз лучше, чем никогда его не видеть. Можешь ли ты понять мои мотивы? Как настоящий друг, заглянуть в мою душу? У меня было множество возможностей сбежать, даже когда я ждала смерти в амфитеатре, но я осталась и держала меня единственная призрачная надежда — увидеть его снова.

Я буду и дальше вредить себе, умертвлять собственные желания и нужды, буду играть для него любую роль, но останусь с ним рядом как можно дольше.

Почему?

До встречи с ним, у меня было такое ощущение, будто внутри меня растет злокачественная опухоль. Никто не мог увидеть ее, это чувствовала только я одна. И я ходила по улицам, обремененная тяжестью, не в состоянии кому-то пожаловаться или прокричать о помощи. Потому что никто не мог заглянуть внутрь меня. И иногда отбиравшее силы чувство, застрявшее внутри, представлялось мне шаровой молнией, сгустком опасной энергии, вибрирующей и обжигающей.

Калечивая себя при каждом вздохе, будто ломавшем ребра, когда тело получало новую порцию чистого воздуха, я почти физически ощущала боль и проживала так день за днем.

Когда я встретила его, когда впервые посмотрела ему в глаза, то обременяющее чувство, застрявшее внутри меня, убивавшее, куда-то исчезло. Он, как лекарство, взял и излечил мою душу, ничто теперь не убивает меня изнутри, я как стерильный новый сосуд, готова принимать все, что Он пожелает. Прекрасные светлые чувства? Или новая, неизлечимая болезнь? Все, чем он пожелает наградить меня. Я приму все, теперь он кто-то вроде Бога для меня и если он решит — я умру за него. Для меня наградой станет все, что принесет ему улыбку.

Все это я ему вряд ли осмелюсь сказать, но расскажут мои поступки.

Сколько я уже просидела над листками бумаги, подаренными мне Парисом? Кисть онемела от непривычно долгого держания карандаша. Все время, пока я писала тебе, Парис не сводил с меня глаз, я и сейчас ощущаю его взгляд на своей спине, странное покалывающее чувство, где-то в области затылка.

Мне пора расставаться с тобой, но мне этого очень не хочется! Парис пообещал рассказать правду, о моих погибших родных. О брате, о маме… Я тянула время, как могла, писала тебе длинными предложениями о том, о чем возможно не хотела говорить даже самой себе, для того, чтобы оттянуть болезненный момент.

Конечно, я хочу знать, что произошло с ними, конечно, я должна радоваться; время, проведенное мною в догадках о случившемся, вот-вот закончится, но я словно потеряю сказочную надежду на то, что они еще живы…

Их смерть — была для меня всего лишь чужими словами, не больше, чем сказка. И вот Парис, с новой силой, будто бы собирается убедить меня, раз и навсегда в том, что брат и мама действительно мертвы, что их тела изъедены червями, а главное — оставшееся от них на земле, является наши с отцом воспоминания!

Я не хочу переставать писать тебе, не хочу, чтобы ты переставала слушать! Вот бы белые листки бумаги длились и длились, как замкнутое кольцо магнитной дороги, вот бы карандаш никогда не затуплялся… Писать бы тебе вечно, моя дорогая!

Никогда б не знать правды…»

Возможно, затряслась рука, или меня выдали дрожащие плечи, но Парис заметил, что со мной что-то не так и встал за спиной, готовый в любое мгновение помочь, в чем бы, ни заключалась эта самая помощь.

Я небрежно комкаю листы бумаги, лежащие передо мной, и спешно прячу их в кармах платья. Не хватало еще, чтобы Парис прочитал хоть строчку из написанного мной. Он стоит за моей спиной, не двигаясь, но я знаю, о чем он думает, знаю о его желании: положить руку мне на плечо, создать иллюзию того, что тепло его ладони может унять мою дрожь.

Я размышляю молча, не двигаясь, над тем, как это может быть? Что я почувствую, если он дотронется до меня? Это что-то мазохистское, любить одного человека, но представлять, как тебя касается тот, кто тебя безразличен, подчеркивая тем самым свою боль. Я занимаюсь кошмарной вещью…

Я думаю о руках Париса так, как думала о руках Лео. Вспоминаю цвет кожи, грубость, мелкие шрамы и разбитые костяшки указательного и среднего пальцев правой руки. Вены на его руках не так напряжены, как у Лео, но пальцы кажутся мощнее и в них словно есть власть. Не ярость, или опасность, а что-то символизирующее защиту.

И тут я попадаю на какой-то созданный собой же, крючок. Мне хочется тепла рук Париса. Точно в моей голове зарождается головная боль, угрожающая стать невыносимой, а его сильные руки могут остановить грядущее мучение.

Я оборачиваюсь к нему и смотрю снизу вверх. Не понимаю отчего, но его лицо преисполнено благодарностью и тревогой. Тревогой обо мне. Что-то до возмутительности драматичное есть в том, как он возвышается надо мной, точно спустившийся с небес, старый Бог, которому я больше не желаю покланяться. Он красив. Серьезно. Теперь-то я понимаю, отчего девчонки на курсе сходили с ума; мощные, но не неуклюже-гигантские плечи, первое, что я замечаю. Сильные ноги обтянутые грубой джинсовой тканью, икры так и выпирают…

Я перевожу взгляд на его лицо, хотя понимаю, что такое мое разглядывание его тела, может быть понято двусмысленно. Черты лица совершенно не грубые, каждая линия гладкая и точно излучающая свет. Он до головокружения милый внешне парень, о таких еще говорят «лакомый кусочек», но резонанс в его почти ангельскую внешность, вносят глаза.

Пасмурно-серые глаза словно выталкивают тебя из уютной комнаты, под холодный дождь. Если ты хоть немного разбираешься в людях, то глядя в глаза Парису, поймешь: он расчетлив и коварен, НО… Только по отношению к тем людям, к которым не испытывает симпатии.

На меня пасмурные глаза смотрят с единственным желанием — защитить.

Кошмар! Насколько же это подкупает, в совокупности с его мальчишески-ангельской внешностью. Я искренни, сочувствую тем девицам, что проводили с ним одну единственную ночь, а утром больше не являлись для него никем стоящим.

Помнится, Афина в их числе… Хотя они и остались кем-то вроде приятелей, но я точно знаю, что стоит Парису вновь обратить на нее внимание, подруга забудет обо всем и обо всех. Даже о Спартаке, правильнее сказать, тем более о Спартаке. Мне жаль его неразумное сердце, простое, бескорыстное, увидевшее в Афине идеал любви.

Мы со Спартаком похожи, ситуации почти идентичны.

— Вернулась на землю? — изогнув пухлые губки в милой ухмылке, обращается ко мне Парис.

— Что, прости?

— Ты секунду назад витала где-то очень далеко, а я стою и наблюдаю за тем, как твое сознание медленно возвращается. — он крутит указательными пальцами у виска, умиляясь моей странностью.

— Со мной бывает. Просто задумалась.

— Да я не против, мне даже нравится.

— Мои странности?

— Да, они у тебя особенные. Странности вообще бывают очень милыми.

— Или говорящими о психических заболеваниях, например огромная люстра, висящая не на потолке, а прикрепленная к полу. — подкалываю я, имея ввиду его квартиру.

Парис улыбается. Он перестает возвышаться надо мной, и присаживается на пол, деликатно опуская ладони на мои колени.

Я вот думала, что почувствую, когда он дотронется до меня? Ожидала что вздрогну, но сухие и теплые руки не произвели на меня никакого эффекта, даже немного разочаровало.

— У меня есть информация. Скажу честно, я хочу рассказать тебя о том, что знаю, не только по причине долга или уважения к твоей семье, но и из личных целей. — он смотрит мне в глаза, не отводит их и редко моргает, хочет удостовериться — я понимаю что он имеет ввиду.

Парис не сдался.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. В Византию. Я хочу шанс.

— Я откажусь, ты же знаешь.

— По этому я и расскажу тебе то, что собираюсь, это… не оставит тебе выбора, придется убежать со мной.

— Я останусь, Парис. Что бы ты мне не сказал.

— Тогда слушай.

Глава 12

Аврора

Дом, в который привел меня Парис, забрав с арены, я догадалась — принадлежит ему. Осознание этого, вернуло меня к размышлениям о его прошлом. Парису, как и мне, вскоре должен исполниться двадцать один год, но в отличие от меня, он добился материального благополучия самостоятельно. И я не имею ни малейшего представления о том, как именно.

Помнится, Афина, как-то болтая о Парисе, упомянула его родителей; мол, они погибли, когда ему еще не было и пятнадцати, оставив в наследство колоссальное состояние. Однако, до меня доходили и другие слухи.

Тот же самый Август, страдая от насмешек Париса в старших классах школы, как-то раз бросил такую фразу: «Малолетний вор, еще поплатится…» Тогда став невольной свидетельницей обиды Августа и его слов, я задумалась над тем, что он имеет в виду, но вскоре благополучно забыла о тайном прошлом Париса.

Самыми плодовитыми для догадок, оказались брошенные невзначай слова самого Париса, выпившего лишнего на вечеринке в доме Афины. Тогда я (как впрочем и сейчас, если не брать во внимание мое «исчезновение») была самой незаметной и непримечательной гостьей в доме подруги. Я сидела на широком подоконнике панорамного окна, отгородившись от шумных ребят тяжелыми бархатными шторами, позволявшими мне почти полностью исчезнуть из мира напивающихся подростков.

С одной стороны — стена из красного бархата, с вышитыми золотыми нитями причудливыми узорами, а с другой — огни никогда не спящей Византии. Широкое стекло защищало меня от невообразимой высоты, но я не могла не думать о том, как долго продлилось бы мое падение, не будь справа стеклянного барьера.

В руке моей какой-то напиток — коктейль из алкоголя и свежевыжатого сока, вкус которого подчеркивал нетающий лед — я сделала всего пару глотков и больше не пила. Внимание мое, сами собой, привлекли разговоры вошедших в комнату Афины парней.

Их трое, один из них Парис. Помнится тогда, я очень обрадовалась, что скрыта от их внимания непроницаемыми шторами, не хотелось попадаться напившимся парням на глаза. Я всегда их побаивалась.

— Так вы с ней… — начал один из ребят, закончивший фразу не словами, а отрыжкой.

Парис самодовольно хихикнул, и я услышала, как звякнули края бокалов, столкнувшихся о стенки друг друга.

— Не понимаю, что они все в тебе находят! — воскликнул третий участник импровизированного мальчишника, явно с завистью.

— И не поймешь. Ты же не один из них. — съязвил Парис.

Послышался громкий ребяческий смех, от которого меня передернуло. Почему-то мне представилась собачья свора.

— Здесь ничего не произойдет — многозначительно понизив голос на последнем слове, посетовал тот, что отрыгнул. — Может, потянем их к тебе?

Парис, очевидно, приложил палец к губам, с вырвавшимся звуком «Тсс!» и зашагал по паркету. Я подумала, что вот сейчас массивные ткани, берегущие меня от позора «подслушивающей сучки» раскроются, и меня осрамят на всю школу, но шаги удалились в противоположную от моего окна сторону.

Очевидно, Парис проверял, не подслушивает ли их кто-нибудь из коридора. Если бы он тогда знал, что «шпион» гораздо ближе!

— Ладно, можно предложить девочкам экскурсию. Но только без Афины, она мне надоела. — думаю именно тогда, услышав, как он говорит о моей лучшей подруге, я сделала для себя пометку, что Парис не является для меня мужчиной.

Правда, сейчас, мое отношение к нему, уже не так категорично…

— Слушай, всегда хотел спросить… Откуда у тебя такой роскошный дом, и столько… Столько денег!? — бесцеремонно выпалил парень, не таивший своей зависти.

— О, парни! Я не жду, когда мамочка и папочка отсчитают мне денежек на Переход. Я работаю этим. — думаю он картинно постучал себя по голове. — Секреты, если знать, кому их продавать — прибыльный бизнес.

И они со смехом удалились из комнаты Афины.

Тогда парни по секретному сговору, в который я случайно была посвящена, уехали с двумя нашими знакомыми, а мы с Афиной остались одни. Почти до самого утра, допивая коктейли из чужих полу наполненных стаканов, мы разговаривали о Парисе, вернее Афина говорила об их разрыве, а я ее утешала.

«Секреты». Вот что важного он тогда выпалил. Конечно, его дружки на это и внимания не обратили, им тогда поскорее хотелось добраться до кровати в доме Париса, с одной из прихваченных для «экскурсии» девиц, но я запомнила его слова!

Сейчас, когда он сидит у моих ног, готовый рассказать что-то важное о гибели брата и мамы, я кажется, начинаю понимать, что скрывается за словом «секреты».

Думаю Парис, кто-то вроде информатора, здесь значение этого слова может варьироваться от простого стукача, до политического шпиона, второе вполне объясняет его материальную независимость.

В любом случаи я уверенна, что он готов накормить меня правдой, а это уже многое значит. Учитывая, что раньше я жила практически в информационном вакууме. Наверняка зная лишь одно — родные мертвы и случилось это по слухам в Олимпе.

— Сколько у нас есть времени? — спрашиваю я, глядя в окно и видя вплотную подступающую к стеклу черноту. А еще я трусливо продолжаю тянуть время, до конца не готовая к правде.

А может быть, слова Париса меня все же напугали, и я беспокоюсь, что мне придется уехать с ним в Византию? Оставить Лео…

— Дом принадлежит мне и теоретически, никто не может нам помещать оставаться здесь столько, сколько нам понадобиться, но… Поверь мне на слово, определенные люди уже знают, что я в Олимпе, и они, скажем так, хотели бы увидеться со мной не для дружеских рукопожатий.

Я снова задумываюсь о его деятельности, но это, как и многое другое, что меня беспокоит в данный момент незначительно, перед лицом правды.

— И так. Ты ничего не должна бояться. Я уже с тобой и тебе ничего не угрожает, но все же, если бы ты только знала, как ты рисковала, приехав в Олимп!

— Я сейчас не важна. Что случилось с мамой и Дио?

— Хочу для начала попросить прощения у тебя за те слова, за которые, собственно говоря, получил от тебя по лицу. — Парис повержено улыбается. — Прости Аврора, я говорил грубо, но правду.

Я хочу спросить, что он имеет в виду, но вовремя останавливаюсь; если начать расспросы, конца им уже не будет. Он продолжает:

— Все дело в одной большой тайне, и даже называя ее «тайной», я приуменьшаю масштаб. Я сам не посвящен в детали этого секрета — ну или заговора, если хочешь — зато я знаю, что твоя мама знала происходящее детально, и это настолько ее потрясло и возмутило, что она отправилась за подтверждением в Олимп.

Я жадно ловлю каждое сказанное им слово, осознавая, что наконец-то мне открывается самая важная тайна прошлого, огромное темное пятно, брошенное гибелью родных на мою жизнь, начинает медленно, предложение за предложением проясняться.

Я задерживаю дыхание и смотрю взявшему паузу Парису в глаза, но не разглядываю, пасмурный цвет его глаз, и не строю догадок о том, что он скажет дальше, только жду поворота истории.

— Думаю, твоя мама хотела сделать публичное заявление, но без серьезных доказательств, никакие слова не смогли бы воздействовать на массы. Все дело в том, что она узнала о Церемонии Перехода и воспротивилась настолько, что поклялась твоему отцу уйти, если он, хотя бы заикнется о Переходе для вас с Дио. Ты спросишь, откуда я это знаю? Поверь — источники, более чем приближенные к твоему отцу, и достоверность информации не вызывает у меня сомнений. Не берусь судить о том, в чем конкретно замещен твой отец, но твоя мама была настроена решительно.

Она отправляется в Олимп, в надежде найти доказательства, способные раз и навсегда оградить тебя и брата от Церемонии, которая по ее мнению бесчеловечна, но, однако, тебя она оставляет с отцом. Здесь я не могу тебе помочь с информацией, чем она руководствовалась, мне знать не дано.

Твоя мама вступает в сговор с повстанцами Олимпа, и вместе они готовят наступление на замок Блэка и здесь нить моей информации обрывается. Я не знаю, в чем была их миссия, даже предположить не могу, что они хотели найти в замке Дориана Блэка, но их группу выследили и казнили. Казнили всех, включая и твоего несовершеннолетнего брата.

И что самое интересное Аврора, даже я со своими информационными связями, опутывающими почти каждый бессмертный город, не могу узнать того, кто конкретно отдал приказ убить твоих родных. Мне до сих пор неизвестно и то, с чьей стороны этот приказ был отдан, Бессмертных или Смертных. А ведь процентное соотношение пятьдесят на пятьдесят, в борьбе начавшейся еще при жизни твоей мамы и продолжающейся до сих пор, нет ни хороших, ни плохих, только выжившие и выживающие.

И самое главное — почему я должен сопроводить тебя в Византию… — все это время Парис держал в своих руках мои и говорил с ними, не поднимая на меня глаз, но вот теперь наши взгляды встретились. — Поступил заказ на твое похищение, но слухи об этом дошли до меня слишком поздно и уж поверь мне, я более чем удивился, неожиданно поняв, что ты не хочешь спасаться из рук похитителей. Но Аврора, поверь мне, я знаю чуть больше и вижу ситуацию шире, что бы ты, ни думала об этих людях, какими бы друзьями ты их не считала, они обманывают тебя. Ты в центре заговора. В самой середине змеиного клубка, и ты погубишь себя, поддавшись ложным чувствам.

— Ты ничего не знаешь о моих чувствах. — машинально реагирую я на его слова, но я сейчас далеко, где-то на поле из огромной головоломки, детали которой мне даже не видны.

— Единственное, чего хотят похитители, это с твоей помощью воздействовать на отца, как я предполагаю, и каким-то образом повлиять на Церемонию Перехода, так или иначе. Отправившись со мной в Византию сейчас, ты сможешь спасти себе жизнь и скорее всего, узнать истинную причину, по которой твоя мама оставила тебя и отправилась в Олимп. Но выбирая их, этих незнакомых тебе людей, кормящих тебя ложью и лицемерием, ты, в конце концов, последуешь судьбе мамы и брата. Прости.

Он отстраняется от меня и уходит в конец комнаты, к арочному окну, за которым, со своего места, я вижу лишь непроглядную темноту. Парис оставил меня наедине с собой, давая время переварить все сказанное им. Он полагает, что это правильно, но я, ни о чем не думаю. Хотела бы, но не получается.

Вместо мыслей о принятии дальнейшего решения, я механично принимаюсь отмечать детали гостиной комнаты, в которой мы находимся: нежный, персиковый цвет наполняет каждый угол, делая пространство мягким и каким-то гладким, мебель и элементы декора, не имеют острых углов, точно слегка растекаясь. Потолок слишком высокий, задрав голову, я медленно опускаюсь взглядом все ниже. Цвет стен гармонирует с цветом ламп, свисающих с потолка параллельно, похожих на заледенелые сталактиты. В гостиной огромное количество всевозможных статуэток греческих богов, они хаотично расставлены по комнате, и если старательно замечать их все, то складывается пугающее впечатление, будто в комнате целая толпа народу. Толпа хрупких фарфоровых богов, бесчувственно наблюдающих за моим оцепенением.

— Мы не можем здесь оставаться дольше… — ровным, лишенным всякой тревоги голосом, обращается ко мне Парис, его фигура ярко очерчена на фоне мглы за окном.

Почему я даже не пытаюсь принять слова Париса о предательстве со стороны Лео и Спартака? Неужели мне, в самом деле, так трудно поверить, что двум бандитам с Окраины важна не я, а что-то выгодное для них самих? На самом деле я осознаю, что процент их искреннего отношения ко мне ничтожно мал, но меня это почему-то не заботит.

Все дело в Лео и всегда было. Зачем юлить и размышлять над чем-то, на что я просто не смогу согласиться?! Я выбрала себе болезнь — это Он и могу лишь пытаться жить с этим.

— Аврора, пойдем со мной, пожалуйста. — Парис все еще на своем месте у окна, но я вижу, как он хочет оказаться рядом со мной. Это рождает во мне беспокойство. Его слова прозвучали как просьба, но скрытая интонация, сказала мне о том, что он не станет меня упрашивать, если я откажусь бежать с ним.

Что он сделает? Неужели потащить меня в Византию силком…

Именно! Он не позволит мне принять собственного решения, если оно, по его мнению, будет угрожать моей безопасности. Или…у Париса есть свои причины держать меня при себе?

Я запуталась! Мне так хочется закрыться в пустой комнате и расплакаться изо всех сил, чтобы обессилить и заснуть, не помня себя. Мне больше не нравятся все эти драмы, надоело затянувшееся путешествие, и меня пугают люди вокруг… Столько лжи! Боли! Озлобленности!

Почему я замечаю все это? Мне впервые приходит в голову мысль о том, что Переход это не плохо, он дарует мне душевное затмение на длительный срок, и я утрачу любое проявление эмоциональности. Словно внутри меня выключат свет и я, наконец, смогу отдохнуть. Ничего не чувствовать.

Сколько бы людей рассмеялось мне в лицо, расскажи я им о том, что чувствую, как меня выворачивает наизнанку от черствости и безумия, окружающего меня. Да зачем ты паришься? — сказали бы они. — Всем наплевать! Но я ведь ничего не могу с собой поделать, я — это я!

Как возможно отказаться от своей сути? Отказаться от Лео. Подчиниться Парису и уйти…

— Аврора… — зовет он, шаг за шагом, преодолевая расстояние между нами, а я всего лишь отмечаю то, как он до головокружения привлекателен и опасен в свете персиковых ламп.

— Пожалуйста… — слетает мольба с моих губ, а тело движется к нему навстречу. Он все понимает по моему взгляду, знает, что я прошу его не применять силу, не заставлять меня бежать с ним. Но думаю, Парис уже принял решение.

— Все чего я хочу — это спасти тебя! — он рядом, стоит ему потянуться к моему горлу и я в его власти.

— Я не пойду с тобой. — озвучиваю я свое решение, но голос не тверд.

— Аврора… я не позволю тебя себя погубить. — и тут он впервые обнимает меня так, словно я принадлежу ему.

Секунда, другая, мы играем в это. Парис знает, что я ничего к нему не чувствую и только обессилено позволяю ему представить, как бы это было. Он же выражает любовь, каждым соприкосновением своего тела с моим. Пальцы к плечам, колени к коленям, дыхание к дыханию.

— Я думал ты пойдешь со мной по-хорошему, но видимо…

— Я остаюсь, Парис.

— Если понадобится, я усыплю тебя, но не позволю какой-то шайке тебя уничтожить.

— Нет никакой шайки. Если ты так сильно хочешь знать — дело в одном единственном человеке.

И тут в его мятежных, пасмурных глазах что-то вспыхивает, но всего на мгновение — сродни удару молнии, способному испепелить дерево — и это быстро проходит.

— Это было бы очень смешно, если бы ты Рори не говорила так серьезно. — прозвище Афины, которым она обращается ко мне, из его уст звучит как «идиотка».

— Говорю как есть. Я уже на том этапе, когда мне нечего стыдиться. Я остаюсь, Парис.

— Ничего подобного! — думаю, внутри него загорается настоящий пожар, Парис тянет меня за собой к выходу, но его действия выражают безнадежность, он знает, что не сможет меня подчинить. — Аврора, я не позволю тебе! Мы отправляемся к твоему отцу, ты должна узнать правду о матери, должна вернуться домой…

— Стой. Остановись! Я все равно сбегу, сколько бы раз ты не возвращал меня в Византию! Я буду следовать за ним как магнит, он мне нужен, пока еще нужен и это сильнее любого расстояния, как ты не понимаешь?! — я хочу заплакать, глаза воспалены.

— Я не пущу тебя… — последний раз бессильно вырывается у Париса и он останавливается у массивных дверей, ведущих в осеннюю ночь.

— Пожалуйста. — я осторожно вынимаю руку из его сжатых ладоней. — Мне больно.

Мы снова смотрим, друг другу в глаза, расстояние между нами сокращено до неприличия. Я почти убедила его, но мне необходимо сделать кое-что, способное его остановить раз и навсегда. Что-то наподобие взятки, то, на что он вряд ли рассчитывал, и что он вряд ли когда-то еще раз получит.

— Спасибо тебе за то, что спас меня, но сейчас тебе нужно оставить меня. Я благодарна тебе… — тянусь к его губам, и мы сливаемся в поцелуе.

Для него это утоление жажды, для меня имитация хоть какой-то чувственности. Я плачу свою цену, только и всего. Это длится какое-то время, не могу сказать точно сколько. Может около минуты…или целых пять! На самом деле для меня поцелуя нет, поэтому времени я не замечаю, а вот для Париса все иначе.

Когда я решаю что достаточно, я осторожно, без вызова кладу ладонь, на его часто вздымающуюся грудь и отталкиваю от себя. Странно… Это был мой первый настоящий поцелуй, взрослый. А будто бы ничего и не произошло. Конечно, мне хотелось, чтобы на месте Париса был Лео, мой первый поцелуй должен принадлежать ему, но все иначе и мне приходится жертвовать многим, просто ради еще одной встречи с ним.

— Я так хотел этого…

— Тсс…! — останавливаю я Париса, замечая уже не сдерживаемую им сексуальную пелену в глазах. Я добилась, чего хотела, пора уходить.

И снова это странное ощущение, похожее на предчувствие, сопровождаемое покалыванием в кончиках пальцев, оно постепенно проникает в меня, как тогда, перед экскурсией на Окраину. Невероятно! Что это может означать? Сердце учащенно бьется, волнение наполняет тяжестью низ живота, я словно предвижу скорую встречу с Лео, я жду этого всем естеством. Невозможно передать словами испытываемое мною, я безукоризненно принадлежу Ему.

— Мне пора.

Я поднимаюсь с места, и спокойно обойдя Париса, направляюсь к выходу.

Как странно идти прочь из чужого дома, находящегося в чужом городе, и ничего не брать с собой, словно я никогда и ничем не обладала. Головокружительная легкость. И мне страшно выходить на улицу не от того, что кто-то там захочет причинить мне вред, а потому что это может привести к последствиям — я не увижу Лео снова.

— Я провожу тебя — окликает меня Парис, и ничего ему не ответив, я тем самым даю добро.

Сохрани меня для него.

На улице холодно, по настоящему и я тут же начинаю дрожать, правда, не знаю, толи от низкой температуры, или от желания поскорее добраться до Лео. Мы с Парисом идем молча, находясь в безопасности, укрытые темнотой полуночи. Он забыл предложить мне свою куртку.

Признаться честно, я не имею ни малейшего представления, куда нужно держать путь, в какой части города могут находиться Лео, Афина и Спартак, но вопросов ни себе, ни Парису не задаю. Он также молчалив, следует за мной, держась на небольшом расстоянии.

Дом Париса находится в отдалении, прямо противоположном особняку Бруно, из которого он меня выкрал. В этом районе совершенно безлюдно — что играет нам на руку — нет ни единого клочка света символизирующего жизнь людей.

Этот «слепой» путь продолжается около двадцати минут, за которые я успеваю продрогнуть до костей и Парис, наконец, догадывается предложить мне свою куртку, на что я сразу соглашаюсь. Теперь я, кажется, понимаю, куда мы движемся — обходим амфитеатр с фланга и чем ближе мы к арене, тем сильнее во мне нарастает ужас, вызванный воспоминаниями об увиденном там.

— Старайся держаться в тени. — только и говорит мне Парис. Мы проходим очередную неосвещенную улицу, огибающую круглую громадину амфитеатра.

И тут я замечаю впереди пожар. Чем ближе мы подходим, тем яснее становится, что он из себя представляет. Это горит средних размеров здание колониального стиля, голодное пламя с жадностью поглощает выкрашенный в белый цвет фасад, и вскоре нетронутым останется лишь мраморное крыльцо.

От полыхающего дома исходит жар. Неловко признаваться, но мне нравится чувствовать тепло, пусть и вызванное сожжением чьих-то апартаментов. Думаю это правительственный дом.

И вот поравнявшись с горящим строением, я, а после и Парис, замечаем движущуюся нам навстречу фигуру, сжатые кулаки человека кричат о силе воли. Это может быть только Он!

Я хочу броситься к Лео навстречу, но неожиданно понимаю, что меня удерживают за плечи. В полном изумлении, словно давно забыла, что Парис идет за мной по пятам, я удивленно смотрю на него.

— Пусти меня. — отрешенно, почти сонно говорю я ему, и он ослабевает хватку.

Полагаю всякое притворство, изображаемое мною в симпатии к нему, исчезает на его глазах и это губительно для нас обоих. Теперь, когда Лео так близко, любые доводы Париса, сила, чары, земное притяжение — ни что из этого арсенала не способно удержать меня и к собственному изумлению я понимаю, насколько мне жаль его. Я чисто и бескорыстно смотрю на него глазами, которыми окружающие и Лео в том числе, смотрят на меня каждый раз. Отчаяние отражается на лице человека сильнее всего, оно будто последний страшный крик, застывший на холодных губах мертвеца. Парис знает, что не сможет меня остановить, знает, что все, о чем он втайне мечтал, идилличное и доброе, никогда уже не произойдет в нашей совместной жизни. Не будит никакой совместной жизни!

Смотря на то, как через секунды я навсегда уйду из его рук, он понимает самое главное — я не люблю его — и болезненнее этой мысли, может быть лишь отравленная пуля, пущенная в сердце и отклонившаяся на миллиметр, чтобы убить жертву медленно.

Лео останавливается напротив нас. Сейчас между нами лишь желтый свет от пожара и пританцовывающие тени от поедаемых огнем окон дома. Мы трое замерли. Что за неслышный разговор взглядом происходит в этот самый момент? И кто разговаривает — я или эти двое?

Выражение лица Лео невозможно хоть как-то проанализировать, эмоции глубоко спрятаны, но я-то знаю — нужно смотреть на его руки! Они говорят куда больше. Сжатые, готовые к бою кулаки, он точно пришел сюда лишь с одной целью и, не добившись ее, не уйдет, по крайней мере живым — Лео хочет меня забрать.

— Я не хочу тебя отпускать. Я чувствую, что это плохо кончится. — почти умоляюще говорит Парис. Я благодарна ему за такую заботу.

Как было бы замечательно повиливать собственным сердцем, знать, как оно устроено — словно механизм — менять настройки, отключать, если дало сбой и уметь чинить, когда сломается. Выбирать — кого любить! Вот бы это было правдой! Я бы выбрала влюбиться в Париса, я бы простила его, а после напоила любовью, которую он, безусловно, заслуживает.

Но еще никому; ни богу, ни самому богатому человеку — не удавалось диктовать условия собственному сердцу. Мы все его рабы, а оно — властный и безжалостный повелитель.

— Возможно. — я пожимаю Парису руку. — Возможно, ты и прав, и для меня все кончится не очень хорошо, но… у меня всегда останешься ты.

Я смотрю на него в последний раз, снова отмечаю болезненную теплоту взгляда и ломаную линию ухмыляющихся губ. Все так просто, ухмылка говорит за Париса: ты разбиваешь мое сердце. Тебе нравится моя боль? А секундное, удерживание моих пальцев в своих, громче всего просит меня остаться.

— Я не вернусь в Византию. Если тебя там не будет, это больше не мой город.

Мне нечего сказать ему на это. Нет ни одного повода или оправданной просьбы, что я сказала бы ему и это изменило бы его решение. Да, я узнала Париса, даже больше — посетила его душу, как посещают дома близких друзей на выходных, но это не мой дом, и я должна уйти.

Лео протягивает ко мне руку, и со своего места мне кажется, будто на его ладони горит огонь. Он приглашает меня, и я иду к нему навстречу. Шаг, второй, я спокойно переставляю ноги. Уже ничто не сможет нас разлучить. Мы неминуемы.

Я оказываюсь в его объятиях и понимаю, что скинула куртку Париса, а Лео накидывает мне на плечи мое старое пальто, оставленное в багажнике его красной машины. Все кончилось. Мы вместе. Я, с непонятно откуда взявшимся чувством вины, оборачиваюсь к Парису, при этом оставаясь в сильных объятиях Лео. Он остался один, в бесконечной темноте улицы, узревший того, ради которого я рискую абсолютно всем. Он смотрит на нас какое-то время, затем резко разворачивается и, не оглядываясь, уходит.

Увижу ли я его когда-нибудь? Возникнет ли в моей голове хотя бы мысль о нем, когда-нибудь снова? Я не люблю Париса, но это не избавляет меня от боли.

— Я поцеловала его… Чтобы придти к тебе. — признаю я Лео.

Он впервые улыбается, и мы уходим.

Глава 13

Аврора

Снова оказавшись в красной машине Лео, я чувствую, будто вернулась домой, полное ощущение безопасности и покоя. Спокойно, словно так было всегда, я сижу на переднем сидении рядом с ним, мы не разговаривали, покидая Олимп, не касались друг друга, оказавшись наедине, пока Спартак и Афина покидали дом Бруно, но я знаю, что все изменилось. Между нами.

Эта перемена — как невидимая тончайшая нить, протянутая от него ко мне. И задумываясь о том, что же теперь нас объединяет, мое сердце обливается кровью от восхищения. Я уверенна, Лео выбрал меня, и голос Париса, в моем сознании твердящий об обмане, с каждой секундой проведенной в этой машине, становится все тише.

— Рори, твой рыцарь уже сказал тебе, куда мы направляемся? — с явной издевкой в голосе, обращенной к Лео, спрашивает меня Афина.

Обернувшись к ней, я отрицательно мотаю головой и замечаю почти виноватое выражение на лице Спартака.

— Аврора… — неохотно обращается ко мне Лео, очевидно, он планировал отложить любезно поднятый Афиной разговор.

Между тем он поворачивает ключ в замке зажигания и с благородным рыком мотор приходит в действие, мы покидаем окраину Олимпа, без малейшего желания обернуться и бросить прощальный взгляд на мятежный город.

Я терпеливо жду, поглядывая на безумные танцы снежинок за окном и изредка бросая взгляд на Лео. Он отрешенно смотрит перед собой, следя за тем, чтобы автомобиль не сходил с узкой заснеженной дороги, больше походящей на тропинку. Я могла бы начать требовать объяснений — что за перемены произошли в плане наших действий? Но зачем мне это? Куда нам отправиться дальше и с кем, и сколько дней в пути — все это не имеет значения! Главней всего то, что мы с Лео рядом, и нить, тянущаяся от меня к нему, не должна обрываться.

— План с Олимпом провалился. А в Византию нам попасть нужно. — начинает без особого желания Лео, думаю он предпочел бы просто ехать молча, не нарушать той неописуемой магии царящей в наших новых отношениях. Мне бы тоже этого хотелось. — Поэтому разумным и важным решением будет отправиться в замок Блэка. Многие вопросы обретут там ответы.

Он многозначительно смотрит на меня, и у меня неожиданно появляется такое ощущение, будто он слышал весь наш разговор с Парисом, знает обо всех переживаниях, терзающих меня.

— Ладно. — негромко соглашаюсь я, пытаясь справиться с сердцебиением.

Волнение неописуемой силы набрасывается на меня, словно ураганный ветер, заставший одинокую парусную лодку в неспокойном океане. Я не хочу говорить о планах действий, ответах на вопросы, заданных десятилетие назад, прикидывать, кто из моих знакомых наглым и жестоким образом меня обманывает… Я хочу просто быть с ним! Хочу молчать и ждать момента, когда он отважится и возьмет меня за руку. Хочу, чтобы мы были одни в этой самой машине, разговаривали, делились тайнами. Ведь у меня такое ощущение, что я знаю его уже множество лет, будто произошла какая-то катастрофа в далеком прошлом, и мы просто забыли, что раньше не могли жить друг без друга! Точно он тот самый мальчик, отправившийся в королевство Снежной красавицы, и именно ему попала в сердце льдинка, из-за которой он не может вспомнить меня, а я изо всех сил пытаюсь докричаться до него, растопить лед между нами, но в холодном царстве мне не хватает тепла одного сердца.

Олимп, леса окружающие его, теряются на заднем плане, растворяясь в пасмурной серости утра. Я заворожено любуюсь снежными вихрями, пляшущими перед нами на дороге. Чем дальше мы от города, тем шири, и пустынней становятся пространства, давящие на маленькую красную машинку, катящуюся сквозь непогоду. Я представляю, что смотрю на нее сверху, из-под самых облаков, и автомобиль кажется мне каплей крови, катящейся по белой поверхности.

Я мечтаю о том, как было бы прекрасно навсегда потеряться средь осенней непогоды, заблудиться в бескрайнем заснеженном пространстве, ведь тогда Лео навсегда останется со мной. От осознания того, что мы кажется наконец-то вместе — в большей или меньшей степени — моя голова кружится. Сердце ликует, отстукивая бешеный ритм. Я будто пьянею, и он, сидящий так близко, усугубляет мое опьянение.

2229 год, осень. Я хочу запомнить это время, пока оно еще живо, все еще предвещает счастливое воссоединение и, кажется, что ничего не может произойти… Первая метель, а мы мчимся по безлюдной дороге, и Он рядом. Что важнее этого произойдет в моей жизни? Ничего. Я была рождена для этого, рождена, чтобы ждать его, этой осени и любить всем сердцем так сильно, будто это наш первый и последний день вместе.

Время. Оно мне не нужно, мы с ним не друзья, потому что рано или поздно оно отберет его у меня, заставит забыть и эту осень, и чудесное предчувствие моей руки в его. Бессмертие — это иллюзия, оно ничто по сравнению с этими драгоценными днями, когда Лео находится ошеломляюще рядом, и я могу повернуть голову и увидеть его огромные глаза, гипнотизирующие меня.

Машина подскакивает на выбоине, и меня слегка бросает влево, к его плечу. Никто ничего не замечает, Афина со Спартаком, думаю, вообще давно задремали, а я пользуюсь моментом. Застываю в этом неудобном положении, со склонившейся на бок головой и с трепетом думаю о его плече. Я не дышу, жду, когда он заметит мое странное поведение и, возможно, прикажет занять нормальное положение, но он молчит.

Приходится сделать вдох и не потому, что без кислорода ноют легкие, а из-за того, что я могу попробовать уловить Его запах. Слишком большое расстояние от моего носа до его плеча, я не чувствую запаха его тела, лишь слегка уловимый аромат кожаной куртки. Не беда. И этого мне вполне достаточно. Ведь куртка-то принадлежит ему, а значит, я спокойно могу поместить воспоминание об этом в драгоценную шкатулку моих мыслей о нем.

Вот бы сейчас он взял меня за руку…

— Ты думал обо мне? — выскакивают слова, которые я совершенно не желала произносить, они сами собой сорвались с губ.

Он слегка улыбается. Это уже второй раз. Я рада, что позабавила его.

— А ты сегодня разговорчива. — отзывается он, держа напрягшиеся руки на руле. — С тем парнем ты тоже много болтала?

Это не прозвучало как грубость, или ядовитая издевка, обычная невинная колкость, но она так сильно меня радует! Значит, Лео думает о том, как я провела время с Парисом и о том, что между нами. Любая друга девушка, я уверенна точно, попыталась бы воспользоваться подобным намеком на ревность и обратить в свою пользу, но я даже подумать о таком не могу. Я не позволю Лео думать, будто в моем сердце есть место для кого-то еще. Я так боюсь его разочаровать! Или спугнуть…

— Он думает, что с вами мне будет плохо. С тобой. — исправляюсь я.

Как сделавший что-то плохое, или сказавший бранное слово ребенок, я осторожно смотрю на его лицо. Лео по-прежнему скрыт за маской бесчувственности, но пальцы сжимающие руль, говорят о том, что внутри него идут размышления.

— Хм. — только и произносит он.

Неужели мои слова не лишены смысла?

— Твой дружок прав. Со МНОЙ тебе точно будет хуже, чем дома. — он поворачивается ко мне и широко улыбается, с пьянящим, подчиняющим колдовством. — Но у тебя нет другого выбора. Я тебя похитил, забыла?

Мы едем дальше сквозь снежный буран, улыбаясь шутке, понятной только нам двоим.

В середине дня, когда солнце должно неистово освещать планету, тучи окончательно поглощают небо и складывается такое впечатление, будто через пару часов начнутся сумерки. Буран усилился, и из-за плохой видимости и скользкой мерзлой дороги Лео принимает решение остановиться. К этому времени Афина и Спартак уже проснулись и с удивлением отметили, что мы еще даже не на подступах к владениям Дориана Блэка.

Перед остановкой в вынужденном месте, Лео хотел найти хоть какое-нибудь строение пригодное для ночлега, но мы оказались посреди занесенного снегом поля, заканчивающегося крутым обрывом. Далеко внизу течет река, шум воды разносится по всей площади поля.

— Снова ночевать в этой коробке! — измученно выдыхает Афина, в полсилы стукнув по оббитому замшей потолку. — Мне кажется, что если я снова попытаюсь разогнуться, то развалюсь напополам.

Я заметила, как Спартак не задумавшись, обнял ее за плечи, но подруга, тут же скинула его руку. Кого она стесняется? Я уже давно поняла, что они не равнодушны друг к другу, Спартак ее ни к чему не обязывает и опасаться ей точно нечего.

Но тут же нашла объяснение: она не хочет подпускать его слишком близко к себе, потому что знает — вскоре им придется расстаться.

— Можешь заночевать прямо в поле. — с ухмылкой предлагает Афине Лео.

— Ух, ты, да у нас тут остряк! Смотрю с возвращением Рори, ты прямо-таки вспомнил, как надо разговаривать, да еще и язвить пытаешься? — отвечает ему Афина.

Как тут не крути, а Афина расцветает на глазах, если находит партнера для перебранки. Ее можно не кормить, только давай время для споров и колкостей.

— Если поедем в потемках, да еще при таком буране, точно разобьемся. — уже серьезно говорит Лео, я отметила что когда Афина сказала обо мне, он тут же стал прежним, исчез всякий намек на ребячество.

И я вот думаю: неужели ему неловко от того, что кто-то может заметить его симпатию ко мне? Он будет вести себя по тому же принципу, по которому складываются отношения у Афины и Спартака?

— Напомни-ка мне КЭП, зачем мы вообще едем к негласному мировому лидеру, придумавшему бессмертие? — забрав плоскую металлическую тару из внутреннего кармана куртки Спартака, обращается Афина к Лео.

Спартак хотел было отобрать у нее спиртное, но взглядом она дала ему понять, что не стоит и пытаться.

— Во-первых, у нас не осталось других вариантом. План с Олимпом провалился и если нам не помогут в замке Блэка… — начинает Лео.

— То-о-о-о-чно! А поможет нам сам Дориан Великий? — перебивает она и, закончив, делает большой глоток из фляжки.

— Если нам не помогут в замке Блэка, тогда только и останется, что скитаться от одного бессмертного города до другого. Напомню тебе, их двадцать семь, и пока в одном из них соблаговолят оказать нам помощь, нас прикончит шайка каких-нибудь обезумивших…

— Смертных! — победоносно подхватывает Афина. — Ну же, признай, ты всю жизнь считал нас, богатеньких засранцев, худшими созданиями на планете, нам еще и бессмертие доступно — подруга картинно ухмыляется. — И тут ты увидел, что твои собратья по несчастью рехнувшиеся психи!

— Не смей! — вцепившись обеими руками в руль не заведенной машины, предостерегает Лео.

Я, уверенна и Спартак, ощущаем нарастающий градус напряжения. Вдруг становится очевидным совершенная глупость: посадить этих двоих вместе в одну машину! Это просто взрывоопасная смесь.

— Толпы рехнувшихся психов, и я не боюсь сказать тебе это в лицо! Церемония Перехода, уж точно не самое худшее, что может происходить на земле. А теперь расскажи-ка нам всем, в первую очередь моей милой, но совершенно слепой подружке, которую ты успел обольстить — уж и представить не могу как — о том, что на самом деле ты хочешь увидеть в замке Блэка, или вернее кого!? — Афина, наконец, замолкает, глотая спиртное как обычную воду.

— Черт возьми! Не стоило тебе говорить этого… — бормочет Спартак, странно на меня посмотрев.

Лео выскакивает из салона машины, со всей яростью стукнув дверью.

И до меня, наконец, доходит: они знают о Лео то, чего не знаю я. Он кого-то ищет в замке Блэка? Если это кто-то из его близких, тогда почему над этим насмехается Афина? У нее, конечно, тот еще язык, но над потерями она глумиться не станет.

— Что происходит? — спрашиваю я Афину и Спартака, оба смотрят в окна по сторонам. — Серьезно, чего я не знаю?

— Рори… — начинает как-то вымученно подруга, но Спартак ее перебивает.

— Его родителей похитили в числе сотен других. И сестру. Она еще совсем девчонка. Ты — это главное что может вернуть Руфь домой, а все ниточки ведут к Блэку.

Вот это да! Ничего себе… Значит, наградой за мое похищение, для Лео, будет информация о местонахождении сестры. Я и представить не могла, что именно боязнью за близкого человека он руководствуется. Так вот о каком обмане мог говорить Парис, источники доложили ему о том, что вознаграждением за мое похищение станут сведенья о пропавших людях.

И все равно что-то не укладывается в голове. Зачем вообще кому-то я? Почему не похитить моего отца, к примеру, если «им» нужно его влияние на Церемонию. Вопросы только множатся.

— Аврора, сама видишь, мы запутались! — извиняющимся тоном обращается ко мне Спартак. И я верю ему. Подозреваю он, как и я не знает и половины правды.

— Значит, в замке Дориана Блэка мы можем получить ответы? — сама не знаю почему, но голос звучит холодно, а мне ведь даже не на что обижаться.

— Надеюсь. Хотя главное, зачем мы туда отправляемся, это возможность вернуться в Византию.

— Вы хотите что-то требовать от отца? — прямо спрашиваю я, как-то глупо продолжать делать вид, будто мое похищение это норма.

— Прости. — извиняется парень, четко давая понять что не может всего мне рассказать.

— Да наплевать. — бросаю я и выкарабкиваюсь из машины.

Ветер обжигающе свеж, такое чувство, будто он состоит из миллиардов крошечных иголок и они, проникая в легкие, начинают колоться. Таким холодным воздухом я дышала лишь однажды, стоя на верхнем этаже здания Свободы, по приглашению Париса.

Солнце неумолимо скатывается за горизонт, оставляя после себя грязно-оранжевый след, на фоне этого, я вижу высокую худощавую фигуру в черном. Лео стоит у края обрыва, и полагаю, смотрит на бьющуюся о каменистый берег реку. В замешательстве, бросаю взгляд от одного края поля до другого. Мне подойти к нему? Или лучше остаться на месте и поразмышлять?

Нет, только не размышления на тему: «что происходит!?» Все равно мои глупые умозаключения ни к чему не приводят, это похоже на блуждание младенца в темноте!

Лео оборачивается и пристально смотрит на меня издалека. Я полностью во власти его взгляда, повинуясь внутреннему сигналу, движусь к нему. Заледенелая трава обжигает щиколотки, на пути преграды из твердых комков земли, но я не смотрю под ноги, иду, не отрывая глаз от его лица.

Когда между нами не больше пары шагов, Лео протягивает мне руку в пригласительном жесте. Я отвечаю ему. Его ладонь теплая, почти горячая, в сравнении с моими холодными пальцами. Выражение лица по-прежнему ничего не выражает, но в глазах отражается тяжесть какого-то принятого им решения.

Сердце колотится так, будто готовится вот-вот остановиться, потому что не в силах переносить такие нагрузки, и я вот думаю: если это только из-за того, что он взял меня за руку, то, что же будет со мной, если он вдруг меня поцелует? Оно остановится? Нет, правда!? Я на пределе…

— Не хочу ни о чем говорить. — признается он, и в голосе слышится усталость. — Можно просто стоять, не двигаясь и держать тебя за руку?

Нужно! Да это то, о чем я мечтаю! Но произношу только:

— Я не против.

Лео, застыв, провожает взглядом размытый отсвет, оставшийся после солнца, завтра оно, конечно, вернется, но будет оно для нас уже другим. Отступившие на какое-то время тучи, вновь возвращаются, поглощая догорающий закат, и мне приходит мысль — это самое восхитительное и красивое, что я когда-либо видела. Пропасть под нами, блекнущий горизонт и Его застывший, бледный профиль.

О чем он думает, какие мысли заставляют его притворяться, что ему на все наплевать? Если бы хоть одним глазком… узреть его душу, понять, могу ли я, надееться на ответные чувства!

— Нужно что-то говорить?.. — доносится до меня голос Лео, тонущий в крике беснующейся реки.

Я не здесь, ни с ним. Точнее не рука об руку. Я целиком нахожусь в застывшем мгновении, запоминаю его, впитываю до мельчайших подробностей. Лео, закат, тепло его руки… Мне нельзя ничего забыть! Вдруг это только сон и очнувшись, мы будто не вместе. Стоит беречь такое бесценное мгновение.

— Не обязательно. — громче говорю я.

Мы стоим без движения еще какое-то время, наблюдая, как чернеет река, но усилившиеся порывы ветра гонят нас прочь с обрыва. Ветер беспощаден, точно он садовые ножницы, а мы всего-навсего сорняки.

— Пора возвращаться, ты замерзла.

Знаю что он прав, но я не чувствую холода, все это время, его рука дарует мне тепло, способное подниматься до самого сердца. Это навевает воспоминания о сне, где ужас отступил, стоило Лео выступить из темноты и взять мою руку в свою.

Ни что не страшно, если он настолько рядом и его рука дарует мне тепло! Это вообще самое правильное, что может происходить: он и я. Как мне удавалось жить раньше до встречи с ним, я спала? Точно! Когда мы вместе, только тогда мир реален, вот о чем говорили героини сказок, прочитанных мной; любовь — единственный источник, который необходимо искать и без которого ты действительно погибнешь.

— Постоим еще немного? — выпрашиваю я у Лео время, не позволяя ему разжать пальцы и не отводя взгляда от его лица.

Он не смотрит на меня вопросительно, или как обычно на меня смотрят — будто я самое странное существо на планете. Лео знает, что я хотела сказать этим «постоим немного», думаю, он убедился — совсем недавно полагаю — что я влюблена в него. И, кажется, он не против, иначе, не было бы сейчас, этого мгновения на закате.

А он? Есть ли в нем хоть искра вызванная мною? Или он лишь позволяет мне себя любить…

— Аврора… — ловлю я звук его голоса, сдавленный, измученный.

Лео, наконец, поворачивается ко мне лицом, и осторожно прижав к себе, целует.

В это самое мгновение я не знаю, что конкретно чувствую, столько всего! Как вообще можно описать исполнение самого заветного желания? Его можно лишь пережить!

Это длится какое-то время, сколько конкретно, я затрудняюсь ответить, но когда наши губы перестают искать друг друга, я чувствую, что ноги онемели. Я тянулась к его губам на цыпочках, думаю, поцелуй был продолжительным.

Скорее, взглянуть в его глаза!

Лео спокоен, но не так как прежде — это не выражение безразличия, но что-то сродни с покоем. Я чувствую тревогу, а вдруг ему не понравилось, или он считает это ошибкой?

— Что ты чувствуешь? — спрашиваю то, что и хочу узнать. Полагаю, так большинство девушек не поступает, но мне жизненно необходимо узнать ответ.

Мягкая, согревающая улыбка чуть касается его губ. Вот бы всегда смотреть, как он улыбается…

— Мне хорошо. Спокойно. — отвечает он.

Значит, я угадала. Не в силах больше игнорировать холодные ветра, бросающиеся на склон, где мы стоим, мы возвращаемся к машине.

Мне так чудесно в этот момент, когда мы рука об руку идем через заснеженное поле, и полная луна бросает искрящийся свет на белое покрывало под нашими ногами. И горько одновременно. Мне страшно, что все это не навсегда, что я вижу вещи не такими, какие они есть на самом деле! Язык царапает множество вопросов, все они о Лео и его отношении ко мне, но любой из них страшно и глупо задавать. И все же я решаюсь спросить:

— Ты оставишь меня? — не передает всего смысла, но я планирую развить тему.

— Не хочу давать обещаний. Сегодня мне просто ужасно захотелось поцеловать тебя. — признается Лео.

Не хочу анализировать первую половину его слов, куда важнее признание о поцелуе! Значит, он хотел поцеловать меня. И это все? Ничего не будет после?

— Поверь мне, сейчас я в не меньшем смятении, чем ты. Давай обойдем стороной вопросы, пожалуйста. От них все становится только хуже, Аврора.

Я поняла его. Как тут не понять и замолкаю.

Забравшись в прогретый салон машины, я отмечаю, что между Спартаком и Афиной что-то происходило. Что-то не двусмысленное. Окна запотели, воздух пропитан сладковатым запахом. Думаю, они ласкались все это время, пока мы с Лео стояли на обрыве. От того, что никто не говорит об этом вслух, повисает неловкое молчание.

Голубки нарушают его, заговорчески хихикнув, и все возвращается на круги своя.

Но я еще долго размышляю об этой странной, образовавшейся паре, сидя на пассажирском сидении рядом с молчаливым Лео.

Афина и Спартак.

Нужно быть слепым, чтобы не заметить, как пробегают искры между ними, но честно говоря, я не думала, что подруга позволит этому зайти так далеко. Как-то жестоко и безрассудно, даже для той, кто отчетливее всех видит разницу между Смертными и Бессмертными.

Церемония Перехода Афины уже через несколько дней, раньше моей собственной на неделю и она ни за что ее не пропустит. Тогда, что же заставляет ее таскаться за мной по землям Смертных и бунтующим городам? Что-то здесь есть такое, чего я никак не могу уловить, это как один из пазлов в головоломке про смерть мамы и Дио.

Искать ответы и правильные решение — я впитала с детства, перечитывая всевозможные сказки, попадавшие в мою электронную библиотеку. Я очень надеюсь, что посещение легендарного Дориана Блэка поможет мне в поисках истины. И даже если я не узнаю того, чего хотела, я смогу до конца своих дней хвастаться знакомым, что видела собственными глазами самого изобретателя Яда бессмертия.

Сколько в его замке тайн?

Всех слухов о его крепости и не вспомнить, а уж отделить правду от вымысла и вовсе не представляется возможным…

— О чем, ты думаешь? — неожиданно вторгается в поток моих мысленных блужданий, Лео.

Он, как и стоя на обрыве, расслаблен, голова повернута в мою сторону. Я даже удивленна его желанием завести разговор.

Оборачиваюсь через плечо на Спартака и Афину, они еще мило перешептываются, но сон понемногу берет свое.

— О Дориане Блэке и том, что мы увидим в его замке. Если нас, конечно, туда впустят. — говорю я очень негромко.

Одна машина, две перешептывающиеся пары — куда уж мелодраматичнее!

— Впустят. Я уверен. — заверяет Лео и странный блеск виден в его взгляде.

— Даже немного жутковато. — признаюсь я. — Никогда не подозревала, что со мной случатся две вещи: первое — я поцелуюсь где-то в поле, на обрыве, и второе — встречусь с Дорианом Блэком.

Я улыбаюсь. Лео лишь вежливо имитирует улыбку.

Сама пошутила, сама посмеялась над шуткой понятной мне одной! Куда уж тоскливее.

— А о чем думаешь, ты? — спрашиваю я его в ответ.

Все что я мечтаю услышать это — о тебе, я думаю о тебе, и как мне хочется быть с тобой. Он, конечно, так не думает, но мечтать мне никто не может запретить. Внутри меня все парит, нельзя адекватно описать это чувство, точно все мои органы подвязаны к воздушным шарам — сравнение невесть какое, но именно так я бы это описала.

— Я не хочу завтрашнего дня. — признается Лео.

— Не в моих правилах лезть к человеку с расспросами, но мне действительно интересно — почему?

— Завтра мы многое узнаем. Все изменится. По крупному. А мне бы хотелось… — он смотрит на меня, открыто, взяв долгую паузу. Смотрит так, как не смотрел ни один парень до него, точно знает меня всю, каждое мое скрытое желание и самые потаенные страхи. И я понимаю — так смотреть на тебя могут лишь раз, за всю жизнь, какой бы долгой она не была.

— Чего? — мой голос звякнул как разбившееся стекло. Отвратительно. Но я так хочу услышать — он хочет быть со мной!

Кружится голова, дыхание прерывистое, вспотели ладони, какая же глупость — эти мои переживания! Но… они прекрасны. Прекрасно то, что я чувствую!

— Остаться здесь. На неопределенное время, надолго. Не быть частью кошмара, творящегося вокруг. Позволить себе еще раз поцеловать тебя…

Мое сердце! Оно стучит так, что причиняет боль. Я не верю, что он сидит рядом со мной и хочет снова меня поцеловать! Чем же мне придется расплатиться за такую щедрость судьбы?

Я молчу, не оттого что боюсь сказать лишнего, просто вся моя уверенность, на которую я была способна раньше, исчерпалась в недолгих разговорах с ним. Ощущаю себя снова странной и ненормальной. Хотя бы пару слов, чтобы он не решил, будто я больше ничего к нему не чувствую.

— Мне нелегко так с тобой поступать, уж поверь, Аврора… — Лео нежно сжимает мою руку, глядя в глаза. Наклоняется. Он смотрит на меня так, будто мы сражались, и я победила. — Но я тебя поцелую.

И наши губы сливаются в поцелуе. Именно сливаются, так, как обычно пишут в книгах о любви. Мы одно целое, и моя душа сияет ярче любого солнца.

Когда я открываю глаза, передо мной возвышается готический замок из серого камня, высотой в десять этажей. Мы здесь. Мы прибыли! Замок Блэка прямо перед моими глазами, точно я воочию созерцаю древнегреческого бога, оставшегося в живых после падения Олимпа.

Сдержав зевок, и не позволив себе даже потянуться, после неудобного, но глубокого сна в кресле машины, я вся подаюсь вперед, желая как можно лучше рассмотреть исполинское строение.

На первый взгляд замок напоминает декоративные горы, но без снежных верхушек, а будто состоящих из ровных каменных блоков. Множество широких, панорамных окон; темные серебрено-серые стекла неохотно отражают яркое утреннее солнце. Из крыши рвутся к небу разные по высоте башенки и пристройки, отчего кажется, будто смотришь на шипы на спине спящего дракона.

Мурашки бегут по коже.

Даже ранним утром, замок Блэка точно источает тьму, холодную и вязкую. Я всматриваюсь в каждое окно, и мне мерещится, будто через него на меня тоже кто-то смотрит, давно умерший и не упокоенный. Этих невидимых призраков с десяток за каждым окном, пусть мой глаз и не способен подтвердить их присутствие, но я точно знаю — замок полон душ.

Ощущаю себя крайне неуютно, находясь вблизи с этим старинным домом. Во мне пробуждается и крепнет желание бежать как можно дальше, словно я ощущаю проснувшийся инстинкт.

— Мой сон… — нечаянно произношу вслух свое воспоминание, но благо никто меня не услышал.

Мне вспомнилось кошмарное сновидение о том, как множество людей спасались отчего-то бегством, оставляя темную аллею позади, они бежали в дом, и вот там, их ожидала настоящая тьма. Точно сейчас я вижу исполнение этого сна. Неужели мы по собственному желанию идем прямиком в ловушку?

— Не спи Рори, а то пропустишь экскурсию в дом с приведениями! — обращается ко мне Афина, и я понимаю, что осталась одна в салоне машины.

Я иду за ребятами, отмечаю, что все, и я в том числе, движутся медленно, неохотно подступая к тени отбрасываемой замком. Жутко холодно! Что угодно отдала бы за горячую кружку чая с лимоном, и морковный пирог… Вот бы сейчас кусочек того самого пирога, что готовила мама… Мама. Мне приходит в голову мысль: она и Дио погибли где-то здесь, рядом с этим ужасным, мрачным строением, возможно даже замерзая. Скалистые горы позади замка Блэка воинственно рычат, я знаю, что так в горах звучат ветра, будто одного вида этого строения не хватает, что бы дрожать от ужаса!

— Ты забыла сумку. — сообщает мне Спартак.

Я растерянно оглядываюсь на машину; внутри остались мои книги, но я так напугана и, ни за что не соглашусь идти в автомобиль одна!

Я улыбаюсь другу, давая понять, что переживу это, и он отвечает мне улыбкой. Мне становится легче, правда! Удивительно симпатичное личико Спартака и внушительный размер его бицепсов выпирающих из-под кожаной куртки, внушает спокойствие. Он чувствует, что сейчас мне как никогда нужна поддержка и, оставив Афину одну, обнимает меня за плечи.

Я тут же забываю о холоде.

Вот он мой брат, нашел свое отражение в этом благородном и сильном парне. И разделившись на неожиданные пары, мы вчетвером вплотную подступаем к белым воротам замка Блэка.

Сами ворота скорее выполняют декоративную функцию — они низкие и металл, из которого они выполнены, окрашен в белую краску, уже давно треснувшую и кое-где облупившуюся. Довольно жалкое зрелище! Я прихожу к мнению, что ворота выглядят нелепо, точно выстиранный, идеально отглаженный воротничок на шее у покойника.

— Им нужны отпечатки наших пальцев, или просканируют сетчатку глаза? — иронизирует Спартак, похоже, у него единственного настроение в норме.

— Думаю, тот, кто живет в этом замке, уже знает, что мы пришли.

От этих слов Лео, мороз пробегает по коже. Уже знает, что мы пришли. Будто волк заметил приближение стада овечек.

Я бросаю взгляд на Афину, она переминается с ноги на ногу и не выглядит такой уж встревоженной перед встречей с самим Дорианом Великим, она обеспокоена чем-то иным.

Подхожу к ней и шепотом интересуюсь — Как ты?

— Моя Церемония послезавтра. И я не говорила, что откажусь от нее.

Так вот что ее беспокоит! Если послезавтра Афина не станет Бессмертной, то не станет уже никогда.

Ее Церемония Перехода тогда же, когда и у Париса. Интересно, он решится? Все мои друзья скоро добровольно превратятся в бесчувственных кукол, и всякие узы соединявшие нас, навсегда исчезнут.

— Пора. — сообщает Лео.

Ворота вздрагивают от прошедшего по ним электричества и со скрипом разъезжаются, приглашая нас проследовать к тайне. Замок Блэка встречает мраком новых гостей.

Глава 14

Аврора

Моей дорогой подруге.

Я кое-что вспомнила из детства и удушающий комок до сих пор стоит в горле.

Я совсем маленькая, не больше десяти и я прочитала в книжке о смерти, уже не помню, что это была за сказка, но она впервые обрушила на меня беспрекословную истину — люди умирают. И это бесповоротно. И тогда я заплакала, но не от страха что как и все, могу умереть, а потому что боялась, что моя мама умрет раньше. Ведь она взрослая, куда старше меня, а значит у нее меньше времени…

Я — маленькая девочка, тайком рыдающая под пологом одеяла, хотела, во что бы то ни стало умереть раньше своей мамы, чтобы мне не пришлось когда-нибудь узнать, что ее больше нет…

Теперь я знаю правду о том, как она умерла. Почему. Дориан Блэк мне все рассказал, но, ни один из обретенных ответов не принес мне облегчения или покоя.

Я плачу, как и тогда в детстве о маме. Даже вырастая, мы не перестаем быть мамиными детьми.

Мама, мамочка… Как жаль, что ты решила сражаться с несправедливостью — эта решимость отняла тебя у меня.

Я так надеялась согреться, войдя внутрь замка, но такое чувство, что здесь даже холоднее чем снаружи. Просторный холл, открывающий вид на величественную лестницу, расширяющуюся к низу — вот что впервые секунды завладевает вниманием. Лестница из белого мрамора ведет на просторную площадку, которую освещает круглое окно, напоминающее око дракона. Сероватое стекло искажает солнечные лучи, отчего появляется ощущение, будто представшее взору помещение погружено в легкий туман. От площадки по бокам расходится галерея, ведущая в другие комнаты замка.

Под тусклым потоком света стоит мужчина, чуть развернувшись к нам, но по большей части игнорирующая наше присутствие. У меня дух захватывает от такого зрелища. Я знаю что это — он! Дориан Блэк дожидается нас.

Я стараюсь не спешить и не слишком пялиться, иду в одном темпе со всеми, но думаю я все равно на пару шагов впереди. Мое сердце учащенно бьется, предвосхищая скорую встречу с настоящей легендой.

В огромном зале сплошь из белого камня и мрамора, шаги от четырех пар ног превращаются в поступь легиона, отскакивая от стен и поднимаясь к высокому потолку. Я поднимаю голову, тем самым заставляя себя хоть на какое-то время перестать смотреть на фигуру в белом, стоящую под окном; замечаю странные скульптуры повсюду. Единственные черные предметы — это оскалившиеся горгульи, прячущиеся под сводами крыши. Они восседают на всех зримых перекладинах, тянут когти из каждого верхнего угла. Я вовремя сдержала крик, поначалу приняв статуи за живых существ.

Лучше вернуться взглядом к Дориану Блэку.

Наконец пройдя весь зал, мы останавливаемся у подножья белой лестницы, оказавшейся куда более внушительного размера, чем это казалось из холла. Я думала, что вблизи сами лесенки окажутся местами сколотыми, или треснувшими, как это обычно бывает, но все здесь в идеальном первозданном состоянии.

Задержав дыхание, вскидываю голову, упираясь глазами в призрачный силуэт надо мной. Он нас заметил и делает несколько ленивых небрежных шагов к краю площадки и первой лесенке ведущей вниз. Замирает. Свет струится из окна потоками, отчего лицо Дориана Блэка почти не рассмотреть. Досада! Я хочу увидеть его, мною полностью владеет любопытство, но он, очевидно, не желает стать к нам ближе.

— Нам подняться? — нетерпеливо шепчет Афина, в голосе ее проскальзывает трепет.

Еще бы, а кто бы ни трепетал перед лицом самого создателя Яда бессмертия?

Напряженную тишину, вызванную завораживающей персоной над нами, нарушает острое цоканье каблучков. Со стороны левой галереи, откуда-то из мрака скрытых комнат, к площадке идет женщина. Я вся во внимании. Ловлю мельчайшие события происходящие вокруг меня. Холодный воздух замка буквально пропитан напряжением и недосказанностью.

Женщина огибает угол и становится рядом с Дорианом Блэком, участливо, но слегка фамильярно кладя руку на его правое плечо.

— Приветствую вас. — звенит голос мужчины, принадлежащий точно юноше, чьего лица еще ни разу не касалась щетина.

Чувствую себя странно от услышанного голоса Дориана Блэка — несоответствие с моими ожиданиями. По спине пробегает холодок.

— Вам нужно убежище, не так ли? — вполне вежливо, но слегка высокомерно обращается он к нам.

— Нам нужно попасть в Византию. И только. — отзывается Лео. Мелодия его голоса ровная, почти безучастная.

— И только? Настаиваю, чтобы вы остались…! — голос Дориана великого снова дрогнул, и девушка, стоящая рядом с ним, успокаивая, сжимает его плечо. — Я слишком долго не принимал гостей. Прошу вас остаться в замке хотя бы до утра. Я подумаю над тем, что смогу сделать для вас.

Мне по-прежнему плохо видно фигуры на площадке, теперь я почти уверенна, что эти двое заняли такие позиции неслучайно. Что за театральность? Я хочу увидеть лицо Дориана Блэка!

— Хочу представить вам мою подругу, она сопроводит вас в ваши покои. — Дориан картинно выставляет ладонь вперед, как бы приглашая «подругу» пройти на сцену. Она что его нянька? Такое вот впечатление у меня складывается. — Саванна. Можете во всем на нее положиться, не стесняйтесь обращаться.

Блэк разворачивается и уходит, не оглядываясь, а представленная им Саванна, спускается на пару лесенок вниз.

В таком положении я могу ее рассмотреть: это стройная, темноволосая красавица, с завораживающими миндалевидными глазами. Они черны как самое злое сердце — не знаю, мне именно такое сравнение приходит в голову! Саванна одета в струящееся белое шелковое платье подчеркивающее линии ее идеальной фигуры.

— Идите за мной. — мягким голосом просит она, но в нем слышен приказ.

Я отмираю. Кажется, не шевелилась тысячу лет! И обращаю внимание на Лео.

Он встревожен! Не может быть… всегда такой хладнокровный, контролирующий, будто каждый мускул своего лица, сейчас он дал слабину. Неужели встреча с Дорианом Блэком так на него повлияла?

А вообще, если честно, я втайне считала, что все это путешествие в замок Блэка, закончится тем, что Лео убьет самого главного Бессмертного на земле. Будто бы в этом его истинные планы. Но выходит, я ошибалась.

Лео встревожен девушкой, ведущей нас в гостевую комнату. Очевидно, они встречались и раньше. Как я себя чувствую? Самым посторонним и лишним человеком в этом мире! Такое ощущение, что нас в комнате трое и двоим, непреодолимо хочется поговорить, а я стесняю их своим присутствием. Глаза — угрожают стать фонтаном слез, сама ругаю себя за такое ребячество! Но, я ведь не последняя дура, понимаю, когда между людьми что-то происходит.

Между Лео и ней. И я в это не посвящена.

Тяжесть стен и потолка давит на меня, я на секунды забываю дышать, и тошнота подступает к горлу. Сводит низ живота…

Да прекрати ты! Ругаю себя, стараясь перестать наблюдать за каждым поднятым на Саванну взглядом Лео.

— Большая часть замка закрыта. Отапливаются только несколько комнат, в том числе главная гостиная. — сообщает длинноволосая девушка. — К сожалению всем придется потесниться и заночевать в одной комнате, но спальных мест хватит на всех.

Саванна толкает резные деревянные двери — выкрашенные, конечно же, белой краской — и приглашает нас войти в гостиную.

От контрастных цветов, бросающихся в глаза, я какое-то время не могу определить, что вижу в комнате.

Огромный камин, выполненный в форме пасти льва, расшитые серебряным атласом софы и кушетки, по старинке горящие свечи в золотых подсвечниках, леопардовые шкуры на полу… Гостиная комната огромна и пестра — одним словом! Думаю, если бы здесь были стены, то получилось бы около пяти отдельных просторных комнат.

В гостиной жарко, проложенная под полом система отопления, плюс жар от огня в камине, делают свое благородное дело. По мне так лучше обмахиваться веером, чем стучать зубами на осеннем ветру.

— Это нам? — подойдя к широкому столу, уставленному прекраснейшей, аппетитно выглядящей едой, интересуется Спартак. Не дождавшись ответа, закидывает в рот виноградину.

— Конечно. Но советую не набивать животы слишком сильно, Дориан Великий ждет вас к ужину через полчаса. Понимаете ли… — тянет Саванна, бросив взгляд на Лео. — Он уже давно вас ждет.

Уау! Ничего себе, и как это прикажете понимать? Ждет нас? Как он вообще узнал, что в наших планах было просить у него помощи? Странно все это и нечисто.

— А почему большая часть комнат закрыта? — быстро спрашиваю я, пока решимость имеет свою силу.

Саванна отворачивается от Спартака и Лео, и смотрит на меня так, будто впервые заметила мое присутствие. У меня все холодеет внутри, мне кажется, что я полное ничтожество и что по сравнению с ее, мое лицо напоминает… задницу таракана!

Ни то что бы я была экспертом по тараканам, но я и правда чувствую себя не слишком уверенно, когда эта особа находится рядом.

— Видишь ли… — начинает она, но я почему-то уверенна, что она собирается навешать мне на уши лапши! И я прерываю ее, вторым вопросом:

— А кроме вас, в доме нет прислуги?

Вот это да! Вот это я ляпнула! Ясно же что она никакая не прислуга, но мне так хотелось сбить с нее спесь… Кошмар! Взрослая девушка, а веду себя так, будто только вчера пошла в школу. Даже Афина смотрит на меня, чуть приоткрыв рот.

Но Саванна будто бы ничуть не удивленна моей бестактностью и, как ни в чем не бывало, отвечает:

— Я не работаю на Дориана Блэка. Неужели ты не слушала? Он представил меня как свою подругу.

Спартак ухмыльнулся, вроде давая понять, что эта девица поставила меня на место. Я и сама знаю: начни я проявлять свою антипатию к ней, ни к чему хорошему это не приведет — конкретно для меня. Ну, куда мне до нее? Если у меня самой при взгляде на Саванну бегут мурашки.

Но, почему изначально, на первых же минутах общения, я настроила себя к ней недружелюбно? Вызвано ли это одними подозрениями насчет нее и Лео, или же скрытый инстинкт подсказывает мне, что он принадлежит ей?

— Извини, если проявила бестактность. — поддаюсь я. Хотя внутри все ярче разгорается пламя протеста: вообще-то я пленница и не должна придерживаться никакому этикету! — Можно ли прогуляться по замку и осмотреть его?

— Исключено. — резко заявляет Саванна, любая игривость пропадает из ее голоса. Словно я задела болезненную рану.

— Почему? — не унимаюсь я.

Афина и Спартак потеряли интерес к нашей беседе и уединились на одной из кушеток, подкармливая друг друга виноградом. Рядом остался Лео, не сводящий взгляда с лица Саванны, точно меня здесь и нет, а с темноволосой девушкой разговаривает одна из шкур на полу!

— На замок закрыты все комнаты в замке, кроме покоев самого Дориана, этой гостевой комнаты, столовой и еще нескольких служебных помещений. Помощники, поддерживающие частоту в замке и повара, не остаются ночевать.

Она все доступно объяснила, но я не просила этого. Я задала конкретный вопрос о том, почему нельзя осмотреть замок, учитывая ее слова о том, что Дориан Блэк нам несказанно рад? Но она увильнула от ответа. И я сделала для себя отметку.

Честно говоря, у меня уже столько этих «отметок», что просто не знаю, что с ними делать! Я надеялась услышать здесь хоть какую-то правду, но думаю, единственное чего добьюсь — это еще больше запутаюсь.

— Ясно. — выдыхаю я и поворачиваюсь к Лео, так что он просто не может не заметить моего взгляда. Но он смотрит только на нее.

Мучительно! Нестерпимая, тянущая боль наполняет сердце. Мы целовались пару часов назад, он держал меня за руку и говорил что ему хорошо, а сейчас у меня такое чувство, что это был сон, и с восходом солнца он испарился.

Он обрел ее, свою Снежную королеву, а я стою перед ним и пытаюсь растопить лед в его сердце, но ничего не выходит… и, наверное, уже не выйдет!

— Оставить вас, чтобы вы могли поговорить? — иду я на отчаянный шаг. Уж если сейчас он меня прогонит, значит, мне пора искать запасное сердце, в связи с поломкой старого!

— Да, пожалуйста. — спокойно произносит Лео, так на меня и не взглянув.

Я медленно отступаю, заметив выжидающее выражение лица Саванны. А я-то рассчитывала… увидеть ее ухмылку? Мол: «Я победила, девочка»! Но это сражение я сама себе придумала. Она всегда знала и знает, что Лео принадлежит ей, у нее над ним безоговорочная власть.

Присаживаюсь в кресло, оббитое дорогой белой замшей, в самом углу гостиной. В полумраке и одиночестве становится как-то легче, на какое-то время больше не нужно прятать эмоции и притворяться, что я не расстроена.

Только бы не заплакать, только бы не…!

Подбородок предательски дрожит, глаза щиплет, и первые слезинки скатываются по моим щекам. Не могу на них не смотреть — Саванна и Лео о чем-то неслышно говорят. Он явно старается себя сдерживать, такое ощущение, что ему хочется схватить ее и… задушить или поцеловать!? Эта парочка вызывает противоречивое впечатление. Но нельзя не отметить — они чертовски подходят друг другу: словно мрачный прекрасный принц и отравленная колдовскими чарами героиня. Я бы отдала душу за то, чтобы оказаться рядом с Лео в данный момент и знать, что страсть в его глазах целиком и полностью принадлежит мне одной.

Но я третий лишний. Никчемная второстепенная, удостоенная лишь наблюдать за драмой со стороны.

Они заканчивают беседу, и Саванна направляется к дверям. Я отмечаю, как красиво контрастируют ее черные кудрявые волосы с идеальной белизной платья. Но эта ее манера, держаться все время готовой к нападению, кого-то мне напоминает… византийцы, так себя не ведут!

Она, скорее всего с Окраины, или первого уровня, но тогда что она делает в замке Блэка и почему он представил ее как свою подругу?

— Встречаемся в столовой, через несколько минут. — напоминает Саванна, уже готовая распахнуть двери и удалиться. — А ты Аврора, на ужин не приглашена. Такого распоряжение Дориана.

Я чуть приподнимаюсь в кресле, но тут же, опускаюсь обратно. Что?! Не приглашена со всеми? За что такое унижение?

Смотрю на Афину, лежащую на плече Спартака, ищу глазами ее поддержки, но подруга отвела взгляд.

Вот это дружба! Вот это гостеприимство!

Спартак и Афина встают на ноги и, бросив на меня извиняющиеся взгляды, выходят из гостиной. Я не злюсь на них. Что им еще остается, если сам Дориан Великий пригласил их к своему столу, а меня из списка званых гостей вычеркнул? Будь ситуация критической, ну скажем — мне бы вдруг по какой-то причине стала угрожать опасность — я уверенна, мои друзья не остались бы стоять в стороне. А это просто ужин…

— Не расстроена? — задает Лео вопрос, оказавшись неожиданно близко.

— Нет. — выпаливаю я и упираюсь глазами в одну из картин на белой стене. На самом деле мне хочется о многом его спросить, узнать, что между нами изменилось с момента приезда в замок Блэка, но слова по обыкновению куда-то пропадают.

— Я не могу отказаться и остаться с тобой. — ровным тоном говорит он. Будто я просила его об этом или хоть как-то намекала!

А как я думаю на самом деле, в глубине своего сердца? Я ведь хочу, чтобы Лео остался со мной, наплевал на приглашение, пусть и полученное от самого Дориана Блэка! Потому что… потому что именно так поступают любящие люди, именно так поступают, когда человек тебе дорог! Перестают замечать любые трудности!

Знаю, все это не по-взрослому. В наше время уже никто не романтизирует. Во всем виноваты эти дурацкие книжонки, которые читаю! Просто, я запуталась…

— Вы знакомы? — решаюсь спросить, когда Лео собирается уйти.

Он медленно разворачивается, и губы его расплываются в непривычной улыбке. Это его оружие надо сказать, способное меня победить! Так редко улыбаться, чтобы потом, когда делаешь это, убить собеседника наповал. Нежная, игривая улыбка. Вижу ее и думаю, в этот момент, что он все знает и понимает. Нам даже не нужно произносить слов, что-то иное ведет диалог.

— Это имеет значение? — не переставая улыбаться, вопросом отвечает он.

Одна улыбка и я уже готова простить ему любые недомолвки! И как долго это будет продолжаться? Он, то подпускает меня к себе вплотную, то отталкивает, словно больную проказой. Может, эта самая невозможность обладать им навсегда и по праву, так манит меня?

Мотылек, огонь, огонь…

Прошел уже примерно час, после того, как начался ужин, на который меня не пригласили. Я совсем не думаю о том, что происходит в шикарной столовой замка Блэка, где ведется одна из интереснейших бесед. О чем рассказывает моим друзьям первый Бессмертный? Я жду. Жду Лео.

Своим спокойствием и мягкой, лишенной всякой нервозности или неловкости улыбкой, он приказал мне ждать его. Как я это поняла? Никак. Разум тут не причем. Сердце определяет мои поступки и мысли.

Забыв о любых переживаниях на целый час, я потратила время на детальный осмотр комнаты, в которой нахожусь и ее многочисленных экспонатов — а посмотреть есть на что! Одни картины чего стоят! Рискну предположить, что многие работы из домашней коллекции Дориана Блэка, ранее висели в лучших галереях всех двадцати семи бессмертных городов. Роскошная комната… а ведь она одна из многочисленных в замке.

И все же, почему нам нельзя ходить по замку? В голову приходят самые отчаянные мысли: он прячет в каждой комнате по истерзанной жертве. Или: никакого Дориана Блэка уже не существует, а парень, представший перед нами на лестнице, всего-навсего его двойник, которых сотни в этом замке, и руководит ими правительство чтобы…

Сказки! Ну, прямо «Синяя Борода».

Громоздкие двери расходятся и мои друзья, в сопровождении Саванны входят в гостиную. Я смотрю на лицо Афины, чтобы по нему попытаться понять, как прошел ужин и что будет дальше. Афина не кажется напуганной, или наоборот слишком осчастливленной трапезой в присутствии великого Блэка, скорее она задумчива. А это не добрый знак для того, кто хорошо ее знает. Как только удастся, расспрошу ее, в чем дело.

— Надеюсь, ужин не превратился в частную Церемонию Перехода? — позволяю я себе дерзость, слегка высокомерным тоном обращаясь к Саванне.

Девушка второй раз за день смотрит на меня так, словно я появилась только что и прямо из воздуха, но отвечает:

— У нас была весьма увлекательная беседа. И кстати, Дориан хочет поговорить с тобой наедине.

Я отмечаю, что непреднамеренно Саванна взглянула на Лео, точно между ними существует заговор, и она хочет удостовериться, что он все еще не против этого. Она правда считает меня такой глупой, чтобы не заметить двусмысленных взглядов? Похоже, что так. Она просто представить не может, что я что-то значу для Лео, и он пойдет ей наперекор. В этой девушке есть что-то зловещее, определенно!

— Он ждет тебя в столовой. — дополняет она и грациозно опускается на атласно-серебряный диван, так мягко, словно создана из ткани.

Лео присаживается рядом с ней, и я к ужасу замечаю, что их пальцы переплетаются. Невероятно! Мелкими взрывами во мне пробуждается желание рыдать от досады и обиды, я спасаюсь бегством от позора разрыдаться у всех на глазах.

Безумие какое-то, весь этот замок, обстановка, люди! — твержу я себе на пути к выходу из гостиной. — Что происходит вообще? Византия со всеми ее недостатками, кажется мне куда более нормальным местом, чем комната, из которой я бегу.

— И не забудь, Аврора, комнаты закрыты для всех! — летят мне в спину слова Саванны.

Как только я покидаю пределы гостиной, пределы комнаты в которой он держит ее за руку, я прислоняюсь к первой же стене, чтобы перевести дыхание. Я отдаю себе отчет в том, что давно не плакала по-настоящему, что если сейчас я позволю себе разрыдаться, то меня услышат в Олимпе! А ведь через пару минут меня ждет разговор с Дорианом Блэком, требующий моего спокойствия и хладнокровия, которые понадобятся мне, если я хочу получить информацию.

Вдох. Медленный выдох. Несколько раз сжимаю и разжимаю кулаки. Думаю, истерика отступила. Можно идти дальше.

Вообще-то я не знаю куда идти, галерея, по которой я иду, погружена в полумрак и тянется до самой лестницы без каких либо опознавательных знаков. Где эта чертова столовая? Ребят сопровождала Саванна, а я… Мне не требуется провожатый, я замечаю единственную полоску света, тянущуюся по мраморному полу первого этажа, из угловой комнаты. Дориан Блэк там. И он пригласил меня для приватной беседы.

Останавливаюсь на площадке, где я впервые увидела первого Бессмертного. Зачем-то представляю себе, как я выглядела, когда он смотрел на меня. Как смотрел на меня Лео? Просто тяну время.

Оказавшись на первом этаже, стоя в ярко-желтом прямоугольнике света, падающем из столовой, я слышу гул. Прислушиваюсь и понимаю что где-то подо мной, скорее всего в подвале замка, работает огромный механизм и если прислушаться к своим ощущениям, можно уловить небольшую вибрацию, проходящую по полу и стенам. Не знаю, что и предположить. Возможно, это работает отопительная система замка, которая вышла из строя и теперь трудится на последнем издыхании? Или же под замком проложен туннель, ведущих во все концы света, ведь Дориан просто обязан как-то поставлять Яд бессмертия в города, а насколько я знаю, он никогда не покидает пределов своего жилища. Нужно будет спросить его, если представится возможность.

Делаю глубокий вдох и вхожу в столовую комнату.

Уау! — это слово применимо, кажется, ко всем комнатам замка, в которых я оказываюсь и столовая не исключение. Огромное, яркое помещение, в центре которого, неимоверного размера стол из красного дерева. Лакированная поверхность стола отражает блики люстр, отчего кажется, что по поверхности разлита…кровь.

Я медленно, завороженная обстановкой столовой комнаты, подхожу к центральному стулу. Напротив меня, где-то вдалеке, так же по центру, восседает мужчина, положив подбородок на ладонь. В голову приходит вопрос: а сколько всевозможных приемов и званых ужинов прошло в этих стенах? Сколько раз Дориану Блэку приходилось отвечать на одни и те же вопросы, удовлетворяя любопытство гостей? Как должно быть он устал от жизни за все прошедшие десятилетия.

— Ближе. — раздается его юношеский, звонкий голос.

Я затаиваю дыхание. Не могу поверить, что Дориан Блэк обращается ко мне! Но словно в тумане, безукоризненно выполняю его требование. Я не смотрю на него, проходя путь к его креслу, занимаю себя разглядыванием приборов и всевозможных яств, выставленных на столе. Я почему-то решила для себя, что он не ест… Ну а зачем? Умереть-то он не может.

Подойдя ближе, я замираю, уставившись на шикарную хрустальную люстру, весящую прямо над головой Дориана.

— Ближе. Я хочу, чтобы ты видела меня.

Внутри все переворачивается, как бывает, если на высокой скорости спускаться вниз по дороге. Волнение, схожее с ощущениями на аттракционе, и все потому, что я стою в двадцати шагах от великого Блэка!

— Посмотри на меня. — звенит его голос так близко, что кружится голова.

Я медленно опускаю глаза. Я прохожу еще два кресла и между мной и Дорианом, остается совсем мало свободного пространства. Больше нельзя прятаться, пора взглянуть ему в глаза!

Он неотрывно смотрит на мое лицо, кажется слегка скучающим… Невероятно! Я никогда такого не видела… Так вот как выглядят Бессмертные вблизи. Хотя этот самый особенный!

Он словно неживой, ненастоящий, точно в кресле за столом сидит великолепнейшая кукла, фарфоровая кожа игриво поблескивает под светом люстры, живые, наиярчайшие глаза завораживают своей нереалистичностью. Я откровенно разглядываю его, а он и не пытается заговорить, дает мне время насмотреться вдоволь!

Это не кожа человека — ни моя, ни кого-либо еще так не выглядит! Сравню ее с яичной скорлупой — кажется такой же хрупкой — но еще и покрытая глянцевым слоем. Я стою и смотрю на него, а сама не могу поверить, что «это» может заговорить. Ночной кошмар! Разговаривающая кукла в человеческий рост! Но, какая же прекрасная… О, если для кого и должно было застыть время, то определенно для Дориана Блэка!

Золотые, курчавые волосы закрывают брови, и когда Дориан моргает, челка мешает его ресницам свободно опускаться и подниматься, отчего Бессмертный легким движением, смахивает надоедающие прядки.

Я заворожена. Это — красота в первозданном смысле: идеальная, обескураживающая. От вида Дориана Блэка перехватывает дыхание и невозможно заподозрить его в чем-то отвратительном или постыдном, когда смотришь в его фарфоровое, белое лицо. Можно ли не быть влюбленной в него с первого взгляда? Неважно, мужчина ты или женщина… Он сидит напротив вас, его глаза сверкают как драгоценные камни, красота струится, словно из открытой бутылки дорогое вино, и вы не можете не трепетать перед ним.

Я вспоминаю легенду Дориана Блэка, о его огромной несчастной любви, о его гениальном складе ума, благодаря которому мы все живем в эпоху бессмертия, и не могу поверить, что легенда сидит от меня на расстоянии вытянутой руки.

Я о многом хочу расспросить. Вопросов тысяча и начала бы я тем, что касается его истории любви, но я, ни за что не отважусь задать хоть один.

— Твоя Церемония совсем скоро? — избавившись от прядки золотых волос, упавших на правый глаз, интересуется он.

Так. Уже пора начать выходить из-под влияния его магии и готовиться ступать по ответам, как по земле, усеянной капканами.

— Через две недели. Но я еще не решила.

Я ожидала удивленно распахнутых глаз. Такое должно быть Дориан Блэк не часто слышит — сомнения в возможности бессмертия — но он лишь как-то задумчиво и слегка печально ухмыляется.

— Твоя подруга более решительна. — со странным подтекстом говорит он.

Тянется за бутылкой и разливает кроваво-красное вино по двум серебряным фужерам. Протягивает один мне, и я, хоть и не хочу пить, но делаю глоток из страха и уважения.

— Можно вопрос?

— Самая замечательная возможность утолить любопытство. — фарфоровое лицо невозмутимо, он, наконец, отводит от меня взгляд и пьет вино.

— Что лежит в основе формулы бессмертия? Об этом столько говорили и говорят… Я не хочу знать ее всю, как вы понимаете я не об этом, а только основной принцип этой…магии.

Блэк холодно улыбается и встает из-за стола. Движения плавные и нереальные, как если бы он был статуей. Сердце учащенно бьется, я отдаю себе отчет, что вступила в интригующую игру и мой первый вопрос, это лишь возможность задать второй. Нить за нитью, я буду добираться до главного…

— Ты ведь, наверное, хочешь услышать как всякая романтизирующая жизнь молодая девушка, историю о ведьмовских чарах, или не знаю… сердце дракона? — его ироничный звонкий тон, отчего-то кажется мне фальшивым. — Но нет, все куда прозаичней. Химия! Наука сотворила эпоху, как впрочем, это всегда и было в человеческой истории. Нам не нужны заклинания и прочая тарабарщина, лишь собственный ум! Это скучно, я понимаю… Людям трудно принять, что самое великое и самое волшебное — это они сами.

Дориан аккуратно, словно пинцетом открывает виноградину от кисти и картинно отпускает в рот. Я бы его нарисовала, если бы умела это делать! Ох, чтобы за портрет тогда вышел!

— Полагаю, это не главный вопрос, который ты хотела мне задать?

Я закусываю нижнюю губу, честно говоря, я очень смущена; мысли перепутались, дыхание сбито… точно… точно в вино что-то подмешено! Глупость редкостная конечно, но я и правда, словно качаюсь на волнах. Нет… Абсурд! Зачем Дориану Блэку меня травить? Но бросив на его лицо быстрый взгляд, я отмечаю — пока еще могу — что он выжидающе поглядывает на фужер в моей руке.

— Что происходит здесь на самом деле? Почему нет слуг, вы же самый влиятельный человек на планете Земля, вы торгуете бессмертием!? И замом такой опустевший… почему нам нельзя гулять по нему? — нет, я не сошла с ума, мне действительно становится дурно.

— Хочешь говорить начистоту. — делает для себя вывод Дориан Блэк и голос его больше не кажется мне юным и звонким. Что-то просыпается в нем. Изнутри, желая пробиться сквозь белую скорлупу кожи, и показать истинное лицо.

Сначала я была восхищена им, но теперь начинаю бояться. Настоящим, животным страхом, таким, что возникает от историй о призраках. Мертвецах…

Красота его — это обман! Внутри него чудовище… И оно меня отравило!

— Я давно не имею власти над бессмертными городами. Члены правительства лишили меня всего, даже свободы. Я узник в собственном доме! Им нужно от меня лишь одно, юная Аврора — мое знание.

— Правительство требует от вас формулу? — лепечу я.

— Они не могут убить меня, пока я держу формулу Яда бессмертия в тайне, но и не позволяют мне быть свободным. Ты, точнее шантаж твоего отца, нужен мне отнюдь не для возможности попасть на Церемонию Перехода как ты понимаешь, но кое в чем он мне особенно полезен… Оставлю это в тайне. От тебя требуется только подчиняться и не задавать слишком серьезных вопросов, поверь, ответы не всегда приносят успокоение. Помоги мне Аврора, и я не обижу тебя.

Глаза Дориана темны и в них сверкают холодные, жестокие искры. Я так близка к разгадке происходящего, но этот сверхчеловек стоит у меня на пути. Мне не победить. Не справиться с подобным коварством. У него для практики была сотня с лишним лет!

— Вы разорены. Вы стали слугой! Вы чего-то добиваетесь, я хочу понять, но мысли путаются… — оперившись ладонями о стол, чтобы не терять сознания, держусь я. Думаю причина, по которой я все еще в сознании — малое количество выпитого. — Зачем я вам?

— А это, красавица, один из тех вопросов, ответ на который, ты в ближайшее время не получишь.

Он подходит ко мне и дотрагивается гладкими пальцами до лица. Его температура… Она и холодная и обжигающе горячая. Мороз бежит по коже от этого прикосновения.

— Какой взгляд! — подлинно восхищается он, глядя на мое лицо. — Ты так чудесна от этой своей невинности.

Я хочу уйти. Я думаю, что говорю это, но он не реагирует, а значит, я молчу.

— Сейчас ты отправишься спать и будешь смутно, помнить о том, о чем мы здесь говорили. Через несколько дней, когда настанет время, ты отправишься в сопровождении друзей домой, и дальше все будет идти по сценарию. Надеюсь, ты спишь крепко, иначе… — вдруг Дориан хватает меня за горло, пальцы его холодны и скользки, как если бы меня начала душить фарфоровая кукла. — Не просыпайся до утра. Не броди по замку! А если что-то услышишь, просто сделай вид, что тебе показалось!

Он отпускает меня и молча, машет рукой на дверь — мол, выметайся отсюда. Я поражена, отравлена, но нахожу в себе последние силы встать и уйти. Скорее! Бежать, как можно дальше от этого чудовища! И главное не забыть о случившемся разговоре.

Уже оказавшись в зале с лестницей, я оборачиваюсь и решаюсь спросить о главном. Решаюсь, потому что это было главным, зачем я пришла сюда. Единственное, что имеет значение и что не способен отравить никакой яд.

— Моя мама… Из-за чего она погибла? Она узнала правду о вас?

Его рык разносится по всему замку, он обезумел в мгновение, бежит мне навстречу из столовой, и я думаю, что вот сейчас он набросится на меня, но он яростно захлопывает двери в столовую комнату, а я уже бегу по мраморной лестнице наверх.

Все как в тумане. Я снова в гостиной: царит полумрак, горят лишь несколько свечей и камин. В самом центре, побросав в кучу леопардовые шкуры, лежат Лео и Саванна. Они не касаются друг друга, но взгляды их переплетены. Смотрю в дальний угол и вижу одинокого Спартака. Он, как и я отравлен, голова его клонится на бок, но какая-то досада не дает ему провалиться в сон. На подкашивающихся ногах я подхожу к нему.

— Она ушла. Она бросила меня.

— Ее церемония… Уже завтра. — догадываюсь я.

Мне жаль Спартака, искренне, но туман в голове не дает мне возможности до конца сочувствовать другу.

— Она просто сука. Плюнь на нее.

Этого он уже не слышит, сон взял свое. А я бреду к центру, к ним. Не хочу давать им возможности быть наедине, не хочу знать, что под покровом темноты они буду заниматься этим! Я не позволю!

И вот я лежу на одном из диванов, голова моя повернута на бок и я смотрю на них. Обернись! — хочу сказать я ему. — Я здесь, я люблю тебя, не делай мне больно, пожалуйста! Оставь, оставь ее в покое! Ты ей не нужен на самом деле, будь моим, Лео! Но глядя на любимого, лежащего с другой, я засыпаю.

Открываю глаза. За широкими, овальными окнами еще стоит ночь. Где-то за моей спиной тлеют бревна в камине. Что происходит…? Смутно помню, но знаю точно, что я в гостиной замка Дориана Блэка и он… отравил меня! Оглядываюсь по сторонам, пытаясь снова привыкнуть к темноте, и вижу пару сплетенных тел лежащих на полу. Спят.

Спартак тоже спит, на том же месте, где я его оставила пару часов назад. Что же меня разбудило? Уверенна, сделай я чуть больше глотков вина предложенного Блэком, проспала бы до самого утра. Но я не сплю.

Сначала — это походит на гул, затем, когда я встаю и подхожу к большим дверям, незапертым до конца, это напоминает хор стонов. И только, когда я к собственному ужасу выхожу на галерею, это — становится криками. Дикими, леденящими кровь! И раздаются они откуда-то снизу, из подвала.

Сотни, возможно и десятки кричащих от ужаса людей! Прямо здесь, в этом замке, где я спала отравленным сном и тут до меня, наконец, доходит: никакой формулы бессмертия нет!

Яд бессмертия это…

Глава 15

Лео

— Она не сбежала, успокойся. — уверенно говорит Саванна, слегка раздраженная моим волнением. Я хочу сказать ей, что переживаю вовсе не по тому, что Аврора много для меня значит, или, что у меня есть к ней какие-то чувства, но не могу об этом заговорить.

Когда я проснулся, Авроры и Афины в гостиной не было. Спартак еще спал, и мне пришлось долго его тормошить, чтобы он очнулся. Это было странно. Он рассказал о побеге Афины и еще долго причитал на тему: «как она могла бросить меня ради Церемонии?». Я почему-то не был удивлен, но ему ничего не сказал. Их интрижка изначально была обречена. Куда больше меня взволновал и волнует до сих пор уход Авроры.

Я уверен — я чувствую — что она не оставила бы меня ночью, не сказав ни единого слова. Поэтому я переживаю за нее, хоть и маскирую это для Саванны, под беспокойство за исход всего дела.

Не знаю почему, но Саванна не кажется такой уж испуганной, хотя я прекрасно знаю: если Аврора вернется к отцу, изначальный план Саванны и Дориана провалится, и еще знаю то, что Дориан не простит Саванне осечки. В их дуэте — главный он, и с ним шутки плохи.

Конечно, я его призираю, конечно, я хочу оторвать ему его кукольную головешку, но все мы повязаны, а иметь Дориана Блэка в списке врагов — значит быть практически обреченным. Он вовсе не уставший от жизни богатый чудик, каким я его себе изначально представлял. Дориан Блэк — это зло, и если я говорю зло — значит, я вкладываю в это слово истинный смысл.

Я пытаюсь увидеть подлинные мотивы обоих: Дориана и Саванны. Что-то мне подсказывает, плетя интриги против всех, они готовы придать и друг друга. Саванна уж точно! Почему она не переживает за провал шантажа отца Авроры, Организатора Церемонии Перехода? В этом вопросе кроется важнейший ответ на происходящее. Но пока я не нашел отгадки.

— Она в замке. Выбраться из него мы можем, только если сам Дориан этого захочет. Кстати, мне нужно отнести ему кофе. — она стоит у одного из зеркал на стене и расчесывает непослушные длинные волосы, изредка бросая на меня усталый взгляд.

Точно…точна она играет надоевший ей самой спектакль, перед глупой публикой.

— А сам он кофе себе сварить не может? — бросаю я. Сейчас бы нужно подойти и обнять ее, дать понять, что я переживаю из-за Авроры только потому, что переживаю за исход всего затеянного нами, но я не хочу.

Сегодня ночью я засыпал с ней бок обок, а думал только о том — чувствую ли я к ней хоть что-то из того, что чувствовал раньше? Аврора была совсем рядом — поразительно неловкая ситуация — и я хотел, чтобы ее не было в этот момент. Не хотел, чтобы она чувствовала боль, а я ведь знаю, что мы с Саванной причиняем ей боль. Все так запуталось! Кем стала Аврора для меня? И почему я не хочу, чтобы Саванна узнала о моей симпатии к ней?

— Не поднимай шум из-за девчонки. Если Дориан узнает, что она шатается по замку одна… — Саванна подходит к столу, накрытому еще вчера, и берет ломтик сыра. — А она оказалась не так проста, как всем нам изначально показалось, да? Этот ее взгляд… Брось, Лео, не отводи глаза, ты мужчина и нормально, что ты ведешься на это. Столько соблазна в том, как она на тебя смотрит, я заметила!

Я не хочу развивать тему и поспешно ретируюсь к дальнему концу стола, пихая в рот все, что еще не успело пропасть за ночь.

— Можешь даже увлечься ею немного, скоро ты поймешь, что это не помешает, но помни…

Я прикладываю палец к губам, боясь, что нас услышит Спартак, страдающий с бутылкой вина, в дальнем конце огромной комнаты.

— Твой дружок олух, он не сможет сосчитать и сколько будет два плюс два…

— Когда я увижу Руфь? — я говорю жестко, так, чтобы она поняла — увиливать больше не имеет смысла.

— Скоро.

— Это не ответ. Саванна, не морочь мне голову, ты знаешь, что лучше меня не злить!

— Или что? Ты расскажешь все Авроре? — она смеется, и совсем не опасаясь моего гнева, подходит ко мне.

— Если ты знаешь где моя сестра, лучше сказать мне прямо сейчас. — сквозь стиснутые зубы говорю я, пытаясь переместить закипающую ярость в сжатые кулаки.

Она целует меня. Целует, отстраняется на мгновение, с довольной улыбкой заглядывая в глаза, и снова тянется к моим губам.

— Ты сама не веришь, что Дориану удастся задуманное… — озвучиваю я неожиданно пришедшую в голову мысль.

Саванна перестает улыбаться. Я что, догадался чуть раньше, чем следовало?

— Не верю. — теперь она прикладывает палец к губам в знак молчания. — По большей части я здесь для того, чтобы помочь вам добраться до Византии. Великий Дориан Блэк обречен, хоть еще и пытается сражаться.

— Но… — я совсем запутался, мне казалось, что без участия Дориана Блэка, бессмертие для Саванны невозможно.

— Новых яблок, скорее всего больше не будет. То есть, те дары, что предназначаются для грядущих Церемоний — это последняя партия.

— Это связанно с восстаниями? Что такого узнали люди, отчего они решились воевать?

— А что, как ты думаешь, погубило мать Авроры? Лео, корабль тонет, и нам нужно собирать самые ценные вещи и спасаться…

— Если Аврора в этот самый момент узнает правду, чем это обернется для нее?

— Узнает секрет мировой важности? Дориан убьет ее, без вариантов. Послушай, Лео, твоя сестра здесь, она в безопасности, но пока дело не завершится, он не отпустит ее и… никого не отпустит!

— Что?! Руфь в этом чертовом замке, где она? Ты к этому причастна? — ору я и хватаю Саванну за горло, машинально, не понимая, кто, стоит передо мной. Хотя это и неважно уже!

— Она в порядке, пока что, но если Блэк… — хрипло оправдывается Саванна.

— Я иду за ней. Прямо сейчас!

Я отпускаю Саванну и решительно иду к дверям гостиной, краем глаза замечаю, что Спартак идет за мной. Для меня больше нет никаких планов и заговоров, сделок, страстей… Моя сестра здесь и я могу спасти ее! Все на что я пошел, было только ради нее.

Правильные слова, хорошие, но правдивы ли они на самом деле?

Я гоню от себя всякие размышления. За секунды пробегаю галерею, площадка, лестница… Я слышу крик Авроры, он точно принадлежит ей, нет сомнений! Я застываю на середины лестницы, пытаясь понять, откуда раздался ее голос. Она больше не кричит, замок снова погрузился в тишину. Хотя нет… почему я раньше не прислушивался? Какой-то мощный механизм работает под замком.

— Ты слышишь это? — через плечо спрашиваю Спартака.

— Думаю да. Дориан мог ее убить? — возвращается он к крику, который давно стих. За эти секунды могло многое произойти…

Следуя за ощущением, я ломлюсь во все закрытые двери первого этажа. Почти все — это пустые комнаты, без мебели, некоторые отведены под склад. Спартак действует по тому же принципу, просто берет и вышибает ногами двери.

Шум наполняет холл, разносится дальше по замку. Хозяин точно уже должен услышать, и Аврора, если она еще жива. Я не просто хочу ее спасти, я не могу не спасти ее! Как тогда, в доме дяди и тети, когда пришли Стражи и пытались пустить в нее разряды — ей не на кого надеется кроме меня. Это чувство захлестывает меня целиком.

Удар, гром, пустая комната. Удар, гром, сваленная в кучу мебель. Удар…

— Если бы вы только знали мальчики, сколько стоят замки на этих дверях!.. — раздается звонкий голос Дориана за спиной.

Я оборачиваюсь, он стоит у подножья лестницы, что-то зажав между пальцами, оно сверкает в свете дня.

— Не это ищешь? — обращается с жестокой улыбкой Блэк ко мне. — Ключ от главной комнаты этого замка, где и находится твоя принцесса. Хочешь спасти ее?

Спартак рвется накинуться на Бессмертного, но я успеваю удержать его.

— Она вон там. — указывает Блэк на малозаметную белую дверь в противоположной от лестницы стене. Туда мы еще не успели заглянуть.

Спартак кидается к двери, дергает за ручку, когда та не поддается, принимается долбить по ней ногами в тяжелых ботинках. Но, как и следовало ожидать — дверь не откроется без ключа, того что держит Дориан Блэк.

— Чего ты хочешь?

— Боюсь, я уже не получу этого… Так ты хочешь ее спасти? — кидает он вызов. Это именно вызов, потому что… — Но если ты войдешь в эту дверь, назад ты уже не вернешься. Хочешь ли ты попытаться спасти ее, чтобы умереть самому?

— Останься. — я показываю Спартаку глазами на Дориана, и он все понимает.

В мгновение мой друг оказывается около Бессмертного и накидывается на него. Он позволяет себе то, чего я не ожидал — он бьет Блэка по лицу кулаком. Осколки разбитой фарфоровой кожи сыплются на мраморный пол, и в повисшей тишине этот звук кажется единственным существующим. Спартак отнимает ключ и кидает мне. Я ловлю.

Два шага и я возле двери. Вставляю ключ в замочную скважину, поворачиваю два раза и открываю. В глаза бьет наиярчайший свет люминесцентных ламп. Этот неожиданный контраст — современного освещения и общей обстановки замка, на долю секунды заставляет меня остановиться. Но я быстро прихожу в себя и спускаюсь по грязной бетонной лестнице, ведущей в подвальное помещение.

Чем ближе я подхожу к чему-то скрытому в потайной комнате под замком, тем сильнее становится металлический запах, витающий в воздухе. Он мне знаком, но я не могу вспомнить, где чувствовал его.

В конце бетонной лестницы начинается продолговатый проход, стены когда-то давно были выкрашены в белую краску, но это было так давно, что о краске напоминают лишь отдельные потрескавшиеся куски. Запах железа усиливается. Я ощущаю, как волосы на руках и спине становятся дыбом. Это что, страх?

Я вижу Аврору, замершую в конце прохода. Она стоит ко мне спиной и смотрит на что-то, или кого-то в полумраке помещения перед ней. Я зову ее, но она не реагирует. Тогда я подбегаю к ней, осторожно кладу руки ей на плечи. Хочу, чтобы она ощутила себя в безопасности, чтобы почувствовала мое тепло и знала, что больше не одна.

Вздрогнув, Аврора оборачивается и потрясенно всматривается в мое лицо, спрашивая: это действительно ты? Я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Что здесь происходит?

— Что он сделал с ними… Боже! — дрожа, всхлипывает девушка, ее горячее мокрое дыхание согревает мою грудь.

Я нежно отстраняю ее от себя и увожу за спину, готовый увидеть то, что заставило ее кричать. Делаю шаг в полумрак помещения…

В центре грязного бетонного зала находится квадратная клетка, под низким потолком проходят различные трубы и неизвестные мне механические приспособления. Я разглядываю все это, потому что не хочу переводить взгляд на того, на то, что находится в центре клетки. На металлическом столе лежит скелет обтянутый кожей — в буквально смысле — к нему присоединены две трубки, и даже отсюда я вижу, что по ним течет кровь. Человек на столе не двигается, но к ужасу я замечаю, что глаза его устремлены прямо на нас с Авророй!

Я вскрикиваю. Я, взрослый парень, многое повидавший за свою жизнь на Окраине, напуган живым взглядом исстрадавшегося человека, почти полностью обескровленного идущим по потолку механизмом.

— Он выкачивает из людей кровь. — прижимаясь к моей спине, говорит Аврора. — Теперь ты понимаешь? Понимаешь все?

Я ошеломлен, не могу отвести взгляда от живого скелета. Но все в моей голове действительно встало на место. Дориан Блэк никогда не придумывал химической формулы Бессмертия, элементы химической таблицы тут не причем! Главным компонентом для создания Яда бессмертия является человеческая кровь, и насколько я понимаю, требуется ее огромное количество! Вот почему пропадали Смертные, почему взбунтовался народ, до которого наконец-то за долгие годы дошла правда. Правительство поставляет Дориану беженцев, а он выкачивает из них кровь и готовит Яд, по одному ему известному рецепту. Это ночной кошмар наяву, но главным доказательством реальности являются живые, страдающие глаза, смотрящие на меня из-за решетки.

— Моя мама узнала правду и не хотела, чтобы мы с братом когда-нибудь совершили Переход, потому что она узнала — за это, кто-то отдал свою жизнь. — озвучивает Аврора мысли — Она приехала в Олимп за подтверждением информации, а когда доказательства появились, она хотела начать бунт, рассказать как можно большему количеству Смертных об опасности и когда она со своей группой выдвинулась к замку Блэка, надеясь устроить митинг, их просто расстреляли.

Я оборачиваюсь к Авроре и обнимаю, целую в макушку. Хочу отдать ей все тепло, что во мне есть, спрятать в объятьях настолько, чтобы ей еще долго не пришлось возвращаться в реальность. Она не заслужила всего того, что я с ней сделал…

— Но Лео, это еще не все, смотри… — Аврора указывает пальцем в темное пространство с правой стороны от клетки. Еще одно помещение. Я всматриваюсь, но, не увидев ничего кроме темноты, делаю пару шагов в этом направлении. Срабатывают датчики движения, и темное пространство озаряет белый свет потолочных ламп.

Сначала я думаю, что вижу сваленных в кучу свиней — именно это первым приходит мне в голову — но затем, когда я вижу волосы, понимаю что это люди. Пола нет, есть только худые, обескровленные тела, глядящие по разным сторонам впавшими глазницами. Дыхание перехватывает, вся устрашающая мощь этого ужасного места давит на нас с Авророй. Я не позволяю ей выйти из-за моей спины.

Огромное — как оказалось помещение — заполненное сотнями тел, которые отдали свою кровь механизму. Теперь они уже не нужны. Теперь они отбросы. Все эти люди (многие из которых, скорее всего жители Окраины) стали чем-то вроде отходов. Такое просто не укладывается в голове! Реальность обескураживает своей жестокостью…

— Лео?! — раздается тихий, надломленный голос откуда-то из дальнего угла комнаты-кладбища.

Я знаю, кому он принадлежит! Знаю, что только моя сестра умеет так говорить, но я отказываюсь верить своим ушам, а вдруг это просто призрак!?

Слава Богу, нет!

Руфь выходит под свет потолочных ламп, и я вижу ее лицо впервые за прошедшие тяжелые дни поисков. Она исхудала и испачкана так, будто днями напролет лежала в выгребной яме. Но это не беда, я выхожу ее, уведу отсюда!

Сестра оценивает безопасность положения, осознает, что в этом, подобном аду месте, действительно стою я и кидается ко мне. Она такая слабая, но бросается в мои объятия с таким рвением и облегчением, что я пошатываюсь. Не могу сдержаться, да и не хочу больше! Я плачу, по-настоящему, от боли и от радости воссоединения. Я так счастлив, что Руфь наконец-то рядом со мной, и что Аврора стоит рядом — это кажется таким правильным. Мне никто не нужен, только моя сестра и эта смелая чудесная девушка, вверявшая мне свою жизнь каждый день и каждый день понимая, что я ее предаю.

— Давно ты здесь? Тебя кормили хоть иногда? — отирая со лба сестры грязь и кровь, спрашиваю я, больше для того, чтобы она окончательно привыкла к моему голосу и мысли о том, что она в безопасности теперь.

— Нет. Ни разу за неделю. Но мама и папа… — голос ее подводит, она начинает рыдать, и я все понимаю. — Мама и папа, они… кормили меня… ловили крыс, как и другие… а потом!

Аврора обнимает ее и крепко прижимает к себе, она склоняется к ее уху и начинает что-то неслышно нашептывать, полагаю слова утешения, уж в них-то она знает толк! Сколько ей самой пришлось выслушать после гибели брата и матери. И все из-за одного человека. Чудовища, лишившего жизни за прошедшие годы тысячи и тысячи человек.

Я больше не чувствую, как закипает кровь, превращаясь в подлинную ярость. Я и есть ярость! Гнев наполняет меня, как наполняет мое тело кислород. Одна моя часть находится сейчас в этой страшной комнате и думает только о том, как бы вывести сестру и Аврору на свободу, а другая, более сильная — желает крушить стены! Я хочу разнести это место до основания, хочу отрывать от Дориана Блэка, член за членом… пока не останется лишь одно черное сердце, которое я обращу в прах! Он просто не имеет права оставаться жить еще хотя бы на минуту, ему ни за что не спастись теперь.

— Уходим. — командую я девочкам и иду первым через комнату с клеткой, а затем и на лестницу ведущую к выходу.

Толкаю дверь, но она не поддается! Первый всплеск ярости — я колочу по двери, по ручке кулаком, понимая, что ломаю себе суставы, но я не чувствую боли! Моя цель — преодолеть преграду, разрушить ее и добраться до Дориана.

— Он же говорил тебе, что ты не сможешь вернуться оттуда. — раздается голос Саванны по ту сторону.

Пауза. Я не шевелюсь, сестра и Аврора стоят за моей спиной, застывшие в молчании.

Саванна решила встать на сторону Блэка? И если она говорит такое, значит, Спартак не может остановить ее, он вне игры. Был еще один ключ… Конечно же, это была ловушка, чтобы избавится от меня, но в любом случаи, думаю, им все еще нужна Аврора.

— Я забрал сестру, а что будет с девчонкой мне плевать. Все в силе Саванна, я не отказывался от нашего уговора.

Я говорю правду. Дориан мне не поверит, но поверит Саванна, она знает, что в моих словах есть истина.

Я плохо слышу, о чем они говорят, но понятно, что идет спор. Она сможет меня отстоять! Оборачиваюсь к Авроре и понимаю, что она мне поверила — поверила в то, что я брошу ее на растерзание Блэку и Саванне. Но она готова принять это, если такова моя воля. Я, безусловно, не позволю им убить ее, но и быть честным с ней до конца, я не смогу.

— Ничего не бойтесь, ладно? Мне только нужно добраться до него… и все закончится! — шепчу я Руфь и Авроре, приготовившимся бежать по команде.

— Там уже вполне могут быть Стражи… — предостерегает Аврора.

Плевать мне на Стражей! На все плевать! Даже если они расстреляют меня, я все равно буду из последних сил пытаться добраться до Дориана Блэка!

— Без глупостей, милый. — спокойно просит Саванна, медленно поворачивая ключ в замочной скважине.

Дверь открывается, и я первым делом вижу Спартака стоящего на коленях перед Блэком, тот прижимает лезвие к горлу моего друга. И когда Бессмертный видит мое лицо, смотрит точно мне в глаза, он понимает — что я не выбрал его сторону. Он понимает — что я убью его прямо сейчас, что бы ни произошло! Он видит в моих глазах свою смерть…

— Я не прощаю предательства. — холодным, лишенным любых эмоций голосом говорит Дориан и режет Спартаку горло.

Поток крови заливает мраморный пол, и мой мертвый друг падает.

Глава 16

Аврора

Моей дорогой подруге.

Письма стали чаще, ты замечаешь? Это потому что я нуждаюсь в тебе! Я теряю рассудок, не справляясь с кошмарами вокруг, а ты единственная, кто напоминает мне, что нужно бороться за свою жизнь. Я узнала правду, да — по крайней мере, часть — но один хороший человек поплатился за это жизнью. Спартак, лучший друг Лео и мой друг тоже, погиб. Нет, погиб — для меня это слово означает, что с ним случился какой-то несчастный случай, будто произошло что-то, не имеющее к человеку никакого отношения, а это не так. Спартака убил Дориан Блэк!

Это случилось вчерашним утром, а сейчас я сижу на заднем сидении машины Лео, и мы направляемся к яхте, которая доставит нас в Византию. Все кончено.

Лео нашел свою сестру, Руфь, но, к сожалению, он потерял больше, чем обрел… Я изредка поглядываю на его лицо, хочу понять — разделить вместе с ним — что он чувствует, но все безуспешно. Он ушел в себя, но выглядит так, словно ко всему равнодушен и заботит его лишь дорога, по которой он едет. Меня не обмануть. За короткие дни, проведенные с ними наедине, я успела понять, как сильно парни были связанны, их дружба — это дружба двух братьев и если ты, моя милая, пока не можешь понять меня, тогда просто поверь. Думаю Лео в агонии, глубоко внутри себя, за надежной стеной из игры в спокойствие, он рыдает. Я ни в коем случаи не хочу приставать к нему с расспросами, глупыми, напрасными, не способными ничего изменить словами сожаления. Я просто не оставлю его одного. Изо всех сил — сколько бы он не пытался меня прогнать — я останусь рядом, чтобы он смог это пережить.

Теперь мне все известно о его душе. Известно о благородстве и пороках. Известно о любви к той красивой, чарующей девушке, что поможет нам добраться до Византии, Саванне. Да, он любит ее и любит так, как никогда не сможет полюбить меня, но я ни за что не сдамся! Слышишь, подруга!? Я обещаю тебе, что не придам его, чего бы мне это не стоило. Такую вот клятву я дала себе, а значит и тебе — я всегда буду любить его.

Буду помнить того бездомного человека, которого убил Страж в переулке Окраины, буду помнить и каждое лицо увиденное мною на арене, когда нас всех должны были сжечь — и других, полагаю, сожгли, спаслась лишь я. Буду помнить лицо Спартака и то, как он крепко обнимал меня за плечи, а я представляла, что это мой выросший брат. Спасибо ему за это ощущение надежности… Буду помнить, пока это единственное, что я могу сделать, а сделать для мертвых мы можем не много. Первое — хранить память о них с теплотой в сердце и второе — искать справедливости. Ты спросишь, зачем мертвым справедливость? Мне кажется, что только так они будут покоиться с миром, точно, если мы найдем правду, они узнают, что голоса их все так же слышны.

В жестоком мире современности искать справедливость — последнее, что можно сделать для собственного выживания, но если никто не будет искать правду, как же, в итоге мы ее найдем?..

Прости за то, что иногда пишу то, чего ты, возможно, не понимаешь или не разделяешь. Просто моя душа так много чувствует, что я не могу молчать, от чувств рвется сердце…

Тебе, наверное, интересно, что же случилось после того как мы увидели Дориана Блэка и Спартака лежащего у его ног с перерезанным горлом? Что ж… Скажу сразу, я думала, Лео оторвет ему голову в считанные секунды, но я как-то успела задержать его на мгновение и кое-что предложить. Раньше, я никогда не думала, что темные, жестокие мысли могут, приходить мне в голову. Я ошибалась. Увидев мертвое тело друга, я поняла, как сильно хочу мучений человека, сотворившего с ним такое… Оторвать голову — слишком быстро и безболезненно, Дориан бы даже не успел понять, что произошло. Я же придумала способ, который будет убивать Дориана Блэка каждый день.

Он думал, что Саванна на его стороне и попытается его спасти, но она спокойно отошла в сторону. Лео скрутил Бессмертного и по поему предложению бросил в подвал. В темноту. К жертвам, которых бесчеловечно загубил. И это было еще не все…

Громадный резервуар, через который вода поступала в замок и была необходима для экспериментов Блэка, находился там же, в одном из подвальных помещений. И Лео сделал в нем пробоину. Вода начала неумолимо сочится и уже через пару месяцев затопит подвал до потолка. Блэк навсегда останется там. Он изо дня в день будет умирать от удушения и голода, но так и не сможет умереть…

Саванна предупредила нас, что когда в замок вернутся Стражи и те, на кого Дориан работал, они его вызволят и мы пошли на хитрость. Мы замуровали дверь в подвал, затем покрасили стену и повесили на это место один из портретов.

Никто кроме нас не знает о нахождении первого Бессмертного. Никто и никогда об этом не узнает. История Дориана Блэка закончилась в том самом месте, где и должна была по-справедливости закончиться.

Теперь же, наш путь снова продолжается, в несколько изменившемся составе, если так можно сказать. Пропало всякое очарование путешествия, оно больше не может казаться мне приключением. Есть только Лео, и за ним я буду следовать повсюду.

Возможно, прочитав мое письмо, ты задашься вопросами: что будет дальше, после моего возвращения в Византию? Уйдет ли Лео с Саванной, или мы каким-то образом, продолжим наши отношения? Моя милая… я и сама задаюсь теми же вопросами! Наши отношения — если между нами вообще что-то есть, кроме нелепого стечения обстоятельств?

Это очень странно ехать в одной машине с его бывшей! Я пишу эти строки, сидя на заднем сидении, рядом с сестрой Лео, которая задремала, и иногда поглядываю на парочку впереди. Странно, не будь я на сто процентов уверенна, что они долгое время были вместе, я бы ни за что не сказала, что между ними есть какая-то связь! Она, приложив ладонь ко лбу, смотрит на проносящиеся темные пространства за окном, думая о чем-то своем. Он хладнокровно поворачивает руль и следит лишь за дорогой, никакой задумчивости или заметных признаков потрясения. Ничего! Они будто бы и не в одной машине едут, а я просто вижу отдельные изображения, склеенные при монтаже.

Они одиноки, когда не нужно испытывать страсть.

Ах, да! Кое о чем я забыла тебе написать, а это важно. Оказалось, что дары Дориана Блэка хранятся не в подвальных помещениях, как я думала; яблоки находятся в специализированном зале на третьем этаже, о чем рассказала Саванна. Мы пытались проникнуть внутрь, но стальные решетки, требующие для открытия, ввода электронного кода, не поддались. Я видела дары собственными глазами! До рези в глазах белый зал, а посередине огромная пирамида из спелых ядовитых яблок. Они такие красные, что казалось их, облили свежей кровью!

Что это означает? А то, что запланированные на несколько лет Церемонии, состоятся, но в связи с пропажей Дориана Блэка и отсутствием у Организаторов формулы Яда бессмертия, яблоки будут, стоит баснословные суммы! Из-за них может развязаться еще одна война…

Встает вопрос, как мне объяснить отцу, что я отказываюсь от Перехода, который приближается с каждым днем? Если я расскажу ему о том, что узнала, о маме, он попытается разузнать подробности пропажи Блэка, так как ему выгодно, чтобы Церемонии продолжались. А я не могу этого допустить! Сейчас, когда я знаю, что с исчезновением Блэка закончатся пропажи людей и утихнут восстания, я не могу допустить оплошности в своем рассказе отцу.

Есть у меня одна идея, но я даже не знаю, как сказать об этом Лео! Что ж… говорить прямо сейчас не обязательно, сделаю это, когда мы окажемся на яхте.

Последний тетрадный лист. Может быть, мне удастся найти еще бумагу и написать тебе, хотя в Византии это затруднительно. Спасибо тебе, моя дорогая подруга, за то, что прошла со мной через все испытания, я верю, что однажды мы встретимся! Развязка близка и я буду думать о тебе, когда все закончится.

С любовью, Аврора.

Я чувствую себя неуверенно, когда ступаю на клонящийся то влево, то вправо деревянный пол огромной черной яхты. Что уж там говорить, я собираюсь отправиться в плаванье впервые! Слегка согнув колени — я считаю, что могу упасть в любой момент — я держусь за выступающий бортик, за которым блестят черные волны.

Честно говоря, я лучше бы еще несколько дней протряслась в машине Лео (которую он, кстати, упросил Саванну загнать в грузовой отсек яхты), чем прожить еще хоть пару минут такой качки!

Заметив, как я вцепилась в ограждение и неуклюже растопырила ноги, Лео с улыбкой предлагает мне свою помощь. Я только рада тому, что он проводит меня в мою комнату… то есть каюту! Он обхватывает меня за талию, а я кладу левую руку ему на плечи, и так мы спускаемся по небольшой лесенке внутрь.

Если в замке Блэка все было преимущественно белым, вплоть до цветов в вазах, то на яхте Смертных все черное. От непривычной мрачности обстановки, моя «морская болезнь» — как мне уже успели обозначить, начинает обостряться. Я прошу Лео поскорее проводить меня в мою каюту.

Эта оказывается крохотного размера комнатка, где почти все место занимает кровать, правда из плюсов — иллюминатор, за которым пока я вижу лишь темноту. Лео опускает меня на край кровати, словно я тяжелобольная, и сам остается стоять. Я слегка растерянна, мне уже так дурно, что я думаю, меня стошнит прямо на пол, потому, что до уборной мне, скорее всего не добежать, а делать это при нем уж очень не хочется.

— А ты позеленела, знаешь? — вымученно, наверное, забыв, что вместе с шуткой стоит улыбаться, произносит он. Думаю, он понимает, что при мне не нужно пытаться казаться сильным и бесчувственным. Пытаться делать вид, что Спартак все еще жив.

— Если ты сейчас не уйдешь, то меня прямо при тебе вырвет на платье. — подыгрываю я ему. Хотя я не далеко ушла от истины!

— Тебе нужно лечь и какое-то время неотрывно смотреть в одну точку, это немного поможет. А если нет, принесу тебе с кухни кусочек имбиря, это старый способ от укачивания.

— Ладно. — быстро проговариваю я, чувствуя что вот-вот опустошу желудок.

Лео, наконец, разворачивается и уходит. Не прошло и пары минут, как меня вырвало. Да, прямо на постель, как не ужасно! И этот малоприятный процесс длился и длился, пока, казалось, я не начала выплевывать собственные легкие. Надеюсь, что слышимость на яхте паршивая, иначе экипаж и Саванна с Лео все слышали.

Когда первый приступ закончился — в желудке просто больше ничего не осталось — я принимаю горизонтальное положение и как посоветовал Лео, смотрю в одну точку. Я выбрала иллюминатор — он черный и почти не движется. Мне вспоминается моя болезнь, почти в самом начале, по дороге в Олимп. Как же это было давно! И весело… забавно, как плохие вроде бы воспоминания, со временем, становятся дорогими.

Пребывая в каком-то отвратительном, полуобморочном состоянии, я засыпаю. Но сон мой беспокоен и длится недолго. Когда я открываю глаза, в иллюминаторе все еще темнота, но она с каждой минутой понемногу проясняется. Работает мотор, а значит, мы давно движемся к Византии.

Дико хочется пить, и я встаю с кровати. На какое-то время головокружение возвращается, но силой воли, мне удается остановить надвигающийся рвотный приступ, и я выхожу из каюты. Освещение на время ночи сделали самым слабым, мне приходится почти на ощупь искать путь до кухни.

Поплутав немного, я понимаю, что все безуспешно. Добравшись до уборной, пью прямо из-под крана над раковиной. После холодной воды, которой я не забыла ополоснуть и лицо, мне становится заметно лучше, и я даже решаюсь подняться на палубу.

Он здесь. Лео стоит на карме, положив ладони на бортик, и смотрит на звездное небо. Я осторожно подхожу к нему, с облегчением подумав о том, что не зря выдавила зубной пасты на палец и почистила зубы.

— Не возражаешь? — негромко спрашиваю я.

Он оборачивается, но я не замечаю никаких признаков удивления, точно он знал, что я приду, или ждал этого. Приглядевшись, я отмечаю, что он взволнован, точно он высказал все, о чем долгое время молчал. И я получаю подтверждение своей догадки:

— Я расстался с Саванной.

— Мы должны уничтожить оставшиеся плоды Блэка. — не к месту вырывается у меня. Знаю, что сейчас чертовски не подходящее время, но воспоминания о пирамиде яблок, скрытой решетками стоит перед глазами.

В его больших, почти таких же темных как небо глазах, есть тот самый вопрос, о котором я долго мечтала! Я чувствую его, знаю, чего он хочет.

— Будешь со мной? — словно он и не слышал моих слов.

Я замираю, не веря своим ушам, не веря даже тому, что существую! Он резко притягивает меня к себе и целует, самым страстным и чувственным поцелуем, на который только способен.

Он действительно хочет быть со мной…

Глава 17

Аврора

Как незаметно все стало обыденным и таким же, как раньше. После моего возвращения домой, отец первые дни не оставлял меня одну ни на минуту. Он рассказал мне обо всем, что с ним творилось, и как он сильно переживал, я еще никогда не видела его таким уязвимым и… старым. Папа был в отчаянии, он признался мне, что хотел пойти к церемонийместорам и просить их выделить ему самую большую группу людей, чтобы отправится на мои поиски, но благо я вернулась раньше.

Лео и Руфь после того, как мы причалили к Византийскому берегу, на время остались у знакомых их семьи, где-то на первом уровне. Я предлагала Лео свою помощь, говорила, что уговорю отца приютить их с сестрой, но он наотрез отказался, пообещав, что через пару дней, когда шумиха в городе окончательно уляжется, он придет ко мне сам.

Я до сих пор жду его с нетерпением.

В моей комнате, да и во всем доме, все так же, как и было пару недель назад, точно я выходила всего на пару часов и вот вернулась… Теперь мою голову занимаю лишь мысли о том, что же происходит между нами с Лео, и реальны ли те отношения, которые он мне предложил на борту яхты.

Забавно то, как ты меняешься, почувствовав вкус любви. Раньше, до момента, когда Лео меня поцеловал, и я поверила, что между нами действительно что-то может быть, я была озабоченна столькими важными делами! В первую очередь поиски правды о том, что случилось с мамой и братом, переживания за отца, грядущая Церемония Перехода, о которой я так долго размышляла, а еще страх перед войной в Византии и многие другие значимые вещи… Но все это вдруг перестало иметь для меня прежнее значение, точно все окружающее потеряло цвета и осталось лишь яркое невообразимое желание иметь Лео!

Как я жила до него? Как я вообще решила, что что-то чувствую? Он разбудил меня и будит каждый день, спасает и заставляет жить! Я не дура, я понимаю, что наши с ним чувства не соизмеримы. Может быть, он даже выбрал меня, только чтобы забыть Саванну, ведь ему трудно находиться с ней рядом, помня, что отчасти она виновата в смерти его лучшего друга. Мне на самом деле не важны причины, по которым мы вместе, пусть это тысячу раз глупо и сродни самообману, пусть! Я сейчас только поняла, что означают слова «нужен как воздух» — это значит, что без него я умираю!

День за днем, то проваливаясь в неглубокий сон, то резко просыпаясь ночами, я жду его. Не имею ни малейшего представления, как он свяжется со мной, как вообще найдет способ беспрепятственно подняться с первого уровня на второй, но я жду его. Никакой учебы. Никаких приготовлений к грядущей Церемонии, поиска самой лучшей портнихи, которая бы сшила мне самое красивое платье. Никаких разговоров с отцом о том, чем я планирую заниматься после Перехода, или о том, что конкретно происходило со мной после экскурсии на Окраину. Я не живу нормальной жизнью! Потому что у меня своя, новая нормальная жизнь, вся суть которой, сводится к тому, чтобы ждать Лео.

Вот и сейчас я сижу в своей комнате на кровати, обхватив колени руками, и смотрю на лежащие книги, не желая их открывать. История отвлечет меня от ожидания, и я словно предам любимого. А ведь мне осталось дочитать последний седьмой рассказ «Снежной королевы», и я узнаю, спаслись ли маленькие влюбленные…

Я продолжаю находиться в добровольном забытье, когда в дверь комнаты стучится отец и сообщает, что ко мне пришли.

Сердце подскакивает, я хочу верить, что это Лео! Но, тут же, разум мне подсказывает, что отец так спокойно не пригласил бы его в дом, а тем более в мою комнату. Убираю книги под кровать и принимаю естественное (насколько это возможно) положение скучающей домоседки.

Дверь отворяется и на пороге, наполовину поглощенная темнотой коридора, ведущего в мою комнату, стоит совершившая Переход Афина. Доля секунды мне требуется на то, чтобы осознать — это действительно она, ведь я представляла себе, что она осталась где-то там, в Олимпе или Окраине, безутешно тоскуя о Спартаке.

Но она здесь, спокойная и Бессмертная.

— Хотела тебя увидеть. — стоя на прежнем месте, сообщает подруга. И в том, как она произнесла «хотела» чувствуется фальшь. Сейчас она ничего не может хотеть!

Зачем она здесь?

— Можешь войти. — собственный голос кажется мне бесцветным: в нем нет заинтересованности. Рада ли я видеть ее? Думаю из чувств, имеющих к Афине отношение, осталось лишь слабое любопытство.

Девушка проскальзывает в комнату и присаживается на кровать рядом со мной. Вот наконец-то мы и рядом! Я хотела бы поделиться с ней своими переживаниями, разделить горе от потери нашего общего друга, но я не могу этого сделать и главная причина в ней!

Афина, такая же, как и Дориан, красивая и отсутствующая. Я вглядываюсь в ее лицо и понимаю, что она лишена эмоций, все в ней словно остыло и заснуло навсегда. Красота ее ошеломляет, я подавляю в себе инстинктивное желание, коснутся ее идеальной фарфоровой кожи. И глядя в эти наиярчайшие голубые глаза, я ненавижу ее! Она ведь даже не знает, что его больше нет. Он погиб, когда она сбежала, и Лео пришлось копать ему могилу недалеко от замка Блэка! Что же она сделала?! Она убила свою душу, за возможность жить вечно без сердца!

— Спартак мертв. — говорю я с вызовом, наблюдая за выражением ее лица. Ничего в ней не переменилось и даже не шелохнулось. Все равно, что пытаться вызвать сочувствие у покойника. — Дориан Блэк перерезал ему горло! А ты этого даже не знала…

Афина отводит взгляд куда-то за мою спину, и это не потому, что ей стыдно или неловко за себя, а потому что разговор ей не интересен. Я ведь знаю, что она что-то испытывала к Спартаку, не любовь конечно, но искреннюю симпатию и заинтересованность! Так почему же ни что в ней не взбунтовалось, когда она узнала о его гибели? Почему сердце ее, продолжая биться, остается мертвым?

— Я не стала роботом или животным, живущим инстинктами. Просто большая часть того, что происходит мне безразлична. Я помню, кто ты Аврора, и все, что связанно с нашей дружбой. — объясняется Афина, позволяя себе улыбаться. — Какая-то часть меня по прежнему тебя любит, но это больше не кажется мне жизненно важным, как и потеря Смертного.

Это произносят ее губы, вот она сидит напротив меня, и я вроде бы, даже чувствую, что отчасти она прежняя, но ощущение подмены усиливается. Я осознаю, что потеряла ее, и это происходит вдруг, неожиданно и бесповоротно. Она выбрала Переход, и он ее изменил.

— Хочешь знать, как это было? — говорит она так, словно узнала, что для того, чтобы тебя считали нормальным, нужно задавать вопросы друзьям. — Ты можешь спросить все, что тебя интересует.

Сначала я думаю послать ее ко всем чертям и, оставшись одной, продолжить ждать Лео, но потом я произношу:

— Ты совсем ничего не чувствуешь?

Афина снова отводит взгляд, но сейчас она кажется задумчивой. Затем встает на ноги и, шагая из одного угла комнаты в другой, говорит:

— Обычный вкус яблока, только, в первые секунды… на языке остается привкус металла. Солоноватый… Я и сейчас его чувствую, но с этим можно жить. Помню, что стояла там, среди тех, кто скоро как и я, станет кем-то большим, чем просто смертным человеком, среди ослепительного света огней Церемонии и думала о том, как же это будет? С физической точки зрения. В комнате ожидания, когда мы только готовились к своему выходу, церемонийместр сказал, что нужно откусить яблоко несколько раз, не меньше двух и ничего не сказал о том, что будет после. Все началось: аплодисменты, зрители, оркестр и внимание, в котором тонул каждый из нас кто спускался по лестнице в зал. Я ощущала себя избранной, богоподобной, рожденной для величия, когда видела сотни глаз, устремленных на меня, и представляла миллионы, подсматривающие за мной, с экранов своим мониторов. Идеально пышное платье…! Будущее, у которого нет границ временем…! Яблоко, наполненное ядом, два укуса… и я ощутила, что умираю.

— Было больно? — не дождавшись, что она сама продолжит рассказ, спрашиваю я.

— Больно? — кажется, что Афина искренне удивлена. — К боли с физической точки зрения, это не имеет никакого отношения. После приема яда, все сводится лишь к холоду, невообразимому, чудовищному холоду! Самое яркое воспоминание моей жизни: кажется, что миллиарды острых холодных игл пронизывают разом, каждую клеточку моего тела. Я стала льдом — вот что я думала после приема Яда. Было так холодно, что я ни о чем не могла думать, лишь о льдах, в которые, казалось, заключают мое тело и разум. А потом все кончилось… Не осталось ни боли, ни страхов, ни тягостных воспоминаний.

Я не смотрю на нее. Такое чувство, что она сказала все, что должна была, больше нам не о чем говорить. Сейчас ее приход ко мне в дом, кажется прощальным жестом, проявлением вежливости, перед долгим расставанием навсегда.

— Ты сделала то, к чему так долго шла и в каком-то смысле я рада за тебя. — как бы подводя черту под нашей встречей, говорю я ей. А сама думаю: вот бы она хоть как-то дала мне знать, что где-то глубоко, под фарфоровой кожей, в сердце, она еще хранить память о нашей дружбе и что я могу ее спасти…

Думаю об этом, и к горлу подступает ком, хочется плакать — ведь я снова теряю близкого человека, теряю безвозвратно, а у меня уже практически никого не осталось! Несу потерю за потерей, и руки мои опускаются от отчаяния.

— Не принимай произошедшее со мной близко к сердцу, Аврора. Я не умерла и не стала кем-то другим, я просто выбрала жизнь, которой мне легче всего жить. Я очень надеюсь, что ты не передумаешь на счет…

— Тебе пора! — обрываю я ее, уже услышав все, что хотела.

Она назвала меня «Авророй», а это значит кукла, сидящая передо мной, всего-навсего идеальная подделка моей старой подруги. Афина умерла. Где-то там, вблизи Олимпа, рядом со Спартаком.

Девушка, не пытаясь возразить, молча, уходит, оставляя меня наедине с мыслями и ожиданием.

Я за долгое время ощущения жизни без одиночества, снова чувствую его силу. Я — это луна, холодный кусок камня, а одиночество — огромный шар земли, который притягивает меня своей мощью, и я не в силах сопротивляться! Лежу, прижав подбородок к коленям, на просторной кровати и думаю о смерти.

Было бы лучше, если бы тогда вместо брата, с мамой отправилась в Олимп я? Я бы погибла… Чего бы тогда не было в моей жизни? Отца — да, его я сильно люблю, поэтому здесь смерть проигрывает. Не существовало бы больше тех дней потерянности и одиночества, которые я испытывала после ухода близких — в этом смерть лучше. Не было бы сегодняшней болезненной встречи с лучшей подругой, которая бесповоротно изменилась — не плохо!

И не было бы Лео — поэтому здесь нам со смертью не по пути.

Я верю в то, что ни все люди рождаются для того, чтобы писать красивые сказки, сочинять великую музыку и совершать политические перевороты, пытаясь сделать жизнь людей лучше… некоторые — к ним я причисляю и себя — рождаются, чтобы просто ждать! В этой любви, пусть и безответной, есть важный скрытый смысл, который невозможно описать словами или объяснить, если спросят. Ты просто знаешь, что нужно ждать и любить, и тогда жизнь не будет казаться напрасной.

Я лежу в прежней позе, на застеленной кровати и ощущаю, как участился пульс. Влажные дрожащие пальцы, касаются груди, точно я пытаюсь удержать сердце в грудной клетке, предвещающее мне что-то важное. Большинство такого не чувствует, но я верю что это — есть особенный сигнал моего тела и души.

Он рядом…

И тут дверь в комнату, лишенную всякого света, медленно отворяется, и я узнаю знакомую худощавую фигуру. ОН приближается и наконец-то за долгие дни ожидания, его большие, темные глаза оказываются напротив меня.

— Лео… — не веря, шепчу я, и он становится ближе.

Глава 18

Аврора

Лео стоит у панорамного окна напротив моей кровати, я сижу, подобрав под себя ноги, и смотрю на него. Мы молчим. Мне хочется улыбаться под тяжестью его изучающего, лишенного любой игривости взгляда. Точно он твердит мне: все слишком сложно, оно тебе нужно? А я улыбаюсь на это, не произнося ни слова, отвечаю: я хочу тебя.

Об этом не нужно говорить вслух, сладостное напряжение повисло в воздухе комнаты, как только Лео переступил порог. Мы играем друг с другом, оставаясь на расстоянии, но оба понимаем, что сближение неминуемо и оба этого хотим на сто процентов.

Ощущение грядущей нежности прекраснее всего, что было между нами, даже первого поцелуя. Я никогда не испытывала подобного; я хочу его настолько, что перехватывает дыхание. Нужно бы прекращать игру в «переглядки» и сказать что-нибудь, чтобы, наконец, он отошел от окна и приблизился ко мне.

А все же интересно, чего ему стоило незаметно прокрасться в мой дом? Предположу следующее: он несколько часов следил за тем, когда уедет отец, потом ждал ухода Афины и, оказавшись на платформе, ведущей к входной двери, вскрыл сигнализационный щиток. Он вполне может снова меня похитить и на этот раз увезти так далеко, что никто, ни один Страж не будет способен меня отыскать! И пусть…

Я ощущаю сладостную дрожь, наполняющую низ живота, я без конца провожу кончиком языка по пересохшим губам, я готова оказаться в его объятиях… И он наконец-то сдается.

Медленно, попеременно переставляя ноги, Лео идет к кровати, неотрывно глядя мне в глаза. Я кое о чем вспоминаю и беру в руки мультимедийный пульт. Одно нажатие кнопки и комната, в которой мы находимся, абсолютно меняется. Прозрачность окна исчезает и оно имитирует сияние звездного неба, то же самое происходит и со стенами: все превращается в мерцание ночи. Нас окружает миллиард голографических звезд! Я замираю от восхищения, когда Лео оказывается надо мной, окруженный мерцанием.

Он продолжает смотреть мне в глаза, лицо серьезное, а я про себя думаю: он размышляет, стоит ли нам совершать это? Может быть, он так серьезен из-за всех этих ужасных и трудных вещей, произошедших в последнее время, и близость кажется ему чем-то неправильным?

Или дело совершенно в другом.

Лео упирается коленями в край кровати, он готов двигаться, но я ему мешаю. Быстро перемещаюсь к подушкам, с этого места наблюдать за ним куда удобнее. Он какое-то время продолжает стоять неподвижно, затем снимает куртку, бросает ее на кресло у стены.

— Надеюсь, твой отец работает допоздна… — этой новой ноты игривости в его голосе я еще никогда не слышала, и меня это восхищает!

— Вот он удивится, обнаружив сигнализацию взломанной и дочку не одну в… — не хватает смелости произнести «кровати», такие вещи я не привыкла озвучивать.

Хотя чего стеснятся, мы уже в кровати! Ему стоит только приблизиться…

Лео нежно ухмыляется и принимается за рубашку: верхняя пуговица, следующая, другая, вижу его обнаженный торс! У него красивое рельефное тело, слегка худощавое, но мне это нравится. Он избавляется от рубашки и взглядом указывает на мою футболку, мол — теперь твоя очередь. Ничего не остается, как подчиниться.

Через голову, снимаю футболку и бросаю ему под ноги, хихикаю и тут же анализирую себя как бы со стороны: не кажусь ли я дурой? Да, я убедилась, что нужна ему, да он поднялся ради меня на третий уровень Византии и вломился в мой дом, но… очень хочется быть привлекательной для него! Сколько бы всего сложного и пугающего мы не пережили, он навсегда останется для меня недосягаемым, и я вбила себе в голову, что должна всегда быть ему интересна, насколько бы мне самой не было тяжело.

А мне тяжело, сейчас например! Мы собираемся сделать это — заняться сексом, черт возьми! — а какая-то крохотная, но настойчивая часть меня кричит остановиться. Мой первый раз, и я так долго берегла себя и знаю, что ради Лео, но я не уверенна, что он сам сейчас этого хочет, словно… словно он считает, что мы должны сделать это, будто думает, что мне это необходимо как подтверждение нашей связи. Утешение? Что-то вроде того, даже обман, не знаю, как я к этому пришла, но я уверенна в своих ощущениях, только вот остановиться сама, уже не смогу.

Лео стягивает ботинки, разбрасывает их по сторонам, снимает носки и уже готов перейти к джинсам, но заметив, что я, также как и он, избавляюсь от одежды, останавливается.

— Как ты? Пробрался к тебе в дом, раздеваться начал и даже не спросил, как ты себя чувствуешь?

Я рада, что он неожиданно остановился и спросил. Это прозвучало так искренне и заботливо, что мне захотелось его обнять. Никаких страстных поцелуев и ласок, просто обнять за то, что он есть, и за то, какой он.

— Ждала тебя. Ничего интересного. А как вы с Руфь, обустроились?

Лео присаживается на край кровати, и я присаживаюсь рядом, оказываясь за его спиной. Позволяю себе обнять его за талию. Это так естественно и приятно — быть с ним рядом, ощущать тепло его кожи, вдыхать неповторимый запах тела. Но я снова ловлю себя на том, что нужно запомнить происходящее, точно знаю, что вскоре мне останутся от него, лишь одни воспоминания… Я гоню от себя неприятные мысли, уткнувшись носом в его плечо.

— Есть крыша над головой и еда, это главное. Я не приходил так долго, потому что не мог оставить сестру одну, после того что случилось…

— Не нужно ничего объяснять. — прерываю я его и нежно, но неуклюже принимаюсь гладить по волосам, запуская в них пальцы.

Есть в происходящем между нами что-то напряженное, что-то неправильное! Я хочу касаться его, хочу заниматься сексом и быть рядом столько времени, сколько позволяют часы в сутках, но он сам… Конечно, он не скажет мне об этом… Я нутром чувствую: он принадлежит не мне! Как бы сильно я не пыталась себя обмануть, Саванна значит для него куда больше и пока что, я ничего не могу сделать с этими его чувствами к ней.

— Давай пока не будем говорить о том, что с нами происходило за пределами Византии, я не хочу просить тебя забыть свою жизнь на Окраине, или… в общем, я прошу тебя быть со мной рядом! Мне трудно говорить с тобой, Лео, ты и сам должен это замечать и все от того, что ты мне очень сильно нравишься… И я прошу тебя лишь об одном: не исчезай сейчас. Позволь мне пробыть с тобой столько времени, сколько ты сможешь мне подарить.

Я замолкаю, стыдливо отодвинувшись от него и разглядывая свои руки, только бы не видеть сейчас его лица! Я сказала, что думала — точнее насобирала слов, крутившихся в голове — зато я имею шанс быть понятой им.

— Иди сюда. — усмехаясь говорит он и притягивает меня к себе для объятий.

Я счастлива! Серьезно. В окружении тысяч голографических звезд, в руках любимого человека, зная, что у нас еще есть время — я счастлива! И думаю вся жизнь, трудная и порой кажущаяся бессмысленной, стоит того, чтобы в ней однажды появилось такое осознание истинной радости.

— А как ты вообще сюда попал? Стражи должны быть на всех магнитных кольцах! — кладя голову на его колени, интересуюсь я.

Он улыбается, и я отмечаю про себя: Лео вообще часто со мной улыбается, что конечно радует.

— Ты не поверишь. Даже не буду просить тебя предположить, как я добрался до третьего уровня! Такого ты точно представить не можешь… — интригует он.

— Да в чем дело-то, сгораю от любопытства?! — я и правда ничего не могу предположить после его слов.

— Ладно, идем! Сам удивляюсь, как меня не засекли…

Лео ведет меня за руку в холл, затем в просторную прихожую, которая в свою очередь ведет к платформе. Я смотрю через стекло на освещенную платформу, от которой к шоссе ведет магнитная дорога, и поначалу, ничего необычного не замечаю — и тут и там сверкают рекламные щитки, носятся магнитомобили, мерцают платформы других домов — но взгляд мой останавливается на красном, и я ахаю.

Импала Лео припаркована на моей подъездной платформе! Невероятно! Он приехал сюда на колесах, деля дорогу с магнитомобилями!

— Не может быть, Лео! Этого просто не может быть…

— Да все оказалось не так уж и сложно, я просто ехал по магнитным кольцам, а эти штуки, которые вы зовете машинами, были у меня над головой. Думаю поэтому меня никто и не заметил.

— Это было очень опасно! Серьезно, Лео, если бы какой-то мобиль вдруг стал неисправен и опустился бы…

— Тише, детка, я же цел! — снова ухмыляется он и обнимает меня.

Его бесстрашие и баловство передается и мне.

— Давай сделаем кое-что? — прошу я, неожиданно вспомнив двух влюбленных незнакомцев сидевших у ворот Неона и наблюдавших за посетителями. — Можешь отвезти меня, куда скажу?

Лео соглашается и, рискуя, мы отправляемся к Неону в его красной машине, незаметно для Стражей продвигаясь под общим потоком магнитомобилей. Вот мы сидим рядом, я могу смотреть на него, дышать с ним одним воздухом, могу даже дотронуться до его руки, если мне так будет угодно, а я все равно не могу поверить, что он мой! Неприятное, ядовитое ощущение — еще не такое сильное, чтобы заставить меня переживать — укореняется в душе. Все время с ним наедине и он сам — это ненадолго. Пока мы мчимся, молча глядя — он на дорогу, я на свои руки, лежащие на коленях, — я пытаюсь прогнать пугающее чувство. Появляется новый страх: если я поверю в это выдуманное мною ощущение, оно неожиданно может стать реальным! И желая сбежать от себя, от бредовых болезненный мыслей, я поворачиваю голову и смотрю на его окаменевшее лицо.

Аварийные красные огни, непрерывно горящие на том низком уровне магнитной дороги, где мы мчимся, кидают полосы на профиль Лео. Наблюдая за тем, как ничего не происходит с его выражение лица, мне становится спокойно, я ощущаю себя на нужном месте, но через какое-то время мерцание аварийных огней цепляющихся за него, вызывает во мне страх. Они представляются мне символом ухода, скорости, с которой он так молниеносно исчезает из моей жизни.

Молчание начинает тяготить, устаревшая машина, катящаяся по непредназначенной для нее дороге пугает, приступ какой-то странной, необоснованной паники овладевает мною. А он все так же молчит и смотрит на дорогу перед собой, и я уже хочу признаться ему, в своем страхе потерять его, так внезапно нахлынувшим, но мы въезжаем на платформу перед клубом.

Яркий резкий свет обрушивается на нас и мне вспоминается тот ужасный момент, когда мы хотели пересечь мост в Византию, а он взорвался. Такое сияние огней меня поражает. Зачем мы приехали сюда? — неожиданно задаюсь я вопросом и не нахожу ответа.

— Даже я наслышан об этом месте. По мне, так грязный кабак для выпендрежников! — презрительно ухмыляясь, говорит Лео, глядя на сияющие голубым неоновым светом двери клуба.

Я ничего не отвечаю, у меня нет подходящих слов. С какой целью я притащила его сюда? И почему он вообще оказался со мной рядом — ведь он меня не любит!?

Я выхожу из машины, без интереса рассматриваю толпящихся у входа молодых людей в белом. Мне никогда не хотелось быть частью их, всегда нравилось быть в стороне, как сейчас. Лео становится рядом со мной. Я думала, приехав сюда, в чуждое нам обоим место, страх перед его нелюбовью, так ясно в эти минуты проступивший, отступит, но я по-прежнему это чувствую. Смотрю на него.

Он бросил несколько оценивающих взглядов на молодежь и теперь с опаской поглядывает на край платформы в сотне шагов от нас. Там пропасть… под нами десятки извивающихся лент магнитных дорог и пустота. Надо же… как я сразу не заметила — он боится высоты, не привык подниматься так высоко, не чувствовать под собой надежной земли. Это мило. Сердцу приятно видеть его почти детский страх.

Я пытаюсь вспомнить лица тех парня и девушки, что были здесь. Ничего особенного в их чертах, дело в другом, в самом образе: они двое и непредназначенный для них мир, на который они смотрели с призрением.

Мы такие же? Мы вместе против всего мира? И хочу ли я сама этого? Вопросы крутятся в голове, но в них уже есть ответы, мне только нужно разобраться в себе и посмотреть правде в глаза.

Он меня не любит.

Но. Разве это что-то может изменить для меня? С той самой минуты как я увидела его стоя на железной дороге, я пожелала обладать им, и даже раньше! Я всегда чувствовала его приближение и его нелюбовь не способна разочаровать меня или заставить отступить.

— Есть что-нибудь выпить? — нарушаю я молчание.

Лео иронично поднимет бровь и, молча, тянется через пассажирское сидение к бардачку, достает бутылку с изумрудной жидкостью.

— Признаюсь, я всегда хотела оказаться здесь и посмотреть на это место со стороны. — говорю я, принимая алкоголь из его рук. — И вот…

Он садится на капот и притягивает меня за талию так, что я оказываюсь между его ног. Уютно. Отвинчиваю крышечку с горла бутылки и делаю глоток, но не рассчитываю, и он оказывается слишком большим; горькая жидкость обжигает рот. Я кашляю.

— Напомни потом научить тебя пить. — насмехается Лео надо мной.

Мне нравится, что время тянется долго, нравится, как его руки обернулись вокруг моих плеч и как он прижимается подбородком к моему затылку. Если он притворяется, если он не чувствует ко мне любви, тогда зачем он здесь? Зачем заставляет себя проявлять нежность, если можно было просто сбежать? Может быть, он все же что-то ко мне испытывает? Это греет мою душу.

Я отворачиваюсь от Неона и смотрю ему в глаза. Он должен понять мою тревогу, должен проявить ко мне нежность, чтобы я надолго забыла все свои переживания. Я не могу просить его словами, он в силах прочитать это по моему взгляду. Я даже решаю, что если он спросит что со мной, это будет знаком существования связи между нами.

Лео, проводит рукой по моим волосам и медленно целует, нежно покусывая нижнюю губу. Я чувствую слабость в ногах, крепче цепляюсь за его предплечья и все это из-за взрывающихся салютов в моем сердце! Есть ли большее счастье на земле, чем терять земное притяжение, стоя в его объятиях? Я люблю его! Я чувствую, что состою из одной любви к нему, и больше физические законы надо мной не властны, есть лишь блаженство любви, заменившее кровь в моем организме.

Я грешница, если обращаться к древней религии! Чувствуя его губы на своих, его язык, властно ищущий мой, я к собственному ужасу и стыду не думаю ни о погибших близких, ни о невинных жертвах, загубленных в подвале замка Блэка. Грех, но это для меня неважно сейчас.

Он целует меня, и в этом заключается смысл моего мира, если бы я могла спасти близких, но потерять его, утратить возможность встречи с ним, я бы оставила все как есть… Знаю, что так нельзя, знаю подло и бесчестно так думать, но я люблю его! Мне наплевать на саму себя! Есть только он, и ни что не способно стать сильнее меня, если Лео рядом…

— Ты любил ее? — прервав поцелуй, спрашиваю я, отчаянно, уступив приступу боли, вызванному воспоминанием о Саванне.

Знаю, что смерилась со своей безответной любовью, но это не значит, что запретила себе задавать вопросы о ней.

Лео хмурится, скулы напряжены, и руки, обнимающие меня, кажутся застывшими и не нужными. Вопрос его огорчил. Может быть им я вернула Лео к размышлениям, которые он хотел отложить в дальний ящик. Иногда я не властна над собой и над тем, что говорю!

— Это, правда, важно для тебя? — опустив голову, спрашивает он. Вид у него жалкий, как у мальчишки, которому не светит десерт из-за шалости.

Мое неожиданное рвение и ревность отступают. Я снова ощущаю себя слабой и странной. Я высвободилась из оков его рук и ног и присела рядом с ним на капот, болтая ногами в воздухе. Полностью стемнело, толпа у входа в клуб рассеялась, и на фоне одинокого неонового сияния стали отчетливо видны хлынувшие с неба снежинки.

А я и забыла, что сейчас осень. Мне было холодно и до этого момента или я ощутила, что замерзаю, только когда его руки перестали меня обнимать?

— Мне трудно говорить с тобой о правде. Трудно задавать вопросы, которые меня интересуют. Лео… просто знай, если ты предашь меня…

— Тогда ты меня убьешь? — с усмешкой перебивает он.

— Нет… если предашь, я умру. — отвечаю я робко.

Он смотрит на меня особенно, в самую глубину моей души, и благодарность, и боль перемешиваются в его ответном взгляде. Важное произошло между нами. Точно до этого момента мы были глухими, не понимали отчаянных жестов друг друга, и вдруг к нам вернулась способность слышать! Он узнал меня, и он в ответе за чувства, вызванные им во мне.

— Нам пора возвращаться. — с подлинным сожалением констатирует он. Мне нечего ему возразить.

Когда мы едем домой, Лео обнимает меня за плечи, иногда поглядывая и улыбаясь, а я с отвращением замечаю, что паника возвращается ко мне. Его объятия вызваны жалостью? Это подачка? Что было искреннего в сегодняшнем дне: его поцелуи, или явный отказ от моего тела? Когда прижимает меня к себе и закрывает глаза, он видит ее! Мы с ним — это всего лишь ошибка обстоятельств. Я проклята — может быть и самой Саванной — на неразделенную любовь. Вечно хотеть его тепла, вечно сомневаться в правде слов…

Я счастлива и несчастна, видя его застывший профиль.

Я надеюсь, что отца все еще нет дома, и он не увидит отключенную сигнализацию и не вызовет Стражей. Еще, я надеюсь, Лео захочет остаться со мной на ночь.

Мы въезжаем на магнитную полосу, ведущую к моему дому, и я с облегчением вижу, что свет на подъездной платформе не горит. Отец задерживается на работе, должно быть из-за усиленной подготовки к предстоящей через шесть дней Церемонии. На которой и я должна бы присутствовать…

Лео молча провожает меня к входу, идет следом в комнату и кажется совсем не переживает о том, что отец может быть где-нибудь поблизости.

Мы стоим в темноте, у моей кровати, не решаясь, касаться друг друга; я жду его действий, а он вижу, хочет что-то мне сказать, но медлит. Я боюсь одного: сейчас он извинится за то, что пришел в мою жизнь и, попросив все забыть, уйдет навсегда. От этой мысли я готова разрыдаться. Я лихорадочно обдумываю, как поступлю, если это окажется правдой. Я буду умолять его остаться! Повисну мертвым грузом на шее, кинусь в ноги, но не отпущу его от себя!

— Аврора… — начинает он, но слова даются трудно, точно не принадлежат ему. — Я должен признаться: я хотел тебя оставить, хочу…

Сердце уходит в пятки, моя душа безмолвно кричит, но как назло я окаменела и, ни одно из моих действий, что я решила совершить, уже не произойдет. Сейчас он скажет, что уходит, и я позволю ему…

— Хочу… потому что со мной тебе будет труднее, чем без меня. Понимаю, как это глупо звучит, но в этом есть смысл! Только вот я не хороший парень, я эгоист, я уже не смогу тебя оставить! Поэтому… Ты сбежишь со мной? Навсегда, оставив Византию в прошлом и всю жизнь, которая была у тебя до меня.

Он берет мои руки и пристально смотрит в глаза, точно оценивая, дрогнет ли во мне что-то, испугаюсь ли я. Но я не испуганна, он и представить не может, с какой легкостью я прощусь с жизнью в Византии, с достатком и мечтами, ради него! Он подарил мне то, о чем я и мечтать не смела — жизнь с ним!

Стоя в темноте, держась с ним за руки и зная, что мое «да», навсегда изменить судьбу, я думаю лишь о времени, которое нам отведено. Он эгоист? Ну, так и я тоже, в отношении его! Мне мало с ним каждой секунды и будет мало всегда. Я неожиданно осознаю, что хочу вечности с ним, я желаю бессмертия для нас двоих. И эта идея уже не пройдет. Мне нужно поглотить его, растянуть время, защитить от смерти нашу любовь и даже если он еще не любит меня, за сотни лет, что будут нам отведены, я привяжу его к себе.

Я принимаю важное решение. Позорное и гадкое по отношению к памяти о людях, отдавших свои жизни. Я соблазнилась мыслью о вечности с ним, я готова отведать плод Дориана Блэка, если это дарует мне Лео навсегда! Я хочу стать Бессмертной! Я хочу обратиться вместе с ним, отвергнув принципы, которыми жила все это время.

Так не поступают хорошие люди, не предают справедливость ради личной выгоды, но я поступлю!.. Мама погибла, пытаясь остановить бесчеловечный ритуал, который я хочу совершить, брат погиб по той же причине и тысячи невинных людей. Я видела ужасы, произошедшие по вине Блэка собственными глазами, я всегда знала, что откажусь от бессмертия! Но… ради любви, я готова предать и целый мир.

— Я согласна. Пойду за тобой, куда ты скажешь.

Он обнимает меня, тянется к моим губам, дабы скрепить наш договор поцелуем, а я отстраняюсь. Прошу его идти за мной.

Когда мы останавливаемся в кабинете отца, я не знаю с чего начать, как объяснить ему свое решение и желание. Меня страшит гнев, который я могу вызвать в нем своим предложением. Поэтому захожу издалека.

— Когда я пропала, отец испугался, что может потерять меня навсегда, и забрал кое-что ценное у церемонийместоров… Это, конечно же, незаконно, но Организатору позволено многое. — я указываю на подсвеченный красным сейф, вмонтированный в стену над письменным столом. — Яблоко бессмертия здесь, и я хочу предложить тебе вечность.

Что-то неопределимое на секунду вспыхивает во взгляде Лео, что-то отчасти похожее на разочарование. В нем точно нет гнева, отвращения к моему бездушному предложению. Наверное, его с огромной натяжкой можно назвать побежденным. Он точно не ожидал от меня подобного, только не после того, через что нам пришлось пройти! Но это ничто, мы справимся, главное ему согласиться!

— Лео, пожалуйста… я знаю, что безумна, знаю, что по законам веры, которая у тебя есть, я чудовище и лишена души, но я прошу тебя… стань Бессмертным ради меня!

Глава 19

Лео

Вот она, перед моими глазами, огромная, сверкающая Византия, точно королева, подпустившая меня к себе слишком близко. Сколько раз я сидел на берегу у моста и восхищался этим городом, сколько раз представлял какой он изнутри, и как пахнет воздух, которым здесь дышат. Я Смертный, я противоборствующая сторона, но Византия пленила меня окончательно, хотя признаться в этом, я могу только себе.

Этот величественный город, точно живой организм, я слежу за его действиями и звуками с замиранием сердца. Жизнь на Окраине могу сравнить с жизнью в темноте, где я был словно лишен одного из чувств мироощущения, здесь же, в моем восприятии появилось что-то, способное расширить мой кругозор. Может быть какие-то новые, не узнанные мною до этого мечты, о которых я и не задумывался, выживая за пределами Византии?

Кем я был, кто я есть сейчас? Один из бедняков, борющихся за еду. Один из толпы бедолаг, не имеющих права мечтать. Ничего сверх меры. Никаких эгоистичных желаний. Ничего для себя! Борьба за борьбой, долгие темные дни, цель которых всегда была одна — выжить.

И вот, пытаясь обнять взглядом сверкающий миллиардами огней город, я словно впервые за всю жизнь прислушался к робкому голосу внутри себя. И оказалось, что я не просто животное, готовое убивать за еду. Я человек. Я личность. И у меня есть эгоистичные желания.

Смотря с высоты второго уровня на открывшуюся взору панораму ночной Византии, признаюсь честно, я не думаю ни о Саванне, ни об Авроре. Мне тяжело углубляться в размышления о том, что происходило между нами и о том, чему только суждено произойти. Я вспоминаю о своем друге.

За долгое время, оставшись наедине с собой, в огромном городе, который был моей мечтой, я представляю Спартака рядом с собой, его улыбку. Он был бы рад снова оказаться здесь после того, как его семью изгнали, это стало бы своеобразной победой.

Теперь остался только я. И я посвящаю свою победу ему.

Говорил ли я всерьез, предлагая Авроре сбежать со мной навсегда? Да, в тот момент, когда она смотрела на меня своим опьяняющим, соблазнительным взглядом — силы которого и сама не знает — я говорил искренне. Я и сейчас понимаю, что мы можем сделать это. Попытаться стать счастливыми вдвоем…

И только когда она предложила мне бессмертие, одна из нитей — одна из главных — будто оборвалась во мне. Я увидел в ней то, чего не замечал раньше, то, что в каком-то роде испугало меня, то, что есть и во мне самом. Готовность на все, чтобы привязать к себе человека.

Она так влюблена… И я задумался, хочу ли я такой любви от нее?

Я знаю, как должен любить мужчина, как умеет хотеть девушку и добиваться ее, но не знаю, что делать, когда все наоборот, когда хотят добиться моих ответных чувств. Свободный белоснежный город, соревнующийся в сиянии со звездным небом, натолкнул меня на важные мысли, разбираться в которых я не решался до этого момента.

Оставим мысли о Саванне в стороне. С ней мне еще не скоро предстоит расстаться. Лихорадка охватывает мою голову, когда я думаю об Авроре. Как неприятно признавать, но наш путь подходит к логическому завершению, и либо мы остаемся вместе (что, абсолютно возможно, прими я сейчас решение сбежать), либо я встаю на сторону Саванны. А это погубит Аврору…

Аврора. Так внезапно ворвавшаяся в мою жизнь, изменившая ее, научившая меня чувству, которого я не знал в себе прежде. Она навсегда останется для меня внеземной, странной и притягательной. Я не признавался поначалу даже себе, что очарован ею, пугал ее, унижал порой, и запретил себе считаться с ее любовью, но она приручила меня!

Я представляю, каким она видит меня: главным героем одной из книжных историй, мужественным и жертвенным. И, конечно, Аврора уверенна — что бы ни случилось, я всегда спасу ее, и любовь победит.

Хорошо, что она не видит сейчас, как я ухмыляюсь.

Я благодарен ей за чувства, но мне чужда их сила. И все оказывается гораздо проще, если отвлечься от происходящего и потратить время на размышления. Я ее не люблю. Вернее люблю, но не той любовью, какой бы ей хотелось. Между нами возникла связь, она развивалась во время путешествия и даже достигла своего пика, когда я предложил Авроре стать моей, только вот сделал я это не по своей воле…

Зачем лукавить самому себе, я имею представления, чем все закончится. И могу себе представить, что случится с Авророй, когда она увидит мое истинное лицо, когда вся правда обрушится на нее безжалостной лавиной.

Время близится, встреча назначена на два ночи на первом уровне у свалки машин, и я узнаю, как мне поступить дальше. Я спас Руфь и ничего важнее этого не было, сейчас она в безопасности, и я сделаю для нее куда больше, но для этого мне придется предать свою совесть и честь. Значит, так тому и быть! Я не робот. Не безликий воин из легиона.

В машине ко мне снова возвращается воспоминание об Авроре, о том, как не больше часа назад она была здесь и то, с какой нежностью и желанием смотрела на меня. Это подкупает, не может не подкупать! И если она решит, что поступки, на которые я шел и на которые иду, даются мне легко, она будет не права. Все решения, принятые мной и неким образом задевающие ее, ранят и меня. Но я уже не могу по-другому…

Черт возьми, это точно знак! Что я вижу, на полу!? Смятый клочок бумаги… Она оставляет их за собой, словно хлебные крошки, ведущие по важному пути. Точно она желает, чтобы я ее искал, не терял из виду никогда, спасал ее, если понадобится и всегда знал, что она меня ждет.

Пришло время попрощаться навсегда.

Если что-то пойдет не так, или план с треском провалится, я должен оставить Авроре что-то после себя. Слишком, слишком жестоко уходить навсегда, даже не попрощавшись! Поэтому я сделаю это, знакомым ей способом.

Рыскаю в бардачке среди всевозможного мусора, начиная от конфетной обертки и заканчивая гаечным ключом, нахожу обломок карандаша. Смотрю на время. У меня есть еще приблизительно полчаса, чтобы добраться до назначенного места встречи. А как сделать так, чтобы прощальная записка от меня попала Авроре в срок? Есть одна мысль… Тот влюбленный в нее блондин!

Итак… Я знаю, чем все может закончиться, поэтому могу писать, будто все уже произошло. И главным смыслом написанного должно стать слово прости.

«Если ты сейчас держишь в руках этот листок (кстати, он твой, я нашел его в машине, после нашей поездки к Неону), если ты нашла в себе силы прочесть, значит я уже далеко… Это значит твое сердце — руины и единственное, что приходит тебе в голову, когда ты вспоминаешь обо мне — это боль…»

Через десять минут последнее сообщение от меня к Авроре готово, и я еду по магнитному шоссе, ведущему на первый уровень.

Все время пути я тренирую себя на хладнокровность, мне больше нельзя с теплотой думать о византийке, иначе ничего из задуманного не выйдет. Хотя одна мысль о грядущем, меня периодически беспокоит: не играла ли Саванна в тройную игру? Изначально у нее был сговор с Блэком, но параллельно она вела дела со мной, запутывая все до такой степени, что правду найти, будет сложно даже ей самой. А что если, она играет и против меня? Ведь она до последнего молчала, зная о местонахождении Руфь. С Саванной никогда не угадаешь, кого из игроков она ужалит.

Вновь добираюсь до пункта назначения незамеченным Стражами. Останавливаюсь у высокого металлического забора, за которым гниет отжившая свое техника. В темноте ночи оглядываюсь на территорию первого уровня и с досадой отмечаю разницу между тем, где я только что был, и где оказался.

Я думаю, люди здесь живут даже хуже, чем жили мы на Окраине, у нас хотя бы была свобода, и мы могли биться за нее. На первом уровне Византии люди подчинены власти, и вся цель их жизни сводится лишь к одному — ублажению нужд богачей.

Я бы предпочел умереть, чем день за днем быть кому-то слугой. Неужели народ первого уровня никогда не думал о восстании? Где их воля, желание обрести свободу? Чудовищное место! Они отправляют сюда стариков, отдавших жизни на служение городу, так и не успевших совершить Переход. Люди без судеб, без мечты, утратившие молодость и шансы на достойную старость, все они здесь! Кроме того, любая из проживающих на первом уровне девушек должна быть готова к тому, что однажды к ней придут представители закона и потребуют отдать ребенка одной из Бессмертных пар, так как своих они иметь не могут. Чудовищно! И ведь детей отдают… Нет, эти люди точно другие, что-то неправильное, до омерзения жестокое поразило весь город, добралось до корней.

Есть ли на земле такие места, где человеку без денег может быть спокойно? Ответ знают все. Людям никогда не было покоя и уже не будет… Мне нужно помнить, что я единственный, кто поможет мне выжить и не оказаться в месте, подобном этому!

— Иногда мне кажется, что в твою голову встроены часы. Безукоризненная пунктуальность. — отрывает меня от размышлений голос Саванны. Она наклонилась к полуопущенному стеклу с водительской стороны, будто прося ее подвезти.

Я смотрю на нее. Так, как смотрел несколько лет назад, в момент нашей первой встречи. Я чувствую себя псом, принесшим хозяину кость. Только хвостом не виляю. И вот о чем думаю… может у нее есть какой-то прибор, которым она переключает мое настроение? Я не любил ее, когда находился с Авророй — клянусь всем — а теперь, я не представляю как жил без нее.

Она выпрямляется и привычным жестом откидывает тяжелые черные волосы за спину. Выхожу из машины и становлюсь напротив нее. Ну, что за новость она сейчас на меня вывалит?

— Первое, я хочу тебя поблагодарить за проделанную работу. — формальным тоном говорит она, без тени эмоций на лице. Внутри меня все сжимается, точно она хочет попрощаться. — Ты выполнил первую часть договора, украл девчонку и заставил ее папашу поволноваться и… это возымело успех!

На последних словах губы Саванны расходятся в улыбке и в этот момент она больше всего похожа на обычную, милую девушку, которой подарили самый желанный подарок на свете. Невольно, ее настроение передается и мне, отчего я позволяю себе обнять ее за талию.

— Я в списке, Лео! Я участник предстоящей Церемонии! Все что мы делали, риски на которые шли, наконец-то оправдались! — Саванна взвизгивает, обнимает меня и несколько раз целует в губы. Меня пробирает дрожь от ее поведения; чтобы искренне обрадоваться, ей понадобилось всего-навсего добиться бессмертия. — Ну, что ты молчишь, разве ты не рад? Или дело в девчонке?

Саванна мрачнеет, и я даю руку на отсечение — погода следует ее примеру. Высоко над крышами Византийских небоскребов, гремит гром, а за ним вспыхивают бело-голубые молнии. Погоде надоело что и без того выкрашенный в белое город, наслаждается еще и чудесным первым снегом, поэтому она вознамерилась обратить все в грязь.

— Византийка не причем. Она предложила мне бессмертие. Думаю, если бы понадобилось, отдала бы свое яблоко.

— Тогда в чем проблема? Почему ты так переживаешь из-за нее, она просто материал для достижения наших целей! — гневается Саванна.

— Прекрати, она ничего не значит. — нагло вру я Саванне прямо в лицо. — Я переживаю о том, получится ли задуманное.

— Лео, Лео… Я позаботилась о своем будущем, теперь очередь за тобой. Чего ты хочешь на самом деле? Если ты выберешь ее, я даю тебе обещание — а они ты знаешь, имеют вес — ты никогда меня не увидишь.

Я молчу, смотря вдаль, на темнеющее, то снова озаряющееся пламенем небо. И понимаю: я на перепутье. Мне не угодить всем, я могу либо покориться голосу совести, умоляющему меня выбрать Аврору, либо навсегда обрести тишину, согласившись на все, что предложит Саванна.

— Итак… Мой совет тебе перед началом всего — убей девчонку! Иначе, ты сделаешь ее жизнь невыносимой, потому что девушка с разбитым сердцем — это убийца без страха.

Глава 20

Саванна

2 года назад.

Лу — симпатичный парень, я могу трезво оценить его внешность, если не думать о том, которого встретила вчера. Тот худощавый, большеглазый, опасный, лишь встретившись взглядом, мы поняли, что сделаны из одного теста. Но Лу, мне и не нужно любить, только обольстить и заставить работать на меня. У него есть быстроходна яхта, и он знает византийские воды как свои пять пальцев — нужный человек. И он не сможет устоять передо мной, никто не может!

Когда я подхожу к причалу, громадная черная лодка возвышается надо мной с таким величием, будто я пришла просить у нее милостыню. Красивый корабль. Буду рада иметь такой в арсенале.

Сверкающий борт яхты слепит глаза, и я щурюсь, когда Лу приветствует меня и спрашивает, не хочу ли я подняться. Я с улыбкой подаю ему руку, и он помогает мне ступить на палубу. Лу что-то чинит, черные разводы доходят до самых плеч, лицо и шея в поту. Красивая фигура. Но во мне ничего не происходит по отношению к нему, это всего лишь холодный расчет.

— Ну и денек! — сетует он, но сам с улыбкой поднимает голову к солнцу. — Может, искупаемся?

Я отказываюсь. Он заметно разочарован, но он и не подозревает, что впереди его ждет большее удовольствие.

— Может, посидим в каюте, там прохладно. Умираю от жары! — закидываю я наживку и Лу, конечно же, клюет.

Влюбить его в себя, чтобы яхта была всегда в моем распоряжении, вскоре мне придется на ней бежать с Окраины, когда восстание начнется! И чтобы все шло по плану, необходимо потерпеть…

Лу — мужчина без манер и правил, как только мы оказываемся в каюте, он сразу же кидается меня обнимать. Не смыв грязь с грубых, мозолистых рук. Целует плечи… Я и не думала, что будет настолько противно!

Он даже не замечает, что я не реагирую на его ласки, стою как кукла, пока он сдирает с меня одежду. Может это его даже раззадоривает — моя пассивность? Лу швыряет меня на кровать и, скинув штаны, ложиться рядом.

Когда все заканчивается, я продолжаю лежать без движения, даже не пытаясь делать вид, будто слушаю глупые, романтичные речи Лу. Я представляю себе, как эта самая комната, в которой мы находимся, сгорит. И вместе с ней сгорят и неприятные воспоминания о вынужденной близости.

Когда-нибудь, шикарный черный кораблик, так не приветливо меня встретивший — будет в огне и огромные пробоины от взрыва, отправят его на дно.

Мой удел стоять на коленях! Всегда держать голову опущенной, а взгляд иметь кроткий и жалостливый. Я убеждала себя из года в год, с момента осмысления — нужно быть как все, довольствоваться тем, что имею и ни в коем случаи не забивать голову неблагодарными мечтами о том, как все могло бы быть по-другому.

Я менялась. С взрослением — думаю, началось это приблизительно в шестнадцать — и с каждым новым прожитым днем, мрачная, непокорная сила крепла во мне. Сила эта эгоистичная, пугавшая поначалу и меня саму, но я отдалась ей как в благородные руки спасителя. Она изменила мое отношение к происходящему в моей жизни и за ее пределами.

Я зло. Для большинства, кто однобоко смотрит на вещи и руководствуется устаревшими, никого не трогающими принципами — я служитель дьявола, этого мифического мастера, которым большинство прикрывает собственные пороки, рвущиеся наружу. Нет дьявола, но есть я!

Когда я приняла решение вырваться из осточертевшей жизни на Окраине, когда вообще поняла, что такая жизнь мне осточертела…? Сразу и не отыскать в памяти этого переломного момента, полагаю, все сводится к моей семье. Нет, это не история про бедную сиротку, которая прозябала в нищете и обозлилась на весь мир настолько, что продала свою душу, лишь бы выбраться из тьмы нищеты. Все с точностью наоборот. Они, моя семья — указали моим желанием куда следовать.

Мать, отец, двое братьев, сестра, старая бабка и я, мы все жили под одной крышей, деля пространство, словно крысы нору. Не бедствовали, но я всегда ощущала потребность уйти от такой идилличной жизни, отделиться, стать кем-то большим!

Я не высказывала своего презрения родным, не демонстрировала плохих черт характера, я просто существовала в одном пространстве со своей семьей, но никогда не была частью общего духа. И они знали, что я другая. Когда в восемнадцать я ушла из дома без объяснений, никто не отправился на мои поиски, не стал расспрашивать соседей и моих знакомых, где видели меня в последний раз… думаю, моя семья почувствовало облегчение, когда я исчезла.

Пропавшая без вести — мне нравилось так мысленно себя называть, в этом было что-то незаконченное, таинственное, бесконечное. Оставив отчий дом, я отправилась в самый центр Окраины туда, где хоть что-то происходило! На пути мне встречались разные люди, чаще всего мужчины — а у них всегда есть определенные потребности, как говорила мама — но никто из них и пальцем меня не тронул.

Эта власть…это влияние, бывшее во мне всегда, направляло меня в пути и служило щитом от посягателей.

Чего я искала, к чему, наконец, приняла решение стремиться? Тогда, думаю, я и сама плохо представляла, но сила вела меня, и я смело следовала ее направлениям.

Я познакомилась со Старейшинами, вошла к ним в доверие, рассказав неимоверно печальную историю о страданиях моей семьи от гнета Стражей. Притворилась потерянной и нуждающейся в защите. И они меня приняли! А получила я от этой близости со Старейшинами Окраины следующее: полную — насколько это возможно — историю Дориана Блэка, детали расположения его замка и того, как некоторые пытались проникнуть туда. И самое главное — я узнала о страхе Смертных, вызванном пропажей людей.

Внутреннее ли чутье или же скрупулезная мозговая деятельность подсказали мне, что массовая истерия будет только расти и скорее всего виной тому Дориан Великий. Поэтому я, не спеша, осваиваясь на Окраине и, подыскивая нужных людей, лениво придумывала план, как лучше всего заполучить желаемое.

А возжелала я бессмертия!

Денег на Церемонию Перехода мне было не найти, не воровать же и не отобрать у бедных, трудолюбивых жителей Окраины. Был возможен лишь один способ добраться до плодов Блэка — подойти к нему вплотную. Но это оказалось куда сложнее, чем я могла предположить.

Что я сделала? Как успела нагрешить в начале своего зловещего — по меркам большинства — пути?

Я породила бунт. Все дело в знаниях, слухах, домыслах, стоит отыскать лишь крупицу правды, как из нее вырастит громадная небылица. Я непрестанно шептала болтунам в городе о том, что назревает восстание, что Олимп уже охватывает бунт, и дело медленно движется на Окраину. Постепенно, но неминуемо пожар разгорелся!

Начали бунтовать, бежать, кидаться на Стражей, а я смотрела на все со стороны и готовила следующий пункт плана для исполнения. Оставалось найти человека, которого бы я очаровала настолько, что не сомневалась бы в его преданности ни на минуту и доверяла во всем.

Но встретила я Лео. Силы небесные, угораздило же меня так вляпаться, так просчитаться! Если бы на его месте тогда оказался кто-то другой, все было бы проще и почти безопасно. Но на той пьяной вечеринке был он, а я хотела забыться на время, оставить все планы, хотя бы на одну ночь, за спиной. И в толпе увидела его…

Глупая, до встречи с ним я пребывала в полной уверенности, что это женщины всецело подчиняют себе мужчин, а те в свою очередь, как псы на поводках, следую за нами, только помани. Но выходит, я ничего не знала о жизни, о собственном сердце! Встретившись с ним взглядом, я поняла, что обольщу его, но если сделаю это, сама буду прикована к нему. Изначально я пыталась избегать его взгляда, старалась вспоминать о том, что выбрала для себя важным, но когда он подошел ближе, я забыла обо всем. Мы столкнулись. Две кометы, горящие в пламени и гибнущие от этого.

Роковая ошибка. Он стал моим соучастником, я посвятила его в те детали плана, в которые посчитала необходимым посвятить, но не больше. И сделать это мне пришлось жестоким путем…

Это я сдала Стражам семью Лео, указала на них. Конечно, я знала, что он бросит все силы на то, чтобы спасти сестру, ее он любит безмерно. И он, к сожалению, помимо главной любви моей жизни, стал еще и нужным винтиком в механизме задуманном мною.

Добившись встречи с Дорианом Блэком, я посвятила его в свой выдуманный план, пообещав Бессмертному свободу и власть над Олимпом и Византией, для начала. Загнанный в угол, раб — трудящийся на правительство, помешавшийся человек, он с легкостью верил во все, что я ему плела, но он и не подозревал — главной целью всегда оставался отец девчонки, по иронии судьбы имевший больше влияния, чем сам создатель бессмертия!

Лео нашел свою сестру — это же главное!? Но сейчас он недоволен. Нет… я не могла в нем ошибиться! Его характер — сталь, его любовь ко мне — сильнее любой магии, если бы та существовала. Тогда почему же он жалеет византийку? Не могло ведь случиться так, что он полюбил ее, а его чувства ко мне были болезненным обманом…!? Два года назад все началось и в начале моего пути я представить не могла, что буду сражаться за сердце мужчины! А сейчас, дошло до того, что я обдумываю различные ухищрения, которыми смогла бы его удержать. Я!? Борюсь за его любовь!?

Да. Да, да, да! С собой можно быть честной — Лео важнее всего на свете, важнее бессмертия, которое без него теряет свой смысл. Почему судьба так коварна? Я думала, что держу ее на привязи, диктую собственные правила, а оказывается — она просто ждала момента, когда сможет посмеяться мне в лицо. Столько лет потратить на достижение самой важной цели и вдруг понять, что без любимого человека она мне не нужна!

Что же делать?.. Зайти дальше — шепчет неведомая сила, как и я шептала глупцам, распаляя пламя бунта среди жителей Окраины. Или… Или забыть о нем навсегда, бросить его, уничтожить и тело его и воспоминания о нем! Помнить лишь то, что важно для меня одной, поступать так же, как всегда поступала — эгоистично и хладнокровно.

Он ведь предает меня каждый раз, когда смотрит на нее с недопустимой нежностью и сочувствием! Он не готов признаться себе самому, что игра в возлюбленных захватила его, и она теперь не просто инструмент для достижения цели. Лео больше не нужно спасать сестру, больше не нужно помогать мне, достигать желаемого, ему больше не нужно любить меня! Если он выберет Аврору, то просто уйдет… А я останусь одинокой навечно, потому что больше не в состоянии никого полюбить. Бессмертная. Обреченная.

Я должна его удержать! Или навсегда проститься, убить его, притупив боль Ядом, лишающим чувственности…

Мысли бьются в голове, как в лихорадочном припадке, это впервые со мной с момента моего рождения. Мне нужно придумать что-то, нужно принять решение, иначе я сойду с ума! Но что мне выбрать: его смерть или отказ от бессмертия и обычную жизнь? Вопросы поставлены именно так, жестко и бесповоротно. Не у кого спросить совета, да я и не последую ни одному, прозвучавшему не из моих собственных уст! Время впервые осязаемо, я могу чувствовать его быстротечную, неумолимую скорость, я все потеряю, если сейчас же не соберусь!

Мысль приходит как вспышка. Бам! Черная яхта, каюта в огне, пробоина…

Мне жаль Лео, жаль искренне того что с ним произойдет, что я с ним сделаю! Очень, очень жаль — но я должна убить его. Убить на глазах у девчонки.

Глава 21

Аврора

Мне хочется сбежать из комнаты, трудно притворяться, что я заинтересована, когда отец то и дело поглядывает на меня, следит за выражением лица. Я стараюсь удерживать улыбку как можно дольше, с периодичностью в несколько минут изображая восторг.

Все дело в том, что я еще не сказала ему об отказе от Перехода, и он пригласил стилиста и дизайнера платьев к нам в дом, чтобы я выбрала наряд для моей грядущей Церемонии. Папа точно придет в ярость, если я объяснюсь с ним! Будет проводить со мной долгие, нудные беседы, с целью переубедить. Он изведет меня, как изводил маму, так или иначе, добившись какого-то результата!

Нужно знать моего отца, прожить с ним несколько лет под одной крышей, когда двери дома закрыты на все засовы, и он может не бояться быть собой. Он не тиран, никогда не поднимал на нас руку, но работа отложила отпечаток на его характере. Организатор Церемонии Перехода — таких людей в Византии всего пятеро и он один из них. Он жесткий, бескомпромиссный в принятии решений, и он никогда не позволит и тени пасть на его репутацию.

Дочь организатора Церемонии, вдруг отказывается от принятия Яда бессмертия? Исключено! Отец всегда в центре внимания, он марионетка, безусловно, но он и руководит другими куклами. Если его карьера внезапно разрушится, это повлечет за собой и другие обвалы, а это в свою очередь может привести к исключительно опасным последствиям. Самый простой пример — слухи о самом главном Бессмертном, Дориане Блэке, они привели к бунту. И как было бы не удивительно, но мой отец в данный период времени важнее Блэка, поэтому я не представляю, как объяснить ему свое решение.

Очередь третьего туалета. На этот раз в центре гостиной появляется струящееся платье с закрытыми плечами, оно имеет слегка желтоватый оттенок, что очень заметно в сравнении с двумя предыдущими, идеально белыми. Я позволяю себе слегка нахмурить брови и сморщить губы, давая понять отцу, что не заинтересовалась им.

Вообще ни одним из них!

Папа щелкает пальцами и маленькая, темноволосая девушка-дизайнер уходит с передвижным манекеном готовить следующий наряд. Я отворачиваюсь, смотрю в окно с правой стороны.

Как отец может заставить меня принять Яд? Если он поймет, что уговоры не сработали, применит ли силу? Представляю это — двое стражей заводят меня в зал Церемонии, а третий разжимает челюсти и запихивает яблоко. Они что, и прожуют за меня в таком случаи?

Нет, так он не поступит на глазах у сотни присутствующих и миллионов телезрителей по всему миру, но он может заставить меня принять Яд еще до начала Церемонии! И я не смогу противостоять ему.

Нужно бежать немедленно! До Перехода осталось два дня, если отец усомнится в моем решении стать Бессмертной, он сделает это насильно, для него слишком многое поставлено на карту. Речь идет о репутации Византийского правительства!

— Папа, я тут подумала — мне больше всего нравится первое! — изо всех сил изображая восторг, обращаюсь я к нему. Улыбка точно прибита к моим губам. — Я решила, мы берем его.

Миниатюрная девушка уже успела выволочь на центр гостиной манекен в очередном наряде, но на моих словах с улыбкой разворачивается, чтобы уйти.

— Ты уверенна? — слегка озадаченно спрашивает отец. Просто он один из тех многих мужчин, которые считают, будто красивая вещь способна изменить настроение девушки к лучшему.

— Оно мне нравится, правда. — я отвечаю поспешно, не находя в себе больше сил лгать. Нам с ним нужно объясниться, или хотя бы оставить на какое-то время тему Перехода.

Посторонние уходят, и дом снова наполняется нашим с отцом одиночеством. Он идет в кухню, выливает в стакан остаток виски и, не садясь на стул, задумчиво смотрит в широкое окно. Теперь он делает так гораздо чаще; покидая комнату, мыслями уносится куда-то далеко. Я хотела бы думать, что он вспоминает маму, хотя бы ее, точно не Дио. После гибели брата, мы заговаривали о нем всего несколько раз, и это всегда заканчивалось слезами отца, после чего папа становился, будто старше на несколько лет. Единственный, горячо любимый сын — тема, способная выбить моего отца из колеи.

Мама — другое дело. Когда вечерами он не был занят на работе допоздна и когда не напивался в одиночку, сидя напротив окна открывающего панораму Византии, рассказывал мне разные истории из их юности. Почти никогда о взрослых годах их совместной жизни. Коротенькие, забавные воспоминания о двух влюбленных людях, живших в достатке и бравших от огромного города все возможное. Мне всегда было легко после этих историй, они не были поучительными или способными пробудить во мне печаль. Обычные воспоминания, о людях, будто бы и не знакомых мне.

Что бы я ни узнала о проблемах между мамой и отцом в последние годы ее жизни, я никогда не усомнюсь в том, что он любил ее и любит до сих пор. Эта горечь, заметная невооруженным глазом, выражаемая в его долгой задумчивости и уходе от себя — говорит мне о любви. Он до сих пор ужасно по ней тоскует, так, как только умеют тосковать взрослые люди. И невысказанность правды, делает его печаль еще сильнее.

В этом я могу ему помочь.

— Почему она оставила меня с тобой, а сама отправилась к революционерам? — льется мой голос, когда я оказываюсь за спиной отца.

Папа оборачивается, не полностью, так чтобы зацепить меня краем глаза и снова отворачивается к окну. Я дам ему какое-то время. Мне больше не нужно от него никакой истины, правдивой детальной истории о случившемся, я всего лишь хочу поговорить с отцом, как говорят с родным человеком, разделяя его скорбь.

Молчание затягивается, но сделав последний глоток алкоголя, отец заговаривает далеким еле слышным голосом:

— Она всегда была лучше, чем я думал. Твоя мама. Знаешь, кого она мне напоминает, какой была, когда я ее встретил? Как твоя подруга, Афина! Красивая, слегка высокомерная, с хорошим воспитанием и светлым, обеспеченным будущим. Я и представить не мог, что однажды мы поженимся, да еще и детей заведем! Я полюбил ее за красоту, что тут скрывать, со всеми мужчинами так. Но она оказалась куда сложнее, добрее, я не знал, насколько она прекрасна внутренне. Твоя мама научила меня видеть то, к чему я всегда был слеп. — отец берет паузу, сглатывает ком подступивший к горлу и продолжает, уйдя глубоко в себя. — Теперь я вижу, что ты как она, с годами, вы почти неразличимы. Мы не были идеальными, Аврора, больше всех был не идеален я. Я жил только своей работой, отдавал все ценные минуты жизни с вами этому треклятому городу, позволяя самому настоящему злу твориться вокруг меня. В тот день, когда твоя мама собралась уйти от меня, забрать тебя и Дио… я разозлился! Она просила, требовала, умоляла забрать вас с собой, но я не позволил вам и шагу ступить из дома! Ночью она собрала вещи, забрала брата из его комнаты, и пошла за тобой, хотела сбежать тайком, но ты в ту ночь забралась ко мне, и уснула на моих руках… Она хотела увезти вас обоих, но не посмела тогда войти в спальню и выкрасть дочь из отцовских рук. Вот так! Вот и вся великая тайна, вся история…

Я не плачу, хотя с первых его слов думала что разрыдаюсь. Внутри меня опустошение; когда ничего нет, тогда и нечему болеть. Отец же выглядит поверженным; тяжело опускается на стул, расстегивая еще одну пуговицу рубашки.

Она не смогла выкрасть дочь из отцовских рук. Воображение рисует мне картину: мама заглядывает в спальню, полная решимости увезти с собой детей, увидев меня, мирно посапывающую на плече у папы, мама внезапно понимает, что не сможет этого сделать. Как бы это не жестоко по отношению ко мне, но она не даст отцу остаться в полном одиночестве! Это не правильно, даже бесчеловечно, делить детей между родителями, но моя мама думаю, видела в этом единственный возможный выход. Она спасла мою жизнь! Если бы тогда мы отправились в Олимп втроем…

— Ты не виноват папа, что мы ее потеряли. Не ты убил ее. — я сжимаю его плечо, склонившись над ним и вдыхая присущий только его волосам, особенный запах. — Я рада, что мы поговорили.

Он нежно и благодарно хлопает меня по руке, и я знаю, что могу оставить его.

Одна, в своей комнате, я лежу на кровати, раскинув руки и ноги по сторонам. Я словно потерпела кораблекрушение, но выжила, и сейчас, устав сражаться за жизнь, мирно болтаюсь на поверхности. Я многое узнала за прошедшие несколько недель, еще больше пережила! Это не сделало меня сильнее, точно не счастливее, но сделало другой. Я была у подножия лестницы, а теперь ощущаю себя так, словно преодолела большую часть ступеней, и осталось всего несколько.

Я все оценила, рассмотрела свои чувства и подлинные желания. Нет ничего важнее любви к Лео! Ничего и нет кроме этой любви. Я дышу им. Я умираю без него. Я бы никогда не смогла выбрать на его место кого-то другого. Он — каждая моя мысль. Он — спектр боли и центр наслаждения. И если не я предназначена ему судьбой, то он предназначен мне точно! Я влюбилась в него навсегда.

Этой ночью я выкраду из сейфа отца свое яблоко, предназначенное для Церемонии Перехода и сбегу с Лео. Как можно дальше от Византии. Нужно спасти его от сомнений! Я чувствую, что стоит чему-то случиться, как Лео оборвет тонкую нить связывающую нас. Я спасу его для себя. Спасу для него самого. Мы станем Бессмертными!

Я задремала, прокручивая в голове план побега. Тянусь к многофункциональному браслету и вижу, что сейчас 1:30. За окном черное небо. Как неожиданно пришло время действовать. После тумана в голове оставленного сном, приходят сомнения. Я начинаю сомневаться, что у меня получится сбежать. Куда мне пойти? Как я смогу найти Лео на первом уровне, я ведь не знаю там ли он сейчас. А если проснется отец, когда я буду в его кабинете….

Стоп! Тупо лежать в кровати и прислушиваться к запредельно быстрому биению сердца, куда мучительней! Я должна подняться. Должна следовать тому, что посчитала правильным. Так и поступаю. Надеваю спортивный костюм из нежной белой ткани, сверху накидываю осеннюю куртку, достаю из дальнего угла шкафа рюкзак и, поспешно наполняю его книгами и своими письмами. Все до единого со мной.

Выхожу из комнаты и прислушиваюсь: тихо, отец уже давно должен спать. Волнительные минуты; я у двери в кабинет отца, если я не буду осторожной, и он застукает меня у сейфа, я навсегда останусь пленницей Византии, и Лео уже не сможет меня спасти. Папа заставит меня принять яд, и… под его действием я забуду о своих чувствах, так же, как Афина забыла Спартака.

Я этого не допущу. Давай же, смелей!

Сверкающий в ночи небоскреб, расположенный напротив нашего бросает свет, кабинет отца освещен. Внезапно меня бросает в жар, я замираю посередине комнаты: включил ли Лео сигнализацию, после того как мы прокатились до Неона? Не помню. Если нет, тогда отец мог заметить это и, может быть, он уже давно знает что я, что-то скрываю от него. А вдруг он все время следил за мной, следит и сейчас? Мне слышатся негромкие, но тяжелые шаги в коридоре…

Ты паникуешь!

Все это, просто последствия моего волнения; отец спит в своей кровати, и даже если я начну петь на весь дом, он не проснется, потому что чертовски пьян! От этой мысли мне становится немного легче, и я двигаюсь с места. Тянусь к сейфу, и даже зная, что он плотно закрыт, пытаюсь открыть металлическую дверцу. Блок. Еще бы! Не мог же папа оставить плод Дориана Блэка на рабочем столе.

В любой другой ситуации я бы и не пыталась проникнуть в тайник, я бы сбежала и без яблока, но я прекрасно знаю код, совсем не сложно. Дата рождения Дио. Как-то гадко себя чувствую, обворовывая собственного отца, используя память о погибшем брате. Все еще могу уйти без подлости по отношению к отцу, зная какую боль ему доставит мой поступок. Но Лео…

Еще не знаю, что мы сделаем с яблоком, продадим его на черном рынке, чтобы добыть денег для дальнейшего путешествия или попытаемся отравиться им, кусая по очереди, но без него уходить я точно не должна. Не напрасно же я уговаривала Лео стать Бессмертным? Время без ограничений то, о чем я мечтаю для нас.

Хватит размышлять, для этого больше нет ни минуты. Набираю шесть цифр и, сейф открывается. Вот оно — наше будущее! Рука тянется к яблоку, и я вынимаю его из темноты металлической коробки. И в полумраке отцовского кабинета, прекрасно видно, как спел и налит энергией плод. Словно облитая воском, идеальная гладкая поверхность яблока поражает своим насыщенно-красным цветом. Точно его сорвали с самого здорового и лучшего дерева, всего секунду назад. Столько жизни в обычном яблоке… Оно так и манит вкусить запретную великолепную плоть… Нужно лишь поднести к губам и сделать укус, и мир навсегда изменится для меня, не будет больше ни страха, ни боли, а только вечный покой, дарующий счастье. Ну же, смелее Аврора, попробуй бессмертие на вкус! Неужели, все те люди из подвала Блэка, отдали свои жизни зря? Обрети покой…

Без Лео, ни за что!

Будто обрываю чей-то несуществующий голос, звучавший голосом Дориана Блэка. Чушь полная. Бросаю яблоко в рюкзак и выхожу из кабинета. Я хочу попрощаться с отцом, но ноги сами собой несут меня в холл, к выходу. Я должна увидеть его в последний раз, кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь снова, но я не могу рисковать, Лео дороже всего.

Очередной ступор за рулем магнитомобиля. Куда дальше? Я уже вне стен дома — это плюс, но как продолжать путь я не знаю, и это — минус. Я смотрю через лобовое стекло на кажущееся таким близким небо, мерещится, что начинает светать и укрывающий меня темный полог ночи вскоре рассеется. Днем будет сложнее. Отец проснется и подымет тревогу! Поэтому, оставшиеся пара часов ночи — мои единственные союзники.

Лео с сестрой остановились у каких-то знакомых на первом уровне, и главная проблема их поиска в том, что первый уровень огромен! Территория, на путешествие по которой, уйдет день, а о поиске двух людей среди миллионов и речи идти не может. Я должна что-то придумать. Думай Аврора, думай! Мне определенно нужен тот, кто знает город как свои пять пальцев, тот, у кого множество друзей…

Черт возьми, я знаю, кто мог бы мне помочь! Знаю, но как мне набраться смелости заговорить с ним снова? Парис. Такое ощущение, что с момента нашей последней встречи — когда он передал меня в руки Лео у горящего дома в Олимпе — прошли года. Как только я вспоминаю о нем, его лицо предстает перед мысленным взором. Тогда, отпуская его руку, я думала, больше не увижу его. Я смерилась с этой мыслью, и признаться честно — меня это не слишком волновало. Но сейчас я снова в нем нуждаюсь, и снова лишь для того, чтобы он отдал меня Лео. Нагло и грубо просить его сделать это. И, к сожалению, другого выхода у меня нет; скоро и вправду начнет светать.

По тринадцатому магнитному кольцу я мчу к зданию Свободы, но чем оно ближе, тем больше убеждаю себя, что Парис наотрез откажется мне помогать. Или того хуже: расскажет обо всем отцу. Только ничего другого мне не остается.

Управляющий пентхаусом, подрабатывающий и сторожем у Париса, сообщает мне, что хозяина нет дома, и что скорее всего, он сейчас в Неоне. Могла бы и сама догадаться! С чего я вообще взяла, что Парис будет мирно спать в кровати, когда ночь манит столькими соблазнами? Он не пропустит и часа, отведенного для удовольствий.

Снова возвращаюсь на тринадцатое кольцо, пролетаю мимо патруля Стражей — на мгновение, испугавшись, что меня остановят и передадут отцу, словно я маленькая девочка — далее мчу, насколько позволяет магнитная тяга по двадцатому шоссе. Еще несколько пересечений дорог и я на вместительной парковочной площадке клуба.

Кажется, это место вобрало в себя бессмертие всего города, оно неизменно, сколько бы ночей ты сюда не приходил. Я готова руку дать на отсечение: молодежь в белых одеждах стоящая у входа — это те же самые люди, что были здесь день назад, месяцы, годы. Вся их жизнь точно замерла, остановилась у дверей Неона, и они приходят сюда, чтобы разобраться, но находят лишь бесчувственные наслаждения.

Что если Парис не стал дожидаться Церемонии и принял Яд? Тогда ему нет смысла мне помогать, чувства его остыли.

Меня останавливает охранник у входа в клуб. Симпатичный молодой человек с безразличным выражением лица, жестом говорит мне отойти. Черт возьми! Мне что таскать с собой распечатку банковского счета моего отца?

— В этом, — он показывает на мой спортивный костюм, — в клуб нельзя. Прошу прошения. Как только вы будете выглядеть подобающе, наши двери для вас открыты.

Две девушки стоящие за моей спиной, смеются, проходя по разрешению охранника. Идеальные красавицы, облаченные в модные короткие платьица из белого нейлона, не удивлюсь, если одна из них (а может и обе) сегодня окажутся в постели Париса. Если я не нарушу их планы.

Двери открываются, когда подружки входят, и мне в лицо хлещет поток невероятно яркого, концентрированного голубого света, оправдывающего название клуба. Мой шанс перекричать странную музыку, смешавшую в себе и басовые ноты, и печальное лепетание скрипки.

— Парис! Парис, это Аврора! Мне нужна твоя помощь! — ору я во все горло. И как только двери вновь смыкаются, я заливаюсь краской, чувствуя десятки глаз устремленные на меня.

Кто-то комментирует мое поведение, кто-то смеется, равнодушных нет. Точно я снова вернулась в старшие классы школы, они всегда остаются неизменными для всех поколений — если ты странный, школьное время обернется для тебя кошмаром. А я как раз была странной, вечно таскала за собой электронную книгу, рисовала принцесс и принцев, державшихся за руки, и словно не замечала того, как вокруг меня все до единого повзрослели, а я точно не успела.

Раньше меня все это непонимание окружающих сильно бесило, я все глубже уходила в себя, стараясь сбежать от реальности на страницы сказок, где все было просто и волшебно, теперь же я словно безразличный наблюдатель за собственной жизнью. Любые голоса из вне больше меня не трогают. Вот и сейчас, услышав смех за спиной, я лишь по обыкновению покраснела, но продолжила стоять на своем месте, чего-то ожидая.

— Там мой друг, я говорю правду, мне очень нужно… — принимаюсь я снова уговаривать охранника меня впустить, но резко прерываюсь.

— Ух, ты! Вот не думал, что ее величество Аврора будет меня искать. Да еще и так громко кричать мое имя на весь Неон, ставя в неловкое положение перед друзьями.

Выходит из главного зала Парис, оставляя за спиной нескладную музыку. Его пухлые губы искажены насмешкой, но глаза источают восхищение. Могу предположить, что он все же рад меня видеть.

— Прости за друзей. — подходя к нему ближе, словно всегда имела права на то, чтобы лишать его личного пространства, извиняюсь я.

— Да плевать мне на них. Что на этот раз с тобой стряслось, неужели снова похитили? Это уже который раз будет…?

— Мне нужна твоя помощь. Снова.

Парис прекращает ухмыляться и, сдавшись, притягивает меня к себе. Да я и сама не знала, что это мне сейчас необходимо — обычные дружеские объятия. Я бы не должна позволять ему так сильно к себе прижиматься, но мне действительно не справиться без его участия, поэтому разрешу ему чуть больше.

— Дай догадаюсь, это из-за глазастика? — очевидно имея в виду Лео, уточняет он.

— Теперь в моей жизни все всегда из-за него. Я сбежала от отца.

Парис чуть отстраняет меня, смотрит, словно говоря — ну ты и дурой бываешь — и делает пару глотков Фликера. Сияющая бледно-голубая жидкость просачивается в его горло, и я вижу сквозь кожу, как она разливается по венам. Красиво, но я бы эту дрянь пить не стала.

— Что я могу для тебя сделать?

— Я сбежала, не посоветовавшись с ним, даже не зная, где мне его найти. Знаю только что он с сестрой на первом уровне…

— Как его зовут? Родился на Окраине?

— Лео. Да, у его родственников большой дом неподалеку от моста, может это как-то поможет.

Парис выпускает меня из объятий и отходит в сторону, активируя свой многофункциональный браслет. Я жду в стороне, невольно разглядывая его со спины.

Еще раз, к собственному стыду отмечаю, как он красив. Сложен просто идеально, а облегающий белый костюм делает фигуру почти божественной. Я вот, например, часто задумываюсь о том, как выглядит мое лицо со стороны, когда я говорю, смеюсь или просто ем, Парис же идеален всегда.

Так и не пришла к какому-то мнению, почему ему нравлюсь? Он может и должен выбирать лучших, а бросает все, своих друзей, Византию, положение в обществе ради меня. Неважно, спишу его симпатию ко мне на особые отклонения в психике.

— Твой мобиль оставим здесь. Так Стражам будет труднее тебя отыскать, когда отец поднимет тревогу. — Парис идет первым, не оборачиваясь, показывает на своей магнитомобиль. — Да и мой летает быстрее.

Когда мы оказываемся в салоне, я задумываюсь: а не позвонил ли он только что моему отцу, не заложил ли меня? — поэтому спрашиваю:

— Как тебе удалось найти Лео так быстро?

Парис смотрит на меня как врач, не знающий, как сообщить пациенту о его тяжелой болезни. Нет, он точно не сдавал меня, но информация, которой он обладает в полном объеме, меня не обрадует.

— Твой глазастик дружит с очень неоднозначными людьми, поэтому он оставил определенные следы.

— Плевать. — тут же вставляю я, подозревая, что сейчас Парис начнет мне распевать новую песенку о том, какой Лео плохой и как я сильно рискую, общаясь с ним.

— Остынь, красавица. Я не собираюсь пытаться отговорить тебя от полной свободы действий, хотя стоило бы! Делай, что считаешь правильным, Аврора, но не забывай, что все твои действия рано или поздно приведут к последствиям.

— Надо же, а ты у нас теперь философом что ли стал? Или это тебя Фликер по мозгам стукнул?

Парис лишь улыбается на мою горячность, а мне между тем совсем невесело. У меня новый приступ паники — я уверенна, что если мы не поспешим, Лео сбежит без меня, и мне уже никогда, никогда его не найти! И думать о таком страшно. Но условия диктует не разум, а глупое, вопящее сердце, требующее Лео, как малое дитя леденец.

Что же это со мной такое? Я такой была всегда и встреча с Лео пробудила во мне эту панику и безумие? Именно безумие! Я — не я, когда думаю о нем и не имею возможности коснуться или увидеть его. Любые физические и моральные законы отступают на второй план, исчезают, если я не держу Лео в поле зрения. Тогда мой мозг работает в странном режиме, мои действия подчиняются лишь одной цели: воссоединиться с ним. Это что-то из области высшей химии, я частица, нуждающаяся в нем, как в источнике существования.

Нужно остановиться, прекратить сжимать кулаки и не нервничать, иначе Парис заметит мое ненормальное состояние и откажется везти меня дальше. Отвлеки его!

— Ты пойдешь на Церемонию? — просто претворяться, что это меня действительно интересует, как при отце с дизайнером платьев.

— А ты? — отбивает он мой вопрос.

Черт! Я не хочу разговаривать о том, какие решения уже приняла или почему не приняла. Мне просто нужно, чтобы он отвез меня к Лео, просто нужно снова его увидеть и тогда все будет хорошо!

— Не думаю, что бессмертие — для меня, учитывая то, где я хочу провести остаток жизни.

— И где же?

Мы переходим на межуровневую магнитную дорогу, несущую нас на первый уровень. Лео становится ближе. Если удача улыбнется мне, хотя бы раз в жизни, я увижу его этой ночью!

— Точно не в Византии, мне здесь не место!

— Так вы с глазастиком отправитесь на Окраину, или дальше?

— Не называй его так! Не знаю я куда мы, черт возьми, отправимся! Просто отвези меня к нему, если действительно знаешь, где он. — вспыхиваю я.

Парис ошарашено поглядывает на меня, глупо получилось. Если бы он провел со мной на пару часов дольше, он бы убедился в том, что окружающие понемногу всегда во мне замечали — сумасшествие. Я зациклена на Лео, как стрелки неисправных часов, замершие на отметке 12. Я ощущаю себя отравленной, мое время на исходе и единственное противоядие — это Лео. Я должна увидеть его как можно скорее!

— Это здесь. — наконец-то Парис говорит то, чего я так давно жду.

Мы выходим из мобиля — он выходит, а я выскакиваю — и идем в тускло освещенный переулок, заканчивающийся жилым двориком. Меня немного покачивает, резкое изменение давления на уровнях.

— Вот этот дом, по имеющейся у меня информации твой мальчик здесь. — Парис встревожен моим состоянием, но пытается это скрыть.

— Спасибо, серьезно. И я буду благодарна, если ты ничего не скажешь моему отцу.

— Буду молчать, как парень без языка!

Я нервно улыбаюсь. Лео должен быть здесь! Если он не в этом доме, тогда у меня больше нет шансов его найти…

— Хочешь, я подожду тебя?

— Нет, поезжай домой, или куда ты там собирался… Он здесь, я знаю.

Парис обнимает меня на прощание, пытаясь изменить выражение лица со встревоженного, на безразличное и, сев в мобиль, уезжает.

Ну, вот и все. Вот я и рядом с ним. Осталось только войти в дом и просить его бежать.

Глава 22

Аврора

Я оказываюсь в просторной гостиной, зрение подает сигналы мозгу, как вспышками. Множество незнакомых мне вещей, но я даже не пытаюсь понять, что это такое.

В центре комнаты Лео, он стоит ко мне спиной, и я больше не в состоянии сдерживаться, бегу к нему. Кидаюсь на него, прижимаясь телом как можно сильнее, хочу оказаться рядом с ним каждым сантиметром. Я не знаю, как была без него последние часы. Не знаю, как смогла прожить двадцать лет, не осознавая, что он существует.

Он удивлен, резко оборачивается, не понимая, кто давит его в объятиях. Я не вижу его лица, но чувствую, что он смотрит на меня сверху вниз, понимает, наконец, что я прибежала к нему со второго уровня, что это мне вообще удалось! Со странным замешательством — похожим на нерешительность — он кладет ладонь мне на макушку и начинает медленно гладить по волосам.

Его запах! Все бы отдала за то, чтобы дышать им каждую минуту. Пусть даже он бросит меня когда-то, пусть забудет адрес, по которому оставил меня ждать, но пусть его запах будет со мной всегда! Я буду закрывать глаза и вдыхать его неповторимый аромат, всю суть его человеческой, мужской натуры.

Время, я молю тебя, остановись! Бог, о котором Лео рассказывал мне, прошу тебя, прошу со всей искренностью и болью — пожалуйста, если ты существуешь, останови это мгновение! Я знаю, где рай, знаю, что он такое — это обнимать его и сознавать, что у нас есть еще минута, минута… Только бы время тянулось медленно! Только бы он не размыкал объятий!

— Аврора… — спокойно зовет он меня по имени, наверное, давая понять, что нам пора разъединяться.

А что будет, если я не открою глаза? Если не перестану прижиматься к нему и дышать запахом его тела? Он сделает это за меня.

Я потеряла контроль окончательно, больше в этом не может быть сомнений. Я свихнулась, и скоро окружающие начнут замечать это, заметит и Лео. Но как же ему объяснить, что он для меня значит? Как убедить его в том, что до этих самых минут нашей встречи, я буквально задыхалась, горела в агонии и, лишь обретя его, почувствовала, что боль отступает?

Тепло его тела под моими ладонями, является спасительным доказательством того, что сейчас я с ним и что хотя бы краткие минуты еще есть в нашем распоряжении. Так вот что такое вечность? Это бесценные минуты счастья и покоя, когда ты дышишь, когда знаешь, что все хорошо, и они становятся главными в жизни!

— Как ты здесь оказалась? — легонько касаясь моих плеч и отстраняя меня, спрашивает Лео. Вопрос ему сейчас не так важен, ему важнее отлепить меня от себя.

Хорошо, давай, думаю, я уже могу сделать это. Я размыкаю свои руки. Ты стоишь напротив и мы больше не одно целое.

Лео что-то говорит, смотрит на меня, значит, слова предназначаются мне, но я не понимаю смысла. Делаю усилие и вслушиваюсь.

— …Она здесь, чтобы помочь нам. — договаривает он фразу начало которой я не слышала, и улыбается.

Нет, не так как раньше, без радости! Улыбка — фальшь.

В смятении я оглядываю гостиную и к ужасу замечаю изящную фигуру в белом брючном костюме. Не может быть, все это время в комнате с нами была Саванна! Ее кошачий взгляд ни на секунду не покидал меня, обнимавшую ее бывшего возлюбленного. Как я могла не заметить ее?..

— Привет. — запаздываю я с приветствием. В ответ, она хищно улыбается, точно уже давно знала, что именно так и будет, что я каким-то странным образом поставлю себя в неловкое положение.

— А мы не ждали тебя, Аврора. Поверить не могу, что ты сама отыскала Лео! — восклицает она, слишком многозначительно взглядывая на парня.

— Я не могла больше ждать, это ничего что я так внезапно? — решаю я говорить только с ним, будто этой дьяволицы в комнате нет!

— Я удивлен, правда. Отец, конечно, не в курсе, что ты… отправилась на второй уровень? — Лео говорит так, словно присутствует сразу в двух местах. Он не может игнорировать Саванну.

— Я сбежала к тебе. — и чуть тише добавляю — Как мы договаривались. И я украла яблоко из сейфа…

Смотрю ему в глаза. Пытаюсь прочесть в них произошедшую перемену, прошу его взглядом ответить мне. Но Лео не отвечает на мои не прозвучавшие вопросы. Если бы сейчас он выдал себя, дал мне понять, что что-то идет не так, я могла бы быть готова, настроилась бы морально на грядущий удар. Но взглядом он говорит мне, что все хорошо и ничего дурного не происходит.

— Ну, не буду вас отвлекать. Была рада увидеть тебя, Аврора. — прощается Саванна и с прежней, плотоядной улыбкой, покидает гостиную. Лео говорит, что проводит ее, и идет следом.

Оставшись одна, я занимаю себя разглядыванием незнакомых мне вещей и деталей обстановки. Все это давно вышло из моды, лет сто, или двести назад. Может быть, этот дом принадлежит старьевщику, и за каждой из этих безделушек кроется интересная история?

Замечаю и беру в руки то, что меня действительно заинтересовало. Книга. Безумно старая, мне кажется, что она распадется в моих руках, станет пеплом, но листы по-прежнему целы. Вот от чего еще, кроме Лео, может учащенно биться мое сердце. Я даже не позволяю себе открыть ее, слишком велик риск того, что она действительно рассыплется. Лишь разглядываю обложку.

Когда-то книга была цветной, основным цветом в дизайне обложки был красный, но он давно выцвел, остались лишь крохотные участки. К сожалению, книга написана не на моем языке, ясно по названию, поэтому, даже решись я открывать листок за листком, я ничего не смогла бы прочесть! Да это и неважно, я смотрю на изображение женщины в черном платье в центральной рамке, и история сама создается в моем воображении. Она молода, ее чуть поднятый подбородок говорит мне о силе духа и легкой заносчивости. Вся фигура незнакомки с обложки книги кричит о силе воли, непобедимости, какой я только мечтаю обладать. Она не злая — ее стать я не могу сравнить со статью Саванны, к примеру — но женщина в черном платье точно не даст себя в обиду.

И все же, как было бы чудесно узнать, о чем эта книга…

В гостиную возвращается Лео, но не подходит ко мне, а останавливается в десяти шагах, скрестив руки. К чему нам это расстояние? Он совсем не рад меня видеть, не хочет подолгу обнимать?

— Саванна предложила нам помощь. Стражи патрулируют без исключения все районы города, поэтому уйти будет не так просто. Но есть надежный способ!

Я вопросительно поднимаю бровь, как будто меня и правда интересует способ, которым мы сбежим.

— У ее знакомого есть яхта и, как только наступит подходящее время, мы отплывем.

— Когда? — нетерпеливо перебиваю я.

— Думаю сегодня днем, если не случится ничего не предвиденного. — он поджимает губы, точно справляясь с болью, а потом выдыхает и произносит — Ну же, иди ко мне!

И от долгожданной искренности, звучащей в его словах, я словно теряю равновесие.

Мы наконец-то сливаемся в единое целое, как это и должно быть. Лео гладит меня по спине, бедрам, поднимается выше и запускает руку в волосы, слегка откидывает мою голову и с жадность впивается в мой рот. Он не притворяется! Как чудесно чувствовать его взаимность, его желание и силу. Я погружаюсь в альтернативную реальность, где главное — это наслаждение. Я забываю обо всех своих страхах, проблемах и препятствиях, которые еще только ждут нас впереди. Мы вместе, едины, и это самое правильное во всей вселенной, что может происходить.

Может быть сегодня, сейчас все случится? Мы станем близки настолько, насколько могут быть близки мужчина и женщина. Я готова, я готова сейчас! Почти произношу это вслух, но мой рот занят его поцелуем. Ласки продолжаются.

А когда я уже полностью уверенна, что сейчас мы займемся любовью, Лео останавливается. Так резко отталкивает меня, словно я только что прокляла его семью. Я стою с открытым ртом, тяжело дышу и не понимаю, что с ним произошло.

Я еще не видела его таким, надломленным, переживающим внутреннюю борьбу, о которой он не может или не в состоянии говорить. Точно он… вот-вот разрыдается от боли.

— Я сделала что-то не так, Лео? — чувствую, что руки начали дрожать, я выставляю их перед собой, сообщая ему о беззащитности, и осторожно подступаю к нему, как к раненому зверю.

— Молчи, пожалуйста, молчи сейчас! — закрываясь от меня руками, шепчет он.

Я не знаю, что с ним, но знаю, что не должна оставлять его в этом состоянии. Оно связанно со мной? Мне все равно, я буду тысячу раз страдать, лишь бы не видеть, как он мучается. Я в себе не знала этого, не верила, что можно так любить человека, что будешь готова отдаться любым мукам, лишь бы он не знал боли.

— Лео… не отталкивай меня, прошу тебя… Позволь мне — касаюсь его груди и смотрю в глаза со всей любовью, умоляя его не чувствовать боль. — Просто постоим вот так.

Он не отталкивает меня, разрешает обнимать, и от этих объятий, я сама успокаиваюсь, дрожь покидает мое тело. Хоть бы все закончилось на этом, и он не передумал. Нам нужно бежать, в этом наше единственное спасение! Чем дольше мы остаемся в Византии, тем сильнее этот проклятый город отравляет его, тем холоднее и беспощаднее становится льдинка в его сердце!

— Прости меня. — только и говорит он, обращаясь не ко мне, а куда-то в будущее.

Что я могу сделать? Попытаться выяснить, что происходит на самом деле? Я этого не хочу. У меня есть один вариант — притворятся слепой, искать блаженного неведения, не замечая того, что происходит вокруг. Ну, кто сказал, что правда — это всегда хорошо, что она всегда нужна!? Мне нет. Я буду жить в темноте, но зато у меня останется любовь к нему, я буду питаться ею, дышать, смотреть на нее. Мне ничего не нужно кроме Лео. Только бы его объятия длились дольше…

— Ты же не спала совсем, да? — спрашивает он, попытавшись немного отстранить меня от себя, но я не позволяю ему этого. Слышу над головой его довольный смешок.

— Я не устала.

— Врешь ты все, тебе нужен отдых. Нам еще предстоит… долгая дорога.

Я счастлива это слышать! Мысль о том, что он все еще хочет сбежать со мной, греет мое сердце. Мне нравится размышлять о предстоящем, мечтать о днях, отведенных мне вместе с ним. Ничего не может быть важнее и лучше. Я не думаю о будущем без Лео, мне оно не нужно. Я не умею мечтать, если в мыслях не он.

— Когда мы уедем? — следуя за ним и опускаясь на софу, повторяюсь я.

— Ты уже спрашивала, через пару часов. — Лео гладит мои волосы, разметавшиеся по его груди. Мы застываем, лежа в объятиях друг друга, как мраморные статуи, не имеющие возможности пошевелиться.

— Я могу думать только об этом. Не усну. Скорей бы уже новый день, и мы убежим…

Я в один момент ощущаю усталость напряженных часов поиска Лео и, несколько раз зевнув, засыпаю.

Просыпаюсь я внезапно от грозных ударов в дверь. Оглядываю комнату и понимаю, что одна в доме, а кто-то снаружи хочет ворваться сюда. Мне страшно. Я не знаю, где Лео. Опускаю ноги на деревянный пол, и половицы предательски скрипят. Замираю. Кто может так тарабанить в дверь? Может быть, это хозяин дома? Где Лео?..

Сердце колотится, я прислушиваюсь к голосам за парадной дверью. Думаю там двое… Я замечаю лист бумаги на подушке, кажется, на ней мы лишь пару секунд назад засыпали с Лео. Читаю: «ВОЗНИКЛИ ОСЛОЖНЕНИЯ, Я ОТПРАВИЛСЯ НА ЯХТУ. НЕ ВЗДУМАЙ ПОДХОДИТЬ К ДВЕРИ, СТРАЖИ ИЩУТ ТЕБЯ. ДОЖДИСЬ ТЕМНОТЫ И В 12 ИДИ К ПРИЧАЛУ, Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ ТАМ. ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ, АВРОРА, И МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ. ЛЕО».

Сижу как застывшая с запиской от Лео и вздрагиваю от требовательных ударов в дверь. Если Стражи ворвутся в дом и найдут меня, всем планам придет конец. Мы с Лео никуда уже не убежим. Я заставляю себя успокоиться и просто ждать.

Это срабатывает, кто-то из Стражей произносит: «Да нет там никого, позже вернемся», — и я понимаю, что можно расслабиться. Они уходят.

Теперь я могу, наконец, сдвинуться с места и хотя бы включить лампу в гостиной. Желтоватый электрический свет разгоняет полумрак комнаты, шторы задернуты, поэтому с улицы, к моему счастью, не видно, что в доме кто-то есть.

Посмотрев на настенные часы, (таких уже не встретишь ни в одном современном доме) я узнаю, что проспала остаток прошлой ночи и весь день. Сейчас поздний вечер, клонящийся к полуночи.

Что такого серьезного могло произойти на причале, отчего Лео оставил меня одну? Он ведь должен был понимать, как я встревожусь, проснувшись одна в доме и зная, что Стражи рыскаю по городу в поисках меня. Он ушел вместе с Руфь? Я вспоминаю, что так и не видела ее с момента нашей первой и последней встречи. Кажется, он даже не упоминал ее, когда говорил о побеге. Он ведь не оставит сестру одну в Византии, исключено! Не за этим он спасал ее из замка Блэка. Тогда что же происходит?

Когда я размышляю о возникающих из ниоткуда неприятностях, мне почему-то тут же приходит в голову Саванна. Может быть, и на сей раз не обошлось без нее? В ее коварстве не стоит сомневаться, и если попытаться разобраться в ее мотивах и привязанностях, становится странным то, как легко она отпустила Лео. Не уловка ли это?

Углубляясь в размышления о Саванне, иду на кухню и осматриваю содержимое холодильника. Живот урчит как зверь, от голода даже голова немного кружится. На глаза попадается сэндвич (с чем не знаю, да это и не важно) и пакет молока. Принюхиваюсь к молоку, вроде бы не воняет кислятиной, поэтому делаю пару глотков. Сойдет. Можно приступать к бутерброду.

Как я могла не задумываться о простом факте — Саванна знала Дориана Блэка, они жили вместе какое-то время в его замке, но она не член правительства, даже не из Византии или еще какого-нибудь бессмертного города!? Как такое возможно? Что их связывало? И что самое главное — она бывшая подруга Лео.

А я-то думала, что давно развязала клубок тайн, вернувшись в Византию с правдой о гибели мамы и брата, но кажется, я только еще сильнее запутала нити. Я ведь так и не знаю, зачем Лео и Спартак меня похищали, какой была их цель. Лео ненавидит Бессмертных, поэтому яблоко Блэка ему не было нужно, он искал сестру и все?

Это точно должен был быть чей-то заказ, кого-то, кто хочет бессмертия и готов идти ради него на жертвы. И снова перед мысленным взором лишь один человек. Дориан Блэк не мог обеспечить Саванну яблоком, он до последних дней оставался узником в собственном доме и рабом, прислуживающим церемонийместорам. На что она пошла, если бессмертие и правда было ее целью?

Обманула Дориана, возможно, убила его руками Спартака, (как я думаю) до последнего пытавшегося отговорить Лео от действий, и солгала нам, что готова помочь с побегом. Не может быть! Только бы понять, зачем ей это! Она не выпустит нас из города… потому что живыми мы ей не нужны!

Саванна хочет попасть на Церемонию Перехода, для этого ей нужно было похитить меня, а если я останусь в живых, мой отец рано или поздно обо всем узнает, и Лео будет одним из главных свидетелей.

Черт возьми, она действительно хочет нас убить…

Я вмиг ощущаю, что земля под ногами обращается в пламя, я должна бежать к причалу, пока еще не стало слишком поздно! Возможно, она убьет Лео там, а со мной покончит руками Стражей, которых натравила. Прочь из этого дома — ловушки.

Я додумываюсь перед уходом, выглянуть из окна на улицу и, к ужасу, обнаруживаю магнитомобили Стражей, рассекающие по магнитным дорогам. Как мерзкие насекомые, они шныряю повсюду в поисках добычи. Нет, я не могу выходить из дома сейчас, иначе попаду прямиком в их лапы.

Снова остается только ждать. И подлое воображение, хочет сделать ожидание мучительным.

Мне представляется, что Лео уже мертв, что Саванна расправилась с ним и сбросила его бездыханное тело в океан, и теперь с хищной улыбкой поджидает меня, чтобы завершить свой план. Я должна бежать, но как, если побег этот ведет в лабиринт без выхода?!

Возвращаюсь на диван и сижу без движения какое-то время. Паника только возрастает. Мне кажется, что именно в эти самые минуты, когда я без дела сижу взаперти, Саванна обманывает Лео, ведет его к смерти. Я должна что-то предпринять! Но что? Если Стражи меня поймают сейчас, ни единого шанса увидеть Лео в полночь не останется. Может, стоит связаться с Парисом, снова просить его о помощи? Наверное, он не откажет, еще ни разу не отказывал, но я оставила дома свой многофункциональный браслет и мне не связаться с ним.

Нет, просто ждать.

Но это невыносимо!

Вскакиваю с места и снова беру в руки записку от Лео. «ВОЗНИКЛИ ОСЛОЖНЕНИЯ…» Звучит так, словно его заманили в ловушку. Или у меня паранойя? Единственное, что я сейчас могу — это надеяться на лучший исход и просто ждать момента улизнуть из этого дома.

Тревога с огромной скоростью охватывает все мое естество, мне становится дурно. То ли я ошиблась, и молоко было испорченным, то ли это все из-за волнения, но я бегу в уборную, где меня рвет. Я ощущаю себя совершенно обессиленной, не могу подняться с холодного пола, тело покрылось отвратительной тонкой пленкой холодного пола. А в голове только и крутиться: ты окончательно потеряла над всем контроль. Я ничего не смогу сделать, не смогу пойти и предупредить Лео, не смогу даже подняться с этого чертового пола!

Но, как и должно быть, примерно через четверть часа меня отпускает, и комната перестает плыть, температура приходит в норму, и я поднимаюсь на ноги. Смотрю в грязное зеркало, на котором засохла дохлая муха. Отражение меня не радует (вот это новость!), но сегодня особенным образом. Я кажусь себе никчемной в самом истинном значении слова. Я ни на что не гожусь! Я слабая. Я не умею брать контроль в свои руки. А ведь это бы нужно сделать, потому что в опасности мой любимый человек.

Мы не герои. Большинство из нас думают, что как только настанет нужный момент, они обратятся в супергероев и спасут ситуацию, какой бы плачевной она ни была, но это не так. Мы не герои, всего лишь слабые существа подчиняющиеся своим эмоциям.

Да, я могу выйти за дверь, а когда Стражи заметят меня, могу даже попытаться сбежать от них, кинутся в драку, но это все равно приведет к худшему финалу — я больше никогда не увижу Лео…

И тут, эта ясная и пугающая мысль непрошено входит в мою голову, как гостья, которую ты не ждал, но которая давно обещала заглянуть. Все разрешается в одно мгновение, и мысли о последствиях совершенно не пугают.

Я могу принять Яд и обратиться. Никто не посмеет меня остановить. Я просто сделаю пару укусов яблока, и путь к Лео будет открыт.

Умываюсь и с полным ощущением свободы, пришедшем вместе с идеей Перехода, иду в гостиную к рюкзаку с Ядом. Комната, да и весь дом, вся Византия словно затихают. Тишина говорит мне о том, что я все делаю правильно? Тяну за молнию, и рюкзак раскрывается. Яблоко в моих руках. Нужно лишь поднести его к губам…

Раздается несколько парных ударов в дверь, деликатных и острожных. А затем я слышу, как в щель между косяком и дверью говорит Афина:

— Рори, впусти меня, это я. За мной не следят, и меня не послал твой отец, я пришла рассказать тебе кое-что важное.

Я ей верю, не знаю, почему, но я верю своей старой подруге. Какие-то нотки присущие ее прошлой манере говорить подкупают меня. Точно Афина из прошлого, еще не побывавшая на Церемонии, вернулась ко мне. Я впускаю ее.

Она мнется в дверях, безусловно, она ведет себя так, только потому, что помнит, что так себя ведут обычные люди. На самом же деле, ее эмоции прибывают в анабиозе, уже как несколько недель. Она подражает Смертным, только чтобы мне было комфортно.

— Надеюсь, ты не солгала, иначе… — вырывается шипение из моего рта, но Афина меня перебивает:

— Парис сказал, где ты и как намереваешься поступить. Солгу, если скажу, что мне было не все равно, пока что-то вдруг не изменилось. Это трудно объяснить, но часть меня прежней, словно проснулась ото сна. Все было безразлично для меня, но только не то, что касается тебя. Понимаешь, после приема Яда ты застываешь, но какая-нибудь эмоция, единственная, или единственный человек, остается для тебя важным. И это ты, Рори! Моя лучшая подруга, странная, витающая в облаках глупышка, которую похищают все кому не лень!

И она тянется ко мне и обнимает, прижимая к груди как самую дорогую вещь на свете. Это действительно Афина, без сомнений она вернулась, но лишь частично! Но и этого мне достаточно, я просто хочу насладиться тем, как один из тех любимых людей, которых я потеряла, вдруг вернулся ко мне. Может быть, я заслужила это за страдания? Не хочу углубляться в размышления, просто обнимаю лучшую подругу, касаясь ее гладких фарфоровых плеч.

— Что ты хотела мне сообщить такого важного? Почему это вдруг пробудило в тебе эмоции? — спрашиваю я, вспоминая, что Лео по-прежнему в опасности и что я так и не успела принять Яд.

— Мне придется начать с признания. Хорошо, что я не помню о страхе, иначе ни за что не рассказала бы тебе. Если ты разозлишься, или оскорбишь меня, это не причинит мне никакой боли. У бессмертия есть свои плюсы. — Афина неестественно растягивает губы в улыбке и продолжает — Я была той, кто работала на Саванну, сразу же после твоего похищения. Она узнала, что моей семье ни достает денег для Церемонии и пообещала помочь, если я отправлюсь на Окраину и присмотрю за тем, как парни справляются с твоей доставкой. И я согласилась, Аврора. Я предала тебя за бессмертие и, как не печально, но я не чувствую раскаяния или чувства вины. Просто не могу этого ощущать. Но ты мне странным образом не безразлично, поэтому я пришла предостеречь тебя. Не ходи к причалу сегодня, это ловушка, Саванна все продумала и если ты придешь спасти Лео, она захлопнется!

Бессмертная замолкает, уткнувшись в меня прекрасным, но пустым взглядом.

Поразило ли меня ее признание? Отчего-то нет. Может я уже слишком смерилась с тем, что потеряла ее, или сейчас не могу думать ни о ком, кроме Лео, но боли от предательства нет. Ее объяснение лишь укрепило мои опасения по поводу грядущего. Афина хочет, чтобы я не шла в руки Саванны, не спасала Лео? Нет, так, увы, я поступить не могу. Бросить его, для меня так же невозможно, как для нее было невозможно отказаться от Церемонии.

— Спасибо за то, что попыталась все исправить. — спокойно благодарю я ее.

— Рори, если ты пойдешь туда, назад дороги не будет.

— А если я останусь, то не будет моей жизни.

Смотрю на настенные часы. Без четверти 12. Пора.

Застегиваю рюкзак и, осмотрев улицу из окна, выхожу из чужого дома. Афина следует за мной. Если Афина не обманула и относится ко мне, хоть немного как прежде (ну зачем ей врать сейчас, когда она уже получила желаемое?), тогда она еще долго будет пытаться меня переубедить. Набираю в легкие побольше воздуха и, собрав всю волю, что только осталась во мне, иду вперед.

Оглядываюсь на дом, в котором провела весь последний день, сейчас при ярком ночном свете Византии, бросающем потоки электрического сияния двух верхних уровней, он кажется маленьким. Двухэтажное кирпично-деревянное здание, зажатое в переулке между двумя колоссами-небоскребами. Совсем как я. Маленькая и никчемная.

— Если не хочешь останавливаться, хотя бы смотри по сторонам, когда идешь по улицам, Стражи повсюду! — цокая каблучками позади, велит Афина.

Хорошее предостережение.

Отмечаю, что первый уровень ожил в позднее время суток, уставшие, изможденные тяжелой работой, которая заключается в том, чтобы прибирать и обслуживать людей «повыше» граждане, выставили у входов в дома пластиковые столы и стулья. Они кутаются в теплые пледы, попивая пиво из бутылок, всматриваются в океанскую даль, наверное, представляя, как было бы здорово сбежать из этого бесчувственного места. Я не одна из них, но могу их понять.

Теперь я уже не знаю, кто я такая. О чем мечтала? За несколько недель все мои мечты и желания свелись лишь к одному человеку, которого я спешу спасти. Мое сердце колотится как бешенное, мне страшно, что у меня случится приступ, что я опоздаю на последнее свидание с Лео. Бегу быстрее.

— Аврора, нужно все обдумать, составить хотя бы какой-то план! Ты не знаешь Саванну!..

— А ты, видимо, узнала ее очень хорошо.

Я замедляю шаг и оборачиваюсь, не только потому что в конце здания, мимо которого мы идем, стоит патруль Стражей, мне хочется взглянуть ей в глаза. Сколько раскаяния я увижу в подруге? Отчасти, она виновата в том, что сейчас происходит и ее попытки остановить меня нерациональны. Афина так же вела меня к этому пресловутому причалу, приближала пугающую меня полночь.

— Ты не была такой до всего этого кошмара. Честно? Рори, я думала, ты сломаешься еще раньше, но я ошиблась.

— Хорошо для меня. — ехидничаю я, наращивая прежний темп ходьбы.

Мне осталось совсем немного, жилая зона наконец-то пройдена, и перед взором предстало огромное песчаное пространство, заканчивающееся деревянной пристанью.

— Я хочу исправить хоть что-то, мы еще можем повернуть, и поверь, тебе станет от этого только лучше!

Да что она мелит? Она совсем меня не знает уже или не знала и раньше!? Если бы у меня было время, желание объясниться с бывшей лучшей подругой, я бы рассказала ей, что без Лео я больше не умею жить. Что раньше мои дни походили на землю в пустыне, сухие и одинокие, а его появление стало для меня ураганом! Опасным, но несущим жизнь. Я достаточно читала, знаю, как можно убедить человека словами, но впервые в жизни я не хочу ни с кем объясняться, не хочу говорить! Мне больше не нужно быть услышанной.

— Ничего исправить нельзя, Афина. Мы там, где мы оказались. Я не остановлюсь. Что бы ни случилось, я всегда буду идти к нему!

Я ощущаю, как ботинки утопают в песке. Когда я не закована между каменными громадинами, я снова ощущаю себя на Окраине. Под ногами холодный песок, промокший от снега, а впереди простирается бескрайний океан, и где-то здесь, уже совсем близко находится Лео…

Когда до причала, представляющего из себя сплошной настил из корявых досок, остается меньше ста шагов, я замечаю черное судно, отражающее блики от волн. Оно будто живое существо, зловещее и жестокое.

Дыхание перехватывает. Где-то позади, Афина кричит мне остановиться, не идти на корабль, но я продолжаю движение. Шаг, еще один, и я вижу крохотную фигуру Лео, он машет мне рукой, приглашая скорее подняться на борт.

Успеваю мысленно отметить, что до него еще слишком далеко, неисправимо далеко…

Он скрывается в глубине яхты, и когда я решаю, что все позади, что я выполнила свою миссию и наконец-то добралась до него, раздается взрыв. Яхта раскалывается на две части, вся объятая пламенем и за считанные минуты идет ко дну.

Лео больше нет…

Глава 23

Аврора

Лео больше нет. Я повторяла это и тогда, когда Афина кричала Смертным вызвать помощь, и когда меня погружали в магнитомобиль скорой, когда в госпитале на несколько минут пришла в себя от дикой жажды, но вместо просьбы о стакане воды, я пролепетала: Лео больше нет.

Его нет, а значит, нет и меня.

Я кое-что знаю о смерти, она как старая знакомая, иногда заглядывает ко мне, справляется о моем здоровье и смотрит, насколько я изменилась с нашей последней встречи. Я с ней сроднилась. Она не может не пугать, но когда она приходит в третий раз, я уже, по крайней мере, знаю ее в лицо.

Я слышала о трех стадиях потери близкого человека. Какие-то ученые уже давно разобрали горе на составляющие. Меня мутит от этой мысли! Неверие, принятие, тоска. Я не могу чувствовать все это снова! Не могу принять то, что после того как я свыкнусь с мыслью о кончине Лео, для меня настанет время тоски… Ох уж это время! Единственное чего я хочу, это просто забыть о произошедшем, спрятаться в самом дальнем и темном углу отрицания. Не существовать.

Чего я жду, зачем тяну бессмысленные минуты страдания? Я ведь даю себе отчет, что без него я жить не буду. Так зачем же продолжать муки? Он ушел. И только эта мысль приходит мне в голову, как начинает щипать глаза и трясется подбородок. Не плакать! Я сделаю это, сомнений нет, но оставлю за собой прощальный жест.

В мою комнату без стука входит отец, через руку переброшено платье, в котором я должна явиться на Церемонию. Он был очень зол, когда меня нашли и ему доложили из госпиталя. Полагаю, он все же выпытал из Афины какую-то информацию, не знаю насколько много. Он со мной почти не разговаривает, больше всего его злит, что я могла отказаться от Перехода, хотела сбежать и самое страшное, папа и понятия не имеет, что я выкрала яблоко из сейфа.

И что яблоко я потеряла.

Теперь уже совершенно точно — никакого Перехода для меня не состоится. Если я скажу отцу об этом до Церемонии, он наверняка пойдет на преступление и выкрадет для меня еще один плод Дориана, денег на честную покупку не осталось даже у него. Все катится к чертям! И хорошо. И пусть!

Папа демонстративно бросает платье на кровать и, окинув меня тяжелым взглядом, уходит. Я о нем не думаю, о своем отце, но что он почувствует, если правда откроется? Возможно, он даже ударит меня, за такое-то предательство! Ведь после того как церемонийместорам станет известно, что дочь Организатора Церемонии не стала Бессмертной, его уволят и постепенно жизнь, которую он знал, исчезнет. Ниже и ниже, уровень за уровнем, он будет отправляться к тем, кого всю жизнь презерал и выше кого был.

Эгоистично, но я рада, что к этому времени меня уже не будет. Я отправлюсь туда, откуда из-за облаков не видно жизни Византии. К Лео.

Шевелюсь впервые за несколько часов просиживания на кровати, ноги дико затекли. Скрюченная, пытаюсь подняться, и эта попытка, невольно навевает воспоминания о доме, в котором я ждала полуночи, когда….

Лео больше нет.

Так, нужно взять себя в руки, иначе сорвусь раньше, чем планировала. Истерика неминуема, но я до последнего буду стараться ее отсрочить.

Касаюсь кончиками пальцев ткани наряда, что принес отец. Он не заказал то, что я выбрала в прошлый раз, чтобы позлить меня, он купил платье с желтоватым отливом. Вот такое наказание. К его сожалению, я больше не боюсь его недовольства. И через час я это докажу, а пока пишу прощальное письмо подруге из прошлого, моей дорогой спутнице, что прошла со мной через все испытания и единственная, не предала.

Моей дорогой подруге.

Сегодня день моего рождения, знаю, если бы ты была рядам, то поздравила бы и думаю, я была бы счастлива, что ты согреваешь меня своей поддержкой, но так же я рада, что тебя нет в реальности рядом со мной, иначе ты стала бы меня отговаривать.

Сегодня моя Церемония Перехода, большинство из моих знакомых, те, что достаточно состоятельны, идут к этому дню с великим трепетом и ожиданием. Но я не из них. Я потеряла яблоко и даже, если бы оно все еще было при мне, я бы все равно от него избавилась! Так что, все к лучшему. Как было бы отвратительно иронично иметь бессмертие и не иметь возможности от него избавиться. Надеюсь, ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать — без Лео мне жизни нет. Он мертв, дорогая. Лео мертв навсегда.

И пусть грядущая Церемония не совсем для меня, но наряд я выбрала себе головокружительный. Смесь упрека и свободы. Знаешь, в чем я пойду? Отец думает, что я явлюсь в платье по его выбору, но я приду в черном! Представляешь? Церемония, где люди поклоняются белому цвету, где все ослепительно снежное, где продажные душонки хотят себя обелить, я являюсь в черном платье, цвете мятежа! Вот это будет появление…

Хочу, чтобы напоследок, перед моим уходом, люди во всем мире увидели мое прощание с Лео, а это дань именно ему. Я не забыла, откуда он, не забыла, как страдал и до сих пор страдает его народ. Но люди увидят, до них дойдут слухи, что даже среди самых высших чинов есть те, кто против.

А потом я уйду. К любимому.

Моя дорогая, жизнь была скучной и однообразной, застывшей в ожидании одной единственной встречи! Когда я встретила Лео, я ожила, проснулась от долго кошмарного сна, я будто впервые ощутила свежесть ветра. Я почувствовала ураган, и он мне понравился! На протяжении всего пути мне было страшно, больно, стыдно, но я никогда не сомневалась в том, что живу. Ни на минуту в мою голову не закрадывалось сомнение, что окружающий мир реален! Лео был рядом, и он доказывал мне, что мое сердце бьется, что губы помнят поцелуи, и жизнь моя дана для того, чтобы освещать ему путь.

Дорогая подруга, я была счастлива этот последний месяц, как не была счастлива за всю жизнь! Мы не расстались с Лео, он не ушел навсегда, мы просто разминулись в дороге и очень скоро снова воссоединимся.

Нет бессмертия сильнее, чем первая любовь. Мы можем жить вечно, для этого нужно любить и помнить любимых в сердцах. Нет ни одного забытого человека, кого любили, нас помнят, если было с кем разделить свою подлинную страсть.

Когда-нибудь мы увидимся, дорогая подруга, я буду держать Лео за руку и представлю вас друг другу. Прошу, не суди меня строго, ведь я любила, а это многое объясняет!

Твоя Аврора.

Все мои письма я завещаю Парису, думаю, лишь он один сможет понять, зачем я их писала. Больше мне оставить после себя нечего, полагаю, даже имя мое через несколько дней в бессмертной Византии забудется. Я не печалюсь об этом, в этом нет ни какого смысла.

Одеваюсь в платье и накидываю на плечи белый балахон, скрывающий цвет моего наряда. Всему свое время.

На подъездной платформе меня уже ждет магнитомобиль присланный отцом, я повинуюсь и сажусь. Когда мы плавно скользим по магнитной дороге, я смотрю на тонущий в снегопаде город, родной мне по сути, но ставший чужим. Я уже мысленно прощаюсь с Византией, от этого, горло словно охватывает пожаром, рыдания душат с неистовой силой, но я подавляю истерику. Не думать ни о чем, особенно о Лео, иначе я окончательно сломаюсь.

В сопровождении конвоира, приставленного ко мне отцом, я оказываюсь у главного входа зала Церемонии. Неимоверное количество народа, юные мужчины и женщины сверкают словно звезды, с улыбкой переговариваясь о том, что их ждет через считанные минуты. Один наряд роскошнее другого, девушки из высшего общества красивы настолько, что можно было бы залить их воском и поставить в музее для всеобщего любования. И все как одна явились на этот праздник за бессмертием. Остановило бы их знание о том, какой ценой добыто желаемое ими? Думаю, нет.

Вхожу в главный зал, взгляд не может сразу охватить все пространство, представшее передо мной. Потолки настолько высокие, что приходится задирать голову, люстры сияют как отдельные миниатюрные солнца, отовсюду меня ослепляет свет. Такие нынче балы устраивает Сатана?

В потоке людей я прохожу глубже, с интересом разглядывая тех, кто рядом, узнаю парочку своих не близких друзей. Они не замечают меня, толи слишком возбужденны предстоящим Переходом, а может просто делают вид, что не знают меня.

И все же, как здесь красиво, как дорого и помпезно. Больше всего происходящее походит на бал эпохи Возрождения, когда казалось красота, бродила по земле, не прячась. Задумавшись, я и не замечаю, как ко мне подходит пожилой мужчина (кажущийся среди всей этой молодежи так некстати) и представляется церемонийместором. Надо же, им положено знать всех кто готовится пройти через Переход в лицо.

Старичок объясняет мне, что я должна пройти за ним к остальным ребятам моего возраста, ожидающим своего выхода в специальной комнате. Мне ничего не остается. Следую через зал в положенное место. Интересно, когда сегодня утром отец брал из сейфа яблоко Дориана Блэка, он не заподозрил ничего подозрительного? Например, что оно самое обычное, и я подбросила его для отвода глаз часом ранее.

В просторной комнате мине-копии того зала, по которому я только что прошла, нас около полусотни и все как один являются олицетворением волнения. Я им сочувствую. Они откажутся от чувств ради вечности и даже не успеют понять что это того не стоит! Они создадут красивые пары, возьмут себе чужих детей и будут их растить, но все это будет без любви, а значит, не будет иметь смысла! Вечность без любви… разве может быть что-то страшнее? Пожалуй, лишь вечное одиночество.

Похоже, все кто сегодня должны совершить Переход в сборе. Старичок в белом фраке объявляет первую фамилию, и названная девушка радостно хлопает в ладоши. Она проходит мимо, цепляется за меня взглядом и с отвращением, как мне показалось, отводит глаза. Ну конечно, все написано на моем лице, я не счастлива быть здесь, я убита, а для большинства это лучший день в жизни!

Мне душно, истерику сдерживать практически невозможно, лица молодых людей, толпящихся со мной в дурацкой крохотной комнатке излишне залитой светом, плывут. Как же я хочу на воздух, как же я хочу к Лео! Пожалуйся, я хочу хоть раз снова ощутить прикосновение его рук! Я хочу увидеть его! Лео! Думаю, я кричу это вслух, люди оборачиваются и возмущенно шепчутся. Огромная черная дыра открывается в моей душе. Время боли настает. Бежать, мне нужно бежать прочь из этой комнаты!

Не дожидаясь своей очереди, отталкивая людей, готовящихся спуститься по лестнице в зал для аплодисментов, я бегу прочь. У меня больше не осталось сил, не осталось воздуха, которым я могла бы дышать без любимого! Скидываю балахон и предстаю перед переполненным залом, ожидающем юных Бессмертных, в черном одеянии.

Еще больше света от софитов и ламп бьет мне в глаза, я не ожидала такого, и пропустив ступеньку качусь кубарем вниз, к ногам ошеломленной толпы.

— Поприветствуем же новых членов нашего общества, тех, кто сегодня присоединился к нам! — разряжая обстановку, кричит в микрофон один из Организаторов.

Истекая слезами, откидывая растрепавшиеся волосы с глаз, я смотрю на новых Бессмертных, к которым уже никогда не присоединюсь. Я вижу ее, еще более прекрасную, победившую, ликующую.

Саванна держит Лео за руку, и его фарфоровая рука отражает сияние ламп…

От автора:

Фантазии о будущем, кажутся нам самыми неправдоподобными, все равно, что думать об инопланетянах, чьи корабли бороздят космические пространства. Размышляя о том, что произойдет с человечеством через пару десятков лет, или даже сотен, большинство видит привычный мир, совершенно иным. Жилые строения причудливых форм, необычный транспорт, возможность посещать другие планеты, просто купив билет на туристический космолет… Но каждый из нас уверен — это всего лишь фантазии. А если бы мы перенеслись на сотню лет назад и посмотрели в будущее глазами прошлого, не оказался бы современный мир фантазией?

Все, что сегодня кажется нам лишь плодом воображения, через времена обретает очертания правды.

Content

Мишель Роман
ВРЕМЕНА БЕССМЕРТНЫХ

Пролог

Глава 1 Аврора

Глава 2 Аврора

Глава 3 Лео

Глава 4 Аврора

Глава 5 Лео

Глава 6 Аврора

Глава 7 Аврора

Глава 8 Лео

Глава 9 Аврора

Глава 10 Лео

Глава 11 Аврора

Глава 12 Аврора

Глава 13 Аврора

Глава 14 Аврора

Глава 15 Лео

Глава 16 Аврора

Глава 17 Аврора

Глава 18 Аврора

Глава 19 Лео

Глава 20 Саванна

Глава 21 Аврора

Глава 22 Аврора

Глава 23 Аврора

От автора: