Виктория Токарева

Антон, надень ботинки! (сборник)

© Токарева В. С., 1995

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Лавина

повесть

Пианист Месяцев Игорь Николаевич сидел в самолете и смотрел в окошко. Он возвращался с гастролей по Германии, которые заняли у него весь ноябрь.

Месяцев боялся летать. Каждый раз, когда слышал об авиакатастрофе или видел на телевизионном экране рухнувший самолет, он цепенел и неестественно сосредотачивался. Знакомый психоаналитик сказал, что это нормально. Инстинкт самосохранения. Только у больных людей этот инстинкт нарушен, и они стремятся к самоликвидации. Смерть их манит. Здоровый человек хочет жить и боится смерти.

Месяцев хотел жить. Хотел работать. Для него это – одно.

До восемьдесят четвертого года, до перестройки, приходилось ездить с гастролями в медвежьи углы, по огородам, играть на расстроенных роялях в клубах, где сидели девки с солдатами, дремали пьяные бомжи. Сейчас Месяцев играл на лучших роялях мира. И в лучших залах. Но кому бы он ни играл – бомжам или немцам, – он неизменно играл для себя. И это спасало.

Немецкие города были аккуратные, маленькие, как декорации к сказкам братьев Гримм.

Принимали хорошо, кормили изысканно. Однажды на приеме у бургомистра Месяцев ел нечто и не мог понять, что именно. Спросил у переводчицы Петры:

– Чье это мясо?

– Это такой американский мужчина, который весной делает р-р-ру-у…

– Тетерев, – догадался Игорь.

– Вот-вот… – согласилась переводчица.

– Не мужчина, а птица, – поправил Месяцев.

– Но вы же поняли…

Петра мило улыбнулась. Она была маленькая и тощенькая, как рыбка килька. И такие же, как у рыбки, большие, чуть-чуть подвыпученные глаза. Игорь не влюбился. А она ждала. Он видел, что она ждет. Но не влюбился. Он вообще не влюблялся в женщин. Он любил свою семью.

Семья – жена. Он мог работать в ее присутствии. Не мешала. Не ощущалась, как не ощущается свежий воздух. Дышишь, и все.

Дочь. Он любил по утрам пить с ней кофе. Она сидела, закинув ногу за ногу, с сигаретой, красивая с самого утра. Сигарета длинная, ноги длинные, волосы длинные, и нежная привязанность, идущая из глубины жизни. Зачем какие-то любовницы – чужие и случайные, когда так хорошо и прочно в доме?

Сын Алик – это особая тема. Главная болевая точка. Они яростно любили друг друга и яростно мучили. Все душевные силы, оставшиеся от музыки, уходили на сына.

Месяцев смотрел в окошко самолета. Внизу облака, а сквозь них просматривается бок земли. Говорят, если самолет раскалывается в воздухе, люди высыпаются в минус пятьдесят градусов и воздушные потоки срывают с них одежду, они летят голые, окоченевшие и мертвые скорее всего. Но зачем об этом думать?.. Знакомый психиатр советовал переключаться. Думать о чем-то приятном.

О жене например. Они знали друг друга с тринадцати лет. С седьмого класса музыкальной школы. Первый раз поцеловались в четырнадцать. А в восемнадцать поженились и родили девочку Аню. Но настоящей его женой была музыка. Игорь Месяцев в ней растворялся, он ее совершенствовал, он ей ПРИНАДЛЕЖАЛ. А жена принадлежала семье.

После окончания консерватории жена пошла преподавать. Имела частные уроки, чтобы заработать. Чтобы Месяцев мог ни о чем не думать, а только растворяться и расти. Рос он долго, может быть, лет пятнадцать или даже восемнадцать. А есть надо было каждый день.

Жена не жаловалась. Наоборот. Она выражала себя через самоотречение. Любовь к близким – вот ее талант. После близких шли дальние – ученики. После учеников – все остальное. Она любила людей.

Внешне жена менялась мало. Она всегда была невысокая, плотненькая, он шутя называл ее «играющая табуретка». Она и сейчас была табуретка – с гладким, миловидным лицом, сохранившим наивное выражение детства. Этакий переросший ребенок.

Игорь Месяцев не задумывался о своем отношении к жене. Но, когда уезжал надолго, начинал тосковать, почти болеть. И подарки покупал самые дорогие. В этот раз он купил ей шубу из норки.

В сорок восемь лет жена получила свою первую шубу. Поздно, конечно. Но лучше поздно, чем никогда.

Дочери он вез вечерний туалет. Ее так приятно было украшать. Сыну – все с головы до ног, на все четыре времени года.

Сын рос совершенно иначе, чем дочь. У дочери все складывалось нормально, как в учебнике. Сын – как в кошмарном сне. В детстве постоянно болел, то одним, то другим. Школу ненавидел. Может, виновата совковая школа. А может – сам Алик.

Наконец школа позади. Впереди армия. Армия и Алик – две вещи несовместимые. Армия – машина подчинения. Алик – человек-противостояние. Машина сильнее человека. Все кончится для Алика военным трибуналом. Его посадят в тюрьму. А в тюрьме изнасилуют всем бараком.

Значит, надо положить в больницу, купить диагноз «шизофрения» и получить белый билет. Шизофреники от армии освобождаются. Психически неполноценные не должны иметь в руках оружие.

Жена куда-то ходила, договаривалась.

Дочь выросла практически бескровно. А на сына утекали реки денег, здоровья, километры нервов. А что в итоге? Ничего. Сам сын. Красивый и любимый до холодка под ложечкой. Это любовь, пропущенная через страдания и обогащенная страданием. Любовь-испытание, как будто тебя протаскивают сквозь колючую проволоку и едва не убивают. Но не убивают.

Вот такие разные: жена с ее возвышенным рабством, дочь – праздник, сын – инквизиторский костер, теща – объективная, как термометр, – все они – маленькие планеты – вращались вокруг него, как вокруг Солнца. Брали свет и тепло.

Он был нужен им. А они – ему. Потому что было кому ДАВАТЬ. Скучно жить только для себя одного. Трагедия одиночества – в невозможности отдачи.

Игорь уезжал с одним чемоданчиком, а возвращался с багажом из пяти мест. В эти чемоданы и коробки был заключен весь гонорар, заработанный за ноябрь, а если точнее – за всю прошлую жизнь. Труд пианиста – сладкая каторга, которая начинается в шесть лет и до бесконечности. Все детство, отрочество, юность и зрелость – это клавиши, пальцы и душа. Так что, если разобраться, на тележке, которую катил перед собой Месяцев, проходя таможенный досмотр, лежали его детство, молодость и зрелость.

Встречали дочь и жених Юра.

Дочь не бросилась на шею. Она была простужена, немножко бледна, шмыгала носиком и сказала в никуда:

– Ко мне папочка приехал…

А когда садились в машину – еще раз, громче, как бы не веря:

– Ко мне папочка приехал…

Месяцев понял, что жених женихом, а отца ей не хватает. Отец заботится и ничего не требует. А жених не заботится и весь в претензиях.

Юра сел за руль. Был мрачноват. Месяцев заметил, что из трехсот шестидесяти дней в году триста – у него плохое настроение. Характер пасмурный. И его красавица дочь постоянно существует в пасмурном климате. Как в Лондоне. Или в Воркуте.

Москва после немецких городов казалась необъятно большой, неуютной, неряшливой. Сплошные «не». Однако везде звучала русская речь, и это оказалось самым важным.

Языковая среда. Без языка человек теряет восемьдесят процентов своей индивидуальности. Казалось бы, зачем музыканту речь? У него своя речь – музыка. Но, оказывается, глухим мог работать только Бетховен. Так что зря старалась Петра, лучилась своими золотыми глазками, зря надеялась. Домой-домой, к жене-табуретке, к Москве с ее безобразиями, к своему языку, которого не замечаешь, когда в нем живешь.

Месяцев ожидал, что сын обрадуется, начнет подскакивать на месте. Он именно так выражал свою радость: подскакивал. И жена всплеснет ручками. А потом все выстроятся вокруг чемоданов. Замрут, как столбики, и будут смотреть, не отрываясь, в одну точку. И каждый получит свой пакет. И начнутся примерки, гомон, весенний щебет и суета. А он будет стоять над всем этим, как царь зверей.

Однако жена открыла дверь со смущенным лицом. Сын тоже стоял тихонький. А в комнате сидел сосед по лестничной клетке Миша и смотрел растерянно. Месяцев понял: что-то случилось.

– Татьяна умерла, – проговорила жена.

– Я только что вошел к ней за сигаретами, а она сидит на стуле мертвая, – сказал Миша.

Татьяна – соседка по лестничной клетке. Они вместе въехали в этот дом двадцать лет назад. И все двадцать лет соседствовали. Месяцев сообразил: когда они с багажом загружались в лифт, в этот момент Миша вошел к Татьяне за сигаретами и увидел ее мертвой. И, ушибленный этим зрелищем, кинулся к ближайшим соседям сообщить. Радоваться и обниматься на этом фоне было некорректно. И надо же было появиться Мише именно в эту минуту…

– Да… – проговорил Месяцев.

– Как ужасно, – отозвалась дочь.

– А как это случилось? – удивился Юра.

– Пила, – сдержанно объяснил Миша. – У нее запой продолжался месяц.

– Сердце не выдержало, – вздохнула жена. – Я ей говорила…

Татьяне было сорок лет. Начала пить в двадцать. Казалось, она заложила в свой компьютер программу: самоликвидация. И выполнила эту программу. И сейчас сидела за стеной мертвая, с серым спокойным лицом.

– Надо ее матери позвонить, – сказал Миша, поднимаясь.

– Только не от нас, – испугался Алик.

– Ужас… – выдохнула жена.

Миша ушел. За ним закрыли дверь и почему-то открыли окна. Настроение было испорчено, но чемоданы высились посреди прихожей и звали к жизни. Не просто к жизни, а к ее празднику.

Все в молчании выстроились в прихожей. Месяцев стал открывать чемоданы и вытаскивать красивые пакеты.

Жена при виде шубы остолбенела, и было так мило видеть ее шок счастья. Месяцев накинул ей на плечи драгоценные меха. Широкая длинная шуба не соответствовала росту. Жена была похожа на генерала Гражданской войны в бурке.

Дочь скинула джинсы, влезла в маленькое платьице с голой спиной и стала крутиться перед зеркалом. Для того чтобы увидеть со спины, она стала боком и изогнулась вокруг себя так ловко и грациозно, что Месяцев озадачился: как они с женой со своими скромными внешними возможностями запустили в мир такую красоту? Это не меньше, чем исполнительская деятельность.

Постепенно отвлеклись от соседки Татьяны. Переключились на свое. На радость встречи. Папочка приехал…

Жена накрыла на стол. Месяцев достал клубничный торт, купленный в аэропорту в последние минуты. Резали большими ломтями, чтобы каждому досталось много. Это входило в традиции семьи: когда вкусно, надо, чтобы было много.

Чужое горе, как это ни жестоко, оттеняло их благополучие.

И вдруг раздался вой. Значит, пришла мать Татьяны, которой позвонил Миша. Кухня размещалась далеко от лестничной клетки, но вой проникал через все стены. Он был похож на звериный, и становилось очевидно, что человек – тоже зверь.

Семья перестала жевать. У жены на глазах выступили слезы.

– Может быть, к ней зайти? – спросила дочь.

– Я боюсь, – отозвался Юра.

– А чем мы можем помочь? – спросил Алик.

Все остались на месте.

Чай остыл. Пришлось ставить новый.

Вой тем временем прекратился. Должно быть, мать увели.

– Ну, я пойду, – сказал Юра.

Его неприятно сковывала близость покойника.

– Я тоже пойду, – поднялся сын.

У него за стенами дома текла какая-то своя жизнь.

Дочь пошла проводить жениха до машины. И застряла.

Месяцев принял душ и прилег отдохнуть. И неожиданно заснул.

А когда открыл глаза – было пять утра. За окном серая мгла. В Германии это было бы три часа. Месяцев стал ждать, когда уснет снова, но не получалось.

Совсем некстати вспомнил, как однажды, двадцать лет назад, он вошел в лифт вместе с Татьяной. На ней была короткая юбка, открывающая ноги полностью: от стоп в туфельках до того места, где две ноги, как две реки, сливаются в устье. Жена никогда не носила таких юбок. У нее не было таких ног.

Месяцева окатило странное желание: ему захотелось положить руки Татьяне на горло и войти в ее устье. Ему хотелось насиловать и душить одновременно, и чтобы его оргазм совпал с ее смертной агонией. Они вместе содрогнулись бы в общем адском содрогании. Потом он разжал бы руки, и она упала бы замертво. А он бы вышел из лифта как ни в чем не бывало.

Они вышли из лифта вместе. Месяцев направился в одну сторону, Татьяна – в другую. Но недавнее наваждение заставило его остановиться и вытереть холодный пот со лба.

Месяцев испугался и в тот же день отправился к психиатру.

– Это ничего страшного, – сказал лысый психиатр. – Такое состояние называется «хульные мысли». От слова «хула». Они посещают каждого человека. Особенно сдержанного. Особенно тех, кто себя сексуально ограничивает. Держит в руках. Хульные мысли – своего рода разрядка. Человек в воображении прокручивает то, чего не может позволить себе в жизни…

Месяцев успокоился. И забыл. Татьяну он встречал время от времени – и в лифте, и во дворе. Она очень скоро стала спиваться, теряла товарный вид и уже в тридцать выглядела на пятьдесят. Организм злопамятен. Ничего не прощает.

Сейчас, проснувшись среди ночи, Месяцев вспомнил ее ноги и подумал: по каким тропам идет сейчас Татьяна и что она видит вокруг себя – какие видения и ландшафты? И может быть, то, что она видит, – гораздо существеннее и прекраснее того, что видит он вокруг себя…

Утром Месяцев тяжело молчал.

– Тебе надо подумать о новой программе, – подсказала жена.

Месяцев посмотрел на жену. Она не любила переодеваться по утрам и по полдня ходила в ночной рубашке.

– Еще одна программа. Потом еще одна. А жить?

– Это и есть жизнь, – удивилась жена. – Птица летает, рыба плавает, а ты играешь.

– Птица летает и ловит мошек. Рыба плавает и ищет корм. А я играю, как на вокзале, и мне кладут в шапку.

Было такое время в жизни Месяцева. Сорок лет назад. Отец-алкоголик брал его на вокзал, надевал лямки аккордеона и заставлял играть. Аккордеон был ему от подбородка до колен – перламутровый, вывезенный из Германии, военный трофей. Восьмилетний Игорь играл. А в шапку бросали деньги…

– Ты просто устал, – догадалась жена. – Тебе надо отдохнуть. Сделать перерыв.

– Как отдохнуть? Сесть и ничего не делать?

– Поменяй обстановку. Поезжай на юг. Будешь плавать в любую погоду.

– Там война, – напомнил Месяцев.

– В Дом композиторов.

– Там композиторы.

– Ну, под Москву куда-нибудь. В санаторий.

Ему было все равно. Его как будто накрыло одеялом равнодушия. Видимо, соседка Татьяна второй раз включила его в нетрадиционное состояние. Первый раз – своим цветением, а второй раз – своей гибелью. Хотя при чем здесь Татьяна… Просто он бежит, бежит как белка в колесе. Играет, играет, перебирает звуки. А колесо все вертится, вертится.

А зачем? Чтобы купить жене шубу, которая на ней как на корове седло.

Через неделю Месяцев жил в санатории.

Санаторный врач назначил бассейн, массаж и кислородные коктейли.

Месяцев погружался в воду, пахнущую хлоркой, и говорил себе: «Я сильный и молодой. Я вас всех к ногтю!» Кого всех? На этот вопрос он бы не мог ответить. У Месяцева не было врагов. Его единственные враги – лишний вес и возраст. Лишние десять лет и десять килограммов. Сейчас ему сорок восемь. А тридцать восемь – лучше. Сын был маленький и говорил, куда уходит. Дочь была маленькая, и ее не обнимал чужой сумрачный Юра. Он сам был бы молодой и меньше уставал. А жена… Месяцев не видел разницы. Жена как-то не менялась. Табуретка – устойчивая конструкция.

Месяцев врезался в воду и плыл стилем, сильно выкидывая из воды гладкое круглое тело. Он делал три заплыва – туда и назад. Потом вставал под горячий душ, испытывая мышечную радость, которая не меньше, чем радость душевная, чем радость от прекрасных созвучий. Однако зачем сравнивать: что лучше, что хуже? Должно быть то и другое. Гармония. Он загнал, запустил свое тело сидячим образом жизни, нагрузкой на позвоночник, отсутствием спорта. И в сорок восемь лет – тюфяк тюфяком. Вот Билл Клинтон – занят не меньше. А находит время для диет и для спорта.

Массажист нажимал на позвонки, они отзывались болью, как бы жаловались. Массажист – сильный мужик, свивал Месяцева в узел, дергал, выкручивал голову. Было страшно и больно. Зато потом тело наливалось легкостью и позвоночник тянул вверх, в небо. Хорошо! «Какой же я был дурак!» – говорил себе Месяцев, имея в виду свое фанатичное пребывание за роялем, будто его приговорили высшим судом.

Но прошли две недели, и Месяцев стал коситься в сторону черного рояля, стоящего в актовом зале.

А когда однажды подошел и поднял крышку, у него задрожали руки… Конечно, птица летает, ищет корм.

Но птица и поет. А без этого она не птица, а летучая мышь.

Телефон-автомат располагался под лестничным маршем. Была поставлена специальная кабина со стеклянной дверью, чтобы изолировать звук. Обычно собиралась небольшая очередь, человека три-четыре. Но три-четыре человека – это почти час времени. Однако Месяцев запасался жетонами и запасался терпением. Ему необходимо было слышать голос жены. Этот голос как бы подтверждал сложившийся миропорядок, а именно: Земля крутится вокруг своей оси, на Солнце поддерживается нужная температура.

Трубку снял сын.

– Мама на работе, – торопливо сказал сын.

– Ты не один? – догадался Месяцев.

– Мы с Андреем.

Андрей – школьный друг. Из хорошей семьи. Все в порядке.

– Чем вы занимаетесь? – поинтересовался Месяцев.

– Смотрим видак. А что?

По торопливому «а что?» Месяцев догадался, что смотрят они не «Броненосец «Потемкин».

– Новости есть?

– Нет, – сразу ответил сын.

– Ты в больницу ложишься?

– Завтра.

– Что же ты молчал?

– А что тут такого? Лягу, выйду… Андрей лежал, и ничего. Даже интересно.

– Андрею все интересно…

Месяцев расстроился. Запереть мальчика в сумасшедший дом…

Помолчали. Алик ждал. Месяцев чувствовал, что он ему мешает.

– А я соскучился, – вдруг пожаловался отец.

– Ага, – сказал сын. – Пока.

Месяцев положил трубку. Разговаривать было бессмысленно.

Он вдруг вспомнил, как его сын Алик осквернял праздничные столы. Когда стол был накрыт и ждал гостей, Алик входил и поедал украшения, выковыривал цукаты из торта. Он заносил руку и, как журавль, вытаскивал то, что ему нравилось. Дочь, наоборот, подходила и добавляла что-то от себя, ставила цветы. Вот тебе двое детей в одной семье.

«Отдать бы его в армию, – подумал Месяцев, – там бы ему вставили мозги на место. Его мало били. Пусть государство откорректирует…»

Месяцев ощущал смешанное чувство ненависти, беспомощности и боли. И сквозь этот металлолом особенно незащищенно тянулся росток, вернее, ствол его любви. Как будто содрали кожу и ствол голый.

– Кто там? – спросил Андрей.

– Предок…

Алик вернулся к Андрею. Андрей уже приготовил все, что надо. Алик не умел сам себе вколоть. Не мог найти вену.

– Привыкнешь… – пообещал Андрей.

Андрей помог Алику. И себе тоже вколол. Сгиб его руки был весь в точках.

Они откинулись на диван и стали ждать.

– Ну как? – спросил Андрей.

– Потолок побежал, – сказал Алик.

Потолок бежал быстрей, мерцая белизной.

Приближалось нужное состояние.

Поговорив с сыном, Месяцев решил дозвониться жене на работу.

Номер был занят. Жена с кем-то разговаривала. Она любила трепаться по телефону и буквально купалась в своем голосовом журчанье. Как бывший президент Горбачев.

Месяцев хотел набрать еще раз, но возле телефона стояла женщина и ждала. Ее лицо буквально переливалось от нетерпения. Месяцев не любил заставлять ждать, причинять собой неудобства. Он вышел из кабины, уступая место, продолжая думать о Горбачеве.

Месяцев испытывал к бывшему президенту теплые чувства, однако, когда в последний раз слушал интервью с ним, его речевое кружение, понял, что время Горбачева ушло безвозвратно. На то, что можно сказать за четыре секунды, бывший президент тратил полчаса. Привычка коммуниста: говорить много и ничего не сказать.

Женщина, которую он пропустил, высунулась из кабины и спросила:

– Вы не дадите мне жетон? В долг. У меня прервалось…

У Месяцева был всего один жетон. Он растерянно посмотрел на женщину. Она ждала, шумно дышала, и казалось: сейчас заплачет. Видимо, прервавшийся разговор имел отношение ко всей ее будущей жизни.

Месяцев протянул жетон.

Оставаться было бессмысленно. Месяцев отошел от автомата. Направился в кинозал.

Перед кинозалом продавали билеты. Деньги принимал довольно интеллигентный мужчина инженерского вида. Видимо, не нашел себя в новых условиях и пошел продавать билеты.

– У вас нет жетонов для автомата? – спросил Месяцев.

– Все забрали, – виновато улыбнулся продавец. – Вот, посмотрите…

Это «посмотрите» и виноватая улыбка еще раз убедили Месяцева в несоответствии человека и места. Стало немножко грустно.

Он купил билет в кино.

Шел американский боевик. Гангстеры и полицейские вели разборки, убивали друг друга равнодушно и виртуозно. Стрельнул, убил и пошел себе по своим делам. Жизнь ничего не стоит.

«Неужели и русские к этому придут? – с ужасом думал Месяцев. – Неужели демократия и преступность – два конца одной палки? Если личность свободна, она свободна для всего…»

Фильм кончился благополучно для главного героя. Американский хеппи-энд. В отличие от русского мазохизма. Русские обязательно должны уконтрапупить своего героя, а потом над ним рыдать. Очищение через слезы.

Месяцев вышел из кинозала и увидел женщину.

– Я забрала у вас последний жетон? – виновато спросила она.

– Ничего страшного, – великодушно отреагировал Месяцев.

– Нет-нет, – отказалась она от великодушия. – Я не успокоюсь. Может быть, в буфете есть жетоны?

Они спустились в буфет, но он оказался закрыт.

– Здесь рядом есть торговая палатка, – вспомнила женщина. – Они торгуют до часа ночи.

– Да ладно, – отмахнулся Месяцев. – Это не срочно.

– Нет. Зачем же? – Она независимо посмотрела на Месяцева.

У нее были большие накрашенные глаза и большой накрашенный рот.

«Интересно, – подумал Месяцев, – как она целуется? Вытирает губы или прямо…»

Женщина повернулась и пошла к гардеробу. Месяцев покорно двинулся следом. Они взяли в гардеробе верхнюю одежду. Месяцев с удивлением заметил, что на ней была черная норковая шуба – точно такая же, как у жены. Тот же мех. Та же модель. Может быть, даже куплена в одном магазине. Но на женщине шуба сидела иначе, чем на жене. Женщина и шуба были созданы друг для друга. Она была молодая, лет тридцати, высокая, тянула на «вамп». Вамп – не его тип. Ему нравились интеллигентные, тихие девочки из хороших семей. И если бы Месяцеву пришла охота влюбиться, он выбрал бы именно такую, без косметики, с чисто вымытым, даже шелушащимся лицом. Такие не лезут. Они покорно ждут. А «вампы» проявляют инициативу, напористы и агрессивны. Вот куда она его ведет? И зачем он за ней следует? Но впереди три пустых часа, таких же, как вчера и позавчера. Пусть будет что-то еще. В конце концов всегда можно остановиться, сказать себе: стоп!

Он легко шел за женщиной. Снег поскрипывал. Плыла луна. Она не надела шапки. Лучшее украшение – это летящие, промытые душистым шампунем, чистые волосы. Но на дворе – вечер, и декабрь, и ничего не видно.

Палатка оказалась открыта. В ней сидели двое: крашеная блондинка и чернявый парень, по виду азербайджанец. Девушка разместилась у него на коленях, и чувствовалось, что им обоим не до торговли.

– У вас есть жетоны? – спросила женщина.

– Сто рублей, – отозвалась продавщица.

– А в городе пятьдесят.

– Ну и езжайте в город.

– Бутылку «Адвокат» и на сдачу жетоны, – сказал Месяцев и протянул крупную купюру.

Ради выгодной покупки продавщица поднялась и произвела все нужные операции.

Месяцев взял горсть жетонов и положил себе в карман. А вторую горсть протянул своей спутнице.

– Интересное дело… – растерялась она.

Месяцев молча ссыпал пластмассовые жетоны ей в карман. Неужели она думала, что Месяцев, взрослый мужчина, пианист с мировым именем, как последний крохобор шагает по снегу за своей пластмассовой монеткой?

– И это тоже вам. – Он протянул красивую бутылку.

Женщина стояла в нерешительности.

– А что я буду с ней делать? – спросила она.

– Выпейте.

– Где?

– Можно прямо здесь.

– Тогда вместе.

Месяцев отвинтил пробку. Они пригубили по глотку. Ликер был сладкий, как десерт. Стало весело. Как-то забыто, по-студенчески.

Медленно пошли по дорожке.

– Сделаем круг, – предложила женщина.

Моцион перед сном – дело полезное, но смущала ее открытая голова. Он снял с себя шарф и повязал ей на голову. В лунном свете не было видно краски на ресницах и на губах. Она была попроще и получше.

Месяцев сунул бутылку в карман.

– Прольется, – сказала женщина. – Давайте я понесу.

Первая половина декабря. Зима – молодая, красивая. Белые деревья замерли и слушают. Ничего похожего нет ни на Кубе, ни в Израиле. Там только солнце или дожди. И больше ничего.

– Давайте познакомимся, – сказала женщина. – Я Люля.

– Игорь Николаевич.

– Тогда Елена Геннадьевна.

Выскочили две дворняжки и побежали рядом с одинаково поднятыми хвостами. Хвосты покачивались как метрономы: раз-раз, раз-раз.

Елена Геннадьевна подняла бутылку и хлебнула. Протянула Месяцеву. Он тоже хлебнул.

Звезды мерцали, будто подмигивали. Воздух был холодный и чистый. Все вокруг то же самое, но под другим углом. Прежде размыто, а теперь явственно, наполнено смыслом и радостью, и если бы у Месяцева был хвост, он тоже качался бы, как метроном: раз-раз, раз-раз.

– Можно задать вам вопрос?

– Смотря какой.

– Нескромный.

– Можно.

– Вы когда целуетесь, вытираете помаду или прямо?

– А вы что, никогда не целовали женщину с крашеными губами?

– Никогда, – сознался Месяцев.

– Хотите попробовать? – спросила Елена Геннадьевна.

– Что попробовать? – не понял Месяцев.

Елена Геннадьевна не ответила. Взяла его лицо двумя руками и подвинула к своему. Решила провести практические занятия. Не рассказать, а показать. Его сердце сделало кульбит, как в цирке вокруг перекладины. Не удержалось, рухнуло, ухнуло и забилось внизу живота. Месяцев обнял ее, прижал, притиснул и погрузился в ее губы, ощущая солоноватый химический привкус, как кровь. И эта кровь заставляла его звереть.

– Не сейчас, – сказала Елена Геннадьевна.

Но Месяцев ничего не мог с собой поделать. Ее большие глаза были неразличимы.

– Люля, – сказал Месяцев хрипло, – ты меня извини. У меня так давно этого не было.

А если честно, то никогда. Ведь он никогда не целовал женщин с крашеными губами. Месяцев стоял несчастный и растерянный.

– Идем ко мне, – так же хрипло сказала Люля. – Я тебе верю.

– К тебе – это далеко. Далеко.

Она легла прямо на снег. А он – прямо на нее. Она видела его искаженное лицо над собой. Закрыла глаза, чтобы не видеть. Потом сказала:

– Не кричи. Подумают, что убивают.

…Он лежал неподвижно, как будто умер. Потом спросил:

– Что?

– Встань, – попросила Люля. – Холодно.

Месяцев поднялся. Привел себя в порядок. Зачерпнул горсть чистого снега и умыл лицо. В теле была непривычная легкость.

Он достал бутылку и сказал:

– Разлилось…

– На меня, – уточнила Люля. – На мою шубу.

– Плевать на шубу, – сказал Месяцев.

– Плевать на шубу, – повторила Люля.

Они обнялись и замерли.

«Боже мой! – подумал Месяцев. – А ведь есть люди, у которых это каждый день». Он жил без «этого». И ничего. Все уходило на другое. На исполнительскую деятельность. Но музыка – для всех. А ЭТО – для себя одного.

Собаки ждали. Месяцев пошел к корпусу. Люля – следом.

Вошли как чужие. Люля несла бутылку с ликером.

– Тут еще немного осталось, – сказала Люля.

– Нет-нет, – сухо отказался Месяцев.

Шуба была залита липким ликером. И это все, что осталось от большой страсти.

Люля повернулась и пошла.

Весь следующий день Месяцев не искал Елену Геннадьевну. Даже избегал. Он побаивался, что она захочет продолжить отношения. А какое может быть продолжение? Сын поступает в институт, дочь – невеста, Гюнтер вызванивает, Шопен ждет. А он под старость лет будет пристраиваться под елками, как собака Бобик.

Но Елена Геннадьевна не преследовала его, не искала встречи, что даже странно.

По вечерам Месяцев смотрел «Новости». Но его телевизор сломался, как назло. Пришлось спуститься в холл, где стоял большой цветной телевизор. Елена Геннадьевна сидела в уголочке. На ней была просторная кофта цвета теплых сливок.

«Кто ей возит? – подумал Месяцев. – А кто возит моей жене?» Может быть, у Елены Геннадьевны тоже есть муж? А почему нет? Она молодая шикарная женщина. Она немножко сошла с ума и позволила себе на природе. Хотя, если быть справедливым, это ОН сошел с ума, а ей было легче уступить, чем урезонивать. А потом она выбросила воспоминания, как пустую бутылку. Вот и все. У Месяцева затосковало под ложечкой.

Диктор тем временем сообщал, что в штате Калифорния произошли беспорядки. Негры на что-то обиделись и побили белых. Довольно сильно обиделись и сильно побили. И получилось, что недостатки есть и в Америке, а не только у нас. Значит, никто никого не хуже.

Месяцев сидел за ее спиной. Волосы Люля подняла и закрепила большой нарядной заколкой. Была видна стройная шея, начало спины с просвечивающими позвонками. У ровесниц Месяцева, да и у него самого шея расширилась, осела и на стыке, на переходе в спину – холка, как у медведя. А тут – молодость, цветение и пофигизм – термин сына. Значит, все по фигу. Никаких проблем. Отдалась первому встречному – и забыла. Сидит себе, даже головы не повернет. Ей тридцать лет. Вся жизнь впереди. А Месяцеву почти пятьдесят. Двадцать лет до маразма. Зачем он ей?

Люля поднялась и ушла, как бы в подтверждение его мыслей.

Диктор тем временем сообщал курс доллара на последних торгах. Курс неизменно поднимался, но этот факт не имел никакого значения. Люля вышла. На том месте, где она сидела, образовалась пустота. Дыра. В эту дыру сквозило.

Месяцев вышел из холла. Делать было решительно нечего. Домой звонить не хотелось.

Месяцев спустился в зал. Сегодня кино не показывали. Зал был пуст.

Месяцев подвинул стул к роялю. Открыл крышку. Стал играть «Времена года» Чайковского.

«Ноябрь». Звуки, как вздохи. Месяцев чувствовал то же, что и Чайковский в минуты написания. А что? Очень может быть, Петру Ильичу было столько же лет.

Половина жизни. В сутках – это полдень. Еще живы краски утра, но уже слышен близкий вечер. Еще молод, но время утекает, и слышно, как оно шуршит. В мире существуют слова, числа, звуки. Но числа беспощадны. А звуки – обещают. Месяцев играл и все, все, все рассказывал про себя пустому залу. Ничего не скрывал.

Открылась дверь, и вошла Елена Геннадьевна. Тихо села на последний ряд. Стала слушать.

Месяцев играл для нее. Даже когда зал бывал полон, Месяцев выбирал одно лицо и играл для него. А здесь этот один, вернее, одна уже сидела. И не важно, что зал пуст. Он все равно полон. Месяцев играл как никогда и сам это понимал. Интересно, понимала ли она?..

Месяцев окончил «Ноябрь». Поставил точку. Положил руки на колени. Елена Геннадьевна не пошевелилась. Не захлопала. Значит, понимала. Просто ждала… Это было грамотное консерваторское восприятие.

«Баркарола». Он играл ее бесстрастно, как переводчик наговаривает синхронный текст. Не расцвечивал интонацией, не сообщал собственных переживаний. Только точность. Только Чайковский. Мелодия настолько гениальна, что не требовала ничего больше. Только бы донести. Все остальное – лишнее, как третий глаз на лице.

Еще одна пьеса. «Святки». Очень техничная. Техника – это сильная сторона пианиста Месяцева. Техника, сила и наполненность удара. Месяцев знал, что мог поразить. Но никогда не поражал специально. Музыка была для него чем-то большим, над человеческими страстями. Как вера.

Он сыграл последнюю музыкальную фразу. Подождал, пока в воздухе рассеется последний звук. Потом тихо опустил крышку. Встал.

Елена Геннадьевна осталась сидеть. Месяцев подошел к ней. Сел рядом. В ее глазах стояли слезы.

– Хотите кофе? – спросил Месяцев. – Можем пойти в бар.

– Нет, нет… Спасибо… – торопливо отказалась она.

– Тогда погуляем?

Они опять, как вчера, вышли на дорогу. Но и только. Только на дорогу. Луна снова сопровождала их. И еще привязались вчерашние собаки. Видимо, они были бездомны, а им хотелось хозяина.

Шли молча.

– Расскажите о себе, – попросил Месяцев.

– А нечего рассказывать.

– То есть как?

– Вот так. Все, что вы видите перед собой. И это все.

– Я вижу перед собой женщину – молодую, красивую и умную.

– Больную, жалкую и одинокую, – добавила Елена Геннадьевна.

– Вы замужем?

– Была. Мы разошлись.

– Давно?

– Во вторник.

– А сегодня что?

– Сегодня тоже вторник. Две недели назад.

– А чья это была инициатива?

– Какая разница?

– Все-таки разница. Это ваше решение или оно вам навязано?

– Инициатива, решение… – передразнила Елена Геннадьевна. – Просто я его бросила.

– Почему?

– Надоело.

– А подробнее?

– Что может быть подробнее? Надоело, и все.

В стороне от дороги виднелась вчерашняя палатка. Они прошли мимо. Вчерашняя жизнь не имела к сегодняшней никакого отношения. Месяцеву было странно даже представить, что он и эта женщина были вчера близки. У Месяцева застучало сердце. Он взял ее ладонь и приложил к своему сердцу. Они стояли и смотрели друг на друга. Его сердце толкалось в ее ладонь – гулко и редко. Она была такая красивая, как не бывает.

– Я теперь как эта собака, – сказала Люля. – Любой может поманить. И пнуть. И еще шубу испортила.

Он подвинул ее к себе за плечи и поцеловал в щеку. Щека была соленая.

– Не плачь, – сказал он. – Мы поправим твою шубу.

– Как?

– Очень просто: мыло, расческа и горячая вода. А на ночь – на батарею.

– Не скукожится? – спросила она.

– Можно попробовать. А если скукожится, я привезу тебе другую. Такую же.

Они торопливо пошли в корпус, как сообщники. Зашли в ее номер.

Люля сняла шубу. Месяцев пустил в ванной горячую воду. Он не знал, чем это кончится, поскольку никогда не занимался ни стиркой, ни чисткой. Все это делала жена. Но в данную минуту Месяцев испытывал подъем сил, как во время удачного концерта. В его лице и руках была веселая уверенность. Интуиция подсказала, что не следует делать струю слишком горячей и не следует оставлять мех надолго в воде. Он намылил ворсинки туалетным мылом, потом взял расческу и причесал, снова опустил в воду, и так несколько раз, пока ворсинки не стали легкими и самостоятельными. Потом он закатал край шубы в полотенце, промокнул насухо.

– У тебя есть фен? – Вдруг осенило, что мех – это волосы. А волосы сушат феном.

Люля достала фен. Он заревел, как вертолет на взлете, посылая горячий воздух. Ворсинки заметались и полегли.

– Хватит, – сказала Люля. – Пусть остынет.

Выключили фен, повесили шубу на вешалку.

– Хотите чаю? – спросила Люля. – У меня есть кипятильник.

Она не стала дожидаться ответа. Налила воду в графин, сунула туда кипятильник. На ней были синие джинсы, точно повторяющие линии тела, все его углы и закоулки. Она легко садилась и вставала, и чувствовалось, что движение доставляет ей мышечную радость.

– А вы женаты? – спросила Люля.

– У меня есть знакомый грузин, – вспомнил Месяцев. – Когда его спрашивают: «Ты женат?» – он отвечает: «Немножко». Так вот я ОЧЕНЬ женат. Мы вместе тридцать лет.

– Это потому, что у вас есть дело. Когда у человека интересная работа, ему некогда заниматься глупостями: сходиться, расходиться…

– Может быть, – задумался Месяцев. – Но разве вы исключаете любовь в браке? Муж любит жену, а жена любит мужа.

– Если бы я исключала, я бы не развелась.

– А вам не страшно остаться одной, вне крепости?

– Страшно. Но кто не рискует, тот не выигрывает.

– А на что вы будете жить? У вас есть профессия?

– Я администратор.

– А где вы работаете?

– Работала. Сейчас ушла.

– Почему?

– Рыночная экономика требует новых законов. А их нет. Законы плавают. Работать невозможно. Надоело.

– Но у вас нет мужа, нет работы. Как вы собираетесь жить?

– Развлекать женатых мужчин на отдыхе.

– Вы сердитесь?

– Нет. Констатирую факт.

– Если хотите, я уйду.

– Уйдете, конечно. Только выпьете чай.

Она разлила кипяток по стаканам, опустила пакетики с земляничным чаем. Достала коробку с шоколадными конфетами. Конфеты были на морскую тему, имели форму раковин и рыб. Месяцев взял морского конька, надкусил, заглянул в середину.

Со дна стакана капали редкие капли. Люля развела колени, чтобы капало на пол, а не на ноги.

Месяцев поставил свой стакан на стол. Он, прочно женатый человек, развлекался во время отдыха с разведенной женщиной. Это имело разовый характер, как разовая посуда. Попользовался и выбросил. Но есть и другая правда. Он, не разрешавший себе ничего и никогда, вдруг оказался во власти бешеного желания, как взбесившийся бык, выпущенный весной из сарая на изумрудный луг. И вся прошлая сексуальная жизнь – серая и тусклая, как сарай под дождем.

Месяцев опустился на пол, уткнулся лицом в ее колени.

– Раздень меня, – сказала Люля.

Он осторожно расстегнул ее кофту. Увидел обнаженную грудь. Ничего похожего он не видел никогда в своей жизни. Ее тело было сплошным, как будто сделанным из единого куска. Прикоснулся губами. Услышал запах сухого земляничного листа. Что это? Духи? Или так пахнет молодая, цветущая кожа?

Месяцеву не хотелось быть грубым, как тогда на снегу. Хотелось нежности, которая бы затопила его с головой. Он тонул в собственной нежности.

Люля поставила стакан с чаем на стол, чтобы не пролить ему на голову. Но Месяцев толкнул стол, и кипяток вылился ему на спину. Он очнулся, поднял лицо и бессмысленно посмотрел на Люлю. Ей стало смешно, она засмеялась, и этот смех разрушил нежность. Разрушил все. Месяцеву показалось – она смеется над ним и он в самом деле смешон.

Поднялся. Пошел в ванную. Увидел в зеркале свое лицо. И подумал: обжегся, дурак… Душу обожгло. И тело. И кожу. Он снял рубашку, повесил ее на батарею. Рядом на вешалке висела шуба.

Люля вошла, высокая и обнаженная.

– Обиделся? – спросила она и стала расстегивать на нем «молнию».

– Что ты делаешь? – смутился Месяцев.

Это было чувство, обратное боли. Блаженная пытка, которую нет сил перетерпеть. В нем нарастал крик. Месяцев зарыл лицо в шубу. Прикусил мех.

Потом он стоял, зажмурясь. Не хотелось двигаться. Она обняла его ноги. Ей тоже не хотелось двигаться. Было так тихо в мире… Выключились все звуки. И все слова. Бог приложил палец к губам и сказал: тсс-с-с…

Потом была ночь. Они спали друг возле друга, обнявшись, как два зверька в яме. Или как два существа, придавленные лавиной, когда не двинуть ни рукой, ни ногой, и непонятно: жив ты или нет.

Среди ночи проснулся оттого, что жив. Так жив, как никогда. Он обладал ею спокойно и уверенно, как своей невестой, которая еще не жена, но и не посторонняя.

Она была сонная, но постепенно просыпалась, включалась, двигалась так, чтобы ему было удобнее. Она думала только о нем, забыв о себе. И от этого самоотречения становилась еще больше собой. Самоотречение во имя наивысшего самовыражения. Как в музыке. Пианист растворяется в композиторе. Как в любви. Значит, любой творческий процесс одинаков.

Концерт был сыгран. А дальше что?

За Месяцевым приехала дочь. На ней была теплая черная шапочка, которая ей не шла. Можно сказать – уродовала. Съедала всю красоту.

Люля вышла проводить Месяцева. Ее путевка кончалась через неделю.

– Это моя дочь Анна Игоревна, – познакомил Месяцев. – Она некрасивая, но хороший человек.

– Это главное, – спокойно сказала Люля, как бы согласившись, что Аня некрасива. Не поймала шутки.

Аня была всегда красива, даже в этой уродливой шапке. Всем стало неловко, в особенности Ане.

– Счастливо оставаться, – пожелал Месяцев.

– Да-да… – согласилась Люля. – И вам всего хорошего.

Месяцев с пристрастием посмотрел на шубу. Она не скукожилась. Все было в порядке.

Машина тронулась.

Обернувшись, он видел, как Люля уходит, и еще раз подумал о том, что шуба не пострадала. Все осталось без последствий.

Месяцев прошел в свой кабинет и включил автоответчик.

Звонили из студии звукозаписи. Просили позвонить. Тон нищенский. Платили копейки, так что работать приходилось практически бесплатно. Но Месяцев соглашался. Пусть все вокруг рушится и валится, а музыка должна устоять.

Звонили из Марселя. Предлагали турне по югу Франции.

На кухне сидела теща Лидия Георгиевна, перебирала гречку. Она жила в соседнем подъезде, была приходящая и уходящая. Близко, но не вместе, и это сохраняло отношения.

Готовила она плохо. Есть можно, и они ели. Но еда неизменно была невкусной. Должно быть, ее способности лежали где-то в другой плоскости. Теща – органически справедливый человек. Эта справедливость ощущалась людьми, и к ней приходили за советом. Она осталась без мужа в двадцать девять лет. Его затоптали во время похорон Сталина. Ушел и не вернулся. И ничего не осталось. Должно быть, затоптали и размазали по асфальту. Она старалась об этом не думать. Сейчас, в свои семьдесят лет, ей ничего не оставалось, как любить свою дочь, внуков, зятя. Игорь всегда ощущал ее молчаливую привязанность и сам тоже был привязан.

Месяцев стал делать необходимые звонки: своему помощнику Сергею, чтобы начинать оформление во Францию, дирижеру, чтобы согласовать время репетиций.

Привычная жизнь постепенно втягивала, и это было как возвращение на родину. Месяцев – человек действия. И отсутствие действия угнетало, как ностальгия. Ностальгия по себе.

Больница оказалась чистая. Полы вымыты с хлоркой, правда, линолеум кое-где оборван и мебель пора на помойку. Если присмотреться, бедность сквозила во всем, но это если присмотреться. Больные совершенно не походили на психов. Нормальные люди. Было вообще невозможно отделить больных от посетителей.

Месяцев успокоился. Он опасался, что попадет в заведение типа палаты номер шесть, где ходят Наполеоны и Навуходоносоры, а грубый санитар бьет их кулаком в ухо.

Алик вышел к ним в холл в спортивном костюме «Пума». Он был в замечательном настроении – легкий, расслабленный. Единственно – сильно расширены зрачки. От этого глаза казались черными.

– Ты устаешь? – спросил Месяцев.

– От чего? – весело удивился Алик.

– Тебя лечат? – догадался Месяцев.

– Чем-то лечат, – рассеянно сказал Алик, оборачиваясь на дверь. Он кого-то ждал.

– Зачем же лечить здорового человека? – забеспокоилась жена. – Надо поговорить с врачом.

В холл вошел Андрей, друг Алика.

Какое-то время все сидели молча, и Месяцев видел, что Алик тяготится присутствием родителей. С ровесниками ему интереснее.

– Ладно. – Месяцев поднялся. – Мы пойдем. Надо еще с врачом поговорить…

Врача не оказалось на месте. А медсестра сидела на посту и работала. Что-то писала.

– Можно вас спросить? – деликатно отвлек ее Месяцев.

Медсестра подняла голову, холодно посмотрела.

– Вы не знаете, почему Алика перевели в общую палату?

– Ему принесли недозволенное. Он нуждается в контроле.

– Что вы имеете в виду? – удивился Месяцев.

– Спиртное. Наркотики.

– Вы что, с ума сошли? – вмешалась жена.

– Я? Нет. – Медсестра снова склонилась над своей работой.

Месяцев с женой вышли в коридор.

– Глупости, – возмутилась жена. – Они все выдумывают.

– Неизвестно, – мрачно предположил Месяцев.

– Что ты такое говоришь? – строго упрекнула жена.

– То, что слышишь. Ты и твоя мамаша сделали из него монстра.

Спустились в гардероб. В гардеробе продавали жетоны. При виде жетонов у Месяцева что-то защемило, затосковало в середине.

Он вдруг сообразил, что не взял домашний телефон Елены Геннадьевны. И свой не оставил. И значит, потерял ее навсегда. Фамилии ее он не знает. Места работы у нее нет. Остается надеяться, что она сама его найдет. Но это маловероятно.

– Надо терпеть, – сказала жена.

Надо терпеть разлуку с Люлей. Сына в сумасшедшем доме.

Как терпеть? Куда спрятаться?

В музыку. Куда же еще…

Ночью жена лежала рядом и ждала. Они так любили объединяться после разлук. Жена хотела прильнуть к его ненадоедающему телу – гладкому и шелковому, как у тюленя. Но не посмела приблизиться. От мужа что-то исходило, как биотоки против комаров. Жена преодолела отрицательные токи и все-таки прижалась к нему. Месяцев сжал челюсти. Его охватил мистический ужас, как будто родная мать прижалась к нему, ожидая физической близости. С одной стороны, родной человек, роднее не бывает. С другой – что-то биологически противоестественное.

– Что с тобой? – Жена подняла голову.

– Я забыл деньги, – сказал Месяцев первое, что пришло в голову.

– Где?

– В санатории.

– Много?

– Тысячу долларов.

– Много, – задумчиво сказала жена. – Может, позвонить?

– Вот этого и не надо делать. Если позвонить и сказать, где деньги, – придут и заберут. И скажут – ничего не было. Надо поехать, и все.

– Верно, – согласилась жена.

– Смена начинается в восемь утра. Значит, в восемь придут убираться. Значит, надо успеть до восьми.

Месяцев никогда не врал. Не было необходимости. И сейчас он поражался, как складно у него все выходило.

Жена поверила, потому что привыкла верить. И поверила, что тысяча долларов отвлекает его от любви. Она отодвинулась на свое место. Они разошлись под разные одеяла.

Дом затих. В отдалении вздыхал и всхлипывал холодильник.

Месяцев встал в шесть утра. Машина отсырела за ночь. Пришлось вывинчивать свечи и сушить их на электрической плитке. Спать не хотелось. Никогда он не был так спокоен и ловок. Пианист в нем куда-то отодвинулся, выступил кто-то другой. Отец был не только гармонист. В трезвые периоды он ходил по домам, крыл крыши, клал печи. Отец был мастеровой человек. Может быть, в Месяцеве проснулся отцовский ген. Хотя при чем тут ген… Он соскучился. Жаждал всем существом. Хотелось вобрать ее всю в свои глаза, смотреть, вдыхать, облизывать горячим языком, как собака облизывает щенка, и проживать минуты, в которых все, все имеет значение. Каждая мелочь – не мелочь, а событие.

Машина завелась. Какое удовольствие ехать на рассвете по пустой Москве! Он никогда не выезжал так рано. Подумал: хорошо, что Люля разошлась. Иначе приходилось бы прятаться обоим: ей и ему. А так только он. Он – прятаться, а она – приспосабливаться. А вдруг она не захочет приспосабливаться… А вдруг он сейчас заявится, а там муж… Приехал мириться.

Зажегся красный свет. Месяцев затормозил. Потом зажегся желтый, зеленый, а он стоял. Как будто раздумывал: ехать дальше или вернуться… Это так логично, что муж приехал мириться. И она помирится, особенно после того, как Месяцев уехал с дочерью, пожелав счастливо оставаться. Оставайся и будь счастлива без меня. А я домой, к семье, к жене под бочок.

Муж – это материальная поддержка, положение в обществе, статус, может быть – отец ребенка. А что может дать Месяцев? То, что уже дал. А потом сел и уехал. И даже не спросил телефон.

«Если муж в номере, я сделаю вид, что перепутал, – решил Месяцев и тронул машину. – Скажу: «Можно Колю?» Он спросит: «Какого Колю?» Я скажу: «Ах, извините, я не туда попал…»

Месяцев подъехал к санаторию. Здание прорисовывалось в утренней мгле, как корабль.

Волнение ходило в нем волнами. Месяцев впервые подумал, что это слова одного корня. Волны поднимались к горлу, потом наступала знобкая пустота, значит, волны откатывались.

Месяцев подергал дверь в корпус. Дверь была заперта. Он позвонил. Стал ждать. Вышла заспанная дежурная, немолодая и хмурая.

Ей было под пятьдесят. Ровесница. Но женщина не играла больше в эти игры и осела, как весенний снег. А он – на винте. Того и гляди взлетит. Но и он осядет. К любому Дон Жуану приходит Командор по имени «старость».

Месяцев поздоровался и прошел. Дежурная ничего не спросила. Его невозможно было ни спросить, ни остановить.

Комната Елены Геннадьевны находилась на втором этаже. Невысоко. Но Месяцев стоял перед дверью и не мог справиться с дыханием. Осторожно повернул ручку, подергал. Дверь была заперта, что естественно. Месяцев стоял в нерешительности, не понимая – что делать дальше. Еще рано – нет и семи часов. Стучать – неудобно и опасно. Стоять перед дверью – тоже неудобно и нелепо. Остается ходить перед корпусом и ждать. Либо садиться в машину и возвращаться в семью, что самое правильное.

Дверь раскрылась – Елена Геннадьевна услышала, когда он поворачивал и дергал ручку. Она стояла сонная, в ночной пижаме и смотрела безо всякого выражения. Без краски она казалась моложе и проще, как старшеклассница. Люля не понимала, как Месяцев оказался перед ее дверью, если он вчера уехал. Она ни о чем не спрашивала. Ждала. Месяцев стоял молча, как перед расстрелом, когда уже ничего нельзя изменить.

Секунды протекали и капали в вечность. Месяцев успел заметить рисунок на ее пижаме: какие-то пляжные мотивы, пальмы. Может быть, человек перед расстрелом тоже успевает заметить птичку на ветке.

Люля сделала шаг в сторону, давая дорогу. Месяцев шагнул в номер. Люля закрыла за ним дверь и повернула ключ. Звук поворачиваемого затвора стал определяющим. Значит, они вместе. Они одни.

Говорить было необязательно, поскольку слова ничего не значили. Перед спуском лавины наступает особая тишина. Видимо, природа замирает перед тем, как совершить свою акцию. А может быть, задумывается. Сомневается: стоит ли? Потом решается: стоит. И вперед. И уже ничего не учитывается: люди, их жизни, их труд… Идет лавина. И обижаться не на кого. Никто не виноват…

…Потом они лежали и смотрели в потолок.

Через какое-то время напустили полную ванну воды и уселись друг против друга. Он вытащил из воды ее ступню и положил себе на лицо.

Сидели и отдыхали, наслаждаясь покоем, водной средой и присутствием друг друга.

– Я боюсь, – сказал вдруг Месяцев.

– Чего ты боишься?

– Себя. Тебя. Это все черт знает что! Это ненормально.

– Желать женщину и осуществлять свое желание – вполне нормально.

– Это не помешает моей музыке?

– Нет. Это помешает твоей жене.

– А как быть?

– Ты должен выбрать: что тебе важнее.

– Я уже ничего не могу…

Лавина не выбирает. Как пойдет, так и пойдет.

Вода постепенно остыла. Они тщательно вытерли друг друга. Перешли на кровать. И заснули. И спали до часу дня.

Потом проснулись и снова любили друг друга. Осторожно и нежно. Он боялся причинить ей вред и боль, он задыхался от нежности, нежность рвалась наружу, хотелось говорить слова. Но он боялся их произносить, потому что за слова надо потом отвечать. Он привык отвечать за свои слова. Но молчать не было сил. Повторял беспрестанно: Люля… Люля… Люля… Люля… Люля…

В три часа они оделись и пошли в столовую.

Обед был дорогой и невкусный, но они съели с аппетитом. Месяцеву нравилось, что они одеты. Одежда как бы устанавливала дистанцию, разводила на расстояние. А с расстояния лучше видно друг друга. Он знал все изгибы и тайны ее тела. Но ее души и разума он не знал совсем. Они как бы заново знакомились.

Логично узнать сначала душу, потом тело. Но ведь можно и наоборот. У тел – своя правда. Тела не врут.

Люля накрасила глаза и губы, по привычке. Косметика делала ее далекой, немножко высокомерной.

– У тебя есть дети?

– Дочь. Пятнадцати лет.

– А тебе сколько?

– Тридцать четыре.

Он посчитал, сколько ей было, когда она родила. Девятнадцать. Значит, забеременела в восемнадцать. А половую жизнь начала в шестнадцать. Если не в пятнадцать…

Ревность подступила к горлу, как тошнота.

– Это моя дочь от первого брака, – уточнила Люля.

– Сколько же у тебя было мужей?

– Два, – просто сказала Люля.

– Не много?

– Первый – студенческий. Дурацкий. А второй – сознательный.

– Что же ты ушла?

– Надоело. Мы ведь говорили.

– А любовники у тебя были?

– Естественно, – удивилась Люля.

– Почему «естественно»? Совсем не естественно. Вот у моей жены нет других интересов, кроме меня и детей.

– Если бы у меня был такой муж, как ты, я тоже не имела бы других интересов.

В груди Месяцева взмыла симфония «Ромео и Джульетта» Чайковского. Тема любви. Он был музыкант, и все лучшее в его жизни было связано со звуками.

Он не мог говорить. Сидел и слушал в себе симфонию. Она тоже молчала. Значит, слышала его. Понимала. Ловила его волны. Месяцев очнулся.

– А где твоя дочь сейчас?

– С матерью моего мужа.

– Ты не помиришься с мужем?

– Теперь нет.

Месяцев смотрел в стакан с компотом, чтобы не смотреть на Люлю. Логично было сказать: «Давай не будем расставаться». Но этого он не мог сказать. Ирина, Алик, Аня и теща. Да, и теща, и жених Ани – все они – планета. А Люля – другая планета. И эти планеты должны вращаться вокруг него, как вокруг Солнца. Не сталкиваясь. А если столкнутся – вселенская катастрофа. Конец мира. Апокалипсис.

– Я чего приехал… – пробормотал Месяцев. – Я не взял твой телефон.

– Я запишу своей рукой, – сказала Люля.

Она взяла его записную книжку, вынула из сумочки карандаш. Открыла на букву «Л» и записала крупными цифрами. Подчеркнула. Поставила восклицательный знак.

Шел пятый час. Месяцеву надо было уезжать. Ревность опять подняла голову, как змея.

– Нечего тебе здесь делать, – сказал он. – В номере воняет краской. Обед собачий. Ты одна, как сирота в интернате.

– А дома что? – спросила Люля. – Тут хоть готовить не надо.

– Я не могу без тебя, – сознался Месяцев.

– Ты делаешь мне предложение?

– Нет, – торопливо отрекся он.

– Тогда куда торопиться? Еще неделя, другая… Куда мы опаздываем?

– Я не могу без тебя, – повторил Месяцев.

– Я тебе позвоню, – пообещала Люля. – Дай мне твой телефон.

– Мне не надо звонить.

– Почему? – спросила Люля.

– Не принято.

– Понятно… – проговорила Люля. – Жена – священная корова.

– Похоже, – согласился Месяцев. – Я сам тебе позвоню. Давай договоримся.

– Договариваются о бизнесе. А здесь стихия. Ветер ведь не договаривается с поляной, когда он прилетит…

«Здесь не ветер с поляной. А лавина с горами», – подумал Месяцев, но ничего не сказал.

Люля стала какая-то чужая. Жесткая. И ему захотелось вынести себя за скобки. Пусть плавает по своей орбите. А он – по своей.

Месяцев возвращался в город. Он обманул по крайней мере троих: журналиста, помощника Сережу и старинного друга Льва Борисовича, к которому обещал зайти. Однако журналисты – люди привычные. Их в дверь – они в окно. Сережа получает у него зарплату. А старинный друг – на то и друг, чтобы понять и простить.

О том, что он обманывает жену, Месяцев как-то не подумал. Люля и Ирина – это две параллельные прямые, которые не пересекутся, сколько бы их ни продолжали. Два параллельных мира со своими законами.

Ветер, вспомнил Месяцев. Стихия. Врет все. Кому она звонила, когда просила жетон? И какое напряженное было у нее лицо… Что-то не получалось. С кем-то выясняла отношения. Конечно же с мужчиной… Поэтому и плакала, когда сидела в зале и слушала музыку. Поэтому и отдалась на снегу. Мстила. И сейчас наверняка звонит и задает вопросы.

Месяцев развернул машину и поехал обратно. Зачем? Непонятно. Что он мог ей предложить? Часть себя. Значит, и он тоже должен рассчитывать на часть. Не на целое. Сознанием он все понимал, но бессознательное развернуло его и гнало по Кольцевой дороге.

Месяцев подъехал к корпусу. Вышел из машины.

Дежурная сменилась. Была другая.

– Вам кого? – спросила она.

– Елену Геннадьевну.

– Как фамилия?

– Я не знаю, – сказал Месяцев.

– А в каком номере?

– Не помню. – Месяцев зрительно знал расположение ее номера.

– Куда – не знаете, к кому – не знаете. Мы так не пропускаем, – строго сказала дежурная.

Он не стал препираться, отошел от корпуса, отодвинул себя от хамства. Стоял на дороге, наклонив голову, как одинокий конь. Люля шла по знакомой дороге – высокая, прямая, в длинной шубе и маленькой спортивной шапочке, надвинутой на глаза. Она увидела его и не побежала. Спокойно подошла. Так же спокойно сказала:

– Я знала, что увижу тебя.

– Откуда ты знала? Я же уехал.

Люля молчала. Что можно было ответить на то, что он уехал и снова оказался на прежнем месте? Она как будто определила радиус, за который он не мог выскочить.

– Я не имею права тебя расспрашивать, – мрачно сказал Месяцев.

– Не расспрашивай, – согласилась Люля.

– Не обманывай меня. Я прощаю все, кроме лжи. Ложь меня убивает. Убивает все чувства. Я тебя умоляю…

Месяцев замолчал. Он боялся, что заплачет.

– Если хочешь, оставайся на ночь, – предложила Люля. – Уже темно. Утром поедешь.

– Не хочу я на ночь. Не нужны мне эти разовые радости. Я хочу играть, и чтобы ты слушала. Хочу летать по миру, и чтобы ты сидела рядом со мной в самолете и мы читали бы журналы. А потом селились бы в дорогих гостиницах и начинали утро с апельсинового сока…

Он бормотал и пьянел от своих слов.

– Ты делаешь мне предложение?

– Нет. Я просто говорю, что это было бы хорошо. Поедем со мной во Францию?

Люля стояла и раздумывала: может быть, выбирала между Францией и тем, кому она звонила.

– А куда именно? В Париж? – спросила она.

– Юг Франции. Марсель, Канн, Ницца…

Люля никак не реагировала. Почему он решил, что она примет его приглашение? Почему он так самоуверен?

Марсель оказался типичным портовым городом – красивый и шумный, отдаленно напоминающий Одессу.

Месяцев дал в нем четыре концерта.

После концерта подходили эмигранты. Ни одного счастливого лица. Принаряженные, но несчастливые. Пораженцы.

Подходили бывшие диссиденты. Но какой смысл сегодня в диссиде? Говори что хочешь. Гласность отбила у них хлеб.

Из Марселя переехали в Канн. Опустевший курорт. Город старичков. Точнее, город богатых старичков. Они всю жизнь трудились, копили. А теперь живут в свое удовольствие.

Люля смотрела на старух в седых букольках и норковых накидках.

– Надо жить в молодости, – сказала Люля. – А в старости какая разница?

– Очень глупое замечание, – откомментировал Месяцев.

Люля не любила гулять. Ее совершенно не интересовала архитектура. Она смотрела только в витрины магазинов. Не пропускала ни одной. Продавщицы не отставали от Люли, целовали кончики своих пальцев, сложенных в щепотку, а потом распускали эти пальцы в воображаемый цветок. Люля и в самом деле выходила из примерочной сногсшибательной красоты и прелести. Казалось, костюм находил свою единственно возможную модель. Обидно было не купить. И они покупали. Месяцев покупал по кредитной карте и даже не понял, сколько потратил. Много.

Вся поездка по югу Франции превратилась в одно сплошное нескончаемое ожидание. Люля постоянно звонила в Москву и заходила в каждый автомат на улице. А он ждал. Говорила она недолго, и ждать – нетрудно, но он мучился, потому что за стеклянной дверью автомата протекала ее собственная жизнь, скрытая от него.

Однажды он воспользовался ее отсутствием и сам позвонил домой. Подошла дочь.

– Ты меня не встречай, – предупредил Месяцев. – За мной пришлют машину.

– Я все равно приеду.

– Но зачем?

– Я увижу тебя на два часа раньше.

– Но зачем тебе мотаться, уставать?

– Это решаю я.

Аня положила трубку. Зачем еще кто-то, когда дома все так прочно?

Месяцев вышел из автомата.

– Куда ты звонил? – спросила Люля.

– Своему агенту, – соврал Месяцев.

Он мог бы сказать и правду. Но у них с Люлей общие только десять дней. А потом они разойдутся по своим параллельным прямым. Это случится неизбежно. И пусть хотя бы эти десять дней – общие.

– Ты о чем думаешь? – Люля пытливо заглядывала, приближая свое лицо. От ее лица веяло теплом и земляничным листом.

– Так, вообще… – уклонялся он.

Он готов был тратить, врать, только бы видеть близко это лицо с высокими бровями.

Каждый вечер после концерта они возвращались в гостиницу, ложились вместе и обхватывали друг друга так, будто боялись, что их растащат. Обходились без излишеств, без криков и прочего звукового оформления. Это было не нужно. Все это было нужно в начале знакомства, как дополнительный свет в темном помещении. А здесь и так светло. Внутренний свет.

Последние три концерта – в Ницце. Равель, Чайковский. Месяцев был на винте. Даже налогоплательщики что-то почувствовали. Хлопали непривычно долго. Не отпускали со сцены.

После концерта их пригласила в гости внучка декабриста. Собралось русское дворянство. Люля и Игорь смотрели во все глаза: вот где сохранились осколки нации. Сидели за столом, общались. Месяцеву казалось, что он в салоне мадам Шерер из «Войны и мира».

Месяцев тихо любовался Люлей. Она умела есть, умела слушать, говорить по-английски, она умела любить, сорить его деньгами. Она умела все.

В последнюю ночь Люля была грустна. И ласки их были особенно глубокими и пронзительными. Никогда они не были так близки. Но их счастье – как стакан на голове у фокусника. Вода не шелохнется. Однако все так неустойчиво…

Дочь и Люля были знакомы. Сажать Люлю в их машину – значило все открыть и взять дочь в сообщницы. Об этом не могло быть и речи.

Пришлось проститься прямо в аэропорту. По ту сторону границы.

– Возьми деньги на такси. – Месяцев протянул Люле пятьдесят долларов.

– Не надо, – сухо отказалась Люля. – У меня есть.

Это был скандал. Это был разрыв.

– Пойми… – начал Месяцев.

– Я понимаю, – перебила Люля и протянула пограничнику паспорт.

Пограничник рассматривал паспорт преувеличенно долго, сверяя копию с оригиналом. Видимо, Люля ему нравилась и ему хотелось подольше на нее посмотреть.

Дочь встречала вместе с женихом Юрой. Месяцева это устроило. Не хотелось разговаривать.

– Что с тобой? – спросила Аня.

– Простудился, – ответил Месяцев.

Смеркалось. Елозили машины, сновали люди, таксисты предлагали услуги, сдирали три шкуры. К ним опасно было садиться. Над аэропортом веял какой-то особый валютно-алчный криминальный дух. И в этом сумеречном месиве он увидел Люлю. Она везла за собой чемодан на колесиках. Чемодан был неустойчив. Падал. Она поднимала его и снова везла.

На этот раз все подарки умещались в одной дорожной сумке. Месяцеву удалось во время очередного ожидания заскочить в обувной магазин и купить шесть пар домашних туфель и шесть пар кроссовок. Магазин был фирменный, дорогой, и обувь дорогая. Но это все. И тайком. Он выбросил коробки и ссыпал все в большую дорожную сумку, чтобы Люля не догадалась. Он скрывал от Люли свою заботу о домашних. Скрывал, а значит, врал. Он врал тут и там. И вдруг заметил, как легко и виртуозно у него это получается. Так, будто делал это всю жизнь.

Месяцев вытряхнул в прихожей обувь, получился невысокий холм.

Все с воодушевлением стали рыться в обувной куче, отыскивая свой размер. Месяцев ушел в спальню и набрал номер Люли.

– Да, – хрипло сказала она.

Месяцев молчал. Люля узнала молчание и положила трубку. Месяцев набрал еще раз. Трубку не снимали.

Можно было бы по-быстрому что-нибудь наврать, например – срочно отвезти кому-то документы… Приехать к Люле, заткнуть рот поцелуями, забросать словами. Но что это даст? Еще одну близость. Пусть даже еще десять близостей. Она все равно уйдет. Женщина тяготеет к порядку, а он навязывает ей хаос и погружает в грех. Он эксплуатирует ее молодость и терпение. Это не может длиться. Это должно кончиться. И кончилось.

Жена погасила свет и стала раздеваться. Она всегда раздевалась при потушенном свете. А Люля раздевалась при полной иллюминации, и все остальное тоже… Она говорила: но ведь ЭТО очень красиво. Разве можно этого стесняться? И не стеснялась. И это действительно было красиво.

Месяцев лежал – одинокий, как труп. От него веяло холодом.

– Что с тобой? – спросила жена.

– Тебе сказать правду или соврать?

– Правду, – не думая, сказала жена.

– А может быть, не стоит? – предупредил он.

Месяцев потом часто возвращался в эту точку своей жизни. Сказала бы «не стоит», и все бы обошлось. Но жена сказала:

– Я жду.

Месяцев молчал. Сомневался. Жена напряженно ждала и тем самым подталкивала.

– Я изменил тебе с другой женщиной.

– Зачем? – удивилась Ирина.

– Захотелось.

– Это ужасно! – сказала Ирина. – Как тебе не стыдно!

Месяцев молчал.

Ирина ждала, что муж покается, попросит прощения, но он лежал как истукан.

– Почему ты молчишь?

– А что я должен сказать?

– Что ты больше не будешь.

Это была первая измена в ее жизни и первая разборка, поэтому Ирина не знала, какие для этого полагаются слова.

– Скажи, что ты больше не будешь.

– Буду.

– А я?

– И ты.

– Нет. Кто-то один… одна. Ты должен ее бросить.

– Это невозможно. Я не могу.

– Почему?

– Не могу, и все.

– Значит, ты будешь лежать рядом со мной и думать о ней?

– Значит, так.

– Ты издеваешься… Ты шутишь, да?

В этом месте надо было сказать: «Я шучу. Я тебя разыграл». И все бы обошлось. Но он сказал:

– Я не шучу. Я влюблен. И я сам не знаю, что мне делать.

– Убирайся вон…

– Куда?

– Куда угодно. К ней… К той…

– А можно? – не поверил Месяцев.

– Убирайся, убирайся…

Ирина обняла себя руками крест-накрест и стала качаться. Горе качало ее из стороны в сторону. Месяцев не мог этого видеть. Он понимал, что должен что-то предпринять. Что-то сказать. Но имело смысл сказать только одно: «Я пошутил, давай спать». Или: «Я виноват, это не повторится». Она бы поверила или нет, но это дало бы ей возможность выбора. Месяцев молчал и тем самым лишал ее выбора.

– Убирайся, убирайся, – повторяла она, как будто в ней что-то сломалось, замкнуло.

Месяцев встал, начал торопливо одеваться. Чемодан стоял неразобранный. Его не надо было собирать. Можно просто взять и уйти.

– Ты успокоишься, и мы поговорим.

Жена перестала раскачиваться. Смотрела прямо.

– Нам не о чем говорить, – жестко сказала она. – Ты умер. Я скажу Алику, что ты разбился на машине. Нет. Что твоя машина упала с моста и утонула в реке. Нет. Что твой самолет потерпел катастрофу над океаном. Лучше бы так и было.

Месяцев оторопел.

– А сам по себе я разве не существую? Я только часть твоей жизни? И все?

– Если ты не существуешь в моей жизни, тебя не должно быть вообще. Нигде.

– Разве ты не любишь меня?

– Мы были как одно целое. Как яблоко. Но если у яблока загнивает один бок, его надо отрезать. Иначе сгниет целиком. Убирайся…

Ему в самом деле захотелось убраться от ее слов. В комнату как будто влетела шаровая молния, было невозможно оставаться в этом бесовском, нечеловеческом напряжении.

Месяцев выбрался в прихожую. Стал зашнуровывать ботинки, поставив ногу на галошницу. Правый ботинок. Потом левый. Потом надел пальто. Это были исторические минуты.

История есть у государства. Но есть и у каждой жизни. Месяцев взял чемодан и открыл дверь. Потом он ее закрыл и услышал, как щелкнул замок. Этот щелчок, как залп «Авроры», знаменовал новую эру.

Ирина осталась в обнимку с шаровой молнией, которая выжигала ей грудь. А Месяцев сел в машину и поехал по ночной Москве. Что он чувствовал? Все! Ужас, немоту, сострадание, страх. Но он ничего не мог поделать. Что можно поделать со стихийным бедствием?

Месяцев позвонил в ее дверь. Люля открыла, не зажигая света. Месяцев стоял перед ней с чемоданом.

– Все! – сказал он и поставил чемодан.

Она смотрела на него, не двигаясь. Большие глаза темнели, как кратеры на Луне.

Утром Алик лежал на своей койке и слушал через наушники тяжелый рок. Музыка плескалась в уши громко, молодо, нагло, напористо. Можно было не замечать того, что вокруг. Отец в роке ничего не понимает, говорит: китайская музыка. Алик считал, что китайская музыка – это Равель. Абсолютная пентатоника. В гамме пять звуков вместо семи.

В двенадцать часов пришел лечащий врач Тимофеев, рукава закатаны до локтей, руки поросли золотой шерстью. Но красивый вообще. Славянский тип.

А рядом с ним заведующий отделением, азербайджанец со сложным мусульманским именем. Алик не мог запомнить, мысленно называл его «Абдулла».

Абдулла задавал вопросы. Мелькали слова: ВПЭК, дезаптация, конфронтация. Алик уже знал: ВПЭК – это военно-психиатрическая экспертиза. Конфронтация – от слова «фронт». Значит, Алик находится в состоянии войны с окружением. Никому не верит. Ищет врагов.

А кому верить? Сначала дали отдельную палату. Приходил Андрей – они немножко курили, немножко пили, балдели. Слушали музыку, уплывали, закрыв глаза. Кому это мешало? Нет, перевели в общую палату. Рядом старик, все время чешется. Это называется старческий зуд. Попробуй поживи на расстоянии метра от человека, который все время себя скребет и смотрит под ногти. Алик в глубине души считал, что старики должны самоустраняться, как в Японии. Дожил до шестидесяти лет – и на гору Нараяма. Птицы растащут. Когда Алик смотрит на старых, он не верит, что они когда-то были молодые. Казалось, так и возникли, в таком вот виде. И себя не может представить стариком. Он всегда будет такой, как сейчас: с легким телом, бездной энергии и потребностью к абсолюту.

Напротив Алика – псих среднего возраста, объятый идеей спасения человечества. Для этого нужно, чтобы каждый отдельно взятый человек бегал по утрам и был влюблен. Движение и позитивное чувство – вот что спасет мир. В отсутствии любви – время не движется, картинки вокруг бесцветны, дух угнетен. Душевная гиподинамия.

А вот если побежать… А вот если влюбиться…

Алику нравилось заниматься сексом в экстремальных ситуациях. Например, на перемене, когда все вышли из класса. Прижать девчонку к стенке – и на острие ножа: войдут – не войдут, застанут – не застанут, успеешь – не успеешь… Страх усиливает ощущение. А однажды на дне рождения вывел именинницу на балкон, перегнул через перила. Одиннадцатый этаж. Под ногами весь город. Перила железные, но черт его знает… Девчонка сначала окоченела от ужаса. Потом ничего… Не пожаловалась. Сидела за столом, поглядывала, как княжна Мэри. А что дальше? А ничего.

Однажды взял у бабки ключи от ее однокомнатной квартиры, и они с Андреем привели девчонку. Не из класса. Просто познакомились. Стали пробовать все позиции и комбинации, существующие в индийском самоучителе. И в это время пришла бабка. Приперлась. Алик не пустил. Не открыл дверь. Вечером дома начались разборки: как? Не пустил? Почему?

– Потому, что мы с Андреем трахали девочку, – сказал Алик.

У матери глаза чуть не выпали на пол.

– Одну?

– А что? – Алик не понял, что ее так удивило.

– А нельзя привести каждому по девочке? – спросил отец.

Несчастные совки. Отец стучит, как дятел. Рад, что хватает на бананы. А жил бы в нормальной стране, имел бы несколько домов в горах и на побережье. А мать… слаще морковки ничего не ела. Ни взлетов, ни падений, ни засухи, ни дождя. Климат умеренно-континентальный.

В палату вошел Месяцев и сел на край кровати. Алик снял наушники.

– Я ушел из дома. – Месяцев как будто прыгнул в холодную воду. Это было плохое время для такого сообщения. Но другого времени не будет. Алик вернется домой и не увидит там отца. Он должен ВСЕ узнать ОТ НЕГО.

– Куда? – не понял Алик.

– К другой женщине.

Алик стал заинтересованно смотреть в окно. Месяцев проследил за его взглядом. За окном ничего не происходило.

– Я к бабке перееду. А она пусть к матери перебирается, – решил Алик.

Месяцев понял: Алик смотрел в окно и обдумывал свою ситуацию в новой сложившейся обстановке.

И нашел в ней большие плюсы.

– А чего ты ушел? – как бы между прочим поинтересовался Алик.

– Полюбил.

– Так ты же старый.

Месяцев промолчал.

– А она хорошо готовит? – спросил Алик.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я буду ходить к тебе обедать. Я буду жить у бабки, а есть у тебя.

– Мама может обидеться.

– Это ее трудности.

– Ты жестокий человек, – упрекнул Месяцев.

– А ты какой? Ты живешь как хочешь. И я буду жить как хочу. Почему тебе можно, а мне нельзя? Или всем можно, или всем нельзя. Разве не так?

Месяцев молчал.

Рядом на кровати сидела пара: старая женщина и ее сын в больничной пижаме. Он сидел, поджав ноги, положив голову на материнское плечо. И они замерли в печальной отстраненности. Они были друг у друга и вместе выживали. Сын собирался спасать человечество от гиподинамии. Тупел от уколов. А она подставила свое плечо: вместе спасать. Вместе тупеть.

А Месяцев сейчас встанет и уедет к молодой женщине, к исполнительской деятельности…

Ирина купила ящик вина и утром выпивала стакан. И ходила как под наркозом. На улице было скользко. Ноги разъезжались, как у коровы.

Лидия Георгиевна переехала жить к дочери, чтобы не оставлять ее одну. В доме стояло предательство, и они обе дышали его тяжелыми испарениями. Никому ничего не говорили. Все держалось в глубокой тайне. Единственный человек, которого поставили в известность, – ближайший друг семьи Муза Савельева. Муза – профессор консерватории, арфистка и сплетница. В ней вполне совмещалось высокое и низменное. Так же, как органы любви территориально совпадают с органами выделения.

Муза – ровесница Ирины. Она жила на свете почти пятьдесят лет и на собственном опыте убедилась, что семья – не там, где страсть. А там – где дети и где удобно работать. Потому что страсть проходит. А дело и дети – нет.

– Он вернется, – пообещала Муза.

– Когда? – спросила Ирина и выпила стакан вина. Это имело значение: когда. Потому что каждый день, каждый час превратился в нескончаемый ад.

– В зависимости от объекта, – профессионально заметила Муза. – Кто такая?

– Понятия не имею, – созналась Ирина.

– Вот и плохо, – не одобрила Муза. – Чтобы решить проблему, ее надо знать.

Муза оперативно раскинула свои сплетнические сети и быстро выяснила: Месяцев ушел к Люле. Люля – известный человек, глубоководная акула: шуровала себе мужа на больших глубинах. Предпочитала знаменитостей и иностранцев. Знаменитости в условиях перестройки оказались бедные и жадные. А иностранцы – богатые и щедрые.

Поэтому она брала деньги у одних и тратила на других.

– Она красивая? – спросила Ирина.

– Четырнадцать килограмм краски.

– А это красиво? – удивилась Ирина.

– По-моему, нет.

– А почему она пользовалась успехом?

– Смотря каким успехом. Таким ты тоже могла бы пользоваться, если бы захотела.

– Но зачем Игорю такая женщина? – не поняла Ирина.

– Ты неправильно ставишь проблему. Зачем Люле такой, как Игорь?

– Игорь нужен всем, – убежденно сказала Ирина.

– Вот ты и ответила.

– Но почему изо всех – он? Есть ведь и богаче, и моложе.

– Никто не захотел. Переспать – пожалуйста. А жениться – это другое. Кто женится на шалашовке?

– Игорь.

– Потому что у него нет опыта измен. Нет иммунитета. Его не обманывали, и он принял фальшивый рубль за подлинный.

– А он знает, что она такая? – спросила Ирина.

– Узнает… – зловеще пообещала Муза. – Не в колбе живем.

– Что же мне делать?.. – потерянно спросила Ирина.

– Сиди и жди. Он вернется.

Ирина стала ждать. И Лидия Георгиевна стала ждать. Ирина при этом ходила на работу, ездила в больницу, уставала. Усталость и алкоголь притупляли горе.

А Лидия Георгиевна ждала в буквальном смысле слова: сидела, как на вокзале, и смотрела в одну точку.

И ее лицо было суровым и напряженным. Что она видела в этой точке? Может быть, своего мужа Павла, который ушел от нее на зов любви. Через год его затоптали. Она так не хотела. Судьба так распорядилась. «Возмездие и аз воздам». А скорее всего никакое не возмездие. Тогда многие гибли. Сталин не мог остановиться и даже мертвым собирал свой адский урожай.

Лидия Георгиевна находила свое счастье в счастье дочери. Игорь был всегда занят, у него не оставалось времени для игрищ и забав. Казалось, Ирину никогда не коснется мужское предательство. С кем-то это случается, но не с ней. Как война в Боснии или эпидемия в Руанде. Где-то, у кого-то, не у них…

Не только через Ирину, но и сама по себе она чтила зятя. Все, чего он достиг в своей жизни, он достиг своими руками в прямом смысле этого слова. Из провинции, из низов – рванул вверх. И укрепился наверху. Но в нем навсегда остались тяжелые комплексы из детства: ударят, прогонят, унизят. Так часто поступали с его пьяным отцом на его глазах. Игорь был настороженно самолюбив, подозрителен. Он любил свою жену за то, что он ей верил.

Лидия Георгиевна собирала статьи о нем в отдельную папочку, а фотографии – в альбом. Работала его биографом. Ходила в консерваторию на все его концерты. У нее был выходной черный костюм с белой кофточкой и брошью. Это был ее единственный выход на люди. В консерваторию ходит примерно одна и та же публика. Одни и те же лица. С ней здоровались, кланялись уважительно. И она здоровалась. Старушка-подросток. Потом садилась на свое место в пятом ряду. Лучший ряд, лучшее место. Ждала, когда появится Игорь. Он появлялся. Легко кланялся и сразу садился за рояль. И забывал о зале. И лицо у него становилось необычное. А сейчас в пятом ряду на ее месте сидит другая женщина. Она вытеснила Лидию Георгиевну и Ирину. Всех вытеснила и села… Разорила гнездо.

Аня ушла – без загса, незаконно. Свободная любовь. Говорят, на Западе так принято. Но мы же не на Западе… Алика без отцовской руки не удержать. Ирина живет как в мешке, ничего не видит, не соображает. Сколько это будет длиться? И когда это кончится?

«Он нас любит. Он вернется», – внушала кому-то Лидия Георгиевна и прожигала взглядом свою точку. Как будто гипнотизировала: он вернется… вернется…

И он вернулся. Забрать рояль.

Рояль, как человек, имеет определенную информацию. Клавиши обладают своей податливостью. Рояль принимает тебя или нет. Твой или чужой.

Игорь мог играть только на своем стареньком классическом «Бехштейне».

Ирины не было дома. Дверь открыла Лидия Георгиевна.

У Игоря был свой ключ, но он позвонил, как чужой.

За его спиной стояли два такелажника. Рояль грузят специальные люди. Просто грузчики здесь не подходят.

– Там, – показал Игорь.

Такелажники вошли в комнату и сразу принялись откручивать ножки от рояля.

– Поешь? – будничным голосом спросила Лидия Георгиевна, как будто ничего особенного не происходило.

Месяцев по привычке прошел на кухню. Сел за стол. Теща стала накладывать еду на тарелку. На этот раз было вкусно: картошка, селедка, лук.

Месяцев стал есть. Теща внимательно на него смотрела.

– Так вышло, – сказал он.

– Это пройдет, – спокойно пообещала теща.

– Что вы, не дай бог, если это пройдет!..

В глазах Игоря стоял настоящий страх.

– Не ты первый, не ты последний. Но будь осторожен.

– В каком смысле? – Месяцев поднял глаза. Теща приняла взгляд.

– Затопчут.

– Кто?

– Жизнь.

В дом вошла Ирина. В прихожей на полу, как льдина, лежал рояль. Такелажники переносили ножки к лифту. Все было понятно, и одновременно не понятно ничего. Рояль стоял двадцать пять лет. Почему его надо выносить? Разве не достаточно того, что он вынес себя?

Ирина торопливо прошла на кухню, прямо к холодильнику, достала бутылку вина, стала пить из горлышка, как будто жаждала. Месяцев смотрел на нее во все глаза. Это было новое. Раньше она никогда не пила. Но ведь и он в качестве гостя тоже никогда не приходил.

– Хотя бы нашел себе скрипачку. Человека нашего круга! – прокричала Ирина. – А кого ты выбрал? У нее даже имени нет!

– Как это нет? – растерялся Месяцев. – Есть.

– Люля – это не имя. Это понятие.

– Откуда ты знаешь?

– Это знают все, кроме тебя. Все приходили и уходили. А ты остался. Дурак.

– Дурак, – подтвердил Месяцев.

– Она тебя отловила, потому что ты известный пианист. А я любила тебя, когда ты был никто и ничто!

– Я всегда был одинаковый, – хмуро сказал Месяцев.

Повисла тишина.

В этой тишине Ирина проговорила:

– Я не могу покончить с собой, потому что я не могу бросить Алика. И я не могу жить без тебя. Я не могу жить и не могу умереть. Пожалей меня…

Она вдруг закрыла лицо руками и тихо зарыдала. Лидия Георгиевна вышла из кухни, чтобы не видеть.

Месяцев подошел и прижал ее к себе. Они стояли и вместе плакали, и казалось, что сейчас кончатся слезы и решение будет найдено.

– Я тебя не тороплю, – сказала Ирина. – Сколько тебе надо времени?

– На что? – не понял Месяцев. Потом понял. Жена все решила за него. И казалось так естественно: привинтить к роялю ножки, поставить на место и все забыть. Все забыть.

– Я не буду тебя упрекать, – пообещала Ирина. – В конце концов, порядочными бывают только импотенты. Я тоже виновата, я была слишком самоуверенна…

Месяцев вытер ладонью ее щеки.

– Ты не виновата, – сказал он. – Никто не виноват.

В кухню вошли такелажники.

– Нести? – спросил один.

– Несите, – разрешил Месяцев.

– Нет… – тихо не поверила Ирина.

Она метнулась в прихожую. Упала на рояль, как на гроб. Обхватила руками.

– Нет! Нет! – кричала она и перекатывала голову по лакированной поверхности.

Такелажники застыли, потрясенные. Из комнаты выбежала Лидия Георгиевна и стала отдирать Ирину от рояля. Она цеплялась, мотала головой.

Месяцев не выдержал и вышел. Стал в грузовой лифт. Через некоторое время мелкими шажками вдвинулись такелажники с телом рояля. Месяцев нажал кнопку первого этажа. Лифт поехал вниз. Крик вперемежку с воем плыл по всему дому. И становилось очевидным, что человек – тоже зверь.

Капли стучали о жестяной подоконник. С неба капала всякая сволочь. У кого это он читал? У Корнея Чуковского, вот у кого.

– Люля, – позвал он.

– А… – Она выплыла из полудремы.

– У тебя было много мужчин?

– Что?

– Я спрашиваю: у тебя было много мужчин до меня?

– Кажется, да. А что?

– Сколько?

– Я не считала.

– А ты посчитай.

– Сейчас?

– Да. Сейчас. Я тебе помогу: первый муж, второй муж, я… А еще?

Люля окончательно вынырнула из сна.

– Первый муж был не первый. И второй не второй.

– Значит, ты им изменяла?

– Кому?

– И первому, и второму.

– Я не изменяла. Я искала. Тебя. И нашла.

– А теперь ты будешь изменять мне?

– Нет. Я хочу красивую семью. Все в одном месте.

– Что это значит?

– То, что раньше мне нравилось с одним спать, с другим разговаривать, с третьим тратить деньги. А с тобой – все в одном месте: спать, и разговаривать, и тратить деньги. Мне больше никто не нужен.

Месяцев поверил.

– Ты меня любишь? – спросил он.

– Люблю. Но нам будут мешать.

– Кто?

– Твой круг.

– Мой круг… – усмехнулся Месяцев. – Мой отец был алкаш, а мама – уборщица в магазине. Ей давали еду. Жалели.

– А я администратор в гостинице. Было время, когда койка стоила три рубля, со мной десять.

– Не понял, – отозвался Месяцев.

– Надо было есть, одеваться, выглядеть. Что ж тут непонятного?

Месяцев долго молчал.

– Почему ты молчишь? – встревожилась Люля.

– Вспоминаю: «ворами, авантюристами, кем угодно – но только вместе через всю жизнь». Откуда это?

– Не помню, – задумчиво отозвалась Люля.

С неба продолжало сыпать. Но оттого, что где-то сыро и холодно, а у тебя в доме сухо и тепло…

Он обнял Люлю.

– Поиграй на мне, – сказала она. – Я так люблю твои руки…

Он стал нажимать на ее клавиши. Она звучала, как дорогой рояль.

А композитор кто? Любовь, страсть, тишина. И снежная крупа, которая сыпала, сыпала, сыпала с неба.

Алика выписали из больницы.

Врач Тимофеев разговаривал с Месяцевым в своем кабинете. Он сидел за столом в высоком колпаке, как булочник.

– Ваш сын освобождается от армии, – сказал Тимофеев.

– Спасибо, – поблагодарил Месяцев. – Очень хорошо.

– Нет. Не очень хорошо. У него психическое заболевание.

– Это моя жена перестаралась, – объяснил Месяцев.

– Ваша жена здесь ни при чем. Военно-психиатрическая экспертиза определила диагноз: шизофрения, гебоидная симптоматика.

– И что дальше? – растерялся Месяцев.

– Ничего. Поставим на учет в ПНД.

– А что это такое?

– Психоневрологический диспансер. Таких больных ставят на учет.

Месяцев вспомнил, что, когда он выезжал за границу, у него требовали справку из психоневрологического диспансера. И когда получал водительские права – то же самое. Он ходил в диспансер, и ему выдавали справку, что он НЕ СОСТОИТ на учете. Психически неполноценные люди не водят машину и не ездят за границу. Клеймо. Как на прокаженном.

– А можно не ставить на учет? – спросил Месяцев.

– Тогда армия.

Или диспансер, или армия. Ловушка.

Тимофеев считал разговор законченным. Но Месяцев так не считал. Ему хотелось как-то развернуть события или хотя бы смягчить. Хотелось поторговаться с судьбой.

– Шизофрения – это болезнь яркого воображения. Вы думаете: вы нормальный? Или я? Почти все гении были шизофрениками.

– Наверное, есть больные гении, а есть здоровые. – Тимофеев дипломатично уходил от спора.

– Гений – уже не норма. Норма – это заурядность.

– У вас по мужской линии были душевнобольные? – спросил Тимофеев.

Месяцев понял, что торговаться бессмысленно. Хмуро ответил:

– Сумасшедших не было. А алкоголик был.

– Ну вот. Алкоголизм – тоже душевное заболевание.

Месяцев тяжело замолчал. Потом спросил:

– Это лечится?

– Малые нейролептики. Корректируют поведение. Но вообще это не лечится.

– Почему?

– Метафизическая интоксикация.

Месяцев тронул машину. Увидел себя возле своего старого дома. Сработал стереотип. Он слишком долго возвращался к этому дому из любой точки земного шара.

У подъезда стояла Аня.

– Ты пришла или уходишь? – спросил Месяцев.

– Ухожу. Я привозила им картошку.

Раньше картошка была на Месяцеве. Он привозил с базара мешок и ставил на балконе. Хватало на два месяца.

– А почему ты? – удивился Месяцев.

– Потому что больше некому.

– А Юра на что?

Аня не ответила. Наступило тяжелое молчание.

– Ты плохо выглядишь, – заметила Аня. – А должен выглядеть хорошо.

– Почему? – не понял Месяцев.

– Потому что Алик болен. Мы все должны жить долго, чтобы быть с ним.

– Это не болезнь, – упрямо сказал Месяцев. – Просто выплескивается яркая личность.

Если признать, что Алик болен, значит, он не имеет права на личное счастье. Нельзя быть лично счастливым, когда твоему сыну на лоб ставят клеймо. Но он любил. И был любим. В чем его вина?

Месяцев молчал и смотрел в землю. Аня тоже молчала.

– Никто не хочет понять, – горько сказал Месяцев.

– Не хочет, – подтвердила дочь.

– У тебя вся жизнь впереди…

– Но какая жизнь у меня впереди? – Аня подняла голову, и он увидел ее глаза, хрустальные от подступивших слез. – Какая жизнь у меня? У мамы? У бабушки? У Алика? Какой пример ты подаешь Юре? И что скажут Юрины родители? Ты подумал?

– О Юриных родителях? – удивился Месяцев.

Аня повернулась и пошла.

Под ногами лежал бежевый снег с грязью. На Ане были модные, но легкие ботинки, непригодные к этому времени года. А он ничего ей не привез, хотя видел в обувном магазине. Видел, но торопился. Аня шла, слегка клонясь в сторону. У нее была такая походка. Она клонилась от походки, от погоды и от ветра, который гулял внутри ее.

Месяцев не мог себе представить, что придется платить такую цену за близость с Люлей. Он наивно полагал: все останется как есть, только прибавится Люля. Но вдруг стало рушиться пространство, как от взрывной волны… Волна вырвала стену дома, и он существовал в комнате на шестнадцатом этаже, где стоит рояль и нет стены. Вместо стены – небо, пустота, ужас.

Месяцев лежал на диване и смотрел в потолок.

– Значит, так: или Достоевский, или Ницше, – спокойно сказала Люля.

Месяцев ничего не понял.

– Достоевский носился со слезой ребенка, а Ницше считал, что в борьбе побеждает сильнейший. Как в спорте. А проигравший должен отойти в сторону.

Месяцев вспомнил выражение Петры: «на мусор». Значит, на мусор должны пойти Ирина, Аня и Алик.

– Если ты будешь ходить к ним, сочувствовать, то принесешь им большее зло. Ты дашь им надежду, которая никогда не сбудется. Надо крепко хлопнуть дверью.

– А если в двери рука, нога?

– Значит, по ноге и по руке.

– И по Алику, – добавил Месяцев.

– Я ни на чем не настаиваю. Можешь хлопнуть моей дверью. По мне.

– А ты?

– Я приму твой выбор.

– И ты готова меня отпустить?

– Конечно. Мы встретились в середине жизни. Приходится считаться.

– Ты найдешь себе другого? Ты опять поедешь в санаторий и отдашься на снегу?

– Как получится, – сказала Люля. – Можно в парадном. На батарее.

Она подошла к окну и легко уселась на подоконник. Ревность ожгла Месяцева. Он поднялся и пошел к Люле, не понимая зачем.

– Не выдави стекло, – сказала Люля. – Выпадем.

Он мог выпасть и лететь, держа ее в объятьях. И даже ахнуться об землю он согласен, но только вместе, чтобы в последнее мгновение ощутить ее тепло.

Муза Савельева решила сменить тактику ожидания на тактику психологического давления. Друзья и знакомые должны открыто выражать свой протест. При встрече – не здороваться и не подавать руки. А по возможности – устремлять гневный, негодующий взор. Как в опере. Человек-укор. Игорь должен понять, что его круг восстал против измены. Ему станет стыдно, и он вернется.

– Он не вернется, – обреченно сказала Ирина. – Он меня любил тридцать лет. Теперь там будет любить тридцать лет. Он так устроен. Это его цикл.

– У тебя пораженческие настроения, – пугалась Муза. – Ни в коем случае нельзя сдаваться. Надо сопротивляться.

Но в схеме сопротивления возникли трудности. Никто не захотел выражать Месяцеву протест. Поговорить за глаза – сколько угодно, но устремлять гневный взор… Идеи Музы казались архаичными, как арфа. Инструмент богов.

Еле удалось уговорить Льва Борисовича. Он согласился встать возле памятника Чайковскому перед началом концерта.

Погода была плохая. Лев Борисович натянул поглубже ушанку, поднял воротник и не заметил, как подъехала машина Месяцева.

– Лева! – окликнул Месяцев.

Никакого укора не получилось. Лев Борисович смущенно приблизился и увидел женщину. Лицо – в мехах. Над мехами – глаза. Гордая красавица, как шахиня Сорейя, которая потрясла мир в шестидесятые годы. Льву Борисовичу тогда было тридцать лет. А сейчас шестьдесят три. «Шахиня» смотрела на него, и он вдруг увидел себя ее глазами – замерзшего, жалкого, бедного никчемушника.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Месяцев.

– Соня послала, – сознался Лев Борисович.

– Зачем?

– Ее Ирина попросила, – выдал Лев Борисович.

– Зачем?

– Я не знаю. Просто чтобы ты меня увидел.

У Месяцева стало мутно на душе.

– На концерт пойдешь?

– Нет, – отказался Лев Борисович. – У меня бронхит.

– Передай Соне привет.

– Спасибо, – поблагодарил Лев Борисович.

Дирижер руководил руками, глазами, пальцами, даже ушами. Жесты у него были региональные. Еврейская пластика. Состав оркестра – сильный, и дирижер доставал те звуки, которые хотел слышать.

Муть в душе не проходила, стояла у горла. Надо было как-то забыть обо всем, погрузиться в то, особое состояние, которое выводило его на космос. Но ничего не забывалось. И не погружалось.

…Аня с промокшими ногами. Теща с обуглившимся взглядом. И та, другая старуха в валенках положила голову на плечо сумасшедшего сына. Или наоборот. Он положил ей голову…

Месяцев давно не жил в перестроечной действительности. У него была своя страна: большая квартира, дорогой рояль, дорогая женщина, качественная еда, машина, концертный зал, банкеты в посольствах, заграничные поездки. А была еще Россия девяностых годов с нищими в переходах, со смутой на площадях, с холодом и бардаком переходного периода. И сейчас он остался в прежней жизни, а свою семью выкинул на холод и бардак. И она ничего не может противопоставить. Только выслать старого Льва Борисовича как парламентера.

Зал хлопает. Дирижер с плитами румянца на щеках пожимает руку. Никто ничего не заметил.

За кулисами собрался народ. Несли цветы. Цветов было много. Дорогие букеты складывали, как веники.

Муза Савельева выдвинула новую тактику замещения. Вместо Игоря подобрать другого мужчину. Игорь узнает, взревнует и вернется обратно, чтобы охранять свое гнездо и свою женщину.

Мужчина был найден. Назывался Рустам. Чей-то брат. Или дальний родственник. Ирина не запомнила. Обратила внимание, что когда он расплачивался в ресторане, то достал пачку долларов толщиной в палец. Ирина подумала: может, он террорист, иначе откуда такие деньги?

Рустам был ровесник Ирины, но выглядел молодо, на десять лет моложе. И приглашал танцевать молодых девочек в коротких юбках. Их ноги в колготках казались лакированными. Девчонки перебирали твердыми лакированными ногами, а Рустам обпрыгивал их вокруг, как козел.

Ирина сидела за столиком в черно-белом одеянии: дорогая блуза с венецианскими кружевами, длинная юбка из тяжелого шелка. Величественная и возрастная, как царица Екатерина, только без парика и без власти. Или как Эдит Пиаф со своим греком. Но то была Эдит Пиаф, а не преподаватель по классу рояля.

«Шла бы домой носки вязать», – сказала она себе. И глубокая грусть стояла в глазах. Этот поход только обнажил ее катастрофу. Она рухнула с большой высоты, разбилась и обгорела и теперь видит свои останки со стороны. Все можно поправить, но нельзя повернуть время вспять. Нельзя вернуть молодость и любовь Игоря.

Возраст – это единство формы и содержания. Молодые наполнены молодостью, у них молодые формы и радостное содержание.

Ирина тоже могла бы выйти в середину круга и задергаться в современном ритме включенного робота. Но на что это было бы похоже?

Нет. Не надо ни за кого прятаться, тем более за чужих и посторонних мужчин. Надо как-то с достоинством выплывать из этой реки страданий. Или тонуть.

Ирина вернулась домой. Вошла в комнату матери. Ясно, спокойно сказала:

– Мама, я не могу жить. И не буду.

– Можешь, – сказала Лидия Георгиевна. – Будешь.

Из всех Христовых заповедей самой трудной оказалась «смири гордыню».

«Не укради» – легко. Гораздо труднее – украсть. «Не убий» – и того легче. Ирина не могла убить даже гусеницу. «Не лжесвидетельствуй» – тоже доступно. А вот «смири гордыню», пригни голову своему «я», выпусти в форточку свою женскую суть… И при этом – не возненавидь… Ненависть сушит душу до песка, а на песке ничего не растет… Даже репей…

Ирина перестала ходить в общественные места: на концерты, в театры. Раньше входила в зал под руку с Месяцевым – и этим все сказано. А сейчас – входит в зал, видит полный партер народу, где она никому не нужна. И никто не нужен ей.

Однажды в подземном переходе встретила Музу Савельеву. Прошла мимо. Муза позвала. Ирина не обернулась. Прошлая жизнь осталась где-то на другом берегу, и не хотелось ступать на тот берег даже ненадолго. Даже вполноги.

Недавно зашла в универмаг и увидела себя в большом зеркале с головы до ног. В длинной дорогой шубе она походила на медведя-шатуна, которого потревожили в спячке. И теперь он ходит по лесу обалделый, не понимающий: как жить? Чем питаться? И вообще – что происходит?

Алик летел высоко над землей. Жуть и восторг. Впереди гора. Надвигается. Сейчас врежется… Но обогнул. Пролетел мимо. Очень близко увидел бок горы – как гигантская корка хлеба.

– Хорошо было? – спросил Андрей издалека.

Алик увидел себя в бабкиной комнате.

– Надо где-то баксы достать, – сказал Андрей.

Они вышли из дома и куда-то поехали. Алик больше не летал, но был непривычно легким, расслабленным. Они без труда перемещались по Москве, покрывали большие расстояния. Оказывались то тут, то там. В том числе оказались на Таганке, возле новой квартиры отца. Дверь открыла Люля.

– Отец дома? – спросил Алик.

– Игорь Николаевич? – уточнила Люля. – Проходи.

Алик прошел, а Андрей остался на лестнице. Спустился на полмарша вниз и стал ждать.

– Слушай, а ты чего за старика вышла? – доверительно спросил Алик. – Хочешь, я тебя трахну?

– Не хочу, – спокойно сказала Люля.

– Почему?

– Ты мне не нравишься. Поэтому.

Вышел отец и сказал одно слово:

– Вон…

Алик попятился и ударился о косяк двери. Поморщился. Почесал плечо.

– Вон, кому говорят, – повторил отец.

– Уйду, уйду, – не обиделся Алик. – Дай мне денег. Последний раз.

– Ничего я тебе не дам, – сказал Месяцев и добавил: – Скотина.

– На день рождения позвали, – объяснил Алик. – Надо подарок купить.

– Иди работать, будут деньги, – сказал отец. – Ступай вон.

Алик стоял на месте.

– Ты не расслышал? – спросила Люля.

– Уйду, черт с вами, – беззлобно сказал Алик. – Где бы денег взять? Дай в долг. Я отдам.

– Научишься себя вести, тогда приходи, – сказала Люля.

Алик ушел озадаченный.

– Ну как? – спросил Андрей.

– Никак, – ответил Алик. – Не понимаю, зачем старому человеку деньги? Деньги нужны молодым.

Алик и Андрей пешком пошли до Красной площади. Вся площадь была до краев набита людьми. Выступала какая-то крутая группа. Музыка, усиленная динамиками, наполняла пространство до самого неба. Ритм соединял людей и пространство в одно целое. Все скакали, выкидывая над головой кулак с двумя выдвинутыми вперед пальцами. Получался сатанинский знак. Вся площадь в основном состояла из молодежи, которая скакала, как на шабаше.

Алик и Андрей тоже выкинули над головой сатанинский знак и стали скакать. Алику казалось, что он зависает. И если подпрыгнуть повыше, то полетит. Жуть и восторг. Они заряжались от толпы и сами заряжали. Как в совместной молитве, но наоборот. В молитве человек просит, а здесь берет не спрашивая. Здесь все можно, здесь ты – хозяин, а не раб. Можешь брать у жизни все что хочешь и пробовать ее на зуб, эту жизнь.

Денег хватило на бутылку водки и триста граммов колбасы. Колеса были.

Андрей размешал колеса в стакане.

– Это что? – спросил Алик.

– Циклодол. При паркинсоне прописывают. Я у дяди Левы украл.

Алику было плевать на дядю Леву с паркинсоном. Он спросил:

– А что будет?

– Ничего. Он еще себе купит. У него рецепт есть, а у меня нет.

– Я не про дядю Леву. Я про нас.

– Глюки. Посмотрим.

Андрей размешал еще раз. Они хлебнули. Стали ждать.

Появились какие-то блоки из пенопласта. Из них составлялся космический корабль. Как в детском конструкторе.

– Ну как? – спросил Андрей.

– Скучно. Давай водки добавим.

Налили водки. Сделали по глотку.

Космический корабль стронулся с места и мерзко задребезжал. Скорость нарастала, дребезг усиливался. Потом взрыв. Треск и пламя. Загорелась голова.

Алик дошел до телефона. Снял трубку. Набрал номер. Позвал:

– Мама…

И упал.

Трубка раскачивалась над остановившимися глазами. И оттуда, как позывные, доносился голос матери:

– Алё… Алё…

Хоронили через два дня. Похоронами занималась Люля, потому что больше оказалось некому. Ирина лежала, как неодушевленный предмет. От нее не отходил врач. Лидия Георгиевна продолжала смотреть в свою точку. Ани не было в Москве. Они с Юрой уехали на Кипр. Сейчас все ездили на Кипр.

У Люли оказался знакомый священник. Алика отпевали по русскому обычаю.

В изголовье стояли Месяцев и Ирина. Месяцев видел лицо своего сына, лежащего в гробу, но не верил, что он мертвый. Ему казалось, что это какое-то недоразумение, которое должно кончиться. Бывают ведь необъяснимые вещи, вроде непорочного зачатия. Где-то, самым верхним слоем мозга, Месяцев понимал, что его сын умер. Его хоронят. Но это не проникало в его сознание. Месяцев стоял спокойный, даже величественный. Ирина почему-то меняла головные уборы: то надевала кружевную черную косынку, то новую шапку из лисы. Шапка увеличивала голову, она была похожа в ней на татарина.

Народу набралось очень много. Месяцев не понимал: откуда столько людей? Была почти вся консерватория, школьные друзья Алика, Люля и ее знакомые. И даже мелькнуло лицо театрального администратора. Может быть, он участвовал в организации похорон.

Месяцев увидел Льва Борисовича, своего старинного друга, – жалкого и заплаканного. Месяцев дружески подмигнул ему, чтобы поддержать. Глаза Льва Борисовича наполнились ужасом. Он решил, что Месяцев сошел с ума.

Люля скромно стояла в дверях в своей шубе из черной норки. Ее сумочка была набита лекарствами. На всякий случай.

Неподалеку от Люли стояла ее подруга Инна в лисьем жакете. К Инне подошла Муза Савельева и сказала:

– А вы зачем пришли? Какая бестактность! Дайте матери сына похоронить.

Подруга поняла, что эти слова относятся к Люле, но промолчала. В глубине души она осуждала Люлю. Могла бы дома посидеть. Но Люля как бы показывала общественности, что Месяцев – с горем или без – это ее Месяцев. И она сторожила свою добычу.

Священник произнес над гробом какие-то простые и важные слова. Он сказал, что на все воля Божия. Значит, никто не виноват. Так распорядились свыше. И что когда-нибудь все встретятся в царствии Божием и снова будут вместе. Месяцев зацепился за это слово: ВСТРЕТЯТСЯ… И все, что происходило вокруг, он воспринимал как временное. Люди пришли, потом уйдут. А он будет ждать встречи с Аликом.

Дома были раскинуты столы для гостей. Люля все организовала. А у Ирины в доме – стол для ее гостей. Пришлось делить знакомых и друзей. Некоторые отошли к Ирине и разделили ее горе. Большая часть отошла к Игорю и села за его стол.

Месяцев присутствовал и одновременно отсутствовал. Его не было среди гостей. Иногда выныривал, как из глубины, и вместе с ним выплывало одно слово: затоптали.

Когда все ушли, он лег лицом к стене и стал ждать.

Дни набегали один на другой. Месяцев не замечал разницы между днем и ночью. Как за Полярным кругом. Ему было все равно.

Люля требовала, чтобы он поехал к знакомому психоаналитику. Но Месяцев знал, что скажет психоаналитик. Он выбрал день и отправился к священнику.

– Я устал переживать смерть своего сына, – сказал Месяцев. – Я хочу к нему.

– Это бессмысленно, – спокойно сказал священник. – Вас не примут раньше положенного вам срока.

– Это как? – не понял Месяцев.

– Ну, на мирском языке: будете ждать в приемной.

– А там нельзя курить… – мрачно пошутил Месяцев.

– Что-то в этом роде. Ваша душа будет маяться так же, как здесь.

Месяцев помолчал.

– А ему было больно?

– Я думаю, нет. Я думаю, он не заметил, что умер.

Месяцев поверил священнику. У него было приятное широкое лицо и никакой фальши в голосе. Месяцев не мог выносить фальши и все время боялся, что с ним начнут говорить о его горе.

– Значит, что? Ждать? – спросил Месяцев.

– Жить, – сказал священник.

Прошел год.

Всего один год, а сколько времени!..

Люля подолгу жила в Америке. Ее подруга Инна вышла замуж за американца, и они сляпали какое-то совместное предприятие. Не то пекарню, не то магазин. Месяцев не вникал.

У Люли оказалась бездна способностей, ей стало скучно сидеть возле погасшего Месяцева. Надоело. Мертвый сын мешал больше, чем живой.

Первое время Люля пыталась как-то разделить участь мужа. Но есть участь, которую разделить невозможно.

– Не ты первый, не ты последний, – утешала Люля. – Весь Запад в наркоманах.

– Ты так говоришь, потому что твоя дочь жива и здорова. А если бы твоя дочь умерла и ее зарыли в землю, я бы на тебя посмотрел…

Люля пыталась зайти с другого конца.

– Бог посылает тебе испытания, – рассуждала Люля. – Бог испытывает тех, кого любит…

Месяцев холодно смотрел и говорил:

– Оставь Бога в покое. Ты даже не знаешь, как его зовут.

Люля терялась и думала: а в самом деле, как его зовут? Иисус. Но это сын Божий. А самого Бога – как зовут?

Они как будто оказались на разных берегах, и Месяцев не хотел никаких мостов. Люля чувствовала: время вокруг них остановилось и загустело, как янтарь. А она сама – как муха в янтаре. Все кончилось тем, что она купила финскую морозильную камеру на сорок килограммов и, уезжая за океан, полностью забивала ее продуктами: мясо, рыба, птица, грибы, мороженые овощи, фрукты и ягоды. Все витамины. Этой морозилки хватало на несколько месяцев. Можно жить, не выходя из дома. И даже небольшую гражданскую войну можно пережить с такой морозилкой.

Месяцев постепенно отошел от исполнительской деятельности. Пятьдесят лет – хороший возраст. Но он уже сказал свое слово и теперь мог только еще раз повторить то, что сказал. Выросли новые, тридцатилетние и шумно рассаживались на пиршестве жизни. У них был свой стол.

Месяцева все чаще приглашали в жюри. Он больше представительствовал, чем играл. Когда приходилось давать концерты, он вспахивал пальцами клавиатуру, но думал о своем. Шел, как самолет на автопилоте. Программа задана, долетит и без твоего участия. И бывал рад, когда возвращался домой в пустую квартиру.

Он научился жить один и привык к своему одиночеству. И даже полюбил его. Люди мешали.

Однажды среди бумаг нашел листок со стихами Алика.

«Пусть руки плетьми повисли, и сердце полно печали…»

Месяцев не понимал поэзии и не мог определить: что это? Бред сумасшедшего? Или выплеск таланта? Алик трудно рос, трудно становился. Надо было ему помочь. Удержать. Жена этого не умела. Она умела только любить. А Месяцев хотел только играть. Алик наркоманил и кололся. А Месяцев в это время сотрясался в оргазмах. И ничего не хотел видеть. Он только хотел, чтобы ему не мешали. И Алик шагнул в сторону. Он шагнул слишком широко и выломился из жизни.

Когда? Где? В какую секунду? На каком трижды проклятом месте была совершена роковая ошибка? Если бы можно было туда вернуться…

Когда становилось невмоготу, Месяцев покупал коньяк и шел к Льву Борисовичу.

Лев Борисович в последнее время увлекся фотографией, и на его стенах висели храмы, церквушки, старики, собаки, деревья.

Пили коньяк. Все начинало медленно кружиться по кругу.

– Я сломан, Лева, – сознавался Месяцев. – У меня как будто перебита спина.

– Почему? – Лев Борисович поднимал брови.

– Меня покинули сын, талант и любовь.

– У меня никогда не было ни детей, ни таланта. И ничего – живу, – комментировал Лев Борисович.

– Если бы я не прятал его от армии, если бы он пошел в армию, то остался бы жив…

– Или да, или нет…

– В тот день он сказал: дай денег. Если бы я дал ему деньги, он пошел бы на день рождения. И все бы обошлось…

Дальше Лев Борисович знал: Месяцев расскажет о том, как он выгнал Алика, как Алик попятился и ударился плечом о косяк и как ему было больно.

– Сейчас уже не больно. – Лев Борисович покачал головой.

– Он сказал: «Уйду, уйду…» И ушел навсегда.

Месяцева жгли воспоминания. Он говорил, говорил, чтобы не так жгло. Облегчал душу. Но зато нагружал душу Льва Борисовича. Лев Борисович искренне сострадал другу, но в конце концов научился противостоять нагрузке. Он как бы слушал вполуха, но думал о своем. Уезжать ему в Израиль или нет?

С одной стороны, туда переехали уже все родственники и на пенсию можно прожить безбедно. Овощи и фрукты круглый год. Апельсины стоят копейки. Вообще ничего не стоят. А с другой стороны, Израиль – провинция, как город Сухуми с пальмами. Все говорят только про деньги. И дует хамсин, какой-то мерзкий суховей. И вообще – он русский человек, хоть и еврей.

– А как ты думаешь? – спросил Месяцев. – Могла лавина придавить Алика?

Лев Борисович очнулся от своих мыслей.

Глаза у Месяцева были ждущие, острые, мученические. Надо было что-то ответить, но Лев Борисович не слышал вопроса. Отвлекся на свой хамсин.

– Что? – переспросил он.

Месяцев понял, что его не слышат. Он помолчал и сказал:

– Ничего. Так…

Вместо меня

Его зовут Ник. Ему тридцать пять лет. Он молод, красив и талантлив. И все это – не пригодилось. Красота, ум, талант – все уходит, как дым в трубу. Никому не надо.

Десять лет назад Ник окончил театральную школу. О! Какое было время… Как они пели, пили, мечтали, любили… Как он просверкнул на выпускном спектакле… Все думали, взошла новая звезда. А потом все кончилось. В Англии много безработных актеров. И Ник среди них.

Катрин говорила: «Ты лучше всех. Ты единственный». И родила ему двоих детей, мальчика и девочку. А через пять лет вышла замуж за зубного врача с хорошей практикой.

Ник – красивый и талантливый, но ничего не зарабатывает и на всех обижается. Все вокруг виноваты. Бедный и нервный человек может надоесть кому угодно. Катрин ушла, и увела детей, и увела свою любовь и заботу. И мебель. Ник остался в пустом доме. Спал на полу. Попытался устроиться официантом, но тоска по семье и невостребованный талант плакали в нем, и Ник задумывался посреди ресторанного зала, натыкался на посетителей, ронял подносы. Его выгнали.

Тридцать пять лет – не много. Но и не мало. К этому времени все должно состояться. А у него все рухнуло. Ник оказался в руинах своей жизни.

Можно, в конце концов, жить и в руинах. Но подоспело еще одно несчастье. Его мама попала в автомобильную катастрофу. Случилось так, что водитель грузовика – какой-то неизвестный водитель какого-то грузовика – умер за рулем от сердечного приступа. И грузовик – неуправляемый, как рок – мчался по дороге. И врезался в машину его мамы. В результате – множественные переломы, множественные операции – мелкие и крупные.

Врач госпиталя, молодой и серьезный, сказал, что лечение будет долгим. Понадобится много времени и много денег.

Когда все рушится и обломки падают на голову, на что рассчитывает человек? На чудо. И вот оно – чудо.

Вернувшись домой, Ник стал рассматривать газету с предложениями работы и наткнулся на объявление: «Мистер Соколов хочет отправиться в путешествие по России, и ему нужен секретарь».

Мистер Соколов – странное сочетание. Мистер – значит англичанин. Так же как мсье – значит француз. Соколов – типичная русская фамилия. Получается – русский англичанин.

Именно так и оказалось: Соколов – русский по происхождению. Но всю жизнь прожил в Англии. В начале века он был вывезен восьмилетним мальчиком из России. И в конце жизни, глубоким стариком, решил посетить свое родовое имение на Волге. Зачем? А непонятно. Тянет.

Еще несколько слов о мистере Соколове. Ему восемьдесят три года. Парализован. Его жизнь протекает в коляске. Миллиардер.

В молодости это был пьяница, развратник, обжора, драчун и гениальный бизнесмен. Моцарт бизнеса. Сейчас все в прошлом. Он не может ни есть, ни пить – тяжелый цирроз. Протертая диета и минеральная водичка. О драках и женщинах говорить не приходится. От дел отошел. Скучно. Да и зачем? Умножать богатство внукам? Того, что останется, им хватит на четыре жизни.

Что же вместо всего? Пустота. Тоска. Ненависть к живущим. К тем, кто останется жить вместо него.

Соколов хочет побывать в родовом имении на Волге, прикоснуться к корням. И взять секретаря, молодого человека. И заставить его делать то, что он сам уже не может: есть, пить, драться, развратничать. Жить вместо себя. А он, Соколов, будет при сем присутствовать. Как зритель в театре. Воспринимать опосредованно.

Гордый человек на это не пойдет. А с барахлом связываться неинтересно. Значит, надо взять гордого, достойного и сломить. Купить. Подчинить. Подавить. И заставить.

Ник ни о чем таком не подозревал, когда пришел по адресу. Они знакомятся. Видят друг друга. Старик – симпатичный, легкий, с большими, как у кузнечика, сумасшедшими глазами.

Ник тоже нравится Соколову. Старик – мудрый, как змий, видит все и сразу: хрупкую душу, нестойкую артистическую сущность, бедность, практически нищету, нежность души, доверие к жизни и надежду. Старик понимает – такого жалко ломать. Но оттого, что жаль, – хочется еще больше. Соколов постепенно уходит из этого мира, и ему ничего не жаль. Пусть за его спиной останутся выжженные города, искалеченные судьбы.

Соколов назвал сумму. Ник не поверил. Ему показалось, что он ослышался.

– Сколько? – переспросил Ник.

Соколов – повторил. Все правильно. Ник не ослышался. Он был хороший актер и поэтому хорошо сыграл невозмутимость.

– Согласен, – спокойно ответил Ник. За такие деньги он готов на все. Кроме убийства, конечно. Хотя, как знать… Смотря кого убить и за что… Если за дело, то почему и нет. За такие деньги. На эти деньги можно купить свой театр, вылечить маму, вернуть Катрин. И всего за месяц работы…

Через неделю вылетали в Москву. Соколова провожала куча родственников. И даже здесь, в аэропорту, было заметно обоюдное раздражение.

Это раздражение близких людей, давно знающих друг друга и неинтересных друг другу духовно.

Нравился старику только восьмилетний мальчик, правнук. Он подозвал его и поцеловал на прощание. Мальчик незаметно вытер щеку. Ему было неприятно прикосновение старости. Ник увидел, и ему стало жаль старика.

В России сели на теплоход, который делал круиз по Волге. На пароходе плывут русские артисты, политики, работает бар. По вечерам концерты, дискотека. Всеобщий праздник.

Лето. Погода стоит чудесная. Возле крупных городов пароход останавливается, и тогда туристы выезжают в город и осматривают архитектуру этапа развитого социализма. Однотипное убожество. Но иностранцы на отдыхе. Они благодушны и равнодушны. Что им чужая жизнь.

Ник и Соколов подолгу беседуют на палубе. Ник читает старику стихи. Он очень хорошо читает. И поет песни, он очень хорошо поет, испытывает вдохновение. Возле них останавливаются люди. Молодая блондинка подошла и сказала по-русски: «Потрясающе…» А потом перевела на английский.

В глазах пароходной публики Ник – не просто секретарь богатого старика, а именно тот, кто он есть на самом деле: нежный, красивый и ошеломительно талантливый. Ник как бы возвращается к себе, и за это он обожает своего старика.

Но однажды утром, когда все в столовой ели свой маленький завтрак: кофе, булочки, джем, – Соколов заказал икру и бутылку водки. Официант принес порцию икры.

– Нет, – сказал Соколов. – Банку.

Официант кивнул, он понимал по-английски, и принес стеклянную стограммовую баночку икры.

– Нет. – Соколов показал руками. – Большую. И ложку.

Официант с невозмутимым лицом (тоже актер) принес трехкилограммовую банку икры, в нее была воткнута большая ложка.

– Ешь, – сказал старик. – И пей. А я посмотрю.

– Я утром не могу пить, – извинился Ник.

– Когда я был молодой и бедный, у меня была мечта: есть икру ложками. Много. До отвала. Но не было денег. А теперь у меня есть деньги, но нет здоровья. Я хочу, чтобы ты осуществил мою мечту.

Ник посмотрел на Соколова. Они обменялись взглядами, и Ник понял, что деньги платятся за ЭТО. Не за чтение стихов.

– Я очень долго пробивался к богатству. На эту войну ушла вся молодость. Мне ее жаль. Я хочу, чтобы ты был возле меня и жил мою молодость вместо меня.

Ник молчал.

– Ты можешь отказаться. Это твое право. Но тогда ты не получишь ни копейки и будешь возвращаться в Англию за свой счет.

– А сколько надо съесть? – спросил Ник.

– Всю банку. Я мечтал не пробовать, а обжираться.

Бармен смотрел на них из-за стойки своего бара, и было видно, что он все понимает.

На пятнадцатой рюмке и пятнадцатой ложке Нику стало плохо. Он побежал на палубу и начал блевать в воду. Многие видели. Это было очень стыдно.

Бледный, пьяный, несчастный, в холодном поту, Ник лежал у себя в каюте. Сердце билось редко и слабо. К нему пришла молодая врачиха, и он узнал в ней ту, которая подошла и сказала: «Потрясающе».

– Как тебя зовут? – спросил Ник.

– Юлия.

– Мою кошку зовут Джулия. Я ее очень люблю. Я по ней скучаю. – И Ник заплакал. Он был пьяный.

Несколько слов о Юлии. Ей двадцать пять лет. Она закончила медицинский институт. Ее молодая мама вышла замуж во второй раз, и, чтобы освободить молодоженам жилье, Юлия устроилась работать на корабль. Возвращаться ей практически некуда. Она, конечно, может вернуться и жить с мамой и отчимом, и спать на кухне. Но что это за жизнь…

Юлия – красивая, умная и нежная. И ждет настоящей любви. Почти все иностранцы и почти все русские предлагают ей свою любовь. Но это все не то, чего ждет Юлия. Богатые предлагают деньги. Сильные – силу. Умные – ум. Бармен Боря предлагает все сразу: деньги, силу и ум. Но чего-то главного никто не может предложить. Такого, от чего сердце заходится и замирает, а потом начинает работать в другом ритме. И уже ты – не ты. А кто-то новый.

– Ты похожа на мою кошку, – сказал Ник. – Я тебя очень люблю.

Юлия слушала его сердце, низко склонившись. Ник вдруг заснул. Она на него смотрела. Мужчина-ребенок, со слезами на ресницах. Хрупкий гений.

Она погладила его по шее. Он счастливо улыбнулся во сне.

Вечером на теплоходе показывали кино. Это была русская картина «Летят журавли». С английскими субтитрами. Там солдаты шли, проваливаясь в болото. А главный герой упал, и над ним закружились березы.

– Смейся, – приказал Соколов.

– Зачем? – шепотом удивился Ник. – Это же очень грустно.

– Грустное и смешное рядом.

На экране шла наша война. Зал притих. И вдруг в тишине зала раздался неуместный и довольно идиотский хохот Ника. Все оглянулись.

Когда фильм окончился и свет зажегся, все старались на него не смотреть. Самое ужасное было в том, что в зале находилась Юлия. Она тоже старалась на него не смотреть. Ник захотел объясниться. Он подошел к ней, но Юлия не стала слушать. Отошла.

Ночью Ник не мог заснуть. Потом принял снотворное и провалился в сон, и в этот момент его потребовал к себе Соколов. Соколову не спалось и хотелось поговорить. Пришлось делить с ним беседу. Они сидели на палубе, под светом звезд, за бортом журчала вода. Соколов рассказывал о своей главной любви. Его главная любовь была похожа на женщину-врача. Она как две капли воды походила на Юлию.

– Я хочу, чтобы ты занялся с ней любовью, – неожиданно заключил Соколов.

– Надо, чтобы и она этого хотела, – растерялся Ник.

– Вовсе не обязательно. Возьми ее силой. А я посмотрю.

– Нет! – вскричал Ник. – Она не проститутка. Она порядочная девушка. Она мне нравится.

– Тем лучше, – сказал Соколов.

Ник пошел в бар и напился уже по собственному желанию. Ему надо было поделиться с кем-то, излить душу. Вот, оказывается, что он продал Соколову. Честь и совесть. Он должен стать мерзавцем. Бармен Боря не комментировал. Слушал молча. И понимал.

Вечером была встреча с русскими банкирами и политиками. Они тоже плыли на корабле. «Новые русские» свободно говорили по-английски. Особенно активным и агрессивным был политик Желтовский. Он тряс пальцем и угрожал.

– Он плохо на тебя смотрит, – заметил Соколов. – Побей его.

Нику давно хотелось кого-то побить, выплеснуть свое состояние. Он взял стакан виски, подошел к Желтовскому и плеснул ему в лицо. Желтовский драться не стал. Этим занимались его телохранители. Они вытащили Ника на палубу и одним ударом вырубили его из окружающей действительности.

Когда Ник открыл глаза, он увидел небо и Юлию. Его голова лежала у нее на коленях. Он сказал:

– Лучше бы ты была проститутка…

Юлия резко поднялась. Голова Ника, лишенная поддержки, гулко стукнула о палубу.

Утром корабль остановился возле города Тольятти. Ник сбежал с корабля. Пришел в гостиницу. Администратор гостиницы сказала, что мест нет, но, посмотрев в паспорт, сообразила, что перед ней иностранец, и потребовала доллары. Ник отдал то, что у него просили.

Номер оказался плохим. К тому же за стеной что-то чинили и заколачивали. Ник лег на кровать и отвернулся лицом к стене. С равным успехом он мог лежать и в каюте. Ближе к вечеру спустился в ресторан. Играл оркестр. Танцевали люди. Они были счастливы по-своему.

За столом к Нику подсела компания. Они наливали ему водку. А потом стали петь. Русские песни – замечательные. У Ника на глазах были слезы. Веселая возрастная тетка обнимала Ника, и ему казалось, что это его мама. Жизнь как-то налаживалась. Но это была не его жизнь. Чужая страна, чужие люди. У него есть свой город и своя мама.

Ник покинул ресторан. Нашел телеграф. Заказал номер. Телефонистка приняла заказ и велела ждать. Ник ждал в пустом телеграфе. Дремал. Телефонистка пригласила его в кабину.

– Ты где? – спросила Катрин.

– В России.

– Где? – не поняла Катрин.

– В России! – прокричал Ник.

– А что ты там делаешь?

– Путешествую.

– Вот так, – сказала Катрин. – Ты путешествуешь, а я должна заниматься твоими делами. Мне звонили из госпиталя. Через пять дней выписывают твою мать. А тебя нет. Она дала мой телефон. Я не могу ее взять к себе. Я беременная. У меня будет ребенок. Понял?

– Ну да, – сказал Ник. – Раз беременная, то будет ребенок. Чего же тут не понять?

– Ты еще и обижаешься. Ты всегда умеешь перекладывать свои проблемы на других. А когда другие не хотят решать твои проблемы, ты обижаешься.

– Не кричи, – сказал Ник. – Мне хуже, чем тебе.

– Тебе всегда хуже всех.

Катрин бросила трубку. Ник сел на стул в пустом телеграфе.

Телефонистка тепло смотрела на него и тоже чем-то походила на его маму. Казалось, что человеческая доброта имеет свое лицо, и это лицо его мамы.

Ник поднялся, поправил сумку и пошел обратно на корабль.

Смеркалось. Корабль готовился к отплытию. Стал медленно отваливать от берега.

– Эй! – заорал Ник и помчался что было сил. Между берегом и кораблем было уже метров десять. Немного, но не перепрыгнешь. Ник скакнул в воду и добрался вплавь. Его заметили и помогли. Мокрый и протрезвевший, он появился на верхней палубе. Палуба оказалась пуста, но на носу звучал звонкий смех. Ник пошел на смех и увидел двоих: Соколова и Юлию. Соколов пел и танцевал колесами. Он очень хорошо пел и танцевал колесами. Куда девался развратный, мерзкий, парализованный старикашка?

Они обернулись и увидели Ника. Юлия смутилась и сказала:

– А я думала: вы не придете. Но мистер Соколов меня успокаивал. Он был уверен, что вы вернетесь.

Ник стоял не двигаясь. С него стекала вода. Мистер Соколов знал жизнь. Знал, как деньги могут взять за горло и душить. Два обстоятельства могут взять за горло: деньги и старость.

Юлия ушла. Ник и Соколов остались вдвоем.

– Ты обиделся. Я понимаю, – сказал старик. – Я был на твоем месте. Я тоже был секретарем у одного старика-миллионера. Он пообещал мне: если я выдержу, он подарит мне фабрику шариковых авторучек. Знаешь, что он попросил? Чтобы я съел говно. Не икру. А говно. И я съел. И получил фабрику.

Ник молчал.

– Я же не просил тебя сделать что-то невероятное. Переспать с женщиной – это даже приятно.

А дальше действие развивалось самым непредсказуемым образом. Юлия сама пришла к Нику в каюту.

– Расскажи мне про твою кошку, – попросила Юлия и обняла Ника.

Но Ник знал, что в стене есть дырка, а в ней тусклый взгляд старика. Ник сидел и не двигался. Юлия решила, что англичанин робеет, и взяла дело в свои руки. Но, как говорит английская пословица: «Чтобы красиво подраться, надо двоих». То же самое в любви. Надо двоих. А Ник сидел, как каменный гость.

Юлия обиделась и ушла. Ник лег спать, вернее, притворился спящим. А через час он выбрался из своей каюты, забежал в медицинский кабинет, где дежурила грустная красивая Юлия. И там, на узком диване, он был счастлив как никогда в своей жизни.

– Давай поженимся, – сказал Ник.

– Давай, – тут же согласилась Юлия.

– Только я бедный, – предупредил Ник.

– У тебя есть ты, – возразила Юлия. – И у меня будешь ты. – Рядом с ней все было просто и весело.

Однако Соколов настаивал на своем заказе. И его пришлось выполнить. Была каюта Ника. Ничего не подозревающая Юлия. И взгляд старика.

А потом Юлия обо всем узнала. Ей доложил бармен Боря. Состоялось выяснение.

– Это правда? – спросила Юлия.

– Правда, – сказал Ник.

Юлия наотмашь дала ему пощечину. Из его носа пошла кровь. Ник закрыл лицо руками.

Юлия усадила его на стул. Стала останавливать кровь. Закинула его голову. Положила на переносицу холод.

– Пойми, – начал Ник, глядя ей в глаза.

– Не хочу понимать, – отказалась Юлия. – Есть вещи, которые я не хочу и не буду понимать. Ты меня предал. Ты меня продал. Ты продал мою веру в людей…

Корабль остановился возле большого портового города. Именно здесь, под этим городом, – родовое имение Соколовых.

Ник везет старика на коляске. Дорога идет через поле.

Синее небо. В небе заливается жаворонок. Влюблен, наверное. Вот и заливается. Дорога заворачивает в лес. Вдруг лес расступается, и перед ними – барская усадьба. Дом с колоннами. Сад. Крупная, ставшая дикой, малина. Сосновая аллея. В глубине пруд и купальня. Ник остановил коляску. Старик дрожит. Напрягается. И вдруг встает на ноги. И падает.

Он лежит маленький, седой и вытянутый. И совершенно спокойный. Как будто выполнил главное дело своей жизни.

Ник опускается на колени и плачет. Жаль человеческую жизнь. Жаль себя. Маму. Свою любовь. Никогда Ник не плакал так горько и так громко. Его слышали только старая усадьба и вековые сосны.

Соколов открыл глаза и сказал:

– Ты не даешь мне умереть. Что ты кричишь? Я не могу сосредоточиться для смерти.

Ник оторопел. Долго смотрел на старика. Потом сказал:

– Сволочь.

– А ты кто? – спросил старик.

– Я тебя сейчас убью.

– Нет. Ты будешь меня беречь. Если я умру, ты ничего не получишь.

– И не надо.

– Это мне не надо. Я себя изжил. А тебе надо все. И деньги, и любовь. Но нельзя любить и быть рабом. Любить может только свободный человек. А ты раб.

– Я сейчас убью тебя. И никто не узнает.

– Не убьешь. Ты меня любишь.

– Ненавижу.

– Тогда почему ты плачешь?

Ник уходит в деревья и плачет. Тихо и горько. Он сломан.

Путешествие окончилось.

В лондонском аэропорту старика встречал его внук, тридцатилетний Иван.

– Знаете, я сейчас очень занят, – сообщил он Нику. – Вы проводите дедушку домой. Шофер отвезет.

Ехали молча. Шофер уверенно вел машину.

Замок Соколова стоял в предместьях Лондона у подножия пологого холма.

Соколов захотел выйти на вершине холма. Шофер и Ник усадили его на коляску.

Стояла прекрасная сентябрьская пора. Деревья еще зелены, однако проглядывают желтые и багряные листья. Трава еще сочна, и склон как будто покрыт темно-зеленым бархатом.

Соколов смотрел по сторонам, вбирая в глаза красоту своего английского края, вдыхая родные запахи.

– Знаешь что, – мечтательно попросил Соколов, – сорви траву, помни ее в пальцах и дай мне понюхать. Больше всего в жизни я люблю запах мятой травы…

Оставалось выполнить последнее желание Соколова: растереть в пальцах траву, поднести к его лицу. А потом довезти до дома, получить чек, и все. ВСЕ. Но именно в этот момент в небе зазвенел жаворонок. Может, даже тот же самый. Перелетел с одного места на другое. Ведь небо – одно.

Ник стоял, подняв голову, и смотрел на звенящую точку в небе. И не мог нагнуться, чтобы сорвать траву. В нем что-то закончилось. Внутри что-то исчерпалось. Он отпустил коляску со стариком, и она плавно покатилась вниз. И остановилась возле ворот замка.

И последнее, что видел Соколов, – это удаляющуюся спину своего секретаря.

Ник шел свободный, как подросток. И над ним заливался влюбленный жаворонок.

Прошла неделя.

По телевизору показывали смешную передачу. Мама Ника смеялась, несмотря на гипс. Ник мыл на кухне посуду и складывал тарелки на табуретку.

В дверь позвонили. Ник открыл и увидел почтового работника. Он протянул конверт и сказал:

– Распишитесь.

Ник расписался. Вскрыл конверт. Это был чек от Соколова. ЧЕК. На всю сумму. Полоска бумаги, переворачивающая всю его жизнь.

Ник схватил с вешалки куртку и помчался к Соколову. Он бежал. Потом ехал. Потом бежал. И наконец позвонил в знакомую дверь.

Открыл Иван. Он был замкнут и в черном.

– Его больше нет, – сухо сказал Иван.

– Нигде? – растерянно спросил Ник.

– Ну может, где-то он и есть…

Замолчали. Подошел восьмилетний мальчик. Любимый правнук. Внимательно смотрел на Ника.

– До свидания, – сказал Ник.

– Одну минуточку, – вспомнил Иван. – Он оставил вам письмо.

Иван отошел и вернулся с конвертом.

– А откуда он знал, что я приду?

– Он сказал: вы обязательно придете…

Ник раскрыл конверт. Там было написано всего три слова:

«ЖИВИ ВМЕСТО МЕНЯ».

Антон, надень ботинки!

В аэропорту ждал автобус. Елисеев влез со всей своей техникой и устроился на заднем сиденье. Закрыл глаза. В голове стоял гул, как будто толпа собралась на митинг. Общий гул, а поверх голоса. Никакого митинга на самом деле не было, просто пили до четырех утра. И в самолете тоже пили. И вот результат. Жена не любила, когда он уезжал. Она знала, что, оставшись без контроля, Елисеев оттянется на полную катушку. Заведет бабу и будет беспробудно пить. Дома он как-то держался в режиме. Боялся жену. А в командировках нажимал на кнопку и катапультировался в четвертое измерение. Улетал на крыльях ветра.

В автобус заходили участники киногруппы: актеры, гримеры, режиссер, кинооператор. Творцы, создающие ленту, и среднее звено, обслуживающее кинопроцесс.

Экспедиция предполагалась на пять дней. Мужчины брали с собой необходимое, все умещалось в дорожные сумки, даже в портфели. А женщины волокли такие чемоданы, будто переезжали в другое государство на постоянное жительство. Все-таки мужчины и женщины – это совершенно разные биологические особи. Елисеев больше любил женщин. Женщины его понимали. Он мог лежать пьяный, в соплях, а они говорили, что он изысканный, необыкновенный, хрупкий гений. Потом он их не мог вспомнить. Алкоголь стирал память, выпадали целые куски времени. Оставались только фотографии.

Елисеев – фотограф. Но фотограф фотографу рознь. Ему заказывали обложки ведущие западные журналы. И за одну обложку платили столько, сколько здесь за всю жизнь. Елисеев мог бы переехать Туда и быть богатым человеком. Но он не мог Туда и не хотел. Он работал здесь, почти бесплатно. Ему все равно, лишь бы хватало на еду и питье. И лишь бы работать. Останавливать мгновения, которые и в самом деле прекрасны.

Автобус тронулся. Елисеев открыл глаза и стал выбирать себе бабу. Не для мужских игр. Это не суть важно. Ему нужен был кто-то рядом, живой и теплый. Не страсть, а нежность и покой. Уткнуться бы в ее тепло, как в детстве. А она бы шептала: я тут, ничего не бойся… И в самом деле можно не бояться этих голосов. Пусть себе выкрикивают. Можно даже закрыть глаза и заснуть. Бессонница замучила. Женщина была нужна, чтобы заснуть рядом. Одному так жутко… Как перед расстрелом.

В холле гостиницы шло оформление. Селили по двое, но творцы получали отдельные номера.

Гримерша Лена Новожилова к творцам не относилась, но ей дали отдельный номер. Все знали ее ситуацию.

Три месяца назад у Лены умер муж Андрей Новожилов – художник-постановщик. Они прожили вместе почти двадцать лет. Последние пять лет он болел с переменным успехом, а заключительный год лежал в больнице, и она вместе с ним жила в больнице, и этот год превратился в кромешный ад. Андрей все не умирал и не жил. И она вместе с ним не жила и не умирала. И этому не было конца и края.

Потом он все-таки умер. Ждали каждый день, а когда это случилось – вроде внезапно. Лена тогда на метро поехала домой. Она вошла в дом, грохнулась на кровать и проспала тридцать шесть часов. А потом очнулась, надо бежать к Андрею.

А оказывается – уже не надо. И такая взяла тоска… Как угодно, но лучше бы он жил. А его нет. Лена стала погружаться в болотную жижу, состоящую из обрывков времени и воспоминаний. Она погружалась все глубже, тонула. Но позвонили со студии и пригласили на картину. Встала и пошла. И поехала в экспедицию. В Иркутск. Чтобы как-то передвигать руками и ногами. И вот сейчас сидит и ждет свой номер. Тоже занятие.

Подошел Елисеев. Его звали Королевич Елисей. За красоту. Красивый, хоть и пьяница. Пьяница и еврей. Неожиданное сочетание.

– Вам помочь? – спросил Елисей и взял ее чемодан.

Лена получила свой ключ на пятом этаже. Они вошли в кабину лифта. Ехали молча. Потом шли по коридору. Елисей приметил Лену еще в автобусе. У нее был ряд преимуществ, и главное то, что немолода. Такую легче осчастливить. За молодой надо ухаживать, говорить слова. У молодых большой выбор. Зачем нужен пьющий и женатый человек со слуховыми галлюцинациями? Он, правда, иногда хорошо говорит. Интересно. И голос красивый. Но такие радости, как голос и текст, ценились при тоталитаризме. Девочки были другие. А «новые русские» – другая нация. Так же, как старые русские девятнадцатого века, – другая нация. Декабристы в отличие от большевиков не хотели грабить награбленное. В этом дело. Они готовы были отдать свое.

Вошли в номер. Елисеев поставил чемодан. Снял с плеча дорожную сумку. Сгрузил с плеча свою технику. После чего разделся и повесил на вешалку свой плащ.

– Нас что, вместе поселили? – испугалась Лена.

– Нет. Что вы… Просто надо пойти позавтракать. Выпить кофе. Можно, я оставлю у вас свои вещи?

– Ну наверное… – Лена пожала плечами. Это было неудобство: оставить вещи, забрать вещи, она должна быть привязана к его вещам.

– Просто надо выпить кофе. Пойдемте?

Лена удивилась: что за срочность? Но с другой стороны, почему бы и не выпить кофе. Без кофе она не могла начать день.

Лена сняла кожаную куртку, вошла в ванную, чтобы помыть руки. Увидела себя в зеркале. Серая, как ком земли. Седые волосы пополам с темными. Запущенная. Неухоженная. Как сказала бы ее мама: «Как будто мяли в мялках». Что есть «мялки»? Сильные ладони жизни. Жизнь, которая зажимает в кулак.

Одета она была в униформу: джинсы и свитер. Как студентка. Студентка, пожилой курс. Лена хотела причесаться, но передумала. Это ничего бы не изменило.

В буфете сели за стол. Образовалась компания. Подходили ребята из группы. Оператор Володя был молодой, тридцати семи лет. Волосы забирал в хвостик. На нем была просторная рубаха и жилет. Режиссер Нора Бабаян – всегда тягостно озабоченная, как будто ей завтра идти на аборт. Очень талантливая. Володина ровесница. Почти все пребывали в одном возрасте: тридцать семь лет. И Елисеев с горечью ощутил, что он самый старый. Ему пятьдесят. Другое поколение. Он не чувствовал своего постарения и общался на равных. На том же языке с вкраплением матерного. Ему никто не намекал на возраст. Но что они, тридцатисемилетние, при этом думали – он не знал. Может быть, они думали: «Старый козел, а туда же…»

– Возьми пива, – сказал Елисееву оператор Володя.

– Вы будете пить? – спросил Елисеев у Лены.

– Нет-нет… – испугалась она. Не хотела, чтобы на нее тратили деньги.

Не хотелось вспоминать: сколько стоила болезнь, смерть, похороны и поминки. Леша Коновалов, лучший друг Андрея, сказал, уходя: «А на мои похороны вряд ли придет столько хороших людей…»

Говорят, сорок дней душа в доме. И только потом отрывается от всего земного и улетает на свое вечное поселение. Лена все сорок дней просидела в доме. Не хотела выходить, чтобы не расставаться с его душой. По ночам ей казалось, что скрипят половицы.

И сейчас, сидя в буфете, Лена не могла отвлечься на другую жизнь. А другая жизнь текла. Происходила. Пришел художник Лева с женой. Они всюду ездили вместе. Не расставались.

Лена пила кофе. Потом почистила себе апельсин. Никаким закускам она не доверяла. Кто их делал? Какими руками? А Елисеев ел и пил пиво из стакана.

Лена посмотрела на него глазами гримерши: что она исправила бы в его лице. Определяющей частью его лица был рот, хорошо подготовленный подбородком. И улыбка, подготовленная его сутью. Улыбка до конца. Зубы – чистые, породистые, волчьи. Хорошая улыбка. А с глазами непонятно. Под очками Лена не могла поймать их выражения. Какая-то мерцательная аритмия. Глаза сумасшедшего. Хороший столб шеи. Размах рук. И рост. Под метр девяносто. Колени далеко уходили под стол. На таких коленях хорошо держать женщину и играть с ребенком.

– Я себе палец сломал. – Елисеев показал Лене безымянный палец левой руки. Ничего не было заметно.

– Когда? – спросила Лена.

– Месяц назад.

Она вгляделась и увидела небольшой отек.

– Ерунда, – сказала Лена.

– Ага… Ерунда, – обиделся Елисеев. – Болит. И некрасиво.

– Пройдет, – пообещала Лена.

– Когда?

– Ну, когда-нибудь. Так ведь не останется.

– В том-то и дело, что останется.

– А зачем вам этот палец? – спросила Лена. – Он не рабочий.

– Как это зачем? – Он поразился вопросу и остановил на Лене глаза. Они перестали мерцать, и выяснилось, что глаза карие. – Как это зачем? – повторил он. Все, что составляло его тело, было священно и необходимо.

Разговор за столом был почти ни о чем. Так… Но смысл таких вот легких посиделок – не в содержании беседы. Не в смысловой нагрузке, а в касании душ. Просто посидеть друг возле друга. Не одному в казенном номере. А вместе. Услышать кожей чужую энергетику, погреться, подзарядиться друг от друга, убежать как можно дальше от одиночества смерти. Лена помалкивала. Не старалась блеснуть ни умом, ни чем другим. Она была одной ногой тут, другой ТАМ. Елисеев чем-то недоволен. И это тоже хорошо. Он недоволен и выражает это вслух. Идет в пространстве какое-то движение, натяжение. Жизнь.

Режиссер Нора Бабаян рассказывала, как в прошлый вторник она снимала сцену Пестеля и царя. Разговаривают два аристократа. А через три метра от съемочной площадки матерятся осветители. Идет взаимопроникновение двух эпох.

– Не двух эпох. А двух социальных слоев, – поправил Володя. – В девятнадцатом веке тоже были мастеровые.

– Но они не матерились, – сказала Нора. – Они боялись Бога.

– А когда возник мат? – спросил Елисеев. – Кто его занес? Большевики?

– Татары, – сказала Лена.

– Откуда ты знаешь?

– Это все знают. Это известно.

У Елисеева в голове начался такой гомон, как будто влетела стая весенних птиц. Он понял: не надо было пить пиво. Но дело сделано.

– У меня голова болит, – сказал он и посмотрел на Лену. Пожаловался.

– Я дам таблетку, – пообещала Лена.

– Не поможет. Эту головную боль не снимет ничто.

– Снимет, – убежденно сказала Лена.

У нее действительно был набор самых эффективных лекарств. Ей привозили из Израиля.

Лена и Елисеев поднялись из-за стола. Вернулись в номер.

Лена достала таблетку из красивой упаковки. Налила в стакан воду. Елисеев доверчиво выпил. И лег на кровать.

Лена была поражена его почти детской раскованностью, граничащей с хамством. Так себя не ведут в гостях. Но, может, он этого не понимает. Не научили в детстве. Или он считает, что гостиничный номер – не дом. Это ячейка для каждого. А может, это – степень доверия. Он доверяет ей безгранично. И не стесняется выглядеть жалким.

У Лены было два варианта поведения. Первый: сказать «уходи», что негуманно по отношению к человеку. Второй: сделать вид, что ничего не происходит. Лег отдохнуть. Полежит и уйдет.

Второй вариант выглядел более естественным. Лена начала разбирать чемодан. Развешивать в шкафу то, что должно висеть, и раскладывать по полкам то, что должно лежать.

Вещи у нее были красивые. Андрей привозил. Последнее время он возил только ей. Обеспечивал.

– Знаешь, проходит, – с удивлением сказал Елисеев, переходя на «ты».

– Ну вот, я же говорила, – с участием поддержала Лена. Она и в самом деле была рада, что ему лучше.

Елисеев смотрел над собой. Весенний щебет поутих. Остался один церковный колокол. «Бам… Бам-бам…»

Елисеев закрыл глаза. «Бам… Бам… Бам…» Он сходит с ума. Это очевидно. Если лечить – уйдет талант. Лекарства уберут слуховые галлюцинации и заодно сотрут интуицию. Уйдет то, что называется Елисеев. А что тогда останется? И зачем тогда жить?

– Ляг со мной, – проговорил Елисеев, открыв глаза. Он сказал это странным тоном. Не как мужчина, а как ребенок, испугавшийся темноты.

– Зачем? – растерялась Лена.

– Просто ляг. Как сестра. Я тебя не трону.

– Ты замерз? – предположила Лена. – Я дам второе одеяло.

В номере было две кровати, разделенные тумбочкой. Она стащила одеяло со второй кровати и накрыла Елисеева. Он поймал ее руку.

– Если хочешь, оставайся здесь, – предложила она. – А я перейду в твой номер.

– Не уходи, – попросил он.

Лена посмотрела на часы. Съемка была назначена на пятнадцать часов. А сейчас одиннадцать. Впереди четыре часа. Что делать? Можно погулять по городу.

– Не уходи, – снова попросил Елисеев.

Лена поняла: он боится остаться один. Мужчина-ребенок, со сломанным пальцем и головной болью.

– Идиот этот Володька, – обиделся Елисеев. – Зачем я его послушался? Теперь голова болит.

– Но ведь уже не болит, – возразила Лена.

– Иди сюда.

Она подошла.

– Ляг. – Он взял ее за руку и потянул.

Лена стояла в нерешительности. Она никогда не попадала в такую сомнительную для себя ситуацию. Если бы Елисеев шел на таран, что принято в экспедициях, она дала бы ему по морде и на этом все кончилось. Если бы он обольщал, тогда можно воздействовать словом. Она бы сказала: «Я пуста. Мне нечего тебе дать». Но Елисеев искал милосердия. Милого сердца. И ей тоже нужно было милосердие. В чистом виде. Как хорошо очищенный наркотик.

Лена легла рядом не раздеваясь. Он уткнулся в ее плечо, там, где плечо переходит в шею. Она слышала его дыхание.

– Скажи мне что-нибудь, – попросил Елисеев.

– Что тебе сказать?

– Похвали меня.

– Ты хороший, – сказала Лена.

– Еще…

– Ты красивый.

– Еще…

– У тебя красивый рот. Длинные ноги. И зубы…

– Ты говоришь, как путеводитель. Ноги, зубы… Нормальных слов не знаешь?

– Милый… – проговорила Лена.

– Еще… еще… еще…

– Милый, милый, милый… – зашептала она, как заклинание. Как будто торопливо осеняла крестом. Отгоняла зло.

И зло отступало. Голоса затихали в его голове. Елисеев заснул. Лена услышала его ровное дыхание. И подумала: «Милый…»

Он и вправду был милый, какой-то невзрослый. И вместе с тем – мужик, тяжелый и хмурый. Он дышал рядом и оттаивал ее, отогревал, как замерзшую птицу. Незаметно, чуть-чуть, но все-таки оттаивал. Было не так больно вдыхать жизнь, не так разреженно, когда вдыхаешь, а не вдыхается.

Лена тоже заснула, и ей снилось, что она спит. Спит во сне. Двойное погружение.

Проснулись одновременно.

– Сколько времени? – испуганно спросил Елисеев.

Лена подняла руку к глазам.

– Час, – сказала она с удивлением.

Они спали всего два часа, а казалось – сутки.

– Я хочу тебя раздеть, – сознался Елисеев. – Но боюсь напрягаться. У меня голова заболит. Разденься сама.

– Зачем я тебе? – спокойно спросила Лена. – Я старая и некрасивая. Есть молодые и красивые.

– Некрасивых женщин не бывает, – возразил Елисеев.

– А старые бывают.

– Желтый лист красивее зеленого. Я люблю осень. И в природе, и в людях.

Лена представила себе желто-багряный дубовый лист и подумала: он действительно красивее зеленого. Во всяком случае – не хуже. Он – тоже лист.

– А еще я люблю старые рубашки, – говорил Елисеев. – Я их ношу по пять и по десять лет. И особенно хороши они бывают на грани: еще держатся, но завтра уже треснут. Расползутся.

– А почему мы шепчем? – спросила Лена.

Она вдруг заметила, что они разговаривают шепотом.

– Это близость…

Последние слова он произнес, лежа на ней. Как-то так получилось, что в процессе обсуждения он обнял и вытянулся на ней, и она услышала его тяжесть и тепло… И подумала: неужели ЭТО еще есть в природе?

Его лицо было над ее лицом. Лене показалось: он смеется, обнажая свои чистые, влажные, крупные зубы. А потом поняла: он скалится. Как зверь. Или как дьявол. А может, из него выглядывал зверь или дьявол.

Потом они лежали без сил. И он спросил так же, без сил:

– Ты меня любишь?

Лена произносила слова любви два раза в жизни. Один раз в семидесятом году, когда они с Андреем возвращались со съемки. Он отпустил такси, и они шли пешком по глубокому снегу. Она только получила квартиру в новостройке, и там лежали снега, как в тундре. И они шли. А потом остановились. И тогда она сказала первый раз в жизни. А второй раз – у гроба.

Когда прощалась и договаривалась о скорой встрече.

Оказаться в постели с первым встречным – это еще не предательство. В постели можно оказаться при определенных обстоятельствах. Но вот слова – это совсем другое.

– Ты меня любишь? – настаивал Елисеев. Ему непременно было нужно, чтобы его любили.

– Зачем тебе это? – с досадой спросила Лена.

– Как это зачем? Мы же не собаки…

– А почему бы не собаки. Собаки – тоже вполне люди.

Он включился в игру и стал по-собачьи вдыхать ее тело.

– Ничем не пахнешь, – заключил он.

– Это плохо?

– Плохо. У самки должен быть запах.

– По-моему, не должен.

– Ты ничего не понимаешь.

А потом началось такое, что лучше не вспоминать. Когда Лена вспоминала этот час своей жизни – от половины второго до половины третьего, – то бледнела от волнения и останавливалась.

Королевич Елисей мог разбудить не только спящую, но и мертвую царевну.

Лена была развратна только в своем воображении. Все ее эротические сюжеты были загнаны далеко в подсознание. О них никто не знал. И даже не догадывался. Глядя на замкнутую, аскетичную Лену Новожилову, было вообще трудно себе представить, что у нее есть ЭТО место. А тем более подсознание с эротическими сюжетами. Но Елисей весело взломал подсознание и выманил на волю. Вытащил на белый свет. И оказалось, что ТАКОЙ Лена себя не знала. Не знала, и все.

Она поднялась и босиком пошла в ванную. Включила душ и стояла, подняв лицо к воде. Вода смывала грех. Елисеев вошел следом, красивый человеческий зверь.

– Иди к себе, – попросила Лена. – Я хочу остаться одна.

– Ты этого не хочешь. – Он вошел под душ, и они стояли, как под дождем.

– Как странно, – сказала Лена.

– Не бойся, – успокоил Елисей. – Так хочет Бог.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы Бог не хотел, он не сделал бы мне эту штучку. А тебе эту. А так он специально сделал их друг для друга. Специально старался.

Напротив ванной висело запотевшее зеркало. И в нем, как в тумане, отражался Елисеев. Лена увидела, какая красивая у него пластика и как красивы люди в нежности и близости. Как танец, поставленный гениальным хореографом. Может, так действительно хочет Бог.

– Я люблю тебя… – выдохнул Елисеев.

И Лена догадалась: для нее слова любви – это таинственный шифр судьбы. А для него – часть танца. Как кастаньеты для испанца.

В три часа они оделись и пошли в буфет. В буфете по-прежнему сидели люди из киногруппы. Было впечатление, что они не уходили.

Лена подозревала, что у них с Елисеевым все написано на лице. Поэтому надела на лицо независимое выражение и встала в очередь, пропустив между ним и собой два человека. Потом взяла свои сосиски и ушла за другой столик. Он сел возле окна. Она – возле стены. Ничего общего. Чужие люди.

Елисеев включился в какой-то разговор, поводил рукой со сломанным пальцем. Поднимал рюмку. Выпивал. Иногда он замолкал, оборачивался и смотрел на нее подслеповато-беспомощно. И тогда она догадывалась, что он видит не эту комнату, а другую, не буфет, а их номер. Их шепот. Их адскую игру. Он улыбался – не улыбался. Скалился. И тогда все в ней куда-то проваливалось, как в скоростном лифте.

А вокруг сидели люди. Работала буфетчица. Никто ничего не замечал. Никто ни о чем не догадывался. А если бы и догадались… Люди равнодушны к чужой смерти и чужой любви. Известие о гибели Андрея обжигало. Каждый вскрикивал: «А-а-а…» Но уже через полчаса переключался на другое. Невозможно соболезновать долго.

Если бы сейчас обнаружилась их связь с Елисеевым, реакция была бы ожоговой: «Так скоро? – вскрикнули бы все. – Уже?..» И каждый вздохнул бы про себя: «Вот она, великая любовь…» А потом пошли бы в туалет пописать. И уже, надевая трусы, забыли бы о чужой страсти. Люди равнодушны, как природа.

Съемка шла в доме-музее, где действительно сто лет назад проживала семья декабриста. Стояла их мебель. На стенах висели миниатюры. В книжном шкафу стояли их книги. Было понятно, о чем они думали. Царь не хотел унизить ссыльного. Он хотел его отодвинуть с глаз долой.

Ленин в Шушенском тоже жил неплохо, питался бараниной. Наденька и ее мамаша создавали семейный уют, условия для умственной работы. Николай II поступал так же, как его дед. А то, что придумали последующие правители – Ленин, Сталин и Гитлер, – могло родиться только в криминальных мозгах.

Елисеев работал, щелкал беспрестанно – тридцать, сорок кадров на одном и том же плане. Он знал, что лицо не стоит. Меняет выражение каждую секунду. И жизнь тоже не стоит. И меняется каждую секунду.

Княгиня Волконская была одета и причесана. Лена накладывала тон на юное личико. Именно личико, а не лицо. В нем чего-то не хватало. Наполненности. Как хрустальная рюмка без вина.

«Интересно, – подумала вдруг Лена, – а у княгини с Волконским было так же, как у нас с Елисеевым? Или тогда это было не принято? Тогда женщина ложилась с мужчиной, чтобы зачать дитя. И это все. О боже, о чем я думаю? – пугалась Лена. – Совсем с ума сошла. Русские аристократы верили в Бога. И вера диктовала их поступки. И весь рисунок жизни. В этом дело…»

Начались съемки. Героиня произносила слова и двигалась с большим достоинством. Грудь у нее была высокая, мраморная. Лицо тоже мраморное. Ничего не выражало, кроме юности. Все есть: глаза, нос, рот. Но чего-то нет, и никаким гримом это не нарисуешь.

Подошла режиссер Нора Бабаян, сказала упавшим голосом:

– Пэтэушница с фабрики «Красная Роза».

«Ее бы Елисею в руки на пару часов», – подумала Лена. А вслух сказала:

– Все на месте.

– Да? – с надеждой прислушалась Нора.

– На сто процентов, – убежденно соврала Лена. – Даже на сто один.

Другой ответ был бы подлостью. Нельзя бить по ногам, когда уже ничего невозможно изменить. Нельзя бить по ногам, потому что надо продолжать путь. Идти. И дойти.

Приблизился Елисеев и наставил свой «Никон». Прицелился.

Комнаты в доме переходили одна в другую. Кажется, это называется анфилада. Сквозняк гулял по ногам. Лена озябла и сморщилась. Так, сморщившись, смотрела в объектив. Ей не хотелось быть красивой, не хотелось нравиться. Какая есть, такая и есть.

Елисеев щелкал, щелкал, как строчил из пулемета. А она принимала в себя его пули, и опрокидывалась, и умирала – какая есть. При этом сидела прямо и смотрела на Елисеева. И не могла насмотреться.

«Фу, черт, – подумала, когда он отошел. – Неужели влюбилась? Этого только не хватало». Но именно этого только и не хватало. Не хватало. Этого. Только. Слишком долго стояло в ней отсутствие жизни. Отсутствие всего. Вакуум.

И при этом она любила Андрея. Он не был мертвый. Он был НЕ ЗДЕСЬ. Но он был. И было место возле него на кладбище. С Андреем у нее – вечность. А с Елисеевым – все земное, живое и временное.

Съемки окончились в десять вечера.

Подошел автобус, чтобы отвезти группу в гостиницу.

Стоял автобус для группы и черная «Волга» для режиссера.

– Садись в машину, – предложила Нора.

Лена машинально опустилась на заднее сиденье. Рядом с ней сел оператор Володя. Впереди – Нора. Машина тронулась.

Лена успела увидеть, как Елисеев, обвешанный своей техникой, влезал в автобус.

– У меня здесь мать живет, – сказала Нора. – Давайте заедем.

Мать Норы жила в старинном деревянном доме с резными наличниками. Сюда во время войны расквартировали эвакуированных артистов. Потом война закончилась. Все вернулись в Москву, а мама осталась. Были какие-то причины. Не политические, а личные. Тогда ведь тоже любили, несмотря на войну и сталинскую подозрительность.

Лена сидела в теплом деревянном доме среди старинных вещей, ела горячий борщ. Нора рассказывала о своей недавней поездке в Германию. Ее встретил представитель фирмы – пьяный вдребезги. И Нора сама вела его «мерседес», в который села первый раз в жизни. И пробка была двенадцать километров.

– А что, немцы тоже пьют? – удивилась мама.

– А что они, не люди? – обиделся Володя.

– А если бы не ты вела, кто бы вел? – спросила Лена.

– Этот пьяный. Кто же еще…

– Но это опасно, – заключила мама.

– Здрасьте. А я о чем говорю…

У Норы было потрясающее качество, доставшееся ей от отца-армянина: она умела найти выход из любой ситуации. При этом действовала мягко, тактично, незаметно.

Мама Норы смотрела в рот своей дочери и шевелила губами, пытаясь повторять за ней ее слова. Она ее обожала. Нора любила свою маму, но жили они врозь, виделись редко. Нора отвыкла. А мама – нет. Не отвыкла.

Лена поела горячего. Оттаяла. И прошлая жизнь потекла в нее. Похороны Андрея… Какой холодный у него был лоб, когда они прощались. Холодный и жесткий. Как курица из заморозки. Это – уже не Андрей. Лена наклонилась к его лицу, совсем низко, стала говорить слова. Она ласкала его, как ребенка. Говорила, говорила, гладила, целовала руки. А те, кто стоял рядом, не понимали, оттаскивали, мешали. И она сказала: «Отстаньте от меня». И только верная подруга Нора все поняла. Она поняла, что это не истерика, а нормальное прощание. Нора сказала негромко: «Отстаньте от нее».

Нос у Андрея высох, как и все тело. Проступали хрящи. Пришедшие проститься смотрели с затаенным ужасом: во что болезнь превратила человека. Молодого мужчину. Никто не смог сказать нормальную речь. Говорили какую-то ерунду типа: «От нас ушел художник и порядочный человек» – и так далее. Хотя действительно ушел. Действительно от нас. Действительно художник и порядочный человек. Но разве ЭТО надо говорить? Разве ЭТО имеет значение?

Жизнь Андрея была незамысловатой. В ней ничего особенного не было. Но жизнь, если она состоит из любви, смерти и запрета, – всегда незамысловата. Сложной бывает порочная жизнь.

Там грех, возмездие, смятение души.

Лене хотелось поговорить об этом с мамой Норы. И они немножко поговорили.

– Я теперь не знаю, как жить, – сказала Лена. – Детей у меня нет.

– А мама есть?

– Мама живет с сестрой.

– Ну вот, значит, и мама. И сестра.

– Они в другом городе.

– Это не важно. Они с вами. И потом, вы еще молодая.

– Я старая. Мне сорок четыре года.

– Вы еще можете выйти замуж шесть раз.

– Шесть? Почему шесть?

– Сколько угодно. Старости не бывает на самом деле.

– А вы могли бы выйти замуж? – Лена прямо посмотрела на семидесятилетнюю женщину.

– Я? Только за того, кого я любила в молодости. Кто знал меня молодой. А я его знала молодым. Когда вместе проходишь дорогу, то изменения незаметны. Ум не знает возраста тела.

– А одиночество страшно?

– Если человек верует, он не одинок. Он не может быть одинок. И еще, знаете, мне кажется, что за пределами жизни есть истина куда вернее и важнее всего, что может дать тело.

– А если это не так?

– Вера исключает такие вопросы. Вера тем и отличается от знания…

Володя выпил и сел играть на рояле. Нора пела. Голос у нее был маленький, но чистый.

Лена слушала. В душе отстаивалось хорошее чувство. Любовь стояла в воздухе, но чистая, очищенная от секса. Нора любила маму. Мама – свою дочь. Володя любил момент бытия.

О Елисееве Лена как бы позабыла. Все, что с ним связано, – правда, но не полная правда. А значит, ложь, идущая от трусости и греха. И именно поэтому он так настойчиво спрашивал: «Ты меня любишь? Ты меня любишь?» Потому что он хотел грех замазать истинным. Лена это чувствовала подсознанием, тем же самым, в котором прятались ее эротические сюжеты.

Человек сложен и в то же время прост. В нем два начала: дьявол и Бог. И они равновелики. Дьявол – умный и серьезный соперник. Может, они с Богом когда-то дружили, а потом идейно разошлись и стали враждовать. Бороться за каждую человеческую душу.

– Сыграйте «Хризантемы», – попросила мама Норы.

Володя заиграл и запел о том, что «отцвели уж давно хризантемы в саду…». Лена слушала. Звуки проникали в душу. Значит, душа оттаяла и пропускала. Вдруг вспомнила, как Коновалов сказал на поминках: «Тот, кто пережил экстаз смерти, может лишь смеяться над остальными так называемыми удовольствиями». – «А ты откуда знаешь?» – удивилась жена Коновалова. «Агония – это что, по-твоему? Это оргазм. Но какой… Душа с телом расстается». – «А ты откуда знаешь?» – снова спросила жена.

Лена тогда не обратила внимания на сказанное. А сейчас подумала: а вдруг это правда? Все связано в одно: любовь, смерть… Так же, как день и ночь объединены в одни сутки.

Нора Бабаян смотрела перед собой и думала – что осталось снять. Деревянный Иркутск прошлого века. Кладбище. Дома и могилы почти не изменились с тех пор. И если разобраться, не так уж много времени прошло.

В гостиницу вернулись поздно. Во втором часу ночи.

Лена приняла душ. Легла. И тут же заснула.

Ее разбудил резкий телефонный звонок.

– Ты ведешь себя, как продавщица, – сказал голос Елисеева.

– Почему?

– Ты села в машину и уехала. Ты демонстративно бросила меня, как будто я говно. Запомни: я пьяница, бабник, пошляк. Но я не говно.

– Хорошо, – согласилась Лена.

– Что «хорошо»?

– Ты пьяница, бабник и пошляк.

– Ты ничего не поняла.

– Что ты хочешь? – запуталась Лена.

Он бросил трубку.

Лена легла и снова заснула. Она засыпала непривычно легко, наверное, потому, что отогрелась. Что же ее оттаяло? Деревянный дом, борщ, поцелуи Елисеева, работа над лицом княгини Волконской. И уверенность в том, что завтра все повторится. Опять грим. Опять надобность в ней. Надобность, которая не кончится смертью. Андрей выбрал из нее все силы для того, чтобы взять и умереть. А здесь она отдаст силы, талант, и выйдет фильм о жизни декабристов. О красивой, одухотворенной жизни. По сути, декабристы – первые диссиденты. Пестель – тот же Сахаров. Что не хватало Пестелю? А Сахарову – чего не хватало?

Дверь раскрылась. Вошел Елисеев. Значит, Лена забыла повернуть ключ.

– Ты спишь? – спросил Елисеев.

– Естественно…

Он молча раздевался. Стягивал носки и рубашку.

– Интересное дело… Я лежу. Плачу. А она спит.

Он улегся рядом, как будто так и надо. Как будто иначе и быть не могло. И в самом деле: не могло. От него божественно пахло розами и дождем. И коньяком.

– Ладно тебе, – примирительно сказала Лена, задыхаясь от нежности.

– Нет, не ладно. Я думал, ты – леди. А ты – продавщица.

Она уткнулась в его плечо. Потом угнездила свое лицо в сгибе между шеей и подбородком. Даже в темноте он был красив.

– Ты еще не знаешь меня, а уже не уважаешь. Априори.

Она не слушала его слова. Только интонации. Они были четкие. Горькие. Он в самом деле был расстроен. Огорчен. Он хотел выяснить отношения.

– Это потому, что ты меня не любишь, – заключил Елисеев. – Ты просто об меня греешься. Не знаю, почему ты выбрала именно меня? За что мне такая честь и такой подарок?

– По-моему, это ты выбрал меня. Это твоя идея.

– Я давно тебя выбрал. Я еще год назад тебя выбрал. Я ждал случая.

Лена вспомнила, что действительно год назад они с Андреем были на дне рождения у Коноваловых. Андрей тогда уже похудел, но еще не слег. Они еще ходили в гости. И к ним ходили гости. Тогда, у Коноваловых, Елисеев нависал над ней с рюмкой. Что-то говорил. Интересничал. Но у нее были мозги не тем заняты.

– Перестань, – сказала она. – Все не так плохо. Бабник, пьяница и пошляк – это тоже может нравиться. Любят и с этим.

– Ты меня любишь? – спросил Елисеев и замер в темноте.

Захотелось сказать: «Нет, я не люблю тебя».

– Не знаю.

– Что значит: не знаю. Да или нет?

– Скорее да.

– Что «да»?

– Люблю.

Это было ужасно. Мистические слова, шифр судьбы, были произнесены всуе. Просто так. На воздух. Но слово вылетело и материализовалось. Она любила. Любила его ноги, руки, запах, лицо, интуицию. Ту самую интуицию, которая вела его и в работе, и по тайным тропкам распущенности.

Он заплакал. Его начало трясти.

– Я погибаю. – Он прятал лицо в ее плече. – Скажи, ты меня спасешь? Ты спасешь меня?

– Нет, – сказал Лена. – Я тебя окончательно прикончу.

Ему это понравилось. Он перестал плакать. Поднял голову. Тихо улыбнулся, как оскалился. Она осторожно поцеловала его зубы – чистые и влажные.

– Родная моя, – проговорил он. – Милая моя. Как я тебя обожаю. Ты единственный человек, который мне сейчас нужен в этой трижды проклятой жизни. Я брошу всех и буду любить тебя одну.

– Я хотела бы быть молодой для тебя.

– Зачем?

– Чтобы только я.

– Ты самая молодая для меня.

Он обнял ее.

Впереди расстилалась ночь любви.

Лена задыхалась от некоторых его идей. Но с радостной решимостью шла навстречу. Они были равновеликими партнерами, как Паганини и его скрипка. Как летчик-ас и его самолет. Одно невозможно без другого.

Под утро заснули. Спали мало, но странным образом выспались и чувствовали себя замечательно. И весь день в теле стояла звенящая легкость.

В городе жил человек по фамилии Панин. Его приглашали на могилу декабристов. Приглашали в особо ответственных случаях, когда приезжали иностранцы и высокие гости.

Панин умел впадать в особое состояние, как шаман. Вгонял себя в транс и оттуда, из транса, начинал надгробный крик над святыми могилами. Из него выплескивалась энергия, от которой все цепенели и тоже впадали в транс. Доверчивые американцы плакали. Циничные поляки не поддавались гипнозу. Усмехались и говорили: для нас это слишком.

Елисеев стал невероятно серьезным и не мог щелкать своим фотоаппаратом. А Лена взялась рукой за горло и поняла: сейчас что-то случится. Панин завинчивал до нечеловеческого напряжения. Его лицо было мокрым от пота.

– Интересно, ему платят? – спросил оператор Володя. – Или он энтузиаст?

– Сумасшедший, – сказала Нора Бабаян.

Лена пошла в сторону не глядя. Остановилась возле кирпичной кладки. Ей надо было прийти в себя. Справиться. Она умела справляться. Научилась. Как детдомовский ребенок, которому некому пожаловаться. Не на кого рассчитывать. Лена никогда не разрешала себе истерик, хотя знала: это полезная вещь. Лучше выплеснуть на других, чем оставить в себе. Но каково другим? Значит, надо держать внутри себя. А не помещается. Горе больше, чем тело. Подошел Елисеев. Обнял.

– Я хочу быть тебе еврейским мужем, – сказал он. – Любить тебя и заботиться. Носить апельсины.

Лена держалась за него руками, ногтями, как кошка, которая убежала от собаки и вскарабкалась на дерево. Только бы не сорваться. А он стоял прямой и прочный, как ствол.

В голове Елисеева шел митинг, но спокойнее, чем обычно.

Елисеев переключил свой страх на сострадание. Отвлекся от своего горя на чужое. И этим выживал.

Панин вычерпывал себя для исторической памяти. Иначе весь этот транс, не имея выхода, разнес бы его внутренности, как бомба с часовым механизмом. Или какие там еще бывают взрывающие устройства.

– Хочешь, я встану перед тобой на колени? – спросил Елисеев.

– Зачем?

Он встал на колени. Потом лег на снег. И обнял ее ноги.

– Выпил, – догадалась Лена. – Дурак…

– Я выпил. Но я трезвый.

Это было правдой. Он выпил, но он был трезвый. Трезво понимал, что устал жить в двух жизнях. Семья без эмоций. И эмоции вне семьи. Две жизни – это ни одной.

Панин все неистовствовал, вызывая в людях историческую память и историческую ответственность. А группа стояла темной кучкой. И что-то чувствовала.

Вечером все собрались в номере оператора Володи. Мужчины принесли выпить. Женщины нарезали закуски.

Лена и Елисеев пришли врозь. Чтобы никто не догадался.

Сидели в номере – кто на чем. На стульях, на кроватях, на подоконнике. Лене досталось кресло. Елисеев околачивался где-то за спиной. Она не оборачивалась. Не искала его глазами.

Здесь же присутствовала девочка, играющая княгиню Волконскую. У нее был странный деланый голос, как будто она кого-то передразнивала. Девочка была беленькая, нежная, высокая и очень красивая. Лена любила молодых. Они ее не раздражали. Они как бы утверждали цветение и красоту жизни в ее чистом виде.

Лена знала, что ее родители разошлись и девочка жила с бабушкой. И второе: у нее был друг-банкир, который содержал ее и бабушку и, кажется, обоих родителей с их новыми семьями. Хороший банкир.

Все постепенно напивались. Стали петь. Выбирали песни тоталитаризма. В том времени были хорошие мелодии.

«Эх, дороги, пыль да туман…» Это – не пьяный ор. Это – песня. И поющие. Люди, осмыслявшие жизнь. Зачем были декабристы? Чтобы скинуть царя? Чтобы без царя? Чтобы в результате было то, что стояло семьдесят лет? И то, что теперь…

Вся киногруппа нищенствует. И творцы, и среднее звено. А банкир живет хорошо. И покупает любовь. Любовь стоит дорого. Или не стоит ничего.

Елисеев куда-то исчезал из поля зрения. Лена оборачивалась и искала его глазами. Он пил много. Лицо становилось растерянным. Лена боялась, что он оступится и ударится об угол кровати. Все окружающее как будто выставило свои жесткие углы.

Она знала его два дня. Это много. Даже за один час можно все понять. А тут два дня и две ночи. Сорок восемь часов.

Андрей – совсем другой человек. Но такие, как Андрей, не живут. Таких Бог быстро забирает. Они Богу тоже нужны. Они нужны везде – тут и там. А Елисеев – ни тут, ни там. Но любят и таких.

Он подошел к ней. Сел на ручку кресла. Посмотрел в ее глаза проникающим взглядом. Лена увидела, как тяжело пульсирует жилка на шее. Шея – не молодая. Примятая. Кровь пополам с водкой. Сердце устало, но качает. Он сел рядом, чтобы сердце получше качало. Не так тяжко.

– Ты мне поможешь? – спросил он. – Не дашь подохнуть?

– Не дам. Я умею. Я поддержу.

Он поверил и успокоился.

Потом они ушли врозь. Она – раньше. Он – через десять минут.

Лена вошла в ванную. Зажгла свет. И увидела себя в зеркале. Она была красивая. Этого не могло быть, но это было.

Андрей любил ее рисовать. Овал лица – треугольником, с высокими скулами. И большие зеленые глаза. Кошка. Глаза преувеличивал. А щеки преуменьшал. И сейчас в гостиничном зеркале Лена увидела преувеличенные глаза и овал треугольником. Горе что-то добавило. Присмуглило. Подсушило. Но осенний лист тоже красив. И его тоже можно поставить в вазу, украсить жилище. Жизнь продолжается.

Вошел Елисеев. Едва разделся и сразу грохнулся.

– От тебя воняет алкоголем, – сказала Лена.

– Ну и что теперь с этим делать? Лечь на другую кровать?

– Нет, – сказала она. – Останься.

Они лежали рядом и слушали тишину.

– Ты никогда не говорил о своей жене.

– А зачем о ней говорить?

– Но она же существует…

– Естественно.

– А какая она?

Он помолчал. Потом сказал нехотя:

– Высокая. Сутулая. Это оттого, что у нее всегда была большая грудь. Она стеснялась. И сутулилась.

– Ты ее любил?

– Не помню. Наверное…

– У вас есть дети?

– Нет.

– А постель?

– Нет.

– А какая ее роль?

– Мертвый якорь.

– Что это значит?

– Это якорь, который болтается возле парохода и цепляется за дно. Он не держит. Но корабль не может отойти далеко. Не может уйти в далекие воды.

Его корабль болтается у причала, как баржа. Среди арбузных корок и спущенных гальюнов.

– А зачем тебе такая жизнь?

– Я не должен быть счастлив. Иначе я не смогу останавливать мгновения. Или остановлю не те. Счастливый человек не имеет зрения. Он имеет, конечно. Но другое.

– Это ты все придумал, чтобы оправдать свою грязную жизнь… Можно серьезно работать и серьезно жить.

– Можно. Но у меня не получается. И у тебя не получается.

– Мой муж умер.

– Я об этом и говорю. Твой муж серьезно работал и серьезно жил, и это скоро кончилось. Когда все спрессовано, то надолго не хватает. Надо, чтобы было разбавлено говном.

– Ты же говорил, что хочешь быть мне еврейским мужем…

– Хочу. Но вряд ли получится. Я пьянь.

– Пей.

– Я бабник.

– Это плохо. Мы будем ссориться. Я буду бороться.

– Я пошляк.

– Но любят и с этим. Ты только будь, будь…

Он навис над ней и смотрел сверху.

– Ты правда любишь меня?

– Не знаю. Ты проник в меня. Я теперь не я, а мы. Я стала красивая.

– Ты красивая. С этим надо что-то делать…

– А что с этим делать?

Они обнялись. Его губы были теплые, а внутренняя часть – прохладная. От этого тепла и прохлады сердце подступало к горлу, мешало дышать.

Лена заснула в его объятиях. Ей снился океан, в который садилось солнце. Лена улыбалась во сне. И выражение лиц у обоих было одинаковым.

В последний день съемок они не расставались. Лена и Елисеев уже ничего не скрывали, хотя и не демонстрировали. Каждый делал свое дело. Лена клеила бакенбарды, укрепляла их лаком. Елисеев останавливал мгновения, но дальше, чем на метр, от Лены не отходил. А если отходил дальше, то начинал оглядываться. Лена поднимала голову и ловила его взгляд, как ловят конец веревки.

В гостиницу отправились пешком. Захотелось прогуляться. Елисеев нес ее сундучок с гримом и морщился. Болел палец.

Впереди шла и яростно ссорилась молодая пара, девчонка и парень лет по семнадцати. Может, по двадцати. На нем были круглая спортивная шапочка и тяжелые ботинки горнолыжника. На ней – черная бархатная шляпка «ретро». Такие носили в тридцатые годы. Девчонка что-то выговаривала, вытягивая руки к самому его лицу. Парень вдруг остановился и снял ботинки. И пошел в одних носках по мокрому снегу, держа ботинки в опущенной руке.

– Антон! – взвизгнула девушка. – Надень ботинки!

Но он шел, как смертник. Остановить его было невозможно. Только убить.

– Ну и черт с тобой! – Девушка перебежала на другую сторону улицы.

Парень продолжал путь в одних носках, и по его спине было заметно, что он не отменит своего решения. Это была его форма протеста.

– Антон… – тихо окликнула Лена.

Он обернулся. Его лицо выражало недоумение.

– Надень ботинки, – тихо попросила Лена.

Антон не понимал: откуда взялись эти люди, откуда они знают его имя и почему вмешиваются в его жизнь. Он шевельнул губами – то ли оправдывался, то ли проклинал…

Лена и Елисеев прошли мимо. Обернулись. Снова подбежала девушка, тянула пальцы к его лицу. Он стоял босой, ослепший от протеста. Они не могли помириться, потому что были молоды. Они хотели развернуть жизнь в свою сторону, а она не разворачивалась. Торчала углами.

Тогда Антон бросает вызов: если жизнь с ним не считается, то и он не будет считаться с ней. И – босиком по снегу. Кто кого.

Лена неторопливо складывала свой чемодан. Неторопливо размышляла. В Москве можно будет повторить иркутскую схему: он войдет в ее дом со своей дорожной сумкой и ее чемоданом. Поставит вещи в прихожей. Снимет плащ. И они отправятся на кухню пить кофе. Потому что без кофе трудно начинать день. Потом можно будет лечь и просто заснуть – перелет был утомительным. А потом отправиться на работу. Правда, у него есть жена, мертвый якорь. Но мертвому не место среди живого. Мертвое надо хоронить. Их корабль выйдет в чистые воды для того, чтобы серьезно работать и серьезно жить.

Елисеев стоял перед зеркалом, брился и смотрел на свое лицо. Он себе не нравился. Смотрел и думал: «Неужели ЭТО можно любить?»

Погода в Москве была та же, что и в Иркутске. Мокрый снег. Хотя странно: где Москва, а где Иркутск…

Елисеев вошел в свой дом и первым делом направился в туалет.

Он не снял обуви, и после него остались следы, как от гусениц. Грязный снег мгновенно таял на полу, превращаясь в черные лужицы. Вышла жена. Увидела лужи на полу, но промолчала. Какой смысл говорить, когда поздно. Когда дело уже сделано. Теперь надо взять тряпку и вытереть. Или его заставить взять тряпку и вытереть после себя. Елисеев стоял и мочился. В моче была кровь.

– Галя! – громко позвал он. – Посмотри!

Жена заглянула в унитаз и спокойно сказала:

– Допился…

– Что же будет? – холодея, спросил Елисеев.

– Откуда я знаю?

– У меня рак?

– Песок. И камни. Надо идти к врачу. – Галя знала, что только страх смерти может удержать его от водки и от бабы. Поэтому она не успокаивала. Но и не пугала. Сильный стресс мог вызвать сильный запой.

За двадцать лет совместной жизни она научилась балансировать и вполне могла бы работать эквилибристкой.

Елисеев встал под душ. Его указующая стрела, которая еще так недавно и так ликующе указывала дорогу к счастью, превратилась в свою противоположность. Она болталась жалким шнурком и годилась только для того, чтобы через нее совали железные катетеры, вызывая нечеловеческую боль, как пытки в гестапо.

Елисеев надел халат и вошел в комнату. Жена смотрела телевизор. Показывали рекламу мыла.

– Ты хочешь, чтобы я умер? – серьезно спросил Елисеев.

– Нет. Если ты меня бросишь, я переживу. Я злая. А если умрешь – не знаю.

Он пошел в спальню и лег. Не заплакал. Он плакал только для красоты жизни. А от страха он не плакал.

Галя смотрела телевизор. После рекламы показывали мексиканскую серию. Галя устала от сложностей. Душа жаждала примитива.

Она догадывалась, что Елисеев оттянулся на полную катушку. И была баба. И космическая любовь. У него иначе не бывает. Только космическая. Пламя до самых звезд. Но если в этот костер не кидать дров, пламя падает. И тухнет в конце концов. Через месяц он успокоится. Потом забудет, как ее звали.

Так бывает в каждую поездку. Это входит в его цикл. Любит запоем. Работает запоем. Запойный человек. Он – ТАКОЙ. А она – его жена. Любовницы, наверное, притворно сочувствуют: вот сидит бедная, надуренная… А это они – бедные и надуренные. А она – его жена.

Зазвонил телефон.

«Началось», – спокойно подумала Галя и спокойно спросила:

– Ты дома?

Лена Новожилова переделала с утра кучу дел. Убрала квартиру: на это ушло четыре часа в четыре руки. Помогала соседка Люба по кличке Прядь. Она красила одну прядь волос надо лбом в противоположный цвет. Хотела выделиться среди остальных. И выделялась. С Любой убирать было весело. Одной бы не справиться.

Потом Лена пошла в магазин и купила еду: фрукт манго и овощ авокадо. Оливки. Елисеев должен интересно поесть. Не картошку с мясом, которую ест из года в год вся страна… Но если он привык и если захочет, то можно, в конце концов, приготовить и картошку с мясом. Бефстроганов, например. Для этого нужны лук и сметана. Лена вернулась в чистый дом. Все приготовила. Устала. Села в кресло, закрыла глаза и стала мечтать, как Елисеев переберется к ней со своей аппаратурой и вся квартира превратится в одну сплошную фотолабораторию. У Елисеева два состояния – пить и работать. А у нее – тоже два. Работать и смотреть телевизор. Как раньше обходились без телевизора? Вышивали на пяльцах? Играли на фортепьянах? Ездили на балы?

Они с Елисеевым тоже будут иногда выходить в гости. Он будет стоять с рюмкой, нависать над какой-нибудь барышней. Благоухать розами и дождем. В черном кашемировом пиджаке с шейным платком. Барышня будет смотреть на него снизу вверх сияющими глазами, испытывая возрастное преимущество перед Леной. Лене захочется подойти и устроить им скандал. Но она сдержится. Будет держать себя в руках. В прямом смысле. Обнимет себя за плечи и будет держать в руках.

А потом они вместе вернутся домой. Машины у них нет. Придется добираться на метро и на автобусе. И пока доберутся – все пройдет: и его увлечение, и ее ревность. И даже говорить на эту тему будет лень. Они разденутся и лягут спать под одно одеяло. И ей приснится остров Кипр, на котором она ни разу не была. Елисеев тоже будет чему-то улыбаться во сне. И выражение лиц у обоих будет одинаковым.

Звонка не было. И это становилось странно. Может быть, он потерял ее номер? А может быть, вообще не записал?

Лена подождала до вечера. Позвонила сама. Услышала в трубке его голос.

– Привет, – сказала Лена.

– Привет, – ответил он. Голос – глухой, неокрашенный, и ей показалось, что он не узнал ее. Не понял.

– Это я. Лена.

– Я узнал. Это ты, Лена, – повторил он тем же неокрашенным голосом.

Она растерялась.

– Тебе неудобно говорить?

– Почему? Удобно.

– Что-то случилось?

Елисеев молчал. В мозгах шел великий благовест: митинг соединился с колокольным звоном, и надо всем этим гомонила стая весенних птиц.

Поясницу ломило, почки отказывались фильтровать. Организм восставал против его образа жизни.

Песок и камни – это пляж. Или морское дно, за которое цепляется якорь.

– Мы больше не будем видеться, – сказал Елисеев.

– Почему?

– Потому что я – мертвый якорь.

– А я? А мне что делать? – беспомощно спросила Лена.

– Ну… пять дней не такой уж большой срок.

– Зачем ты говорил, что любишь меня? Что хочешь быть мне мужем?

– Это была правда.

– Тогда правда. И сейчас. Сколько же у тебя правд?

– Две.

Лена молчала.

– Не плачь, – сказал он. – Сейчас трудно. Но с каждым днем будет все легче. Освобождайся от меня.

Лена не плакала. Это он хотел, чтобы она заплакала по нему. Это он выстраивал кадр. Останавливал мгновение.

Она бросила трубку. Оцепенела.

Смерть Андрея. Предательство Елисеева. Эти два события не соизмеримы ни по времени, ни по значению. Но это рядом. Одно за другим. Жизнь бросала один вызов, потом другой. Теперь ее очередь. Можно снять ботинки и босиком пойти по снегу. Простудиться и умереть. Но зачем так многоступенчато: ходить, болеть… Можно просто умереть – быстро и небольно.

Как горит в груди… Как больно, когда подрубают страсть, когда топором наотмашь – хрясь! И заходишься от боли. Болевой шок. Нужен наркоз. Сон. Быстрей. Будет легче. Будет никак. Ничего не будет, ничего, ничего, ничего. НИ-ЧЕ-ГО…

Лена пошла на кухню, достала из холодильника все снотворные, которые скопились за время болезни Андрея. Ссыпала их на стол. Лекарство хорошее, очищенное, хотя какая разница… Таблетки хорошо запивать молоком, хотя опять же – какая разница. У нее были сухие сливки. Она развела их в воде. Не думая, заставляя себя не думать, стала закидывать в рот по таблетке. Потом по две. Она торопилась, чтобы не передумать. И чтобы скорее наступило НИЧЕГО.

Таблетки кончились. Ничего не наступало.

Лена подошла к телефону и набрала номер Елисея. Попрощаться. Она на него не обижалась. Он в нее проник. И освободиться от него можно было только, освободившись от себя.

Лена услышала его голос и сказала:

– До свидания.

– До свидания, – ответил он. Голос был сонный.

Лена положила трубку. Прислушалась к себе. НИЧЕГО разрасталось. Разбухало.

Лена набрала телефон Норы Бабаян. Подошел ее муж.

– Боря, привет, – поздоровалась Лена. – А Нора дома?

– Ее нет. Она в монтажной. Что передать?

– Передай: до свидания.

– Ты уезжаешь?

Лена не ответила. НИЧЕГО стремительно втягивало ее. И втянуло.

А потом вдруг выплеснуло, как волной. Лена очнулась в палате. Возле нее стоял врач.

– У меня к вам будут вопросы, – сказал врач.

– А у меня к вам, – строго ответила Лена.

Через неделю ее выписали домой. Наверное, врач не захотел отвечать на ее вопросы.

В доме было чисто, только на полу ребристые следы. Эти следы принадлежали ботинкам Норы Бабаян. Друзья на то и существуют, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте.

Врач сказал впоследствии, что доза могла убить лошадь, но лекарства оказались качественные и запивались молоком. Это снизило интоксикацию.

Но Лена знала: дело не в лекарствах и не в молоке. Это все Андрей. Это он не разрешил ей сходить с дистанции раньше времени. Как там у Высоцкого: «Наши мертвые нас не оставят в беде…» Лена посмотрела на себя в зеркало. Выглядела, как это ни странно, хорошо. Она, конечно, не была молодой. Но и старой она тоже не была. Впереди расстилался довольно длинный кусок жизни, по нему надо было идти.

– Лена, – сказала она себе. – Надень ботинки…

Потом прошла на кухню. Достала из холодильника манго и стала есть. Это был желтый, душистый, сочный плод, ни на что не похожий на самом деле.

Зазвонил телефон. Она подняла трубку. Услышала голос Елисеева.

– Ты где была? – спросил он. – Я звонил.

Лена подумала и ответила:

– На Кипре.

– А что это? – удивился Елисеев.

– Остров. Курорт.

– Ну вот… – обиделся он. – По курортам ездишь. А я болел…

Через несколько месяцев Лена увидела Елисеева на банкете. Фильм был окончен. Его отобрали на фестиваль. Нора Бабаян нашла спонсора. Спонсор устроил банкет. Елисеев стоял с рюмкой. С кем-то разговаривал. Интересничал. На его лице была щетина трехдневной давности. По последней моде. Но эта щетина хороша на молодых лицах. А на лице пятидесятилетнего Елисеева она выглядела как плесень. Он стоял заплесневелый, с заваленными вниз бровями. Глаза под очками – не поймать выражения. Мерцательная аритмия. Пиджак на нем был дорогой, но топорщился сзади, как хвост у соловья. И во всем его облике было что-то от бомжа, которого приодели.

Лена смотрела на него и не могла поверить: неужели из-за этого замшелого пня она хотела уйти из жизни… Хотя при чем тут он? Просто страх одиночества и жажда любви. В этом дело. Страх и жажда. А он ни при чем. Он – просто гастролер. Поехал, выступил, показал свое искусство. И вернулся. И опять поехал, опять выступил. Такая работа.

Елисеев увидел Лену. Подошел. Улыбнулся, как оскалился. И вдруг Лена поняла: он не скалится. Он пробует лицо. На месте оно? Или его уже нет?

А вокруг творилось настоящее веселье. Люди вдохновенно ели и вдохновенно общались. На столах стояли икра в неограниченных количествах и метровые осетры, приплывшие из прежних времен. Женщины были прекрасны и таинственны. А мужчины умны. И казалось странным, что за стеной ресторана – совсем другая жизнь.

Полосатый надувной матрас

Фернандо позвонил в девять утра, сказал, что придет обедать и чтобы Люся ждала его к часу.

С одной стороны, обед с любимым человеком – это праздник, а с другой стороны – большое количество усилий: купить, приготовить, накрыть на стол, подать, потом убрать, вымыть тарелки. Люся никогда не любила этот вид деятельности. Раньше у нее была домработница Маня. А в последний год помогала подруга Нина: приходила и готовила на три дня – борщ, жаркое, компот. Однако являлся Фернандо и все сжирал в одночасье. Фернандо толстый, а толстые много едят. Они должны обеспечить калориями весь объем. Труд Нины уходил в прорву.

Люся поднялась с тяжелой головой, долго бродила по дому в ночной рубашке. Она спала со снотворным. Это был искусственный, какой-то химический сон, навязанный организму. Пробуждение тоже химическое. Люся ждала, когда новый день втечет в нее и позовет для жизни. Если бы не Фернандо, она бы снова легла.

Вообще-то он был Федя. Фернандо его прозвала Нина, по имени злодея из мексиканского сериала. В последнее время страна закупила, должно быть, по дешевке, телевизионные сериалы, и мексиканская жизнь мыльными потоками хлынула в московские квартиры, отвлекая от инфляции и от правительственного кризиса. Люся вникала в чужую бесхитростную жизнь. Отмечала, что мужчины и женщины ничего не делают и говорят только о любви. И даже дети, начиная с шести лет, говорят о любви, как будто в жизни ничего больше не существует.

Люсе это было понятно. А Нине непонятно. Она брезгливо удивлялась – как можно терпеть такой убогий художественный уровень?

Нина – пожизненная отличница. Она лучше всех училась в школе, теперь была лучшим директором школы. Заставляла учиться следующие поколения. Ее привлекали знания. А Люсю – чувства. Кто прав? Обе правы. Но Нина настаивала на своей правоте. Врожденная директриса.

Люся бродила по дому и с удовольствием выискивала недостатки в характере подруги. Выискивала и находила. При этом заглянула в холодильник. Там стояла пачка прокисшего молока, из пакета пахло подвалом. Холодильник пуст, хоть шаром покати. Шар прокатится по полкам и ни за что не зацепится, кроме пакета. Фернандо все сожрал позавчера. Значит, надо одеваться и идти в магазин.

Люся надела легкую пуховую куртку. А Нина всю жизнь носит старомодное каракулевое сооружение, которое весит сорок килограмм и старит на сорок лет. При этом Нина не стрижет волосы, а заворачивает их пучком на затылке, как деревенская баба.

После смерти мужа Люся заболела и так ослабла, что уже примирилась со смертью, которая как кошка кружила вокруг кровати на мягких лапах. Но приходила Нина, открывала дверь своим ключом, отжимала соки из ягод, проветривала дом, мыла пол тяжелой тряпкой, кошку-смерть отогнала, пинком вышибла за дверь.

Люся выздоровела и написала Нине дарственную на дачу. Осталось заверить у нотариуса. Но образовалась перестройка, к нотариусу такие очереди…

Дорога к магазину проходила мимо мусорных баков, и Люся всегда опасалась увидеть там крысу. С крысами у нее было связано пренеприятнейшее воспоминание.

Прошлой зимой ударили морозы до тридцати градусов, и в дачу забежала пара крыс: муж и жена. Да так и осталась. Люся решила установить с ними негласный уговор: пользуйтесь домом, крупой, но чтобы тихо. Чтобы вас не было видно и слышно. Однако крысы пользовались домом и крупой, и грызли пол, прорезая себе ходы, и какали на столе. Зачем? А ни за чем. Просто так. Нередко появлялись среди дня, смотрели на Люсю нагло и пронзительно. И было непонятно, кто здесь хозяин – она или крысы.

Кончилось все двумя мышеловками, которые Люся поставила в укромном месте. Семейная пара не ожидала такого человеческого коварства, и обе попались. Каждая в свою ловушку. Самца ударило по носу, должно быть, у него все взорвалось в голове от боли, он умер от болевого шока. А самке прихлопнуло ноги, и она долго ползла вместе с мышеловкой от страшного места. Люся увидела ее утром посреди кухни, распахнула дверь на улицу и, преодолевая апокалипсический ужас, метнула мышеловку с жертвой на мороз.

Был момент, когда крыса, висящая вниз головой, вдруг изогнулась в последнем протесте. Но сугроб и мороз доделали свое дело. Завершили Люсин замысел.

Люся старалась об этом не помнить, не смотреть на мусорные баки. Но сейчас там, слава богу, ходил помоечный кот, хороший Люсин знакомый. Он был независим, никого не боялся, даже собак. Так ведут себя молодые парни, вернувшиеся из Афганистана. Они видели такое, что им уже ничего не страшно.

Люся всегда угощала кота. Он не благодарил, брал как должное.

– Привет, – сказала ему Люся и пошла дальше.

В магазине было довольно пустынно. В бакалейном отделе продавали книги. На мясном прилавке лежал фарш, расфасованный в пачки. Бумага присохла к содержимому, все вместе это почернело, затвердело и походило на кирпичи. Продавщица Лида стояла с бесстрастным лицом, как бы проводя грань между собой и прилавком. Она, как личность, не отвечает за государственную экономику.

– Привет, – сказала Люся.

Лида кивнула, не меняя выражения лица.

– А у вас тут мясник работал. Леша, – напомнила Люся.

В магазине какое-то время работал милый, вежливый и постоянно пьяный юноша. Он выделял Люсю среди остальных и отрубал ей лучшие куски.

– Его нет, – сказала Лида.

– Почему?

– Мяса нет. Мы не заказываем.

– Почему? – не поняла Люся.

– Дорого. У нас тут район бедный. Одни пенсионеры.

Люся тоже была бедная. Нина называла ее «нищая миллионерша». Денег у Люси не было, но стояла дача на гектаре земли. Сталин перед войной давал генералам такие наделы. Одаривал, потом расстреливал. Широкий был человек. Широкий во все стороны.

Этот дачный поселок считается престижным, и одна сотка в нем стоит две тысячи долларов. Значит, сто соток – двести тысяч. А если перевести в рубли, то прибавляется еще три ноля: двести миллионов. Конечно, миллионерша.

– А кроме фарша ничего нет? – жалобно спросила миллионерша.

Лида посмотрела по сторонам, как шпион, проверяющий: нет ли за ним хвоста, – и пошла куда-то за железную дверь. Потом вернулась, держа за лапы смерзшуюся курицу с горестно мотающейся головой.

– Пятьсот рублей, – объявила Лида.

Люся достала кошелек и стала отсчитывать деньги. Пальцы двигались медленно, как бы нехотя. Люся могла бы сдавать свою дачу за доллары и жить припеваючи, и ходить не в этот магазин, а в супермаркет, где продавали телячьи сосиски белого цвета и нежную малосольную семгу. Но при этом Люся знала, что у себя дома никто не вытирает обувь занавеской. А в гостинице вытирают. И у нее на даче тоже будут вытирать, потому что не свое. И будут выкидывать в унитаз картофельные очистки.

Люся любила свой дом как живого человека. Она и Фернандо любила за то, что он улучшал ее дом. Достроил веранду. Покрыл крышу алюминиевым шифером. И делал все добросовестно, как себе.

Мимо прошла уборщица Сима в сером халате и с серым лицом. Со слуховым аппаратом в ухе. Она несла швабру, на которую была намотана мокрая тряпка.

– Привет, – сказала ей Люся.

– Ой, моя миленькая! – обрадовалась Сима. – Моя красавица, куколка…

Она ласкала Люсю глазами и словами, потому что Люся всякий раз при встрече давала ей денежку. Не много, но все-таки… Сима была глухая, пьющая, опустившаяся, и было непонятно – сколько ей лет: сорок или шестьдесят.

Люся любила Симу за фон. На ее фоне Люся осознавала, что живет хорошо. У нее, правда, умер муж. Но, как говорят в народе, она «хорошо осталась». При всех удобствах. Квартира, машина, дача, гараж. Плюс к тому подруга Нина и друг Фернандо. Фернандо, конечно, звезд с неба не хватает. Это не то что муж. Но ведь и Люся не та, что была. Как любила говорить домработница Маня: «Надо понизить критерий».

В овощном отделе Люся купила четыре морковки, пять луковиц, два апельсина и бутылку сухого вина.

Она возвращалась домой, мысленно видела накрытый стол: салат из тертой моркови, запеченная курица с золотистой корочкой, в кольцах золотистого лука. На десерт апельсин и рюмочка вина. Для себя одной не стала бы так стараться. Для себя готовить скучно. А для другого – большой труд. Вот и выбирай.

Фернандо пришел на полчаса раньше, что не полагается. Люся была еще в переднике и в тапках, не успела накрасить губы и щеки, выглядела не блестяще. Пришлось шарахаться в ванную и там торопливо обезьяньей лапкой растирать помаду на щеках. Получилось неравномерно.

Фернандо тем временем снял ботинки и в носках прошел на кухню. От его носков пахло сыром, от пиджака потом, от лица табаком. Но Люсе это нравилось, от Фернандо пахло жизнью, жизненными испарениями, его молодой энергией. Энергия передавалась Люсе, и у нее начинали блестеть глаза.

Фернандо сел за стол, потер руки и проговорил:

– Клюй, где посыпано… – И начал жадно есть. Должно быть, он сегодня не завтракал.

Люся села напротив. Ей нравилось смотреть, как он жует, как двигаются у него губы.

Мимика еды остается у человека с детства и закрепляется навсегда. И сейчас, глядя на сорокалетнего Фернандо, она легко представляла, каким он был ребенком. Толстым, кудрявым, неопрятным купидончиком. Он таким и остался: толстым, кудрявым и неопрятным. Детство легко просматривалось в нем.

А муж никогда не был маленьким. Он всегда был высоколобый, лысеющий ото лба. Люся любила выходить с ним на люди, в гости и в театр, он везде неизменно оказывался самым умным. Она – подруга гения. А сейчас она – ноль без палочки. Ее палочка умерла.

С Фернандо в гости не пойдешь. Он может напиться и заорать песни, может испортить воздух жизненными испарениями. Как говорили в мексиканских фильмах: это человек не нашего круга.

Но Люся вдруг открыла для себя, что жизнь многообразна и состоит не только из интеллектуального труда. Есть много других профессий и способов выражать себя. И все интересно. И надо быть снобом, чтобы ценить одно и обесценивать другое.

– Вкусно? – спросила Люся.

– Когда серединка сыта, краешки играют… – Фернандо захохотал и подмигнул, на что-то намекая.

Он ел руками. Его руки и рот блестели от жира.

Люся поднялась, чтобы дать ему бумажную салфетку. Но салфеток не оказалось на месте. Наверное, они кончились. А может, она переложила их в другое место. Но вот куда? Люся стояла и раздумывала.

– Сядь, – ласково приказал Фернандо. – Поговорить надо.

– Ну говори…

– Нет, барашек. Ты сядь.

Люся села.

– Значит, так. Давай поженимся…

Фернандо посмотрел пронзительно, и Люсе показался знакомым этот взгляд, но она не вспомнила – откуда.

– А зачем? – Люся покраснела.

– Как это зачем? – удивился Фернандо. – Я тебя соблазнил. Склонил к сожительству. И, как порядочный человек, я должен на тебе жениться.

– Вовсе не должен. Я не девушка. Ты не лишал меня невинности. У меня было много мужчин.

У Люси действительно было много мужчин: до мужа и при муже. Но предложение ей сделали только два раза в жизни: муж и Фернандо.

– Ты не девушка, – согласился Фернандо. – Одинокая женщина. Заболеешь, стакан воды некому подать. И мне уже сорок. Определяться надо. А то болтаюсь, как говно в проруби. На сухомятке живу.

– Но я старше тебя, – осторожно напомнила Люся.

– Старше, моложе – какая разница. Нам же не детей рожать. У меня есть сын. Усыновишь моего сына, будет и у тебя.

– А сколько ему лет? – спросила Люся. Она знала, что у Фернандо в Воронеже есть ребенок.

– Через четыре месяца восемнадцать.

– В восемнадцать не усыновляют. В восемнадцать можно самому иметь детей.

– Если через месяц распишемся, то все можно оформить.

– А зачем это надо? – не поняла Люся.

– У тебя будет полная семья: муж, сын. Будешь заботиться о нас, а мы о тебе.

Как хорошо, как просто и незатейливо он рассуждал. У Люси на глазах выступили слезы. Последнее время она вообще стала слезлива.

– Но почему именно я?

Люсе казалось, что у Фернандо может быть широкий выбор. Во всяком случае, в своем кругу.

– Потому что ты барашек. Я тебя люблю.

Как просто и хорошо он сказал. Люся задумалась, глядя в стол. В гости она, конечно, с ним не пойдет и показывать никому не будет. Но, в сущности, кому показывать? Кто ей нужен, кроме него? Да и она – кому нужна? После смерти мужа все друзья куда-то подевались, кроме Нины. Муж был интересный человек, а Люся – просто человек.

– Не знаю, – созналась Люся.

– Стесняешься. Рылом не вышел, – догадался Фернандо. – Книжек мало прочитал.

Он действительно книг не читал. Клал кирпич и забивал гвозди.

– Ну подумай, – разрешил Фернандо. – Решай. А иначе я тебя бросаю. Я себя тоже не на помойке нашел.

Он ушел и не обнял на прощание. Как бы обиделся.

Люся включила телевизор, села в кресло. От рюмки вина и от пережитых впечатлений у нее кружилась голова. По телевизору шла реклама мебели. Эта мебель сплелась в ее сознании с какими-то коридорами. Люся заснула перед телевизором и слышала бубнящий голос диктора, голос Фернандо, его высокий смех. Должно быть, Фернандо хорошо пел.

Вечером пришла Нина, открыла дверь своим ключом. Увидела, что Люся кемарит в кресле, и отправилась на кухню мыть тарелки. По количеству тарелок она поняла, что были гости, и поняла, кто именно. Ненависть закипела в ней бурыми парами. Нина пустила тугую струю воды.

Люся проснулась от шума падающей воды, от грохота тарелок. Она догадалась, что пришла Нина, и услышала через стену ее настроение.

Нина не разделяла ее последнего увлечения, и это осложняло дружбу.

В последнее время у Люси появилось глухое безразличие к людям. Но это еще не все. У нее появилось безразличие к себе. Единственное, что она для себя делала, – это мылась и ела. Все остальное как получится. Утром часто спрашивала себя: что ты будешь сегодня делать? И сама себе отвечала: НИ-ЧЕ-ГО. И целый день ничего не делала, замирала во времени, как муха в янтаре… Но явился Фернандо, и как будто зазвенел колокольчик. Не мощный колокол, а крохотный колокольчик, как на шее у козы. Звякает, зовет. И уже не думаешь о смерти, а думаешь о жизни. Да просто ни о чем не думаешь – живешь, и все.

Нина не понимает. Ей не нравится, что Фернандо низколобый. Но что она понимает в любви? До сорока лет ходила в старых девах, как говорила домработница Маня: «Зашила суровой ниткой». В сорок лет спохватилась, что время уходит, надо срочно родить. Сговорились со студентом-практикантом, и он сделал ей ребенка. Родилась девочка Олечка. Она росла и становилась похожа на Люсю, может быть, оттого, что проводила у нее много времени. Нина постоянно занята, а Люся постоянно свободна, и все кончилось тем, что Олечка получилась вылитая Люся: беленькая, хрупкая, кокетливая. Люсе казалось, что Бог через Нину послал ей эту девочку. Когда Люсино время кончится, Олечка останется в ее даче, и дом не заметит подмены, подумает, что это молодая Люся. Олечка будет жить вместо нее, любить вместо нее и делать свои собственные ошибки. Ошибки – это и есть судьба.

Люся вышла на кухню. Нина со своим старанием отличницы мыла тарелки. Энергия ненависти утраивала это старание.

– А мне Фернандо предложение сделал, – не выдержала Люся.

Нина промолчала. Поставила тарелку в сушку.

– Я не знаю, что мне делать, – добавила Люся, вытягивая подругу на разговор.

– А что тебя останавливает? – сухо спросила Нина.

– Он увидит мой паспорт и узнает, сколько мне лет, – созналась Люся.

– А сколько он думает, по-твоему?

– Ну… Лет шестьдесят…

– Значит, ты как я… – ядовито прокомментировала Нина.

Нине было шестьдесят, а Люсе – семьдесят три. У них была разница в тринадцать лет, которая совершенно не мешала дружбе. Откровенно говоря, Люся считала себя гораздо более моложавой и привлекательной, чем Нина.

– Красивая женщина и в семьдесят красивая. А мымра и в восемнадцать мымра.

Нина промолчала. Она догадывалась: кто красивая и кто мымра. Но у нее было свое мнение, отличное от Люсиного.

Существует выражение: «красота родных лиц». Нина любила Люсю и воспринимала ее слепотой привязанности. Ей было все равно: как выглядит Люся и сколько ей лет. Люся и Люся. Но сейчас Нина посмотрела на подругу сторонним безжалостным взглядом, взглядом Фернандо, и увидела все разрушения, которые проделало время. Неисправная щитовидка выдавила глаза из глазниц, волосы, обесцвеченные краской, стояли дыбом, как пух. Старушка-одуванчик. Ссохшийся жабенок. Неужели Фернандо целует все это? Что надо иметь в душе? Вернее, чего НЕ ИМЕТЬ, чтобы в сорок лет пойти на такое.

– Он сказал, что любит меня, – упрямо проговорила Люся, будто перехватив мысли подруги.

– Он не тебя любит, а твою дачу. Участок в гектар.

– Он не такой. Он порядочный, – обиделась за Фернандо Люся.

– Знаю я, какой он. Он пришел к тебе по наводке. Его навели.

– Как? – не поняла Люся.

– Старушатник. Это сейчас бизнес такой. Одни торгуют в ларьках, а другие пасут богатых старух.

– Что значит «пасут»?

– Женятся. И ждут, когда те помрут… Чтобы после твоей смерти все забрать себе.

Нина закрутила воду. Стало совсем тихо.

– А какая мне разница, что будет после моей смерти? – спокойно спросила Люся. – Зато мне сейчас с ним хорошо. Я счастлива. И мне наплевать, как это называется.

– Тогда не говори, что он тебя любит. Посмотри правде в глаза.

– Зачем?

– Он не любит тебя, а пасет.

– Но ты тоже меня пасешь. Разве нет?

Нина вытерла руки о полотенце. Торопливо оделась и ушла.

«Плачет», – догадалась Люся. Они дружили сорок лет, и Люся научилась слышать родную душу на расстоянии.

«Завидует, – сказала она себе. – Меня любят, а ее нет. Меня всегда любили. А ее один раз по вызову. С двух до трех. В обеденный перерыв. Дура…»

Так было легче думать. Если признать, что не завидует и не дура, то получается, что Люся – крыса, попавшая в мышеловку времени. И так же взметнулась к любви, а значит, к жизни, перед тем как быть выброшенной на вечный холод.

Люся подошла к зеркалу и посмотрела на себя. До войны это зеркало жило на даче, в ее комнатке, у окна, откуда была видна речка с маленьким островком посредине. Все время казалось, что островок уйдет под воду, но после войны прошло почти пятьдесят лет, а островок не уменьшился.

Люся вдруг вспомнила, как отец привез ей из заграницы надувной матрас, сине-красный, полосатый, вызывающе нарядный. Он был один-единственный на всем пляже и даже в Советском Союзе. Таких у нас в стране не делали. И вообще никаких не делали, не было еще ни надувных матрасов, ни телевидения, ни ракет. Двадцатый век только начинался.

…Люсе тринадцать лет, у нее белые шелковые волосы, как у русалки, большие синие глаза. Она плавает по речке на надувном матрасе, и все смотрят на нее и на матрас, и соседский мальчик, студент третьего курса, – тоже смотрит. А рядом с ней в воде барахтается десятилетний Ромка, сопливый, стриженный наголо, хватается за матрас мокрыми красными руками. Хочет влезть. Он влюблен в Люсю и унижает ее своей влюбленностью. Люся отпихнула Ромку ногой, попала пяткой в нос. Ромка обозлился и поплыл к берегу. Потом очень быстро вернулся и продырявил матрас железным гвоздем. Матрас зашипел, стал погружаться в воду. Люся нырнула, схватила Ромку и стала топить. Тот вывернулся, доплыл до берега и бросился бежать. Люся тоже выскочила на берег и послала ему вслед камень – небольшой, с куриное яйцо. Камень попал в голову, Ромка взвыл, и у него тут же, прямо на глазах, выросла шишка. Люся испугалась, выловила из воды свой раненый матрас и пошла домой.

Через полчаса на дачу явилась Ромкина мать, продавщица пива, известная в дачном поселке матерщинница. Но сейчас она не кричала, а спокойно спросила:

– Люся, что это такое?

Из-за ее спины, как наглядное пособие, выглядывал Ромка со своей шишкой.

– Он мне матрас продырявил. – Люся показала на безжизненно опавший матрас, брошенный в углу.

– Ты должна была прийти ко мне и сказать. Я сама бы с ним разобралась. А ты посмотри, что ты сделала. Ты же могла его убить…

Ромка ехидно выглядывал из-за спины.

– Чтобы это было в первый и последний раз, – предупредила Ромкина мать и пошла прочь, увлекая Ромку за собой.

Дверь за ней захлопнулась. Если бы Ромкина мать визжала и проклинала, было бы легче. Но она отчитала Люсю с большим достоинством, что подчеркивало ее правоту и Люсину низость. Люся почувствовала, как слезы ожгли глаза. Она стояла возле окна и смотрела в никуда. И вдруг ее взгляд совершенно случайно упал на зеркало, и Люся обомлела от того, что увидела: глаза, полные слез, казались еще больше и еще синее, нежный овал лица, высокая шея и кантик вокруг воротничка. «Какая я красивая…» – ошеломленно поняла Люся. Это было ее первое осознание себя. Может быть, именно в это лето она вдруг проклюнулась, как цветок из бутона, для дальнейшего буйного цветения. Люся забыла про матрас и про неприятности. Стояла как громом пораженная своим открытием: КАКАЯ Я КРАСИВАЯ…

Сегодняшняя Люся через шестьдесят лет смотрела на себя в то же самое зеркало. Время, конечно, положило свои следы, выдавило глаза, высушило волосы, но ТА, прежняя Люся, была видна в сегодняшней. Просвечивала, как сквозь мутное стекло. Та же самая девочка, просто она очень много плакала, исплакала все лицо и устала от утрат.

«А где матрас?» – вдруг вспомнила Люся. Она его не выбросила. Нет. Долгое время покрывала им стол на веранде. Получилась сине-красная прорезиненная скатерть. Потом стелила собаке Найде. Потом вырезала из него кружки и заклеивала шину на велосипеде. А сейчас он валяется в сарае среди прочего хлама – рваный, линялый, стершийся от времени. Но ведь он был… Такой яркий, такой сине-красный и такой один-единственный.

Рождественский рассказ

Учительница Марья Ефремовна сказала, что надо устроить в классе живой уголок и каждый должен принести что-нибудь живое.

Бабушка предложила:

– Отнесите серого котенка.

Дело в том, что соседская кошка родила троих котят и перешла жить под нашу дверь. Наши соседи, по словам бабушки, опустились и перестали кормить кошку. Им некогда доглядывать даже за своим Славиком, не то что за кошкой, и Славик всю зиму ходит в ботинках на босу ногу и при этом никогда не простужается, в отличие от меня, которая не вылезает из ангин, хотя зимой за мной присматривают шесть глаз: папа, мама и бабушка.

Соседская кошка с котятами перебралась под нашу дверь, и папа выносил им еду на тарелочке. Бабушка была недовольна, потому что папа не работает, а ест и еще кормит посторонних кошек.

Папа действительно не работал. После перестройки их проектный институт развалился и все оказались на улице. Надо было крутиться, а папа крутиться не умел. Маме приходилось крутиться за двоих, и тогда в доме начались молчаливые скандалы. Это когда каждый внутри себя ругается, а вслух молчит. Но я все равно все слышала и была на стороне папы.

Кошек кормили, но не пускали в дом. Однако черный котенок прошмыгнул в квартиру и спрятался под диваном. Его пытались достать шваброй, но ничего не вышло. А вечером, когда все смотрели телевизор, он сам вылез, бесстрашно забрался к бабушке на колени и включил мурлыкающий моторчик, и от этого в доме стало спокойно и уютно.

Утром я проснулась от острой струйки воздуха, холодящей мою щеку. Я открыла глаза и увидела рядом на подушке кошачью мордочку. Наглость, конечно. Но что поделаешь… Котенок заставлял себя полюбить, и мы его полюбили. А взрослая кошка с двумя детьми – серым и полосатым – остались жить на лестнице, из чего я делаю вывод, что деликатность не всегда полезна.

– А вы отнесите серого котенка в живой уголок, – предложила бабушка.

– Я против, – возразил папа. – Кошки должны жить на свободе и охотиться за мышами.

– Даже кошки и те охотятся, – намекнула бабушка.

Мы с папой проигнорировали намек, оделись и пошли в цветочный магазин.

В цветочном магазине работала очень красивая продавщица с гладеньким нарисованным личиком.

– Здравствуйте, – сказал ей папа. – Нам что-нибудь для живого уголка.

– Лучше всего кактус, – посоветовала продавщица. – Самый неприхотливый цветок. Может долго обходиться без влаги.

Она поставила перед нами горшок с кактусом. Его и цветком не назовешь. Какое-то выживающее устройство, все в буграх и в иголках. Между прочим, у некрасивых девчонок – покладистый характер. Видимо, все уродливое – неприхотливо, потому что у них нет другого способа выжить.

– Можно фикус, – сказала продавщица. – Но это очень дорого. Двадцать пять тысяч рублей.

Я не хотела, чтобы папа выглядел бедным, и торопливо проговорила:

– Мне вон тот, красненький…

Горшочек был самый маленький, цветочек самый простенький, похожий на капельку огня и, наверное, самый дешевый.

– Это герань. Восемьсот рублей. – Продавщица поставила горшочек перед нами.

– Как пачка сигарет, – пошутил папа.

Ему нравилась цена и нравилась продавщица. А мне нравился цветочек. Листья были большие, замшевые, а цветочек совсем простой, в четыре лепестка. Как будто ребенок нарисовал. Или сам Господь Бог сотворил этот цветочек утром и в хорошем настроении. Проснулся и со свежей головой придумал такой цветок: ни убавить, ни прибавить.

– У меня в детстве была герань, – вспомнил папа, и его лицо приняло особое выражение. Детство – хорошее время, когда ребенка любят ни за что, просто так, и ничего от него не хотят, кроме того, чтобы он был и цвел.

– Сколько стоит герань? – царственно спросила широкая тетка в дорогой шубе. Тетка-фикус.

– Это наш. – Я сняла цветок с прилавка и прижала его к груди.

– А еще есть? – спросила тетка.

– Это последний, – сказала продавщица.

– Жалко. Герань хорошо от моли.

Мало того что цветок оказался недорогим, он еще и последний, и полезный. Тройная удача.

Я шла по улице и не сводила с него глаз. А папа говорил:

– Смотри под ноги…

Дома я первым делом заперла котенка в ванной комнате, чтоб он не скакнул на цветок и не сломал его. Котенок не понимает, что цветок не игрушка, а живое существо с растительным сознанием. Несчастный котенок рыдал от одиночества, но я проявила жесткость, потому что малым злом (изоляция котенка) устраняла большое зло (гибель цветка).

Я поставила горшочек на подоконник, к солнцу. Потом налила в банку воды и стала поливать.

– Много нельзя, – предупредила бабушка. – Он захлебнется.

Я испугалась и даже ночью вскакивала и проверяла – жив ли мой цветок. А утром я увидела, что огонек еще ярче, листья еще бархатнее, а запах явственнее. Это был ненавязчивый, острый, как сквознячок, ни с чем не сравнимый запах. Я его вдыхала долго-долго, потом выдыхала и снова вдыхала, втягивала в себя.

– По-моему, она сошла с ума, – заключила мама.

– Ничего, – сказала бабушка, – это полезно для дыхательных путей. Розы, например, лечат насморк.

– Пусть оставит себе, раз ей так нравится, – предложила мама.

– Неправильно, – возразил папа. – Надо уметь отдавать то, что нравится самой.

– Надо сначала стать на ноги, а потом уж быть широким, – изрекла бабушка.

Мне было жаль отдавать цветок и жалко папу. Я сказала:

– Я отнесу в живой уголок, и мы всем классом будем на него смотреть. Приятно ведь смотреть в компании. Как картины в музеях…

Без пятнадцати девять я пошла в школу. Наша школа находится во дворе, и меня не провожают.

Я шла и смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть на цветок.

Стояла середина октября, но было тепло, как летом, и мальчишки перед школой клубились в одних только формах, без курток. Выше всех торчал Борька Карпов – глотник и дурак. Он был единственный сын у престарелых родителей, они ничего ему не запрещали и носились с ним как с писаной торбой. Я не знаю, что такое писаная торба, но думаю, что-то очень противное. Как Борька. У него большие руки и ноги, и ни на что хорошее эти руки не были способны, только давать щелбаны и подзатыльники. Остальные мальчишки были помельче, и все переплелись в какой-то общий ком.

Когда они меня увидели с цветком, прижатым к груди, то перестали клубиться, распутались и выпрямились. Ждали в молчании, когда я подойду. Мне это не понравилось. Я остановилась и стала на них смотреть.

Зазвенел звонок. Я надеялась, что звонок сдует всех с места, но мальчишки стояли.

«Ты что, боишься, что ли?» – спросила я себя и пошла к школьной двери. Мальчишки стали друг против друга, и я вошла в их коротенький коридор. Во мне разрасталась какая-то тоска, хотя все было нормально. Я делала шаг за шагом. Остался последний шаг – и я за дверью. Последний шаг… И в этот момент Борька Карпов делает два движения: одно – вверх – заносит портфель над головой, другое – вниз – на мой цветок. Горшочек выскочил из рук, упал на землю и раскололся. Земля рассыпалась, а красная головка цветка отлетела смятым сгустком. Я смотрела на землю и ничего не понимала. ЗАЧЕМ? Чтобы другим было весело? Но никто не рассмеялся.

Зазвенел второй звонок. Все побежали в школу. А я повернулась и бросилась к себе домой, при этом чуть не попала под машину. Но у шофера была хорошая реакция. Он резко затормозил и помахал мне кулаком.

Я вбежала в дом и не могла вдохнуть от слез. Бабушка заразилась моим отчаянием, и лицо у нее стало как у скорбной овцы. Постепенно ко мне вернулась способность разговаривать, я рассказала про Борьку и про цветок. О машине умолчала, тут бы они все сошли с ума, включая папу.

Папа выслушал и сказал:

– Я ему за шиворот стеклянной ваты натолкаю.

– И что? – Я перестала плакать.

– Он будет чесаться и мучиться.

Чесаться и мучиться. Это не много, но хоть что-то. Лучше, чем ничего.

– А где ты возьмешь эту вату?

– На стройке. Ее там сколько угодно.

Ночью я не спала и представляла себе, как стеклянная пыль вопьется в кожу, Борька будет кататься по земле, и выть от боли, и молить о пощаде…

Однако папа на стройку не шел и дотянул до того, что Борькины родители купили себе квартиру в другом районе и Борька ушел из нашей школы навсегда.

Убитый цветок так и остался неотомщенным. Зло осталось безнаказанным, свободно и нагло гуляло по городу в образе Борьки Карпова. А в общем ничего не изменилось. Я продолжала учиться на крепкое «три», по литературе «пять», продолжала ходить в спорткомплекс, дружить и развлекаться. Ничего не изменилось, но убитый цветок…

Прошло пять лет. Я поступила в университет на экономический, хотя собиралась на филологию. Мама сказала, что экономика – наука будущего, а филология в условиях рынка никому не нужна.

Я встречаюсь с мальчишкой Толей, хотя мне жутко не нравится имя Толя. Не имя, а какой-то обрубок. Анатолий получше – но что-то бездарно-торжественное, как колонны в сталинских домах. А может, имя как имя. Просто сам Толя меня раздражает. Он – правильный, а мне нравятся неправильные.

Впереди, как нескончаемое поле, раскатилось мое будущее с неинтересной профессией и неинтересной личной жизнью.

Моя теория: в природе существуют пораженцы и везунки. Белый ангел набирает свою команду. А черный ангел – свою. Ангелы – это чиновники в небесной канцелярии.

Я подозревала, что моя карьера пораженки началась в то утро возле школы, когда Борька Карпов опустил свой портфель на горшочек с геранью. Я растерялась, онемела, и именно в эти секунды черный ангел дернул меня за руку и задвинул в свои ряды. Именно тогда все определилось и продолжается, хотя при этом у меня большие глаза, ровные зубы и французская косметика. Я цвету и благоухаю, а все зря. Сегодня тридцать первое декабря. Новый год. Мы договорились с Толей встретиться у метро и пойти в компанию. Встретились. На Толе была кепка с твердым околышем, как у Жириновского. Такие же кепки носили румынские носильщики в начале века. Мне стало тоскливо. От Толи исходила вялая, липкая энергия, похожая на смог в большом городе.

– Все отменяется, – сказала я. – Мне надо вернуться домой.

– Почему? – оторопел Толя.

– Потому что Новый год – семейный праздник.

– И ты вернешься в этот старушатник?

Старушатник – это бабушка, кошка, папа и мама.

– Да, – сказала я, – вернусь.

Возле метро раскинулся цветочный базарчик. Я подошла к черному парню и купила у него одну розу. Я заплатила не скажу сколько. Много. Я пошла по пути мамы. Все, что мне нравится, я покупаю себе сама. И я знаю, что так будет всегда.

На моих часах – одиннадцать вечера. В это время все нормальные люди сидят за накрытым столом в предчувствии реальной выпивки. Готовятся провожать старый год. А я сижу в автобусе, где, кроме меня, только водитель и еще одна пораженка с кактусовой внешностью. С рюкзаком. Должно быть, решила спортивно использовать выходные дни. А я – с розой. Моя роза – темно-бордовая, бархатная, юная, только что выплеснувшая из бутона свою красоту, на длинном крепком стебле. Откуда взялась в холодной зимней Москве, из каких таких краев… Я подняла розу к лицу, и мы нюхаем друг друга.

На одной из остановок в автобус вошел солдат – высокий, как верста, с большими руками и ногами. Он, видимо, замерз, а потом оттаял, из носа у него текло. Нос был странный: он не стоял посреди лица, а как бы прилег на щеки. Должно быть, нос сломали. Ударили кулаком по прямой, как в бубен. А может быть, свалили и били по лицу ногами. В армии это случается.

Солдат сел, продышал в стекле дырочку и стал смотреть в темноту. Время от времени он дул в свои пальцы. Я смотрела на него не отрываясь, что-то неуловимо знакомое в руках, наклоне головы… Я пыталась уловить это неуловимое и вдруг схватила за хвост: Борька! Борька Карпов! Он конечно же окончил школу, потом армия. Кто-то побил его вместо меня.

Все пять лет я мечтала встретить этого человека и сказать ему сильные и жесткие слова упрека. Я даже приготовила эти слова. Но они предназначались другому Борьке – красивому и наглому, хозяину жизни. А не этому, в казенной шинели. В свое время я хотела, чтобы он чесался и мучился. И он, должно быть, мучился и катался по земле. Но меня это не обрадовало. Нет. Не обрадовало. Во мне разрасталась пустота, клонящаяся к состраданию.

Я подошла к нему и сказала:

– Привет!

Борька повернул ко мне лицо, увидел перед собой красивую девушку с красивым цветком. Как на календаре. Он смутился и стал красный, как свекла.

– Не узнаешь? – спросила я.

Мы не виделись пять лет. За это время я из подростка превратилась в девушку. Это то же самое, что роза в бутоне и раскрывшаяся роза. Ничего общего. Можно только догадаться. Но Борька не догадался.

– Ты мне еще цветок сломал, – напомнила я.

– Какой цветок?

Он не помнил то утро и горшочек с геранью. И то, что стало для меня событием в жизни, для него не существовало вообще. В тот день на первом уроке была контрольная по геометрии и все его мозговые силы ушли на доказательство теоремы, а через час, на следующем уроке, он уже не помнил ни о контрольной, ни обо мне. Так чего же я хочу через пять лет?

– Ты Борька Карпов?

– Да, – сказал он. – А что?

– Ничего. С Новым годом!

Я протянула ему розу. Зачем? Не знаю. Протянула, и все.

Борька не взял. Онемел от удивления. Тогда я положила ее ему на колени. Как на памятник.

Автобус остановился. Это была моя остановка. Я спокойно сошла. Не сбежала, не соскочила. Просто сошла.

Борька смотрел на меня из освещенного окошка. И вдруг узнал. Его глаза вспыхнули узнаванием и стали красивыми, потому что в них появился смысл и радость. Новый плосковатый нос делал его лицо более мужественным, похожим на лицо молодого Бельмондо. И большие конечности его не портили, скорее наоборот…

Автобус тронулся. Прощай, мой черный ангел. Прощайте, мои напрасные страдания. Прощай, моя роза неземной красоты. Продержись как можно дольше…

Дома меня встретили папа, мама, бабушка и кошка. Они удивились, но обрадовались.

Мы успели проводить старый год и выслушать приветственную речь президента. Президент говорил рублено и внятно, был тщательно расчесан, в красивом костюме, и было видно, что президент – не пораженец, а везунок. У него все получится, а значит, и у нас. Потом забили куранты. Мы поднялись с бокалами и закричали «Ура!». И кошка тоже включила свой моторчик и запела о том, что жизнь прекрасна, несмотря на быстротечность и на бессмысленную жестокость. Несмотря ни на что…

Ну и пусть

пьеса

Действующие лица

Лариска – студентка музыкального училища, 20 лет.

Кира – ее подруга.

Игнатий Петрович – преподаватель чтения хоровых партитур, 40 лет.

Зоя – жена Игнатия, 40 лет.

Никита – сын Игнатия, десятиклассник.

Гонорская

Самусенко

Врач

Наталья

Нина

Спящая

Новенькая

Наташка – сестра Киры.

Нисневич

1

Класс в музыкальном училище. Рояль. Стол. Несколько стульев. На стене портрет Чайковского. Кира и Лариска поджидают Игнатия Петровича. Лариска очень эффектна. Одета по распоследней моде. Кира в глухом черном свитере.

Лариска. Я хочу сказать тебе одну вещь, но ты должна поклясться, что никому не скажешь.

Кира. Не скажу.

Лариска. Поклянись.

Кира. Клянусь.

Лариска. Чем?

Кира. А чем клянутся? Я не знаю.

Лариска. Что тебе всего дороже?

Кира. Музыка.

Лариска. Ну, значит, музыкой. Скажи: клянусь своим талантом.

Кира. А если я нарушу клятву, что будет?

Лариска. Ты никогда не поступишь в консерваторию, не станешь знаменитой пианисткой, а будешь работать в клубе, вести хор.

Кира. Да ты что, с ума сошла? Я буду рисковать своим будущим неизвестно из-за чего… Из-за какой-то муры.

Лариска. Почему из-за муры… Ты же не знаешь, что я хочу сказать…

Кира. Что бы ни было. Не буду я клясться. Хочешь – говори, не хочешь – не говори…

Лариска. Эх ты… А еще подруга называется…

Кира. Не понимаю, а почему тебе надо обязательно сдирать с меня клятву? А просто так ты не можешь поверить?

Лариска. А никому не скажешь?

Кира. Не скажу.

Лариска. Я влюбилась.

Кира. Господи… Тайна… Да ты каждый день влюбляешься.

Лариска. Нет, это по-настоящему. Это серьезно. Это на всю жизнь.

Кира. И выйдешь замуж?

Лариска. Выйду замуж и рожу ему троих детей.

Кира. А кто он?

Лариска. Никому не скажешь?

Кира. Ну, началось…

Лариска. Игнатий Петрович…

Кира. Че-го?

Лариска. Игнатий Петрович. Игнатий.

Кира. Так он же тебе в папаши годится.

Лариска. Ты ничего не понимаешь. Ему просто лет больше, а он мальчик. Седой уставший мальчик.

Кира. Не понимаю, как он может нравиться. У него такое выражение, будто ему сунули под нос дохлую кошку.

Лариска. А я не люблю счастливых и благоустроенных. Горький сказал: «Неудовлетворенный человек полезен социально и симпатичен лично».

Кира. Ты влюблена в Игнатия потому, что он не обращает на тебя никакого внимания.

Лариска. Раз я ему не нравлюсь, значит, он и получше видел. Значит, я должна быть еще лучше тех, кто лучше меня. Великая война полов!

Кира. И охота тебе…

Лариска. Еще как охота! А чего еще делать?

Кира. Мало ли серьезных дел…

Лариска. Это и есть самое серьезное дело, если хочешь знать…

Кира. Какое?

Лариска. Быть нужным тому, кто нужен тебе.

Кира. Он нужен тебе?

Лариска. У меня такое впечатление, что он входит в состав моей крови, как гемоглобин. Я без него умру.

Кира. А ты ему нужна?

Лариска. Просто необходима. Он без меня умрет. Но он этого не знает.

Кира. Чего «этого»?

Лариска. Что я ему нужна, господи… С тобой говорить… Только в своей музыке и понимаешь…

Кира. А когда ты успела в него влюбиться? Мы же только третий месяц учимся…

Лариска. С первого взгляда.

Кира. А что ты почувствовала?

Лариска. Я почувствовала: что-то случилось… Как будто архангел Гавриил вытащил золотую трубу и сыграл трубный зов.

Кира. Откуда вытащил? Из-под мышки или из футляра?

Лариска. Кто?

Кира. Архангел Гавриил.

Лариска. Слушай, с тобой невозможно общаться. В области чувственной ты бездарна как пень.

Кира. А это заметно?

Лариска. Еще бы не заметно. Посмотри на себя. Тебе восемнадцать лет, а ты стоишь вся в черном, как абхазка в трауре.

Кира. А сейчас на Западе модно быть неодетым.

Лариска. Правильно. Надо быть неодетым, но так, чтобы было видно, что это модно. А не просто неодетым, как солдатская вдова. Девушка должна быть как хризантема в саду. А ты – как репей на дороге.

Кира. А ты видела репей? Репей, если разобраться, – это очень красивый цветок. Если рассмотреть – потрясающее сочетание серого с фиолетовым.

Лариска. Ну, это если разобраться и рассмотреть. Кто это будет смотреть и разбираться. Репей есть репей.

Открывается дверь, входит преподаватель чтения хоровых партитур Игнатий Петрович.

Ему сорок лет. Он красивый, усталый, безразличный. Выражение лица действительно такое, будто ему сунули под нос дохлую кошку. Лариска напрягается, роняет свои ноты.

Игнатий. Здравствуйте. Кто первый?

Кира и Лариска переглядываются. Лариска поднимает ноты и первая идет к инструменту. Открыла на нужной странице.

Верхний голос пойте. Остальные – играйте.

Лариска (заиграла очень неуверенно и запела, а точнее, завыла). Ночева-ла ту-у-чка зо-ло-та-а-я… (сбилась).

Игнатий. Фа…

Лариска смотрит в ноты. Потом на клавиши.

Игнатий подошел и передвинул Ларискин палец.

Лариска. Та-а-я. На-а гру-ди-и уте-е-са…

Игнатий. Ре.

Лариска смотрит в ноты. Потом на пальцы. Потом в ноты.

Пустите…

Согнал Лариску. Сел на ее место. Стал играть, показывая, глухо напевая верхний голос.

Играл он прекрасно. Лариска смотрит на Игнатия не отрываясь, и отсвет его вдохновения ложится на ее лицо.

(Холодно.) В следующий раз то же самое. (Оборачивается к Кире.) Садитесь.

Кира села за инструмент, раскрыла партитуру «Ромео и Джульетты». Заиграла свободно, талантливо. Игнатий слушает, прикрыв глаза, закинув голову. Лариска вросла глазами в его профиль.

(Хлопнув в ладоши.) Попробуйте в этом месте сыграть наоборот.

Кира. Как?

Игнатий. Играйте любовь, как смерть. А смерть – нежно. Как любовь.

Кира. Почему?

Игнатий. Потому что любовь всегда сильнее человека. А смерть – иногда – инъекция счастья.

Кира перевернула несколько страниц обратно. Стала играть. Игнатий подтащил свой стул к роялю. Стали играть в четыре руки. Казалось, музыкальный класс был наполнен любовью, как смерть, и смертью, как любовь. Лариска сидела потрясенная и отверженная. Зазвенел звонок. Игнатий тут же поднялся и ушел. Кира и Лариска выходят на улицу. Лариска заплакала.

Лариска. Дура.

Кира. Почему?

Лариска. Только в своей музыке и понимаешь… А ты заметила, как он смеется, как будто произносит букву «т». Т-т-т-т…

Кира. Отстань!

Лариска. Виски у него впалые и стройные, как у коня. Он похож на обросшего, выгоревшего за лето беспризорника.

Кира. На императора, на коня и на беспризорника.

Лариска. А как ты думаешь, я ему хоть немножко нравлюсь?

Кира. Нравишься, нравишься…

Лариска. А с чего ты взяла?

Кира. Вижу.

Лариска. А как ты это заметила?

Кира. Он бронзовеет.

Остановились возле памятника старины.

Лариска. Какой молодец!!!

Кира. Кто?

Лариска. Тот, кто это построил. Он ведь его не себе построил, а нам.

Кира. И себе тоже.

Лариска. Себе чуть-чуть…

Помолчали. Лариска подняла голову.

Смотри… Вон плывут моя нежность и печаль.

Кира. Где?

Лариска. Человеческие чувства и голоса не рассеиваются, а поднимаются в небо. А оттуда передаются в более высокие слои атмосферы. Может быть, сейчас где-нибудь в Галактике бродит голос Есенина?

Пауза.

Представляешь… океан. Ночь. Вода черная. Небо черное. Горизонта не видно, сплошная чернота, будто земной шар на боку. Не поймешь: где вода, где воздух… И вдруг… рарака засветится точечкой, и сразу понятно: вот небо, вот море. Просто сейчас ночь, а будет утро…

Кира. А что это – рарака?

Лариска. Морской светлячок. В море живет.

Кира. А при чем тут светлячок?

Лариска. Игнатий – моя рарака. Если он есть – я обязательно выплыву. Конечно, мне до него, как до Турции. Но я буду плыть к нему всю жизнь, пока не помру где-нибудь на полдороге.

Кира. Счастливая… Знаешь, куда тебе плыть…

Лариска. И ты знаешь. У тебя своя рарака. Талант.

Кира. А что мне с него?

Лариска. Другим хорошо.

Кира. Так ведь это другим.

Лариска. Ты будешь жечь свой костер для людей. В этом твое назначение.

Кира. Значит, я буду жечь костер, а ты около него греться?

Лариска. У меня свой костер. Костер любви…

Запела. Кира подхватила второй голос.

Поют, глядя друг на друга.

Кира, Лариска. Ночевала ту-чка золотая на груди уте-еса велика-на…

2

Дом Игнатия. Югославская мебель.

Современное понимание красоты и удобства. Никита, семнадцатилетний человек, сидит за швейной машинкой и шьет.

Зоя. Никита, если ты сию минуту не прекратишь это безобразие, я сброшу машинку с седьмого этажа и разобью ее вдребезги.

Никита. А что я делаю?

Зоя. Вместо того чтобы заниматься алгеброй, ты шьешь штаны.

Никита. Не штаны, а джинсы.

Зоя. Это ж стыдно кому-нибудь сказать. Засмеют.

Никита. …Почему я должен ориентироваться на мнение каких-то людей, которых я даже не знаю?

Зоя. Твой дед был музыкант, отец музыкант. А ты куда себя готовишь? В сферу обслуживания?

Никита. Раньше было главное – иметь высшее образование. А сейчас – совсем другое.

Зоя. Что же?

Никита. Хорошо делать то, что ты делаешь. Не то, чем ты занимаешься. А то, как ты делаешь свое дело. Время снобов ушло.

Зоя. Значит, я сноб?

Никита. Я этого не сказал.

Появляется Игнатий.

Зоя. Скажи ему!

Игнатий. Что я должен ему сказать?

Зоя. Вместо того чтобы готовиться к экзаменам на аттестат зрелости, он поехал в военторг, купил плащ-палатку и теперь шьет себе штаны…

Никита. Джинсы…

Игнатий. Он хорошо шьет?

Никита. Фирма.

Игнатий. Тогда пусть шьет.

Зоя. Он провалится в институт, и его возьмут в армию.

Игнатий. Армия – не тюрьма.

Игнатий пошел из комнаты.

Зоя. Ну скажи же ему!

Игнатий. Что?

Зоя. Он должен делать то, что должен.

Игнатий. А откуда мы знаем, что он должен, а чего нет… Отстаньте от меня. Я устал.

Зоя. Никита, папа должен сейчас заниматься музыкой. Иди в свою комнату.

Никита забирает шитье. Уходит.

Зоя начинает накрывать на стол.

Ты совсем не занимаешься ребенком. Такое впечатление, что тебе все равно.

Игнатий. Что ты хочешь?

Зоя. Я хочу, чтобы ты обратил внимание на своего сына и на себя самого. Ты совсем перестал готовиться к конкурсу. Кончится тем, что ты опять провалишься и останешься преподавателем чтения хоровых партитур.

Игнатий. Ну и что? Я работаю в педагогическом училище, которое готовит учителей пения в общеобразовательной школе. Учителя пения должны уметь читать хоровую партитуру. Что тебя не устраивает?

Зоя. Но ведь твои студенты не собираются быть учителями пения. Они все хотят быть Рихтерами и к твоему предмету относятся как к необязательному. Получается, что ты – необязателен.

Игнатий. Зачем ты это говоришь? Кому я необязателен? Себе? Тебе?

Зоя. Лично мне, клянусь Никитой, совершенно все равно, кем ты работаешь. Но у тебя самого будет плохое настроение. У тебя появится комплекс уходящего времени. Комплекс несостоявшейся личности. Посмотри на Нисневича. Бесслухий гудок. Однако прошел конкурс и теперь, пожалуйста, первая скрипка в оркестре. А ты с твоими данными… Если бы ты занимался хотя бы по четыре часа в день.

Игнатий (безразлично). Хорошо…

Зоя. С тобой, по-моему, что-то происходит. Тебе все безразлично. Может быть, ты болен? Может быть, у тебя открылась язва?

Игнатий. Нет, не открылась.

Зоя. Откуда ты знаешь?

Игнатий. Я бы почувствовал.

Зоя. Ты совершенно за собой не следишь. Ешь не по режиму. Посмотри на Нисневича. Он твой ровесник, а выглядит на двадцать лет моложе. Ты рядом с ним, как дядя с племянником. Посмотри на себя в зеркало: начинающий старик!

Игнатий. Зачем ты это говоришь?

Зоя. Чтобы ты ел. И занимался.

Игнатий подвигает тарелку. Начинает есть.

Игнатий. Ты забыла посолить. Совершенно нет соли.

Зоя. Я не забыла. Соли достаточно в петрушке. Американский доктор Шелтон советует исключить поваренную соль вообще. Назад – к природе. Ведь дикие звери не едят соль.

Игнатий. Я без соли не могу.

Зоя. Привыкнешь.

Игнатий. Но я не хочу привыкать. Почему я должен привыкать к каким-то противоестественным вещам!

Зоя. Человек не собака, ко всему привыкает. Привыкаемость и приспособляемость – это признак высокоразвитой биологической особи!

Игнатий начинает есть.

Вот видишь – ешь.

Игнатий. Мне легче съесть вот это, чем с тобой спорить. Хлеб…

Зоя. Хлеб съешь отдельно через два часа.

Игнатий. Почему?

Зоя. Доктор Брэгг пишет, что не надо есть все вместе, устраивать в желудке свалку. Дикие звери ведь не едят бутербродов.

Игнатий. Потому что им их не дают. И я не зверь, в конце концов.

Зоя. В конце концов, мне это меньше всего надо. Я же для тебя стараюсь.

Пауза. Смотрят друг на друга.

Извини… Я слишком напориста. Да?

Игнатий. Нет. Ничего. Ты права.

Зоя. Я как потный летний душный трамвай, набитый людьми. Да?

Игнатий. Нет. Ты живая. Это хорошо.

Зоя. Игнатий! Ты все делаешь правильно. Никуда не лезешь. Не работаешь локтями. Наверное, ты прав. Но я…

Игнатий. Что?

Зоя. Мне не хватает слов. Ты можешь жить так, как ты хочешь, просто тратить побольше слов.

Игнатий. Каких?

Зоя. Хочешь, я за тебя скажу?

Игнатий. Скажи.

Зоя. «Дорогая Зоя! У меня нет ничего на свете, кроме тебя. Какое счастье, что ты у меня есть».

Игнатий. Так оно и есть.

Зоя. Почему ты этого никогда не скажешь?

Игнатий. Так ты же сама знаешь. Зачем говорить то, что и без того ясно.

Звонит телефон, Зоя снимает трубку.

Зоя. Да… Привет. Долго говорить не могу. Кормлю. Ну, откуда же у меня? Не знаю… вообще это сейчас самый дефицит. Ладно, узнаю – позвоню.

Кладет трубку.

Игнатий. Кто это?

Зоя. Римка.

Игнатий. А что она хочет?

Зоя. Мужа.

Игнатий. Опять мужа! А этого куда дела?

Зоя. Разбежались. Не везет ей, бедной. К ее берегу вечно приплывает если не дерьмо, так палка. Спрашивает, нет ли у меня такого же, как ты?

Игнатий. Я? А что во мне особенного? Болезненный, малооплачиваемый, начинающий старик с комплексом несостоявшейся личности.

Зоя. Порядочный человек. А это, кто понимает, самое главное! Да! Тебе письмо пришло от какой-то Гелены. Что это за имя?

Игнатий. Не знаю. Татарское, наверное…

Зоя. Вот!

Протягивает запечатанный конверт.

Игнатий. Прочитай.

Зоя (вскрывает, читает). «Дорогой Игнатий! Я помню этот белый южный город с синим тропическим небом. Наши закаты и рассветы и тот пароход, который стоял белой полоской на горизонте…»

Игнатий. Выбрось!

Зоя. Что значит «выбрось»? Она же ждет… Такое красивое письмо… Нехорошо. Надо ответить.

Игнатий. Отвечай сама.

Зоя присела к столу, пишет.

Игнатий ест с отвращением.

Зоя (читает написанное). «Дорогая Гелена, я тоже помню Сочи и наши прогулки под луной…» А дальше?

Игнатий. Пиши что хочешь.

Зоя. Я должна сосредоточиться… (Уходит.)

Игнатий отодвинул тарелку. Сел к пианино.

Стал играть «Ночевала тучка золотая…».

(Входя с письмом.) Вот послушай. «Влюбленности похожи на сорванные цветы и на падающие звезды. Они так же украшают жизнь и так же быстро гибнут…»

3

Дом Киры. Рояль. Книги.

Лариска сидит перед зеркалом.

Кира. А зачем ты нижние красишь?

Лариска. Чтобы рамка была. Ведь картина в рамке…

Кира. Очень много краски. У тебя ресницы даже клацают друг о друга, как у куклы с закрывающимися глазами.

Лариска. А чем плохо быть похожей на куклу? Умная кукла – это то, что надо.

Лариска поднялась, стала расчесывать волосы, откидывая их.

Кира. А пудриться не будешь?

Лариска. Нет. Кожа должна чуть-чуть поблескивать, и вообще запомни: надо красить что-то одно.

Кира. А волосы так зачем?

Лариска. Чтобы флюиды…

Кира. Ух ты… Какая красивая ты, Лариска!

Лариска. Как ты думаешь, влюбится?

Кира. А куда денется? Лариска явилась на войну полов в полном боевом оперении!

Кира открывает шкаф, достает оттуда меховое манто.

Лариска. А твои не вернутся?

Кира. Они на дежурстве.

Лариска надевает меха.

Кира. Потрясающе!

Лариска. Но я же не приду на урок в шубе.

Кира. Правда, как кукла из дорогого магазина. Вот если бы я такая была…

Лариска. И что бы ты сделала?

Кира. Ничего. Села бы играть.

Лариска. Ты играешь каждый день по восемь часов. Неужели не надоело?

Кира. Нет. Не надоело. Это форма моего существования. Я – репей.

Лариска. В каком смысле?

Кира. Репей стоит при дороге и ничего не боится, ни ветра, ни пыли. У него крепкие корни. И он защищен колючками. Его никто не сорвет. Вот и я так хочу.

Лариска. Как?

Кира. Быть защищенной своим делом, как колючками. Ни от чего и ни от кого не зависеть. Только от дела. А дело в моих руках. И это никто у меня не отнимет.

Лариска. Не зависеть – так прекрасно!

Кира. А если это не понадобится второй стороне? Что тогда?

Лариска. Но разве можно загадывать вперед? Как получится, так и получится. Ты вообще когда-нибудь целовалась?

Кира. Конечно. Я и сейчас целуюсь. В парадном.

Лариска. И что?

Кира. Ничего. Целоваться – это целоваться. А играть – это играть.

Лариска. Ты рассуждаешь, как старуха. По-моему, ты не права.

Кира. А это время покажет: кто прав, а кто нет… Хочешь надеть обручальное кольцо?

Лариска. Зачем?

Кира. Он удивится и заревнует.

Лариска. Я не хочу быть женщиной с прошлым. У меня никогда никого не было. Ни до него, ни после. Только он. Я рожу ему троих детей. И даже если он когда-нибудь устанет от меня, у него будет прекрасное общество – трое сыновей.

Кира. У него, между прочим, есть и жена и сын.

Лариска. Но он же не мог ждать меня до сорока лет в одиночестве. Он ждал меня с женой.

Кира. Они тебя вместе ждали… Ты опаздываешь…

Лариска. Значит, так, давай еще раз проиграем: ты – он. Я – я. Начинай.

Кира (тоном Игнатия). Маркова, вы опять ничего не выучили.

Лариска. Я люблю вас…

Кира. Но это еще не повод, чтобы не делать домашние задания.

Замолчали. Смотрят друг на друга.

Лариска. Чушь собачья. Давай сначала. Ты – я. Я – он.

Кира (тоном Лариски). Я люблю вас!

Лариска. Ну что вы… Маркова… Спасибо, конечно, но я для вас старый.

Кира. Ну и пусть!

Лариска. Я женатый.

Кира. Ну и пусть!

Лариска. Я не имею права.

Кира. Имеете! Я дам вам это право! Я люблю вас!

Лариска. По-моему, так нормально…

Кира. Потрясающе! Он просто все бросит и пойдет за тобой босиком по снегу.

Лариска. Значит, так, я пойду сейчас, а ты придешь через полчаса. Он спросит, где ты. Я скажу: задерживаешься.

Лариска уходит. Кира остается одна. Надевает драгоценности. Выходит на середину сцены. Объявляет тоном конферансье: «Выступает лауреат всемирного, всеевропейского, всесоюзного конкурсов пианистов Кира Алешина! Шопен, «Экспромт-фантазия»!» Садится за рояль. Раздается звонок в дверь.

Кира встает, отпирает. Входит десятилетняя сестренка Наташка. Наташка снимает пальто, шапку и все это не вешает на вешалку, а бросает прямо на пол. Кира поднимает за ней.

Наташка. Я должна равняться на Федора Федоровича Озмителя.

Кира. Кто это такой?

Наташка. Герой-пограничник. Нас водили в Музей пограничных войск.

Кира. А как ты собираешься равняться?

Наташка. Не знаю. Нам не объясняли.

Кира. Пойдем, я тебя покормлю.

Наташка. Только не пельмени.

Кира усаживает сестру, дает ей поесть.

Садится напротив.

Кира. Наташа, а как ты думаешь, я ничего?

Наташка. На характер или на красоту?

Кира. На красоту.

Наташка (подумав). Хорошо, но чего-то не хватает.

Кира. Лучше, когда плохо, но что-то есть.

Наташка. У тебя очень красивые волосы. К тебе просто надо привыкнуть.

Кира. А ты себе нравишься?

Наташка. Очень, очень. Я прямо как принцесса. У меня к тебе просьба. Обещай, что выполнишь.

Кира. Смотря какая просьба.

Наташка. Дай мне рубль.

Кира. Зачем?

Наташка. Я пойду в кино. И там выпью лимонаду и куплю мороженое.

Кира протягивает деньги.

(Берет рубль.) Я так рада, что ты меня понимаешь. Я так боялась, что ты меня не поймешь.

Кира. А чего тут не понять-то…

Задумывается.

4

Класс. Игнатий играет. Смотрит на часы. Появляется Нисневич. Игнатий поражен.

Глядят друг на друга довольно долго.

Нисневич. Не ожидал?

Игнатий. Отчего же? Я тебя ждал.

Нисневич. Сегодня?

Игнатий. Нет. Вообще. Когда-нибудь.

Нисневич. Ты знаешь, зачем я пришел? Отдать долг.

Игнатий. Разве ты мне должен?

Нисневич. Да. Помнишь, ты сломал руку и я занял твое место?

Игнатий. Не ты бы, так другой бы занял.

Нисневич. Пусть бы другой, но не я. Так вот. Я тогда занял твое место, а теперь ты займи мое.

Игнатий. А ты куда? На мое?

Нисневич. Я? На новый виток. Вверх по спирали. На повышение.

Игнатий. Какое может быть повышение у первой скрипки?

Пауза.

Нисневич. Я сказал дирижеру, что ты – самый талантливый из нашего выпуска. Но просто выпал из воза. Нереализованный человек. Черт знает что… Даже старые чайники и те собирают в металлолом и переплавляют их в самолет. А люди остаются нереализованными, ветшают и пропадают. Это бесхозяйственно, в конце концов. Драма для личности и бесхозяйственно в общественном масштабе.

Пауза.

Почему ты молчишь?

Игнатий. А я вот думаю: что лучше – чайник или самолет? Чайник каждый день нужен по нескольку раз. Чай вскипятить. А самолет раз в год. В отпуск слетать.

Нисневич. Не понял.

Игнатий. Я, наверное, чего-то не секу. Но вот в книгах пишут и по телевизору показывают, что положительный герой начинает жить новую жизнь. А по-моему, надо не новую начинать, а жить старую. Работать на старой работе, дружить со старыми друзьями, спать со старой женой. Как говорит один мой пьющий друг: «Никогда хорошо не жили, нечего и начинать».

Нисневич достает фляжку с коньяком и две металлические рюмочки. Разливает.

Мне нельзя. У меня язва.

Нисневич. Пьющие люди отличаются от нас, непьющих, тем, что у них дряблая воля. Им лень что-то менять.

Игнатий. Вот и мне лень. Если что-то менять, то надо менять в себе, а не вовне. А в сорок лет себя не поменяешь.

Нисневич. Обижен?

Игнатий. Почему обижен? Мне действительно хорошо. Я так живу.

Нисневич. Значит, отказываешься?

Игнатий. Считай, что так…

Нисневич. Ну нет… Этого я тебе не позволю. Я тебе должен, так что считай, что дело мое, а не твое.

Игнатий. Все-таки немножечко и мое…

Нисневич дружески толкает Игнатия в плечо. Игнатий, в свою очередь, толкает Нисневича, да так сильно, что тот падает. Возникает неловкая пауза. Нисневич поднимается с пола. Отряхивает руки.

Нисневич. Ничего, ничего… ты у меня и чайником полетишь…

Уходит. Потом возвращается. Забирает коньяк и рюмки. Игнатий остается один.

Сидит под властью пережитого разговора.

Открывается дверь, входит Лариска, красивая, взволнованная, в мехах.

Лариска. Здравствуйте…

Игнатий. Добрый день.

Лариска (решившись). Игнатий Петрович…

Игнатий (перебивая). А где Алешина?

Лариска. Она опаздывает…

Игнатий. Садитесь!

Лариска смотрит на него.

Садитесь, садитесь…

Лариска сбросила мех, села за инструмент.

Открыла ноты.

Игнатий. Играйте!

Лариска заиграла, но тут же сбилась. Сняла руки.

Перестала играть. Обернула к учителю взволнованное лицо.

Что же вы остановились? Играйте дальше.

Лариска повиновалась, стала играть дальше через пень-колоду. Кое-как доиграла до конца. Игнатий посмотрел на часы. Встал, пошел из класса.

Лариска. Игнатий Петрович!

Игнатий (остановился). Что?

Лариска. Ничего…

Помолчали.

Игнатий. Вот что, Маркова… Вы совершенно не готовитесь к занятиям. Мы только напрасно время теряем. Я поговорю в учебной части. Пусть вас переведут к Самусенко. До свидания.

Игнатий ушел. Лариска осталась стоять.

Появилась Кира.

Кира. Ну что?

Лариска. Ничего.

Кира. Ты ничего не сказала?

Лариска. Он запретил.

Кира. Как?

Лариска. Глазами. Он так посмотрел, что я ничего не могла сказать.

Кира. Ну и что?

Лариска. Выгнал.

Кира. Как?

Лариска. Сказал, что переведет к Самусенко.

Молчат.

Кира. Если бы ты ему не нравилась, он не перевел бы тебя к Самусенко.

Лариска. Оставь меня. Я хочу побыть одна.

Кира (обеспокоенно). Что ты собираешься делать?

Лариска. Ничего. Перейду к Самусенко.

Лариска ушла.

Кира. Но почему? Почему? Почему?

5

Вечер в училище. Играет оркестр, составленный из педагогов и учеников. Игнатий сидит на ударных, лихо стучит в барабан и тарелки. У него совсем другое выражение лица – азартное, счастливое. Он похож на мальчика, которого взяли в цирк. Все пляшут, как хотят. Лариска объята ритмом, танцует просто потрясающе. Кира стоит у стены. Лариска замечает ее. Подходит к ней.

Лариска. Ты сегодня потрясающе играла. Но платье… Вот если бы я вышла, то я бы вышла.

Кира. В том-то и дело. Кто-то может выйти, а кто-то может играть.

Лариска. А ты почему не танцуешь?

Кира. Не приглашают.

Лариска. Они, наверное, думают: раз ты хорошо играешь, значит, тебе и так хорошо.

Кира. Наверное…

Помолчали.

Ты целый месяц меня избегала. Почему?

Лариска. Не догадываешься?

Кира. Нет.

Лариска. Странно. Ты занимаешься у Игнатия?

Кира. Конечно.

Лариска. Сколько времени?

Кира. Сорок пять минут.

Лариска. Двадцать две минуты твои и двадцать две минуты мои.

Кира. Но…

Лариска. Он не просил меня любить его. Я знаю. Моя любовь не пригодилась и плавает над крышами как неприкаянная. А ты – моя подруга, вместилище моих тайн, живешь как ни в чем не бывало и занимаешь мои самые главные двадцать две минуты в жизни.

Кира (растерянно). А что я должна была сделать?

Лариска. Перейти к Самусенко.

Кира. Но Самусенко – халтурщик, а Игнатий – педагог.

Лариска. Я не в состоянии тебе объяснить то, что ты не в состоянии понять.

Кира. У тебя свои задачи. А у меня свои. Я хочу быть пианисткой, и все остальное для меня во‑вторых.

Лариска. У тебя какая-то этическая глухота.

Кира. Ты хризантема, а я – репей.

Лариска. Ты права. Но ты – не права.

Мимо прошел Игнатий. Лариска напряглась.

Забормотала.

Не думать, не думать, не думать, не думать…

Кира. Ты сошла с ума?

Лариска. Нет. Это моя гимнастика. Я каждое утро просыпаюсь и повторяю как молитву: «Мужество, мужество, мужество, мужество…» Раз пятьсот. И перед сном тоже: «Надежда, надежда, надежда, надежда…»

Раздается выстрел. Лариска вздрогнула.

Это он.

Кира. Это лопнула шина у грузовика. По-моему, ты сошла с ума.

Лариска. Ну и пусть! Любовь – это и есть умопомешательство. Особенно неразделенная.

Кира. Почему неразделенная? Может быть, у него принципы. Все-таки он – учитель. Ты – ученица. Это безнравственно.

Лариска. Я скажу ему: если он хочет, я брошу училище. Плевать мне на это училище. Сейчас пойду и скажу.

Кира. Я тебя не пущу.

Лариска. Ты пойдешь со мной.

Кира. Это нескромно. Ты бегаешь за ним навитая, раскрашенная. Мужчины ценят скромность.

Лариска. Стой здесь!

Лариска исчезла куда-то и очень скоро вернулась обратно. Волосы у нее мокрые, гладкие, прижатые к темени. Ресницы смыты.

Кира. О! На кого ты похожа!

Лариска. Кусочек рабоче-крестьянского движения. Я ведь родом из деревни Филимоново.

Появляется Игнатий. Смотрит с удивлением.

С Ларискиных волос на платье стекает вода.

Игнатий. Маркова! Что это с вами?

Лариска. Я люблю вас, Игнатий Петрович!

Игнатий (растерянно). Спасибо…

Лариска. Не за что.

Игнатий. Вот именно, что не за что. За что меня можно любить? Я уже старый.

Лариска. Ну и пусть!

Игнатий. Я не свободен!

Лариска. Ну и пусть!

Игнатий. Я выжженное поле, на котором ничего не взрастет!

Лариска. Ну и пусть!

Смотрят друг на друга не отрываясь.

Слышна музыка.

6

Учительская.

Педагоги: Гонорская, Самусенко. Включено радио. Передаются последние известия.

Игнатий сидит, углубившись в кресло.

За его спиной стоит Лариска. Она существует только в его воображении.

Лариска. Я все время пишу тебе письма, и мне кажется, я с тобой разговариваю. Родной! Любимый! Единственный! Тебе сейчас грустно. Чем я могу тебе помочь? Ничем. Только тем, что я есть у тебя. А ты у меня. Ты должен знать, что ты есть у меня, а я есть у тебя. Любовь – вот высшая заинтересованность. Считай, что мы с тобой – духовные миллионеры…

Появляется Самусенко. Это лысеющий человек, скрывающий лысину. У него прическа, которая называется «внутренний заем»: волосы от правого уха перекинуты к левому.

Они постоянно возвращаются на свое положенное место, то есть к правому уху, и свисают к правому плечу. Самусенко все время их подправляет. Может быть, поэтому, а может быть, по ряду других причин Самусенко постоянно раздражен.

Самусенко (с раздражением). Ну вот! Опять не пришла!

Гонорская. Кто?

Самусенко. Маркова. Пропускает восьмое занятие. Месяц. Скоро экзамены за полугодие. Что я покажу?

Гонорская. Может быть, она болеет?

Самусенко. Ее вчера видели в парикмахерской. Маникюр делала. Вот такие ногти. Пианистка! Зачем она пошла в музыкальное училище? Шла бы в манекенщицы.

Гонорская. А чего ты злишься? Ты что, никогда прогульщиков не видел?

Самусенко. А то почему ее перевели ко мне? Она же у Игнатия была. Почему ее подсунули мне? Игнатий!

Игнатий (очнувшись). Да?

Самусенко. Почему ты Маркову ко мне перевел?

Игнатий. Она не занималась.

Самусенко. Вот я и говорю. Значит, ему – всех способных, а мне – всех сынков и всех гудков. А потом он, получится, – педагог, а я – халтурщик.

Гонорская. Что ты разошелся?

Самусенко. Пусть Игнатий забирает Маркову обратно. Это нечестно. Или пусть ее переведут еще к кому-нибудь. К тебе вот.

Гонорская. Я не возьму. Я вообще предпочитаю парней. Я в девок не верю в принципе. Недаром лучшие врачи, учителя, повара, портные – мужчины.

Самусенко. Но ведь есть женские профессии.

Гонорская. Рожать. И все. Помнишь, у Бунина: женщины живут рядом с людьми и подобны людям, но… дальше не помню.

Самусенко. Но ты же сама женщина.

Гонорская. Поэтому я и знаю.

Лариска. …Когда ты обнял меня в первый раз, Бог тихонечко положил руку на твою спину и вжал тебя в меня. И теперь непонятно – где ты, где я. Я твоя собака. Я буду идти за твоим сапогом до тех пор, пока тебе не надоест. А когда надоест, я пойду за твоим сапогом на расстоянии…

Самусенко. Учти, к экзаменам я ее не допущу.

Гонорская (испуганно). Ты что… У нас лучшие показатели в районе. Мы идем впереди Римского-Корсакова, впереди училища Ипполитова-Иванова. Ты хочешь нас подвести?

Самусенко. Пусть Игнатий забирает ее обратно.

Гонорская. Игнатий, ты ее возьмешь себе?

Игнатий (очнувшись). Кого?

Гонорская. Маркову…

Игнатий медленно отрицательно качает головой.

Самусенко. Ну вот. Игнатий ее не берет. Ты любишь мужчин. Мне она тоже не нужна. К экзаменам не допущу!

Гонорская. Ну подожди! Может быть, есть какой-то выход…

Самусенко. Есть. Через дверь. Гнать ее надо.

Гонорская. Это неудобно… Мы же ее принимали… Ты, кстати, и принимал…

Самусенко. Это была ошибка. Мы должны ее поправить. Это была общая ошибка, ее и наша. Лучше исключить ее с первого курса, чем она потом всю жизнь будет заниматься не своим делом. Это, конечно, неприятность, но это полезная неприятность. Она потом сама нам спасибо скажет. Все надо делать своевременно, пока не поздно. И даже умирать своевременно…

Самусенко достает из портфеля завтрак, термос, начинает есть и пить.

Гонорская стоит, задумавшись…

Гонорская. Пока не поздно… Вот и мне надо гнать моего Сеньку, пока не поздно. А то все сама. Все одна. И за мамонтом, и у очага… Вчера прихожу в магазин. А там кур продают. Французские и наши. Так французские в красивых пакетиках, с бантиками, как невесты. А наши лежат, ноги торчат. Три часа варить. И все равно жесткие. А почему? Потому что добытчицы. За каждым червяком полдня бегают… Ладно, отчисляй Маркову. Пусть приказ оформляют…

Звенит звонок.

7

Урок. Кира играет «Ромео и Джульетту» Чайковского. Тему любви.

Игнатий прикрывает глаза.

Возникает Лариска (или ее голос).

Лариска. Я знаю, я всегда с тобой. Когда ты идешь на работу – я. Слушаешь партитуры – я. Когда ты закрываешь глаза, перед тем как заснуть, видишь мое лицо. Сначала оно будет туманным, и тогда в тебе будет нежность. Потом начнет тебя жечь. И в тебе будет тоска. И тоска запоет в каждой жилочке. Тебе плохо без меня и неудобно, будто из тебя выдрали одно легкое, одну почку и половину сердца…

Музыка прекращается.

Игнатий сидит по-прежнему.

Кира. Я сыграла.

Игнатий. Да? Да… Хорошо. Еще раз то же самое.

Кира. Зачем?

Игнатий. Что зачем?

Кира. Зачем то же самое, если хорошо?

Игнатий. Да… Действительно. Тогда дальше, сколько успеете.

Кира сидит какое-то время раздумывая: играть или не стоит? Какой смысл играть человеку, который тебя не слышит? Но потом принимается играть – прекрасно и вдохновенно. В конце концов, это его дело: слушать или нет.

А ее дело – играть. И притом с блеском.

Если получится, конечно…

8

Дом Лариски. Лариска в красивом длинном платье. Украшает на столе маленькую елочку. Звонки в дверь – стремительные, нетерпеливые, как на пожар. Лариска метнулась к двери, распахнула. Входит Игнатий.

Подхватывает Лариску. Кружит ее по комнате. Потом опускает на пол. Оба стоят, молча глядя друг на друга, как после долгой разлуки.

Игнатий, что-то вспомнив, направляется к двери.

Лариска (испуганно). Ты куда?

Игнатий. Сейчас.

Лариска. Я с тобой!

Игнатий. Ну подожди…

Лариска. Не могу! Я не могу без тебя ни единой минуты. Я и так жду, жду…

Игнатий. Досчитай до десяти. Я приду.

Он выходит из комнаты.

Лариска начинает считать.

Лариска. Раз… два… три… четыре… пять…

Игнатий появляется с длинным шарфом.

Игнатий. Вот. Это тебе новогодний подарок. Извини, он дешевый. У меня не было больше денег.

Лариска (замирая). А… Какая красота… Ты ничего не понимаешь. Это же самый модный хипповый шарф!

Лариска заворачивается в него. Кружится. Игнатий радуется вместе с Лариской.

У меня тебе тоже подарок. (Снимает со своей шеи золотую цепочку с подковкой, вешает на шею Игнатия.) Все! Недолго маялась старушка в высоковольтных проводах!

Игнатий. Какая старушка?

Лариска. Я эту подковку заколдовала. Теперь всегда будешь меня любить.

Игнатий. Как заколдовала?

Лариска (берет в руки подковку, бормочет). Так бы он и скрипел, и болел, и в огне горел. Не мог без меня ни быть, и ни жить, и ни пить, и ни есть…

Игнатий. От тебя мандаринами пахнет.

Лариска. Это хорошо или плохо?

Игнатий. Мандарины – значит, зима. Ты что сегодня делала?

Лариска. Любила.

Игнатий. А еще?

Лариска. Все. Я целый день этим занималась. Сначала я писала тебе письма. Потом гадала на гороскопе. Вот.

Лариска достает листки бумаги.

Игнатий садится за пианино, тихо наигрывает.

Я – Скорпион. Ты – Лев: характер властный, натура богатейшая. Основная черта характера Льва – доброта.

Игнатий встает из-за рояля.

Ты куда?

Игнатий. Никуда. Что с тобой?

Лариска. Я все время боюсь, что ты уйдешь. Когда ты от меня уходишь, у меня обрываются внутренности, как у пчелы. Если пчелу разозлить, она жалит, а потом улетает помирать, потому что вместе с жалом у нее отрываются внутренности.

Игнатий обнимает ее.

А если я умру, что ты сделаешь?

Игнатий. Напьюсь.

Лариска. И все?

Игнатий. Напьюсь и заплачу.

Лариска. Мой образ со временем будет высветляться в твоей памяти, и ты полюбишь свою утрату.

Игнатий. Подожди, может, я тебя и так полюблю.

Лариска. Я не верю. Не могу себе представить. У Бунина рассказы о любви всегда кончаются смертью и никогда свадьбой. Наверное, очень сильная любовь должна быть обречена, а я хочу уготовить для нее такую банальную судьбу, как семья, – троих детей, физзарядку по утрам, прогулку перед сном.

Игнатий. Не изводи меня. Я сегодня целый день принимал зачеты. У меня уже слуховые галлюцинации.

Лариска торопливо накрывает на стол. Садятся.

Лариска подпирает лицо кулачками и смотрит, как Игнатий ест.

Лариска. Когда ты ешь, я почему-то вижу, какой ты был маленьким.

Игнатий. Какой?

Лариска. В коротких штанишках с лямками. Мне кажется, что ты и не вырос. Мне кажется, что я тебя гораздо старше.

Игнатий. Ешь. А то сидишь и смотришь мне в рот. Я так не могу.

Лариска. Ты широко кусаешь, а потом жуешь с сомкнутым ртом… А когда ты чихаешь, у меня вот здесь, под ложечкой, что-то сдвигается, как будто разражается тихая гроза.

Игнатий. Раньше мне казалось, что я жую и чихаю исключительно для себя.

Лариска. Когда я с тобой, я спокойна и счастлива. И я больше ничего, ничего не хочу. Вот так бы и сидела до второго пришествия… Ешь мед.

Игнатий. Я не люблю мед.

Лариска. У тебя больной желудок. А все, что твое, – и мое тоже. Значит, это наш желудок. И ты не имеешь права распоряжаться им по своему усмотрению.

Игнатий. Уже и желудок не мой. И голова не моя. И кажется, ты права. Я потерял голову и ничего не делаю. Я не могу ни о чем думать, ничего не могу делать.

Лариска. Но ты же занят.

Игнатий. Чем?

Лариска. Ты любишь.

Игнатий. Разве это занятие для мужчин? На страстях живут одни бездельники.

Лариска. Настоящий мужчина не должен бежать от любви. Не должен бояться быть слабым.

Игнатий. Я ненастоящий. Ты принимаешь меня за кого-то другого. Ты меня не знаешь.

Лариска. Это ты себя не знаешь. Ты сильный и талантливый. Ты самый лучший из всех людей. Просто ты очень устал, потому что ты жил не в своей жизни. Ты был несчастлив.

Игнатий. Почему ты так решила?

Лариска. А ты посмотри на себя в зеркало. Такого лица не бывает у счастливого человека. Я имею в виду ту жизнь. До меня. У тебя было такое лицо, как будто у тебя ужасающая мигрень и ты вынужден ее скрывать.

Игнатий. Да?

Лариска. Такое впечатление, что ты прожил всю свою прошлую жизнь и живешь по инерции. По привычке жить.

Игнатий (после молчания). Знаешь… Моя любовь к жене умерла. А мы ее не хороним. И она – как мертвец в доме, которого не выносят.

Лариска. Ничего себе… Жить в доме, где мертвец.

Игнатий. Но мы уже привыкли. Если его вынести, то вроде будет чего-то и не хватать. Человек очень сильно привыкает к своим привычкам. В биологии это называется динамический стереотип. Его очень трудно ломать.

Лариска. Ну уж дудки…

Игнатий. Ты еще молодая. У тебя нет привычек. Они тебя не тянут.

Лариска. Ты когда первый раз меня увидел, что подумал?

Игнатий. Не помню. Я не помню своего первого впечатления.

Лариска. А я помню. Я увидела тебя и тут же поняла: что-то произошло. А потом я все время о тебе разговаривала. Как помешанная.

Игнатий. А сейчас?

Лариска. А сейчас я все время строчу тебе письма. И мне кажется, что я с тобой разговариваю.

Лариска достает из письменного стола пачку писем и протягивает Игнатию.

Возьми. Прочитаешь.

Игнатий. Опять пачка? Ты просто Бернард Шоу.

Смотрят друг на друга не отрываясь.

Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Пока мы с тобой… пусть у тебя никого не будет.

Лариска. Я буду с тобой до тех пор, пока ты захочешь. А когда ты не захочешь, я умру.

Обнимаются. Лариска кладет голову ему на плечо.

Игнатий. Ты дышишь мне в самое ухо. Как барашек.

Лариска. Почему барашек, а не собака, например?

Игнатий. Мы во время войны жили в эвакуации. Папа был на фронте. Я убегал в овраг и ложился на зеленую траву. А ко мне откуда-то приходил маленький барашек, ложился возле меня и дышал мне в ухо. Как ты сейчас. А мне казалось, что это – душа моего папы. А потом этого барашка съели. А я не ел. Хотя был голод. И папа не вернулся.

Лариска. А я потеряла сразу и папу, и маму, когда мне было тринадцать лет. Они погибли в автомобильной катастрофе. Я помню, пошла в морг, а мне служитель стал выдвигать жестяные листы с трупами. И спрашивал: ваш? Ваш?

Игнатий. О господи… Почему ты мне раньше это не говорила?

Лариска. Не люблю вспоминать. И ты не помни. Хорошо?

Обнимаются.

Ты пахнешь, как цветущее дерево. Я не могу тобой надышаться. И не могу на тебя насмотреться.

Целуются.

Ты сейчас о чем-то подумал. О чем ты подумал?

Игнатий. Не рассердишься?

Лариска. Нет.

Игнатий. Под окном проехала машина. Дала гудок. Я подумал: ре-фа-соль.

Лариска. Это, конечно, обидно. Но я привыкну. Я буду слушать с тобой все автомобильные гудки. Я буду тем, что ты хочешь. Ты куда?

Игнатий. Взять сигареты.

Лариска. Я с тобой.

Игнатий. Подожди меня здесь. Посчитай до десяти.

Игнатий выходит из комнаты. Лариска считает.

Лариска. Раз… Два… Три… Четыре… Пять…

Игнатий появляется.

Игнатий. Лариса…

Лариска (испуганно). Нет!

Игнатий. Что «нет»?

Лариска. Я знаю, что ты хотел сказать.

Игнатий. Что?

Лариска. Чтобы я поехала на каникулы к бабке в Коломну.

Игнатий. Действительно. А как ты догадалась? Ты что, телепат?

Лариска. По отношению к тебе – да. Я не поеду к бабке.

Игнатий. Я должен подготовить программу. В консерватории вакантное место. Объявлен конкурс.

Лариска. Ну и пусть!

Игнатий. Как ты не понимаешь?

Лариска. А как ты не понимаешь? Если бы у меня была шапка-невидимка, я пошла бы вместе с тобой. Я не могу без тебя.

Игнатий. Но ведь это всего десять дней: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда – и все!

Лариска (сухо). Почему я должна ехать к бабке? Я могу остаться здесь, в Москве. А ты занимайся. Пожалуйста…

Игнатий. А что ты будешь делать в Москве?

Лариска. Но жила же я без тебя. Как жила, так и буду жить.

Пауза.

Игнатий (грустно). Я знал, что все равно ты когда-нибудь меня бросишь.

Лариска. Я? Почему?

Игнатий. Потому что ты тучка золотая на груди утеса-великана. Утром в путь она пустилась рано по лазури, весело играя. Но остался влажный след в морщине старого утеса…

Лариска. Женатый утес…

Игнатий надевает пиджак.

Игнатий. Мне надо идти…

Лариска. Нет!

Игнатий. Я должен идти. Уже поздно. Через час Новый год!

Лариска. Я пойду вместе с тобой.

Игнатий. Это невозможно.

Лариска. Тогда ты останься здесь.

Игнатий. Я не могу.

Лариска плачет.

Я приду к тебе завтра в восемь утра. Мы не увидимся только девять часов.

Лариска. Это надо считать до пятнадцати миллионов двухсот сорока трех.

Игнатий. А ты не считай. Спи.

Лариска вцепилась в его рукав.

(Гладит ее по волосам.) Через час Новый год. Ты напиши желание на бумажке. Потом съешь эту бумажку и запей шампанским. И все исполнится. А потом посмотри новогодний «Огонек» и ложись спать.

Лариска плачет.

Не изводи меня. Я не могу уйти, когда ты плачешь.

Лариска. Я уже не плачу.

Она плачет. Игнатий уходит. Дверь за ним закрывается. Лариска припадает к двери. Считает.

Раз, два, три, четыре, пять…

9

Дом Игнатия. Зоя наряжает елку. Звонок в дверь.

Зоя открывает. Входит Никита. Вид у него растерзанный.

Зоя (в ужасе). Ты пьяный?

Никита. Я не пьяный.

Зоя. Нет. Ты пьяный.

Никита. Мама, я не пьяный. Я подрался. Возле метро.

Зоя (оседая на стул). Как подрался?

Никита. Была такая ситуация, что не вмешаться было невозможно.

Зоя. А если бы тебя ударили ножом? Или ты ударил ножом?

Никита. Но меня не ударили, и я не ударил. Мама, ну что за манера задавать риторические вопросы?

Зоя. Какие?

Никита. Риторические. Вопросы, которые не требуют ответа.

Входит Игнатий. Елка со звоном падает на пол.

Зоя поднимает елку, с нее вместо шаров свисают одни нитки. Весь пол усеян сверкающими осколками.

Игнатий. С наступающим!

Зоя. Вот…

Звонит телефон. Игнатий напрягается.

Никита берет трубку.

Никита. Да. Это я…

Уходит вместе с телефоном в другую комнату.

Зоя. Он сегодня подрался возле метро. Представляешь? Ты должен с ним поговорить.

Игнатий. Вот тебе подарок. Дешевый, правда, но у меня больше не было денег.

Зоя (разворачивает). Шарф… Фабрика «Большевичка»… Зачем ты покупаешь то, что заведомо не может быть применено? Мало в доме хлама… Хотя я буду заворачивать в него кастрюлю с кашей…

Игнатий. Через десять минут Новый год. Давайте поторопимся… Никита!

Появляется Никита. Семья усаживается за стол.

С кем ты подрался?

Никита. Это не я. Это Мишка подрался. Их двое, а он один. Что же, я буду рядом стоять?

Игнатий. А кто был прав?

Никита. Те двое. Но в данной ситуации это не имело значения. Я же Мишке друг.

Зоя. Но Мишка же не прав.

Никита. Значит, по-твоему, я должен был присоединиться к тем двум и бить его третьим…

Зоя. Я позвоню Мишкиному отцу.

Игнатий. А где твои джинсы, которые ты шил?

Никита. Продал.

Игнатий. Зачем?

Никита. Деньги понадобились.

Зоя. Зачем?

Никита. Зачем всем, затем и мне.

Телевизор включен. Нарядная дикторша объявила: «С Новым годом, товарищи!»

Игнатий. С Новым годом!

Все поднимаются. Пьют шампанское.

Звонок в дверь. Игнатий напрягается.

Никита. Это ко мне.

Никита открывает дверь. Вваливается радостная компания – человек десять или двенадцать.

Мам! Мы в мою комнату.

Уходят в другую комнату, и оттуда тут же раздается музыка на всю мощность. Никита забегает в комнату, снимает со стола тарелку и бутылку. Скрывается.

Зоя. Совсем от рук отбился… Что там за девочки? Что за мальчики? Еще научат наркотики курить…

Игнатий. Он не отбился, Зоя. Он вырос.

Едят молча. Зоя некоторое время смотрит на Игнатия. Тот смущен. Ему кажется, Зоя все про него знает.

Зоя. Ты странно ешь. Наклоняешься над тарелкой, как собака над миской. Сиди прямо, а ложку неси к лицу.

Игнатий (слегка заискивая). Очень вкусный салат.

Зоя. С ананасом и свежим огурцом…

Появляется Никита и забирает со стола салатницу с салатом. На телевизионном экране появляется Аркадий Райкин.

А где седая прядь? У него же была седая прядь…

Появляется Никита. Выносит отцу телефон.

Никита. Это тебя.

Игнатий (официально). Я слушаю!..

Голос Лариски. Игнатий…

Игнатий. И вас тоже.

Голос Лариски. Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий, Игнатий…

Игнатий. Большое спасибо…

Кладет трубку.

Зоя. Кто это?

Игнатий. Ученица.

Зоя. Влюбилась?

Игнатий. С чего ты взяла?

Зоя. Я нашла письма. Вот. (Показывает письма.) Что ты молчишь?

Игнатий. А что ты хочешь, чтобы я сказал? Нашла и нашла.

Зоя. Прочитать?

Игнатий. Как хочешь…

Зоя разворачивает одно из писем. Читает вслух.

Зоя. «Сегодня я проснулась в шесть утра. За окном крыши, крыши, как в Париже. И облака». Почему в Париже?.. «Крыши – это не ты. А облака – это ты». Чушь какая-то… «Я сейчас пишу тебе и люблю. Но как… Нежность стоит у самого горла. Хочется качаться, как мусульманин». Она татарка?

Игнатий. Нет.

Зоя. А почему мусульманин?

Игнатий. Мусульмане, когда молятся, качаются.

Зоя. Значит, она на тебя молится?

Игнатий. Там все написано.

Зоя. «Спасибо тебе за это утро. За это чувство. Ты сейчас еще спишь. Спят твои реснички на щеках, и живот вздымается, как у щенка, в такт дыханию. Спит мой синеглазый боженька, и ему снятся лошади. Аве Игнатий». Очень красивое письмо… Надо же… Я тебе ничего подобного не писала… Она красивая?

Игнатий. Очень красивая.

Зоя. Так. Что это, любовь?

Игнатий. Да.

Зоя. Что же делать?

Игнатий. Ты помоги мне.

Зоя. Как?

Игнатий. Потерпи.

Зоя. Значит, ты будешь любить, а я терпеть?

Игнатий молчит.

Что я должна делать?

Игнатий. Не знаю.

Зоя. Может, мне уехать?

Игнатий. Ни в коем случае! Воспоминания будут так настойчивы! Я тут же пойду к ней.

Зоя. Ну так и иди к ней. Кто тебя держит?

Игнатий. А ты? А Никита? Я без вас не могу. Здесь моя корневая система. Я больше нигде не приживусь.

Зоя. Тогда оставайся с нами. Тебя никто не гонит.

Игнатий. А она? У нее нет ни отца, ни матери, ее выгнали из училища. Как она будет жить? На что она будет жить? Без денег, без профессии. Одна, в большом городе…

Зоя. Таких много по стране. Ты же не станция спасения.

Игнатий. Я не имею права не думать об этом, иначе получится законченный рисунок подлеца.

Зоя. Ты что, ее соблазнил?

Игнатий. Нет. Это не моя инициатива. Я, можно сказать, сопротивлялся изо всех сил.

Зоя. Тогда в чем твоя подлость?

Игнатий (после молчания). Я ее люблю.

Зоя поднимается, выходит из комнаты. Возвращается с чемоданом. Раскрывает его. Начинает собирать вещи. Игнатий наблюдает молча.

Зоя. Тебе теплое белье положить? В твоем возрасте уже пора носить кальсоны.

Игнатий молчит. Зоя заканчивает сборы. Закрывает чемодан. Вручает Игнатию.

Игнатий (потрясенно). Спасибо, Зоя…

Зоя. Ну о чем ты говоришь… Мы же друзья.

Игнатий берет чемодан. Уходит.

Тут же возвращается.

Игнатий. А ты? Ты отдала мне двадцать лет жизни, у тебя не было других интересов, кроме меня и Никиты. Я так не могу.

Зоя. Оставайся с нами.

Игнатий. А она?

Зоя. Ну хорошо, пусть у тебя будут две. Она и я. Как ее зовут?

Игнатий. Лариска.

Зоя. Пусть у тебя будут я и Лариска.

Игнатий (растерянно). Это как?

Звонит телефон.

Зоя. Это она. Возьми трубку и пригласи ее к нам на Новый год.

Игнатий. У меня такое впечатление, что ты надо мной издеваешься.

Зоя. Почему? Пусть придет к нам в гости. Потанцует, поест, в конце концов. Что она сидит одна, как заяц? Войди в ее положение.

Звонит телефон.

Сними трубку.

Игнатий. Позови ты.

Зоя. Я с ней не знакома. Вот ты нас представишь друг другу, и уж потом я буду ее приглашать…

Игнатий. Да?.. (Раздумывает.)

Поднял трубку и тут же положил ее на место.

Не могу. По-моему, в этом есть что-то ненормальное.

Зоя. Ну посуди: ты же все равно от Лариски не откажешься, и тебе все время придется врать – то у тебя концерты, то у тебя прослушивания, будешь крутиться как уж на сковородке, все нервы себе разболтаешь. У тебя два пути развития: врать или не врать. Я предлагаю – не врать. В Дании все так давно живут и не делают из этого трагедии.

Телефон звонит. Игнатий подходит к аппарату. Стоит в нерешительности.

10

Дом Лариски. Лариска сидит посреди комнаты на стуле и не отрываясь смотрит на телефон.

Из-за стен, сверху и снизу доносятся музыка и топот. Люди празднуют Новый год. Лариска подходит к столу, пишет на листке бумаги желание. Потом жует эту бумагу. Жует довольно долго, и чувствуется, что ей противно. Звонит телефон. Лариска схватывает трубку.

Лариска. Да! (Разочарованно.) А… Кира… Спасибо… Не могу долго говорить. Жду звонка. Потом…

Лариска бросает трубку и начинает ходить по комнате из угла в угол. Считает: двенадцать тысяч восемьсот сорок девять, двенадцать тысяч восемьсот пятьдесят. Звонок. Лариска схватывает трубку.

Голос Игнатия. Это я.

Лариска рыдает.

Ну вот. Опять за старое. Ты же обещала.

Лариска. Я больше не могу. Я не умею без тебя.

Игнатий. Приходи ко мне.

Лариска (растерянно). Куда?

Игнатий. Ко мне домой. Дом ты знаешь. Третий подъезд. Пятый этаж. Квартира восемьсот девять. Все вопросы потом.

Короткие гудки. Лариска стоит, держа трубку в опущенной руке. Вид у нее ошарашенный. Кладет трубку. Торопливо набирает номер.

Лариска. Кира… Я тебя очень прошу – ты можешь сосредоточиться?

Кира. Сосредоточилась.

Лариска. Теперь слушай. И ты должна мне сказать не то, что я хочу от тебя слышать. А то, что ты думаешь на самом деле. Договорились?

Кира. Хорошо, скажу, что думаю.

Лариска. Поклянись.

Кира. Ну, началось…

Лариска. Мне только что позвонил Игнатий и велел, чтобы я пришла к нему домой. Это как понимать?

Кира. А чего там понимать: решил на тебе жениться.

Лариска. Почему ты так думаешь?

Кира. Ну а зачем он тебя зовет? Не с семьей же знакомить.

Лариска. Но он был у меня днем и ничего не сказал.

Кира. Днем он еще сам не знал. Днем он колебался. А сейчас решил.

Лариска. Ты думаешь?

Кира. Конечно. Поэтому он и снял тебя с училища.

Лариска. Не понимаю.

Кира. Тебя же отчислили. Ты что, не знаешь?

Лариска. Первый раз слышу.

Кира. Три дня назад. На доске висит приказ за номером сорок один дробь девяносто три.

Лариска. Это значит, до меня выгнали сорок и одного человека?

Кира. Господи, ну о чем ты думаешь… Неужели тебе Игнатий не сказал?

Лариска. Нет. Ничего не сказал.

Кира. Значит, он решил жениться и не хочет, чтобы ты оставалась в училище. Меньше разговоров…

Лариска рыдает.

Ты чего?

Лариска. Я не выдержу… Такое счастье… Теперь я не умру. Понимаешь?

Кира. Нет.

Лариска. День – это макет всей жизни. Утро – детство, день – зрелость, вечер – старость, а ночь – смерть. А мы – вдвоем, и нет смерти.

Кира. Счастливая… А как ты до него доберешься? Машины же не ходят.

Лариска. А я пешком.

Кира. От тебя до него километров сорок.

Лариска. Сорок километров до счастья…

11

Проход Лариски.

Сквер. Посреди огромная елка в электрических лампочках. Каждая лампочка выкрашена в свой цвет. В домах огни – разноцветные, как лампочки. Пестрая музыка. Под руку, мелко шагая, идут старик со старушкой.

Лариска. С Новым годом! С новым счастьем!

Старушка. А у нас старое счастье.

Лариска. У меня тоже будет старое счастье.

Идет молодая компания. Патлатые ребята поют под гитару, вернее, воют, как юные шакалы.

Компания. С Новым годом!

Лариска. Со старым счастьем!

Компания. Идем с нами!

Лариска. Я уже иду!

12

Дом Игнатия. Зоя и Игнатий играют в подкидного дурака. Игнатий проигрывает.

Игнатий. Ты сдала мне все шестерки, а себе все козыри!

Зоя. Но ты же сам тасовал колоду.

Игнатий. Все равно это нечестно.

Зоя. Игра есть игра.

Звонок в дверь.

Иди открой.

Игнатий. Открывай сама. Твоя идея, ты и открывай.

Зоя. Но мы не знакомы. В следующий раз я буду и приглашать, и открывать.

Звонок в дверь. Никита выглядывает.

Никита. Звонят же.

Зоя. Не твое дело.

Игнатий. Я не пойду. Я боюсь.

Появляется Лариска. Широко шагнула. Остановилась. Смотрит на чемодан, стоящий посреди комнаты.

Лариска. Ты сказал, чтобы я пришла. Я пришла.

Игнатий. Молодец. Раздевайся.

Зоя. Познакомь нас.

Игнатий. Да, действительно. Знакомьтесь… Это моя жена Зоя. А это моя ученица Лариса Маркова.

Пожимают друг другу руки.

Зоя. Я думала, вы другая. Мне Игнатий много про вас рассказывал. Я почему-то думала: вы меньше ростом. Проходите, пожалуйста!

Проходят в комнату.

Садитесь…

Усаживаются за стол. Лариска не отрываясь глядит на Игнатия.

Вы знаете, раньше, в молодости, мы встречали Новый год широко, шумно. А последние пять лет – никуда не хочется идти, и звать никого не хочется. Все-таки Новый год – это семейный праздник. Игнатий, поухаживай за гостьей…

Игнатий кладет Лариске еду на тарелку, наливает в рюмку водку. Появляется Никита.

Никита. Пап, у Волковых внизу есть гитара?

Игнатий. Ты же у кого-то брал, ты что, не помнишь?

Никита. Я забыл, не то у Волковых, не то у Трегубовича.

Зоя. Познакомьтесь. Это наш сын Никита. Никита, это папина ученица Лариса Маркова.

Знакомятся.

Никита. Мам…

Зоя. Не пойду. Иди сам.

Никита. Ну почему?

Зоя. А потому. Когда надо что-то просить и унижаться, вы посылаете меня.

Никита уходит.

Вам не скучно с нами? Может быть, хотите к молодежи?

Лариска. Нет. Спасибо. Нам не скучно.

Зоя приносит альбом. Раскрывает.

Зоя. Игнатий, Лариса, садитесь поближе.

Все садятся в один ряд.

Это Игнатий во время войны. Видите, лысый, в девчоночьем платье… А это он в третьем классе, сорок седьмой год. Тогда школьной формы не было, все в чем попало… А это мы с ним в консерватории. У меня прическа смешная, «венчик мира» называлась. А Игнатий – стиляга. Прическа под Тарзана. Тогда зарождался джаз, считалось – запрещенная музыка. Помнишь, тебя чуть не выгнали за джаз. А сейчас этих джазов, ансамблей, господи… И всего двадцать лет прошло… А это мы в первый год замужества. Какой ты смешной… А вот Игнатий в желудочном санатории, в Дорохове, а это за ручку с ним культработник Лида. Я потом ей на письма полгода отвечала… А вот Никита маленький, полтора года. Реветь собрался. Он тогда всего боялся, даже фотоаппарата… Вам интересно?

Лариска. Очень интересно. Но нам пора домой. Моя хозяйка волнуется, когда меня нет. Не спит.

Зоя. Что вы сказали?

Лариска. Я сказала, что хозяйка волнуется.

Зоя. Нет, перед этим.

Лариска. Что нам с Игнатием у вас очень интересно.

Зоя. Нет, после этого.

Лариска. Что нам пора домой.

Зоя. Кому «нам»?

Лариска. Мне и Игнатию. Не у вас же мы будем жить.

Лариска подходит к чемодану. Поднимает его.

Нетяжелый… Пошли.

Игнатий и Зоя растерянно переглядываются.

Лариска ничего не может понять.

А зачем ты меня звал?

Зоя. А зачем вы пришли?

Лариска. Я пришла выходить за него замуж.

Зоя. Тогда вам придется выйти за нас обоих, вернее, за нас троих: за него, за Никиту и за меня.

Лариска. Не понимаю.

Зоя. У него большой сын, маленькая зарплата и язва двенадцатиперстной кишки.

Лариска. Ну и что?

Зоя. А то. Он зависим: физически, материально и морально.

Лариска. Я не понимаю, от чего можно зависеть, кроме любви.

Зоя. Пока вас не было на свете, пока ваши родители еще только познакомились, он уже родился, вырос и женился. И это никуда не денешь.

Лариска. Я не понимаю.

Зоя. Вы что, глухая? Вы меня не слышите?

Лариска. Извините, я вас слышу, но не понимаю. Мы разговариваем на разных языках, как китаец и француз.

Зоя. Я говорю на языке здравого смысла.

Лариска. А я на языке любви. Мы не поймем друг друга.

Зоя. Ну хорошо, говорите с ним на своем языке.

Лариска подходит к Игнатию, поднимает к нему лицо. Смотрит в самые глаза.

Лариска. Ты любишь меня?

Игнатий. Да.

Лариска. Почему предаешь?

Игнатий. А почему предают? От трусости.

Лариска. Почему трусишь?

Игнатий. Не верю.

Лариска. Мне или себе?

Игнатий. Себе. Я – пуля на излете с комплексом несостоявшейся личности, с комплексом уходящего времени. Укомплексованный начинающий старик.

Зоя. Я же вам говорю: это современный типичный мужчина, который ничего не может решить. Вы зависите от него, а он – от всего на свете.

Лариска. Но я люблю тебя.

Зоя. Заладила: люблю, люблю… Он не знает, что с этим делать. Ваша любовь для него роскошь, которую он не может применить. Это как если бы ему подарили золотой шлем Тутанхамона. Он вбил бы в него гвоздь и приспособил на даче как рукомойник.

Лариска. А что же мне делать?

Игнатий. Перестань любить меня.

Лариска медленно опускает чемодан.

Лариска. Ты хочешь, чтобы я перестала любить тебя. Но я вся – ЛЮБОВЬ. Я не могу сделать так, чтобы любовь умерла, а я осталась. Я могу убить ее только вместе с собой.

Лариска идет к двери.

Игнатий загораживает ей дорогу.

(Тихо.) Выпусти меня, пожалуйста.

Игнатий. Я не могу тебя отпустить. Как ты пойдешь по городу в таком состоянии…

Лариска. Тогда пойдем со мной.

Игнатий. Я не могу бросить Зою в таком состоянии. Что Никита скажет своим друзьям?

Лариска. Тогда дай мне уйти.

Игнатий. Я не могу…

Лариска (растерянно). Да что же это такое… И не берут, и не выпускают. Заговор какой-то…

Она разбегается и пытается прорваться. Игнатий ее не выпускает. Заиграла очень громкая музыка. Старшеклассники распространились по всему дому, танцуют, топоча, как стадо мустангов.

(В смятении). Это какой-то сумасшедший дом…

Игнатий. Успокойся. Выпей.

Он наливает ей стакан водки. Лариска выпивает. Молодежь пляшет вокруг нее, вовлекает Зою. Танцует и Зоя – каким-то неистовым танцем отчаяния. Лариска оглядывается по сторонам, как бы ища выход. И вдруг нашла. Метнулась к окну, отомкнула шпингалеты. Рванула на себя балконную дверь, посыпались труха и вата, повисли полоски бумаги, которой клеят стекла. В квартиру ворвался морозный воздух. Свет гаснет.

13

Больничная палата. В палате трое больных: Спящая – пятьдесят лет. Нина – тридцать лет. Наталья – сорок лет. Спящая спит. Нина читает газету. Наталья не слушает, думает о своем.

Сидит, уставившись в одну точку.

Нина (читает). «…Утверждена программа технического перевооружения и реконструкции двадцати промышленных предприятий. Осуществление этой программы позволит дополнительно повысить производительность труда на одиннадцать процентов, сберечь десятки миллионов рублей, высвободить для работы на других участках около трех тысяч человек…»

Наталья. Я просто не знаю, что мне делать. Я уже отупела от потерь. Я уже ничего не боюсь.

Нина. Значит, не судьба. Значит, он не твой человек. Пусть себе уходит.

Наталья. Мой… Мой. Я же знаю. Мы вместе ели. Отламывали от одного куска. Все вместе. А теперь все врозь. Я не могу…

Наталья напрягла скулы, чтобы не заплакать.

Нина. Объявится. Ну куда он от тебя денется?

Наталья. Объявится… Но в каком качестве? Забежит на полчаса. Во что выродится эта наша любовь? В интрижку?

Нина. Да ну уж… любовь… Сколько ты его знала?

Наталья. Десять дней.

Нина. Идиотка. Из-за десяти дней с ума сходить. Что можно понять за десять дней?

Наталья (страстно). Все! Это бывает ясно за один час, когда твой человек. А тут десять дней…

Наталья мысленно обошла памятью эти десять дней и пришла в отчаяние.

Все остальные рядом с ним амбалы.

Нина. Амбал, это что?

Наталья. Не знаю. Сарай. Или плита бетонная. Что мне делать?

Нина. Забудь! Сколько ты его знала? Десять дней? Ну вот десять дней и положи на обратную раскрутку. Тебя что, никогда не надували?

Наталья. Надували.

Нина. И ты что, каждый раз с ума сходишь? Неужели не привыкла?

Наталья. Я верю… Я каждый раз верю…

Нина. Ой, дуры бабы. Господи… Я десять лет со своим проваландалась. Не десять дней. Десять лет. И то ничего! Я его осудила своим судом! Своим военным трибуналом: расстрелять как предателя! Я его расстреляла и в землю зарыла! А теперь забуду. В больницу легла! Сделаю новокаиновую блокаду центра памяти.

Наталья. Как это?

Нина. Пятнадцать уколов через день.

Наталья. И что?

Нина. Все забудешь на какое-то время.

Наталья. А разве можно жить без прошлого?

Нина. У тебя бывает так, что тебе кажется, что когда-то это уже было? Точно такая же ситуация?

Наталья. Бывает.

Нина. Это память предков. А бывают предчувствия?

Наталья. Конечно. Только подумаю о человеке, а он позвонит.

Нина. Это память потомков. Первое время можно обойтись памятью предков и потомков. А потом уж наберешь свою память.

Наталья думает.

Наталья. А как же он? Он без моей памяти сразу станет старый.

Нина. А тебе-то что до него? Ты вон в больнице, а он к тебе даже не пришел ни разу. И не знает, что ты тут.

Наталья. Я не хочу его забывать. Я вообще ничего не хочу забывать.

Появляется новенькая. В руках у нее книжка и пакет с яблоками.

Новенькая. Здравствуйте.

Нина. Проходите.

Новенькая. А какая тут койка свободна?

Наталья. Хотите у окна?

Новенькая. Спасибо…

Начинает располагаться.

Нина. Тоже из-за любви?

Новенькая. Что?

Нина. Из-за любви с ума сошла? Тоже женатого полюбила?

Новенькая. Нет… У меня все хорошо.

Нина. А чего же в нервную палату попала?

Новенькая. Я все время плачу.

Наталья. Почему?

Новенькая. Я не знаю. У меня есть все, что нужно человеку для счастья. Но я все равно плачу.

Нина. Чего ж ты плачешь?

Новенькая. Врачи говорят, что это для баланса психики. Невозможно быть только счастливой. Это ненормально.

В углу палаты завозилась спящая больная.

(Шепотом.) Мы мешаем…

Наталья. Не беспокойтесь. Она всегда днем спит.

Новенькая. А что с ней?

Нина. Обратная реакция. Днем спит, а ночью читает, гуляет, в общем – живет ночью.

Новенькая. А почему это получается?

Наталья. У нее квартира возле Курского вокзала и окна выходят на Садовое кольцо. Днем там очень шумно и угарно. А ночью тихо и воздух свежий. Она уже привыкла. И собаку свою приучила.

Новенькая. А зачем она лечится?

Нина. Это же ненормально.

Новенькая. А разве человек не может сам себе устанавливать нормы?

Нина. Нет. Не может. Человек живет в обществе и должен подчиняться его законам.

Во время разговора появляются Лариска и врач. На Лариске больничный халат, который ей непомерно велик. Лариска садится на свою постель. Врач присаживается рядом. Делает пометки в истории болезни.

Лариска. Что вы пишете?

Врач. Заполняю историю болезни.

Лариска. Мою?

Врач. Нет у тебя никакой болезни. Ты просто дура.

Лариска. Почему?

Врач. Ну разве можно ставить себя в такое дурацкое положение?

Лариска. Чем дурацкое? Тем, что я не разбилась?

Врач. Если бы ты разбилась, это было бы самое дурацкое положение.

Лариска. Я искала выход.

Врач. Но разве это выход? В окно?

Лариска. Я ничего не могла изменить. И не могла смириться.

Врач. Надо было потерпеть.

Лариска. Невыносимо. Каждый вздох так больно…

Врач. Но это же все равно не выход. Это грех.

Лариска. Кому от этого плохо, кроме меня?

Врач. Сколько людей больных и старых благословляют каждый день. А ты хотела уйти сама.

Лариска. Он мне сказал.

Врач. Он сказал, чтобы ты умерла?

Лариска. Он сказал, чтобы я его не любила.

Врач. Ты бы погибла, а он сел бы перед телевизором новогодний «Огонек» смотреть.

Лариска. Дело же не в том, где он будет сидеть. Дело в том, о чем он будет думать.

Врач. И о чем он будет думать?

Лариска. А знаете, почему я не разбилась?

Врач. Потому что ты упала в большой сугроб.

Лариска. Вовсе нет. Потому что я полетела не вниз, а вверх. К звездам. Я еще успела подумать: а правда, что любовь поднимается вверх и плавает в высоких слоях атмосферы. Там же нет света. Поэтому я влетела во мрак.

Врач. Между прочим, ты могла оттуда и не вернуться.

Лариска. Ну и что? Поговорили бы и забыли. Мертвые скоро забываются.

Врач. Ты говоришь так, будто твоя жизнь сама по себе ничего не значит.

Лариска. Мне не нужна жизнь, в которой нет его.

Врач. Ты сейчас не должна об этом думать.

Лариска. Хорошо, я не буду думать. Но вот скажите…

Врач. Не скажу.

Лариска. Но знаете, он…

Врач. Не знаю.

Врач поднимается. Выходит из палаты. Лариска сидит, прислонившись к стене. У нее такой вид, будто из нее вытащили позвоночник. Нина подходит к ней. Смотрит с осуждением.

Нина. Ну и видочек у тебя. Как будто размазали по стене. Жаль, что ты себя не видишь.

Лариска. Больно жить.

Новенькая заплакала. Спящая засмеялась.

Нина. Ну что мне с вами делать! Надо взять себя в руки! Понимаете, вам никто не поможет, если вы сами себе не поможете! Я сегодня утром проснулась. Тошнит, руки дрожат. Посмотрела на себя в зеркало – зеленая, под глазами синее. Я сказала себе: Нина, ну кто тебе поможет, если ты сама себе не поможешь. Сделала гимнастику. Открыла форточку, подышала по йоге. Все, буду мальчика рожать.

Наталья. От кого?

Нина. От себя. Я сама – и отец и мать. Как это называется, когда и мужик и баба вместе?

Новенькая. Евнух.

Нина. Да нет. Евнух – это ни то и ни другое. А когда и то и другое?

Наталья. Гермафродит.

Нина. Ага. Точно. Вот так и я. Сама за себя замуж выйду. Сама себя содержать. Сама себя развлекать. А что? Не мы первые, не мы последние…

Новенькая. А как вы думаете, что-нибудь переменится?

Нина. Конечно. Нам сейчас тридцать. Будет сорок. Потом сорок пять.

Новенькая. А в сорок пять чего?

Нина. Надо у Натальи спросить.

Наталья. Все то же самое. Только морщин побольше и скорее устаешь. И волосы красить каждые десять дней. А так то же самое.

Лариска. А что же делать?

Спящая проснулась.

Спящая. Танцевать.

Нина. О! Проснулась.

Лариска (тихо). Я серьезно спрашиваю.

Спящая. И я серьезно отвечаю. Когда человеку весело, он танцует и через движения выплескивает радость. А можно наоборот. Начать танцевать, и тогда радость извне проникает внутрь. Как бы инъекция радости. Это мое собственное открытие.

Нина. А ну поднимайтесь!

Нина подошла к Лариске.

Вставай!

Лариска поднялась, но тут же качнулась к стене.

Ноги не держат! Совсем с ума сошла!

Нина отдернула Лариску от стены. Та сделала несколько шагов и опустилась на колени. Нина потащила ее вверх.

Вставай! Мне нельзя тяжести поднимать!

Лариска встала.

Пой!

Лариска. «Ночевала тучка золотая…»

Нина. Ну вот, завыла, как баптист. Другую. Веселую!

Наталья. Отстань от нее!

Нина. Не отстану! А ну выходите все!

Сгоняет больных на середину палаты. Достает из тумбочки кассету. Заряжает в кассетный магнитофон. Простенький вальс просочился в палату.

Джон Ласт. У меня дома его пластинка есть. С длинными волосами и с белым цветком. Голубой, наверное…

Наталья. Почему ты так думаешь?

Нина. Они там все голубые. Там тоже свои проблемы. Танцуйте!

Больные начали кружиться с раскинутыми руками. Лариска чертила какой-то угловатый рваный рисунок, как замученная бабочка. Потом нежный простенький вальс приласкал ее. Движения стали осмысленнее. Они кружили в тесной палате, сталкиваясь, как бабочки крыльями.

14

Через десять лет.

Комната Киры, обклеенная афишами на всех языках. На каждой – портрет Киры и ее фамилия. Звонок в дверь. Появляется Наташка. Ей 20 лет. Открывает дверь. Берет у почтальона письмо. Расписывается.

Наташка. Кира! Тебе письмо!

Появляется Кира. Ей – 28. Она изменилась, но, как это часто бывает с талантливыми людьми, изменилась в лучшую сторону. Кира раскрывает письмо, читает.

Кира. «Уважаемая Лариса Григорьевна! Приглашаем Вас на юбилей нашего училища…» Почему Лариса Григорьевна?.. Наверное, в мой конверт вложили письмо, адресованное Лариске. Значит, мое письмо попало к ней. Ты Лариску помнишь?

Наташка. Еще бы… Как она живет?

Кира. Уехала к бабке в Коломну. Там вышла замуж за военного инженера. За москвича. Сейчас в Москве живет. Где-то на проспекте Вернадского.

Наташка. Сколько вы не виделись?

Кира. Лет десять.

Наташка. Странно… Как можно так дружить, а потом так не видеться.

Кира вдруг начинает торопливо одеваться.

Ты куда?

Кира. А по справочному адрес дадут?

Наташка. Если знаешь фамилию и год рождения.

Кира. Ее новая фамилия – не то Сашко, не то Митько…

Наташка. Купи телевизионную программу.

Наташка отходит к окну, стоит одиноко, понурившись.

Кира. Ты чего?

Наташка. Мне грустно…

Кира. В двадцать лет грустно не бывает.

Наташка. Ты просто забыла.

15

Дом Лариски. Лариска, тридцатилетняя, цветущая, лохматая, орудует в недрах домашнего хозяйства. Звонок в дверь. Лариска открывает. На пороге Кира – вся в заграничных нарядах. Узнали друг друга. Стоят, парализованные неожиданностью. Лариска первая перевела дух.

Лариска. Ну ты даешь…

Кира прошла. Сняла шубу.

Норка… Ни фига себе… Я бы боялась носить.

Кира. Почему?

Лариска. Снимут, еще и убьют.

Появилась девочка семи лет, копия Лариски.

Это моя дочь. А это тетя Кира.

Девочка. Тетя Кира, вы очень модная. (К матери.) Дай мне рубль.

Лариска. Зачем?

Девочка. Я должна сходить в галантерею. У нашей учительницы завтра праздник солидарности.

Кира. А что это за праздник?

Лариска. Восьмое марта. Сделаешь уроки, потом пойдешь.

Кира. У тебя, по-моему, еще есть ребенок…

Лариска. Двое… Девчонки. Средняя ушла на работу, в детский сад. А младшая на балконе. Спит.

Кира. Сколько ей?

Лариска. Пять месяцев. Вчера научилась смеяться и целый день смеялась. А сегодня целый день спит. Отдыхает от познанной эмоции.

Кира. У тебя домработницы нет?

Лариска. Не люблю посторонних людей в доме. Лучше я устану, зато спокойна.

Кира. Еще будешь рожать?

Лариска. Мальчишку хочется.

Кира. А зачем так много?

Лариска. Из любопытства. Интересно в рожу заглянуть, какой получился.

Кира. Дети – это надолго. Всю жизнь будешь им в рожу заглядывать. Больше ничего и не увидишь.

Лариска. А чего я не увижу? Гонолулу? Так я ее по телевизору посмотрю. В передаче «Клуб кинопутешествий».

Кира. А костер любви?

Лариска. Я посажу вокруг него своих детей.

Лариска поставила вино в красивой оплетенной бутылке. Поставила на стол пельмени.

Пельмени сама приготовила из трех сортов мяса.

Кира. Ну ты даешь… (Ест.) Потряса-юще!

Лариска. Все деньги на еду уходят. Мой муж сто килограммов весит.

Кира. Такой толстый?

Лариска. У него рост – метр девяносто шесть, так что килограммы не особенно видны. Вообще, конечно, здоровый…

Кира. А чем он занимается?

Лариска. Думаешь, я знаю…

Лариска разлила вино.

За что выпьем?

Кира. За исполнение желаний. Помнишь, ты хотела родить троих детей. И родила.

Лариска. Но не тому, кому хотела…

Пьют.

А помнишь, ты хотела стать лауреатом и объездить весь мир? Стала и объездила.

Кира. Ну и что?

Лариска. Добилась. Доказала.

Кира. В искусстве ничего нельзя доказать окончательно.

Лариска. Африка… Америка… С ума можно сойти. Как там?

Кира. Для меня везде одинаково. Сцена – моя рабочая площадка. А Шопен – везде Шопен.

Лариска. А как там публика одета?

Кира. А я не вижу. Они же сидят.

Лариска. У меня твоя пластинка есть.

Ставит пластинку на проигрыватель. Звучит прекрасная музыка. Сидят в молчании.

Потрясающе!

Кира. Правильно. А заболеешь, стакан воды подать некому. Публика послушает, похлопает – и по домам. А я в пустую гостиницу.

Лариска. А ты почему развелась?

Кира. Профессия развела. Я же все время играю. На семью времени не остается.

Лариска. А разве нельзя и то и это?

Кира. Может, можно, но у меня не получается. Знаешь почему?

Лариска. Почему?

Кира. Я не умею зависеть. Зависеть – это ведь тоже талант.

Лариска. Независимость – это свобода.

Кира. Свобода в больших количествах – это одиночество.

Лариска переворачивает пластинку. Звучит «Ночевала тучка…». Кира разливает вино.

Лариска. За что выпьем?

Кира. За рараку.

Лариска. За какую рараку?

Кира. А ты забыла? Светлячок, в море живет. Помнишь, ты собиралась плыть за ним, как до Турции?

Лариска. Ну и доплыла бы… И что бы было?..

Кира. Ты его потом когда-нибудь видела?

Лариска. Один раз. На улице. Он нес два батона. Без авоськи.

Кира. А он тебя видел?

Лариска. Нет, не видел. Я на другую сторону перебежала. А где он сейчас?

Кира. А ты не знаешь?

Лариска. Нет.

Кира. Он умер.

Лариска медленно поднялась со стула.

От инфаркта. Или от тромба. Мгновенно, как от пули. На рассвете. В шесть утра.

Пауза. Лариска стоит с неподвижным лицом.

Лариска (тихо). Ну как же… Ведь мы же ни о чем не поговорили… Ведь я не сказала ему самого главного… Я не сказала, что я на него совсем не обижаюсь…

Лариска плачет и вдруг становится похожа на прежнюю Лариску.

Кира. Непостижимо…

Лариска. Это я виновата. Со мной бы он не умер.

Кира. У него был инфаркт, перенесенный на ногах. Думали, что это желудок. А это было сердце. При чем тут ты?

Лариска. Со мной бы он не умер. Зачем я его тогда отдала? Зачем струсила? Ведь я была сильнее.

Кира. Непостижимо… Неужели это действительно не проходит?

Лариска. Это проходит вместе с человеком.

Пластинка кончается. Пауза.

Мне больше нечем жить.

Кира. Счастливая!

Появляется девочка с тетрадью.

Девочка. Мама, у меня «у» не соединяется.

Лариска молча смотрит перед собой.

Кира (берет тетрадку). Ты следующую букву подвинь поближе. Видишь хвостик от «у»? Он должен утыкаться прямо в бок следующей буквы.

В глубине квартиры закряхтел ребенок.

Девочка (радостно). Проснулась! Мама, она плачет или смеется?

Занавес

Content

Виктория Токарева
Антон, надень ботинки! (сборник)

Лавина повесть

Вместо меня

Антон, надень ботинки!

Полосатый надувной матрас

Рождественский рассказ

Ну и пусть пьеса