Валерий Михайлович Барабашов

Крестная мать: Роман

Глава первая

Труп сына, Ванечки, привезли из Чечни глубокой ночью, шестнадцатого декабря[1]. Татьяна с Алексеем давно уже спали, когда в прихожей несмело, по-ночному, тренькнул звонок. Татьяна, спавшая на диване в гостиной, приподняла голову — приснилось, что ли? Но звонок повторился, и она, накинув халат, сонная, подошла к двери, спросила негромко: «Кто?»

— Морозовы здесь живут? — спросил мужской голос.

— Да, здесь. А что?

— Откройте, пожалуйста. Я из военкомата. Майор Щербатых.

— Какой еще военкомат? Третий час ночи.

— И все же, откройте. — Голос за дверью был вежливым и настойчивым.

Татьяна пошла будить мужа. Тот по-военному быстро поднялся, натянул в полумраке спальни трико, вышел в прихожую, прихватив по пути из ящика с инструментами молоток.

На ярко освещенной лестничной площадке стояли два офицера: майор с общевойсковыми красными петлицами и старший лейтенант в пятнистой униформе.

У Татьяны от дурного предчувствия сжалось сердце. Прижав руки к груди, она спросила враз осевшим, дрогнувшим голосом:

— Ванечка… Что с ним? Ранен?

Офицеры молчали. Потом майор, по сумрачному лицу которого ходили желваки, глянул на Алексея, ища в нем, мужчине, опору и поддержку.

— Можно мы войдем?.. С нами врач. Леонтьев, позовите доктора.

Старший лейтенант повернулся, бросился вниз по лестнице, а майор вошел в квартиру. Татьяна, которую мгновенно затрясло, деревянными, непослушными руками свернула постель на диване, а Алексей подхватил ее и унес в спальню. Майор осторожно сел, снял шапку. Татьяна — бледная, с испуганными глазами — хрипло переспросила:

— Сынок наш… Жив?

— Нет. — Майор Щербатых покачал аккуратно стриженой темноволосой головой. — Он погиб, Татьяна Николаевна. Мужайтесь. И вы, Алексей Павлович.

Татьяна в ужасе отшатнулась, вытянула руки, как бы защищаясь ладонями от этого незваного ночного гостя, от той страшной вести, которую он принес в их дом.

— Не-ет! Не-е-е-ет! — вырвался из груди женщины сдавленный стон, в котором еще жила надежда, маленькая вера в то, что эти военные ошиблись адресом, что Морозовых в городе много, что они во всем разберутся, извинятся и уйдут. Но майор Щербатых не уходил.

Появился в комнате и старший лейтенант, а с ним молодой человек в белом халате и с чемоданчиком в руках. Он молчком сел на диван, открыл потертый свой чемоданчик, и на всех дохнуло больницей, запахом лекарств, большой бедой.

Татьяна уже полулежала на диване, хватая раскрытым ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Она судорожно нашла руку мужа, и Алексей, сам бледный и трясущийся, сжал ее мертвенно-белые, похолодевшие пальцы, пробормотал:

— Таня, родная, это еще надо проверить… Как же так, месяц назад мы получили от него письмо… Ваня ничего такого не писал.

Врач деловито и умело сделал Татьяне укол, поднес к ее лицу ватку с нашатырем, глянул и на Алексея:

— Вы как себя чувствуете?

Тот махнул рукой, поднялся. Шатаясь, пошел на кухню, за сигаретами. Сломав три-четыре спички, наконец закурил, жадно, глубоко затянулся.

— Сынок… Он где? Куда мне за ним ехать?

— Он здесь, мы привезли, — сказал майор.

Врач остался с Татьяной — она, оглушенная известием и лекарством, медленно водила головой туда-сюда, запахивала на груди халат, повторяла:

— Ванечка… Сыночек… Кровинушка моя!

И вдруг закричала, завыла по-звериному на весь дом так, что через минуту-другую явились к Морозовым перепуганные, кое-как одетые соседи.

Алексей спустился с офицерами вниз. У подъезда стоял военный грузовик, крытый тяжелым серым тентом, возле машины топтались трое рослых молчаливых солдат. Они расступились, увидев отца погибшего, сочувственно и молча смотрели на него. Задний борт машины был уже открыт, цинковый гроб придвинут к краю.

— Леонтьев, командуйте, — негромко распорядился майор Щербатых, а старший лейтенант, в свою очередь, что-то сказал солдатам. Те, по-прежнему молчком, беззвучно взялись за гроб.

— Два часа назад самолетом доставили, — говорил Щербатых Алексею. — Нам звонили, мы были в курсе, машину приготовили. Этим же самолетом и раненых привезли.

Наверху, на втором этаже, кричала Татьяна.

Солдаты со старшим лейтенантом внесли гроб в квартиру, поставили его у стены, на приготовленные кем-то табуреты. Татьяна, уже одетая в черное, рухнула перед гробом на колени, зашлась в надрывном горьком плаче. Из домовины, через стеклянное окошко, смотрело на нее и рыдающих соседок, неестественно-белое, постаревшее лицо Ванечки Морозова — девятнадцатилетнего парня, рядового российской армии, меньше года назад ушедшего из этой вот квартиры, тесной и темноватой «хрущевки», на военную службу.

— Ванечка… Сыночек… Да как же это, кровинушка моя? Зачем же ты приехал к своей маме неживой, родненький мой? Я ведь ждала тебя здорового, еще письма от тебя ждала-а… Ты же недавно писал мне, что все у тебя хорошо, что не беспокойся, мама, за меня, ничего со мной не случится-а-а… Ванечка-а…

Ванечка лежал безмолвный и строгий, на мертвом лице его застыла печаль и предсмертные страдания — наверное, ему было очень больно, когда он умирал, понимая, что никто уже не сможет ему помочь. И в этой застывшей маске страдания был укор всем живым, стоявшим сейчас у гроба, сквозь слезы смотревшим на забинтованный лоб, на припухлые губы, ссадину на щеке.

— Он двенадцатого числа погиб, — негромко рассказывал плачущему Алексею старший лейтенант, но слушали его все, кто находился сейчас в комнате. — Мы только вошли в Грозный, закрепились на окраине. Перед этим колонну нашу обстреляли, были жертвы, комбата убило… В ваш город «борта» два дня не было, а то бы мы раньше его привезли, Ваню вашего… Меня и самого в тот вечер ранило, а так бы меня не отпустили. Но меня легко зацепили, в плечо, кость не задета. Заживет.

— А солдаты… что, тоже из вашей части? — спросил Алексей.

— Нет, эти местные, из вашего гарнизона. Я один с Ваней летел. В Моздоке мне сказали: там встретят. Раненых много, почти семьдесят человек привезли. Их сразу в госпиталь, а мы, вот, к вам.

— Зачем же нам эта война в Чечне? — с сердцем спросила соседка Морозовых, Наталья, — седая дородная женщина. — Пусть бы сами политики и стреляли. Что же они нашими детьми прикрываются? Я Ванечку с рождения помню, крохотульку вот такого на руках держала. Как Татьяне пережить такое? Он у нее один-единственный был, а ей уж сорок… или сорок один, я не помню точно.

— У начальства, конечно, свои интересы, — хмуро отвечал офицер, но по тону его чувствовалось, что приказы своих командиров он не осуждает. — Но то, что я успел увидеть в Чечне… Нет, там иначе порядок не наведешь, поверьте на слово. Все вооружены, банда на банде, над русскими измываются…

— Что же они, эти «дерьмократы», сначала оружие там оставили, вооружили Чечню, а потом таких как Ванечка несмышленышей наводить порядок послали. Да и вас тоже, товарищ офицер, — не унималась Наталья.

— Ну ладно, Наташа, ладно, — стал мягко урезонивать разошедшуюся соседку Алексей. — Не на митинге… Вы расскажите, — обратился он к Леонтьеву, — как наш сыночек погиб?

— Да как, — стал рассказывать старший лейтенант. — Я думаю, он и сегодня был бы жив-здоров, если бы в тот день беда с этими чеченками не приключилась.

— С какими чеченками? — спросил Алексей удивленно.

— Да с обыкновенными, из Грозного, — офицер говорил тихо, но голос его слышали все. — Дело было к вечеру, сумерки такие синие, там быстро темнеет. Кругом — грязь, разбитые дома. Мы, рота наша, — в одном из полуподвалов сидим. Перестрелки в тот момент на нашем участке не было. Часа полтора назад… да, примерно, артиллерия наша и чеченская гвоздили друг друга, а мы, десантники, сидели, ждали команду. Тишина, никакого движения на улицах. Хоть и стемнело уже, но фигуры людей еще можно рассмотреть. Вот мы и видим: недалеко, по улице, — две женские фигурки с санками. Тащат что-то. Никто в них не стрелял. Да и зачем в женщин стрелять? Торопятся куда-то, бегут, ну и Бог с ними. Хотя тут им, в районе боевых действий, совсем делать нечего.

— А писали же, что все чеченцы в села ушли, к родственникам, — не унималась Наталья. — Что только наши, русские, и остались в Грозном.

— Ну, мать, я рассказываю как было, — невозмутимо и печально продолжал офицер. — Издалека нам, понятно, не видно, кто там пробирается по улице — русские женщины или чеченки. Потом все это выяснилось… Так вот, прилетела в этот момент откуда-то шальная мина. Может, наши пустили, может дудаевцы — кто теперь разберет! И мина эта разорвалась недалеко от женщин. Обе упали. И сейчас же детский крик на всю улицу. Да такой, что и сейчас в ушах стоит: «Помогите-е… Маму убили-и… Помогите-е…» Девочка кричала. И мы слышим, и чеченцы. Ваня вдруг вскакивает и бежит из нашего укрытия. Я ему вслед: «Морозов! Назад!» А он как не слышит. Вот сила какая-то парня подняла и понесла! Ему и другие кричали…

— Он у нас всегда других из беды выручал, — обронила Татьяна. — Уж так мы его воспитывали… Ванечка, сыночек, да что же ты не поберегся-а… — И снова упала на гроб, забилась в горьком плаче.

Женщины засуетились возле Татьяны. Офицер продолжал свой рассказ:

— Он, значит, выскочил и побежал по улице. Бежал как и положено: петлял, из стороны в сторону бросался. Короче, добежал он до этих женщин. Подхватил девочку на руки, назад побежал. Ну, мне, как ротному, что делать в этой ситуации? Молю Бога, чтобы Морозову повезло, чтобы живым и невредимым вернулся. Трем солдатам своим команду на всякий случай дал: помочь, если надо будет прикрыть, навстречу выбежать. Морозов — в полной экипировке, с автоматом, да девочка еще раненая на руках. Что она ранена, причем, тяжело, мы видели — нога у нее как-то неестественно болтается… И оставалось каких-то метров пятьдесят-шестьдесят! Вдруг — легкий такой выстрел, почти неслышный — снайпер сработал. Ваня упал. Но живой. Снайпер сначала по ногам ударил. У них тактика такая: ранить и ждать следующую жертву, того, кто на помощь придет. А Ваня пополз и девочку тащит. Снайпер тогда понял, что может их упустить, два раза подряд выстрелил. Тут и мы, и соседи наши, вторая рота, засекли вспышку — бил, гад, со слухового окна четырехэтажного дома неподалеку. Что тут началось! Никто солдатам команды не давал — такая стрельба качалась! Из автоматов, из гранатометов стали бить по этому дому, даже из «бээмпэшек»… Я с тремя солдатами, которым наказывал Морозову помочь, выскочил из подвала и — к Ване. Через минуту-другую рядом с ним были. Он еще живой. Один из парней девочку на руки подхватил — а у нее левую ступню осколком так и срезало, ступня болтается на коже да на чулке. Мы втроем Ваню понесли. Тут и меня снайпер достал. Метил, конечно, в голову, но, видно, нервничал, стреляли же по дому, промазал. Уже в подвале Ваня успел сказать мне: «Товарищ старший лейтенант, напишите маме… попросите за меня прощения. Я не сдержал своего слова, обещал, что в армии со мной ничего не случится… Я не думал, что снайпер станет стрелять… Женщины ведь…» И все. Это были его последние слова.

— Да, он обещал, — эхом отозвалась Татьяна и погладила стекло на «цинке». — Я же была у вас в полку, в конце лета. Никто тогда даже не думал про войну в Чечне.

— Да, мы и не подозревали ничего, — согласился с нею Леонтьев. — А в середине ноября — приказ. Собрались, экипировались по-быстрому, на самолеты и — в Моздок. А там началось…

— А что же с девочкой той, чеченкой? — спросила Наталья.

— Она рассказала, что шли они с матерью в другой район города, где потише. Там у них был кто-то знакомый. Время выбрали такое, чтобы еще и видно было, и не стреляли — не так, мол, страшно идти. Положили на санки самое необходимое, что жалко было в квартире оставлять, и пошли. Маму ее сразу наповал, а девочке, вот, ногу оторвало. Мы ей лодыжку ремнем перетянули, чтобы кровь остановить, забинтовали. Она, знаете, довольно мужественная девочка оказалась. Сцепила зубы, молчит. Я ей говорю: «Хеда…» Ее Хедой зовут… «Потерпи, милая, сейчас еще стемнеет, мы тебя в полевой госпиталь отнесем, тут недалеко. А то еще могут подстрелить. У меня у самого кровь из плеча течет, еще двум парням, легкораненым, в госпиталь надо, на перевязку. Хеда спрашивает: «А как этого парня зовут, который меня спас?» Ну, мы сказали. Она тогда поднялась с топчана — мы там, в подвале, лежак такой сколотили — на одной ноге допрыгала к Ване, склонилась над ним и долго-долго на него смотрела. Потом вернулась к топчану, вынула карточку из сумочки (у нее в руках намертво была эта сумочка зажата — с фотографиями, документами, у мертвой мамы взяла). Обращается ко мне: если можно, товарищ офицер, перешлите эту карточку его маме. У меня теперь никого нет. Папу убили за то, что он к дудаевцам не пошел, старший брат был у Дудаева, но в перестрелке погиб еще до войны, они какой-то поезд грабили. И мамы не стало. Но у меня теперь русская мама есть. Как ее зовут, не знаете?

— Ну, мы же не знали вашего имени, Татьяна Николаевна, — продолжал Леонтьев, — а девочке этой в ту минуту… как она, бедная, боль терпела, ума не приложу!.. Так вот, Хеде очень хотелось написать что-нибудь на фотографии. Она написала, посмотрите на обратной стороне.

Татьяна взяла из рук офицера небольшую фотокарточку симпатичной двенадцати — тринадцатилетней девчушки с косичками, в простеньком платье с кружевным воротником, с умненькими выразительными глазами. На оборотной стороне фотографии нетвердым детским почерком было написано:

«МОЕЙ РУССКОЙ МАМЕ МОРОЗОВОЙ.

Хеда Хуклиева. Город Грозный».

— Она жизнь подарила своему сыну, Ване, а он — мне. Значит, его мама и моя тоже. Вот так Хеда решила, — закончил свой рассказ офицер. — Мы с ней не спорили, пусть ей будет немного легче. Стемнело, мы ее в госпиталь наш полевой отнесли, там ей первую помощь оказали, сказали, что сейчас же отправят в Хасав-Юрт или в Моздок, куда будет первая оказия, в стационар. Может, там ногу и спасут. Но мы, конечно, про Хеду больше не слышали. Снайпера того, а точнее, снайпершу, ребята мои ночью достали. Ириной ее звали.

— Почему звали? — встрепенулась Татьяна.

— А вы считаете, что после всего того, что она сделала, ее можно было оставлять в живых?! — напрягся в справедливом своем гневе Леонтьев. — Наемница, родом из Прибалтики, зарабатывала на смерти. Хотя в прошлом — мастер спорта…

Офицеру никто не ответил, и он заметно смутился.

…Очнулась Татьяна, когда в доме было уже светло. Возле ее постели дежурили, как оказалось, Наталья и еще одна соседка, Клавдия. Женщины смотрели на нее жалостливыми заплаканными глазами, вздыхали.

Татьяна поднялась, снова подошла к гробу. Она не помнила, как потеряла сознание, сколько времени пролежала без чувств, поняла только, что потеряла много времени, которое могла бы побыть с сыном.

Застонала снова, заплакала.

— Ваня, Ванечка-а, — говорила она сухими искусанными губами. — За что тебя отняли у меня? Кому ты мешал?

Горели свечи. В квартире прибрано по случаю — зеркало занавешено черной материей, вынесено все лишнее. Вдоль стены тихо сидели невесть откуда взявшиеся старухи.

— Ты поплачь, Татьяна, поплачь, — сказала одна из них. — Легше станет. И Богу это угодно. Не держи на сердце. Ваню теперь не вернешь. А душа его должна быть спокойной.

— Леша… Алексей где? — глухо спросила Татьяна у Натальи.

— Поехали они с майором этим, из военкомата, на кладбище. Документы оформлять, могилу заказывать. Завтра же хоронить.

— Завтра? — отстраненно повторила Татьяна, не сводя глаз с лица сына. — Почему завтра?

— Он ведь давно уже помер. Да пока довезли…

— Сыночек мой! Зачем нам с отцом жить без тебя? — Татьяна снова припала к гробу. — Для кого мы старались всю жизнь, работали… Что же ты не поберегся там, родненький мой? И с кого мне, матери, спросить за тебя? С кого?!

Все последующие часы прошли у Татьяны как в тумане. Она видела и помнила лишь одно лицо — Ванечки, его закрытые глаза, горько сжатые синюшные губы, забинтованный лоб. Ей что-то говорили, заставляли пить и есть, но она отводила заботливые руки, мотала головой, почти беспрерывно и безутешно плакала. Алексей появлялся возле нее, стоял рядом и тоже плакал; потом пропадал, и она понимала, что он делает какие-то неотложные дела, связанные с похоронами, и без него там обойтись не могут.

Потом до ее сознания дошло, что рядом с нею, у гроба, — друг Ванечки, Игорь. Он живет с больной матерью, Ольгой, в соседнем подъезде; с детства они с Ванечкой росли вместе, учились в одном классе; их и в армию призывали вместе, но у Игоря что-то неладно с почками, врачи махнули на него рукой. Весь этот год Игорь частенько забегал к ним, Морозовым, спрашивал: «Ну, как там Ваня, крестная?» Татьяна в самом деле была крестной матерью Игорю, так уж получилось, Ольга попросила. Игорь был, конечно, полной противоположностью Ванечке — у того нрав тихий, девичий, а Игорь — человек предприимчивый, энергичный, с коммерческой хваткой. Ему, наверное, легко сейчас жить, время потребовало именно таких людей. Он и в Чечне, наверное, не попал бы под пули — кто знает! Осторожный, разумный, рисковать зря не станет. А Ваня, вон, чеченскую девочку побежал спасать, командир роты о нем хорошо отзывается, мол, дисциплинированный и смелый…

— Крестная, — услышала Татьяна негромкий голос Игоря. — Примите мои соболезнования. Я как узнал… — Игорь не смог больше говорить, комок застрял у него в горле. Его карие глаза были полны слез.

Игорь обнял Татьяну за плечи, застыл вместе с нею у гроба. Так они и просидели какое-то время, соединенные одним горем.

— Все наши ребята знают уже, — говорил Игорь, хлюпая носом. — Многие сейчас здесь, денег собрали, хоронить поможем.

— Какие деньги, Игореша?! — простонала Татьяна. — Я бы сама все до копеечки отдала, в одной рубашке согласилась бы жить, только бы Ванечка встал… Господи, сыночек! Да открой ты глазки, посмотри на свою маму-у… Ну как я буду жить без тебя, родненький ты мой?!

В последнюю ночь возле Татьяны осталась старушонка, бубнившая при свечах по церковной книге; монотонный ее дребезжащий голос то доходил до сознания Татьяны, то отдалялся, и тогда она погружалась, как в омут, в свои навязчивые черные мысли, среди которых настойчиво повторялась одна и та же: кто же ответит? Она, образованная современная женщина, инженер, конечно же отдавала себе отчет в том, что спросить ей будет не с кого, никого она не сможет напрямую упрекнуть в том, что их с мужем лишили будущего, отняли сына, а с ним и смысл жизни. На памяти у всех война в Афганистане, тысячи парней не вернулись домой, или их вот так же ночью, тайком, в запаянных гробах привозили родителям, а тысячи стали калеками. Кто за это ответил? Кто утешил тогда рыдающих по всей стране матерей? И кто потом поднялся перед ними хоть с какими-нибудь покаянными словами, попросил прощения за то, что у женщин отняли самое дорогое, что только может быть — дитя?! Никто.

— Будьте вы прокляты! — шептали иссохшие от горя губы Татьяны, и она вкладывала сейчас в эти слова всю боль истерзанной души, всю материнскую ненависть к тем, кто отправил ее сына, солдата-первогодка, на верную гибель в Чечню. Отчаяние и ненависть Татьяны были так велики и так ее ослепили, что она на какой-то миг потеряла представление о реальности. Она думала, что после похорон поедет в Москву, найдет там министра обороны, Грачева, и потребует сурово наказать тех, кто не уберег ее сына, кто подставил его под пули. Впрочем, ничего путного не получится, ее и слушать не захотят, а если и выслушают, то только посочувствуют, поблагодарят за то, что они, родители, воспитали такого смелого и чуткого к чужой беде парня… В Москве найдут что сказать, свалят вину на Дудаева, скажут, мол, не заварил бы он кашу, и вашего сына не послали бы в Грозный, и не пришлось бы ему под пулями снайпера выносить чеченскую девочку….Да, вашему сыну не повезло, его убили, но умер он за правое дело, за Россию, и проявил себя геройски.

— Будьте вы прокляты, — еще раз повторила Татьяна в бессильной ярости. Теперь ей только и оставалось, что плакать. И в самом деле, что она еще может? Она, простая городская женщина, вырастила сына, отдала его государству, армии, и вот они вернули ей Ванечку в цинковом неприступном гробу — ни обмыть сыночка, ни коснуться рукой его мягких, отросших уже волос…

Под самое утро Татьяна забылась, почти впала в беспамятство и почувствовала, как заботливые и сильные руки мужа подняли се, перенесли в спальню.

…Она плохо помнила, как, сгорбившись, сидела у гро ба, слышала чьи-то голоса, кому-то иногда отвечала…

Подошел Алексей, положил руки на плечи:

— Пора, Таня.

Внизу, у подъезда, зарыдал оркестр. Рвущие сердце звуки затопили ее сознание. Оперевшись на мужа, она с трудом поднялась. Соседки ахнули — встала от гроба не прежняя красивая сорокалетняя женщина, а поседевшая за ночь, постаревшая Мать.

В ее памяти остался сильный снежный ветер у дома, короткая дорога до кладбища, запах свежей, растревоженной земли и жуткий стук мерзлых комьев глины по железной крышке гроба. Сына Ванечки у нее больше не было.

Глава вторая

Жорка Бизон — квадратный, с короткими ногами и тяжелым, обвисшим животом малый — стоял в пестрых мятых трусах у окна кухни, жевал бутерброд с икрой, запивая его горячим сладким чаем, и любовался с высоты четвертого этажа на свой новенький, синего цвета «мерседес». Машину дней десять назад они с Игорем пригнали из Москвы. Бизон отвалил за него двадцать пять «лимонов». Даже для него, опытного теперь и удачливого рэкетира, это была сумма, так просто, в один день ее не сколотишь. И все же Жорка собрал деньги довольно быстро, за год с небольшим. В основном, конечно, трясли своих, российских челноков, в Польше и Венгрии, короче, за границей. Челноки — податливые, трусливые, много не разговаривают, знают что к чему. Да и попробуй поговори с ним, с Бизоном! Одного его вида достаточно, чтобы по доброй воле и тут же отстегнуть требуемую сумму: еще в школе, кастетом, Жорке провалили переносицу, отчего нос у него задрался, а ноздри торчали теперь как дула мелкашки. К тому же природа наделила Жорку короткой верхней губой — зубы у него вечно ощерены. Глаза глубоко посаженные, маленькие, угрюмое их выражение леденило душу. Волосы рыжие, до плеч, иногда завязывал на затылке черной ленточкой. Вообще личность, не вызывающая симпатии…

Полтора года назад Бизон работал санитаром в морге, паковал в одежду и подкрашивал покойников, готовил их для выдачи родственникам. Работенка, разумеется, не очень приятная, но платили неплохо и чаевые перепадали регулярно. Там же, в морге, на него и положил глаз Феликс Дерикот, нынешний шеф. В тот день он «со товарищи» забирал одного из своих парней, которого застрелили в лихой разборке. Парень был, видно, на вспомогательных ролях, никто по нему особенно не убивался, так, сикуша какая-то в черной косынке хлюпала носом, а Феликс и шесть-семь его подручных, ожидая труп во дворе морга, о чем-то довольно живо переговаривались и даже смеялись. Расплачивался за услуги Феликс, сунул Жорке тугую пачку сторублевок, спросил вдруг:

— Надолго тут якорь бросил?

— Пока бросил. А что?

— Работенка другая есть. Малость почище, без вони, — Феликс поморщился, отворачиваясь от подвала, из которого вынесли гроб и сейчас грузили в машину. — Ты бы мне подошел.

Дерикот еще раз окинул Жорку внимательным взглядом, высказал, не таясь, свои мысли вслух: «Хороший экземпляр. Производишь впечатление. А то у меня все больше интеллигенты…» Он хмыкнул.

Жорка, конечно, сразу понял, с кем имеет дело, тут и объяснять нечего. И деньги говорили сами за себя: обычные граждане, забирающие своих родственников, сунут «штуку» да и то, видно по всему, жалко. А Феликс — сразу пачку, знай, мол, наших.

— Ты подумай, я не тороплю, — добавил он.

Дерикот — сухощавый, высокий брюнет лет сорока. Внешность его ничем не примечательная, без особых примет, как сказали бы в милиции. Но одна деталь Жорке все же запомнилась — это пронизывающий насквозь взгляд Феликса. От этого взгляда некуда было деться, он все понимал и обо всем догадывался. Жорка незаметно даже плечами передернул, холодок побежал по спине: с такими людьми он еще не встречался.

— Надумаешь — звякни, — напомнил Феликс. — Как величать-то?

— Бизяев.

— Ну-ну, Бизяев. Вот номер телефона. Запомни и съешь. — Он засмеялся, подал клочок картонки от пачки сигарет, на котором небрежно и размашисто написал шесть цифр.

Жорка повертел картонку — выбросить, что ли? Зачем она ему? Но передумал, сунул в карман халата.

— Заводи, Игорек, сейчас поедем, — велел Феликс своему шоферу, тощему, скромного вида пареньку, ожидающего у сверкающего на солнце черного и длинного «кадиллака». Паренек послушно сел в машину, мотор мягко и мощно заработал.

— Ну, так ты помысли, Бизяев, — еще раз сказал Феликс и пошел к машине. Сопровождающие его парни сели в новенькую «девятку», а гроб поехал в казенном автобусе с черной полосой на боку и в сопровождении все той же зареванной сикуши. По тому, как суетились подчиненные возле Феликса, Жорка понял, что это большой человек, ворочает немалыми деньгами, и те, кто возле него, неплохо кормятся.

…Он позвонил Дерикоту месяца через два.

— Феликса Ивановича сейчас нет, — ответил вежливый юношеский голос. — Что ему передать?

Жорка какое-то мгновение колебался — говорить ли? Он предпочитал иметь личные контакты. Потом решился:

— Это Бизяев. Феликс Иванович давал мне телефон…

— А, помню! Он мне говорил, предупреждал… Меня зовут Игорь, я его водитель.

— Послушай, Игорек, а что у вас за контора?

— Частная фирма. Торговля, ремонт автомобилей… Да вы приходите, Феликс Иванович вам все расскажет.

Жорка снова позвонил, и ему назначили встречу у коммерческого магазина на Площади Победы. По тесным закоулкам и коридорчикам магазина, забитого всякой всячиной, Жорку вел на правах старого знакомого все тот же Игорь. Увидев гостя, он вышел из «кадиллака», заулыбался приветлизо, а теперь вот вызвался и проводить.

— Феликс Иванович мужик что надо, — на ходу говорил Игорь. — С ним работать можно. И сам прилично зарабатывает, и других не забывает. И вы правильно сделали, что к нам пришли. Если уж кто ему понравится… Он и меня вот так же увидел, позвал. С пол года его вожу. «Кадиллак» — это вещь!

— Слушай, Игорек, ты попроще со мной. — Жорка едва поспевал за быстро идущим водителем. — Не привык я к этим «выканьям». Да и возраст у нас ненамного разнится, а?

— Хорошо. Понял. — Игорь распахнул узкую крашеную дверь с табличкой «Директор».

— Феликс Иванович, это тот самый парень… из морга.

Дерикот усмехнулся — Игорь мог бы сказать как-нибудь половчее. «Из морга»! Визитная карточка, нечего сказать. Кивнул Бизяеву — проходи.

Дерикот сидел за столом тесного, с единственным зарешеченным окном кабинета. В углу на сейфе работал переносной цветной телевизор. Шеф был в кожаной куртке, подчеркивающей белизну рубашки. Приятный запах мужского одеколона смешивался с дымом дорогих сигарет.

— Садись, Бизяев, — спокойно сказал Феликс и кивнул Игорю — можешь идти, свободен. Потом молча подвинул Жорке сигареты и зажигалку, со знакомой уже пытливостью посмотрел гостю в глаза.

— Раз пришел, значит, решил, — без интонаций, одобрительно проговорил Феликс. — Какие имеешь вопросы?

Жорка закурил, сел, закинув ногу на ногу.

— Парня того, что у меня забирали, за что убили?

— Ну, видишь ли… — Дерикот мягко улыбнулся. Тонкие его ухоженные руки с массивной золотой печаткой на одном из пальцев поправили какие-то папки на столе. — Несчастный случай. Может, лишнего сказал, я не знаю. Лично к этому делу никакого отношения не имею. Шалили парни, случайно и подстрелили нашего Вовочку. Жаль. С дисциплиной у него все хорошо было. Язык за зубами умел держать. Да и невеста осталась.

— Надо думать, вы меня проверяли?

— Конечно. Мне нужны надежные и преданные люди. — Феликс выдвинул ящик стола, вынул листок, написанный от руки, стал читать: «Бизяев Георгий Андреевич, шестьдесят второго года рождения, русский, образование среднеспециальное, автомеханик…» Та-ак… Дальше. «Судим за угон автомашины по соответствующей статье, освобожден досрочно за примерное поведение…» Было такое?

— Был грех, чего темнить?

— Правильно, со мной темнить не надо. Дальше читаем: «…холост, служил в армии в стройбате, имеет однокомнатную квартиру на Юго-Западе». Бабка, что ли, квартиру оставила?

— Она. Родители меня к ней еще пацаном прописали, вперед глядели. Теперь и родителей, и бабки нету. Один как перст. А когда из колонии вернулся, папаша меня и на порог не пустил. Сказал, мол, бандита мне здесь не надо.

— Почему бандита? Ты же за угон сидел.

— Ну, машину-то хозяин не отдавал.

Феликс засмеялся.

— В общем так, Бизяев. Если хочешь хорошо зарабатывать — милости прошу. Числиться у меня будешь слесарем… или автомехаником, я подумаю, чего там в приказе нарисовать. Работать будешь по специальности. По командировкам с моими парнями будешь ездить. Автомобильные дела. Права на машину есть?

— Да, в армии еще получил.

— Себе какую машину хочешь?

— А что… — Жорка сглотнул слюну. — Это реально?

— Дело вполне решаемое. Год-другой, глядишь, и обмоем твои колеса. А может, и раньше.

— Как это?

— Ну так. Мы же не дети с тобой. — Дерикот помедлил, закурил новую сигарету. — Машин много, бери любую… В общем так, Бизяев. Бизнес, каким я занимаюсь, — серьезный. Хочешь жить по-человечески — покрутись малость. А мы поможем. Парни у меня дружные, языки у всех короткие. Что тебе положено — то и будешь знать. Сболтнешь лишнее или с ментами дружбу заведешь… твои же кореша, что в морге, тебя же и будут подкрашивать. Если найдут, конечно.

Видавший виды Жорка поежился от таких откровений. Новый шеф еще тот! Ухо здесь востро надо держать.

Феликс с холодным выражением лица следил за его реакцией.

— Может, еще подумаешь? Мне спешить некуда.

Жорка, выигрывая время, приходя в себя от новизны ощущений, обвел взглядом кабинет, заставленный какими-то коробками.

— Этот комок[2] твой? — спросил нейтрально, лишь бы о чем-нибудь спросить. Ему в самом деле нужно было хотя бы несколько минут, чтобы перевести дух.

— Конечно, мой. — Феликс знакомо уже, подбадривающе улыбнулся. Глаза его, угольно-черные, выразительные, преобразились — ^ничего в них не осталось от сурового и безжалостного взгляда, каким шеф еще мгновение назад смотрел на Жорку. Сидел перед ним интеллигентный человек с мягкими манерами и обезоруживающей улыбкой, внимательный и тактичный собеседник. — У меня еще два есть. В Железнодорожном районе я запчастями торгую, здесь — всякой мелочевкой… Узнаешь со временем все, поработай, осмотрись. Когда-нибудь и свое дело откроешь. А сейчас пока помотайся по командировкам с парнями, за «бугор» смотайся. Иномарки в России неплохо покупают. На парней посмотри, они — на тебя. В деле поучаствуешь. О’кей?

— За тем и пришел.

— А в морг как ты попал? Автомеханик и вдруг…

— Безработным какое-то время был. С «Автоваза» выгнали… ну, у одного заказчика резину на «Ниве» поменяли, он хипиш поднял. Да и выпивал сильно.

— Ну, ничего. Дело это поправимое. Зато покойников теперь не боишься. — Феликс усмехнулся одними уголками губ. Печатка на его пальце вспыхнула.

— Не боюсь. Бояться надо живых.

— Правильно. От живых всегда жди пакостей… Ладно, давай за знакомство. — Феликс распахнул сейф, взял оттуда початую бутылку коньяка, несколько румяных крупных яблок, разлил по рюмкам и приподнял свою над столом, предлагая выпить. Помолчали. Грызли с хрустом и аппетитом яблоки.

— Это все легальное. — Дерикот обвел рукой некое пространство, подразумевая, видно, весь магазин. — Выкуплено, зарегистрировано. Налоги платим, с властью дружим. Тут хорошая баба у меня сидит, — он пальцем постучал по крышке стола. — Там, в Железнодорожном, — парень толковый. В Березовой Роще… пока не нашел, но есть на примете человек. В киосках молодежь работает, ни на кого не могу пожаловаться. Все легально, открыто. А есть люди, которых я не афиширую, да они и сами к этому не стремятся. Они у меня на хозрасчете, на самоокупаемости. Все довольны. У каждого машина, а кое-кто и пару тачек имеет. Но живут тихо, незаметно. У них и имена другие. Но это так, развлекаются… меня это не касается. — Феликс снова налил. — Они и тебе уже прозвище придумали. Видели тогда, в морге, ты им понравился.

— Как же меня окрестили? — шевельнулся Жорка. На угрюмом его лице проснулось нечто вроде интереса.

— Бизон.

— Это… бык, что ли?

— Ага. Американский. Симпатичный такой бычок. Сильный, быстрый и молчун. Лишнего рыка из него не вытянешь. Даже если сильно бить.

— Понял. Побоев не боюсь. Боксом в свое время занимался.

— Ну-ну. Это я так, на всякий пожарный. А Бизон — это хорошо, Жора. Ничего обидного. Подметили парни что-то характерное, сказали. Ты им понравился. Я думаю, поладите. Большие деньги многих друзьями делают.

— А что за ребята?

— Узнаешь со временем, познакомлю. Я тебе и так много сказал. А сказал потому, что вижу — наш ты человек. И совком, главное, быть не хочешь.

— Не хочу, — хмелея, подтвердил Жорка, новоиспеченный Бизон.

— Ну вот, я так и понял. — Феликс еще плеснул в рюмки. — Я и сам ведь в прошлом влачил. Верил в какие-то дурацкие идеи, партбилет даже носил. Ха-ха! Вспомнить смешно. А носил же, мудак, на собраниях чего-то говорил, взносы платил. От себя, от семьи отрывал, а платил. Тьфу, идиот!

— А ты чем при коммунизме занимался? — поинтересовался Жорка.

— Чем… — Шеф сменил улыбку: теперь на его губах появилось нечто вроде брезгливости. — В райисполкоме сидел, при Советах. Коммунальной службой заведовал. Говно в домах у начальников чистил, трубы там разные менял, рядовых советских обывателей обслуживал. Все шишки на меня сыпались. Это же самая распоследняя служба… Да ты пей, пей! У меня еще есть. А потом ты сам знаешь что произошло. Перестройка, кооперативы, свободы всякие… Я в коммерцию тут же подался. Нет ничего выгодней торговли, ты это должен знать. Ну вот. Начал с малого. Кое-какой капитал имелся. Я его крутанул на товарах — купил, продал — ларек заимел. Потом еще два. Теперь магазины имею, люди у меня работают. Ну, а ваша бригада «ух!» Машины — выгодный бизнес. Ты, Жора, держись за меня, не пожалеешь. Парней расспроси, они обо мне ничего плохого не скажут.

— Да мне уже Игорь сказал.

— Ну вот. Пацан этот полгода у меня, а приоделся, в еде-питье себе не отказывает, матери помогает… Машину мы тебе купим, не сомневайся. Какую хочешь?

— «Мерса». — Бизон решил бить по-крупному. И все же от волнения проглотил комок в горле — вдруг перебрал?! Как еще отнесется новый шеф к таким запросам?

— Ну, «мерс», так «мерс», одобряю. — Феликс говорил вполне спокойно. — Поработаешь, станешь, думаю, бугром[3], за тобой парни пойдут… Ладно, хватит на сегодня, — он убрал бутылку. — Мне еще поработать надо. А ты езжай, отдохни, еще разок все крепко обдумай. Опыт свой прошлый надо учесть. Мои парни машины если берут, то их никто не видит. Понял?.. Сейчас тебя Игорек отвезет домой.

— Да я и сам могу. Троллейбусная остановка напротив.

— Конечно, можешь и на троллейбусе, — согласился Феликс. — Но ты же сам решил выбиваться из плебейства. Так что привыкай к комфорту. Кстати, и «кадиллак» мой посмотришь. Немного сцепление «ведет» или с коробкой что-то. Гляньте там с Игорьком. И вообще, в «тачке» прокатись. Не машина — мечта! Там и кондиционер, и бар, и телефон. Все на уровне, что и у тебя должно быть. Действуй, Жоржик!

Феликс поднялся, встал и Бизон, допивая коньяк, — жалко было оставлять. Несмотря на демократическое поведение шефа, он все-таки чувствовал дистанцию и без всякого напряжения держал ее. Шеф есть шеф, надо это всегда помнить и вести себя соответственно.

Они тепло распрощались, и Игорек повез Жорку в гараж, где новые друзья вдвоем быстро устранили неисправность. С Игорем Жорка тоже вел себя осторожно: парень этот, как ему показалось, был себе на уме. Да и шофер Дерикота, передаст, наверное, ему все, что он, Жорка, скажет. Поэтому он и хвалил Феликса, его «кадиллак» — откуда только взялось красноречие?!

А дома его — захмелевшего, с приподнятым настроением, обрадованного заманчивой перспективой, — ждала резиновая Берта. Он сам выбрал ее в магазине, в секс-шопе, разместившемся в бывшей обувной мастерской у центрального рынка — эту пухленькую и нежную «немочку». В магазине были и «американки», и «шведки», и «польки». Но он взял «немку» — может, потому, что груди у нее были больше, чем у других, а, может, нарисованные глаза небесно-голубого цвета сразу же завладели его вниманием, потребовали: «Купи меня! Не пожалеешь!» И он в самом деле не пожалел — Берта, эта безмолвная резиновая кукла, доставляла ему много приятных часов, скрашивала холостяцкую жизнь. Конечно, Жорка развлекался иногда и с настоящими «герлами», и денег на них не было жалко, но почему-то Берту он полюбил больше всех остальных, мечтая, что со временем он купит еще и «польку», и «шведку». Читал где-то, что шведки очень искусны в любви…

«Польку» и «шведку» Бизон купил через пару месяцев работы у Феликса — денег из Польши они привезли более чем достаточно: сначала угнали из Кракова чей-то новенький серебристый «форд», потом, вернувшись в Варшаву, занялись рутинным рэкетом. Шеф оказался хорошим физиономистом: с Бизоном работа у группы пошла как по маслу. Стоило ему напустить на себя даже подобие гнева, неудовольствия, как бедный челнок трясущимися руками лез в карман и отдавал все, что от него требовали. Конечно, ни у кого из соотечественников-россиян, промышляющих челночным способом, и тени сомнения не возникало, что этот звероподобный рэкетир с проваленным носом и оскаленной пастью ни секунды не станет раздумывать, пырнет ножом или выстрелит из пистолета. А то и придушит в одно мгновение своими волосатыми обезьяньими руками. Бог с ними, с деньгами, жизнь дороже.

А Вадик и Серега, сопровождающие Бизона, только посмеивались, подсчитывая выручку — рыба сама шла в сети. Чего же от нее отказываться? Мало ли у кого слабые нервы, на это и рассчитано, тут шеф оказался на высоте.

Посмеивался и сам Бизон, потихоньку набивая собственную кубышку. Работенка, действительно, оказалась более приятная, чем у судебно-медицинских экспертов. Правда, риск во всех этих зарубежных вояжах был, и кое-кого из российских парней польская полиция за рэкетирство и торговлю сомнительными вещами замела, но группу Бизона судьба пока миловала.

Так прошел год с небольшим. Жоркина мечта постепенно осуществлялась, «лимоны» липли один к другому. И он уже по-хозяйски, спокойно поглядывал на проскакивающие мимо иномарки. Поглядывал и с другими мыслями: шеф намекнул, что от рэкетирства придется, видно, отказаться — челноков трясли теперь все, кому не лень, в том числе и сопливые мальчишки. Деньги небольшие, а риск значительный. А спрос на машины рос день ото дня, росли и цены. Даже зачуханный какой-нибудь «жигуленок» девятой модели тянул на пятнадцать-шестнадцать «лимонов», не говоря уже про такие престижные марки, как «вольво», «БМВ», «ауди»… Шеф, конечно, прав, игра стоила свеч. А с клиентурой проблем не было — у Дерикота налажены давние и надежные связи с Закавказьем, с той же Чечней. То и дело раздавались по междугородке телефонные звонки в кабинете Феликса: «Привэт, дарагой! Как па-аживаешь? Не пора ли ехать Рустаму?» Бизон, оказавшийся как-то при таком телефонном разговоре, уже знал, что Рустам из Грозного и есть тот человек, которому он с парнями добывал машины.

…Взбодрившись горячим душем, а теперь и хорошим сытым завтраком, Бизон вдруг разохотился, снова вернулся в постель, где в беспорядке валялся его резиновый гарем, по очереди использовал Берту, Барбару и Кристину, но дело до конца не довел, решив побаловаться еще и вечером. Резиновые «герлы» остались лежать на широкой семейной тахте в возбуждающих пикантных позах, глядя на Жорку глупыми своими размалеванными физиономиями, а он, похохатывая, поглядывая на этих безмолвных, ни на что не претендующих шлюх, стал одеваться.

Скоро из подъезда девятиэтажного панельного дома вышел богато одетый господин — в дубленке, в норковой шапке, с болтающимся на шее красным мохеровым шарфом. Он подошел к своему новенькому, синего цвета «мерседесу», любовно и ревниво оглядел его, попинал колеса, а потом, достав из багажника тряпку, протер стекла. Мимоходом навел порядок и в самом багажнике: укрепил получше сумку с инструментом, поправил сбившийся коврик, под которым лежал топор с гладкой ручкой. Топор Жорка стал возить с собой на всякий случай — мало ли! Пригодится. Лихих людей, вроде него, много теперь в России…

Он сел в машину, в умопомрачительное, шикарное кресло, взялся за руль, завел мотор. Послушав минуту его бархатистый, сонный еще рокот, включил скорость. «Мерседес» поплыл по узкой подъездной дорожке у дома. Бизон старался ехать аккуратно, чтобы, не дай Бог, не зацепиться о голые и колючие кусты, разросшиеся у бордюра. У него оборвалось сердце, когда пятилетний карапуз едва не тюкнул его санками в дверцу, скатившись со снежной горки. Жорка заорал на молодую, беспечно взирающую на свое чадо мамашу, и та с виноватым кудахтаньем, как курица, примчалась, схватила малыша на руки, стала извиняться. Конечно, мамаша хорошо понимала, что это такое — новенькая и дорогая машина: случись что — не расплатишься.

А Бизон, ловя завистливые взгляды дворовой шпаны и угрюмых серых мужиков, для которых высшим счастьем была банка с пивом, высосанная здесь же, на улице, выехал, не торопясь, на магистральную улицу. Постоял у перекрестка, решая: кого бы взять покататься? Девок ему приглашать не хотелось — визгу и писку не оберешься, а машину по достоинству все равно не оценят. Та же Любка из магазина Феликса — у нее одно траханье на уме. Сейчас же потянет его на заднее сидение, задерет ноги до самого потолка, станет вопить на всю округу: «Сильнее!.. Жорик, дорогой! Бычок ты мой рыженький!..» Ну ее! Лучше парней своих взять — Вадика и Серегу. И тот и другой спят и видят себя за рулем такой же «тачки». Что ж, это вполне теперь осуществимо и для них — пусть еще немного попыхтят, все будет как надо. Феликс обещал помочь.

А проехаться надо сначала по городу — пусть жлобы, в том числе и поганые эти менты с полосатыми своими палками на перекрестках, поглазеют на его «мерседес». Потом и по окружной дороге можно прокатиться или по Задонскому шоссе в сторону Москвы, испытать машину на скорости. Бензина полный бак, катайся хоть до утра.

Глава третья

Кадровик Придонского управления федеральной службы контрразведки (ФСК[4]), пряча глаза, вручил бывшему майору госбезопасности Анатолию Дорошу документы, сказал сочувственно и вполне искренне:

— Ну все, Толя. Теперь служба в КГБ — лишь факт твоей биографии. Восемнадцать лет отбарабанил, день в день.

Помолчав, добавил:

— Зря ты на начальство попер. Сам знаешь: против ветра плевать себе дороже.

— Ветер-то откуда, Володя? — задетый за живое, выкрикнул Дорош. — Ты что — не понимаешь?!

Они с кадровиком были давно знакомы, вместе поступали сюда, в управление, после окончания университета, только Дорош избрал оперативную работу, а этот, теперь раздобревший и вполне довольный жизнью подполковник, за полированной перегородкой, сразу попросился на канцелярию. По службе они почти не сталкивались, но, безусловно, были в курсе дел друг друга и при случае вместе выпивали.

Дороша в свое время посылали в Афганистан. В восемьдесят седьмом году он вернулся оттуда с боевым орденом, раненый и с потрепанными нервами, при всяких конфликтах сдерживал себя с трудом. Не стал он сдерживаться в то время, когда на КГБ полили грязь все, кому не лень, особенно усердствовали при этом журналисты от «демократической» прессы. Дорош писал протесты в редакции и в еще существовавший обком партии, требуя порядка в стране и активных действий власти. В письмах он выражений не выбирал, московскую партийную верхушку называл только предателями и «перекрасившимися мерзавцами», от которых и пошли в стране все беды.

Агрессивного майора пытались урезонить, с ним беседовали и заместитель начальника управления, и сам генерал, но Дорош их обоих назвал «людьми с подвижными убеждениями», у которых «от настоящих чекистов ничего уже не осталось». По его словам выходило, что генерал и два его зама «продались бизнесу на корню», забыли, что именно Советская власть сделала их людьми. Резон в словах Дороша конечно же был, но в Придонском управлении ФСК нос держали по московскому ветру, поперед батьки в пекло не лезли. Формула: «Армия, милиция и госбезопасность — вне политики» многих сослуживцев Дороша устраивала; новая власть, хотя и вылила на чекистов не один ушат грязи, тем не менее от их услуг отказываться не собиралась, поменяла только название «органов» да начальников, в том числе и в Придонском управлении. Новый генерал был из своих, доморощенный. Правда, в должность он вступал полковником, но генералом стал быстро — ничем себя против власти не скомпрометировал, с администрацией области, состоявшей в основном из бывших секретарей обкома партии, ладил, истинных своих убеждений не высказывал, в начальственный хомут впрягся охотно и, судя по всему, надолго. Короче, был он для областного начальства вполне удобным человеком. Дорош, наоборот, лез со своей критикой всюду, отчего ему, герою Афганистана, не дали даже подполковника и оставили на рядовой должности в подчинении у парня моложе его почти на десять лет. Конечно, Дороша это еще больше распалило и настроило против начальства. Но больше всего майор чекист возненавидел бывших партийных боссов, откровенно набивающих кубышки с помощью бесконтрольного рынка, черного бизнеса. Отдел, где служил Дорош, занимался как раз преступлениями в сфере экономики, майор знал многое из того, что творилось в городе и области, знали и его. Два бывших секретаря райкома по его милости уже сидели за крупные финансовые махинации (под шумок приватизировали даже здания райкомов партии); слетел со своего теплого места директор электротехнического завода (торговал стратегическим сырьем с ближним зарубежьем); пошли слухи и о том, что рьяный сотрудник ФСК, Дорош, контуженный в Афгане и потому малость сдвинутый, зацикленный на преступлениях предателей-коммунистов, копает теперь под заместителя главы областной администрации Вадима Иннокентьевича Каменцева, а точнее, под его сына Аркадия, молодого пройдоху-бизнесмена, который творит бог знает что. Когда-то, в недалеком прошлом, Аркадий владел всего-навсего одним киоском, продавал всякие мелочи да разномастные бутылки со спиртным, потом вдруг быстро и баснословно разбогател: купил приличный продовольственный магазин рядом со зданием областной администрации, на центральной площади города, а потом — это просто шокировало всю общественность — недостроенный коммунистами Дом учителя, самый настоящий дворец. Дворец этот, облицованный белоснежными плитами, достроили в считанные месяцы, и стал он называться бизнес-центром «ПРИДОНЬЕ». Аркадий Каменцев, оказавшийся владельцем этого центра явно не без помощи папаши, привлек самое пристальное внимание Дороша: он стал настойчиво и небезуспешно интересоваться — где же двадцативосьмилетний бизнесмен взял такие большие деньги? Или они заработаны нечестным путем, или громадное и дорогое здание, о котором много лет мечтали все учителя области, продано младшему Каменцеву по смехотворной цене. Поползли слухи и о том, что Аркадий якобы связан с местными мафиози, торгующими оружием (в городе был оружейный завод; назывался он, правда, «Механическим заводом № 6»). Словом, в процессе оперативной разработки Аркадия Каменцева кое-что стало проясняться…

Это было уже слишком, и Дорошу не простили.

Увольняли его долго и трудно. Дорош был человеком образованным, права свои знал, просто так взять его было нельзя. У тому же мешала и «демократия», с которой в России носились теперь как дураки с писаной торбой, трясли ею по всему миру и позорились. А строптивый майор-чекист еще и дорожку в редакции газет протоптал, кое-где оставались еще прокоммунистически настроенные журналисты, они Дороша поддерживали и статейки его с разоблачениями бизнесменов, новых русских, печатали. Тем более, что факты поступали не откуда-нибудь, а из ФСК — КГБ, закрытого ранее ведомства, и факты «жареные» — газеты с ними продавались нарасхват.

Терпение у начальства лопнуло, против Дороша началась осторожная, но целеустремленная и плановая работа: за каждым шагом майора следили, действия анализировали, искали в них проколы и юридические ошибки. Короче, Дорош был под колпаком у своих же. Чувство это — пренеприятнейшее, и он испытал его сполна. Стали копаться в старых делах Дороша, через лупу рассматривали нынешние, проверяли, перепроверяли. Даже у нормального, со здоровой психикой офицера от такой жизни начались бы срывы, а что спросить с раненого на войне? Дорош нервничал по любому поводу, ходил на службу мрачнее тучи, был на грани. Впрочем, на это и рассчитывали — среди сотрудников управления ФСК были, конечно же, неплохие психологи. Однако дело до крайности старались не доводить, хотели, чтобы Дорош сам принял решение. Была и еще одна причина: Дорош был человеком особенным — перед Афганистаном он прошел специальную подготовку, о делах его в управлении были наслышаны хорошо. Свой «интернациональный долг» он исполнял истово — не один моджахед отправился на небо к своему Аллаху с помощью безжалостных рук русского «советника». Оружием Дорош пользовался мало, операции, в которых он принимал участие, носили скрытый, тайный характер: их разведывательно-диверсионная группа охотилась в горах и кишлаках за главарями моджахедов и видными «партизанами». Охота эта требовала бесшумности, быстроты, дьявольской хитрости и особых приемов. И приемами этими Дорош владел мастерски: он знал десятка полтора способов умерщвления человека без применения оружия и каких-либо внешних следов насилия; умел водить все виды колесной и бронетанковой техники, сумел бы выжить в экстремальной ситуации без воды и пищи в течение многих суток; он знал стрелковое оружие многих стран мира, прыгал с парашютом и нырял с аквалангом… Словом, он прошел серьезную подготовку и имел боевой опыт, участвовал в террористических акциях. Конечно, в том бою, где он был ранен, менее подготовленный человек погиб бы. Жизнь Дорошу спасли те самые доли секунды, которые его тренированный мозг, как компьютер, вычислил и подал команду — прыгнуть за угол дувала. Но осколки гранаты все же достали, впились в спину, в позвоночник.

Он почти год лечился в Ташкенте у нейрохирургов, а потом вернулся в Придонск, в родное управление, где его встретили радушно и связывали с ним кое-какие особые надежды. Тогдашний начальник управления, генерал Борисов, мечтал создать свою группу особо подготовленных офицеров. Дорош мог бы возглавить свой спецназ. Но Дорош настоял на обычной оперативной работе, связанной с экономическими преступлениями. Кровь и смерть ему опротивели. Да и беды области он видел в разрушаемой экономике, а на бедах этих, в мутной водице «перестройки», грели руки большие и маленькие начальники, всякие проходимцы от власти и бизнеса.

Когда грянул август девяносто первого года, придонские чекисты сразу же разделились на два лагеря — тех, кто поддерживал Ельцина, и тех, кто не видел в нем перспективного руководителя страны. Но внешне три напряженных дня прошли в управлении спокойно. Генерал Борисов, кажется, скрыл поступившие из Москвы телеграммы о помощи ГКЧП, необходимости поддержать его активными действиями на местах, — во всяком случае подчиненные генерала ничего об этих телеграммах не знали. Личному составу было сказано — не высовываться, ситуация неясная, надо подождать. Ожидание это, как известно, ушло в песок…

Дорош и здесь проявил определенную активность. Среди молодых офицеров управления он пользовался авторитетом и влиянием, знал это и использовал. Не было, разумеется, ни митингов, ни коллективных выступлений придонских чекистов, но все три дня в кабинете Дороша собирался взволнованный и неравнодушный к происходящему молодой народ. Офицеры хотели действовать, их учили быть активными, проявлять инициативу, отстаивать свои убеждения. В жизни все было наоборот: генерал и полковники, начальство, выжидали, и им, капитанам и старлеям, приказывали ждать. «Тридцать седьмой год не должен повториться. Потом на чекистов опять будут вешать собак», — убежденно говорил на одном из совещаний с начальниками отделов Борисов, и эту парализующе-вязкую мысль доводили потом со всем старанием до каждого офицера.

Дорош понимал, что КГБ предан. И предан партийными боссами, теми самыми, кому он служил много лет верой и правдой. К руководству Комитетом пришел г-н Бакатин, который не скрывал своей ненависти к «органам» и активно старался их разрушить. Начались всяческие перестановки и передвижки кадров, реформирования, структурные изменения, КГБ расчленяли, растаскивали и топтали.

«Нововведения» докатились и до Придонска. Первым делом турнули на пенсию генерала Борисова, поставили полковника Костырина, из «демократов». Этот за дела взялся круто: управление довольно скоро было структурно реорганизовано; труднее оказалось с кадрами — не все офицеры соглашались с тем, что произошло в стране, не всем чекистам нравились «нововведения».

В числе таких был и Анатолий Дорош.

С полгода ходил он на службу потерянный, встревоженный, мрачный. Все еще надеялся, что случившееся в Москве — сон, неправда, чей-то злой вымысел. Но факты говорили обратное: ГКЧП — в тюрьме, власть в руках нуворишей, быстро набирающих силу бизнесменов-торгашей, а всеми «процессами» управляют бывшие «партайгеноссе». Дорошу не хотелось называть их «товарищами». Они и сами уже не стремились к этому, стыдливо и робко пробовали в обиходе обращение «господа». Наверное, ласкало слух словечко из прошлого и забытого лексикона, поднимало в собственных глазах всех этих детей рабочих и крестьян, бросивших землю, забывших идеалы дедов и отцов. Дорош был выходцем из сельской учительской семьи, сумел с помощью Советского государства получить бесплатное высшее образование и поступил на службу в такое авторитетное и престижное учреждение, как Комитет государственной безопасности СССР. В свое время он давал присягу на верность служения партии и народу, стыдился сейчас отрекаться от того, чему присягал. Вообще, не мог перешагнуть через себя, стать другим, поменяться…

Шестнадцать офицеров управления подали рапорты на увольнение — просьбы их быстренько и охотно удовлетворили. Дорош рапорта писать не стал. Он считал, доказывал коллегам, что это — слабость духа, шаг неверный, пасовать перед натиском предателей — удел безвольных, бесхребетных людей. Но теперь, спустя два года, он оставался в управлении один, практически в чужом лагере, потому что дух в родной «конторе» изменился, люди стали другими, да и задачи перед контрразведчиками ставились уже иные.

Дорош остался верным принципу «глубокого бурения». В его сейфе и на столе появлялись все новые и новые разработки экономических преступлений, совершаемых по-крупному, прежде всего начальниками. Операции получали свои кодовые названия, список с легкой руки «афганца» полнился, все ближе подбирался майор к Аркадию Каменцеву. И глава областной администрации, Барышников, вызвав на специальную беседу Костырина, сказал ему прямо, без обиняков: «Уйми своего супермена, Евгений Семенович. Он, чего доброго, всех нас пересажает. Во всяком случае, желание у него такое есть. Он же больной! Почему вы его держите?!»

На этом служебная карьера майора Дороша в управлении ФСК завершилась. Его обвинили в превышении служебных полномочий, в незнании «современных условий ведения бизнеса», в «фальсификации документов». Обвинения были серьезными, но дутыми, и, если бы Дорош захотел, он бы доказал в суде, что его выжили со службы по политическим мотивам. Но он уже не видел смысла работать в родной «конторе». Здесь не осталось больше единомышленников, здесь не на кого было опереться. Воевать же с преступниками, зная, что не получишь поддержки, что тыл не прикрыт, что в любой день тебя могут бросить на растерзание мафии…

Он понимал, что служба дальше не пойдет. В разработку от него принимали теперь материалы на жуликов невысокого ранга, а те, что повыше, как-то сами собой стали выскальзывать из его профессионально расставленных агентурных и иных сетей, дела рассыпались, словно карточные домики, интерес к делу падал.

Потихоньку, уже собираясь уходить, Дорош перенес домой кое-какие материалы. Конечно, это были только ему понятные, зашифрованные записи отдельных разработок и оперативные сведения об интересующих его лицах. Майор сам добывал их, с помощью своей агентуры, считал, что имеет моральное право взять архив с собой. Прощать преступления тем или иным своим «знакомцам» он не собирался — первым в списке стоял Аркадий Каменцев: его связи с торговцами оружием Дорош не только вычислил, но и четко проследил. Он знал, что за пределами стен управления сделать что-либо будет в сто раз труднее, но знал и то, что и один, хорошо подготовленный профессионал его класса, сумеет наказать зарвавшихся жуликов по справедливости. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что будет представлять в поединке лишь самого себя, как гражданина, но это обстоятельство его мало заботило. В силу своего характера и убеждений Дорош не мог бросить свои дела на половине пути — нужно было предать их хотя бы общественной огласке, подготовить материалы для прессы…

На прощание с ним никто из начальства не беседовал. Вызвали в кадры, сообщили о приказе. В трудовой книжке, правда, записали: «Уволен по собственному желанию…», но все в управлении знали, что надо было бы добавить: «…руководства управления Придонского ФСК». Впрочем, это была мелочь. Тем не менее о факте его изгнания из «органов» в городе довольно быстро узнали — кто со злорадством, а кто — с сочувствием и сожалением.

И вот, прикрыв за собою тяжелую дубовую дверь, Дорош, злее черта, шагал по хмурым осенним улицам Придонска домой. Ему предстояло сейчас еще одно неприятное дело — придется «обрадовать» жену, Людмилу, сногсшибательным известием. До этого дня он ничего жене не говорил о служебных передрягах — не умел жаловаться. Да и вышел уже из возраста, когда ищут справедливость в жалобах и письменных обращениях по начальству.

…Недели две спустя, вечером, когда Дорош понес мусорные ведра, его зверски, профессионально, избили. Он зло, молчком отбивался и хорошо кому-то попал. Но силы были неравными — его били четверо, в масках. Знали, конечно, с кем имеют дело, работали наверняка, продуманно. И, безусловно, знали о том, что в ФСК Дорош уже не служит. Иначе не решились бы нападать так откровенно, не посмели бы.

Потом, запахивая на груди порванный спортивный костюм, сплевывая кровь, Дорош поднялся с земли, взял пустые пластмассовые ведра, захромал к дому.

— Вам это так не пройдет, — пригрозил он промозглому вечеру, живо восстанавливая в памяти приметы нападавших — рост, телосложение, одежду и обувь. — Найду, никуда вы от меня не денетесь, подонки.

Он знал, где искать и от кого именно могли появиться в его дворе эти костоломы.

И еще он знал, что у него перебит нос и сломано по крайней мере два ребра.

Глава четвертая

С кладбища Алексей с Татьяной возвращались в сумерках. Алексей планировал ехать пораньше — старый, зеленого цвета «жигуленок» надо было еще отогнать в гараж, а это на другом конце города. Но Татьяна долго сидела у могилы Ванечки на низенькой скамейке, плакала, глядя на его фотографию, потом взялась прибираться на могиле: подмела огрызком веника снег, велела Алексею получше закрепить искусственные венки и узкую калитку, поправила замерзший букет гвоздик. Пока провозились, вялое декабрьское солнце скатилось за дальний лесок, на кладбище (оно расположилось в молодом сосняке на окраине Придонска) потемнело, и они наконец поехали. Татьяна молчала, все еще всхлипывала, вытирая глаза. Алексей крепился, хотя и он за эти полдня, что они провели на кладбище, плакал: не верилось до сих пор, что сын их лежит под этим песчаным, присыпанным снегом холмиком, что никогда уже не улыбнется им с матерью ласковой тихой улыбкой, не попросит: «Пап, дай прокатиться, а?»

— Леша, осторожней! — испуганно сказала Татьяна, когда они уже выезжали с территории кладбища на окружную дорогу. Алексей в самом деле не заметил приближающуюся на большой скорости «Волгу» — она белой стрелой пролетела мимо, обдав «жигуленок» дорожной грязью и мелкими камешками. Водитель «Волги» еще коротко и сердито посигналил — мол, чего рот раззявил? На главную дорогу выезжаешь, должен пропустить.

Алексей, тряхнув головой, виновато глянул на жену. Но она поняла — и сама еще была там, с Ванечкой.

Включив подфарники, Алексей теперь ехал неспе-ша, аккуратно. Руки его управляли машиной автоматически — мысли все равно были заняты сыном. Минуло девять дней, как его не стало, дом по-прежнему был в трауре. На девятины приходили все те же соседи и школьные друзья Ванечки, Игорь с матерью, Ольгой, соседки, Клава и Наталья. Ольга выглядела хворой. Что-то у нее с желудком, она мало ела, но крохотную рюмку водки за Ванечку выпила. Игорь ни слова не сказал в этот раз, хмурился. Он собирался съездить с ними, с Морозовыми, на кладбище, даже обещал, что отпросится у шефа вместе с машиной, «кадиллаком», на ней, мол, и поедем. Но что-то помешало парню, не приехал, и они отправились на своей. По дороге Татьяна поговорила с Алексеем — отчего, дескать, Игорь не приехал? — немного расстроилась: он же был ее крестным сыном, она теперь чаще думала о нем. Тем более, что кто-то из соседок, кажется, вездесущая Наталья, сказала «под секретом», что Игорь занимается нехорошими делами, возит какого-то крупного жулика, у которого денег куры не клюют. Татьяна не стала ничего спрашивать у парня, сочтет нужным — сам скажет, а бабьи языки, как известно, что помело. Но однажды (они шли вместе с троллейбусной остановки) она спросила у Игоря — чем, сынок, занимаешься? На какие средства живете с матерью? Мать-то можно считать инвалидкой, бывает, по полгода болеет.

Игорь внимательно глянул на нее, пожал плечами:

— Вожу одного коммерсанта, крестная. Он платит хорошо, нам с матерью хватает.

Татьяна удовлетворилась ответом, подробности выспрашивать не стала. К тому же, Игорь торопился, сказал, что его ждут, и прибавил шагу.

Сейчас Татьяна пересказала этот разговор мужу. Алексей, занятый машиной и своими мыслями, лишь рассеянно покивал — дескать, понятно, парень зарабатывает себе на хлеб как может, а досужим языкам верить не стоит. От зависти люди что угодно наговорят. И все же Татьяна отнеслась к словам Натальи серьезно — дыма без огня не бывает, что-то тут не так. Надо бы еще поговорить с Игорем. Соблазнов у молодежи много, парень он неопытный, молодой, может вляпаться в какое-нибудь нехорошее дело. Да и с Ольгой надо пообщаться. Она измучена болезнями, заниматься ей с сыном некогда (а с мужем разошлись лет двенадцать назад). Игорь был в общем-то предоставлен сам себе, больше находился у них, у Морозовых, с Ванечкой они росли как братья.

Алексей довез Татьяну до дома. Во двор заезжать она не разрешила — от дороги идти десять шагов, а кружить между домами — только время терять, езжай. Он согласился, помахал рукой и покатил назад, на окружную дорогу, опоясывающую город с северо-запада: так быстрее можно было попасть в гараж, да и машин сейчас на окружной почти нет.

Он ехал не спеша, с ближним светом фар. На душе пасмурно: со смертью Ванечки жизнь их с Татьяной словно остановилась, налетев с разгону на непреодолимую каменную преграду. Несчастье они переживали одинаково тяжело, разве только у Татьяны это проявлялось более эмоционально, в слезах и рыданиях, а он, мужчина, горе носил в себе. Переживал Алексей страшно. Ванечку он очень любил, с малых лет оберегал его от всяких случайностей, все свободное время уделял сыну. Они с ним дружили, хорошо понимали друг друга, доверяли друг другу тайны. «Тайны» эти были, конечно, наивные, детские: то Алексей припрятывал от Татьяны лишнюю десятку, и потом они с Ванечкой покупали на эти деньги мороженое; то Ванечка приносил из школы двойку, и они вместе прятали дневник, не говорили матери.

Взрослея, Ванечка стал понемногу отделяться от отца, секретами теперь делился с Игорем. Но все равно

Алексею доверял многое, и Алексей чувствовал, понимал, что с сыном у него есть настоящий душевный контакт, что по главным вопросам Ванечка все равно придет советоваться к родителям.

Когда пришла пора служить в армии, Ванечка сказал, что хочет быть десантником. Наверное, это случилось под влиянием рассказов самого Алексея: два его армейских года прошли в Тульской воздушно-десантной дивизии. Служить было интересно, не говоря уже о престиже. Народ в десантники подбирался рослый, дисциплинированный, дружный. Может быть, Алексей несколько романтизировал свою службу, но Ванечка воспринял все всерьез; в военкомате, на призывной комиссии, заявил твердо — буду только десантником. И вот нет больше у них с Татьяной сына. А ведь они уже мечтали о хорошей невестке, о внуках, о счастливой старости…

Глубоко задумавшись, Алексей не сразу понял, что произошло. Он отчетливо видел, что дорога впереди пустынна — ни одной машины. Сзади, в зеркале, плыли огни какого-то автомобиля, но они были далеко, и он не придал им особого значения, мозг отметил лишь сам факт: сзади идет машина. Если бы Алексей знал, что его на большой скорости нагонял «мерседес», который покрывал расстояние в считанные секунды, и, если бы он хотя бы разок глянул в зеркало заднего вида, — беды бы не было.

Но Алексей не глянул.

В следующее мгновение впереди, в свете фар, показалась выбоина внушительных размеров, он вильнул в сторону, влево, и тотчас в левый борт «жигуленка» врезался на сумасшедшей скорости синий «мерседес». По инерции машины пролетели вперед метров тридцать, потом «мерседес» резко затормозил и съехал на обочину. Из него выскочили трое рослых парней, один в дубленке, — с монтировкой в руках. У Алексея дрогнуло сердце: ничего хорошего эта встреча с явно крутыми парнями не обещала — вечер, пустынное шоссе, помятый по его вине бок новенького «мерседеса»… Он инстинктивно втянул голову в плечи, хотел было объехать бежавших к нему парней (уж лучше поговорить с ними потом, в присутствии ГАИ, номер машины ярко освещен, записывай), но они поняли его намерения, загородили дорогу, и Алексею пришлось тормозить. В ту же секунду ветровое стекло его машины треснуло от зверского удара монтировки. Алексея выдернули из машины сильные безжалостные руки, кто-то из парней крикнул: «Еще бежать хотел, собака!», а потом на голову обрушился сильный, железный удар.

— Ну ты, жлоб несчастный! Чего, падла, так ездишь?! — орал парень в дубленке. — Почему не включил поворот?

— Да я… Ребята, я не виноват, яма была впереди, я ничего не успел сделать!.. Я бы подвеску себе разбил! — Алексей держался за голову, пальцы ощутили кровь.

— А! Тебе твою подвеску жалко, а мою машину не жалко! А я ее только купил. С-сука!

Теперь Алексея били все трое — молчком, сосредоточенно, жестоко. Он уворачивался от монтировки в руках разъяренного хозяина «мерседеса» — железякой могли сбить с ног, вообще убить.

— Ребята! Земляки! Да что вы делаете?! — в отчаянии кричал Алексей. — Ну, не виноват я, прямо перед колесами яма оказалась, не видел я… Пощадите, ребята, мы с женой с кладбища ехали, сына только что похоронили, его в Чечне убили!..

— А мы и тебя туда, к сыночку, отправим! — приговаривал высокий парень в распахнутой куртке, бивший Алексея ногами. — Будешь знать, как ездить. Да еще слинять хотел, козел! На, жлобина, получай!.. «Мерс» большие миллионы стоит, человек всю жизнь деньги на него копил!..

Алексей понял, что надо спасаться, что пощады от зверей ждать нечего. Защищая голову руками, по-прежнему уворачиваясь от монтировки, он отступал к багажнику своей машины, рассчитывая, что ему удастся выхватить оттуда лопату (он всегда возил ее с собой) и с ее помощью отбиться от парней. Может быть, лопата в его руках остудила бы головы «земляков», может быть, они стали бы разговаривать. Да, он, Алексей, виноват, он согласен взять на себя расходы по ремонту «мерседеса», что ж теперь делать?!

Под градом ударов ему все же удалось повернуть замок на крышке багажника и выхватить из темного нутра лопату — она лежала сверху, на старой рабочей куртке. Весь в крови, страшный и решительный, Алексей повернулся к нападавшим, замахнулся лопатой. Может, больше для устрашения избивавших его людей, для того, чтобы они и сами остановились, пришли в себя — ведь на дороге все может случиться. Нельзя же так, не по-людски, решать случайный конфликт!

Лопата задела того, в дубленке, по руке. Он взвыл, заматерился, заорал пуще прежнего. Бил теперь Алексея прицельно, с удвоенной силой. Следующий зверский удар пришелся Алексею в висок. Он потерял сознание.

Хозяин «жигуленка» безжизненным кулем рухнул под колеса машины, а Бизон все еще продолжал орудовать монтировкой, да и Серега с Вадиком старались вовсю.

— Козел! Махать задумал! За лопату схватился! Гад!

Мужчина, из разбитой головы которого текла кровь, уже никак не реагировал на удары, и Бизон, тяжело дыша, сплевывая, обронил:

— Хватит. В машину его, в «жигуль». Серега, садись за руль и езжай за мной.

Серега с Вадиком подхватили безжизненно обмякшего Алексея под мышки, заволокли в «Жигули», бросили на заднее сидение. Поскорее захлопнули дверцу — к ним подъехала и остановилась напротив старая, дребезжащая «Волга» двадцать первой модели. Хозяин ее, пожилой, в берете, человек выглянул из приоткрытой дверцы, спросил:

— Чего тут у вас, ребята? Столкнулись, что ли?

— Колесо меняем. Езжай! — огрызнулся Бизон, отворачивая лицо. Отвернулись и Серега с Вадиком.

«Волга», погромыхивая полуоторвавшимся глушителем, покатила дальше, и Серега, упитанный малый, плюнул ей вслед.

— Вечно эти ветераны суют свой нос, куда не следует. Едешь — и езжай. Нет, останавливается, спрашивает…

Он сел за руль «жигуленка». Вадик — рядом с ним, а Бизон пошел к «мерседесу»; еще раз оглядел внушительную вмятину на правом крыле машины.

— Мразь! Козел вонючий! — орал он на всю молчаливую, ночную уже округу. — Я же двигатель еще не обкатал, а ты, жлобина гребаная, изуродовал машину. Да еще бежать, лопатой махать… Ну погоди, сволочь!..

Он уселся в машину, рывком запустил двигатель, и «мерседес», как сумасшедший, развернулся, рванулся вперед, в сторону Задонского шоссе.

— Сейчас мы тебе покажем, как ездить! — в бешенстве продолжал материться Бизон, поглядывая в зеркало — не отстает ли Серега? Но тот ехал исправно, видно, мотор у «Жигулей» был хороший, сильный.

Вечерний город оставался справа; все больше зажигалось на улицах и в домах огней, и никто в нем, конечно, не знал, что всего в полукилометре от окраинных домов мчались две «поцеловавшихся» машины, увозя с собою полуживого человека в ночь, в неизвестность. Бизон хорошо знал эту дорогу, знал, где можно объехать пост ГАИ, с этим никаких проблем не было. Вскоре они снова выехали на асфальт. Теперь впереди расстилалось Задонское шоссе — две прекрасные широченные полосы, уходящие на север, на Москву, по обе стороны дороги стояли могучие вековые дубы.

За поворотом на аэропорт обе машины свернули с шоссе, по грунтовой замерзшей дороге углубились в ночную зимнюю чащу.

На глухой поляне, в которую уперлась дорога, Бизон остановился, вышел из машины.

— Все, хватит! — сказал он, сплевывая. — Тут его кончим.

— Может, бросим да и все? — робко предложил Вадик, шмыгая простуженным носом. Щуплая высокая его фигура как-то враз съежилась, уменьшилась, будто парень стал меньше ростом.

— Ага, бросим. Придурок! — Бизон шумно, с помощью пальцев, высморкался. — Он через полчаса ментам уже будет докладывать… — Вдруг заорал, дико вращая белками глаз: — Тебе тачку мою не жалко, да? Сколько я за нее горбатил, сколько челноков кинул! И срок мне, знаешь, какой могут припаять, старое вспомнят. В гробу я этого жлоба вместе с тобой видел. Замолчать ему навеки нужно. Неси топор! Он у меня в багажнике.

Вадик в страхе попятился, как можно быстрее постарался выполнить команду бугра — принес и подал Бизону топор. Серега тем временем вытаскивал жертву из машины, бросил ее, как мешок, на землю. Бизон вынул из кармана куртки Алексея бумажник, при свете подфарников стал читать водительское удостоверение, потом паспорт. «Морозов Алексей Павлович… проживает…» Нашел и служебное удостоверение, комментировал: «Инженеришка какой-то из «Горэнерго», а гонору как у порядочного. Сволочь! Виноват, да еще за лопату хватается». Он забрал деньги, сунул себе в карман, буркнул: «На ремонт пригодятся. Тут и «лимоном», наверное, не обойдешься».

Бизон сам отрубил еще живому Алексею голову. Хрястнули в ночной лесной тиши шейные позвонки, дернулось в смертном уже протесте большое сильное тело мужчины в расцвете лет. Все было кончено.

— Будешь знать, как ездить, — мрачно сказал Бизон.

Серега и Вадик стояли рядом — обоих трясло. Такого им еще не приходилось видеть. Одно дело набить кому-то физиономию, пригрозить стилетом или «пушкой», с тем, чтобы человек безропотно отдал деньги, но рубить живого…

— Заверните его, и в «жигуль», в багажник! — скомандовал Бизон. — Проедем еще малость. За Марьиным кордоном глубокое болото есть, я знаю, бывал там. Ни одна собака не найдет.

Бизон отошел в сторону, помочился, оглядел себя: дубленка в пятнах крови, две пуговицы оторвались где-то. Ничего, дубленка почистится, а козел этот пусть теперь живет на небесах. Может, там научится ездить. Испортил праздник! Такую машину, скотина, изуродовал. Майся теперь, ремонтируй. И расходы новые, и вид у машины уже не тот будет.

Пока Бизон заново осматривал свой «мерс», гладил его покалеченное крыло, Серега с Вадиком завернули обезглавленный труп в какое-то тряпье, сунули его снова в «Жигули». В спешке и шоке совсем забыли про голову — она откатилась за куст, растворилась в темноте.

Быстро вернулись на шоссе. Километров через десять Бизон притормозил, сигналя поворотом, велел Сереге съехать на обочину. Спросил, не выходя из «мерседеса», а лишь приоткрыв дверцу:

— А башку взяли?

— Н-нет! — Зубы у Сереги клацали.

Бизон выматерился, хлопнул дверцей, покатил дальше.

За Марьиным кордоном они ехали сначала вдоль железной дороги, потом нырнули под путепровод. Снова пошла лесная малоезженная дорога. Снега здесь, в лесу, было мало, дорога оставалась сухой, пыльной, шуршали под колесами машин сухие листья, мелкие ветки.

Наконец Бизон остановился.

— Приехали, — сказал он, принюхиваясь к стылому морозному воздуху. Постоял, послушал шум голых высоких берез, махнул рукой своим подельникам:

— До болота тут три шага, донесем.

Втроем они подхватили еще мягкий, податливый труп, понесли в чащобу.

Блеснул лед, тусклый лунный свет разлился на гладкой поверхности застывшего болота. Лед под ногами хрустел, был еще ненадежным, слабым. Перебираясь с кочки на кочку, балансируя, троица со своим страшным грузом достигла, наконец, желаемого места — середины обширного ледяного пространства. Наверное, это было старое русло ушедшей вбок реки, замерзшей воды тут вдоволь.

Серега, присев на корточки, рубил полынью, Вадик, выломавший поблизости шест, щупал илистое дно, а Бизон, покуривая, следил за работой.

— Годится, — сказал он, когда почти трехметровый шест целиком ушел в воду. — Тут ему будет хорошо. И мягко, и глубоко.

Труп поначалу никак не хотел тонуть, и они тыкали его шестом, топили ногами. Вода, наконец, расступилась, приняла останки несчастного. Снова стало тихо. Они уже отошли от проруби, когда из глубины болота вырвался, как последний вздох утопленника, воздух. Серега с Вадиком испуганно вздрогнули, а Бизон нервно хохотнул:

— Это водяной его обнял. На пару теперь жить будут.

Мокрые, грязные и молчаливые вернулись к машинам. Чистили одежду и руки снегом, не смотрели друг на друга.

— Ну вот, теперь «жигуленок» ваш, — бодренько эдак проговорил Бизон. — Можете на запчасти его распустить, можете целиком толкнуть. Мне ничего с этой тачки не надо. Садись, поехали.

Серега с Вадиком по-прежнему молчали. Старая легковушка интересовала их сейчас меньше всего. Пережить такое!..

Они выехали на шоссе, снова объехали по хорошей сухой грунтовке пост ГАИ, держа курс на объездную дорогу. Бизон нажал газ, его «мерседес» вскоре оторвался от «Жигулей», пропал в ночи. Серега с Вадиком ехали не спеша. Встречи с милицией можно теперь не бояться — до самого Придонска их теперь никто не остановит, а в городе они поедут боковыми, неприметными улицами. К тому же документы этого Морозова в порядке, Вадик, сидевший сейчас за рулем, внешне немного похож на фотографию, так что — пронесет. А нет — они бросят машину и убегут. «Жигуль» этот счастья им, судя по всему, не принесет.

До дома Сереги они доехали без всяких приключений — милиция не встретилась, никто не остановил. Серега жил с матерью в частном доме,'в глухом переулке у самого водохранилища. Осторожно подъехали к запертым воротам гаража (у Сереги был пока что мотоцикл), загнали без особого шума «Жигули». Всё. Дома. Руки у обоих тряслись. Матери Серега скажет, что машина Вадика, купил по дешевке, а гаража нет. Вот и попросился на квартиру.

Они сняли с машины номера, тщательно помыли при свете переноски салон и багажник, а потом, распив бутылку водки, отправились спать.

Глава пятая

Президент акционерного общества «Мечта» Антон Михайлович Городецкий, мужчина в расцвете лет, полненький, с широким бабьим задом и высокими залысинами на выпуклом лбу, расхаживая по уютно обставленному кабинету офиса, внимательно слушал одного из своих людей — человека со шрамом на левой щеке. Человек этот был из личной охраны Городецкого, ее шефом, приглядывал за порядком в- офисе и в боксах гаража. В обязанности главного охранника входил также сбор информации о деятельности других фирм и акционерных обществ, направленной против «Мечты». Человек этот, по фамилии Лукашин, был в своем деле большим специалистом: когда-то служил в милиции, на офицерской должности во вневедомственной охране, в городе ориентировался свободно, умел заводить агентов в интересующих его учреждениях, благо, Городецкий денег не жалел. Агенты «Мечты» были практически во всех конкурирующих фирмах и акционерных обществах областного центра, содержание их вполне окупалось, так как шеф всегда и вовремя получал нужную информацию. Свои люди были и в милиции, и даже в госбезопасности, теперь ФСК. Правда, Лукашину удалось из этого ведомства заманить в осведомители пока лишь старшего прапорщика, вахтера здания ФСК. Но для начала и это было неплохо — именно от него Лукашин, а потом и Городецкий, узнали об изгнании ненавистного майора Дороша, который насолил многим приятелям Антона Михайловича.

Не мешкая, Лукашин поднялся на третий этаж, в кабинет Городецкого, доложил ему о звонке из ФСК, не забыл напомнить и о премиальных для прапорщика.

Антон Михайлович сдержанно кивнул, что, тем не менее, означало и одобрение работы самого Лукаши-на, и согласие премировать осведомителя. Этой вести он ждал давно, знал по другим каналам (через Аркадия Каменцева), что именно происходит с Дорошем за вроде бы непроницаемыми стенами управления, и сам в меру своих сил способствовал увольнению строптивого майора. Дорош был опасен для всех, занимающихся серьезным бизнесом, от него надо было избавиться. Рано или поздно, но он проявил бы интерес и к «Мечте». В городе и области это было самое процветающее акционерное общество, акции «Мечты» скупались сотнями, доходы Городецкого и приближенных росли не по дням, а буквально по часам и по очень простой схеме — за счет котировки. «Мечта», как и широко известное АО «МММ», его сестра-двойняшка, не имела ничего, кроме самодельных, размноженных на цветном ксероксе акций, пускала их в продажу во все возрастающем количестве, скрывала доходы от финансистов из областного контрольно-ревизионного управления и налоговой инспекции. Городецкий и его подручные прекрасно понимали что творят, знали, что афера рано или поздно лопнет, деньги из ничего возникать не могут, расплачиваться с акционерами будет нечем. Стоит только кому-нибудь из областного начальства попристальней глянуть в сторону «Мечты», проверить ее финансовые счета-балансы, взаимоотншения с бюджетом и… А подсказать начальству мог именно такой цербер, как Дорош. И все же, Городецкий был азартным игроком, причем высокого класса. Ему нужно был только время, оно даст миллиарды. Можно будет безбедно жить где угодно. Сейчас в России для бизнеса лучшее время. Попустительство властей и растерянность всякого рода финансовых ревизоров, массовая эйфория в желании разбогатеть, ничего не делая. Да, это мечта многих, и он, Городецкий, хорошо на ней и сыграл, вовремя и творчески подхватив идею Сергея Мавроди. Посмеиваясь в душе над доверчивостью и недальновидностью акционеров, Городецкий настойчиво, через местную рекламу, газеты и телевидение, внедрял в сознание горожан и жителей области мысль о необходимости стать членом АО «Мечта». Выгодно, надежно, а главное, просто. Два-три года — и ты миллионер, богач! Независимый, свободный человек. Купил акции — продал, снова купил, снова продал…

Слаб россиянин, доверчив и отчасти ленив. Ему бы проверить, подумать, посчитать — вообще, пошевелить мозгой. Куда там! Надо купить акции, попробовать, а там видно будет.

Все учитывал Городецкий, всесторонне изучил и обдумал будущее предприятие, прежде чем пускаться в плавание, почитал прессу и поучился у зарубежных «коллег». Такие аферы на перепродаже акций по все возрастающей котировке уже проворачивались в свое время и в Америке, и в Японии, и в Австралии, а теперь и в родной и близкой Москве. Подошла очередь и Придонска. Теперь он, Антон Городецкий, бывший в недалеком прошлом простым кооператором, сколотившим на перепродаже телевизоров неплохие деньги, взялся за большое дело. А чем он хуже тех же американцев или господина Мавроди? «Мечта» не так уж плохо выглядит на фоне других акционерных обществ и различных фондов. Городецкому удалось создать своему АО недурной имидж, в «Мечту» поверили, славу о ней разнесли все те же газеты и телевидение за приличные рекламные деньги, и народ попер, что называется, со своими кровными. Колесо фортуны завертелось, акции пошли нарасхват. И ничто пока не предвещало не то что беды, а даже тучки на горизонте. В контрольно-ревизионном управлении сидит своя баба, не беспокоит и налоговая инспекция — со всеми ревизорами у Городецкого были отлаженные, надежные контакты. И вот появляется Дорош — этот вездесущий Робин Гуд. До Антона Михайловича через людей Лукашина доходит информация — сыщик из ФСК начинает проявлять интерес к «Мечте». В какой-то его папочке появилась бумажка: «Проверить работу г-на Городецкого…» А тут и Аркадий Каменцев забеспокоился. У того причин для беспокойства побольше. И Феликс Дерикот, их друг-приятель, как-то позвонил: на одного из его людей (речь шла об угнанной и проданной в Закавказье «Волге») вышел некто Дорош, из ФСК. Кто это, мол, такой?

Теперь, наконец, разобрались и уточнили. Дороша в управлении контрразведки больше нет. А за пережитые волнения с Дорошем рассчитались парни Лукашина, то есть, его, Городецкого. Аркадий намекнул. Он, Городецкий, сказал Лукашину. Можно, наверное, обо всем теперь и забыть. Надо полагать, что у бывшего майора-диверсанта хватит все же ума не биться в стену, а жить дальше тихо и незаметно. Плетью обуха не перешибешь, это известно.

— Ну, как себя чувствует наш друг? — спросил Городецкий у Лукашина.

— Мне кажется, шеф, ребята мои неплохо поработали, дурь из головы малость выбили, — осклабился тот.

— Неплохо? — уточнил-повторил Городецкий.

— Ну… вы же сказали, что его нужно просто проучить.

— Я помню, что говорил. Просто думаю, поймет ли?

— Трудно сказать. — Лукашин пожал плечами. — Мне бы лично такого «разговора» надолго хватило, может, навсегда. Надеюсь, и Дорош образумится, поймет, что к чему. Да и что он теперь может? Бывший чекист, без должности… ха-ха-ха… Частное лицо.

— Ладно, посмотрим, — решил Городецкий. — Пусть подумает, работу поищет. В наше время это не так просто. Хотя с его квалификацией… Другое дело — кто ему теперь даст рекомендации! Сторожем куда-нибудь? Классный будет сторож, как думаешь, Лукашин? При других обстоятельствах я бы от бывшего «афганца» не отказался. Да еще с такой подготовкой. Но не понимают же люди, Лукашин, не понимают, что им добра желаешь, хочешь помочь!

Лукашин усмехнулся, розовый шрам на его узком и длинном лице изогнулся, обезобразил рот. Лукашин знал это, старался поменьше улыбаться, и оттого лицо его обычно было суровым, замкнутым. Веяло от главного охранника «Мечты» холодком, особым служебным рвением, официальностью. Подчиненные охранники, они же и телохранители шефа, Лукашина побаивались. Но Городецкому он нравился своей преданностью и прямолинейностью — с такими легче работается, не надо напрягаться, чтобы понять.

Лукашин даже теоретически идею шефа о привлечении Дороша к совместной работе не одобрил.

— Скажете тоже, Антон Михайлович! — фыркнул он с немалым и тревожным удивлением. — Козла в огород пускать. Какой из Дороша охранник? Через месяц все за решеткой окажемся.

— Ты плохо знаешь человеческую психологию, Лукашин. — Городецкий вернулся за стол, сел в высокое кожаное кресло, поворачивался в нем туда-сюда. — Из таких, как Дорош, как раз и получаются преданнейшие охранники и телохранители. Надо только помучить его, заставить отказаться от глупых убеждений. Идейная жизнь — для дураков, согласен? А кто живет попроще, приземленнее, те и счастливы. Вот ты счастлив, Лукашин?

— Конечно, Антон Михайлович! Все у меня есть. Благодаря вам. Разве бы только машину еще разок сменить.

— Ну вот. А представь: ты бы затеял со мной какую-нибудь борьбу, или, вообще, стал бы биться за дурацкую идею всеобщего социального равенства и справедливости? С красным флагом стал бы на митинги ходить, портрет вождя мирового пролетариата таскать.

— Ха-ха-ха! — забулькал каким-то неестественным смехом Лукашин, и шрам у его рта изргнулся розовым червем. — А я, между прочим, и таскал в свое время, Антон Михайлович, на демонстрации. И Ленина, и Леньку Брежнева… «Ура» кричал на площади перед обкомом.

— Приятные воспоминания, нечего сказать, — поморщился Городецкий, берясь за телефон. — Ладно, Лукашин, иди. Парням своим скажи, чтобы поосторожней были, побдительней. От Дороша всего можно ожидать. Диверсант, как-никак.

— Я думаю, это лишнее, Антон Михайлович, — возразил Лукашин. — Чего зря людей нервировать? Да и майор долго теперь будет в себя приходить. Мы хорошо поработали.

— От чекиста всего можно ожидать, — еще раз, твердо, повторил Городецкий. — Это идейный враг, понимаешь? Идейный!

Лукашин спорить больше не стал, принял послушную стойку, согласно кивнул, сытое его брюшко вяло колыхнулось. Городецкий скользнул по короткой фигуре начальника охраны довольным взглядом, барственно махнул рукой — иди, мол, свободен. И Лукашин, пятясь, вышел из кабинета.

Антон Михайлович набрал номер, сказал бодро:

— Феликс?.. Привет. Как поживаешь?.. Выходит хорошо, а заходит плохо?.. Ха-ха-ха. Знакомая вещь. На мясо больше налегай, помогает. Слушай, одна идея есть: если Дороша этого приручить со временем, а? Хороший бы цербер из него получился.

— Брось эту идею, Антон. Волка такого сколько ни корми, он все равно в лес будет смотреть. Я лично предпочитаю ягоды с другого поля. Знаешь хоть, за что спросить. А у этого в башке марксизм-ленинизм и светлая дорога в будущее для всего человечества. Ты его не перевоспитаешь, не надейся.

— Может, ты и прав, — не стал настаивать Городецкий. — Ладно, вопрос закрыт. Когда встретимся? Надо бы поразвлечься, что-то мы с тобой запустили культурные мероприятия.

— Я готов! — тут же отозвался Феликс. — Какие будут предложения?

— Тёлки на примете хорошие есть. Из актерок. Ты ведь знаешь, я в театре юного зрителя вроде как спонсор. Помогаю малость культуре. И тебя приглашаю. Пару-тройку «лимонов» отстегнешь, а потом как сыр в масле катайся. Любую бери, на выбор.

— Заманчиво. Актерок еще не трахал.

— Ну вот, готовься. Побереги себя… ха-ха-ха. Я скоро позвоню.

— Аркадия будем приглашать?

— Позвоню и ему.

Друзья обменялись еще двумя-тремя малозначащими фразами и распрощались.

«Хотел тебя пристроить, майор», — думал Городецкий о Дороше, придвигаясь вместе с креслом поближе к столу. Отчего-то эта мысль не давала ему покоя. В самом деле, как было бы приятно посадить на цепь, словно простую дворнягу, породистого и вышколенного охотничьего пса!

Глава шестая

Татьяна забеспокоилась после десяти вечера. К этому времени Алексей должен был вернуться — на дорогу до гаража и обратно на городском транспорте уходило часа полтора. Правда, она не глянула на часы, когда он поехал, но все равно прошло уже достаточно много времени. Пора бы Алексею вернуться.

В одиннадцать она не находила себе места. Стала размышлять, сидя на кухне, — что могло случиться? Допустим, спустило колесо, заглох двигатель, и муж возится с машиной на дороге. Или не открывается гаражный замок (Алексей жаловался как-то, что в мороз он плохо открывается), может быть, остановила гос-автоинспекция, сбил человека…

Почему-то последнее предположение больше всего стегануло по нервам. Татьяна живо представила себе какого-то пожилого человека, обязательно пьяного, потерявшего контроль и потому оказавшегося под колесами их «жигуленка», возмущенную толпу зевак, собравшуюся вокруг, бесстрастных и привыкших ко всему инспекторов ГАИ, Алексея — испуганно-растерянного, что-то безуспешно пытающегося объяснить этим инспекторам. Конечно, скорее всего, Алексей наехал на кого-нибудь, потому и задержался. Он ведь нынче, так же как и она, Татьяна, был не в себе, едва не столкнулся с той «Волгой», когда они выезжали с кладбища. Это она виновата, Татьяна: надо было поторопиться, уехать с кладбища засветло, пораньше. Но как уедешь, если нет сил оторваться от родного теперь холмика земли, от фотографии сына на могиле. Сама бы легла вместо него, только бы он жил, ее кровинуш-ка, ее ненаглядный, ее единственный!

В полночь Татьяна не выдержала, позвонила в милицию, в ГАИ. Дежурный на другом конце провода казенным голосом ответил:

— Никаких сведений о дорожных происшествиях за последние четыре часа не поступало. Да что вы так переживаете, гражданка? Найдется ваш муж, никуда не денется. Не иначе, в гараже сидит, водку пьет с соседями. Приедет, не волнуйтесь.

— Да он не пьет у меня, тем более по ночам в гараже, — слабо возражала Татьяна, но дежурный не стал ее больше слушать, положил трубку.

Еще через час она позвонила в «скорую», потом в морг. Алексея нигде не было.

В пять утра Татьяна стала собираться в гараж. Оделась потеплее (утро поднималось холодное, ветреное), нашла в столе Алексея запасные ключи, на всякий случай оставила на кухне, на холодильнике, записку:

«Леша! Я схожу с ума. Где ты есть?

Поехала в гараж.

Татьяна».

Ей повезло с такси — взяла машину почти возле дома. Сказала позевывающему шоферу, куда ехать, и он помчал ее по пустынным, непривычно безлюдным улицам. Она давно, с молодых лет, не видела утреннего, спящего города, и это безлюдье как-то нехорошо подействовало на нее — предчувствие беды сжало сердце.

— Куда так рано? — вежливо поинтересовался водитель, внимательно поглядывающий на встревоженное и бледное лицо пассажирки. — Случилось что?

— Случилось.

Она коротко рассказала о своем несчастье.

Таксист притормозил.

— Ты знаешь, в наше время все может быть, — сказал он серьезно. — Поехал в гараж и до сих пор нету… М-да. А какой он дорогой поехал, знаешь? Как он ездит?

— Обычно по окружной, через Юго-Запад. Так ближе. И гараж у нас в том районе, где памятник танкистам, знаете?

Шофер по годам был старше Татьяны, и она не решилась называть его на «ты».

— Как не знать! — Он спросил прямо: — Денег не жалко?

— О чем вы спрашиваете?! Месяца еще не прошло, как сына похоронили, десять дней сегодня, теперь вот с мужем что-то случилось. Я поняла, езжайте по окружной дороге, посмотрим.

Они вернулись почти из центра города на окружную дорогу, поехали не спеша, вглядываясь в грязные сосенки по обеим сторонам — не стоит ли зеленый «жигуленок» где-нибудь? Колесо отвалилось, или там, рулевая тяга, мотор заглох. Мало ли!

Кюветов вдоль шоссе не было, опрокинуться некуда, обочины сухие — что может случиться? В такую рань машин было мало, прогудел лишь встречный грузовик с высоким, трепыхающимся на ветру тентом и зажженными, видно, с ночи, фарами, да замызганная «Таврия» с курскими номерами, и все.

Так они миновали большой кусок окружной дороги, перекресток с желтой «мигалкой», на котором заканчивалась одна из городских улиц, проехали по путепроводу над ржавой железнодорожной веткой, снова оказались на окраине Придонска и через пять минут подъехали к запертым железным воротам гаражного кооператива с лихим названием «Вихрь».

Сторож — седой, в военной пятнистой куртке человек с красней повязкой на правом рукаве — хмуро выслушал Татьяну, сказал, что не помнит, кто именно заезжал вечером, машин тут сотни, шмыгают без конца взад-вперед, разве за всеми уследишь? Его дело проверить пропуска при выезде да закрыть ворота на ночь. Ночью они с напарником интересуются, конечно, кто выезжает, и даже номера машин записывают. А в половине девятого вечера — какие там пропуска-проверки. Тем более, что человек должен был заезжать.

Сторож был словоохотливым, рассказывал все подробно, да он и понимал, что зря женщина не примчится в гараж с другого конца города. Он пошел следом, ждал, пока она откроет замки, с любопытством и рождающейся на лице тревогой заглянул внутрь. Машины не было.

— М-да, хозяйка, что-то тут не так, — только и сказал сторож, почесывая короткими грубыми пальцами затылок. — Поехал в гараж и не доехал. Странно! А он у тебя не гулена, а? Может, бабенку какую по дороге прихватил да катается с ней в свое удовольствие, а ты с ума тут сходишь. У нас всякое бывало.

— Нет! — решительно и твердо сказала Татьяна, и сторож по интонации понял, что своим бестактным вопросом обидел женщину.

— Тогда в милицию иди, — посоветовал он. — Пусть ищут. Значит, стряслось чего-то. Просто так ничего не бывает — поехал и не доехал. Хм!

Сторож ушел, а Татьяна, чувствуя, как немеют руки, стояла посреди гаража, не зная, что делать дальше. Потом без сил опустилась на старый, обшарпанный стул у верстака, машинально взяла в руки какую-то железяку, повертела ею… Где Алексей? Что с ним случилось?

Таксист терпеливо ждал у ворот.

— Нету? — спросил заинтересованно, близко к сердцу принимая беду симпатичной, красивой даже женщины, хотя мог и не спрашивать — по лицу пассажирки все было видно. Мужа она здесь тоже не нашла.

Татьяна помотала головой, не в состоянии что-либо объяснить, с трудом сдерживая слезы.

Таксист вздохнул, запустил мотор.

— Домой? Или в милицию поедем?

— Домой отвезите. Может, он уже вернулся… Я записку там оставила, на холодильнике, — в сердце ее жила маленькая надежда. — Да и документов у меня с собой нет никаких, а в милиции паспорта будут спрашивать, фотографии. — Татьяна вдруг с ужасом прислушалась к тому, что она говорит. Бог ты мой! Алексея надо разыскивать по фотографиям!!

— Да что же это такое?! — не выдержала, зарыдала она. — За что такое наказание? Только ведь Ванечку похоронили-и, теперь Леша куда-то делся. Гос-поди-и…

— Ты погоди, не реви, — урезонил ее таксист. — Может, и правда, приедешь, а он дома, голубок. У нас, у шоферов, чего только не случается. Техника же! Я, вон, дал сыну свой «Москвич» прокатиться. Они с дружком двух девок в кабину и — в лес. Куда еще? А мотор у них заглох, не заводится. С карбюратором там не в порядке было, жиклер засорился. Знающему — раз плюнуть неисправность отыскать. Продул и поехал. А пацаны что могут?.. Короче, мы с матерью вроде тебя с ума сходим: где Витя? Где машина? Тоже и в милицию звонили, и в морг… А он утром, часов уже в шесть, звонит: «Бать, ты извини, мы в машине ночевали на шоссе, возле Березовки». Вон аж куда их леший занес!.. Ну, до города их кто-то на буксире дотащил, а там я подъехал, завели.

Татьяна рассеянно слушала отзывчивого человека, инстинктивно ища в его речи и голосе хоть какую-то опору для себя, надежду. Может, и правда, у Алексея случилось нечто подобное с жиклером или с системой зажигания, и он позвонит ей через час-другой? Сейчас, вон, и шести еще нет, а она на ноги уже всех подняла, сама изнервничалась.

— Тачка-то хорошая у вас была? — спросил таксист по-отцовски заботливо, поворачивая на широкую магистральную улицу, намеренно не давая пассажирке сосредоточиваться на невеселых мыслях.

— Нет, старая уже, восьмидесятого, кажется, года выпуска, я точно не помню, — отвечала Татьяна. — Муж все время с ней возился, ремонтировал. То одно поломается, то другое. Кузов тоже подгнил.

— Ну, на такую не должны позариться, — стал рассуждать таксист. Он вел свою потрепанную «Волгу» бережно, старательно объезжал неровности на дороге.

— А вы думаете…

— Да что тут думать, милая, народ-то нынче разный, не знаешь, с какой стороны беда тебя ждет. С виду, вроде, и нормальный человек, а что у него на уме — кто знает?! Я в ночную смену без обушка теперь и не езжу, — сказал он просто.

Таксист подвез Татьяну к самому подъезду, взял деньги, сочувственно посмотрел на нее:

— Ну, подождать, что ли?

— Нет, езжайте, — она слабо махнула рукой. — Дома — так гора с плеч, а нет…

Пошатываясь от бессонной ночи, она пошла наверх, на второй этаж, остановилась у дверей, позвонила с бьющимся сердцем — вдруг Алексей откроет!

В районном отделении милиции ее встретили довольно сурово. Сидящий за зарешеченным окном-амбразурой капитан (или старший лейтенант, она так и не поняла, плохо было видно) втолковывал Татьяне:

— Заявления принимаем через три дня после исчезновения человека. Если бы нашли труп или, там, машину со следами разбоя, насилия… А так кого искать? Он катается где-нибудь, а вы уже в милицию прибежали. Вы хоть в гараже своем были?

— Была. Ни машины, ни мужа.

Капитан нахмурился.

— Это, конечно, хуже. Но, может, он на рыбалку двинул? Может, вы поссорились вчера вечером? Может, он к зазнобе… надо обо всем говорить.

— Нет! — перебила его Татьяна. — Ни на рыбалку он не поехал, ни к другой женщине. Никого у него не было. Уехал и пропал.

Капитан поглядел в окно, поздоровался с кем-то кивком головы, поудобнее уселся на стуле.

— Что ж, приходите в понедельник, к Сайкину. Он именно этими делами занимается. Напишите заявление, фотографии мужа принесите, желательно покрупнее, документы на машину.

— Они были у мужа.

— Ах, да! — Капитан в задумчивости поскреб мизинцем переносицу.

— Как же мне жить до понедельника, товарищ дежурный? — дрогнувшим голосом спросила Татьяна. — И почему вы сегодня не принимаете у меня заявление? Почему не хотите искать мужа? Может, он где-нибудь связанный лежит, может, раненый, без сознания?! Я его знаю, он ничего такого не мог выкинуть. И пропал вместе с машиной.

— Это вы так думаете, что ваш муж ничего такого не мог сотворить. А он взял да и выкинул! Может, не подумал, когда ехал, соблазнился чем. Взял да и подвез кого-нибудь тыщ за десять. А что? У нас тут, знаете, всякие случаи бывают. Повез людей и не довез. А порядок есть порядок. Почему это сегодня, в субботу, весь наш райотдел должен все дела бросать и вашего мужа искать? Ничего пока не ясно, мужа вашего всего несколько часов нет дома, со вчерашнего вечера, да? Ну вот. А вы, гражданка, нас уже за горло берете. У нас, вон, милиционера убили, сержанта Ротиенко. Шел парень со службы домой, вечером, поздно, да и не дошел. Два с половиной месяца уже ищем. Но был труп, то есть, налицо убийство. Понимаете, о чем я говорю?

Татьяна поняла, что дальше говорить с этим бюрократом в милицейской форме бесполезно. Она пошла восвояси из прокуренного, с затхлым воздухом помещения, плохо видя дорогу и встречных людей — слезы обиды и бессилия застилали глаза. Как же так: человек не вернулся домой, нет и машины, на которой он уехал, а у нее, жены этого человека, не берут даже заявление о розыске?! Она ведь убеждена, что с Алексеем случилась беда, и милиция должна поверить и тут же начать розыск! Может быть, ему в самом деле можно еще чем-то помочь!

Заявление гражданки Морозовой легло на стол оперуполномоченного лейтенанта милиции Павла Сайкина к обеду, в понедельник. Сайкин был молод, в уголовном розыске работал недавно, а в отделении по розыску пропавших без вести и вообще месяца три. Отделение — для их РОВД, может, и громко сказано, потому что розыском пропавших занимались два сотрудника, он, Сайкин, да младший лейтенант Крюков. Тот в данный момент бюллетенил, вывихнул на физ-подготовке ногу, так что Паше приходилось отдуваться за двоих. А дел, как назло, прибавилось: ушла из дома и не вернулась школьница, куда-то подевался военнослужащий, офицер, отец большого семейства, теперь вот Морозов…

Сама заявительница, Морозова, не ушла домой, ждала, когда ее заявление пройдет канцелярию, а потом напросилась на разговор с оперуполномоченным. Паша видел, что заплаканная, с воспаленными глазами женщина разочарована. Наверное, она хотела, чтобы ее дело попало в крепкие, опытные руки какого-нибудь знаменитого сыщика, а увидела вчерашнего студента, он еще и ромбик университетский на пиджаке носил, не успел налюбоваться.

Сайкин предложил Татьяне сесть, напустил на худое мальчишеское лицо строгость и значительность, принялся заново изучать заявление, а Татьяна жалостливо смотрела на его худую шею, думала, что этот оперуполномоченный чуть старше ее Ванечки и проку от него, видно, не будет. Что он может, этот мальчик? У него и власти-то никакой нет. Алексей — дисциплинированный человек, и если уж он домой не вернулся, то стряслось что-то ужасное, и тут бы, в самом деле, поручить расследование какому-то зубру, а с паренька какой спрос?

Оперуполномоченный начал задавать много вопросов. Перед ним лежал целый набор формуляров-карточек. Татьяна машинально бубнила ответы — где и когда родился Алексей, какой он национальности, был ли судим, в чем был одет, какие имеет характерные приметы на теле и лице, есть ли у него татуировка, какие у него особенности речи, носит ли бороду и усы, чем болел…

— Да вот же его фотография! — не выдержала, взмолилась Татьяна, одуревшая от многочисленных вопросов оперуполномоченного, но Сайкин, понимая ее состояние, спокойно объяснил, что все данные необходимы для учета и возможного опознания трупа — труп может быть сильно изуродованным, допустим, с разбитым до неузнаваемости лицом. Как тогда быть?

Татьяне стало дурно от профессиональных признаний. Ее повело в сторону, она едва не свалилась со стула. Сайкин поспешно налил воды, открыл пошире форточку, а потом снова стал спрашивать:

— Какой модели была машина? Где она стояла? Шла ли речь о продаже? Нет ли среди ваших знакомых людей с уголовным прошлым?

Чем больше оперуполномоченный спрашивал, тем холоднее становилось у Татьяны в груди. Сайкин говорил об Алексее и об их «Жигулях» в прошедшем времени, глаголы употреблял соответствующие, как бы настраивая ее на нечто неизбежное, чего нельзя уже будет поправить. Наверное, этот большеглазый русоголовый паренек в кургузом пиджачке был уверен, что Алексея уже нет в живых, что в лучшем случае они, милиция, найдут труп, и гражданка Морозова — взрослый же человек! — должна понимать: такими вещами не шутят. Но Татьяна не хотела ничего понимать, она даже мысли не допускала, что Алексей мертв.

Они проговорили долго, пока Сайкин не заполнил все нужные формуляры. Сказал на прощание:

— Если вам что-нибудь станет известно — тут же звоните. — И дал Татьяне номер своего телефона.

Она в полуобморочном состоянии вышла из милиции, села на скамейку у здания РОВД, сквозь горькие слезы невидяще смотрела на шумную жизнь магистральной улицы. Как дальше жить без сына и мужа?

Наплакавшись и немного отдохнув, она поехала на троллейбусе домой; позвонила на работу, сообщила, что случилось и что не сможет прийти — не было никаких сил. Ее успокоили на том конце провода, сказали, мол, все понимаем, Татьяна Николаевна, отдохните день-другой, придите в себя.

Татьяна долго бродила по квартире, все валилось из рук, ничем себя не сумела занять, отвлечься; легла на диван, долго и безутешно плакала, а потом, измученная бессонной ночью, опустошенная горем, провалилась в тяжкий и тревожный сон.

…Все следующие дни она начинала со звонков в милицию. Паша вежливо отвечал, что работа по поиску ее мужа и машины идет, но прошло еще слишком мало времени, чтобы сказать что-либо определенное. Звоните!

Так прошли две недели, началась третья, и Татьяна не выдержала, отправилась в управление внутренних дел, где написала резкое заявление на имя генерала, начальника управления, в котором слезно просила передать дело о розыске мужа более опытному человеку.

Два дня спустя к посту ГАИ, расположенному на Задонском шоссе, подъехала новенькая белая «Лада», из которой вышла перепуганная парочка — мужчина лет тридцати и пухленькая молодая особа в массивных очках. Особа куталась в светлый пуховик, помалкивала, а мужчина, потирая от волнения руки, рассказал дежурившим на посту милиционерам, что они катались по лесу и случайно, на поляне, наткнулись на… о, ужас! — на отрубленную человеческую голову.

— Далеко отсюда? — сразу же спросил старший наряда, рослый старшина, а его напарник, сержант, тут же схватился за телефон.

— Н-нет, — слегка даже заикаясь, пояснил мужчина. — Километров пять, может, чуть меньше. Метров шестьсот-семьсот от асфальта, вправо. Мы вышли, гуляем, день сегодня хороший… Ну и я отошел к кустам, хотел прут вырезать, вдруг вижу… — Он передернул плечами, стараясь взять себя в руки.

— Больше там ничего нет? — спрашивал старшина.

Мужчина глянул на свою спутницу, спрашивая ее взглядом — может, он что-то упустил в своем рассказе? Но та отрицательно покачала головой, милиционеры ни одного слова от нее так и не услышали.

— Вы супруги?

— Ну… мы просто катались, товарищ старшина. Какое это имеет значение?

— Конечно, это я просто… поинтересовался, — успокоил его старшина. — Важен сам факт, вы увидели и сообщили… Идите в будку, напишите все, как было. А потом, когда приедет оперативно-следственная группа, покажете место. Они скоро приедут, долго ждать не придется. На убийства быстро приезжают.

— Хорошо, я понял, — говорил мужчина, направляясь к будке ГАИ, а его спутница осталась в машине, закурила…

Глава седьмая

Голова лежала под кустом — присыпанная снегом, в прошлогодних сухих листьях, почти незаметная со стороны. Вполне возможно, что на этой поляне побывали за минувшие две с небольшим недели со дня исчезновения Алексея Морозова и другие машины: поляна была довольно обжитой — повсюду валялись бутылки, банки от пива, рваные газеты, картонные коробки, старые покрышки. Сюда, ясно, заворачивали по всякой шоферской нужде, вполне может быть, что голову видел кто-то еще, но о страшной находке сообщила милиции только эта парочка.

Владелец белой «Лады» и его спутница стояли сейчас в стороне от оперативно-следственной группы, занятой своим делом, говорили вполголоса, отвечали на вопросы, если их о чем-нибудь спрашивали. Женщина время от времени зябко поводила плечами, повторяла: «Какой ужас! Ты только подумай!»

Тягунов, занятый осмотром поляны и обладавший отличным слухом, слышал эти слова, раза два внимательно посмотрел на женщину, посочувствовал ей: видеть такое рядовым гражданам приходится редко, надо иметь крепкие нервы. Женщина и ее любовник (Вячеслав Егорович быстро сориентировался в ситуации, еще на посту ГАИ, когда читал заявление) были ему симпатичны хотя бы тем, что нашли мужество сообщить милиции — можно ведь было развернуться и уехать, такие примеры в его практике случались. Впрочем, эти мысли у Тягунова, старшего оперуполномоченного по особо важным делам, были машинальными: следы преступления могли и не заметить другие люди, даже если и побывали на этой поляне — голова лежала на самом краю поляны, да еще в снегу.

Вид отрубленной головы Тягунова не шокировал, нет, он видел всякое. Вячеслав Егорович сгреб с мертвого лица снег, вгляделся в его черты.

— Это Морозов, — уверенно сказал он криминалисту и следователю прокуратуры, Максимову, которые стояли рядом и напряженно смотрели на манипуляции старшего оперуполномоченного. Тягунов припонял голову, повернул ее, чтобы лучше видеть лицо, чтобы фотографу удобнее было заснять ее в разных ракурсах. Потом взял из бело-голубого «рафика» рабочую папку, где лежало заявление гражданки Морозовой и другие, немногочисленные пока документы, по опознавательной карте с приклеенной на ней фотографией сличил черты лица еще раз. Сомнений ни у кого не было— Морозов.

— Это, видно, все, что мы сможем предъявить жене для опознания, — сказал следователь прокуратуры. — Тело, судя по всему, укрыто где-то в другом месте. Но все же мы поищем его еще раз. Может, где-то в кустах, в яме…

Группа принялась заново обследовать поляну и прилегающий к ней лес, обговорив для каждого члена свой сектор поиска.

Внимательно оглядывая густые кустарники, старые, военной еще поры, окопы, заглядывая под поваленные ветром стволы сосен и берез, Тягунов неторопливо продвигался в назначенном ему южном направлении, с каждым шагом убеждаясь, что каких-либо новых доказательств страшного преступления и тело им сегодня не найти. Да, работа еще не закончена, с выводами торопиться рано, однако интуиция и логика подсказывали Вячеславу Егоровичу, что в этом месте была почему-то оставлена только голова убитого.

— Бедная женщина! — глубоко вдохнув холодный морозный воздух, сказал Тягунов, живо представив лицо жены погибшего. Такое увидеть! Надо бы как-то подготовить ее к этому известию…

Морозова, когда он беседовал с ней в управлении, была отчего-то уверена, что муж жив, что его где-то прячут, что это чья-то злая шутка. Тягунов не стал тогда разуверять издерганную и замученную тяжкими мыслями женщину, тем более, что и сам толком ничего не знал — дело ему только передали. Он лишь сказал Татьяне Николаевне, что объявлен уже федеральный розыск, так положено, если исчезает человек с машиной, на Алексея Морозова разосланы по соответствующим каналам данные, есть нужные приметы и в ГАИ. Розыском будет заниматься и лейтенант Сайкин из райотдела, конечно, лейтенант молод и опыта у него маловато, но дело он свое знает.

Она слушала его вполуха и с заметным напряжением на лице — наверно, была больше поглощена своими мыслями, чем его рассуждениями. А может, мешали другие сотрудники — в кабинете их сидело шестеро, беспрестанно звонили телефонные аппараты, громко разговаривал по одному из них начальник отделения, подполковник Косов, и Морозова невольно прислушивалась к тому, что он говорил. А говорил он кому-то, мол, завален работой по горло, народу нынче пропадает много, только за последние полгода по области более сотни розыскных дел…

Тягунов при этом подумал, что посетителям не надо бы слышать такие подробности, члены семьи пропавших без вести все же должны на что-то надеяться и рассчитывать, а с какими мыслями уйдет от него эта красивая, но сраженная несчастьем женщина? Мысль у нее останется такая: милиция работает плохо.

Как можно мягче Тягунов объяснил ей, что мужа будут искать как это положено, но нужно запастись терпением. Да, вполне возможно, что он попал в автокатастрофу и лежит теперь без сознания, не может назвать свое имя. Все больницы, «скорая помощь» и другие медицинские учреждения будут тщательно проверены, он, Тягунов, поручит это дело одной из сотрудниц отдела.

Вместе с Морозовой они просмотрели журнал учета «несчастных случаев» — сотрудницы, две молодые, с озабоченными лицами, вписывали в него данные со всей области ежесуточно, — но не нашли в нем ничего, что привлекло бы их внимание, что дало бы хоть какую надежду.

Глянув на посеревшее лицо заявительницы, Тягунов искренне посочувствовал, даже пожалел в душе — такое свалилось на женщину! Только-только сына похоронила, а теперь вот и с мужем что-то случилось.

Слушая Морозову, Тягунов время от времени поднимал на нее внимательные глаза, сочувственно кивал. «Бедная ты моя!» — неожиданно для самого себя подумал Вячеслав Егорович и удивился этому — раньше он никогда так близко к сердцу не принимал чужую беду. Разумеется, равнодушным к чужому несчастью он не был никогда, однако его чувства аккумулировались обычно в праведный должностной гнев, который давал ему право и силы искать преступников. Здесь же он поддался эмоциям, беду Морозовой воспринял сердцем, почувствовал вдруг, что расположен к этой женщине, жалеет ее больше, чем это полагалось в служебной ситуации, и тотчас внутренне одернул себя: что еще за мысли? У гражданки такая беда, а он — «симпатичная, даже красивая женщина», «бедная ты моя…» Что за вольности?!

То, что с ее мужем случилось серьезное «чэпэ», Тягунов знал по опыту почти наверняка. Ни с того ни с сего человек с машиной не пропадет. К тому же, из рассказа Морозовой Вячеслав Егорович понял, что ее муж был (был?) довольно аккуратным, дисциплинированным, даже педантичным человеком, а с такими неприятности случаются все же реже. Выходило, что направо-налево от намеченного маршрута в гараж он поехать не мог. Значит, вляпался в какую-то печальную историю с непредсказуемым концом.

«Черт возьми, она плачет, рассказывает о своем несчастье, а я, идиот, любуюсь ею. И ничего не могу с этим поделать». У Тягунова от волнения заходили желваки на скулах. Он и в самом деле во все глаза смотрел на Татьяну, следил, как она точно выражает свои мысли, дает характеристики мужу, рассказывает о деталях того вечера, как они возвращались с кладбища — ему не пришлось ничего переспрашивать и уточнять. Напряженно следил он за говорящими губами, притягательными и искусно вырезанными природой, заметил, какие у нее мягкие, выразительные жесты и красивые руки. А глаза этой женщины просто завораживали — столько было в них душевной силы и глубокого отчаяния. «Такие натуры умеют сильно любить, но и страдают безмерно», — казенно, по-книжному и опять не к месту подумал Тягунов. И от этих мыслей и от разговора отвлек телефонный звонок. Он извинился и снял трубку.

Тягунов слушал, что ему говорили, по ходу разговора делал краткие замечания, а сам наблюдал за Татьяной. Делал это осторожно и тактично, и Татьяна ни за что бы не догадалась, что он смотрит на нее не только как следователь, которому поручено заниматься ее делом, но и как мужчина, увидевший в посетительнице женщину. Тягунов уже несколько лет был свободен от семейных уз (не простил бывшей жене банальной супружеской неверности), на женщин посматривал с предубеждением и недоверием, потому и удивился, когда понял, что Татьяна Морозова для него — больше чем заявительница, что воспринял ее беды как свои. Если бы она знала об этом, то порадовалась бы, понимая, что в рутинно-бюрократических делах личные симпатии людей много значат!

Тягунов закончил нудный разговор по телефону и продолжил беседу с Татьяной.

Теперь смотрел на нее с откровенным сочувствием и жалостью — не смог преодолеть этого, да и не захотел. Он уже жил ее болью и страданиями. И Татьяна вдруг поняла, что нравится этому суровому на вид человеку. Это было так неожиданно и так неуместно в этом разговоре, что в какой-то момент она посмотрела на него внимательно и строго, давая понять: «Что это вам пришло в голову? Вы в своем уме? Я к вам пришла с таким делом, а вы на меня пялитесь. Нехорошо. Неприлично».

Вячеслав Егорович был хорошим физиономистом, быстро и точно определил осуждение в ее глазах, ответил взглядом: «конечно, я с вами согласен, так смотреть на женщину, обратившуюся в органы милиции за помощью, неприлично».

Заметно смутившись, Тягунов стал уточнять кое-какие детали, связанные с машиной. Говорил с Татьяной официально, сухо, и она, приняв его тон, отвечала так же.

Простились они тепло. Подписав пропуск, Тягунов встал, проводил Татьяну до лифта, подал руку и улыбнулся. Она ощутила грубоватую мужскую ладонь, которая задержала ее руку чуть дольше, чем требовалось для любезного, но все-таки служебного рукопожатия.

— Я очень надеюсь на вас, Вячеслав Егорович, — сказала Татьяна своим певучим голосом и тоже невольно улыбнулась. — У меня такое ощущение, что вы мне поможете, и что я встретила в милиции хорошего человека.

— У нас здесь много хороших людей, — серьезно и искренне ответил он. — Плохих не держим, с плохими воюем… Я вам позвоню, Татьяна Николаевна. И вы звоните, не стесняйтесь. Будем искать вашего мужа.

— Спасибо. — Она горько вздохнула, лицо ее снова поблекло. — До свидания, Вячеслав Егорович.

— Благодарить пока не за что. Рад буду помочь вам. Не отчаивайтесь, Таня.

Она вскинула на него глаза. «Таня», «держитесь». Правда, хороший, душевный человек. И зря она о нем так подумала. Может, ей просто показалось, что он как-то по-особенному смотрел на нее, а она уже — «пялитесь», «неприлично»… Хорошо, что не брякнула лишнего, не обидела его. Есть же люди, которым ничего не стоит сказать другому ободряющие, даже ласковые слова. Вот он, Тягунов, из таких. Вячеслав Егорович… Слава… Нет, правильно она сказала о том, что встретила в милиции хорошего человека.

…День между тем заканчивался, пошел мелкий снег, в лесу стало быстро темнеть, пора было возвращаться к машине. Но Тягунов и на обратном пути внимательно приглядывался ко всяким ямам и дуплам — а вдруг что заметит? Вдруг что-то проглядел?

Максимов, следователь прокуратуры, и другие члены оперативно-следственной группы уже вернулись, ждали его, Тягунова. По их лицам Вячеслав Егорович понял, что ничего больше не нашли, что продолжать поиски здесь, в районе поляны, бессмысленно. Хотя есть смысл прочесать округу с помощью парней из ОМОНа или какого другого подразделения…

Тягунов ждал Татьяну у входа в морг. Он позвонил ей рано утром, в надежде, что она еще не ушла на работу, и оказался прав — Татьяна как раз собиралась выходить.

Вячеслав Егорович довольно осторожно начал разговор о самочувствии, о планах на нынешний день.

Измученная женщина прервала его любезности прямым вопросом:

— Нашли мужа?

— Кажется, да, — все так же осторожно ответил Тягунов. — Вы можете приехать в морг на опознание?

—  На опознание?! — У нее перехватило дыхание. — Он мертв?

— Татьяна Николаевна, надо приехать, посмотреть. Мы можем ошибиться, найдена часть трупа…

— Часть… трупа… Боже-мо-ой! Лешенька!..

Она приехала на такси. Мертвенно-бледная, с расширенными от ужаса глазами. Руки, державшие сумочку, дрожали, не находили себе места, то и дело запахивали на груди синий пуховик, так идущий ее глазам, всему облику, фигуре. Было видно — не успела толком одеться, привести себя в порядок. Татьяна порывисто шагнула вперед, к тяжелым, обитым оцинкованным железом дверям, ведущим в полуподвал, откуда несло одуряюще-мертвым запахом формалина. Тягунов удержал ее, мягко взял за руку.

— Погодите минуту. Успокойтесь. Нельзя так, Татьяна Николаевна. Да и там не все еще готово.

Он знал, что готовить там нечего, голова Алексея Морозова давно уже покоилась на одном из столов, но так хотелось, чтобы женщина перевела дух, подготовилась к ужасному зрелищу, что ждет ее. Надо было сказать ей правду. Она, быть может, внутренне как-то мобилизует себя. Надо, чтобы она была готова. Иначе будет шок, она не выдержит, сломается — это не всякому мужчине под силу. А она, женщина, пережившая уже страшное горе.

— Где вы его нашли? — спросила Татьяна, не отнимая своей руки, и Тягунов почувствовал, как она дрожит.

Он решил сказать ей сейчас, что ждет ее там, внизу.

— В лесу, на Задонском шоссе. Его зарубили… Мы нашли только голову. Но вы должны на нее посмотреть, может быть, это и не он. Хотя по фотографии…

— Я больше не могу! Идемте! — ранено крикнула Татьяна и решительно шагнула к двери полуподвала.

Судмедэксперт по знаку Тягунова снял с головы простыню, и на Татьяну глянули мертвые глаза Алексея.

— Леша-а… — прошептала потрясенная женщина. — Лешенька-а…

Тягунов подхватил падающую Татьяну. Вдвоем с судмедэкспертом вывели ее наверх, на свежий воздух. Вячеслав Егорович говорил какие-то малозначащие, но идущие от сердца слова, которые она вряд ли слышала, но которые сейчас были просто необходимы.

Он посадил ее в ожидавшее такси. Постоял рядом с машиной, глядя на вздрагивающие плечи женщины, почувствовал, как закипает в душе ярость.

— Мы обязательно найдем убийц, Татьяна Николаевна, — сказал он сурово, подавая ей оброненную сумочку. — Это дело времени, я вам обещаю. Но вы, пожалуйста… мужайтесь! Прошу вас!

Татьяна ничего не ответила. Вытерла мокрое лицо платком, сидела прямая, бледная, убитая горем.

— Отвезите женщину прямо к подъезду дома, — попросил Тягунов таксиста. — У нее большая беда.

— Да я вижу, — кивнул тот. — Сюда за радостью не приезжают.

Машина уехала, а Тягунов постоял у ограды морга, выкурил сигарету, думая о том, что сделает все, чтобы найти мерзавцев, лишивших Алексея жизни и сделавших несчастной эту женщину. В том, что он их найдет, Вячеслав Егорович не сомневался.

…Через день Татьяна хоронила останки Алексея. Настояла на том, чтобы голову положили в нормальный гроб, а тело имитировали его одеждой. Конечно, соседи и все, кто пришел проводить Алексея в последний путь, знали истину и это усиливало гнев собравшихся у подъезда дома.

— Что же это на белом свете делается-то, а! — негромко, с растерянными лицами говорили женщины-соседки. — Что с людьми творится, в зверей превратились.

— Какие же это люди?! Правильно вы говорите — звери!

— За такое стрелять надо и по телевизору показывать, чтоб все видели. Бандиты совсем распоясались. Это ж надо, что с человеком сделали. И похоронить по-людски нельзя.

— И машину отобрали, и жизни лишили. Охо-хо-о…

Татьяна стояла у гроба, опиралась на руку Игоря. С другой стороны ее поддерживала Ольга. Клавдия суетилась рядом, держа в руках пузырек с нашатырем. Наготове были и другие женщины, всем хотелось помочь несчастной Татьяне. Что же это, в самом деле, одно горе за другим?! Что она сделала дурного? Кого так обидела?

— Игореша, сынок, помоги мне найти этих извергов, — сквозь слезы и плач говорила Татьяна своему крестнику, который плакал вместе с ней — парня потрясла смерть Алексея Морозова. — Разве можно простить такое? Дядя Леша хорошо к тебе относился, ты же знаешь. А ты, может, через парней каких поспрашиваешь… Господи, да за что мне такое наказание?! 86

Одна-одинешенька на белом свете остала-а-ась… Помоги, господи-и!

Игорь понял ее по-своему, сказал, что сам теперь будет ходить в милицию, просить и требовать, чтобы убийц дяди Леши искали побыстрее, лучше. Такое, конечно, нельзя простить.

Горе переполнило ее душу, ослепило разум. Ненависть ко всем, кто лишил ее мужа и сына, заполнила все ее существо. Она отстраненно смотрела сейчас на то, как Ольга взялась поправлять на мертвом лице Алексея церковную бумажную ленту (ее сместило со лба порывом холодного ветра), не слушала и Игоря, который что-то сказал ей про милицию — вроде бы у него есть знакомый в уголовном розыске. Вяло и машинально подчинилась чьим-то рукам, усадившим ее на жесткий кухонный табурет. Но она теперь знала одно: ненависть ее, рожденная горем и страданиями, рано или поздно превратится в силу, которая поможет ей в справедливом и жестоком возмездии. Как иначе? Возмездие должно осуществиться!

И опять зарыдал оркестр. Непривычно легкий гроб подняли, поставили в белый автобус с черными широкими полосами по бортам. Татьяне помогли взобраться на его скользкую крутую ступеньку. Печальная процессия снова двинулась от ее дома…

— Я отомщу за тебя, Лешенька! — истово шептала она, склонясь над гробом, придерживая рукой покачивающуюся голову. — Они пожалеют о том, что с тобой сделали.

За окнами повалил мокрый густой снег, в автобусе потемнело, черные одежды Татьяны стали еще черней, а сердце ее совсем окаменело в твердой решимости отомстить, самой расправиться с убийцами мужа.

— Клянусь! — сказала она на кладбище, у раскрытой могилы. Алексей и Ванечка, точнее, их живые души должны были слышать эту ее страстную клятву!

Глава восьмая

Зеленые «Жигули», спрятанные в гараже, Серега с Вадиком решили разобрать на запчасти. Ездить на них, разумеется, было нельзя, продать целиком старую «тачку» по сносной цене вряд ли удастся, риск большой (наверняка машина в розыске), а мелочевка — разойдется. К тому же, двигатель у «жигуленка» оказался хорошим, не новым, но в очень приличном состоянии: хозяин, видно, недавно делал ему ремонт, вообще, следил — ни масляных потеков, ни отказов в работе. Серега несколько раз заводил мотор, слушал его жаркий мягкий выхлоп, удовлетворенно кивал — движок был что надо. Да, хорошо бы его толкнуть целиком, но на блоке цилиндров выбиты заводские номера. Да и бумаги, подтверждающие «покупку» машины, где возьмешь? Феликс тоже не советовал продавать двигатель в сборе: можно налететь на ментов, безопаснее продать его по частям.

В помощь приятелям шеф прислал Игоря, и втроем они рьяно взялись за дело. Правда, Игорь поработал один вечер, только и успели вынуть мотор из машины и раскидать его на части, а потом Игорь как-то неловко порезал палец, заохал, замотал его носовым платком и скоро ушел…

…Игорь, конечно же, сразу узнал машину Морозовых. «Жигуленок» был у них лет двенадцать-тринадцать, дядя Леша еще мальчишками катал их с Ванечкой — возил в лес, на речку, и даже давал порулить где-нибудь в безопасном малолюдном месте. Оба потом с восторгом вспоминали эти короткие волшебные минуты власти над автомобилем, клялись друг другу, что, когда вырастут, станут только шоферами, потому что нет интересней профессии на земле, а дядя Леша слушал их горячие заверения и весело, одобрительно смеялся.

И вот погиб на войне Ванечка, дядю Лешу убили, его, Игоря, друзья-приятели, а сам он разбирает машину Морозовых…

Игорю стоило больших усилий не выдать себя сразу, как только он увидел знакомую машину. Хорошо, что Серега с Вадиком целиком были поглощены делом, не обратили внимания на то, как Игорь, оцепенев, столбом стоял посреди гаража, во все глаза смотрел на машину, мгновенно вспомнив те жуткие минуты, которые он пережил у гроба дяди Леши… В ушах до сих пор бился надрывно-жуткий крик его крестной.

«Неужели это они сделали?! — с ужасом подумал Игорь, глядя на хлопочущих у двигателя приятелей. — Убили дядю Лешу, отрубили ему голову, забрали машину. А теперь я должен им помогать ее разбирать!»

— Ну, чего стоишь? — грубовато прикрикнул на него Серега. — Переодевайся да помогай. Сейчас движок выдернем, мы внизу уже почти все болты выкрутили. Эх, был бы тут подъемник!

Игорь хотел сразу же повернуться и уйти, но понял, что делать этого нельзя. Какого-то убедительного повода для такого шага он придумать не сумел, а уйти без объяснений — подозрительно, Серега сразу бы насторожился, а позже обязательно сказал бы Дерикоту. А с тем разговаривать сложно, у шефа волчий нюх, он тут же заподозрит неладное, начнет трясти душу — как, что, да почему? Попробуй скажи ему неправду — не поздоровится, как и дяде Леше, у Феликса разговор короткий. Тут и секунды сомневаться нельзя. Шеф безжалостен. Можно, конечно, признаться, что он, Игорь, просто не в состоянии разбирать машину отца школьного друга, соседей по дому, крестной матери. Как еще на это прореагирует Феликс? Он, Игорь, станет в этой ситуации опасной фигурой: сам Морозова не убивал, машину его не угонял, а чувства и полуродственные связи с семьей погибшего могут определенным образом изменить его мысли и поведение, и как бы не вышло из всего этого беды.

Эти мысли мгновенно пронеслись в голове Игоря, и он понял, что лучше всего сделать вид, что ничего такого не случилось — эту зеленую машину он видит впервые.

Молчком он взялся помогать Сереге с Вадиком, молчком же слушал оживленный треп по поводу того, где лучше торговать запчастями — на Северном или на Дмитровском рынке, лихорадочно при этом размышляя: «Как быть? Во-первых, конечно, нужно уйти отсюда как можно скорее, придумать что-нибудь; во-вторых, сказать крестной — она же просила помочь ей найти убийц мужа». Но сказать ей — значит, заложить своих приятелей, отдать их в руки милиции. И он хорошо знает, ч т о за этим последует. Не пройдет и нескольких дней, как его труп, возможно, обезглавленный, найдут где-нибудь в лесу, а скорее всего, ничего не найдут. Будет считаться «без вести пропавшим».

— Где это вы такой рыдван раздобыли? — как можно беспечнее спросил Игорь у Сереги. — Сбыть его — проблема, гнилой наполовину.

— Ну, «жигуль» бы еще побегал, — возразил Сере-га, орудуя гаечными ключами под машиной, в смотровой яме. — Пробег у него небольшой, сто десять тысяч всего.

— Может, это второй круг на спидометре, а то и третий, мы-то откуда знаем? — вставил Вадик, подсвечивающий Сереге переносной лампой.

— Вряд ли. — Серега шумно высморкался. — Хозяин «тачку» берег, по всему видно. И ездил аккуратно. А кузов можно подварить. Мы его подлатаем, покрасим да толкнем, у меня один мужик спрашивал. «Лимон», а то и полтора возьмем за него. А насчет где взяли, Игорек… Дядя один отдал. Правда, сначала не хотел, за лопату хватался, кулаками махал. Козел! Жорке «мерс» помял…

— Понятно.

— А понятно, значит, лишних вопросов не задавай. — Серега поднажал на монтировку, и корзина сцепления отделилась от двигателя. — Распродадим «тачку» на запчасти, поделимся. Как всегда.

— А шеф от кого про нее узнал? Сказал мне: иди, помогай ребятам.

— От Бизона, наверное. Шеф все должен знать.

— Раньше без мокрухи обходились… — Игорь судорожно сглотнул слюну, зябко повел плечами — в самом деле, до этого случая они не убивали: угоняли машины или вымогали деньги угрозами. — Теперь легавые не только машину будут искать.

— Да этого жлоба никто и не собирался убивать. — Серега курил там, в яме, голос его был сердитым, мрачным. — Если бы он сам в бутылку не полез, ничего бы и не было. Сначала «мерс» Жорке разбил, потом махаться стал… Ну, Жорка и озверел, за топор схватился… Ладно, хватит об этом, дело сделано. Знали и — забыли. Сейчас движок выдернем да раскидаем. Тут немного осталось.

Серега говорил что-то еще: про поршни, коленвал и вкладыши, которые надо хорошо промыть и очистить от нагара, чтоб блестели, как новые. Вадик поддакивал ему, соглашался, а Игорь напряженно думал о своем. Теперь он знал практически все. И впервые за недолгие еще месяцы, которые он работал на фирме Дерикота, Игорю стало страшно. Он вдруг, по-настоящему, испугался, кожей, нервами ощутил, что ввязался в серьезное дело, что это не игра в казаки-разбойники и сам он — член хорошо организованной и безжалостной банды, которая не пощадила за промах на дороге отца его друга, как не пощадит при случае и его самого, что люди, с которыми он подружился — самые настоящие бандиты.

Феликс, когда принимал его на работу, говорил о своей фирме в приподнятых тонах, сулил золотые горы за непыльную и приятную работу — возить его, президента-шефа, на шикарном и дорогом лимузине за очень приличные деньги. А при случае помочь его парням по автомобильной части — когда в командировку с ними съездить, когда с машиной повозиться.

На практике эти слова обернулись для Игоря вполне конкретными делами: командировка — перегон в другой город угнанной, уворованной машины, а повозиться с тем или иным автомобилем — это разобрать на запчасти, скрыть следы все того же угона.

Правда, перегонять Игорю пришлось вместе с Бизоном и Серегой только два автомобиля, а разбирать он помогал одну красную «девятку». И никаких кровавых событий, связанных с этими машинами, насколько он знал, не было. Но вот его «попросили» разбирать машину человека, которого он хорошо знал, которого убили с невероятной жестокостью, обезглавили…

Игорь намеренно порезал палец об острый край блока цилиндров. Он понял, что ему нужно уйти отсюда под любым предлогом, собраться с мыслями, определиться. Бандитом он быть не хотел. Он понял, что Дерикот обманул его, постепенно втянул в кровавый бизнес, заставил заниматься тем, чем Игорь вовсе не собирался заниматься. И получилось это как-то само собой, незаметно. Вроде бы помогал — просто помогал! — перекрашивать чью-то машину и потом получил за нее хорошие деньги; съездил в командировку, помог перегнать другую машину и тоже получил за работу приличную сумму; потом разбирали какой-то двигатель на запчасти… А позже ему легко эдак, с улыбочкой сказали — мол, машины-то, Игорек, краденые. Но ты смотри: проболтаешься — тебе не поздоровится. Сейчас-то он отчетливо понял, что его просто бы убили.

Порез оказался глубоким, кровь из большого пальца правой руки хлынула ручьем, даже Серега, бесчувственный малый, привыкший к виду крови, и тот ахнул, посоветовал замотать палец изолентой. Но Игорь отказался от изоленты, обмотал палец носовым платком, заявил приятелям, что работать нынче не сможет, больно, и вообще, с этой «тачки» ему ничего не нужно.

Серега с Вадиком отпустили его с миром. Их эта ситуация вполне устраивала. Не хочет Игорек заработать — его дело. Им больше достанется.

Глава девятая

Актерок было трое: Яна, Катя и Марийка. Девицы томились уже, наверное, с час — им назначили прийти к семи вечера, они явились пораньше. По понедельникам спектаклей в ТЮЗе не давали, деть себя было некуда. К тому же, они_ давно проголодались (на нищенское жалованье не особенно разгуляешься), а у Анны Никитичны гостей потчевали прилично, все в театре это знали. Анна Никитична была своей в доску: работала она в их ТЮЗе администратором, вела себя с актерками как с равными, не подчеркивала того, что является хозяйкой большого дома, вообще, живет вполне сносно и дает нуждающимся отдохнуть у нее и даже малость заработать. Правда, заработки были невысокие, можно сказать, символические: спонсоры одаривали девиц то большой коробкой конфет, то духами или целым косметическим набором, а чаще давали деньги, в небольших суммах. Что же касается еды и напитков, то этого добра было вдоволь, и именно это привлекало молодых актерок в первую очередь. Они охотно приходили к Анне Никитичне выпить и поесть и, само собой — поразвлечься. Условий хозяйка не ставила никаких и никого ни к чему не принуждала. У нее бывали взрослые самостоятельные люди, Им ничего не нужно было объяснять. Ребенку ясно: в наше время за все нужно платить. Спонсоры (а главным спонсором театра юного зрителя был Антон Михайлович Городецкий) откликнулись на призыв отдела культуры городской администрации и главного режиссера театра, Захарьяна, вносили по мере сил и желания свои взносы на содержание театра, бывали на спектаклях, дарили актерам цветы. А «сладкие понедельники» сложились как-то сами собой. Инициатором их стала Анна Никитична. Однажды она предложила Захарьину отметить у нее дома юбилей артиста, давно и хорошо известного жителям Придонска. Артист этот был одинок, жил в общежитии какого-то строительного треста, или теперь акционерного общества «Строитель», оплатить даже маленький зал в каком-нибудь захудалом кафе не мог, а человеком он слыл неплохим — компанейским и на деньги не жадным. На приличный банкет у администрации театра денег тоже не нашлось, хотя и был организован бенефис этого артиста, а выход какой-то надо было найти — все-таки пятьдесят лет человеку. Такая дата один раз в жизни бывает.

Артиста поначалу чествовали в театре, при зрителях: щелкали фотокамеры приглашенных корреспондентов, жужжали кинокамеры, сверкали «юпитеры». Потом все, кто хотел, поехали к Анне Никитичне домой. Разместиться у нее было где: жила она в просторном двухэтажном доме. Когда-то этот дом строил ее муж, отставной полковник ВВС, то есть, военно-воздушных сил, строил со вкусом и размахом — собирался жить в нем долго и с большой семьей, с сыном и внуками. Деньги у полковника были, и строительный материал тогда, в начале восьмидесятых, стоил не так дорого, как теперь. Одним словом, дом получился на славу и на зависть тем, кто живет в городских стандартных квартирах. В доме шесть больших жилых комнат, зал для гостей на первом этаже, огромная кухня-столовая, всякие бытовые и подсобные помещения. Полковник пожил в своем чудо-доме всего ничего, пять лет, а потом скоропостижно скончался от сердечного приступа. Через год, под Курском, разбился их сын, тоже военный летчик, который не успел жениться и завести ребятишек, и Анна Никитична осталась на всем белом свете одна. Жить ей поначалу было несладко, администратору в ТЮЗе платили немного, и она кое-как сводила концы с концами. Потом стала сдавать квартирантам верхние комнаты дома, жизнь пошла у нее веселее. Но в этом году она никого не пустила — надоели квартиранты, устала от них. Да и возраст уже не тот, покоя хочется. Но жить надо, и работу она не бросала, с начальством театра умела ладить. Почему бы время от времени не приглашать в свой дом гостей? Пусть молодежь театра отдохнет у нее, потешится, отвлечется. Колгота, конечно, посуды потом много мыть приходится, но ничего, девчонки помоют. Собственно, когда чествовали актера-юбиляра и малость у нее погудели, девчонки всю кухонную работу сделали. Она, хозяйка, только присматривала за ними и советы давала. А продуктов почти на неделю осталось. И отчего бы, в самом деле, не приглашать гостей, если это удобно для всех?

Мысль эту подал ей Городецкий. Сказал как-то, что ему с друзьями у нее очень понравилось и неплохо было бы — если она конечно не возражает — встретиться здесь еще раз в неофициальной обстановке с молодыми актрисами и без начальства. Все расходы он берет на себя, более того, мужчины, его друзья, девушек не оставят без внимания, никто не будет обижен. Только одна просьба: девушки должны быть без комплексов.

Анна Никитична с первых же слов прекрасно поняла главного спонсора театра, прощебетала ему по телефону, что все сделает как надо, в духе времени, что она очень рада такому вниманию состоятельных людей — это поможет коллективу театра во всех смыслах. Обсудив детали (сколько потребуется денег и что нужно купить), Анна Никитична положила трубку и сказала себе грубоватым прокуренным голосом:

— Погулять мужичкам надо. Девок молодых захотелось. А что — деньги есть, в ресторан идти рискованно, могут увидеть, женам передать. А у меня и с милицией их не сыщешь.

Анна Никитична поворчала для порядка, просто так. Городецкому она назвала сумму, втрое превышающую потребность на запланированный вечер, и он безропотно согласился. Чего же ей, хозяйке, еще желать? Судя по всему, соберутся три пары: Антон Михайлович сказал, что приведет с собой двух приятелей, и она пригласила трех актерок. Девчонки — что надо: молодые, контактные, веселые, остроумные. Две из них, Яна и Катя, уже бывали здесь, им ничего не нужно объяснять. А Марийка, пышноволосая и стройная блондинка, будет впервые. Эта немного с гонор-ком, с самомнением и легкой тревогой в глазах — что еще, дескать, за вечеринка со спонсорами? Но ей еще в театре Анна Никитична сказала прямо:

— Ты, девонька, кушать-то хочешь?

— Хочу, — смущенно призналась гордая красавица и опустила глаза. — С деньгами у нас… сами знаете как.

— Ну так вот, приходи ко мне. Поужинаешь хорошо, развеешься. Ты человек взрослый.

— Мне девочки говорили, что… — Марийка засмеялась.

— Никого ты не слушай, а решай все сама. И вообще — живи и радуйся, пока молодая и здоровая, глупенькая! — Анна Никитична, широкая, приземистая, с мощной грудью, обняла девушку. — Будешь такая — кому станешь нужна? Я ведь уже не живу, детонька, — доживаю. Понимаешь разницу?

— Скажете тоже, Анна Никитична! У вас лицо такое красивое.

— А, лицо! — Она мимоходом глянула на себя в зеркало, поправила крашеные волосы. — Вон она, красота — седина да морщины. Бабка с рынка. Корзинки с морковкой только и не хватает.

— Анна Никитична, понимаете… Мне как-то неловко это говорить. Но я к вам как к матери отношусь. Вы такая добрая, внимательная ко всем нам.

— Говори, детонька, не стесняйся, — подбодрила Анна Никитична.

— Я никогда на таких вечеринках не была. То есть, я ходила, конечно, на студенческие вечера, когда училась, но со взрослыми, с богатыми… Там же свои условия, я так понимаю? А у меня, простите… у меня даже парня по-настоящему не было. — Марийка густо покраснела.

— Глупости все это! — Анна Никитична гулко, по-мужски, кашлянула в кулак. — Соглашаться или не соглашаться — это твое право, ты сама решай. Спонсоры — люди порядочные, ты их видела в театре не раз, ничего плохого про них не скажу. Я и сама никаких дурных мыслей не держу, хочу, чтобы молодые люди общались, отдыхали вместе. Куда вам сейчас идти-то? Мы раньше хоть на танцы бегали — все время веселей проходило. Купишь за каких-то тридцать копеек билет на танцплощадку, что в сквере была, у Дома офицеров, и пляши в свое удовольствие до полуночи. А теперь все по-другому. Короче так, детонька, комитета комсомола у меня на дому нет, что уж там девушка позволит — не моя забота. Сама решай.

— Хорошо, я подумаю. — Марийка сглотнула голодную слюну, глянула на свои крохотные часики — пора было бежать на репетицию.

— Подумай, подумай, — нейтрально закивала Анна Никитична, и тяжело, как огрузшая от ряски утка, переваливаясь с боку на бок, пошла к выходу из театра. Но ей, вообще-то, очень хотелось, чтобы Марийка пришла к ней в гости — девчонка что надо, все при ней. И спонсоры были бы довольны.

…В первые минуты вечеринки, выбрав момент, Анна Никитична шепнула на ухо Городецкому:

— Вон та беленькая, в голубой кофточке, — девочка.

— Да ну?!

— Так она мне сама сказала. Женщины иногда такие секреты доверяют друг другу, Антон Михайлович.

— Гм. — Заинтригованный Городецкий удобнее уселся на диване, распахнул полосатый, отлично сидящий на нем пиджак. Повторил со значением: — Гм.

— Только я вам ничего не говорила, Антон Михайлович! — Анна Никитична с улыбкой погрозила своему гостю пальцем.

— О чем речь, хозяюшка дорогая! — Он засмеялся, похлопал Никитичну по мясистой руке.

— А третьего мужчины разве не будет? — спросила она.

— По идее должен быть. — Городецкий глянул на часы. — Обещал. А мы ему сейчас позвоним.

Он вышел в прихожую, набрал номер.

— Аркадий? Привет. Ты что опаздываешь? Пора за стол садиться. Девочки заждались, да и хозяйка справедливо волнуется… Не получится? Жаль. Мы тебе такую красотку приготовили. М-м-м! Пальчики оближешь. К тому же, разведка донесла, что она… ну, ты мог бы быть у нее первым. Понял, что теряешь? Ха-ха-ха. Ну ладно. Я понял. Пока.

Положил трубку, сказал суетящейся у стола Анне Никитичне:

— Срочные дела у нашего приятеля. Иностранцы приехали из Швеции, бизнесмены, принимают их в областной администрации. А потом — ресторан, ужин. Аркадию там велено быть.

— Это, наверно, сынок Каменцева? — догадливо уточнила Анна Никитична.

— Он самый, — не стал лукавить Городецкий. — Но ничего, не переживайте, Анна Никитична, в следующий раз мы его сюда вытащим. А нынче мы вдвоем как-нибудь с Феликсом Ивановичем справимся. Вы разве с ним до сих пор не познакомились?! Ба-а… Феликс! Ну-ка, иди сюда, дорогой!

Тот отошел от телевизора, склонил в приветствии голову, взял руку Анны Никитичны и поцеловал.

— О-о, я польщена, — расплылась та в сальной улыбке. — Какие друзья у Антона Михайловича. Аркадий Каменцев, вы… Но что-то я вас раньше в театре не видела, Феликс Иванович?

— Он начинающий спонсор, Анна Никитична, я его только на будущей неделе представлю Захарьяну.

— Что ж, рада с вами познакомиться, Феликс Иванович, очень рада! — манерничала хозяйка. — Будьте как дома, не стесняйтесь.

— Спасибо. И я очень рад! — ответил Феликс.

— Вот и хорошо, что вы подружились. — Городецкий обнял их обоих. — Все-таки вы главный человек в театре, Анна Никитична.

— Ах вы льстец какой! — Она махнула на него полной короткой рукой. — Я человек там маленький, незаметный… А какую же сумму ваш друг обещает? — переменила она тему: как практичная женщина, хотела знать, с кем имеет дело.

Феликс поплыл в благодушной улыбке.

— Ну, может, два миллиона, может, три. Вас это устроит? Я еще посоветуюсь со своим бухгалтером, но помощь театру мы обязательно окажем. Это я вам гарантирую.

— Ну-у, такие деньги! — цвела и Анна Никитична. — Да за эти деньги наши девочки просто на руках вас будут носить, Феликс Иванович. Зацелуют. Надо только сказать им об этом.

— За столом и скажем, — решил Городецкий. — А что, скоро будем ужинать?

— Минут пятнадцать-двадцать еще подождите, — попросила Анна Никитична, бодро вскакивая с дивана. — Девочки салаты заканчивают. А так всё уже на столе. Вы пока, может быть, в кабинет, наверх, поднимитесь? Там и коньяк у меня есть, все приготовлено. Для храбрости, а? — Она игриво, плечом, толкнула Городецкого, глянула и на Дерикота.

— Ну, ему храбрости не занимать, — усмехнулся Городецкий, но предложение хозяйки принял, встал и Феликс. Неторопливо, с видом людей, которые здесь все оплатили, они отправились на второй этаж, в кабинет, некогда принадлежавший мужу Анны Никитичны.

А сама она заспешила на кухню, где дожаривалось ароматно пахнущее мясо, и девочки, весело переговариваясь, возились со сложными салатами.

Хозяйка позвала Яну — та, дебелая, рослая, тугая от распирающих ее телес, с плутоватыми серыми глазами — подошла. От нее уже попахивало вином.

— Когда это вы успели? — нахмурилась Анна Никитична, больше для порядка, портить настроение своим гостям она не собиралась.

— Ну… мы по граммульке, Анна Никитична! Всего по граммульке! — Она показала пальцами узенький просвет. — Марийка, вон, отказалась, стесняется, а мы с Катей… Мы же тут свои, правда, Анна Никитична? Вы же нас не будете ругать?!

— Свои, свои! — Хозяйка высвободилась из жарких объятий Яны. — И ничего, право, особенного тут нет. Налей-ка и мне стопочку. Только белой, вон, початая бутылка в шкафчике. И чтоб сразу у нас дружба со спонсорами наладилась, с Феликсом Иванычем. Мужик он контактный, я с ним пообщалась. Ох, де-тоньки, не люблю я эту официальщину, страсть! Человек свободу любит!

— Катюш, налей-ка, ты поближе, — распорядилась Яна, а Катя — худенькая, большеглазая, в большом цветастом переднике, надетом поверх короткой джинсовой юбки, услужливо и быстро налила Анне Никитичне водки и та махом выпила рюмку, вытерла рукою рот.

— Ну вот, а то чувствую, чего-то тут не так, — засмеялась она и погладила выпуклый тяжелый живот. Критически оглядела стол в зале, попробовала на противне мясо. Осталась всем довольна, хлопнула в ладоши.

— Ну что, девоньки, хорошо. И кто только учил вас?

— Анна-а Ники-и-ити-и-чна-а… — дружно, хором, пропели Яна с Катей, и все женщины весело рассмеялись.

Хозяйка погрозила девочкам.

— Чтоб не капризничали у меня, телушки, понятно? — сказала она с шутливой гримасой на полном круглом лице. — Ведите себя раскованнее. Вон, спонсоры расстарались: и коньяки, и вина, и фрукты, и мяса я самого лучшего на рынке купила — ешь не хочу! А шампанское, а конфеты! М-м! Ну-ка, все трое, в ванную. Живо!

Яна с Катей хихикнули, тут же исчезли за белой дверью ванной комнаты, а Марийка стояла в смущении и нерешительности.

— Анна Никитична, может, я домой пойду, а? Я понимаю, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Я вас ни в чем не обвиняю, Боже упаси — вы такая гостеприимная, добрая! Но я…

— Да ты иди просто руки помой, детонька! Что у тебя за мысли?! Ты же на кухне возилась, запахи тут всякие, сырые продукты. А если кто захочет и душ принять — да ради Бога, воды хоть залейся. Как всякая культурная девушка…

Марийка повернулась, пошла в ванную, где шумно плескались и повизгивали Яна с Катей. Анна Никитична оценивающе смотрела ей вслед.

— Да, девочка что надо, — бормотнула она себе под нос. — Персик!

Теперь она сама налила себе новую стопку, со вкусом выпила.

Вскоре девицы гуськом потянулись из ванной, чинно сели вокруг стола в зале, ждали мужчин. Анна Никитична, покачиваясь, цепляясь неверными уже руками за перила скрипучей деревянной лестницы пошла наверх, на второй этаж. Затянула приторно:

— Мальчики-и… Где вы тут? Мальчики-и… А, вот вы где. И тоже одни выпивают. Нехорошо-о. Девочки там заждались. Чистенькие, мытые. Идите вниз, мои хорошие, идите. Ухаживать за моими телочками, трахаться. Быстренько, мальчики, быстренько!

Городецкий с Феликсом переглянулись — во старуха дает! С ней не соскучишься.

Посмеиваясь, придерживая Анну Никитичну под руки, они спустились вниз, сели за стол. Городецкий взял бокал в руки.

— Дорогие наши девушки, работницы, так сказать, искусства. Как приятно смотреть на ваши молодые прекрасные лица! Такие они одухотворенные, умные! Они приятны и там, на сцене, когда вы в образе, играете своих героинь, и здесь, в простой домашней обстановке, за этим чудесно сервированным столом. И сделали это ваши руки! Спасибо вам.

— Было бы из чего сервировать, — справедливо и грубовато вставила Анна Никитична. — Правда, девоньки? Тут нам без мужчин не обойтись.

— Да, мы хотим помочь нашей культуре и помогаем ей, — продолжал Городецкий. — Мы, бизнесмены, хорошо понимаем значение искусства. Без книг, кино, театра мы просто пропадем, превратимся в животных, жующих жвачку. Этого нельзя допустить, никак нельзя! Человечество, Россия в том числе, не могут пойти вспять, утратить цивилизацию. — Он театрально повел рукою. — Еда, питье — это, конечно, необходимые вещи, но главное — дух, душа человека, его нравственный, так сказать, облик. И вы, актеры люби-мейшего в городе театра, эту нравственность в нас, зрителях, постоянно воспитываете, несете в массы высокую культуру. Вы знаете, девочки, что я не раз бывал на ваших спектаклях, знаю ваши роли и ваших героинь. Я восхищаюсь вами. На сцене вы — богини! Поверьте в искренность моих слов, к которым присоединяется и мой друг Феликс Иванович. (Дерикот в это время мотал головой в знак согласия и всемерной поддержки оратора.) Вы умеете перевоплощаться, вы умеете быть разными — загадочными, строгими, веселыми, нежными, ласковыми, остроумными… — и потому всегда желанными!

— Их бы кормили получше… — снова подала голос Анна Никитична, несколько нарушая этой приземленной репликой общий приподнятый строй за столом. Тем не менее, актерки одобрительно защебетали, нетерпеливо поглядывая на яства — есть им всем хотелось ужасно. Да и стол просто ломился от еды. Да какой еды!

Городецкий невозмутимо продолжал:

— И вот мы с моим другом имеем сейчас возможность сказать вам то, что думаем. И наше присутствие здесь, и наше скромное угощение — разве это не есть доказательство заботы молодого российского бизнеса об искусстве, о вас, артистах?.. За вас, дорогие наши служители Мельпомены! За вашу любовь и преданность театру, за вашу неувядающую юность и счастливое будущее! Помните: мы вас всегда поддержим и всегда вам поможем. Так, Феликс Иванович? Что ты молчишь? Скажи пару слов.

— Ты все сказал, молодец. Что тут добавишь? Выпьем! — Феликс стал чокаться с девочками. — У тебя, Антон, талант оратора, ты хорошо умеешь говорить, я и не подозревал.

— Да, Антон Михайлович у нас ора-а-атор, — одобрительно загудела со своего места Анна Никитична. — Он и в театре хорошо говорит, его у нас любят. Давайте, девочки, выпьем за наших спонсоров.

Все выпили, стали закусывать, разговоры за столом на некоторое время стихли. Городецкий ел вяло, не очень проголодался, исподтишка наблюдал за Марийкой, пододвигал ей блюда. Девушка торопливо и по-прежнему смущенно говорила: «Спасибо, спасибо! Я достану, сама возьму, не беспокойтесь!.. Ой, ну зачем вы, Антон Михайлович, я все это не осилю». Но он хорошо видел, что ей хотелось попробовать и того, и сего, пододвигал ей блюда. Яна с Катей вели себя раскованно, по-свойски. Ели и пили от души, сколько и чего хотелось, накладывали себе полные тарелки.

— Ешь, детонька, чего ты клюешь, как воробей? — вполголоса сказала Анна Никитична Марийке. И положила ей на тарелку румяную поджаристую ножку курицы, потом два солидных куска мяса, салат и целую гору зелени.

Марийка ахнула, замахала руками:

— Да разве можно все это съесть, Анна Никитична?!

— Не только можно, но и нужно, — с каким-то особым смыслом отвечала та, и все дружно ее поддержали. Марийка оказалась в центре внимания и настойчивой всеобщей заботы. Довольно быстро ее не только плотно накормили, но и крепко, всерьез, напоили.

…Пришла она в себя среди ночи, в груде голых переплетенных тел — мужских и женских. У самого ее лица колыхался чей-то волосатый тугой живот, чья-то нога лежала поперек ее груди, ее руку тянули к вялым мужским гениталиям, а пах жгла нестерпимо-резкая боль.

Марийка попыталась поднять голову, понять, что с ней и где она находится, но ее снова силой уложили на пол, на пушистый ковер, влили в рот коньяка.

— Кайфуй, девочка, кайфуй, — сказал знакомый мужской голос, но она никак не могла вспомнить, кому именно из мужчин этот голос принадлежал — Антону Михайловичу или тому, второму, Феликсу…

— Какая она теперь девочка! — смачно хихикнула хозяйка; ее-то сиплый голос Марийка узнала сразу и ужаснулась — неужели и Анна Никитична здесь, с ними?!

Да, хозяйка дома была рядом с нею, это ее рыхлая тяжелая нога лежала поперек груди Марийки, это ее широченный зад белел на ковре в полумраке, какой создавал дохлый, намеренно задвинутый в угол светильник.

Анна Никитична встала на четвереньки; тряся отвислыми кошелями грудей, поползла на край ковра, к низкому, уставленному вином и закусками столику. Полулежа, налила себе чего-то в фужер, выпила. Захохотала трубно, торжествующе:

— Последнюю девку в Придонске невинности лишили. Ай да спонсоры! Ай да молодцы!

Марийка в отчаянии стала оглядывать себя, провела рукою по ногам — они были в крови. Она вскочила, закричала так, что и у самой мороз по коже пошел.

— Сволочи! Сволочи! Что вы сделали?! Кто это сделал? Я вас спрашиваю, мерзавцы!

— Ну… мы все тут были… чего орешь? — Яна с трудом приподняла от ковра голову, заулыбалась незнакомо, дико. — Подумаешь, невинности лишили. Дефлорацию провели. Ха-ха-ха… Ты и сама этого хотела, забыла, что ли? И потом: знала, куда шла, не маленькая. А теперь строит из себя… Фу!

Городецкий обнял Марийку за плечи, притянул к себе.

— Успокойся, мышка, чего ты вскочила? Какие-то вопросы глупые задаешь. Кто теперь чего определит? И какие к нам претензии? Все тут делалось по согласию, все свидетели… На-ка, выпей еще да ложись… Ну!

Он увлек Марийку на ковер, голый, пузатый, совал ей, рыдающей взахлеб, рюмку с коньяком, а она, мотая головой, отбивалась как могла, все вырывалась из его цепких волосатых рук. Потом, откуда-то из темноты, появился Феликс, стал целовать ей грудь, успокаивать. Катя тряпкой вытирала ей ноги, говорила скороговоркой: «Ничего, Марийка, ничего, не ты первая… ничего!» Подползла с болтающимися своими грудями хозяйка, навалилась на Городецкого, взялась мастурбировать его, обессилевшего, мерзко пьяного, но он пихнул ее коленом так, что Анна Никитична, как колобок, откатилась в сторону, перевернувшись с боку на бок раза три.

— Вы же изнасиловали меня, сволочи! — рыдала Марийка. — Я же вас всех в тюрьму посажу!

— Всех-то за что, дура! — закричала из полумрака зала хозяйка. — Я тебя, что ли, трахала? Мужиков, вон, двое, с них и спрашивай!

— Ага, вали на серого! — психанул Дерикот. — Сама все устроила, девчонок позвала…

— Марийка, подружка моя дорогая, успокойся. Я тебе все объясню. Только не сегодня, завтра, ладно? — Катя трещала у нее над ухом как пишущая машинка. — Сегодня ничего нельзя делать, пойми! Сегодня мы все, как свиньи, пьяные. Поняла? И ты тоже пьяная. Опомнись!

— Пустите меня! — Марийка вырывалась из чьих-то сильных рук, обхвативших ее со спины. — Я сейчас же пойду в милицию. Заявлю!

Яна — великолепно сложенная, белая, бесстыдно прекрасная в своей наготе — стала над лежащей навзничь Марийкой, придавила ее горло ногой.

— Задушу ее, стерву, раз так! — свирепо сказала она. — Хозяйка, тащи веревку. Сама задушу и сама за все отвечу. Она опозорить нас на весь город хочет. Театр опозорит! Веревку мне, живо!

— Щас, Яночка, щас! — Анна Никитична, виляя голым пышным задом, засуетилась, задвигала какие-то ящики в сверкающей полировкой «стенке». Наконец нашла то, что искала — длинную бельевую веревку, подала Яне.

— Да вы с ума сошли! — Феликс стал вырывать из рук Яны веревку. — Нас всех расстреляют! Групповое убийство! Сто вторая статья, при отягчающих обстоятельствах! С изнасилованием! И тоже групповым! Дуры безмозглые! Нас всех ждет расстрел!

Все эти голые пьяные люди на мгновение протрезвели. С ужасом смотрели друг на друга, на лежащую на ковре и всхлипывающую Марийку.

— Да, группешник тут был, — согласилась Яна и убрала ногу с горла Марийки. — Только это другая статья, я не помню, какая, я не юрист. Я — артистка! Артистка! — вдруг завопила она на весь дом. — Или была ею, я не знаю. Я теперь преступница, свинья! Я помогала насиловать свою подружку! Тварь! Какая же я тварь!

Она рухнула на ковер, стала неистово целовать Марийку.

— Прости, Марийка! Прости! Это все я, я подстроила. И зазвала тебя сюда, и под мужиков подложила. А эта старая жаба мне помогала. Ползаешь тут, коряга, жопой своей толстой сверкаешь!

— Цыц! Дура! — Анна Никитична замахнулась на Яну веревкой, хлестнула ее по голой спине. — Маруська сама под… — Она мгновенно прикусила язык. — Под кого-то легла, меня и в зале-то не было. Я кушаться пошла, а это вы, бесстыжие, меня сюда зачем-то позвали! А теперь ишь как запела!.. Антон Михайлович, ты тут у нас самый старший, чего молчишь? Видишь, как эти сикуши дело-то поворачивают? Пили-жрали в три горла, на дурничку, а теперь грозят — тюрьма, милиция! Тьфу, паскудницы!

Городецкий, пошатываясь, поднялся; прикрыл пятерней грех, отвернулся. Уронил глухо, в пол:

— Свяжите Полозову. Пусть спит. Утром разберемся, кто кого трахал.

Вырывающуюся Марийку отнесли наверх, в одну из спален, крепко привязали к широкой деревянной кровати. Катя что-то шептала ей на ухо — ласковое, успокаивающее, и Марийка, побуянив, поорав, скоро как в яму, провалилась в нервный, пьяный сон.

Глава десятая

В который уже раз Глухов, начальник заводского СКВ (специального конструкторского бюро), где Татьяна много лет проработала ведущим инженером, завел речь о сокращении штатов. Винить в этом Глухова язык не поворачивался — сокращение не было его прихотью. Завод много лет выпускал военную продукцию: в годы Великой Отечественной войны — знаменитые «катюши», потом целое семейство многоствольных и одноствольных минометов, всевозможные ПТУРСы[5], «Грады», несколько наименований гранатометов. Все это время завод процветал в экономическом отношении, коллектив жил безбедно, и с уверенностью в своем завтрашнем дне. Но в последние годы заводская экономика захромала на все четыре колеса. Военные заказы значительно сократились, упал общий объем производства, появились «лишние» инженеры и рабочие. Начальство судорожно искало выход из создавшегося положения, но ничего, разумнее сокращения штатов, не придумало. На заводе впервые за много лет заговорили о безработице. Дохнуло от этого слова ледяным холодом, реальность остаться не у дел ощутил каждый работник Придонского «Механического завода № 6».

Татьяна довольно скоро поняла, что взоры Глухова направлены на нескольких инженеров их отдела, в основном на пенсионеров и женщин, в том числе и на нее. С пенсионерами было ясно — пора им отдыхать, пора. Хотя в нынешнее время, когда буханка хлеба тянула уже почти на тысячу рублей, лучше было бы работать. А как без работы молодым и здоровым людям? На что жить?

Глухов позвал Татьяну в свой маленький тесный кабинет, увешанный красочными плакатами их продукции, долго не начинал трудного разговора, ерошил пятерней седые вьющиеся волосы, все перекладывал на столе бумаги, вздыхал. Потом признался:

— Ну что делать — не знаю! Всех жалко, все хорошие специалисты. И все мне нужны. Года через два-три опять зайдет речь о модернизации изделий, об увеличении их выпуска. Оружие во всем мире стали покупать активнее, наши изделия на мировом рынке котируются, дают в казну ощутимую прибыль, зачем же ломать налаженное производство, разгонять кадры?

Он поговорил в таком духе минут пять, объяснял Татьяне прописные истины, которые она и сама знала. Да и с кандидатурами на сокращение была, разумеется, хорошо знакома, разделяла мнение Глухова: Бердникову не сократишь — у нее важный участок работы, большая семья, четверо детей. Не сократишь и Колесову — она сидит на «спецзаказе», там вообще прямая связь с министерством обороны. О Ясеневе тоже речь идти не может — он единственный в отделе инженер со специальным радиотехническим образованием, его в свое время брали в отдел именно из-за этого. Бабкина — специалист по литью под давлением, Метчен-ко — собаку съел на электронике, компьютерах, Сажин в любых технологиях с закрытыми глазами разбирается — как без него. Проскурин — специалист по механической обработке…

Да, она, Татьяна Морозова, тоже была хорошим специалистом, ее опыт и знания ценили. Но, наверное, в этой ситуации начальством учитывались и другие факторы, может быть, и политические. Осенью прошлого года, а если точно, то 7 ноября 1994-го, на центральной городской площади имени Ленина она, Морозова, вместе с другими демонстрантами участвовала в митинге протеста против нынешней экономической политики правительства. Профсоюзы вывели на митинг рабочих и инженеров многих промышленных предприятий, в том числе и военно-промышленного комплекса. Требования митингующих были просты: увеличить заработную плату, обеспечить рабочим и служащим человеческую жизнь. В выступлениях ораторов приводились цифры заработной платы, стоимости потребительской корзины, заработков предпринимателей и коммерсантов. Говорилось и о растущей безработице, о резком снижении жизненного уровня трудящихся, о тревожащем всех положении на юге России, в Чечне. Умирали неизвестно за что сыновья митингующих и на таджикско-афганской границе. Сама же Татьяна стояла в толпе митингующих с большим самодельным плакатом:

МАСЛО ВМЕСТО ПУШЕК!

Ее фотографировали, как. впрочем, и других митингующих, вездесущие журналисты. Мастерски сделанный снимок женщины с плакатом, на котором был изображен гранатометчик явно кавказской национальности, назавтра же появился в нескольких местных газетах. Показали Татьяну и по телевидению. Факт этот незамеченным на заводе не остался, наоборот. На проходной кто-то вывесил газету со снимком Морозовой, написал крупными буквами: «А ТЕБЯ РАЗВЕ НЕ НАШ ГРАНАТОМЕТ КОРМИТ?»

Газета висела на доске приказов, под стеклом, несколько дней, создавала, разумеется, нужное общественное мнение, действовала на психику многих людей. Татьяне даже звонили по внутреннему, заводскому телефону, говорили анонимно, что, мол, такие вот, как ты, и разрушают государство, его оборонную мощь… гнать таких надо с завода! А еще конструктор!

Начальство ничего напрямую не говорило, никуда Татьяну не вызывали (парткомов теперь не было), но вот тихо, внешне сочувственно, ласково заговорил с ней Глухов, подвел ее к мысли: больше, как ее, Морозову, сокращать некого.

— Это мне за митинг отомстили, да, Григорий Моисеевич? — наивно спросила она.

— Ну что ты, Таня?! — по-отечески пожурил ее Глухов, опустив, однако, глаза. — Как ты могла такое подумать? Ты же у нас на хорошем счету. Ведущий инженер, опытный работник… Что делать — сокращение. Сегодня ты, завтра — я. Ты же знаешь, оружия требуется меньше.

Татьяна молчала. Она понимала Глухова: человек он мягкий и всего лишь выполняет чью-то волю. Да, из отдела сокращали еще двух инженеров, но те были как раз пенсионного возраста, особенно не расстраивались.

— Таня, я все понимаю, — печально говорил Глухов. — У тебя беда за бедой, а тут я со своими разговорами. Ну давай вместе список посмотрим — кого я могу предложить на сокращение? Я ни на одного из вас не хотел бы руку поднимать. Но что делать?.. Слушай, может, ты на рабочее место пойдешь, а? В сорок восьмой цех — чистота, белые халаты, приличные заработки.

— Я подумаю, Григорий Моисеевич, — дрогнувшим и глубоко обиженным голосом сказала Татьяна, поднимаясь, и гладко выбритое лицо начальника КБ поплыло у нее перед глазами. Вот как ее отблагодарили за многолетний добросовестный труд! Вот как ценят ее заслуги перед заводом! Вот как принимают во внимание ее семейную беду! Господи, какое бессердечие, какая жестокость! И разве она, как женщина-мать, как гражданка, не права, призывая разоружаться, тратить деньги не на войну, а на другие, гуманитарные цели?! Да во всем мире женщины — и не только женщины — борются именно за это!..

Погруженная в невеселые мысли, Татьяна вышла и* троллейбуса на своей остановке, завернула по пути і хлебный магазин, потом в овощной, купила кочан капусты и крупных румяных яблок. Яблоки были очень хороши, так и притягивали взгляд, и она не устояла перед соблазном, хотя денег в кошельке было в обрез. Да и когда теперь придется ей получать зарплату — неделю назад ее уволили-таки по сокращению штатов, выдали денег на два месяца вперед, как и полагается, начислили выслугу, еще чего-то начислили… словом, рассчитались с ней по закону, формально ничего не нарушили, а по сути — избавились от неугодной сотрудницы, выгнали. Живи как хочешь.

Дверь квартиры она открыла машинально, нагруженная сумками, вошла на кухню и вскрикнула от неожиданности. За столом сидел рослый незнакомый парень, с короткой стрижкой и слегка растерянным, виноватым лицом.

— Вы… вы что здесь делаете? Как вы сюда попали? — в сильном волнении спросила Татьяна, стараясь говорить как можно громче и решительнее, отступая к двери. Надо, наверное, выскочить, закричать, позвать соседей.

Парень поднялся — большой, сильный, широкоплечий. Одет как-то странно. На нем были явно военные, пятнистые брюки, но гражданского покроя куртка, из-под которой опять же выглядывала рубашка зеленого, защитного цвета. Кто это? Солдат? Или переодевшийся в солдатское домушник? И один ли он в квартире?

— Татьяна Николаевна, вы извините меня, ради Бога! — Он назвал ее по имени, и Татьяна, по-прежнему озадаченная, настороженная, готовая к худшему, продолжала пятиться к двери. — Я вам все объясню, не пугайтесь. Я не вор и не грабитель.

— Как вы вошли в квартиру? Я вызову милицию и тогда мы с вами поговорим.

— Не надо никого вызывать, прошу вас! Татьяна Николаевна, мне ваш адрес Ваня говорил, ваш сын. Я не мог вас ждать на улице весь день… Простите! Мы с Ваней вместе служили в Чечне, воевали…

— Вы служили с Ванечкой?!

— Да. Вот фотографии, посмотрите, пожалуйста. И успокойтесь.

С этими словами парень вытащил из нагрудного кармана зеленой своей рубашки потертый бумажник, развернул его. На Татьяну глянуло родное лицо: Ванечка с такими же стрижеными солдатами у дверей казармы; Ванечка — с автоматом в руках, а рядом с ним — да, этот самый парень, так нежданно-негаданно оказавшийся в ее квартире. На следующей фотографии их уже пятеро — молодцы как на подбор, все в пятнистой форме, в беретах, чему-то заразительно, весело смеются. А вот — у турника, голые по пояс, обтираются снегом…

От волнения у Татьяны ослабли ноги. Она, не сняв пальто, села на кухонный табурет, разглядывала фотографии, две-три из которых были и у нее в семейном альбоме (Ваня присылал). Ее гость тихо сидел напротив, спокойно смотрел на нее смущенными глазами.

— Как тебя звать, сынок? Откуда ты взялся? — спросила Татьяна, поднимаясь, снимая пальто, и парень шагнул к ней, принял пальто из ее рук, повесил на вешалку в прихожей. Потом вернулся на кухню, стал неторопливо рассказывать.

— Зовут меня Андрей, а фамилия у меня смешная — Петушок. Вот, посмотрите солдатскую книжку, а то, может, не поверите?.. Родом я с Урала, из Перми. Слышали о таком городе?

Она кивнула, машинально взяла книжку, глянула. Такой же, как и ее Ванечка, парень, смотрел с фотографии. А фамилия действительно смешная, к парню совсем не подходит. Ему бы что-нибудь… Громов, или, там, Медведев…

— Татьяна Николаевна, еще раз простите, что вошел в квартиру, не дождавшись вас. Но я двое суток не спал, ехал сюда, в Придонск, на перекладных, шофера-«дальнобойщики» подвозили, сил больше не было ждать. А Ваня мне рассказывал еще до начала боев, что дверь у вас на один замок закрывается да и тот… Вы все мужа своего ругали, что не может сделать как следует.

— Ругала, да, — она вздохнула, вернула ему документы. — Теперь некого ругать — ни Ванечки, ни Алексея.

— У вас еще что-то случилось? — усталое лицо сослуживца Ванечки болезненно напряглось.

Татьяна не выдержала, заплакала.

— Убили мужа, Андрей! Вскоре после того, как Ванечку похоронили, девять дней только прошло… Звери какие-то, а не люди. Топором его зарубили, машину отняли.

По лицу парня пошли желваки, увесистые кулаки, лежавшие на столе, сами собой шевельнулись.

— Гады! Знать бы, кто это сделал!.. Ваня ваш батю любил, он про вас и про него много рассказывал. После службы звал в Придонск. Говорил, что город у вас красивый, особенно весной, летом. И девчат много красивых. А вы в милицию обращались, Татьяна Николаевна?

Она потерянно вздохнула, махнула рукой.

— Обращалась. Ищут… Ты расскажи мне про Ванечку, Андрюша. Офицер, который его привозил… Леонов, кажется?

— Леонтьев. Это наш ротный, старший лейтенант.

— Да, Леонтьев. Он рассказывал, как Ванечка погиб, про девочку-чеченку рассказывал, фотографию ее привез… Но ты еще расскажи. Я же половину не слышала… хоронили в тот день.

Петушок потянулся к пачке сигарет, лежавшей на холодильнике.

— Я закурю, можно, Татьяна Николаевна? Такое вспоминать… сами понимаете.

— Кури, Андрюша, конечно! — Она захлопотала возле гостя, так неожиданно свалившегося невесть откуда: достала из кухонного шкафа спички, принесла из гостиной пепельницу. Всполошилась. — А ты ел что-нибудь? Сидишь тут целый день, да? Утром приехал?

— Ага, утром. Думал, застану вас до работы, мне Ваня говорил, что вы рано на работу ходите.

Она усмехнулась.

— Ходила, да. Рано. В семь пятнадцать уже из дома выходила. А теперь — безработная. Сократили. А если правду сказать, то отомстили. По митингам ходила, да с начальством спорила, правоту свою доказывала. А таких и сокращают в первую очередь.

— М-да. — Петушок крутнул головой, вздохнул.

— Ты рассказывай, рассказывай! — напомнила-попросила Татьяна. — Что ж теперь! Где-нибудь устроюсь.

Петушок аккуратно стряхнул с сигареты пепел, уселся поудобнее.

— Ну вот. Я ваш дом где-то около восьми утра нашел. Звоню — никого. Соседка сверху спускалась, спросила, кого, мол, ищете? Я ваше имя назвал, она и сказала, что вы уже ушли Что, думаю, делать? Маячить мне на улице особенно нельзя, да вид у меня, сами понимаете… Вот я и рискнул, открыл перочинным ножичком дверь. Она и правда у вас для честных людей. И сразу спать на диване лег. Вы уж простите меня, Татьяна Николаевна!

— Ничего-ничего! Рассказывай!

— Мы с Ваней, когда нас в Чечню привезли, адресами родителей на всякий случай обменялись. Я ему рассказал как мою маму найти, а он про вас с Алексеем… Павловичем, да?

— Павловичем.

— Ну, и про замок еще сказал.

— Андрюша, сынок, а почему ты, если я правильно поняла, прячешься?

— Ушел я из части, Татьяна Николаевна. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Дезертировал, можно сказать. Не стал воевать неизвестно за что. Да еще и с такими бездарными командирами… Вы, может, знаете, что было в Грозном в ночь с тридцать первого декабря на первое января? Сколько там наших ребят полегло.

— Да, об этом и писали много, и по телевизору показывали. Мы тут с соседками обревелись все.

— Бойня была в ту ночь, Татьяна Николаевна! Самая настоящая бойня, расстрел! Из нашего батальона, может, взвод остался, а то и того нет. И я бы мог погибнуть…

Татьяна покачала головой, вытерла мокрые щеки.

— Ладно, Андрюша, я тебе не судья, ты сам взрослый человек. Но думаю, правильно ты поступил. Многие ведь из парней убегали оттуда, и об этом писали. Зачем правители затеяли эту войну? Почему наши дети должны там воевать, чего ради? И Ванечку там убили-и…

Она плакала, а Петушок сидел тихо, курил, хмурился.

— Ладно, Андрюша, давай мы с тобой поужинаем. Вижу, вон, на плите все нетронутое стоит. Взял бы и поел.

— Нет, что вы! Я водички попил, ждал вас…

— Хорошо, иди пока в гостиную, посмотри телевизор. Я переоденусь, ужин приготовлю. А потом ты мне расскажешь про Ванечку. Я мигом!

— Мы понимали, чувствовали, что скоро придется воевать в Чечне, — рассказывал Петушок полчаса спустя, когда они сели за стол. — К нам в дивизию министр обороны еще в конце октября приезжал, говорил, что на юге — напряженная обстановка, банды Дудаева совсем распоясались, терроризируют местное население, особенно русских. Конечно, тогда напрямую он ничего не сказал, но мы люди военные, поняли Грачева как надо. Приказ пришел в середине ноября. Стали готовить технику, боеприпасы, обмундирование подновили, медики зашевелились. Но все это делалось по-быстрому, спешка какая-то была, нервозность. Толком ничего не говорили, а так, в общем: надо блокировать Грозный.

— Ванечка присылал в ноябре письмо, писал, что все у него нормально, не волнуйтесь, мол, папа-мама, — голос Татьяны дрожал. Они сидели в гостиной, за наскоро накрытым столом, посреди которого торчала початая бутылка водки, которую Татьяна сунула когда-то в холодильник да и забыла про нее. Она внимательно слушала сослуживца сына, легко представляла себе, что там, в их полку, происходило — она же была в начале осени у сына в гостях, ездила к нему с гостинцами, проведать. Знать бы, что через два месяца их повезут в Грозный, а потом убьют… увезла бы его домой, увезла! Никто ей не смог бы помешать…

— И я своей матери писал, что все нормально, — Андрей сидел, опустив голову, вяло тыкал вилкой в тарелку с едой. — Да кто чего знал, Татьяна Николаевна! Офицеры, может, и знали, штабные, а строевым кто прежде времени скажет? Ротному, правда, намекали, мол, серьезные дела впереди… но чтобы речь о войне шла!.. Да и потом, когда уже в Моздок лететь собрались, нам как-то невнятно боевую задачу поставили — дескать, станете на окраине Грозного, будете принимать у чеченского населения оружие. Так они его и понесли! Когда входили в Грозный, колонну нашу обстреляли, мы первых убитых и раненых увидели, поняли, что не на прогулку сюда прилетели. А уже на следующий день бой с дудаевцами приняли, к вечеру вашего Ваню убили.

— Леонтьев, ротный ваш, рассказывал здесь, что Ваня… ну, мог бы в живых остаться, если бы не побежал девочку эту, Хеду, спасать.

— Ну да, так и было, — мотнул лобастой головой Петушок. — Никто же его не посылал. Вскочил и побежал. И ротный ему вслед кричал, и я, и другие. А эта сволочь, снайперша… тварь! Прекрасно же видела, что парень женщинам кинулся помогать, нес девочку в укрытие. А она… стерва! Ну, я потом ей за Ваню отомстил. Рота сама в атаку поднялась, боевиков — а их в том доме всего две небольшие группы было — мы минут за двадцать выбили. Улепетывали как эти… Кто смог, конечно, унес ноги. Человека три-четыре в живых осталось, не больше. А снайпершу на чердаке застукали, спускалась уже вниз, думала, успеет убежать вместе с боевиками. Молодая баба, и тридцати не было. Испугалась страшно. Винтовочку свою с оптическим прицелом бросила, стала перед нами на колени, заголосила: ребята, пощадите, у меня двое детей, мать больная… Я ей кричу: «За что же ты, сука, парня нашего завалила? Ты же видела, что он раненую девочку нес?» Она всякую ахинею понесла — мол, я думала, что это боец, плохо видно, темно… Я у нее спрашиваю: «По контракту здесь?» Она говорит: да, по контракту. Ну, тут и говорить больше не о чем. Человек зарабатывает себе на смерти… Пришил я ее из автомата…

— Бо-оже мо-ой! — тихо стонала, покачиваясь из стороны в сторону, Татьяна, обхватив себя руками. — Что же это делается на белом свете! Сыночки наши, за что вам такое наказание выпало? За что же там воевать, в этой Чечне?

— В том-то и дело, Татьяна Николаевна, что толком никто ничего не знает. Я же вам говорил, как нам задачу объясняли: оружие принимать. А там этого оружия знаете сколько? На три войны хватит. Все мужчины-чеченцы поголовно вооружены. И не только чеченцы. Кого там только нет! Наемники со всего света съехались. И у всех свой интерес. Деньги. Нефть, бензин-керосин, власть. А у нас с Ваней что? Солдатский долг. А кому и чего я должен, Татьяна Николаевна? И ваш Ваня тоже?.. Чечня — это просто очередная мафиозная разборка на государственном уровне. И в гробу я ее видел. Потому и ушел. Чего ради голову класть?! Тысячи наших парней полегли. Ведь в ту Новогоднюю ночь… просто мясорубка была. Начальству команду отдать, что коту чихнуть — взять железнодорожный вокзал! И двинули мы, как дураки, на своих «бэтээрах» и «бээмпэшках» по улицам, на виду у дудаевцев. А у тех каждый угол пристерян, сами в домах сидят, в укрытиях. Валили нас и жгли, как снопы в поле. Батальонный командир орет по рации: «Вперед, мать вашу!.. Не останавливаться!..» А что толку орать? Косили нас из каждого окна, из-за каждого угла. «Бэтээр» подбили — наши солдаты выскакивать из него начинают, сгоришь ведь вместе с машиной. А тут автоматчики… Ребята наши десятками под очередями легли. Потом вижу, Леонтьев упал.

— Это тот самый, что здесь был? — ахнула Татьяна.

— Да, он. Я к нему подполз: товарищ старший лейтенант, куда вас ранило? А он ртом воздух уже хватает, сказать ничего не может, кровь у него горлом пошла. Вижу — все, хана ротному. И не только ему. Машины наши десантные горят, кругом трупы, пули, огонь, смерть… Я из взвода — живым и не раненым — один остался. Лежу за гусеницей танка, стреляю из «Калашникова» по окнам дома напротив — боевики там мельтешат, да и вспышки… А меня и самого засекли. Слышу возле уха: дзинь-дзинь! Снайпер, наверное, бил, одиночные пули. Чего, думаю, ждать больше? Офицеров нет, командовать некому, да и солдаты — кто убит, кто раненый лежит, орет. Потащил я одного парня из нашего взвода, а пуля и тут догнала, добила его… Скоро я в каком-то дворе оказался. Там и встать уже можно было. Вижу, еще один из нашей роты ковыляет, нога у него перебита. С ним мы и вернулись, как говорится, на исходный рубеж…

— Страшно-то как, господи! — не сдержалась Татьяна, живо представляя на месте Андрея Ванечку — так же, наверное, и он бы под огнем оказался, и остался бы живым… вряд ли. Парень он был дисциплинированным, приказали ему — вперед! И шел бы.

— Потом посчитали наши командиры потери, сами ужаснулись, — продолжал рассказывать Петушок. — Из роты в живых пять-шесть человек, да и те раненые… Кого в бой посылать? Да и посылать — на верную смерть, все же это понимали. Короче, на следующую ночь я слинял, Татьяна Николаевна. Не стал я в этих разборках участвовать. Другое дело, на Россию бы кто-то со стороны напал, а то — Чечня! Та же Россия! Ничего не понимаю. Не хочу я быть куском пушечного мяса! Поймите меня правильно, Татьяна Николаевна!

— Да ладно, сынок, что ты! — стала его успокаивать Татьяна. — Я же тебе ничего не сказала. Ни в чем тебя не виню. Любая мать тебя поймет и поддержит, я уверена. И правильно сделал, что приехал ко мне. Поживи. Мы маме твоей сообщим потихоньку, я позвоню. Есть у вас дома телефон? Ну вот. Домой тебе, в самом деле, ехать нельзя, а здесь кто тебя будет искать?

— Не трус я, поймите! — все еще доказывал свою правоту разволновавшийся Петушок.

— Успокойся, Андрюша. Хватит. Давай, вот, приберемся со стола.

Они перенесли грязные тарелки на кухню; Татьяна мыла посуду, говорила под журчание воды:

— Живи у меня сколько нужно. Одежду, вон, Ванечки дам, вы с ним одинакового роста. Маму твою я успокою, скажу ей, что надо. Она тоже твой поступок одобрит, я так думаю. Для матери ведь выше детей ничего нет. Отец-то у тебя есть, Андрей?

— Они разошлись с мамой. А потом он на машине разбился.

— Ну вот, видишь. Ты у мамы один. А с армией потом все наладится. Вон, прокурор по телевизору выступал, говорит, что те, кто ушел из Чечни — солдаты, я имею в виду — пусть явятся по месту призыва, их направят в другую часть.

— Я от службы не отказываюсь, Татьяна Николаевна, поймите! — Петушок смотрел на нее честными взволнованными глазами. — Но подыхать неизвестно за что…

— Охо-хо-о… — только и могла сказать Татьяна. Как во всем этом разобраться? Кто тут прав, а кто виноват? И почему, действительно, за все просчеты (а просчеты ли?) политиков и государственных мужей должны расплачиваться жизнями ни в чем не повинные дети — ее Ванечка, Андрей? И как теперь Андрюше быть — он же дезертир! А то что прокурор по телевизору сказал… так и обмануть могут. Заманят парня обещаниями, а самого — в тюрьму.

Нет, пусть он у нее поживет. Им обоим легче будет.

Глава одиннадцатая

…А поутру они проснулись…

Практически Городецкий с Дерикотом не спали вовсе — было теперь не до сна. Оба приняли ледяной душ, заставили Анну Никитичну заварить свежего, крепчайшего чаю. Сидели на кухне полуодетые, пили обжигающий горло чай, постепенно трезвели и думали. Да, актерка эта, Мария Полозова, задала им задачку.

Радио на кухне рассказывало о событиях в Чечне: шел уже пятый день нового, 1995-го года, на улицах Грозного валялись сотни трупов молодых парней, шокированная, потрясенная общественность до сих пор не могла прийти в себя от этой войны внутри страны, потери на которой «ниже запланированных…»

Городецкий выключил радио — не до того, своих проблем хватает. Что вот теперь с этими сикушами делать? Знал бы, где упадешь…

Яна с Катей спали — безмятежно и сладко — на диване, в зале. Хозяйка покидала на их голые телеса одеяла, подсунула под головы по подушке, но Яна подушку сбросила на пол, привыкла, видно, спать так.

— Ну что, Антон, погуляли? — мрачно спросил Феликс. Он курил, хмурился, смотрел на Городецкого строго, требовательно — ты, мол, все это организовал, с тебя и спрос. Надо было думать, кого приглашать, не в ладушки играть собирались. Что теперь делать с этой Марийкой?

— Погуляли, да, — мрачно же вторил ему Городецкий. — Не знаю, что и дома говорить. Оксана не спит, с ума сходит. Я, правда, звонил, сказал, чтобы не ждала, ложилась — мол, ребята из Москвы приехали, надо их устроить, пообщаться.

— Оксана твоя сейчас — дело десятое, Антон. Я про свою и не думаю, все это мелочи по сравнению с тем, куда мы с тобой вляпались.

— Вот сука! — Городецкий стукнул себя кулаком по голому колену. — И чего приперлась? Знала же, зачем ее сюда приглашают. Пусть бы ее кто-нибудь другой невинности лишал… Кстати: ты или я? А?

— А хрен ее знает, — Феликс криво ухмыльнулся. — Да и какая теперь разница?

Городецкий нахмурился, протестующе шевельнулся на скользком кухонном табурете.

— Как какая? Я или ты… это же, сам понимаешь, разница. И большая.

У Дерикота отвисла челюсть, он стал еще мрачнее.

— Послушай, дружище, — сухо сказал он. — Что-то я не врубаюсь. Ты что: на меня хочешь повесить изнасилование? Так?

Городецкий увел взгляд, гримасничал, пожимал мягкими покатыми плечами.

— Что значит «повесить», Феликс? Тут надо определиться. Как говорится, поставить точки над «і». Мне, например, зачем на себя чужой грех брать? Во-первых, может, эта телка и не была уже девственницей, а на нас с тобой бочку покатила, во-вторых, если она подаст заявление… Да, я тут был, выпил лишнего, заснул, ничего не помню.

Феликс резко отодвинул чашку, так, что чай выплеснулся на стол, смотрел на Городецкого почти с ненавистью.

— Послушай, Антон. И ты, и я трахали всех девок, это они при надобности подтвердят. Марийку поначалу ты опекал, я это заметил, меня даже близко к ней не подпускал, сам ее тискал. Это потом, когда все разделись и когда ты с ней уединился вон там, возле дивана, на полу…

— Ну тискал, ну не подпускал, может, и так! — стал закипать Городецкий. — А у меня не получилось ничего. Она сразу на дыбошки — нет, я не могу и все такое прочее. Я, Антон Михайлович, не за тем сюда пришла. Мне хотелось культурно пообщаться с богатыми бизнесменами, а вы как себя ведете, какой я вам дала повод так со мной говорить? Ну, и все такое прочее. Вспоминать тошно. Я ей сказал пару ласковых, а она свое: «Я и подумать не могла, что меценаты такими могут быть, что ради этого вы и в театре у нас появились, я была о вас лучшего мнения». Я с ней и так, и эдак, но напролом не лез, ты же знаешь мой характер. Я не мог себе позволить грубость, насилие! Боже сохрани! Я люблю, чтобы девица сама отворяла свои царские врата, чтобы потом никаких обид и жалоб не было. Все только по согласию — это мой принцип.

— Ну и я тем более, — хмыкнул Феликс. Он склонил голову над чашкой, двигал ее с места на место. Неяркий кухонный свет освещал их напряженные, встревоженные лица. Оба сидели в плавках, в накинутых на плечи рубашках, оба курили.

Городецкий помахал кистью руки, малость разогнал сигаретный дым. Сказал ровно:

— Феликс, дорогой мой. Не надо тень на плетень наводить. Мы с тобой сто лет знакомы и знаем друг друга, как облупленные. Ты кобель, каких поискать. И на Марийку эту ты танком пер, все это видели.

— Да кто все? — взвился Дерикот. — Чего это ты на меня валить вздумал, Антоша? Нехорошо, не думал я, что друг так может поступить. Пригласил меня к девкам, на пару «лимонов» раскрутил, на дурацкое это спонсорство… И зачем мне этот театр? Я по видику и не таких девок могу увидеть, и поиметь за эти деньги!.. Антон, ты вспомни как было-то, вспомни! Как ты ее спаивал, раздевал при всех. Все же это видели.

— Да. И все помогали. И ты в том числе. А теперь…

— Ну, и я помогал, не отрицаю. Весело было, чего темнить! Потом девицы, голые, сценку из какого-то спектакля разыграли. Я не знаю, ты же у нас театрал, тебе лучше знать.

— Из Стивенсона, «Остров сокровищ», второй акт.

— Да, кажется. Что-то про море, про разбойников… Потом девицы на тебя навалились, кричали: «Флинт, Флинт, где твой револьвер?» И пошла писать губерния.

— Это же просто актерская игра была, Феликс! Как ты не понимаешь?! Имитация. В том числе и полового акта. Чего ты путаешь Божий дар с яичницей.

— Ничего я с твоими яйцами не путаю, Антон, не крути. И дефлоратором своим ты потешил всех троих всласть. Такому спектаклю и сам Захарьян позавидовал бы.

— Ну, возился я с ними, дурачился, — не сдавался Городецкий. — Но, повторяю, все это — имитация! Ты думаешь, вон, в кино, в театре актеры все взаправду показывают? Как бы не так. Ты, например, «Империю чувств» смотрел? Или «Дикую орхидею», «Калигулу»? Жаль, что не интересует… Короче, старина, девку эту, Марию, я не трогал. Это я отчетливо помню.

— Сначала — да, не трогал. Потом Яна эта, дебелая, стала на Марийку кричать, тебе стала помогать. Потом хозяйка явилась.

— Да, а как эта жаба с нами оказалась?

— А девицы ее позвали, Яна с Катериной. Когда Марийку напоили, Анна раздевать ее помогала, уговаривала: «Ложись, детонька, раскройся, ничего страшного, не ты первая, не ты последняя. Мы все через это прошли».

Спонсоры помолчали, налили еще по чашке чаю, прихлебывали молча.

— Надо что-то делать, Антон, — миролюбиво уже заговорил Дерикот. — Если она в самом деле заявит…

— Она заявит на одного из нас, — упрямо, заметно ожесточаясь, отвечал Городецкий. — Она же помнит… Должна помнить! У бабы такие вещи на всю жизнь в памяти остаются. Вот ты помнишь свою первую?.. Ну вот, и я не помню. А у них — на всю жизнь. Она рассказывать об этом, может, и не будет, а помнить…

— Ладно, это все беллетристика.

Оба невесело и согласно хмыкнули, снова уткнулись в чашки.

— Если мы оба будем отказываться, нам припаяют групповое изнасилование. — Дерикот хорошо видел перспективу.

— Так оно и было, — согласился Городецкий. — Яна с Катей держали Марийку, хозяйка раздевала и уговаривала, я актерку коньяком поил, а ты — трахал. И орал от удовольствия на весь дом.

— Потом — ты. А, может, все наоборот было.

— Нет, первым ты был, Феликс. Я все отлично помню.

— И что, в милиции то же самое будешь говорить?

— Да ну, что ты?! Надо как-то выпутываться, дружище! Погуляли мы с тобой сладенько, целочку попробовали, а теперь пора и по счетам платить. Надо решать, пока Мария спит.

— Надо.

— Может, Аркадию позвоним? Что-нибудь посоветует. У него связи в прокуратуре, в милиции…

— Ты совсем дурак? Или наполовину? Ты трахал, а Аркадий по милициям будет названивать. Никаких звонков! Надо вообще погасить это дело, на корню. Чтоб ничего из этого дома не вышло, понял?

— Пожалуй, да…

Пришла Анна Никитична, тоже налила себе чаю, пила большими жадными глотками. Была она в длинном атласном халате, делавшем ее фигуру несколько выше, стройнее. Лицо хозяйки дома выглядело безмятежным, спокойным, по нему не чувствовалось, что женщина о чем-нибудь переживает. Да так оно и было. Анна Никитична хорошо выспалась, хотя и спала недолго, все случившееся в доме ее мало заботило. Пусть мужчины беспокоятся, с них, конечно, спрос в первую очередь.

— Ну что, Никитична? Что будем делать? — как можно спокойнее спросил Городецкий, но волосатые его руки, лежавшие на столе, все же выдали волнение. — Под суд пойдем, так?

Анна Никитична подняла на него насмешливые глаза.

— Да вы что в штаны-то напустили, Антон Михайлович? Такой видный из себя мужчина, при деньгах и положении, а говорите непотребное. Придумаем что-нибудь, не переживайте. Деньги все делают. И я буду молчать, и Яна с Катей, если конечно… — Она многозначительно замолчала, стала шумно мешать в чашке чай.

— Сколько вы хотите? — Городецкий смотрел на нее в упор и почти с ненавистью.

Анна Никитична выдержала взгляд. Баба она была твердая, грозными взглядами ее не испугаешь.

— Ну… дело серьезное, конечно, большим сроком пахнет. Я как-то читала в газете… групповое изнасилование — от пяти до пятнадцати лет. Да и позору сколько! Надо же! Я, честно говоря, и не ожидала, что у вас с Марийкой так дело повернется. Ну, посидели, потанцевали, а уж все остальное… Надо было как-то добровольно, по желанию… Извините, я вас покину — кажется, наша героиня просыпается.

Хозяйка, придерживая меж толстых колен длинные полы халата, пошла наверх, а Городецкий с Дерикотом дали волю чувствам.

— Вот стерва, а! Ты только подумай! Сама эту дрянь привела в дом, а теперь… Ты понимаешь, Феликс, куда эта жаба клонит?

— Антон, это твоя знакомая, не моя. Я ее второй раз вижу: вчера и сегодня.

— Как ты думаешь: они с этими двумя, Яной и Катей, заодно? Против нас пойдут?

— Ну, во всяком случае, им выгоднее от всего отрешиться. Вот и останемся мы с тобой один на один с Марией.

— М-да. Похоже, что так и будет.

Снова зашуршал халат Анны Никитичны, она вернулась за стол, сказала безмятежно:

— Спит еще, как у Христа за пазухой. И не подумаешь, что ночью буянила, грозила… Ну ладно, мужчины, вернемся к разговору. От Марийки, я теперь и сама это понимаю, можно ждать, чего угодно. Надо ее нейтрализовать. Даже если она и попрет на вас, то нужны будут свидетели…

— Сколько вы хотите? — брезгливо спросил Городецкий.

Анна Никитична внимательно глянула на сердитые и в то же время растерянные лица мужчин, сказала осторожно, так, чтобы и не переборщить, но и не продешевить:

— Ну… Как сейчас молодежь говорит… — Она все же заволновалась, морщинистая, старая ее кожа на шее зарозовела. — Хозяйке, я думаю, «лимон», а девочкам и по половине хватит. Они будут счастливы.

— А эта… Марийка? С ней что делать?

— С Марийкой говорить надо. Вот проснется, я сама сначала потолкую, а потом уже и вы. Но «лимоном» тут не обойдешься. Только вы с ней при Яне и Кате не говорите, наедине, поняли? Дело тонкое.

Городецкий и Дерикот угрюмо молчали.

— И на кой черт вы эту… девственницу нам подсунули? — с сердцем проговорил Городецкий, и столько было в этом слове «девственница» злобы и бессильной ярости, смешанной с отчаянием, что Анна Никитична невольно и зябко повела плечами. Впрочем, в следующее мгновение голос ее обрел прежний напор и благодушие:

— Ну… я же хотела как лучше, для вас старалась. И потом, я об этом узнала уже здесь, дома.

— Ладно, хватит об этом! — решительно прервал ее Феликс. — Погуляли, нечего сказать. — Вдруг засмеялся, запел хриплым, имитирующим прожженного урку голосом. — «Я по-омню тот Ванинской по-о-орт, и вид пароходо-ов угрюмы-ый…» Да, Антон, влипли мы в историю с географией. На этап готовься, на этап! Под звон кандалов и рыданья супруги!..

— Пошел ты! — Городецкий обжег приятеля испепеляющим взглядом, но Дерикот воспринял его спокойно, снова рассмеялся, развел руками — мол, что теперь делать? Только смеяться над самим собой.

— Вы носы-то прежде времени не вешайте, — заговорила хозяйка, хлопоча у мойки, мыла чашки. Потом перешла к плите, где разогревалось мясо, полы ее халата распахнулись, обнажились короткие толстые ноги, от вида которых у Городецкого пробежал по спине брезгливый и знакомый уже холодок — и она, эта рыхлая жаба, была с ними в постели! Тьфу!.. До чего можно опуститься!

— Марийке и о себе надо подумать, — продолжала Анна Никитична. — Вы только представьте: пойти и объявить обо всем. В милиции, в театре. Как это все рассказать? Как пили, как потом тебя, извините, всем колхозом трахали. Все ведь поймут — никто ее сюда насильно не затаскивал. Да, позвали, как порядочную симпатягу-деваху, одну из ведущих актрис ТЮЗа, золотых гор не сулили, но и не обманывали. И я, и девушки скажем: приглашали к мужчинам. И она, Мария, это прекрасно знала. Вы думаете, в театре ее поддержат? Как бы не так. Я нашу публику знаю. Все понимают: за удовольствия жизни надо платить. Да я ей, пусть только рот раскроет, такой скандал закачу — пожалеет, что на свет родилась. Ишь!..

— Ее закон поддержит, милиция, прокурор. — Городецкий тыкал дымящийся, десятый, наверное, по счету окурок в массивную хрустальную пепельницу, которую хозяйка принесла из зала. — Стоит ей только заявить. И тогда загудим мы с Феликсом в тот самый «Ванинский порт». Это как пить дать.

— Антон, не мы одни. — Дерикот, внимательно слушающий хозяйку, вдруг резко изменил разговор. — Давай называть вещи своими именами. Никитична нам тоже помогала.

— Помогала, конечно! — Та мгновенно сориентировалась в ситуации. Она поняла Феликса: этот, кажется, поумней и поприжимистей — с миллионами расставаться не собирался, во всяком случае, не спешил. Городецкий — тот сразу почти согласился на откупного, а этот, кажется, хочет потрепать ей нервы и вообще выйти сухим из воды. Не выйдет, голубчик! Придется раскошеливаться, дорогой Феликс Иванович. Погулял, потешил плоть, вляпался в историю — заплати, если не хочешь, чтобы история эта имела неприятное продолжение. Даже хорошо, что с Марийкой именно так все получилось. Если она и заявит, то, разумеется, на мужчин.

Анна Никитична, что называется, закусила удила, понеслась вскачь — не удержать.

— Помогала — да! — с вызовом повторила она. — Когда вы голову теряли, когда с ума сошли. — Вдруг перешла в резкое наступление. — Ты, Феликс Иванович, сам просил, Никитична, подержите эту телочку, скажите ей, чтоб не брыкалась. Ей же, дурочке, хорошо будет, как она этого не понимает.

Анна Никитична очень похоже повторила интонации голоса Феликса, он от удивления даже рот раскрыл. Вот что значит с театральной дамой дело иметь! Да такая при случае все наизнанку вывернет, с ног на голову все поставит, и убедит всех, что так и было.

Тогда и он решил выбросить козырную карту.

— А вы, Никитична, помните, что вы при этом сказали? — пошел и он в наступление.

— Ну что? Что я сказала? — Анна Никитична была закаленным кухонным бойцом и всех этих разговоров с мужчинами не боялась — и не такую осаду выдерживала, когда жила в гарнизонных коммуналках! И не таких «героев» через колено ломала!

— Вы сказали: я помогу вам, ребята, но только и сама с вами побалуюсь, тряхну стариной. Вы меня своими играми прямо раздраконили, до пупка достали. Было такое?

Анна Никитична, запрокинув наспех причесанную голову, весело рассмеялась.

— Ну было, что с того? Выпившая женщина чего не скажет! И мне подурачиться захотелось. А свое обещание перед вами я выполнила, господа хорошие. Вы меня за девочек благодарить должны. Таких красоток вам поставила!.. А я так понимаю, Феликс Иванович, что вы меня вроде как опозорить хотите, так? Мол, старая шлюха с молодыми голяком кувыркалась, так? Не выйдет, уважаемый. Вы вообще эту дурацкую идею выкиньте из головы, выкиньте! Вы меня в союзницы должны брать, в защитницы. Как хорошего адвоката. Если я девочкам скажу, то вы не только в этот самый Ванинской порт загремите, а еще дальше!

— Дальше только Америка, Анна Никитична, — примирительно и с усмешкой стал говорить Городецкий. — А туда не ссылают, туда сами бегут.

— В уголовном кодексе есть, кажется, статья за сводничество, — Дерикот разозлился и не собирался уступать под натиском хозяйки дома. От вчерашней милой и уступчивой женщины, гостеприимно распахнувшей перед ними двери, ничего не осталось, на мужиков, попавших в неприятную ситуацию, наступала сама наглость и ханжество.

— Какая там статья, Феликс Иванович, о чем вы говорите! — Она замахала на него обеими руками срезу. — Антон Михайлович попросил меня о вечере, девчонок-актрис пригласить, я и выполнила его просьбу. Думала, что вы порядочные люди… А если ты — нахал! — вдруг завизжала она, затопала ногами, — к девчонке под юбку полез, да еще силой взял, да еще девственницу! — Она вскинула в трагическом жесте руки, потрясла ими над головой, — да тебя за это знаешь что ждет?! Мария — одна из лучших наших актрис. Да тебе за нее… на куски разорвут, понял?! У нее, знаешь, сколько поклонников?

Дерикот не на шутку перепугался, втянул голову в плечи — ему этот скандал был совсем ни к чему.

— Ладно, хватит вам, — Городецкий болезненно поморщился, поднял на Анну Никитичну сумрачные, ввалившиеся глаза от бессонной ночи и выпитого. — Гуляли вместе, вместе надо и выпутываться. Анна Никитична, пойдите, пожалуйста, к Марии, поговорите с ней. Наверно, она уже проснулась. Или разбудите, утро, скоро по домам идти. Деньги будут. Скажите ей об этом. И Яне с Катей скажите. С вами мы о сумме, будем считать, уже договорились.

— Вот это мужской разговор, — одобрила сразу же повеселевшая хозяйка и, радостно, широко шагая, пошла наверх — будить Марийку.

В сквере возле управления железной дороги с самого утра жизнь била ключом: здесь торговали книгами и мороженым, пирожками с повидлом и лекарствами, напитками в длинных пластмассовых бутылях и бижутерией, желтыми бананами и красными яблоками…

То и дело по центральному проспекту города, в начале которого торчало высотное здание управления дороги, с натужным воем проносились переполненные троллейбусы и автобусы, разномастные машины катили одна за другой, посвистывал на недисциплинированных пешеходов постовой милиционер, понуждая их спускаться в подземный переход, беречь свою непутевую жизнь. Катил на сверкающей своей коляске инвалид в дорогой меховой шапке, изо рта у него рвался горячий, разогретый интенсивной работой рук пар. На перекрестке, выждав момент, двое мальчишек усердно и торопливо терли тряпками стекла синего «мерседеса», а водитель сердито сигналил им, отгонял от машины…

В сквере полно свежего мягкого снега, клены и тополя стояли голые, черные от недавних декабрьских дождей; снег поскрипывал под ногами снующих туда-сюда людей. Звук этот настойчиво лез в уши Марийки, давно уже сидящей на одной из скамеек сквера с полными слез и отчаяния глазами. Все происшедшее с ней этой ночью выбило девушку из душевного равновесия, потрясло. Она ушла из дома Анны Никитичны сразу же, как проснулась, долго бродила по набережной замерзшего водохранилища, думала, приходила в себя. Зимнее тусклое солнце неохотно поднималось по ту сторону города, над водохранилищем и Левобережьем, не обещая поначалу тепла и света, затем расщедрилось, всплыло повыше, энергичнее взялось за привычную земную работу.

Марийка чувствовала себя глубоко униженной, раздавленной. Никогда еще с ней не поступали так грубо, бесцеремонно, преступно. И никогда так дружно, изворотливо и лицемерно не просили о снисхождении.

Она им всем отказала. Сначала Анне Никитичне — та пришла к ней в спальню, развязала веревку, стала уговаривать простить мужчин. Сказала, что они сами в шоке, страшно переживают, стыдятся даже показаться ей, Марийке, на глаза. Но они — настоящие мужчины, не жлобы какие-нибудь — предложили два миллиона рублей. Представляешь, детонька? Два миллиона!.. В счет моральной компенсации. Да тебе этих денег, знаешь, на сколько хватит! Оденешься-обуешься, на черный день отложишь… Посчитай-ка…

Марийка ничего не стала считать и слушать старую сводницу больше не захотела. Она поднялась, спросила, где ее одежда, велела принести. Анна Никитична где-то внизу нашла скомканное ее платье, привела с собою все еще непроспавшихся, зевающих и непричесанных Яну с Катей. Те наперебой стали убеждать ее, Марийку, что она сделает большую глупость, если заявит в милицию. Опозорит не только себя, но и выставит на посмешище весь театр. А об Антоне Михайловиче и Феликсе Ивановиче, этих милейших и добрейших спонсорах, отваливших ТЮЗу миллионы, и говорить нечего. Им-то каково будет? Городецкий — столько сделал для театра, его так любят в коллективе, так дорожат его вниманием и помощью, и вдруг… И от кого все пошло — от Марии Полозовой, одной из лучших молодых актрис! Считалось же, что она — сама скромность, целомудрие и строгость. У нее и героини такие же, точь-в-точь. А тут — ушат грязи на театр и на собственную репутацию. Что будут говорить. Оказывается, Мария-то Полозова… Вы только подумайте!.. Уму непостижимо! Она же — первая распутница в городе, участвует в ночных оргиях с богатыми и старыми мужчинами, разумеется, за деньги. А теперь, после очередного загула, придумала вдруг историю, что ее — ха-ха! — якобы лишили невинности, бросила тень на уважаемого в городе человека, Антона Михайловича Городецкого, который не только помогает ТЮЗу финансами — причем, бескорыстно, из патриотических побуждений, — но и пописывает при случае вполне профессиональные рецензии, чем поддерживает творческий дух актерского коллектива, всей труппы. Как она посмела это сделать? Поднять руку на такого человека?! Осталась ли у Полозовой хоть крупица совести? И как можно вообще верить в эту чудовищную ложь. Городецкий — насильник?! Как все это пережить коллективу театра? И может ли после всего этого сама Полозова оставаться в его коллективе? Ты подумай обо всем, Марийка!

Яна с Катей говорили все это горячо, страстно, перебивая друг друга. Они, наверное, были убеждены в том, что говорили. Им вторила Анна Никитична — голос ее звучал сейчас мягко, заботливо, совсем по-матерински.

— Ты послушай меня, детонька, — рассуждала она. — Девочки тебе правильно говорят: никто тебе не поверит. И в театре тебя не оставят. Уж я-то знаю, двадцать семь лет там отработала. Перевидала я многих — и главрежей, и директоров, и актеров — всех! Ты же войну нам всем объявишь, поняла? Всем! И кто тебя в таком случае будет защищать? Кому ты будешь нужна? Да и за что тебя защищать? Другое дело, ты бы шла вечером по улице, после спектакля, а на тебя напал бы маньяк-насильник, затащил в подъезд… ну, и все такое прочее. Тогда и разговору бы не было. А тут — компания, приличные и уважаемые люди, ты сама пришла, добровольно, причем, знала, что не в лото тебя зовут играть. Сама пришла, сама этого захотела! — прибавила голоса Анна Никитична. — Ну выпили, побаловались немного, ну, лишилась ты самого дорогого… хм!.. В наше время есть вещи поважней такой мелочи, моя хорошая. Да и пора, детонька, тебе уже не пятнадцать лет.

Марийка слушала рассусоливания Анны Никитичны вполуха, плакала. Ей было ужасно стыдно и все еще больно. Она одевалась, Катя заботливо помогла ей застегнуть лифчик и крючки на юбке. А Яна надела на нее колготки.

«Ну что они говорят, что?! — в отчаянии думала Марийка. — Или не понимают ничего, или просто притворяются. Ведь я шла на вечер с самыми чистыми мыслями. Думала, что все будет пристойно, по-людски. Крайности же необязательны. Разве нам неинтересно было друг с другом? Так хорошо говорил о театре Антон Михайлович, так грели душу его слова заботы о нас, актерах. Это же — проявление высокой культуры человека, понимание наших проблем. И Феликс Иванович хорошо говорил… И она, глупая, все это приняла за чистую монету. Боже мой! Кому же тогда верить? Она думала, что интересна Городецкому и его другу прежде всего тем, что — актриса, умеющая создавать образы, волновать их, зрителей, своим темпераментом, высоким профессионализмом, чисто женским, человеческим обаянием. Оказалось же, что ее позвали лишь потому, что она молодая и свободная, к тому же полуголодная «телка», самка, которую надо было сначала ввести, как малообразованную дурочку, в заблуждение выспренними и лживыми речами, потом напоить, а потом… фу, какое ужасное, мерзкое слово — трахать! Неужели у этих респектабельных современных мужчин, ворочающих миллионами, не осталось в душе ничего святого, неужели они лишены элементарных человеческих чувств, видят в женщине лишь предмет плотских удовольствий, который можно запросто купить?!

Ах, Марийка, сквозь душившие ее слезы говорила она себе, ты похожа на своих героинь, наверное, и мыслишь и чувствуешь чужими, театральными категориями, а жизнь — она другая, искусство тут не при чем. Но я не хочу, не могу иначе! Я не могу в своем родном ТЮЗе проповедывать со сцены одно — душевную чистоту и высокую нравственность — а на вечеринке, без мук совести, напиваться и копошиться потом в куче голых человеческих тел!

Она ушла из дома Анны Никитичны, ни с кем не простившись, не сказав своим насильникам ни слова. Городецкий и Дерикот, уже одетые, при галстуках, истуканами стояли в зале, с немым страхом и надеждой смотрели на нее. Куда она сейчас пойдет? Что будет делать?

— Мария, подумай! — крикнула ей вслед Анна Никитична, и в голосе ее звучала больше угроза, нежели просьба.

Куда ей в самом деле идти? Что предпринять? Заявить и — опозориться. Ей же, действительно, не дадут потом работать в театре!

Марийка почувствовала вдруг на себе чей-то внимательный, пристальный взгляд. Она обернулась — рядом с нею сидела женщина в хорошем зимнем пальто, в песцовой шапке, в добротных черных сапогах. Закинув ногу на ногу, женщина расправила полы пальто, спросила участливо:

— Ну что ты все плачешь и плачешь? Расскажи. Кто тебя обидел?

И голос женщины, и ее вид — участливый, материнский — и то, как она спросила, попало в точку, тронуло душу девушки. Марийка глянула на нее повнимательней. Женщине было лет сорок, но лицо моложавое, привлекательное, даже красивое. Однако на нем лежала печать скорби — уголки рта опущены, горечь в глазах подчеркнула явно недавно появившиеся морщины у рта. Из-под шапки виднелись тронутые сединой волосы. Марийка была наблюдательным человеком, ее обучали этой наблюдательности, она должна была уметь перенимать и жесты, и выражения лица, и походку у других женщин, у самой жизни. И даже сейчас, погруженная в свои собственные переживания, она отметила и характерный, волевой наклон головы женщины, и глубоко утонувшую в глазах печаль. И даже руки, просто лежащие у женщины на коленях (она теребила ими перчатки), чем-то трудно уловимым подчеркивали, дополняли ее душевную силу, способность противостоять безжалостным ударам судьбы. Но при всем этом с Марийкой сидела прежде всего несчастная женщина, и девушка сейчас же это почувствовала. Этого было достаточно, чтобы душа ее потянулась к незнакомке, открылась, захотела исповедаться, поделилась болью. Она не называла никаких имен и места событий, а просто рассказала, что ее пригласили на вечеринку в компанию, вроде бы порядочные люди, а потом напоили и изнасиловали. И вот теперь стоит ей только перейти улицу, широкий и шумный проспект, пройти всего два квартала по улице Чайковского и — вот она, милиция. Но потом — разбирательства, следствие, позор, склоки на работе, косые взгляды начальства… и чем еще это все кончится? А у нее такая работа, имя, наконец!..

— Я знаю, ты артистка, из ТЮЗа, — просто и спокойно сказала женщина. — Фамилию я твою забыла, а лицо помню. Мы с сыном, когда он еще не служил, были у вас на спектаклях, «Ромео и Джульетту» смотрели.

— Да, я и сейчас играю в этом спектакле. — Марийка смутилась — тайна ее перестала быть тайной. Теперь эта незнакомка знает практически все, а Марийка вовсе этого не хотела. Она переменила тему.

— Я вижу, у вас горе?

— Горе, дочка, горе. Сын в армии погиб, месяца еще не прошло. А в конце декабря и мужа убили. Я как раз из милиции иду. Ходила, спрашивала про мужа. Пока ничего не знают, кто это сделал. И на работе сократили-и… — Женщина заплакала, и Марийка не стала ее утешать. Такому горю разве поможешь? Это не с ночной гулянки идти, где тебя унизили! Да, но не отняли близких людей, с работы не выгнали.

Женщина быстро взяла себя в руки, вытерла слезы скомканным в руке платочком, продолжала:

— Ты на милицию особенно не рассчитывай. Если эти мужики, что тебя обидели, денежные, — ничего ты не докажешь. Опозоришься только, правильно ты думаешь… Мерзавцы, конечно! Вешать их, кобелей сытых, надо… Тебя как, дочка, зовут?

— Марийка. Мария, вообще-то, Полозова. Это так, в театре — Марийка да Марийка, я и привыкла. Подруги звали… — Она вздохнула, подумав о Яне с Катей — подруги ли?.. — А вас как зовут?

— А меня Татьяной. Татьяна Николаевна. Морозова. Бывший инженер-конструктор, на военном заводе я работала. А тоже вот, начальству не угодила, на митинги ходила, Ельцина и кто за него критиковала — меня и сократили. Не посмотрели на то, что сын в Чечне погиб, мужа убили…

— Да-а… — только и смогла сказать Марийка. Вот и она, возьмись только правду и защиту искать… На кого ей опереться? Кто ее защитит, в свидетели пойдет, поддержит?

Женщина словно прочитала ее мысли.

— Марийка, хочешь я тебе совет дам? Раз уж нас случай свел, открылись мы друг другу.

— Какой совет, Татьяна Николаевна?

— Не ходи ты в милицию, не позорься. Все против тебя обернется, уж я пожила, знаю. Лучше деньги с них возьми.

И тембр решительного, враз окрепшего голоса Татьяны Николаевны, и то, с какой она силой и убежденностью говорила, не ускользнуло от профессионального внимания Марийки. Даже сейчас она не забывала наставлений своих студийных преподавателей — наблюдать жизнь всегда и везде, при любых обстоятельствах! Что бы ни случилось — наблюдайте! — не уставал говорить им, студентам, любимый наставник-артист, известнейший Владимир Иосифович…

«Как эта женщина точно выражает свои мысли! — думала Марийка, невольно любуясь Татьяной. — И жесты у нее естественны и красивы, и руки очень «говорящие», их ничему не надо учить, они сами все делают и прекрасно дополняют речь. Бог ты мой, сколько они, студенты, бились в свое время на занятиях именно с руками! А тут — само совершенство, пластика, выразительность. И взгляд, его не забудешь — в нем те несказанные, но такие понятные и верные слова».

А Татьяна напористо развивала свою мысль:

— Но действовать надо сегодня, сейчас! Упустишь момент — ничего потом не докажешь, поезд уйдет.

— Но что делать-то, Татьяна Николаевна? Вы же сами говорите: в милицию не ходи. Мне и самой стыдно… ужасно!

Татьяна подумала.

— Слушай-ка, дочка. Твоя мать далеко живет?

— Далеко. В Камышловке, за Свердловском.

— А здесь, в городе, она была когда-нибудь?

— Да, однажды приезжала меня проведать.

— А в театре ее видели? Подружки твои?

— Нет. Она стеснительная, неконтактная. На спектакле была, «Кошкин дом» смотрела.

— Так. Хорошо. — Татьяна о чем-то напряженно думала. — Давай дело в долгий ящик не откладывать, дочка. Пошли!

— Куда?

— А к мужикам этим. Скажем, что я твоя мать, приехала в гости, а тут такая беда.

— Но… Татьяна Николаевна…

— А чего Татьяна Николаевна? Я уже сорок один год Татьяна Николаевна. Крестной твоей стану, поняла? Сынок у меня крестный есть, теперь и дочка будет. А мы там не будем особо распространяться, родная я тебе или крестная, или тетка с улицы, поняла? Главное — дело сделать. Получить с этих кобелей надо как следует. Ничего, с них не убудет и на три миллиона, и на пять.

— Пять миллионов рублей? — Марийка судорожно глотнула голодную слюну — даже от звука этой суммы у нее закружилась голова. С ума можно сойти!

— А что? Наша женская честь дороже. Ей, если хочешь знать, вообще цены нет. Ладно, пошли! — Татьяна решительно поднялась. — Делать надо сегодня же, это точно! Ты знаешь, где они работают?

— Нет. Знаю, что наши спонсоры, а где работают… Но можно у Анны Никитичны спросить, она знает.

— Вот и спросим. Найдем! — Татьяна потянула Марийку за собой, и та подчинилась. Татьяна Николаевна права: если действовать — то сегодня. Завтра-послезавтра спонсоры что-нибудь придумают, Анна Никитична им поможет, неизвестно еще, как поведут себя Яна с Катей, время многое может изменить. А сегодня они еще не пришли в себя, сегодня еще что-то, пожалуй, можно решить.

Марийка охотно шла рядом с Татьяной (это Бог ее послал, надо послушать), держа ее под руку, слушая распевную и неторопливую речь. На душе у девушки с каждым шагом становилось все спокойнее, росла уверенность в том, что она поступила правильно.

Анна Никитична была еще дома. Марийку с Татьяной встретила настороженно, но внешне приветливо, даже с улыбкой. Она успела уже прибраться в доме, во всяком случае, здесь, на первом этаже, ничто теперь не напоминало о ночной оргии — все выглядело в гостиной чинно и вполне пристойно.

— Марийка?! — Анна Никитична сделала несколько удивленные глаза. — Вот хорошо, что ты вернулась, мне нужно с тобой поговорить. А это кто с тобой? Прошу вас, проходите.

Татьяна спокойно вошла в дом, поставила в прихожей на полированный столик с телефоном свою сумку, скинула сапоги. На приглашение хозяйки ответила сдержанным кивком, в котором чувствовалось достоинство, прошла в гостиную, села в кресло.

— Я мать Марии, — сказала она веско. — Приехала вот погостить, дочку проведать, и у самого порога узнаю новость…

— Какую? — нейтрально спросила Анна Никитична, хотя сразу поняла, что эта женщина все уже знает. И еще она поняла, что с «матерью» Марийки ей предстоит тяжкий и жестокий бой.

— А новость тебе хорошо известна, — Татьяна решила не церемониться с хозяйкой притона. — Анна Никитична тебя зовут?.. Так вот, Нюра. Буду говорить тебе прямо. Ты ненамного старше меня, да даже и не в этом дело… Буду говорить тебе то, что решила.

— Конечно, говорите, — вежливо отвечала Анна Никитична, пропуская мимо ушей грубое «ты», «Нюра» и все остальные речевые нюансы и манеру поведения гостьи. — Я думаю, за тем вы и пришли.

— Да, я пришла за тем, чтобы защитить свою дочку от кобелей и насильников. А также спросить с тех, кто им помогает, то есть, с тебя, сводницы.

— Но простите… Татьяна Николаевна… э-э… Мария достаточно взрослый человек… самостоятельная девушка, чтобы решать такие вопросы — где ей провести время.

— Для матери дети всегда маленькие и неразумные! — перебила Татьяна, и в голосе ее зазвучала медь. — И мы с тобой, как взрослые люди, должны это помнить, и им, — она ткнула пальцем в сторону молчаливо сидящей Марийки, — внушать правильные вещи. А ты что тут вытворяешь? — Она выразительно, с нужной паузой оглядела гостиную, пышный ковер под ногами, и по ее взгляду Анна Никитична поняла, что Марийка рассказала «матери» все в подробностях. — Ты что вытворяешь? — грозно спросила Татьяна. — Старая баба, а с молодыми такое выделываешь! Тьфу! Как тебе только не стыдно?!

Анна Никитична не растерялась, взвилась.

— Послушайте, вы! Мать! Выбирайте выражения, не позорьте меня при девчонке! Нам с ней, может быть, еще придется работать. Врывается, понимаешь, в чужой дом, оскорбляет!.. Да я сейчас в милицию позвоню, я вам покажу, как вести себя с порядочной женщиной!

Татьяна усмехнулась.

— Это ты-то порядочная? Молчала бы уж! И в милицию ты, Нюра, звонить не будешь. Это я буду теперь во все колокола тут звонить, выведу тебя и этих кобелей, которые над моей дочкой надругались, на чистую воду! Пересажаю всех!.. Ишь, устроила тут кордебалет с распутством, неразумных девчонок с истинного пути совращает!

— Да кто их совращает, господи! — взмолилась и заметно струсила Анна Никитична. — Ну, пригласила коллег на вечеринку, выпили… Они сами уже взрослые люди, больше нас с вами понимают.

— Не темни, Нюра, я все знаю. Все, поняла?! И как мою крестную дочку тут насиловали все вместе, и как ты тут с ними кувыркалась, а потом деньги предлагала. Я нынче же сестре, Шуре, телеграмму отобью, она тут же примчится с мужем… Да они, когда узнают, всех вас тут перестреляют. Муж у нее знаешь кто? Они от твоего гадюшника камня на камне не оставят.

Пальцы Анны Никитичны (она сидела напротив Татьяны, в глубоком и мягком кресле) забегали по складкам халата, затеребили высокий, подпирающий шею ворот. Взволнованно откашлявшись, она спросила:

— Татьяна Николаевна, я все понимаю… Но что же теперь делать? Мужчины в отчаянии, девочки тоже, я себе места не нахожу. Никто же не думал, что так получится. Все веселились, выпивали… Знаете, мужчины у нас культурные, состоятельные, они готовы компенсировать моральные потери… мы говорили уже на эту тему с Марийкой. Правда ведь, Марийка? Что ты сидишь, как воды в рот набрала? Тебя это в первую очередь касается, речь же и о работе в театре идет.

Марийка, не поднимая головы, пожала плечами, промолчала.

Татьяна направилась к телефону, говоря на ходу:

— Хватит нас уговаривать. Где эти твои культурные да состоятельные работают? Давай мне номера телефонов, адреса, фамилии.

Анна Никитична подхватилась вихрем, набрала номер, приговаривая при этом: «Я сама… Чего вы так разволновались? Люди и не о таких делах договариваются. Сейчас я свяжу вас с Антоном Михайловичем…»

— Антон Михайлович? Это Анна Никитична. Да-да, по поводу нашей знакомой… Я понимаю, никаких имен… Дело в том, что у меня сейчас она и ее мать, как раз приехала в гости. В общем, извините за беспокойство, но они очень решительно настроены. Очень! Мама ее… Да, я говорила про деньги…

Татьяна вырвала у Анны Никитичны трубку.

— Алло! Как вас там, Антон Михайлович?.. Это мать Марийки. Неужели вы думаете, что каких-то два миллиона «деревянных» спасут вас и вашего дружка от тюрьмы? Вы совершили мерзкое преступление, надругались над моей дочерью, она мне крестная, неродная, но если я вызову сюда Александру с мужем… вас всех уничтожат, понятно? Ее отец разговаривать с вами будет по-другому…

— Татьяна Николаевна… простите… — Голос Городецкого заметно дрожал. — Получилось все так нелепо, мы все, в том числе и Мария, выпили лишнего, потеряли контроль над собой. И никто толком теперь не скажет, что же именно случилось, понимаете? А оговорить человека, тем более, женщине — раз плюнуть, я это прекрасно понимаю. Но надо же во всех ситуациях оставаться людьми, мы живем в цивилизованном обществе и давайте вопросы решать цивилизованно. Тем более, что мы с другом не снимаем с себя никакой вины и готовы компенсировать… В конце концов, пять миллионов рублей даже в наше время что-то значат, не так ли?

— Да за то преступление, которое вы совершили со своим другом, не имею чести его знать, и десять миллионов не деньги. — Анна Никитична при этих словах невольно ахнула, а у Марийки вытянулось от волнения лицо. — Свобода и жизнь дороже. Вы меня хорошо понимаете? Я сегодня же, сейчас, отправляюсь на почту, вызываю телеграммой Шуру с мужем, он приедет не один, это ясно, и вам с вашим другом несдобровать…

— Не торопитесь, прошу вас! — стал умолять Городецкий. — Все можно поправить. Вы подумайте и о вашей крестной дочери, Татьяна Николаевна, обо всем, что за этим может последовать. Мы все виноваты, в большей или меньшей мере. Но неужели деньги ничего не значат для юной особы? Она ведь нуждается, я знаю. И те десять миллионов, которые вы назвали… что ж, пусть сегодня это будет аванс, моральная, так сказать, компенсация. А?

— Подождите у телефона. — Татьяна прикрыла трубку рукой, глянула на Марийку. Ту от всего происходящего трясло.

— Десять миллионов, дочка. Аванс. Простишь?

— Крестная, ради Бога!.. Я… не знаю! — У Марийки не попадал от волнения зуб на зуб.

Татьяна хмыкнула, строго сказала в трубку:

— Часа два вам хватит, Антон?.. Хорошо, давайте после обеда, в половине третьего. Встретимся на главпочтамте. Аванс привезете полностью. Об остальных поговорим потом. Не вздумайте выкинуть какой-нибудь фокус. С нами будут мужчины, меры безопасности я приму, имейте это в виду.

— Какой «фокус», Татьяна Николаевна?! О чем вы говорите? Все будет, как договорились, не волнуйтесь, — голос Городецкого все еще дрожал. Ему совсем не нужен был этот конфликт — он мог спутать все его планы, создать «Мечте» ненужную репутацию (да и ему лично). И вообще, тут дело пахло судом, сроком. Феликс вроде бы со смешком отнесся ко всему этому, а напрасно. Напрасно!

— В половине третьего! — напомнила еще раз Татьяна и положила трубку. — Все, Марийка, пошли! Впрочем, погоди, я ребятам сразу позвоню, чтобы приехали к главпочтамту.

Она, мельком глянув на мертво стоящую Анну Никитичну, набрала свой домашний номер, сказала:

— Андрюша, это я. Ты вот что, сынок: собери всех наших ребят, и к половине третьего подъезжайте на главпочтамт. Понял?

— Каких ребят? О чем вы говорите? — недоумевал на том конце провода Петушок, но Татьяна, посильнее прижав трубку к уху, повторила:

— В половине третьего. Юра с Костей пусть на машине подъедут, Семена с Володей можно позвать, они ребята крепкие… А ты сиди дома, не отлучайся, я скоро приеду. Понял?

…Едва Татьяна с Марийкой вышли, Анна Никитична тут же набрала номер Городецкого.

— Антон Михайлович, это я, Никитична. Слушайте, вы сейчас с этой говорили, с крестной Марии… Очень опасная женщина, я вам скажу! Очень! Злющая баба, от нее всего можно ожидать. И лучше действительно от них откупиться. И родни у них тут, в городе, как я поняла, полно. Звонила она сейчас какому-то Андрею, целую банду велела собрать. Так что вы там, на главпочте-то, поосторожней.

— Понял, спасибо, — буркнул Городецкий и швырнул с досадой трубку. Действительно, погуляли они с Феликсом, нечего сказать! Он как услышит, что еще на десять «лимонов» их накололи, с ума сойдет. И вообще, чего доброго, взбеленится, парней с собой притащит на разборку. А там — жутко представить, что может получиться. Нет, лучше Дерикоту ничего этого не говорить, сказать, мол, актерка согласна на пару «лимонов»… М-да, значит, ему, Городецкому, придется выложить… девять! И придется выложить.

Антон Михайлович снова взялся за телефон.

— Феликс, привет! Ну, как ты? Спать хочешь?.. Ну-ну, выспишься. Слушай, являлась снова к Анне Никитичне Мария эта. Договорились на пару «лимонов». Я заплачу, а ты потом отдашь, идет?

— Отдам. Но она об этом еще пожалеет, — рявкнул Дерикот.

— Ну ладно, это потом, потом, я постараюсь компенсировать. — Городецкий чувствовал себя главным виновником всего происшедшего: ведь именно он организовал вечеринку, позвал Феликса, а теперь…

— Да пошел ты со своей компенсацией! — в сердцах проговорил Дерикот, и Городецкий знал, что «лимон» он не отдаст, значит, ему нужно будет выкладывать все деньги. Да еще иметь в виду и свое обещание.

«Да, надо бы этой актерке как-нибудь потом заткнуть рот, — раздраженно думал Городецкий, ожидая главного бухгалтера, которую он вызвал через секретаря. — А то, чего доброго, еще за миллионами припрется. Крестная эта мамаша ее настропалит и — будьте здоровы, Антон Михайлович, выполняйте свое обещание!»

Главбух, тучная низкорослая дама с лицом, которое невозможно запомнить и описать, выслушала распоряжение Городецкого — десять миллионов наличными, срочно, к двум часам! — молча и бесстрастно. Шеф «Мечты» и раньше брал деньги, правда, не в таких крупных суммах, и никогда потом за них не отчитывался. Но все в офисе знали: деньги шли на дело, на пользу акционерному обществу. Бухгалтер уронила послушное, тихое: «Хорошо, Антон Михайлович», — и ушла.

«Хрен с ними, с этими миллионами, — расстроенно, конечно, думал Городецкий, поглядывая на часы. — Акционеры еще принесут, накрутим мы эти десять «лимонов». Главное, не поднимать сейчас шума, не привлекать к себе внимания. Слиняю из России, тогда пусть шумят сколько угодно…»

…К главпочтамту он приехал в сопровождении одного лишь Лукашина, да и тому велел сидеть в машине, в зал не заходить.

Марийка и Татьяна ждали его в самом центре зала, за полированным овальным столом. В двух шагах прогуливался рослый, спортивного вида парень, поблизости, за соседним столом, ошивались еще трое. И вообще, в зале слонялись какие-то подозрительные типы.

«Правильно я поступил, что привез деньги, — успокаивал себя Городецкий. — И затевать здесь, в зале, что-нибудь ни в коем случае нельзя. Это же стрельба, кровь…»

Наверно, его мысли изменились бы, если бы он знал, что возле стола прохаживался один лишь беглый солдат российской армии, дезертир Андрей Петушок, а все остальные молодые люди — просто клиенты главпочтамта.

Городецкий сел к столу, положил на столешницу полиэтиленовый пакет с твердыми пачками денег. Сказал, глядя на Татьяну:

— Дороговато берете за банальную вечеринку, мадам, — глаза его излучали ярость.

— Свобода дороже, Антон Михайлович, — спокойно парировала Татьяна. — Наука вам впредь. Здесь — как мы договорились?

— Конечно. Имеете дело с порядочными людьми. Пересчитывать будете? Или как?

— Поверим. Позвоним, если что не так.

— Понял. Значит?..

— Остальные потом, как соберете. Пока что можете спать спокойно. До следующей вечеринки.

— А вы дама не без юмора.

— Лучше бы нам с вами шутить по другому поводу, Антон Михайлович, — Татьяна придвинула к себе пакет, встала. Рядом с нею вырос тот, спортивного вида парень, а те, что за столом, внимательно смотрели в их сторону.

Городецкий сухо попрощался со всеми сразу рассеянным кивком головы и пошел к выходу — дело было сделано.

Глава двенадцатая

Сломанные ребра заживали плохо, и Дорош почти полтора месяца провалялся в постели. В милицию он обращаться не стал. Врачу «Скорой помощи», которую вызвала жена, Людмила, сказал, что подвернулась нога, он упал и кубарем покатился по каменным ступеням лестничного марша. Врач, молодой, с сонными глазами человек, глянул на Дороша с подозрением, но никакой активности проявлять не стал. Сказал, что завтра надо будет явиться в поликлинику по месту жительства, на рентген, помог остановить кровь, текшую из носа, и был таков.

В поликлинике предварительный диагноз подтвердился. В двух ребрах оказались трещины, они доставляли Дорошу мучительную боль, но ложиться в стационар он не захотел. Людмила была медиком, врачом-педиатром, необходимую ему помощь она, разумеется, оказывала грамотно, по науке, и он чувствовал себя дома достаточно комфортно.

Зимние эти месяцы Дорош посвятил книгам и телевизору, да потихоньку тренировал мышцы рук. С обидчиками своими он решил расправиться не торопясь, продуманно, главное, без следов. Он знал, как это делается.

Прежде всего надо было дать понять своим врагам, что он сломлен и ничего предпринимать не собирается. Дорош не сомневался в том, что его судьбой и умонастроениями обязательно поинтересуются, прекрасно знают, что он сейчас дома, «зализывает бока». И что вполне возможно, вынашивает план мести. Конечно, пока он дома, информацию о нем можно было получить только через жену, и Дорош эту информацию давал. Людмила рассказывала, что у нее на работе, в детской поликлинике, здоровьем мужа время от времени интересуется некая Дора Григорьевна, заместитель главного врача. Вообще-то, Дора Григорьевна и раньше интересовалась его самочувствием, особенно когда Дорош вернулся домой после лечения в Ташкентском госпитале и долечивался уже здесь, в Придонске. Это, разумеется, мог быть и чисто профессиональный, и человеческий интерес: как-никак Людмила работала в медицинском коллективе, где все друг о друге знали. И скрыть тот факт, что муж был в Афганистане, получил серьезное ранение, было нельзя. Да и к чему было скрывать?

Не стала Людмила утаивать от сослуживцев и того, что муж ушел из госбезопасности «по состоянию здоровья», а тут приключилась с ним новая беда — упал и сильно расшибся. На работе Людмиле сочувствовали — что же это, в самом деле, так не везет ее мужу? Впрочем, раненый человек, мог в какой-то момент потерять контроль над собой, не туда поставил ногу, вот и упал. Дора Григорьевна, которая выслушала однажды рассказ'Людмилы Дорош, давала потом хорошие врачебные советы и спрашивала при случае — как, мол, идет лечение?

Дорош внимательно слушал рассказы жены. Безусловно, заместитель главврача поликлиники могла интересоваться самочувствием мужа одной из сотрудниц и просто так, но он все же чувствовал ее повышенный интерес к себе, уточнял вопросы, которые задавала Дора Григорьевна Людмиле, выспрашивал даже об интонациях и подробностях их бесед. Жена недоумевала, иронично посмеивалась, привыкшая к профессиональной подозрительности мужа (все, что ли, чекисты такие?), но рассказывала все точно и вела себя с Дорой Григорьевной так, как он ей советовал. Зам. главного врача вполне могла быть для недругов Дороша хорошим, естественным информатором, он допускал эту мысль, кажется, не ошибался в своих предположениях и давал по этому каналу нужную для себя информацию. А суть ее заключалась в следующем: да, он, Дорош, вынужден был уйти из госбезопасности и по состоянию здоровья, и по политическим мотивам; да, с начальством не сработался, чего греха таить, времена и люди изменились. Да, он кое на кого обижен, но счеты сводить не собирается, ну их всех к черту. Дает еще себя знать ранение, голова часто болит, нервы задеты осколками гранаты, а тут еще упал… После выздоровления собирается искать работу, надо бы найти что-нибудь спокойное. Может быть, охранником в какой-нибудь офис или даже сторожем в поликлинику, где трудится Людмила — там сторож требуется. А почему бы и не сторожем? Деньги платят приличные, день дома, а ночь как-нибудь можно и перекантоваться. К тому же, денег им с Людмилой много не надо, детей у них нет, а зарплаты для двоих вполне хватит, запросы у них скромные.

Людмила все это при случае охотно рассказывала в поликлинике; кому было интересно — слушали. Слушала и Дора Григорьевна, одобрительно кивала высокой белой шапочкой: да, правильно, жизнь сейчас такая, что надо просто выжить, тут не до жиру. Полнокровная и активная жизнь — это, увы, для сильных и здоровых людей, тут ничего не поделаешь, надо с этим обстоятельством смириться. Проиграл — покорись, постарайся глянуть на жизнь философски, и спокойно живи дальше. Ибо смысл жизни — в самой жизни. Так говорил гениальный писатель двадцатого века Лев Толстой, Дора Григорьевна читала эти его слова и даже выписала их себе в записную книжечку.

Дорош, расспрашивая жену обо всем, что происходило у них в поликлинике, хмыкал, посмеиваясь в душе. Даже Людмила не догадывалась о той скрытой хитроумной игре, которую он вел с ее помощью. Он исподволь внушал жене, а через нее еще кому-то, что покорился судьбе, признал свое полное поражение по всем фронтам, лег на дно и махнул на все рукой. И постепенно создал-таки о себе мнение (имидж, как говорят сегодня) пораженца. Даже Людмила внутренне встревожилась, — состояние внешней депрессии мужа ее очень обеспокоило. Как он будет жить дальше с таким настроением и мыслями? Они ведь еще довольно молоды, надо еще работать, зарабатывать пенсию!..

Но она откладывала на потом все эти неприятные для Анатолия разговоры: поправится — тогда и поговорят. И как-нибудь, при случае, поведет мужа к психотерапевту, попросит его, даже настоит на курсе лечения.

А Дорош ни в каких психотерапевтах не нуждался.

Поднявшись с постели, он ежедневно прогуливался возле дома, делал по утрам на свежем воздухе зарядку, потом стал бывать в городском лесопарке, благо он был неподалеку от их жилого массива и звался «Березовая роща». А еще через пару недель взялся бегать на маленьком стадионе, который в свое время построил в микрорайоне один из придонских заводов для своих рабочих. Дорош снова чувствовал себя здоровым человеком — силы и бодрость вернулись к нему, и он радовался этому обстоятельству больше всего. Опять можно было работать с гантелями и эспандером, заниматься спортом.

…Слегка загримировавшись, изменив внешность (он приклеивал усы и надевал очки с простыми стеклами), Дорош несколько дней кряду прохаживался возле старинного четырехэтажного здания в центре Придонска, где размещался офис «Мечты», или сидел в кафе напротив, через дорогу, выслеживая нужных ему людей. Надо сказать, что место у офиса очень оживленное, наблюдать здесь сложно, и самому было легко засветиться.

Нужные люди не появлялись. Впрочем, на быстрый успех Дорош и не рассчитывал. Вряд ли Городецкий и его приятель-покровитель Каменцев поручили избиение людям, которые на виду. С другой стороны, эти люди были в масках, поди, догадайся, кто ты такой!

Кажется, и нынешний день прошел впустую: никто из тех, кто мог бы обратить на себя внимание Дороша, не появился возле офиса. Он собрался уже уходить из кафе, где просидел довольно долго за немудреным завтраком. Людмиле он скажет, что ходил по поводу работы. Анатолий действительно договаривался об этом в одной фирме — единственном в городе частном сыскном бюро. И кажется, шеф этого бюро, бывший сотрудник милиции Виктор Бобров отнесся к нему вполне благосклонно и попросил зайти через не-делю-полторы. Видимо, Бобров хотел за это время проверить послужной список Дороша, сориентироваться. Что ж, пусть проверяет, а он пока займется своими делами.

Из высоких стеклянных дверей офиса вышел человек в черной кожаной куртке, в кепке, надвинутой на лоб, в высоких армейских ботинках. Именно эти ботинки Дорош увидел прежде всего — такими его охаживали по ребрам, когда он уже лежал на земле и видел их у самого лица.

Дорош напряг зрение. Человек спокойно стоял на крыльце, курил. Это был молодой, крепкого телосложения мужчина лет тридцати — широкоплечий, коренастый, с неторопливыми, казалось даже, медлительными движениями. Но это было первое, обманчивое впечатление, и в следующую минуту Дорош убедился в этом: к зданию подкатил мышиного цвета, с никелированными бамперами новенький «БМВ», из него вышел Городецкий, и человек на крыльце в мгновение ока сбежал по крутым гранитным ступеням вниз, к машине, распахнул дверцу, а потом шел за спиной шефа, профессионально быстро поглядывая вверх и по сторонам.

«Ну вот, один, кажется, есть», — спокойно подумал Дорош. Расчет его оказался правильным — тех, кто его покалечил, надо было искать в «Мечте».

Примерно через час, этот, в армейских ботинках, снова вышел на крыльцо с другим человеком — повыше ростом и со шрамом на щеке. Дорош был поблизости, стоял с газетой в руке, делал вид, что кого-то терпеливо ждет. «Это второй!» — екнуло у него сердце. Да, похоже, что именно этот человек в «варенке» суетился тогда, возле «мусорки», сбоку дерущихся. Вполне может быть, что он у нападавших за старшего, руководил избиением. У него весьма характерные, просто бросающиеся в глаза жесты — резкие, экономные, все какие-то из углов. Никто из четверых не произнес тогда ни звука, невозможно, конечно, проверить, сравнить голоса, но Дороша это волновало теперь мало — он знал, как развязать язык любому из этих охранников-головорезов.

Оба они сели в «БМВ», покатили куда-то, с места взяв бешеную скорость, так, что колеса взвизгнули, а Дорош, послонявшись в сторонке, выждав время, подошел к крыльцу здания. Спросил у одного из дремавших в машине водителей:

— Земляк, не видел случайно, ребята на сером «БМВ» давно уехали? Понимаешь, мне назначили к одиннадцати, а я пока с Левого берега добрался…

— Васек, что ли? — полюбопытствовал водитель, высовывая кудрявую голову в раскрытое окно «Волги».

— Ну.

— Да они с Лукашиным, начальником охраны Городецкого, поскакали куда-то. Ты Лукашина знаешь?

— Это который со шрамом на щеке?

— Ага. Уехали они, оба. Минут пять-шесть назад. Подожди, может, скоро вернутся. Они тут целый день туда-сюда раскатывают.

— Нет, ждать мне некогда. Я позвоню. Мне еще в одно место надо поспеть.

— Работу, что ли, пообещали?

— Да вроде того. Если в зарплате сойдемся. Чтобы и бабки были ничего, и не очень пыльно. Соображаешь?

— Чего тут не сообразить?! — Шофер потянулся, зевнул. — Сам в свое время бегал.

— Ты тоже у Городецкого служишь?

— Не-е… Тут ведь несколько контор. Я на товарной бирже. Своего шефа жду.

— Ну жди. Пока. Васька я потом найду.

— Будь здоров!

Дорош не торопясь пошел прочь от здания.

Итак, двоих он видел в лицо, знает, где они обретаются. Нетрудно будет теперь найти и остальных, эти тоже где-нибудь здесь, поблизости. Хотя для «операции» могли нанять людей со стороны, знакомых.

Ничего, разберемся, думал Дорош. Стоит только «поговорить» с одним из них. В руках у него, Дороша, заговорит и этот, свирепого вида, Васек, и сам Лукашин — надо будет хорошенько попросить их назвать имена остальных…

Глава тринадцатая

Городская биржа труда носила романтичное название «ЯРМАРКА ВАКАНСИЙ». Впрочем, романтика для Татьяны улетучилась с первых же ее шагов по длинному, в громадных витражах фойе одного из Дворцов культуры, которое биржа сняла в аренду — работы для бывшего инженера-конструктора военного завода не было.

Татьяна передвигалась среди сотен растерянных и мрачных людей как во сне, подходила то к одному столу, то к другому, беседовала с представителями фирм, инспекторами биржи, читала планшеты и развешанные на стенах объявления, жадно вслушивалась в разговоры, стихийно возникающие то там то тут, делала попытки предложить свои услуги акционерным обществам и товариществам, но все ее старания ни к чему не приводили. Конструировали «Грады» и гранатометы и производили их только на одном заводе в Придонске…

Она вдруг ощутила всей кожей, поняла, какое это унизительное для человека место — биржа, рынок труда, где тебя рассматривают и оценивают респектабельные, хорошо одетые молодые господинчики и надушенные дамы, а потом уже небрежно спрашивают документы, берут их с равнодушными, отсутствующими лицами, нехотя листают и тут же подают назад. Это было убийственно тяжело переносить! Никогда прежде Татьяна не задумывалась о том, что может оказаться в такой вот ситуации, что ее, как лошадь на базаре, будут разглядывать, что-то про себя прикидывать вот эти бесстрастные работодатели, что она вообще может стать никому не нужной. Худо-бедно жили при социализме, но тот строй гарантировал ей работу. Теперь же времена другие, и она, может быть, только сейчас по-настоящему поняла, что потеряла вместе с этими сотнями, тысячами слоняющихся от стола к столу людей, в основном женщин, примерно одинакового с нею возраста. Правда, много было и молодых, но у них, судя по всему, дела по трудоустройству шли успешнее — с молодыми охотнее и заинтересованнее говорили, им что-то обещали, обнадеживали, давали номера телефонов, предлагали звонить. Татьяну же почти у всех столов хоть и встречали вежливо, но уже с первых фраз она понимала, что разговор с представителем фирмы или завода для нее бесперспективен.

С каждым часом пребывания на бирже Татьяна все больше мрачнела, настроение ее ухудшалось. Собираясь сюда по совету Глухова, она была почти уверена, что найдет работу в тот же день — ведь она была опытным, хорошим инженером-конструхтором! Но увы, нужны были бухгалтеры, юристы, охранники для офисов, журналисты для пресс-центров, программисты для работы на импортных компьютерах, музыканты для какого-то ресторана, рабочие сцены в драм-театр, уборщицы, водители большегрузных машин, слесари-сантехники… Конструкторы военной техники на бирже не требовались.

У одного из столов с Татьяной заговорил было пухленький, в сером костюме-тройке господинчик с золотой массивной печаткой на безымянном пальце, но уже после двух-трех вопросов его интерес к ней явно угас, и он с каким-то французским прононсом сказал: «Нет, вы моему шефу не подойдете. Я его вкус знаю».

Татьяна вспылила, наговорила этому пухленькому дерзостей — мол, вы специалиста ищете или женщину для постели? Ее гневная тирада, однако, результата никакого не дала, пухленький господинчик поднялся из-за стола и отошел к открытой форточке покурить, а она поплелась восвояси, понимая, что сделала серьезную ошибку — за нею теперь может тянуться репутация скандалистки.

Она остановилась у большого зеркала, укрепленного в простенке, критически оглядела себя. На нее смотрела хоть и симпатичная, но явно издерганная, нервная дама в допотопном синем пальто с потертой норкой, в дешевых сапогах, с сумкой на локте. Косметики на ней почти не было, губы она мазнула небрежно, на ходу, фиолетовой какой-то помадой, придавшей губам да и всему лицу синюшный, нездоровый оттенок. Конечно, кому нужна эта старая баба? Одного вида испугаешься. Пухленький прав. Никто тут всерьез не станет ее воспринимать и слушать, вникать в семейные несчастья — рассчитывать на жалость здесь нечего. На «Ярмарке» покажи товар лицом — опыт, внешность, фигуру, обаяние, молодость… Но где теперь ее взять? Конечно, опыта ей не занимать, по работе Глухов никогда не делал ей замечаний, наоборот, только хвалил. Инженер Морозова много лет ходила в передовиках, ну а все остальное? Она сама не заметила, как перестала следить за собой, превратилась пусть и не в старуху, но и элегантной ее не назовешь.

Выбрав укромный уголок под лестничной площадкой, Татьяна села в пустующее кресло, закурила. Пристрастилась к куреву после смерти Алексея, сигареты немного ее успокаивали. Раздумывала над ситуацией, искала выход. Что же делать? Во-первых, нет спроса на ее специальность, во-вторых, она не нравится работодателям чисто внешне. Прийти сюда разодетой и накрашенной? Вести себя как двадцатилетние эти пройдохи — многообещающе улыбаться, садясь, повыше задирать юбку на коленях, всеми силами стремиться понравиться какому-нибудь предполагаемому шефу? Бог ты мой, до чего можно дожить, до какого унижения! Понятно, при другом жизненном раскладе она, наверное, так бы и поступила — внешность свою, как и всякая женщина, Татьяна умела преображать. Но сейчас, когда кошки на душе скребут, когда не стало Ванечки и Алексея, когда все у нее в жизни рухнуло — какой к черту может быть разговор о макияже и ажурных чулках?!

— Ну что, подруга, тоже на мели? — услышала Татьяна низкий женский голос и обернулась. В полумраке своеобразной «курилки» она только сейчас разглядела броскую, хорошо одетую женщину, держащую в длинных ухоженных пальцах дымящуюся сигарету. Женщина смотрела на нее с интересом и сочувствием, хотя и с определенной долей иронии. Возможно, она уже давно обратила внимание на Татьяну, сама толкалась здесь, на бирже, не первый час, и многое увидела. Татьяна же, занятая собой, ни на кого, кроме работодателей, не смотрела — зачем?

— На мели, да, — ответила она с тяжелым вздохом, не собираясь, в общем-то, продолжать разговор. Но женщина как раз желала обратного.

— Я здесь уже раз десять была, с декабря начала ходить, как приехала в Придонск, — сказала она, изящно стряхивая пепел сигареты куда-то за кресло. — Молодых берут, сисястых, с длинными ногами. А нам, старым перечницам, ничего тут не светит, я это уже поняла. Тем более в моем положении. Я — беженка, из Грозного.

— Не такая ты и старая, — просто ответила Татьяна, внимательно глянув на собеседницу и почувствовав в ней родственную душу.

— Бабий век короткий, что поделаешь, — невесело улыбнулась женщина. — Побрякушки вешай не вешай, людей не обманешь.

Она тряхнула головой, крупные ее, золотистого цвета серьги, сверкнули даже в полумраке «курилки», и Татьяна невольно позавидовала их владелице — серьги были одно загляденье.

Женщина перехватила ее взгляд.

— Дешевка это, не смотри. Вид у них, конечно, потрясный, а так… Но надела их специально. И кое-кто клюнул. Но ненадолго. Один фирмач, толстый такой, сразу сказал: «Шеф у меня в годах, таких, как ты, не любит, ты слишком яркая, будешь мешать ему думать…» Вот дурак, а! Ты подумай!

— Я знаю, с кем ты говорила, — отозвалась Татьяна. — В очках такой, с бородкой, да?

— Ага! Он самый. И сам, видно, импотент, и шеф такой же. Я повернулась и пошла. Что с ним говорить? Хотя я и не претендовала на роль любовницы его шефа, но как-то этот фирмач нехорошо на меня посмотрел, совсем не захотел во мне женщину увидеть.

Она протянула Татьяне руку, улыбнулась обезоруживающе- просто:

— Меня Изольдой зовут. А тебя?

Татьяна назвалась.

— …Но меня все почему-то Лизой называют… И мама так звала, и на прежней работе, в Грозном… Тебя-то за что с работы вышибли, а, Тань?

— Формально под сокращение попала. Военный завод, заказы вроде бы сократились. А я думаю за то, что на митинги ходила, начальство критиковала.

— Конечно! Тут и сомневаться нечего. Меня-то по другой причине чеченцы выживали — я в универмаге работала, товароведом — русская. Особенно когда муж бросил. Нашел себе богачку, снюхался с ней, в Москву с ней укатил, что ли. Я одна осталась, детей у нас не было. В девяносто четвертом году, с весны, жизни не стало: каждый день ко мне домой чеченцы являлись: освободи квартиру, уезжай отсюда! Каждый день! Какие нервы выдержат?! Но куда ехать — нигде никого в России родственников не осталось. Вот только здесь, в Придонске, двоюродная тетка… Ну вот. Я весну и лето кое-как протянула, откупалась деньгами, вещи отдавала — лишь бы отстали, надеялась на лучшее. Да и жалко было квартиру! Хоть и небольшая, однокомнатная, но я же ее заработала, не с неба она на меня свалилась за красивые глаза! Ну вот. А к концу декабря наш район бомбить начали. Таня, ты бы видела, какой это кошмар!

— Я видела по телевизору…

— По телевизору — это просто картинка, кино. Сутками не спали, в подвале сидели. Стащили туда самое ценное, кто сколько унести смог… Я в сумки напихала необходимое, да с тем и осталась. Вот, что на мне… Разбили наш дом, сожгли. Потом военные нас всех оттуда, из подвала, выгнали, сказали, чтобы мы не путались у них под ногами, уезжали… И поехала я, куда глаза глядят. К тетке сюда прикатила, в ноги ей упала — не дай пропасть! А она сама, оказывается, вроде беженки: живет с одним дедом в его квартире, без прописки, и брак у них не оформлен. Дед на меня чертом смотрит — чужой я для него человек да и комнату заняла. У них двухкомнатная, тесная… Тетка мне неделю назад и говорит: «Ты бы нашла себе жилье, Лиза, Василий Иванович сердится на меня, ты должна понимать…» Старый хрыч! Невзлюбил меня за что-то. Хоть я и деньги им за постой плачу, и по магазинам бегаю… И здесь, на бирже, второй месяц уже околачиваюсь. Прописки нет, работу не дают. Как узнают, что беженка, без жилья и прописки — так нос в сторону. Словно я не человек. А у меня и денег уже почти не осталось. Еще неделя-другая и хоть в петлю лезь!

У Изольды сами собой потекли слезы, она торопливо стала вытирать их, размазала краску, совсем расстроилась. От красивой и эффектной дамы как-то вмиг ничего не осталось — сидела рядом с Татьяной еще одна несчастная и одинокая, никому не нужная, как и она сама, гражданка, лила искренние слезы, исповедовалась случайному человеку. Может, и она почувствовала в Татьяне родственную душу, а скорее, столько накопилось в сердце отчаяния и боли, что она, наверное, разрыдалась бы на плече у любого, кто проявил к ней хотя бы формальный интерес, захотел выслушать.

Изольда, высморкавшись, немного приведя себя в порядок, стала рассказывать, что ей, да и другим русским людям, особенно женщинам, пришлось пережить в Грозном за последние три года — унижение, насилие, грабежи, издевательства, угрозы убийством… И наконец, явилась российская армия-спасительница, разбила к чертовой матери город, разрушила дома, кров, лишила последнего — жилья.

— Мой сын в Грозном погиб, Лиза! — сказала Татьяна, и столько в ее голосе прозвучало боли и тоски, что все рассказанное Изольдой как бы вдруг и померкло, отодвинулось на второй план, затмило Вселенской Бедой. — Двенадцатого декабря его убили. Девочку-чеченку спасал… Он и тебя, Лиза, и других спасал…

Теперь и Татьяна не выдержала, заплакала. Изольда пересела к ней поближе, обняла, да так они и сидели какое-то время, плача и успокаивая друг друга.

— Я же не знала, Таня! Прости, я не хотела тебя обидеть, — виновато говорила Изольда, заглядывая в лицо Татьяны большущими синими глазами. — И об армии… я понимаю, что сына твоего послали… Господи, да как во всем этом разобраться?! Какая же сволочь все это организовала — разруху, войну, смерти?! Кто все это придумал?!

— Да уж только не мы с тобой, — Татьяна постепенно успокаивалась. — Толстосумы, кто же еще! Да дураки от политики. Все руководить лезут, судьбу страны решать… будь они все прокляты! Жуликов этих поразвелось, бандитов! Я ведь и мужа недавно похоронила, Лиза! Убили его. Машину украли, до сих пор ничего не могу найти, правды добиться. А теперь и с работы выгнали…

Изольда, потрясенная услышанным, долгое время не могла произнести ни слова, лишь с немым глубоким сочувствием смотрела на свою новую знакомую, качала головой. Да-а, Таня, досталось тебе, — красноречиво говорил ее молчаливый сострадающий взгляд. Конечно, она, Изольда, тоже многое потеряла, но эта бедная женщина можно сказать — все! Да за что же им такие испытания?

Татьяна встала.

— Поехали ко мне, Лиза, — решительно сказала она. — Квартира у меня двухкомнатная, живу теперь одна… Места хватит. Правда, сослуживец сына гостит, но это временно. Парень он хороший, разместимся. Что ж тебе, в самом деле, на вокзале, что ли жить? Поехали!

Изольда порывисто схватила руки Татьяны.

— Танюш!.. Родная ты моя! Век тебе буду благодарна. Все, что хочешь для тебя сделаю. Ведь я понимаю — чужие мы, в первый раз видимся…

— Да какие мы чужие, что ты! — нахмурилась Татьяна. — На одной, русской земле живем. Одним воздухом дышим. Правители нас бросили, замордовали… Если мы друг дружке не поможем, то лучше сразу — в гроб! Поодиночке всех нас перещелкают, убьют, как снайперша сына моего, Ванечку, убила. И мы с тобой поодиночке — ничто. А вдвоем все легче, хоть поговорить, душу отвести. Двое — это уже коллектив, а, Лиза?.. Пошли отсюда. Голова у меня что-то разболелась, и вообще. В другой раз придем сюда, в секретарши к пузатым импотентам наниматься. Подкрасимся, приоденемся, юбки с разрезами напялим… — Она натянуто, через силу улыбнулась, заставила улыбнуться и Изольду.

— Мы им еще покажем кузькину мать! — пообещала та, издали погрозив смуглым маленьким кулаком сидящему за столом пухленькому работодателю.

По дороге к дому, в тесноте троллейбусов и автобусов, Татьяна в подробностях рассказала Изольде свою семейную историю. И всю дорогу в синих глазах Изольды стояли слезы.

— Господи, Таня! Такое пережить! Да тут не то что поседеешь… Ты требуй, чтобы искали убийц Алексея, чтобы машину нашли! Этих мерзавцев на площади надо казнить, принародно!

— А за Ванечку, за сына, с кого спросить, Лиза? С кого?

Изольда помолчала, тяжело вздохнула.

— Знаешь, Тань, я слово себе дала: не прощать обид. Столько меня в жизни обижали, издевались!.. С мужем у нас нелады были, потом эти чеченцы… А мужу чем я не нравилась — мужики, они ведь, лесть любят, чтобы их хвалили, восторгались. А чем я могла восторгаться? Пьяница, гуляка, все из дома тащил. Я — в дом, а он — прости, блядям своим нес. Я умных мужиков уважаю, честных. А хамов и дураков ненавижу. Не говоря уже про бандитов и жуликов. Этих я даже за людей не считаю, всех бы их под расстрел пустила. Не жалко. Все равно пользы от них государству никакой. И нам с тобой одно горе. Тань, ты это… если тебе какая помощь нужна будет — я тебе помогу.

— Да какая помощь! — отмахнулась та. — Что ты — милиция, что ли? Я теперь тоже стала ко всяким проходимцам по-другому относиться. Раньше мне преступников, особенно молодых, даже жалко было. Считала, дура, что милиция всегда не права, ни за что людей сажает. А теперь… у меня и у самой мысль такая появилась: если узнаю, кто мужа убил… Ни в какую бы милицию не пошла, купила бы пистолет и…

Татьяна не договорила, задохнулась от гнева и решимости, и Изольда, стоявшая рядом с нею на задней площадке троллейбуса и близко видевшая ее глаза, поняла, что она так бы и сделала.

За эмоциональным, возбужденным разговором женщины не заметили, как доехали до нужной остановки. Пошли потом между домами, все говорили и говорили.

…Андрей Петушок встретил их ласковой улыбкой — открыл дверь квартиры, принял у них обеих пальто. В спортивном костюме Ванечки (Татьяна купила его месяца три назад, собиралась послать сыну), рослый, широкоплечий и с виду громоздкий, он тем не менее двигался легко, свободно, и Татьяна залюбовалась им. Душа ее понемногу отходила.

— Картошку жарил, да, сынок? — ласково спросила она; из кухни доносился дразнящий желудок запах.

— А я чувствовал, что вы скоро придете, Татьяна Николаевна, — сказал парень. — Картошку пожарил, пол протер, пыльно было. Как у вас дела? Нашли работу?

— Нет, — Татьяна сняла сапоги, бросила их в кладовку. — Вот, с Лизой познакомились, такая же горемыка. Кстати, из Грозного, Андрюша, имей в виду.

— Да?! Правда? — переспросил Петушок, и какие-то неясные тени появились на его лице — то ли он был рад этим обстоятельствам, то ли встревожен.

— Вообще-то, она Изольда Михайловна, — продолжала Татьяна. — И безработная, и без квартиры. У нас поживет. Ты не возражаешь, Андрей?

Петушок с улыбкой развел могучими руками:

— Я сам тут гость.

Он стал помогать Татьяне накрывать на стол, носил посуду, расставлял стулья. Изольда с грустным интересом разглядывала квартиру.

— Мы с тобой в спальне жить будем, там как раз две кровати, мы с Алексеем порознь спали, — говорила, суетясь у стола, Татьяна. — А Андрюша у нас тут спит, на диване. И хорошо спит, беззвучно. И Ванечка так же спал. А Алексей — тот храпел…

— Я недолго вас стеснять буду, — включился в разговор и Петушок. — С мамой встретимся, поговорим, решим как быть. Она приедет.

Скоро они сидели за столом, мирно беседовали. Этим разным и недавно совершенно незнакомым людям было на удивление хорошо вместе, они с полуслова понимали друг друга, сочувственно относясь к бедам и несчастьям каждого. Конечно, самой несчастной была Татьяна, хозяйка дома, и Андрей с Изольдой старались как можно меньше напоминать ей о горе, сознательно переводили разговор на другое. Плохо это им удавалось — со стены смотрели на них увеличенные портреты Ванечки и Алексея, они словно бы присутствовали здесь, слышали их разговоры, только молчали.

— Андрюша, ты постарайся все же уладить свои дела, — советовала Татьяна. — Надо будет, когда мама приедет, посоветоваться с кем надо, с военным прокурором, что ли. Может, в другой части отслужить. А потом приезжай сюда, если тебе наш город нравится. Мы с Изольдой тебе невесту подберем, в Придонске много красивых девушек.

— Ладно, приеду, — вполне серьезно обещал Петушок.

В прихожей позвонили. Татьяна пошла открывать — на пороге стоял Игорь.

— Как раз к ужину, сынок, заходи, — пригласила она, широко открывая дверь. — У меня гости, подруга и сослуживец Ванечки.

Игорь однако стал отказываться. Был он хмур, сказал, что зашел ненадолго, спешит — у него есть важный разговор тет-а-тет. Может, ему зайти в другой раз?

— Нет, пришел — давай поговорим, — Татьяна повела Игоря на кухню, плотно прикрыла дверь. Она вдруг почувствовала, что Игорь хочет сказать что-то очень важное.

Они сели к столу. Игорь все никак не мог начать рассказа, явно собирался с духом.

— Крестная, ты только не волнуйся, а выслушай спокойно, — он говорил негромко, вполголоса, не хотел, чтобы его слышали посторонние для него люди в гостиной. — То, что я тебе скажу… В общем, и для меня, и для тебя это очень опасно.

— Говори, сынок! — потребовала не на шутку испуганная Татьяна. — Ты что-то узнал про Алексея?

Игорь кивнул. Но молчал, окончательно собираясь с духом. Как было просто до вчерашнего дня: он ничего не знал. Возил шефа, получал хорошие бабки, помогал при случае Сереге и Вадику разбирать на запчасти чьи-то машины; две из угнанных «тачек» — синие «Жигули» и черную «Волгу» они вдвоем с Бизоном перегнали в Белоруссию, а еще одну, белую, продали чеченцам в Грозный (одного из чеченцев звали Рустам). Конечно, это был преступный бизнес, и он, Игорь, прекрасно это понимал, но лишних вопросов ни себе, ни другим не задавал — знал, на что шел. Смерть Алексея Морозова, отца Ванечки, потрясла Игоря, он потерял покой. Мучился прошедшие сутки, раздумывал всю бессонную ночь. Решал, как быть? Хорошо понимал, что если он все расскажет крестной и об этом узнают Феликс или Бизон — ему просто не жить. И все же пришел…

— Крестная, — глухо сказал он, — мне кажется, я знаю, кто убил дядю Лешу.

— Знаешь?! Кто это? Кто эти сволочи, сынок? — Татьяна вцепилась в руку Игоря, глаза ее сделались белыми.

— Надо сделать по-умному, крестная, — парень испугался ее реакции. — Надо обговорить все спокойно. Это такие люди, что и нас с тобой не пожалеют, если узнают. Для них ничего святого нет. И потом… может быть, я и ошибаюсь. Я просто пришел поговорить с тобой.

— Игорь! Сынок! Я прошу тебя! — Татьяна буквально задыхалась от волнения. — Ничего не бойся. Ты только скажи. Я придумаю, как наказать этих мерзавцев, ты только укажи на них!

Говоря это, Татьяна, к своему удивлению, довольно быстро успокаивалась. В ней вдруг ожил какой-то другой человек — холодный и рассудочный, стремящийся во всем разобраться самостоятельно и пожелавший отомстить. Она внутренне согласилась с этим, вторым в себе человеком, приняла его решение. И мозг ее уже работал в этом направлении — надо только хорошо расспросить Игоря обо всем, узнать у него подробности, если он их знает, убедиться, что это именно те люди, которые убили Алексея, забрали у него машину. Конечно, в эту минуту у Татьяны не было и не могло быть какого-то конкретного плана мести, она лишь страстно, до помутнения разума желала сейчас одного — имен убийц.

— Говори, сынок! — требовательно повторила она. — Кто они? Ты их знаешь?

— Да… кажется. Но все это нужно проверить, убедиться. Это же все так серьезно.

В голосе Игоря звучало теперь сомнение, и она это почувствовала. Он конечно испугался, струсил. Да и как не струсить? Это она, Татьяна, испугала его своим поведением. Он вдруг увидел в ней человека, способного на все. Но хватит ли у нее выдержки, самообладания, холодного рассудка на то, чтобы по справедливости, а главное без лишнего шума и наверняка наказать Бизона и Серегу с Вадиком? Он, Игорь, тоже ведь хочет этого наказания, только надо им с крестной подумать, как это сделать? Но она сейчас в таком состоянии, что… может быть, отложить разговор до следующего раза? Пусть она хоть немного придет в себя, а то, ведь, вскочит сейчас, побежит в милицию или, наоборот, ринется к Бизону, станет кричать и угрожать ему тюрьмой, всеми муками ада, и тот, конечно, сразу догадается, кто настучал, и уже в следующую минуту… Да, от Бизона можно ждать чего угодно: это животное и пушку свою выхватит, не станет раздумывать — купленный по случаю «Макаров» он почти всегда носит с собой… Что же делать? Сказать крестной, что ничего толком не знает, что нужно еще проверить, уточнить — это всего лишь подозрения. Жаль, надо было как-то подготовить крестную к этому известию, рассказать ей постепенно, в два-три приема.

«Ты подонок, Игорек, — сказал ему внутренний голос. — Убили отца твоего школьного друга, мужа твоей крестной матери, и ты еще раздумываешь, что-то выгадываешь…»

— Я пока не знаю имен, — через силу сказал он Татьяне. — Но мне кажется, я видел вашу машину… в одном гараже.

— У кого? Когда? Где этот гараж? Говори, сынок! — Татьяна почти кричала.

— Крестная, я видел… Ну, это все надо проверить, понимаешь? Я поспешил, я еще туда схожу, посмотрю… Пожалуйста, не кричи, крестная! Я не могу так! Это все слишком серьезно. Надо потихоньку сказать милиции, пусть они проверят, что ли…

— Не-ет, в милицию я теперь не пойду! — твердо и решительно произнесла Татьяна. — Я сама с этими людьми справлюсь. Мне только нужно знать, кто они такие, на свою машину посмотреть, а уж ее я узнаю из тысяч!

Игорь окаменел. Он не ожидал такого поворота событий. И даже не предполагал, что крестная может быть такой. Ведь он всегда видел ее мягкой, доброжелательной, уступчивой. А тут — кремень. Железо! Что она может в таком состоянии сделать? Только наломает дров и все. Как она справится с тремя бандитами? Да ее один Бизон в порошок сотрет. Черт, зачем он сказал ей так поспешно? Надо было, действительно, стукнуть в милицию, анонимно…

Парень поднялся, шагнул было к двери, но Татьяна вскочила, загородила ему дорогу, раскинула руки.

— Игореша, сынок, ты не уйдешь отсюда, пока не скажешь, где ты видел нашу машину. Где она? У кого?

— Пусти, крестная. Я пока ничего больше не знаю. Уточню, проверю, потом все скажу. Поклеп на людей возводить, сама знаешь… За это по голове не погладят. Я поторопился, извини.

Игорь стал оттеснять Татьяну, и тогда она громко позвала, крикнула в отчаянии:

— Лиза! Андрей! Идите сюда!

Изольда с Петушком, перепуганные ее призывом, выбежали из комнаты. Увидев здоровенного, воинственно настроенного парня в спортивном костюме, Игорь заметно стушевался, отступил от двери в глубину кухни. Татьяна, понимая его состояние, стала успокаивать:

— Игореша, это хорошие люди, мои гости. Андрей — сослуживец Ванечки, приехал меня проведать, тетя Лиза — теперь у меня живет. А ты нам скажи, сынок, раз ты видел машину — где она? Кто убил Алексея?

Изольда с Петушком переглянулись — так вот тут о чем идет речь!

Андрей стал на всякий случай поближе к Татьяне, демонстративно шевельнул могучими плечами. Сказал сурово:

— Ты вот что, Игорек: знаешь — говори.

— Они убьют и меня, если узнают, что я сказал.

— Мы не из болтливых, — за всех ответил Петушок. — Говори, не трусь. Ты же понимаешь, что этих подонков надо наказать.

— Я видел только вашу машину, крестная, — у Игоря заметно вздрагивали пальцы на руках. — В гараже Сереги, я его знаю, мы у одного человека вместе работаем. Я ничего не знал, случайно увидел. Вернее, меня туда, к ним, послали помогать разбирать двигатель. Серега и Вадик сказали, что отняли ее у одного человека. Он помял у Бизона «мерседес», они стали его бить, он за лопату схватился… Я больше ничего не знаю.

— Бизон — это фамилия? — совсем по-следовательски, строго спросила Татьяна.

— Нет, это кличка. Бизяев его фамилия, зовут Георгий.

— Где живет?

— В Юго-Западном районе. Дома я у него не был, но подвозил во двор, знаю номер квартиры.

— А Серега этот с Вадиком где живут? Где этот гараж?

Игорь рассказал.

— Машина точно наша?

— Ваша. Потому и пришел.

Некоторое время все молчали.

— Ну что же, — Татьяна совсем по-мужски, резко, чиркнула спичкой, закурила. — Мерзавцы эти за все мне ответят, за все! Я им это так не прощу!

— Ты вот что, Игорек, — снова заговорил Петушок. — Покажешь мне этот гараж, где машина, понял? Мы потом подумаем с Татьяной Николаевной…

— Андрюша, сынок, не надо, я сама! — тут же возразила Татьяна.

— Нет, сами вы с этой бандой не справитесь. Это не игрушки, — спокойно возразил Петушок. — Они с вами долго разговаривать не станут.

— Таня, может, все-таки в милицию заявить? — подала несмелый голос Изольда. — Известно же, где машина.

— А милиция и без нас ищет. И пусть ищет, — думая о своем, ответила Татьяна. — А мы сами с ними поговорим. Ты, Лиза, не переживай и не вмешивайся, мы с Андрюшей что-нибудь придумаем, раз он хочет мне помочь.

— Таня, я тебе тоже помогу, ты не думай! — стала горячо говорить Изольда. — Узнать там чего, сходить проверить, проследить. Я это умею, я когда-то помогала милиции, дружинницей была. Мне это нравилось, я даже в милицию собиралась идти работать.

— Ну ладно, Лиза, ладно! — Татьяна глянула на нее с благодарностью. — Ты, главное, не переживай. Тут надо все спокойно делать. Хочешь мне помочь — помоги. Я никого не принуждаю.

Она выбросила окурок сигареты в открытую форточку, подошла к Игорю, глянула ему в глаза.

— Сынок, Игореша, ты же понимаешь, что нельзя этих извергов прощать. За мужа своего я должна им отомстить. Понимаешь?

— Понимаю, — согласным эхом отозвался Игорь. — И я помогу, крестная. Я больше всех знаю.

Глава четырнадцатая

…Марийка ни за что не хотела брать из рук Татьяны с неба свалившиеся миллионы. Стыд по-прежнему жег ее душу, она почти не поднимала глаз на добровольную свою мать-защитницу и этого парня, Андрея, который приехал помогать ей и скромно стоял сейчас рядом, слушая их сбивчивый, деликатный разговор.

— Татьяна Николаевна, но я… вы ведь сами все сделали, — Марийка глазами показывала на пакет с деньгами, который Татьяна настойчиво всовывала ей в руки. — Мне бы это и в голову не пришло.

— Ладно. Давай мы так поступим. — Татьяна щадила чувства девушки. — Во-первых, уберем с глаз долой эти деньги, — она сунула пакет в сумку Марийки. — Во-вторых, поедем ко мне, там обо всем и поговорим. Решили?

Они вышли из здания главпочтамта, взяли такси и минут через десять были на месте.

— Вот здесь мы и живем, заходи, — радушно пригласила Татьяна, открывая дверь и пропуская Марийку первой. — Располагайся, дочка. А ты, Андрюша, раздвинь пока стол, посидим, пообщаемся. И Изольда должна скоро прийти. Это моя квартирантка, — пояснила она Марийке.

Петушок занялся порученным ему делом, улыбнулся ей, Марийке, совсем по-дружески, запросто.

«Кажется, он и Татьяна Николаевна, моя названная крестная, совсем не придают значения тому, что со мной случилось, — с заметным облегчением думала Марийка, отправившись с Татьяной на кухню и занявшись нехитрым женским делом — помогала хозяйке собирать на стол. — Конечно, они славные люди, ринулись выручать меня, совсем незнакомого человека, помогли, как сумели. И, кажется, совсем не осуждают меня, расценили все по-человечески».

Появление в своей жизни Морозовой Марийка в душе восприняла с ликованием — на одного хорошего человека в ее жизни стало больше. Ей действительно повезло, случай (а может, Всевышний?) послал ей в знакомые такую очаровательную женщину, которая не раздумывая предложила ей свою помощь и дружбу, и даже назвала крестной дочкой. Конечно, поступить так может исконно русская женщина, близко принимающая к сердцу чужое горе. И как не ответить ей взаимностью — расположенностью и вниманием? Как не оценить по справедливости и достоинству ее душевный порыв, не понять, что в городе у тебя появился друг и защитник?

В Придонске Марийка жила и работала четвертый год, после окончания Щукинского театрального училища, родных у нее в городе не было, жилось ей несладко. Она, правда, довольно быстро стала в театре одной из лучших актрис, ей поручали главные женские роли, и авторитет ее в коллективе и в прессе был довольно высок, но эта история с вечеринкой… как все обернется? Рука помощи, протянутая Татьяной Николаевной, конечно, оказалась кстати, и она, Марийка, очень благодарна этой женщине, но все же никак не могла избавиться от тревожных и совестливых мыслей. Поначалу, чего греха таить, она заподозрила Морозову в корысти, поразмышляла на эту тему: почему бы, в самом деле, Татьяне Николаевне не подзаработать? Случай вполне подходящий, хотя она никаких условий не ставила и ни на что не намекала. Но в следующую минуту Марийка устыдилась своих мыслей, даже повинилась в душе перед названой крестной, вспомнила, как вела себя Морозова с самых первых минут знакомства, какое искренне-человеческое участие приняла. Как Марийка любовалась этой женщиной и хорошо о ней думала. Да, ничего дурного Татьяна Николаевна не сделала и не сказала, наоборот. В чем ее можно подозревать? Городецкий и Дерикот, эти коты-спонсоры, конечно, постарались бы избавиться от нее, Марийки, с минимальными потерями. Все карты им спутала Татьяна Николаевна, спасибо ей. Вон как лихо все дело повернула. С другой стороны, вся эта история с деньгами попахивает… вымогательством, что ли? Или шантажом? И Марийка хотя и пассивно, но тоже участвовала в нем. С третьей стороны, она сама не хотела скандала в театре, послушалась совета Татьяны Николаевны — ей возместили моральную компенсацию, хотя она в данном случае отказалась от своих законных, юридических прав, закрыла глаза на преступление, на надругательство над собой…

Боже, как все гадко! Как мерзко на душе! И как ей не хочется даже прикасаться к этому пакету с деньгами.

Можно ведь сказать: тебя купили за эти бумажки, поигрались, унизили, бросили кость — ешь! Грызи! Радуйся! Ты взяла деньги, ты за эту сумму продала свое тело. А сумма-то! Ого-го! Да любая проститутка тебе только позавидует. Сколько башлей за одну ноченьку! И ты еще о чем-то думаешь, терзаешься? Дура да и только.

— …Идем, я тебе их фотографии покажу, — Татьяна пригласила Марийку в спальню, где висели в хороших рамках большие снимки ее мужчин — сына и мужа.

Марийка, печальная, стояла перед фотографиями, молчала. Что тут скажешь?

— Не верится даже, что их нет, — тихо говорила Татьяна. — Лягу спать, а сама жду. вот-вот зашуршит ключ в замке — Алеша с работы пришел. А Ванечка не звонил, он тихо так стучал, не хотел отца будить, он у нас рано спать ложился, жаворонок. Слух у меня хороший, я каждый шорох на лестничной площадке слышу…

— Неужели милиция не может найти убийц вашего мужа, Татьяна Николаевна? — Марийка все же разволновалась, спазм давил горло, душил. Ей еще не приходилось так близко, напрямую, встречаться с горем. Знала, что существуют преступления, кого-то грабят и даже убивают, насилуют, но жизнь до сегодняшнего дня оберегала ее. С миром преступников она не сталкивалась. В ее представлении они все выглядели угрюмыми, с низкими лбами дебилов, с лицами, лишенными всякой мысли, вечно пьяными, грязными… А теперь она знает, что эти люди могут выглядеть по-другому — высокообразованными, с прекрасными манерами, умеющими красиво рассуждать, говорить обворожительные комплименты, дарить цветы… бр-р-р-р… Суть-то все равно одна — скотство, цинизм, мерзость. Вот она стоит сейчас рядом с женщиной, чье горе не перескажешь обычными словами, не сыграешь с предельной достоверностью на сцене. Какие надо иметь силы, чтобы пережить гибель самых близких людей и не сойти с ума?! Что может быть страшнее?

— Да ищут, — слабым безнадежным эхом отозвалась Татьяна, вытирая ладонью мокрые щеки. — Я же тебе рассказывала. Голову Алексея нашли, а больше ничего. Люди в зверей превратились, и человеческого языка уже не поймут. Хотя любой зверь такого делать не станет… Ладно, дочка, пойдем в гостиную, вон, кажется, и Лиза пришла, звонят в дверь.

Нет, звонила соседка, попросила консервный нож (свой куда-то запропастился), вернувшись, Татьяна продолжила прерванный разговор:

— Мы должны друг дружке помогать, дочка, иначе нам не выжить. Как прутики на венике нас поодиночке поломают. Я тебе от чистого сердца решила помочь, ты не думай ничего плохого. Вижу: сидишь, ревешь. Значит, обидели человека, и он не знает, как быть. Я понимаю, Марийка, тебе тяжело. Ты не такая, как нынешняя молодежь, я это поняла. И деньги я тебе посоветовала взять, а не таскаться по милициям и судам. Ты тут одна, никто за тебя не заступится. Можно, конечно, и завести уголовное дело, только тебе тут жить не дадут, уезжать придется. Я знаю людей, пожила. Что делать? Приходится, вот, утереться и дальше жить. С обидой в душе, я понимаю, с оскорблением и позором. Но — потерпи, осмотрись. Отомстить никогда не поздно. Ты думаешь, я убийцам мужа прощу? Никогда в жизни!

Марийка внимательно слушала Татьяну, во многом соглашалась с ней. Конечно, что она может сейчас? Влиятельных связей у нее в городе нет, живет здесь на птичьих правах, снимает угол у одной подслеповатой бабки, а у Городецкого с Дерикотом — деньги, влияние, власть… Она высказала свои мысли Татьяне, и та поддержала ее.

— В том-то и дело, дочка. На колени они тебя поставят окончательно, потерпи. Прощать — не прощай, но подумай сначала, как обидчиков проучить. Городецкий с Дерикотом этим попались, конечно, и миллионы тут же нашлись, лишь бы дело замять, испугались. Но сговорчивые они до поры до времени, ты особенно на их великодушие не надейся, будь поосторожней.

— Может, мне вернуть деньги, а, Татьяна Николаевна?

— Ну зачем, что ты! — Татьяна сдержанно засмеялась. — Столько мы с тобой энергии на них потратили… А вообще решай: в милицию обратиться еще не поздно. Я теперь в свидетели могу пойти — Городецкий при мне деньги передавал.

Марийка подумала, потом вышла в прихожую, где лежала ее сумка, вынула оттуда пакет с деньгами. Вывалила их на кухонный стол, сказала Татьяне:

— Возьмите половину, Татьяна Николаевна! Куда мне столько?

Татьяна улыбнулась, обняла девушку.

— Ну что ты, дочка! О чем ты говоришь?! У тебя несчастье, а ты мне деньги предлагаешь.

— У вас тоже несчастье и похлеще моего! И без работы вы сидите, и гости у вас! — горячо говорила Марийка, уверенная в своей правоте и желании как-то отблагодарить свою названную крестную. — Вы даже не представляете, как вы меня поддержали! Я ведь, когда вышла из дома Анны Никитичны… я просто с ума сходила! Думала, выйду сейчас на проспект и под троллейбус брошусь… так у меня было гадко, паскудно на душе! Мама далеко, — да я бы ей этого и не рассказала. Мы как-то не понимали друг друга. Подружки подставили! К кому идти? Кто выслушает, поймет, поможет? А тут — вы. Возьмите деньги, крестная, я прошу вас! Они все равно, видно, нечестные, потому что у таких людей были…

— Да деньги у Городецкого — наши, трудовые, — Татьяна перебирала пачки, — такие деньжищи, Бог ты мой! Никогда миллионы в руках не держала! Я сначала не сообразила, с кем дело имеем. Когда ты сказала, думала, фамилия знакомая. Вспоминала-вспоминала — где я ее слышала? А потом дошло! Акции свои глянула, которые я в «Мечте» покупала, а там черным по белому: Городецкий А. М. Наш президент, глава акционерного общества, представляешь? Вот где довелось увидеться. Я же его никогда в глаза не видела, на собрания акционеров не ходила. Разок дивиденды получили мы с Алексеем, вот и все. Даже своих не вернули. А сулили — золотые горы, во всех газетах и по телевидению эту «Мечту» нахваливали. Людей возле офиса — тысячи! И мы тоже с Алексеем прикидывали: вот Ванечка вернется из армии, а мы на дивидендах ему миллиончики и заработаем… на свадьбу, может, и на машину. Только, чувствую, ничего я не получу…

Она резко переменила тему, посмотрела на Марийку ласково, совсем по-матерински:

— Мечтала я о такой вот невестке, как ты, Марийка. Мы же с Ванечкой видели тебя тогда, в спектакле.

Только он тихий у меня, несмелый был. Не подошел бы, конечно. Что ты! Артистка! Он только собирался в институт поступать, а тут армия…

— Ты вот что, моя хорошая, — сказала она, запихивая деньги назад в полиэтиленовый пакет. — Забирай свое богатство, на книжку, что ли, деньги отнеси, пригодятся. Жизнь, она еще может повернуться и по-другому.

Стукнула дверь, Андрей что-то спросил у Татьяны, и она ушла с ним, стала греметь посудой в серванте. Скоро они сели за стол, пили чай, а минут через пятнадцать пришла и Изольда.

Все четверо вели себя по отношению друг к другу предупредительно. Говорили только о хорошем…

Изольда сообщила, что в одном месте ей пообещали работу, и все порадовались за нее — еще одна хорошая новость прибавилась в доме.

Вернувшись в свою узкую и темную комнату, Марийка решила часа два отдохнуть. Репетиций нынче в театре не было, до спектакля еще оставалось время, а пережитое требовало передышки. Она небрежно швырнула на кровать сумку, та раскрылась, посыпались на пол пачки денег. Они как-то нехорошо, незнакомо волновали душу. Руки сами собой стали пересчитывать их, сбивались со счета, сноза принимались за такую непривычную и волнительную работу. И руки отчего-то дрожали.

Казалось, дело сделано, миллионы получены, и должны были внести в сердце успокоение, равновесие. Но равновесие не наступало, стрелка на весах все никак не успокаивалась, металась из стороны в сторону между словами «ЧЕСТЬ» и «ДЕНЬГИ».

Марийка, уже привыкшая анализировать и жизненные, и сценические ситуации, понимала, что раз она не поступила так, как должна была поступить, раз она сейчас рассуждает, сидя над кучей этих паршивых «деревянных», значит, она нравственно погибла, как личность деградировала. Личности не рассуждают — они действуют согласно своим убеждениям, они совершают поступки. А она все еще мечется, ищет оправдания тому, что не пошла в милицию, что взяла у Городецкого деньги, от вида которых кружится голова и слабеет воля. Да, Татьяну Николаевну можно понять — она хочет Марийке добра, она помогла ей, как считала нужным и возможным. Но она почувствовала, поняла, что сама Марийка колеблется, не знает, что делать. Если бы она твердо заявила — все, иду в милицию! — кто бы у нее стал отнимать это право, кто бы стал ее отговаривать, кроме, разумеется, тех, кто был с нею на вечеринке?!

— Тряпка ты, Полозова! Половая тряпка! — сказала Марийка маленькой своей келье, «углу», который она снимала у подслеповатой и вредной старухи, бабы Оли. Дом этой бабки, затерявшийся среди других, таких же убогих, в частном секторе, имел лишь одно преимущество — он был недалеко от театра. — И фамилия у тебя соответствующая, и ноги о тебя правильно вытерли. Нечего строить из себя принцессу. Ты знала, куда шла. И пила наравне со всеми, а могла бы и остановиться — погулять захотелось, так? А теперь еще раздумываешь над тем — брать деньги или все же вернуть их и заявить на Городецкого и Дерикота в милицию?!

— Шлюха я распоследняя! Проститутка! Тварь! — кричала Марийка, вышагивая по «келье» из угла в угол. — Девка продажная.

Она начала швырять пачки денег в стену с нарисованным убогим ковром, где были изображены два плавающих в воде лебедя с изогнутыми шеями. И где только бабка взяла этот «шедевр»? Пачки с каким-то деревянным стуком отскакивали от стены, падали на койку, на пол, и Марийка неистово топтала их ногами. На глаза ей попались спички. Она собрала деньги в кучку. Зажгла спичку, поднесла к пачкам — их края затлели, обуглились. Но решимости у нее хватило ненадолго, она поняла, что не сможет сделать этого. А как было бы правильно, по-театральному красиво! Молодая, оскорбленная и униженная женщина, актриса, ставящая превыше всего в жизни свои честь и достоинство, не стала предавать огласке надругательство над собой, но отказалась и от больших денег. Пусть она не сумела постоять за себя, но зато не упала бы в собственных глазах, да и в глазах тех, кто знает теперь ее историю, кто совершенно справедливо (Яна с Катей, да и жаба эта, Анна Никитична) хихикают над ней. Еще бы не хихикать!.. А она нашла, называется, «выход»: пожаловалась первой встречной женщине, призналась, что ее коллективно вые… трахали, распустила слюни, стала звать эту женщину «крестной матерью». Ты только посоветуй, мамочка, как мне быть?

Тьфу! Как дико, пошло она поступила! Ведь это как надо себя не уважать, чтобы брать за насилие над собой деньги, да еще обсуждать это с малознакомой, пусть и доброй женщиной! В кого она, Мария Полозова, превратилась в этой ситуации? В шлюху! В самую заурядную проститутку-шантажистку, которая сыграла на своей девственности. Пила-ела вместе со всеми, упилась так, что не помнит ничего, а потом завопила на весь дом: «Караул! Меня изнасиловали-и!» Тьфу на тебя, Марийка! Ты бы хоть «лимоны» эти паскудные не брала.

Но она же ничего не требовала, ей так подсказали.

А кого это волнует? Деньги ведь ТЫ взяла!

Взяла, да, но видит Бог, ей совсем не хотелось этого делать. Деньги эти принесут ей только несчастья, у нее так неспокойно на душе. Она совсем запуталась.

Какой там запуталась. Продалась!

Но и позора избежала. Кажется. А разве это не важно?

Марийке почудилось, что еще чуть-чуть, и от всех этих мыслей она сойдет с ума. Мысли, противоречивые чувства рвали ее душу. Ей по-прежнему хотелось сгрести эти пачки и бежать назад, к Татьяне Николаевне, а лучше прямо к Городецкому, вернуть деньги… Или поехать прямо в милицию и все честно рассказать?.. Или взять вон ту веревку, на которой бабка Оля сушит какие-то листья, и удавиться? Ведь ее же хотели задушить в доме Анны Никитичны?! Да-да, это выход. Все проблемы будут сразу решены.

И снова она ничего не сделала, а упала лицом на подушку и горько, безутешно разрыдалась. Сил у нее ни на что больше не было.

Марийка проплакала час, а может, и два, а потом незаметно для себя уснула.

Ока не слышала, как в комнату, осторожно скрипнув дверью, вошла хозяйка — баба Оля. Подслеповато пригляделась к спящей своей постоялице, даже тихонько окликнула ее, но Марийка не отозвалась.

Баба Оля разглядела на полу пачки денег, охнула от неожиданности — да тут мильены!! Потом стала трясущимися руками подбирать их с пола, складывать в полу теплого застиранного халата.

— Игде же она их раздобыла? — бормотала себе под нос хозяйка. — Аль ограбила кого? Нет, скорея ночку с богачом провела. Угу. Так оно и есть. Девка молодая, красивая, кто-то не поскупился… Ой-ой! Да тут и правда, мильены! Вишь! А мне за фатеру три месяца уже не платит, все говорит, бабушка, денег нету, подождите. Да тут не то что за постой, тута увесь мой дом можно купить. Возьму-ка я должок.

Бабка, не считая, напихала себе в карманы халата денег и так же тихо, осторожно, вышла — мол, меня и не было здесь…

Глава пятнадцатая

В кабинете розыскников народу нынче поменьше, многие отправились по делам, телефоны звонили реже, и Тягунов мог спокойно поговорить с начальником отделения подполковником милиции Косовым. Собственно, говорил Тягунов, а Умар Асланович слушал, курил, щуря правый глаз, изредка кивал, одобряя ход мысли старшего оперуполномоченного. А ход мысли у Вячеслава Егоровича был такой:

— С Морозовым случилось нечто неожиданное. Убили его или заезжие гастролеры, которым срочно понадобился транспорт, или он случайно налетел на банду.

— Ну, вариантов может быть много, — высказался Косов. — Подвез кого-нибудь, не сошлись в цене, заспорили, поругались. Могло и какое-нибудь «чэпэ» на дороге случиться, Морозов мог на минуту оставить автомобиль без присмотра, этим воспользовались, а тут и он появился. Но скорее всего, мужик соблазнился хорошими деньгами, повез кого-то за город…

— Версия, конечно, жизненная, — согласился Тягу-нов. — По жена категорически утверждает, что не мог он этого сделать. Извозом вообще никогда не занимался, очень редко кого-нибудь подвозил, на деньги не зарился.

— Ну вот взял и подвез в этот раз! — стоял на своем Косов. — И не обязательно двоих-троих. В машину мог и один сесть, а там дело техники: попросил остановиться, еще двое сели. Или брызнул в лицо из газового баллончика, а потом и эти, остальные, подоспели.

— Да, конечно, — спорить Тягунову было тут не с чем.

— Фотографию Морозова отвезли на телевидение?

— Да, и на. телевидение, и в областную газету. Может, кто и откликнется!

Косов замял окурок сигареты, хотел было начать новую, но передумал.

— Так-то оно так, — сказал он. — Но люди часто ненаблюдательны, равнодушны друг к другу. Наверно, кто-то видел, как Морозов посадил пассажиров в машину, но кто теперь об этом вспомнит? Кому надо было запоминать этот факт? С агентурой придется хорошо поработать, Слава, с агентурой. И на авторынке, у автомагазина. Краденое все равно надо сбывать.

— Сайкин уже две недели на обоих авторынках работает, — Тягунов смотрел в окно, на голубя, спланировавшего на карниз откуда-то сверху и с любопытством сейчас заглядывающего в их кабинет. — Машины Морозова на рынке конечно же нет, а запчастей — море. Я и сам три дня назад толкался на рынке, видел. Правда, ничего интересного мне в глаза не бросилось.

— Можно и год толкаться, и два… — Косов ответил по телефону на чей-то ошибочный звонок, с недовольным лицом бросил трубку. — Без помощников мы тут не обойдемся, Слава. Поговори со Звонарем. Пообещай ему денег, я с начальством договорюсь. Он же там промышляет, на Северном?

— Нет, в автомастерскую ушел. Где-то на Транспортной пару боксов открыли, иномарки ремонтируют, там он и пристроился. Костоправ он известный, руки у него золотые.

— Надо тебе туда съездить. Поинтересуйся, кому и какие машины там в последнее время ремонтировали, что случилось? С ГАИ потолкуй. Ну и сам что-нибудь придумай. Скажи, что надо одному приятелю «форд» подремонтировать — багажник помяли, крыло.

— Что-нибудь придумаю, не учи. Время только жаль. Мерзавцы гуляют на свободе.

— Да и я хотел бы побыстрее на эту сволочь посмотреть. — Косов сурово сдвинул густые черные брови. — Голову человеку отрубить!..

Он выругался.

— Да, кстати, Слава, — сказал он после небольшой паузы, во время которой из сейфа, стоящего у него за спиной, что-то вынул. — Почитай-ка свежие ориентировки. Может, что и пригодится. — С этими словами он положил перед Тягуновым пачку телеграмм.

Вячеслав Егорович взялся за привычную работу. Ориентировки приходили в управление во множестве, из разных мест — как о пропавших без вести, так и на лиц, совершивших преступление. Запомнить все, что в них сообщалось, не смог бы никакой, даже самый памятливый оперативник — очень уж много совершалось в России преступлений и данные о них мог держать в памяти только компьютер.

Внимание Тягунова привлекла одна из ориентировок:

2 ЯНВАРЯ 1995 ГОДА ИЗ ВОЙСКОВОЙ ЧАСТИ № 98765, КОМАНДИРОВАННОЙ В ГРОЗНЫЙ, ВОЗМОЖНО ДЕЗЕРТИРОВАЛ РЯДОВОЙ ПЕТУШОК АНДРЕЙ ВЛАДИМИРОВИЧ 1974 ГОДА РОЖДЕНИЯ, РУССКИЙ, УРОЖЕНЕЦ ГОРОДА ПЕРМИ. ДО ПРИЗЫВА ПРОЖИВАЛ ПО АДРЕСУ: ГОРОД ПЕРМЬ, УЛИЦА КРУПСКОЙ, ДОМ 55, КВ. 121. ПЕТУШОК ВООРУЖЕН АВТОМАТОМ КАЛАШНИКОВА (АКСУ), ДВА ПОЛНЫХ МАГАЗИНА БОЕПРИПАСОВ. ЕГО ПРИМЕТЫ: РОСТ 187 СМ, ШИРОКОПЛЕЧИЙ, СПОРТИВНОГО ТЕЛОСЛОЖЕНИЯ, КОРОТКО СТРИЖЕН, ЛИЦО УДЛИНЕННОЕ, НОС С ГОРБИНКОЙ, ГЛАЗА СЕРЫЕ. О МЕСТОНАХОЖДЕНИИ ПЕТУШКА ПРОСИМ СООБЩИТЬ: ПЕРМЬ, КОМСОМОЛЬСКАЯ ПЛОЩАДЬ, 1, УВД ИЛИ НЕПОСРЕДСТВЕННО В ЧАСТЬ, ГОРОД ГРОЗНЫЙ, П/Я 1234.

— Ну, в наши-то края зачем этого Петушка занесет? — сам себя спросил Тягунов. — Такие обычно бегут поближе к дому, к мамочке с папочкой. Тем более, написано, что он «возможно дезертировал». Может, он в плену у Дудаева, может, еще где-нибудь в Чечне.

— Отца в ориентировке не указывают, — не поднимая головы, заметил Косов. — Безотцовщина, как пить дать. Мама вырастила одна, это ясно. А занести его сюда, в Придонск, случай какой-нибудь может, почему нет? Мало ли что взбредет в голову этому Петушку-Курочке!

— Да, конечно. — Тягунов листал уже другие бумаги. Ориентировку он положил в память, — жизнь полна неожиданностей, пригодится. Но он был согласен с Косовым: беглецы рано или поздно (и преступники в том числе) появляются все же вблизи родного дома, а от Придонска до Перми тысячи полторы километров. Чего, в самом деле, занесет сюда Петушка? К кому он тут приедет? Автомат, скорее всего, продал, а теперь гуляет где-нибудь на югах, там его надо искать.

Вячеслав Егорович отодвинул телеграммы в сторону, занялся текущими делами; вызвал по телефону Павла Сайкина, попросил его приехать в управление.

— А ты чего мрачный такой, Умар? — спросил он Косова, повнимательнее глянув на своего начальника.

— Отчего веселиться?! — грустно вздохнул тот. — Кровь у меня на родине рекой льется. Ты же читаешь газеты, телевизор смотришь.

— Смотрю. И правильно, думаю, все понимаю. Есть бандиты, а есть порядочные люди, как у всякого народа. И чеченцы не все одинаковы. Тебя, например, мы знаем не первый год. Ты, по-моему, тут, в Придонске, всю жизнь?

— Да, с семьдесят второго года, скоро уже четверть века. На заводе сначала работал, потом по комсомольской путевке в милицию пошел. На русской, на Валентине, женат, двое детей у нас. Ты же знаешь!

— Знаю, да, — подтвердил Тягунов.

— Ну вот, — продолжал Косов. — Жил все эти годы и радовался, что в России, среди братьев. Никогда на себе косых взглядов не замечал. А тут еду на работу, в троллейбусе… — Он поперхнулся в этом месте рассказа, торопливо выпил воды, немного спокойнее продолжил. — Даже смотреть на меня стали по-другому, Слава! Морда, конечно, выдает — человек «кавказской национальности»! Этим все сказано.

— Мерещится тебе все это, Умар. Преувеличиваешь.

— Да какой преувеличиваю! — отмахнулся Косов. — Я же тебе свои подлинные ощущения рассказываю, — переменилось отношение к нам, кавказцам. Вчера, вон, по телевизору в Москве какого-то старика спрашивали — ну, одного из прохожих. Кто, мол, такие, по-вашему, чеченцы? Старик и рубанул, не задумываясь: «Бандиты!» И попробуй его переубедить. Бандиты мы и все тут. На всю страну сказано. Трупы русских ребят там, в Грозном, показывают, изувеченные, в разных позах — кто не содрогнется? Беженцы о себе рассказывают, как над ними дудаевцы еще до войны измывались… Хочешь не хочешь, а вывод сделаешь однозначный: чеченцы — изверги. А мне, чеченцу, каково все это слышать?

— Ну, ты же не с дудаевцами, с нами, — мягко возразил Тягунов. — По эту сторону.

— По эту, да.

Косов снова повернулся к сейфу, вытащил из него смятый небольшой листок бумаги, подал Вячеславу Егоровичу. На нем твердой рукой, большими печатными буквами было написано:

КОСОВ!

ЕСЛИ ТЫ НАСТОЯЩИЙ ЧЕЧЕНЕЦ, НЕ ПРЕДАТЕЛЬ СВОЕЙ РОДИНЫ, БРОСАЙ ВСЕ И СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ В ГРОЗНЫЙ. ДЖОХАР ЗОВЕТ ТЕБЯ И ЖДЕТ. НЕ ПРИЕДЕШЬ — ПЕНЯЙ НА СЕБЯ. НЕ ЗАБЫВАЙ, ЧТО У ТЕБЯ РОДСТВЕННИКИ В АССИНОВСКОЙ. РОССИЯ БУДЕТ КУПАТЬСЯ В КРОВИ, ТАК СКАЗАЛ ДЖОХАР. ПОМНИ ЭТО! ПРИЕЗЖАЙ!

Твои земляки.

— Да, крепко написано! — Тягунов крутнул головой. — А кто же это такие, знаешь?

— Да знаю, — без особого желания отвечал Косов. — Из станицы Ассиновской это ребята — Рустам, Аслан, Саламбек. Они бывали здесь, в Придонске, знают, где я работаю. А люди это Лабазанова, если прямо сказать. Знаешь, кто такой Руслан Лабазанов?

— Еще бы! Начальник охраны у Дудаева. Или был. Я что-то читал потом, забыл уже — они вроде рассорились.

— Да, так, — кивнул Косов. — Когда в Грозном все это началось — мне домой звонили. Ну, смысл тот же, что и в записке: бросай все и приезжай. Спасать Родину. И табельное оружие прихвати, пригодится. Я им сказал: с Дудаевым и Лабазниковым мне не по пути. Это преступники. А я с ними двадцать с лишним лет уже воюю. Тогда они пригрозили мне, писульку эту в почтовый ящик подбросили.

— Когда это было?

— Ну… пятнадцатого или шестнадцатого декабря, в прошлом месяце, сразу после того, как боевые действия в Грозном начались.

— Начальству говорил?

— Нет, что ты! Зачем?! Меня это лично касается. Тебе одному говорю, Слава. А ты, пожалуйста… Ну, сам понимаешь. Я не из трусливых, но и лишних разговоров не хочу. И с дудаевцами у меня ничего общего, кроме, разумеется, Чечни. Но я же милиционер, Слава, до мозга костей милиционер! Как я могу быть с ними? Я их всю жизнь ловил и в тюрьмы сажал. А теперь что — в обнимку с бандитами, против России, против тебя? Русских мальчишек убивать?! А мои дети кто — русские? Чеченцы?

— Успокойся, Умар. Я никому не скажу. Это действительно твое личное дело. И спасибо тебе за доверие. Но если нужна будет какая помощь — скажи. Давай Валю твою с детьми отправим пока на время, а? Пусть у моей родни побудут, в Калаче. Да, кстати, а как с твоими родственниками? Они-то на чьей там стороне?

— На стороне Дудаева никого нет, Слава. Все в горы ушли, к старикам. Два племянника в российской армии служат, может, и воюют в Грозном, я не знаю. А дети, женщины, старики — в горах.

— Ну вот, и слава Богу. А точнее, вашему Аллаху!

— Спасибо тебе, Славик! — У Косова дрогнул голос. — Я всегда понимал, что тебе можно довериться. Fla душе легче стало. Спасибо!

— Да ладно, ладно, чего тут слюни разводить, — улыбнулся Тягунов. — Свои люди, сочтемся, я тебя не первый год знаю. А Россия наша все правильно рассудит, всех на места свои расставит. По заслугам, конечно. В том числе и нас с тобой… Давай делами заниматься, хватит политикой заниматься. Мы, милиция, вне политики, не так ли?

Они глянули друг на друга, рассмеялись. Правда, у обоих стало как-то легче на сердце.

Тягунов спросил минут через пять:

— А земляки твои не беспокоили больше?

— Пока нет.

— Ну и хорошо. Может, их и в живых уже нет?

— Все может быть.

Косов вздохнул освобождение, легко, кинул обратно в сейф послание земляков, закурил. Лицо его постепенно розовело, успокаивалось, принимало свой обычный будничный вид делового человека, который только что отказался от мыслей, отвлекающих от главного. Его черные ухоженные усы, и те как-то приободрились, веселее стали топорщиться, что ли…

…Северный авторынок в городе — обширная, наспех оборудованная территория бывшего пустыря, огороженная хлипким проволочным заборчиком. Стада разномастных машин облепили эту площадь. Еще больше автомобилей за самим заборчиком, и перед каждой, на земле, лежат запасные части: колеса, крылья, стекла, радиоприемники, шатуны и поршни, тормозные колодки и шланги, подшипники, вкладыши, рулевые тяги, антенны и лампочки — словом, тысячи и тысячи деталей, из которых и состоит современный автомобиль. Здесь же торговцы пивом и горячими чебуреками, киоски с батареями бутылок и видеокассетами, порножурналами и жвачками. Товару — на любой вкус!

Оперуполномоченный Сайкин третий час бродил по авторынку, приглядывался к запчастям и их продавцам, спрашивал при этом вполне конкретную вещь, — блок цилиндров для «Жигулей» одиннадцатой модели. Блоков было в продаже несколько, два новых и четыре бывших в употреблении — к ним-то Паша больше всего и приглядывался. Торговался он со знанием дела, щупал гладкую поверхность цилиндров, уточнял у продавцов, сколько блок отработал, был ли в расточке, а сам внимательно разглядывал номера, выбитые на плоской фрезерованной бобышке-прилизе. Один блок его насторожил: цифры были явно перебиты, причем, наспех, небрежно, а поверхность бобышки обрабатывалась при этом скорее всего напильником — сдирали старые номера.

Сайкин повертел блок так и сяк, стал задавать вопросы двум парням, продававшим этот блок, спросил о номерах.

— Номера заводские, чего ты?! — насторожился один из парней. — Как на ВАЗе сделали, так и есть. Просто кузов у меня сгнил, движок на запчасти продаю. У меня новый есть.

— Тебе блок нужен или чего? — напустился на Сайкина второй парень, угрожающе как-то держа руку в кармане кожаной меховой куртки.

— А как я буду движок регистрировать, если цифры на блоке перебиты? — намеренно-запальчиво спрашивал Сайкин.

— А с чего ты взял, что они перебиты?

— Не слепой, вижу.

— Это не твоя забота. Съездим в комиссионку, в ГАИ, сделаем все как надо. Не переживай. У тебя что с блоком-то? Зачем покупаешь?

— Шатун оборвался, стенку пробил.

— А… Это, конечно, хана, выбрасывать. На нашем ты сто лет будешь ездить. Блок, глянь — ни царапинки на цилиндрах, ни зазубринки — зеркало!

— Да я вижу, блок хороший. Хотя и прошел он, судя по всему, прилично. Его все равно скоро растачивать и гильзовать. А вы чего движок не в сборе продаете? Я, может, взял бы.

— Ну, головка самим нужна, да и коленвал уже толкнули.

— Понятно. Ладно, ребята, я похожу еще, посмотрю. Может, потом у вас возьму.

— Хозяин — барин.

Паша отошел, спрятался за киоск, стал наблюдать за парнями. Они о чем-то переговорили, потом быстренько сунули блок в багажник потрепанного, видавшего виды «Москвича», захлопнули крышку. Спустя четверть часа Сайкин снова подошел к ним.

— А где же блок?

— Продали уже, земеля, — лениво отвечал тот, в кожаной куртке. — Говорили тебе — бери. А ты ковыряться стал. Налетел тут один, взял не глядя.

— Жаль. Цена у вас была сносная.

Паша повнимательней посмотрел на парней, глянул и на номер «Москвича», дважды повторил его про себя. А минуту спустя, за киоском с видеокассетами, записал его себе в книжечку.

— Что-то тут не так, — рассуждал он сам с собой. — Блок спрятали, наврали… Проверим.

Серега с Вадиком заподозрили неладное. Конечно, любой покупатель вправе спросить о цифрах на блоке, но парень этот, похоже, совал нос куда ему не следует совать, а это уже плохо — подозрительно.

— Легавый? Как думаешь, Вадь? — спросил Серега, сплевывая надоевшую ему жвачку.

Вадик оглянулся.

— Хрен его знает. Мандат свой не предъявлял. Но что-то вынюхивал, и мне так показалось. Мужики, вон, прежде всего в цилиндры нос суют, щупают, а этот сразу: почему номера перебиты?

— Мотаем! — принял решение Серега. — От греха подальше. Блок пусть полежит, вполне возможно, что легавые уже что-то пронюхали. Завтра на Дмитровский рынок маханем. А блок потом, я с ребятами из комиссионки поговорю.

Приятели потоптались еще некоторое время у разложенных своих деталей, потом побросали железяки в багажник и, как им показалось, незаметно, уехали с рынка.

Но Сайкин не спускал с них глаз.

Час спустя он звонил Тягунову:

— Вячеслав Егорович, на Северном рынке два подозрительных парня были. Продавали блок цилиндров с одиннадцатой модели. Номера на блоке перебиты, причем, недавно. Вели себя нервозно. На вопросы толком не отвечали. Потом блок спрятали, мне сказали, что продали. И тут же смотались.

— На чем они были?

— Красный «Москвич» четыреста двенадцатой модели, номер я записал.

— Ну-ка, продиктуй!

Глава шестнадцатая

Изольду наряжали всем домом. Татьяна достала из шкафа лучшее, что у нее было — платья, кофту, сапоги, украшения. Разложила на диване свои пожитки и Изольда. А Петушок предложил японские наручные часы со светящимся циферблатом и музыкальным сигналом. Изольда примерила их, повертела кистью руки так и сяк — часы смотрелись на ней неплохо, хотя и были несколько великоваты.

Потом женщины выпроводили Андрея на кухню — Изольда стала одеваться. И через полчаса стояла посреди комнаты моложавая стройная женщина: блестящие кожаные сапожки плотно обтягивали ее длинные и красивые ноги, круглые коленки, торчащие из-под короткой юбки, притягивали взгляд (как и высоко поднятая тесноватым лифчиком грудь). На шее у Изольды висели две золотые цепочки, в ушах — те самые крупные цыганские серьги, которые так понравились Татьяне. Особое внимание женщины уделили косметике и, надо сказать, превзошли самих себя — лицо Изольды преобразилось. Тени и длинные ресницы придали ее глазам необыкновенную глубину и выразительность, румяна и пудра — искусный и привлекательный оттенок коже, а губы вспыхнули ярким розовым бутончиком. Нечто оригинальное соорудили они и из черных мягких волос Изольды. Ее прическа вполне могла конкурировать с выставочной, сделанной профессиональным парикмахером.

Татьяна отошла от Изольды, критически оглядела ее с головы до ног.

— Ну, Лиза, ни один мужик перед тобою не устоит. Кармен, да и только. Юбку тебе длинную, цыганскую, да кастаньеты — и на сцену! Так, ладно. Шубку мою, короткую, наденешь. Садись перед Феликсом так, чтобы он видел ноги, поняла? И вообще, — Татьяна глянула на нее многозначительно. — Не забывай, что ты женщина. И женщина красивая.

— Я его обаянием возьму, утоплю в неге взглядов, а сердце расплавлю намеками! — рассмеялась Изольда.

Улыбнулась и Татьяна.

— Не переборщи только, не переиграй. Ты придешь всего-навсего наниматься на работу, по объявлению. Отсюда и поведение. Ты — безработная, он — наниматель, хозяин.

— Понятно, понятно! — бодро отвечала Изольда. — Давай сюда мужчину, пусть оценит мой внешний вид.

Татьяна позвала Андрея. Тот ошарашенно уставился на Изольду.

— Тетя-а Лиза-а… Это вы-ы? Вот это да!

И обошел раза два вокруг Изольды, несмело повернул ее туда-сюда, причмокнул языком.

— Что могут женщины, а! Их несравненные руки!

— Они еще узнают, что могут наши руки! — мрачно заметила Татьяна, и приподнято-игривое настроение всех троих улетучилось, каждый вдруг вспомнил, зачем Изольда так нарядилась и куда она сейчас пойдет.

Расселись кто где: Петушок у стола, а Изольда с Татьяной — на диване.

— Может, проще где-нибудь подкараулить этих негодяев да и… — сказала Изольда неуверенно. — А, Тань?

Татьяна строго посмотрела на нее.

— Боишься — не ходи. Я что-нибудь еще придумаю. Хотя от тебя требуется только устроиться на фирму Феликса и кое-что узнать. Остальное я сама сделаю.

— Ничего я не боюсь, — Изольда даже обиделась. — Предложила, вот и все. Мне кажется, так было бы проще.

— Наоборот. Ты не забывай, что это организованная банда, мы со стороны, наскоком, ничего не сумеем сделать. Значит, надо проникнуть к ним, войти в доверие, разузнать что нужно. А потом видно будет. — Татьяна не стала раскрывать весь свой план.

— Давайте я пойду, Татьяна Николаевна? — с готовностью предложил Петушок. — Меня в вашем городе никто не знает. Попрошусь к Феликсу грузчиком, думаю, возьмет, если место есть.

— У тебя — ни паспорта, ни прописки, — возразила Татьяна. — И ты слишком заметный, большой. Глаза у тебя умные, выдадут, Феликс тебя сразу заподозрит. — Она улыбнулась. — А Изольда — женщина, с нее и спрос другой. Ей требования другие предъявят. Ей нужно сегодня лишь одно — понравиться. И не струсить. В логово идет.

— Не струшу, Тань, не переживай. Расскажу, как есть: беженка из Грозного, приехала сюда к тетке, паспорт и другие документы в порядке, ищу работу. Все естественно. Главное — устроиться. Ты права, чтобы наказать врагов, нужно сначала стать их другом. Вот и подружимся, если повезет. А потом накажем этих сволочей.

Все встали.

— Ну что же, иди. — Татьяна обняла Изольду, а Петушок подал руку и пошел открывать дверь.

Изольда шла по тесному и плохо освещенному коридору магазина, и сердце ее подкатывало к самому горлу. Как бы ни хорохорилась она перед Татьяной, а отлично понимала, чем все это может кончиться. Но желание помочь Татьяне, отблагодарить ее, было столь велико, что она как-то позабыла об опасности. Изольде предстоящее дело виделось просто. Она устраивается на работу к этому Феликсу-мафиози, старается быть поближе к нему, изучает его окружение, связи, выясняет все, что касается Бизона и его помощников, а потом рассказывает Татьяне. А дальше…

В этот момент, когда до двери директорского кабинета остались считанные шаги, она вдруг отчетливо представила себе, что это «дальше» может иметь для всех троих самые непредсказуемые и даже печальные последствия. Во-первых, то, что они задумали, называется самосудом, противозаконным действием. За это их по голове не погладят. Во-вторых, еще неизвестно, что получится из их намерений. Они имеют дело не с пацанами-дилетантами, а с опытными и безжалостными преступниками. В-третьих, их всего две женщины да парень, сбежавший из армии, пусть и десантник, которого учили и себя защищать, и за других постоять. Не лучше ли, все-таки, обратиться в милицию, пока не случилось новой беды?

Холодок пробежал по спине Изольды, она замедлила шаги, остановилась у ящиков с какими-то бутылками, сказала вполголоса, но вполне отчетливо: «В пекло ведь лезешь, глупая!» В самом деле, проще и логичнее обратиться в милицию, тем более, что теперь известны имена убийц, Игорь знает, где находится угнанная машина. Чего же еще надо? Вернуться сейчас же, пока не поздно! Может быть, в милицию, к этому… как его?.. Тягунову, да! Пойти ей, Изольде, сказать, что квартирная ее хозяйка, то есть, Татьяна Морозова, с горя потеряла голову, решила сама отомстить убийцам мужа. Она, правда, говорила, что обращалась в органы, но дело поручили неопытному пареньку-лейтенанту, да и Тягунову она не верит. А вот втянула в рискованное предприятие нас с Андреем Петушком, сослуживцем сына…

Подумав так, Изольда в следующую секунду назвала себя тварью и решительно двинулась дальше. Какими глазами смотрела бы она потом на Татьяну? Да и на Андрея тоже. Одного тут же арестуют за дезертирство, а Татьяну… Нет-нет, честнее уж было отказаться (да и сейчас еще не поздно), сказать Татьяне, что струсила, что это очень опасно…

Она взялась за дверную ручку, рывком распахнула дверь и вошла в кабинет Дерикота.

Феликс говорил по телефону. В углу кабинета, развалясь в мягком и глубоком кресле, сидел Бизон. Если Феликс, занятый разговором, глянул на вошедшую вскользь, жестом предложив ей сесть и подождать, то Бизон вскинулся, как боевой конь вздернув голову, с любопытством и заинтересованностью оглядывал Изольду. Она же не подала вида, что заметила интерес к себе, села в кресло у стола, закинув ногу на ногу, напустила на лицо беззаботно-вежливую улыбку ожидания, с какой обычно приходят к начальникам уважающие себя люди.

— Слушаю вас, — сказал Дерикот, хмуро кладя трубку и все еще находясь под впечатлением телефонного разговора. — С какими проблемами пришла к нам такая красивая женщина?

— Спасибо за комплимент, — лицо Изольды озарила вполне счастливая улыбка. Она вдруг успокоилась, забыла о своих треволнениях и мыслях, почувствовала себя совсем просто в знакомой обстановке директора магазина. Она села посвободнее, шубку даже расстегнула. — Як вам по поводу работы, Феликс Иванович. Мне посоветовала обратиться к вам одна знакомая.

— Это кто же? — строго спросил Дерикот.

— Соседка по дому. Она когда-то у вас работала, в киоске. — Изольда назвала первое пришедшее ей на ум имя.

Феликс наморщил лоб.

— Что-то не помню такую… Может, и работала. Впрочем, это неважно. Вы кто по специальности?

— Товаровед. Я в Грозном в большом универмаге работала, который недалеко от Олимпийской улицы. Вы не бывали в Грозном, Феликс Иванович?

— Боже упаси! — усмехнулся тот. — Вы-то как оттуда выбрались? Давно? С семьей приехали сюда или как? — забросал он ее вопросами.

— Или как, — повторила Изольда с тяжким вздохом. — Муж меня бросил, чеченцы издевались, гнали из квартиры, а потом война началась, дом российский самолет разбомбил. Прямо точно в крышу попал, хорошо, что я с соседями в подвале сидела. Сейчас бы о работе вас не просила. Хорошо еще сумки с вещами взяла, догадалась.

— Да, не позавидуешь, — сочувственно сказал Дерикот. — Ну ладно. Документы какие-нибудь есть?.. А, правильно, вы разумная женщина. У других и справки никакой на руках… Так, а живете где?

— У тетки пока, — Изольда назвала адрес. — Но искать что-то надо, она сама там на птичьих правах.

— Ну, судя по записям в трудовой книжке, — Дерикот вертел ее в руках, читал записи, — в торговле вы человек не случайный и опытный. И хорошо, что приезжая, беженка… Как считаешь, Жора?

Бизон осклабился.

— А чего? Мне Изольда Михайловна нравится. Ничего против не имею. Вы давно у нас в городе?

— В конце декабря приехала. Как наши дома стали бомбить, бросила все и уехала. Две сумки с барахлом только и успела взять.

— Нравится Придонск?

— Особенно люди. — Изольда с подкупающей улыбкой смотрела на Дерикота. — Я надеюсь, что состоятельные и крепко стоящие на ногах мужчины не откажут в просьбе одинокой женщины?

— Красивой женщине почти невозможно отказать, — в тон ей ответил Феликс, принимая игру, чувствуя при этом, что невольно поддается очарованию этой привлекательной и располагающей к себе просительницы.

«Трахнуть бы ее сегодня вечером», — подумал он между прочим и поймал взгляд Бизона — у того тоже, наверно, были такие же мысли. Бизон пялился на Изольду во все глаза, даже рот у него приоткрылся. Но Феликс был умным и осторожным человеком, очертя голову в омут теперь не бросался. Машинально записав адрес местожительства Изольды, он подал бумажку Бизону, черкнув внизу: «Проверь». Тот кивнул, сунул бумажку в карман дубленки.

— Вы не могли бы прийти завтра вечером, Изольда Михайловна? — вежливо спросил Дерикот. — Я посоветуюсь с нашим кадровиком. Мне кажется, работа для вас найдется. Товаровед, да еще опытный, нам нужен. По комиссионному отделу.

— Конечно, зайду. А во сколько?

— Часиков в шесть, в половине седьмого.

— Хорошо. — Изольда поднялась.

Они оба проводили ее масляными взглядами.

— Ну что, запылал? — Феликс потянулся к пачке с сигаретами, все еще смотрел на дверь, закрывшуюся за посетительницей.

Бизон блудливо ухмыльнулся.

— Никогда у меня бабы из Грозного не было, Феликс Иванович. Отдай, а? Я вижу, ты и сам на нее глаз положил?

— Ну, положил, не положил… — ответил тот уклончиво. — Проверить еще надо, что за штучка. Поезжай сейчас по адресу, который она дала, расспроси соседей. «Мерс» оставь на улице, к дому не подъезжай, понял? И спрашивай осторожно, не как легавый. Я тоже кое-кому позвоню, наведу справки, надо ее по милицейской картотеке проверить. Скорее всего, чистая баба, раз недавно в городе, да еще беженка, безработная. Эта от благодарности шелковая будет. Я ее возьму. В приемной пока посажу. Товар — лицом. Что ноги, что грудь. Ты думаешь, она шубу просто так расстегнула? Ей себя надо было показать, баба тертая. Подходит.

— Я ее к себе приглашу, а, Феликс Иванович? — заискивающе говорил Бизон. — Не возражаешь?

— Зови, если пойдет. — Феликс великодушно махнул рукой, но на его лице можно было прочитать уверенность, что ничего путного у Бизона из этой затеи не получится. Более того, он был уверен, что Изольда откажется от приглашения, что какая-то незримая ниточка уже протянулась между ним и этой эффектной женщиной, явно тонко чувствующей и понимающей ситуацию. Руководил фирмой он, Дерикот, а не Бизон со своей свирепой мордой. Но все же пусть посуетится, пусть. Ничего страшного. Надо эту бабу проверить в разных ситуациях. Тут Бизону и карты в руки — случайно или нет забрела в его офис эта самая беженка? Не подсадная ли это утка? Менты да чекисты на всякие такие дамские штучки горазды, читали, как же!

Феликс велел Бизону ехать по адресу, и тот охотно отправился к своему «мерседесу», который стоял под окном. Бизон, выходя из магазина, втайне надеялся, что Изольда еще не уехала, где-нибудь стоит здесь, на остановке. Но ее не было. Тогда он помчался на юго-запад города, нашел нужный дом, послонялся возле него. Расспросил у подъезда молодайку с детской коляской, и та охотно рассказала ему, что да, на третьем этаже, в двадцатой, кажется, квартире, живут старики, а к ним с месяц… нет, побольше, месяца полтора, приехала какая-то симпатичная женщина-беженка из Грозного. Она ищет работу, или уже нашла, молодайка точно не знала. Но то, что приезжая ходит на биржу труда, это точно.

Бизон решил, что для проверки этой информации вполне достаточно. Все сходилось. Для страховки и пущей убедительности — мол, он ищет одну женщину, дальнюю родственницу, она неточно указала адрес — Жорка поднялся даже на третий этаж, постоял там минуту у закрытых дверей двадцатой квартиры, послушал чей-то старческий голос и пошел восвояси. Молодайке, которая по-прежнему гуляла со своим чадом, он сказал, что все правильно, нашел, кого искал, ее сейчас нет дома, но они обо всем договорились с теткой.

Садясь в машину, Жорка в который раз глянул на выправленное правое крыло, мысленно чертыхнулся: вид «мерседеса» в любом случае был уже не тот. Это надо снимать крыло, заменять на новое, подбирать краску… Козел! Еще махаться вздумал. Лежи теперь в болоте, корми пиявок.

Уже сколько времени прошло, а Бизон до сих пор не мог успокоиться, вспоминая инцидент на дороге. И нанесло же откуда-то этого Морозова!

…В шесть вечера на другой день Изольда обнаружила в кабинете Дерикота одного лишь Жорку Бизона.

Он сказал ей, что Феликс Иванович, к сожалению, не смог ее дождаться — дела, но велел передать, что работа для нее на фирме найдется, нужно будет прийти в понедельник с трудовой книжкой, вообще, с документами в отдел кадров. Еще Жорка добавил, что немалую роль в ее трудоустройстве сыграл он — грех было не взять к ним в фирму такую привлекательную женщину.

— В таком случае, с меня причитается, Жора, — пообещала Изольда. — С первой же получки. А какие, кстати, у вас оклады? Мне Феликс Иванович что-то ничего не сказал.

— Ни деньгами, ни вниманием с его стороны обижены не будете, — заверил Бизон. Он назвал цифру (Дерикот велел), Изольда удивленно приподняла брови — не ожидала такой щедрости.

— А вы кем здесь работаете, Георгий? — вежливо поинтересовалась она.

— Автомехаником. Мы ведь покупкой-продажей автомашин занимаемся, больше подержанными. Запчастями торгуем, — лениво объяснял Бизон, а сам не сводил глаз с колен Изольды. Она перехватила его взгляд, заметила вдруг, что замок на правом сапоге расстегнулся, опустился вниз, и она, нагнувшись, стала тянуть его вверх. Замок однако плохо поддавался.

Бизон в мгновение ока оказался рядом.

— Разрешите!

Он склонился над ее ногами, возился с замком, касаясь толстыми пальцами ее колена.

— А я давно ведь заметил, но постеснялся сказать, — ворковал он, возясь с замком. — Думаю, обидится женщина, бестактным меня посчитает… А если мы снимем на минутку сапог, а, Изольда Михайловна? Так будет удобнее, я гляну.

Она позволила ему стащить сапог. Бизон делал это с удовольствием, не торопясь, словно бы случайно при этом оглаживая гладкую ногу, любуясь ею. Изольда насмешливо отвела его слишком уж назойливые руки, сказала нейтрально, что с замком это случается, как бы не пришлось отдавать сапоги в починку.

— Ну, это мы сейчас посмотрим, определим… — ворковал Бизон. — Ничего тут не надо менять, что вы! Просто зубчики не всегда попадают куда надо, понятно? — Он стал вжикать замком туда-сюда. — Тут усилия не надо применять, это еще хуже, Изольда… Можно, я без отчества буду, а? У нас в фирме как-то не принято с отчествами. Одного только шефа по имени-отчеству величаем. А так все друг друга на ты, как в Штатах. Не была в Америке?.. Ну ничего, побываешь. Я, правда, тоже не был, но вообще за границей бывал, у братьев-славян, по торговым делам, в командировке… А у тебя имя какое-то официальное… Муж тебя как звал?

— Лизой.

— Ну вот, другое дело. И мы так же звать будем. Давай, Лизонька, теперь наденем сапожок. Только я сам, сам! Я тебе покажу, как надо замочек застегивать. Вы, женщины, в технике не разбираетесь, а это техника, ты не улыбайся! Пусть и примитивная. Но с ней тоже надо уметь обращаться. Вот так, берешь замочек за язычок, легонько, ласково, и — потянула вверх. И не спеши, не дергай. А другой рукой вот здесь, по голенищу, поглаживай. Чтоб замочку легче было работать. Здесь можно прижать, здесь подправить… видишь: поехал, как по маслу!

Изольда весело рассмеялась, встала, топнула сапогом.

— Ну, Жора, спасибо. Будем считать, что курсы по застегиванию замков на женских сапогах я закончила успешно. Поехала я. До свидания, до понедельника.

Бизон живо вскочил.

— Есть предложение — я подвезу. Можно заехать ко мне на чашку чаю. Или рюмку водки. По желанию.

— А если в другой раз?

— А зачем откладывать приятные дела?! Посидим, поокаем.

— Хорошо, поокаем. Только без водки. И без рук. Сразу предупреждаю. Просто визит вежливости. Я хоть и сговорчивая, а насилия не терплю. Ненавижу! Особенно после Грозного.

Бизон с интересом слушал ее.

— Да какое насилие, Лизонька! Поехали, не бойся. Просто посидим, чайку попьем, телевизор посмотрим.

«Гляну на твое логово, — думала Изольда, усаживаясь в «мерседес». — Татьяна все должна знать: где эти ублюдки живут, когда бывают дома, что пьют-едят».

— Хорошая у тебя машина, Георгий, — похвалила она, когда «мерседес» мощно рванул с места и помчал их по вечернему городу. — Красивая.

Бизон расцвел.

— Ну вот, хоть одна женщина похвалила, — говорил он, ловко маневрируя в потоке других машин. — А то сядут и не видят, в какой «тачке» их везут. Правда, помяли мне немного крыло… ну, это так, мелочь. Отремонтирую.

— Давно купил?

— Нет, месяца два с половиной езжу. За границей работал с одной автофирмой, оттуда привез. В Польше, в Венгрии…

Доехали они довольно быстро. Уже в подъезде Бизон вспомнил, что оставил на тахте своих резиновых подружек, видеть их Изольде ни к чему — что подумает? Пока она раздевалась в прихожей, быстро убрал подружек в кладовку, поправил неубранную постель.

— И у меня такая же была квартира, ну, точь-в-точь! — ахнула Изольда, рассматривая его жилье. — Только кухня немного побольше. А так и мебель здесь же стояла, у стены, телевизор…

— Да тут по-другому и не поставишь, — Бизон положил у ее ног тапочки. — «Хрущевка»!

Потом они сидели за низким журнальным столиком, Бизон угощал гостью свежезаваренным чаем, конфетами с коньяком (Изольда, конечно же, поняла, но промолчала), очень вкусными, самыми дорогими на рынке яблоками, уговаривал не стесняться и быть как дома.

— Мне пора, Жора, — сказала она час спустя. — Спасибо за угощение. Я ваша с Феликсом Ивановичем должница. Как только устроюсь, получаю зарплату и — гуляем!

— Ты не останешься? — прямо спросил он.

— Нет. Мы же договорились.

Бизон надулся, как капризный мальчишка, у которого отняли любимую игрушку или не разрешили выйти во двор к приятелям. Лицо его побагровело и мгновенно ожесточилось — Изольда даже испугалась. Из галантного еще минуту назад ухажера Жорка превратился Бог знает в кого. Да, такой не дрогнет, ни перед чем не остановится, подумала она, зябко поводя плечами. В глубине души она снова пожалела, что ввязалась в эту опасную игру, отчетливо вдруг представила, как этот человек убивает мужа Татьяны, руки у нее похолодели. Что, в самом деле, стоит этому человеко-подобному придушить ее? Тем более, что никто не знает, куда и зачем она поехала… Впрочем, чего это она? Знает Дерикот, что она должна была прийти в магазин, знает Татьяна, куда она пошла…

Изольда преодолела страх, взяла себя в руки.

— В другой раз, Жора, — сказала она как можно мягче, ища отходные пути. — Я нездорова.

— Ладно, поехали, я отвезу, — буркнул он.

Молчком они спустились по лестнице, молчком же, не спрашивая адреса, он отвез ее к дому тетки, остановился у нужного подъезда, и Изольда не на шутку встревожилась:

— Откуда ты знаешь? Ты здесь был?

— Не с пацанами в прятки играешь, Лиза! — жестко ответил он. — И не вздумай затевать с нами какие-нибудь штучки… Работать так работать. У нас все на доверии, поняла? И работать будешь, и бабки тебе хорошие Феликс платить станет, но чтобы язык крепко за зубами держала. Поняла? Как будто у тебя его и нету!

Он вдруг навалился на нее, стал мять груди, бедра, норовя раздвинуть ноги, но Изольда, перепугавшись бешеного этого напора, выскочила из машины, кинулась в подъезд, лихорадочно соображая, что если Жорка станет преследовать ее до самой квартиры тетки, то придется проситься к ней на ночевку — а что делать?

Но Бизон, разъяренный неудачей, с визгом рванул «мерседес» от подъезда, умчался в ночь. Она перевела дух, поправила прическу, застегнула Татьянину шубку и тороплива пошла к автобусной остановке.

А Бизон, вяло матерясь, мчал к себе домой. Перед его глазами стояли безмолвные, послушные резиновые подружки, которые не выпендриваются и не действуют на нервы… Изольду же в следующий раз он и спрашивать не станет, если, конечно, она у них будет работать. Увезет в лес, в глухомань, подальше от города, и пусть хоть оборется там — он все тряпки на ней изорвет, сиськи истерзает, заставит делать то, что ему захочется!..

Глава семнадцатая

Владельцем красного «Москвича», на котором уехали с рынка те два парня, торговавшие блоком цилиндров, оказался некий Мысков Николай Николаевич. В областной ГАИ Сайкину сообщили адрес Мыскова. Паша, предупредив Тягунова, отправился на улицу Спортивную, о которой знал, что она существует в городе, но никогда здесь не бывал.

Спортивная улица оправдывала свое название: улица прилегала к стадиону «Динамо», где занимались физподготовкой сотрудники милиции и госбезопасности, бывал здесь и лейтенант, но на стадион он с коллегами попадал прямо с автобусной остановки, то есть, с магистральной широченной улицы. Сейчас ему пришлось колесить по тесным, застроенным частными домами переулкам, спрашивать встречных-по-перечных. День был холодный, ветреный, ноги скользили по обледенелым узким тротуарчикам, а идти пришлось все время в гору. Спортивная причудливым образом разбросала свои дома по буграм, примыкающим к стадиону, нумерация была какая-то странная, путаная — рядом с домом под номером шестьдесят был восемьдесят второй, а номер семьдесят торчал зеленой крышей за ними, еще выше на бугре. Подойти можно было лишь обогнув бугор слева, дойдя до конца улицы и поднявшись по ненадежной, с подгнившими ступенями лестнице, скатиться с которой — раз плюнуть.

«Как же тут старики ходят?» — озабоченно думал Паша, поднимаясь по лестнице со всеми предосторожностями. Ему, горожанину, привыкшему к асфальту и стандартным пяти- и девятиэтажкам, стоящим, в основном, на ровных площадках, частный сектор был даже в диковинку. Он в самом деле подивился изворотливости застройщиков и их стремлению во что бы то ни стало поставить дома здесь, на буграх. Это ведь неудобно во всех отношениях. Единственно, что оправдывало рождение этих кривых улиц, — сады, участки возле домов, да и от центра недалеко.

Шаткие ступени наконец кончились, Паша оказался наверху, где его глазам открылись еще несколько домов с надворными постройками и гаражными воротами, и он понял, что попасть сюда можно и другой дорогой, поверху, если ехать на машине.

Он долго стучал в наглухо закрытую калитку дома номер семьдесят, потом стучал в окно, и за стеклом мелькнуло наконец стариковское лицо. Глаза старика смотрели на него вопросительно и немо. Паша через стекло показал ему свое милицейское удостоверение. Лицо исчезло, потом, спустя минуту, снова появилось, но уже в круглых старомодных очках в металлической оправе. Голубые слезящиеся глаза старика изучали удостоверение, потом старик снова пропал — махнул рукой, иди, мол, к калитке.

Сайкин сказал ему о цели своего визита, спросил о красном «Москвиче» четыреста двенадцатой модели.

— Да, машина у меня есть, — кивал Мысков сухой седой головой. — Токо зимой я на ей не езжу, да и летом теперь мало. Года не те, сынок, и с бензином сам знаешь как, не напасешься ево. Я лучше бабке творожку куплю. Племяннику дал доверенность, Вадиму, он нам с бабкой помогает. Своих ребят нету, Бог не дал. Вот Вадька-то бабку или на рынок свозит, или я когда в собес съезжу или еще куда. Прошлый раз он меня в военкомат возил, с пенсией разбирались. И ремонт он сам делает, у него дружков по этой части много.

— А в прошлое воскресенье вы давали ему машину, Николай Николаевич? На авторынок он ездил? — спросил Сайкин.

— Бог ево знает, куда он ездил, может, и на рынок. — Мысков запахнулся в теплую безрукавку, плотнее прикрыл дверь (они сидели на кухне). — Бабка сейчас хворая лежит, а я пока ползаю. Вадька-то иногда и не говорит, зачем машину берет. Насчет воскресенья… да, кажись, брал. Ага, брал! Хлеба нам привез, молока, минтая, вон, килограмма три навалил. Вадька у нас один племянник, помрем мы с бабкой — машина ево. Я уж подписал завещание. А нехай, в могилу ее с собой не возьмешь. Им, Башметовым, достанется. Не чужим людям.

— Значит, его фамилия Башметов?

— Вадьки-то? А то какая! Мать-то ево тоже Башметова, по мужу, а так она сеструха моя, Мыскова.

— А живут они где?

— А возле цирка. На Моисеева. Как раз против мясокомбината здоровенный такой дом построили. Длинный — страсть! С полкилометра. Идешь-идешь…

Второй подъезд у них, квартира сорок восьмая. А чево это он, Вадька, натворил на машине? Сбил, что ли, кого? Или как? Раз милиция интересуется, значит, что-то тут не чисто.

— Никого он не сбил, Николай Николаевич, не волнуйтесь. Просто мы проверяем кое-что, ищем красный «Москвич» вашей модели.

— А… Нет. Вадька парень хороший, — на всякий случай стал защищать племянника Мысков. — Уважительный. Конешно, машину ему хочется иметь, да еще задарма. Вот и старается он, помогает. А куда она мне?

— Ну хорошо, Николай Николаевич, спасибо, — стал прощаться Сайкин. — Извините, что побеспокоил, служба такая.

— Ты если что, мне скажи, — велел Паше старик. — Я с ево три шкуры спущу. Он отца с матерью не боится, неслух такой с мальства, а меня послушается, машину-то ему хочется заиметь.

— «Москвич» ваш дома сейчас?

— В гараже, где ж ему быть!

— Можно его осмотреть?

— Отчего нельзя. Пошли!

Они спустились по ступенькам крыльца во двор и через внутреннюю дверь, сбоку, вошли в темноватый, с маленьким оконцем, гараж, набитый всякой всячиной. Знакомый теперь Сайкину «Москвич» стоял у стены.

— Багажник откройте, пожалуйста, — попросил лейтенант.

Пока Мысков, шаркая подошвами валенок, ходил за ключами, Паша повнимательнее осмотрел гараж. Привлекло обилие запасных частей: вдоль глухой стены тянулись длинные стеллажи с самыми разными деталями.

«Дед вряд ли все это натаскал, — думал Паша. — К машине он уже потерял интерес, возраст не тот, да и на рынке с ними сидеть, мерзнуть… К тому же, запчасти от самых разных машин: аккумулятор, вон, «волговский», большой, бампер задний — тоже от «Волги», от двадцать первой модели, фары — «жигулевские», глушитель от «Москвича».

Мысков вернулся. Кряхтя, поругивая плохо поддающийся замок, открыл багажник. Паша глянул — блока цилиндров там не было.

— Ты чево ищешь-то, скажи? Я, может, знаю, — хмурился старик. — Чево в багажнике-то спрятать можно?

— Мы с вашим племянником при встрече потолкуем, Николай Николаевич, — уклончиво отвечал лейтенант. — Мне нужно кое о чем его спросить.

— Ну, гляди. Вам, милиции, виднее.

— Вы его друзей знаете, Николай Николаевич?

— А как же! Одного, как облупленного, знаю. Он все время тут. Серегой зовут. Мордатый такой, в машинах хорошо разбирается. Полгаража мне запчастей натаскал. Пусть, говорит, полежат, а то у меня негде.

— А фамилия Сергея какая?

— Про фамилию не спрашивал. А на кой она мне, фамилия? Серега и Серега.

— А где работает? Учится?

— И про это не спрашивал… Хотя постой, на какой-то они фирме вместе. Зарабатывают хорошо. Спекулируют, короче, чего-то прикупают, продают, машины ремонтируют. Я не знаю точно.

— Вы не говорите, что я у вас был, — попросил Сейкин вполне официально, и старый Мысков правильно его понял.

— Как скажешь, так и сделаю, я человек военный, — старик попытался даже расправить плечи. — А в случае чего, я ему уши-то пооборву, можешь не сомневаться.

«Если окажется, что Башметов причастен к гибели Морозова, ушами тут, дед, не обойдешься», — подумал лейтенант, но ничего больше Мыскову не сказал.

Простились они довольные друг другом.

Скоро Паша сидел перед столом Тягунова, и Вячеслав Егорович вместе с Косовым внимательно слушали его рассказ. Потом стали рассуждать.

— След, конечно, может оказаться ложным, — говорил Тягунов. — Блок цилиндров мы можем больше не увидеть. Паша парней спугнул, это ясно, от вещдока они могут элементарно избавиться. Тут ума особого не надо. Надо как можно быстрее допросить Вадима Башметова, узнать, кто второй, этот Серега. И сделать обыск у Мыскова. Мысков, кстати, может и не знать, что у него, к примеру, склад ворованных деталей. Ну, в лучшем случае дельцы устроили у деда перевалочную базу. Очень удобно: дом на отшибе, хозяин — старик. Кто в чем заподозрит? Гараж большой, Паша?

— Да, приличный, Вячеслав Егорович. «Уазик» крытый вполне может разместиться. И еще стеллажи.

— Ладно, маленький, большой — не в этом сейчас дело, — прервал диалог начальник отделения. — Нужно срочно проверить Башметова, установить личность второго, Сергея. Поезжайте сейчас же по адресу, который назвал Мысков, к Башметовым.

…Дверь операм открыл отец Вадима. Тупо, пьяно смотрел на сотрудников милиции, на их удостоверения, не хотел пускать в квартиру, но все же провел на кухню.

— А че? Вадьки нету дома. Че надо? — говорил он заплетающимся языком, но с каким-то торжеством в голосе, из которого легко было понять, что хотя бы в этом легавым не повезло. — Его увезли. Уехал он, понятно?

— Кто увез? Куда? — требовательно спросил Тягунов.

— Пришел этот… как его? Игорек, да. Сказал: «Поехали, шеф велел». И они умотали.

— Что за Игорь? Как его фамилия? На чем он приезжал?

— А я откуда знаю? Мне они не докладывали, на чем и куда они п-поехали. Может, на трамвае, может, на «мерседесе».

— А что, среди знакомых вашего сына есть и владельцы «мерседесов»?

— Может, и есть, — мотал пьяной головой Башметов-старший. — Они всякие ремонтируют. А кто на чем ездит, я не знаю. Мне до лампочки. У Вадьки свои интересы, у меня свои. Хочешь выпить, майор? У меня пиво есть, свежее, только что ходил.

— Нет, спасибо. А Игоря знаете, Башметов?

— Игорька-то! А как же! Он у нас был раза два. Хороший пацан, культурный. Вроде, шефа возит на иномарке. Так мне Вадька говорил.

— А где он работает? Кто его шеф?

— Спроси чего-нибудь полегче, майор. Сложные вопросы задаешь. А молодые не очень-то родителям рассказывают, где деньги берут. Я в их дела не лезу.

— А что это за тайны от родителей?

— Да какие тайны! Просто они не любят, чтобы мы в их дела встревали, вот и все.

— Ладно, Башметов, пошли мы. — Тягунов и Сайкин поднялись с табуретов, направились к двери.

— Да! Башметов, скажи-ка, а Сергей тут давно был?

— Какой Сергей?.. А, Серега! Был, а когда — не помню. Не записываю, майор. Прошлый раз он с бутылкой приходил, выпили, за жизнь поговорили. Я благодарен. Мне много не надо. Главное — уважение.

— Где этот Серега живет? Фамилия?

Башметов-старший лишь помотал головой, и офицеры поняли, что больше ничего сегодня не добьются. Или он врет, понимая, что оперы хотят получить нужную информацию, или разыгрывает из себя сильно пьяного.

Тягунов строго сказал на всякий случай:

— Хватит прикидываться, Башметов. Плохой из тебя актер, переигрываешь.

Тот дернулся, открыл было рот, но благоразумно промолчал. А Тягунов с Сайкиным вышли во двор громадного, длиннющего дома, стали спрашивать у подъезда старуху, выгуливающую на кожаном поводке лохматую болонку.

— Вадима Башметова знаете, мамаша?

— Из тридцать восьмой квартиры? Как не знать!

— Видели его сегодня?

— Видала, как же! Утром за ним приехали на черной такой машине иностранной. Дружки его.

— А что за машина? Какая модель?

— Я в них не разбираюсь. Знаю, что не наша она, не русская.

— Вы далеко от машины стояли?

— Нет. Тута вот и стояла. А машина — вон там. — Женщина показала рукой на квадратную асфальтовую площадку в начале дома. — Буська мой любит гулять, мы с ним на пару и дышим свежим воздухом. Я ему, вон, курточку сшила. И обувку пошила, да он зубами стеганки-то посдергивал.

— Не слышали случайно, о чем ребята возле машины говорили? Это же рядом было, если вы тут стояли. — Тягунов спрашивал просто так, зная о природном любопытстве женщин.

— Ой, я не прислушивалась… Но вроде наш-то, Вадим, из тридцать восьмой квартиры, сказал: «…легавые что-то зашевелились». Чего это он имел в виду, я не знаю. Но вы простите меня, старую, что я так сказала: «легавые».

— Ничего, мы и не такое слышали. Спасибо. До свидания. А обувку своей собачке вы все же не шейте — они этого не любят, у меня тоже собака есть. Да и в курточке ей жарко, а?

— Нет, Бусеньке в ней хорошо, — возразила старая женщина. — Правда, Буся? Слышишь, что дядя говорит?

Белой болонке разговор хозяйки с двумя незнакомыми мужчинами явно не нравился — она потешно скалила белые острые зубки.

Тягунов с Сайкиным зашагали прочь.

— У меня такое ощущение, что мы начинаем опаздывать, — сказал Вячеслав Егорович. — Кто-то идет впереди?

— И я так думаю, — признался Паша. — Куда ни придешь — уже кто-то здесь побывал, что-то сделал. Исчез блок двигателя, уехал Вадим Башметов, не стал ничего рассказывать его отец, явно что-то недоговаривает. У Вадима знакомые или друзья ездят на иномарках, значит, люди состоятельные, при деньгах. Кто такой Игорь? Куда он повез Башметова? Что у него за машина, чья? Какой модели?

— Да, вопросов много, — согласился Тягунов. — Вот и займись, постарайся получить ответы.

— Понял.

— Старшему по званию нужно отвечать: «Есть!»

— Слушаюсь, товарищ майор! — с улыбкой отвечал Паша. С Тягуновым ему нравилось работать.

Глава восемнадцатая

Главный режиссер Придонского ТЮЗа, Захарьян, как и многие его провинциальные коллеги, настойчиво следовал моде — искал для репертуара кассовые, в чем-то скандальные спектакли. Хорошо пошла «клубничка», в местное драме, например, давали «Красный огурец», «Гулящую», «Русскую красавицу» — откровенно эротические вещи шли на «ура», с аншлагами. ТЮЗу было сложнее, театр существовал для детей и юношества, тут надо знать меру. Но понемногу, приглядываясь и прислушиваясь к тому, что ставили молодежные театры в других городах, особенно в Москве и Санкт-Петербурге, Михаил Анатольевич осмелел: в репертуаре Придонского ТЮЗа появились спектакли, которые поначалу шокировали публику. Даже в «Ромео и Джульетте» герой и героиня такое выделывали на свиданиях, что зрительный зал замирал от потрясения, а возмущенные учителя писали в областную газету жалобы с требованием «убрать из Шекспира не присущую ему порнографию и почти секс».

Но Захарьян знал, что делал. Граней он не переступал, любовные сцены в «Ромео и Джульетте» можно истолковывать по-разному, в зависимости от личной фантазии; а если в «Острове сокровищ» разбойники и вытворяли друг с другом Бог знает что, на то они и разбойники. Главное, о театре заговорили, зритель на спектакли пошел — народ молодой, жадный на впечатления и не скупящийся на аплодисменты. Но все же это были спектакли классического, известного уже всему миру репертуара, в литературной основе не оригинальные, а Михаилу Анатольевичу хотелось чего-нибудь свеженького, русского, даже, может быть, местного. Так родилась идея перенести на сцену известную эротическую повесть Ивана Бунина «Митина любовь». Захарьян сам написал сценическую версию, пьеса получила название «Тайная любовь молодого барина». Над этим спектаклем коллектив ТЮЗа бился вот уже три месяца.

Марийке досталась роль Аленки-соблазнительницы. «Досталась», может быть, не то слово — Марийка скоро поняла, что Михаил Анатольевич сознательно выбрал ее на эту роль. В принципе, Аленку лучше бы сыграла Катя — внутренне они соответствовали друг другу как нельзя лучше. Яна… нет, она рослая, медлительная, ей в спектакле поручили играть Парашу, домашнюю служанку, а Катя — свою тезку, московскую пассию барчука Мити.

На репетициях Захарьян требовал от актеров полной раскованности и естественности поведения.

— Саня, — говорил он Зайцеву, молодому плотненькому парню — Мите. — Ты что, девчат никогда' не обнимал? Не знаешь, с какой стороны к ним подступиться? Показывать надо?

— А и покажите, Михаил Анатольевич, — хитро улыбался увалень, подмигивая Марийке.

Главреж не уловил в его голосе иронии, стал объяс нять:

— Саня, вспомни: Митя извелся от любви к Кате, ее нет рядом, в барском имении, она в Крыму, купается там на море и загорает, а Митя — молодой, здоровый бездельник, вроде тебя, ждет от нее писем, сходит с ума. Идут недели, а писем нет. А Катю ему хочется. До умопомрачения хочется, понял?

— Ага, понимаю, — кивнул Саня и снова посмотрел на Марийку: ему, как и Мите, тоже кое-чего хотелось.

— Ну вот, — продолжал Захарьян, расхаживая по сцене. — Староста, который служит в этом барском доме, все прекрасно понимает и подсовывает Мите Аленку…

— Да я читал повесть, Михаил Анатольевич, помню сюжет.

— Бунин прекрасно Митю написал, прекрасно! — Захарьян воздел руки ввысь. — Я старый уже, а мне так же вот Катю и Аленку хочется, как Мите. Вот что значит сила искусства!

Молодые актеры дружно и вежливо рассмеялись — они вполне разделяли мнение своего наставника.

— Вот и сыграй Митю, как надо, — завершил разговор Захарьян. Он спустился со сцены, сел в постоянное при репетициях кресло в десятом ряду, где в проходе стоял небольшой столик с лампой и чашкой горячего еще черного кофе. — Так, ребятушки, давайте вот эту сцену еще разок прогоним… «Встреча Мити и Аленки в лесу». Марийка, начали!.. Так, ты вышла из лесу, побежала по поляне, ищешь пропавшую корову. Готова?

— Да, готова.

Марийка-Аленка выбежала из-за кулис, приложила руки ко рту:

— А-у-у-у… А-у-у-у-у…

Появился Саня-Митя.

— Ты что тут делаешь?

— Корову ищу. А что?

— Что ж, придешь, что ли, на свидание?

— Чего же мне даром ходить?

— Кто тебе сказал, что даром? Об этом не беспокойся.

— А когда?.

— Да завтра. Ты когда сможешь?

— Вечером, как стемнеет. А куда? На гумно нельзя, зайдет кто-нибудь… Хочете, в шалаш в лощине у вас в саду? Только вы смотрите, не обманите, даром я не согласна. Это вам не Москва. Там, говорят, бабы сами плотют…

— Стоп-стоп-стоп! — Захарьян в отчаянии поднял руки, потряс ими над головой. Потом вскочил, снова побежал к сцене, мелко семеня короткими ногами, остановился у оркестровой ямы. Рыхлое полное его лицо страдальчески исказилось.

— Саня! Мария! — плачуще вопрошал он. — Ну что вы как деревянные? Такой диалог, такая сцена, а вы будто неживые! Пойми, Мария: Аленка уже согласна, ей нравится Митя, ее волнует лишь одно — даст или не даст он денег, не обманет ли молодой барин! А у Мити этих денег куры не клюют, он и не думает об этом, ему нужна эта охотливая молодая женщина… Марийка, ты же можешь эту похотливость передать, я знаю! Ну в чем дело?

Марийку при этих словах главного режиссера обдало внутренним жаром. «Захарьян все знает, — мгновенно решила она. — Не иначе, Городецкий или Анна Никитична обо всем рассказали, пожаловались. «По секрету» конечно. А Михаил Анатольевич тоже кому-нибудь из актеров сказал, и тоже «по секрету».

— Это же не премьера, Михаил Анатольевич, — не поднимая головы, сказала Марийка. — Я…

— Можешь не продолжать! — Он замахал руками, и пышные его кудри заметались по плечам. — До премьеры осталось каких-то три недели, а я ни разу — повторяю, Мария, ни разу! — не видел тебя настоящей Аленкой! Ты забудь про все, отвлекись, черт тебя возьми! О чем ты все время думаешь, чем голова забита?! Ты же на работе, моя дорогая. И если ты сейчас, в этой безвинной сцене, зажата, то что ты в шалаше будешь делать? В ладушки с Митей играть? Так это уже было… Саня, может, ты расшевелишь свою партнершу? Я тебе разрешаю, действуй!

Слова Захарьян говорил легко, с мягкой обезоруживающей улыбкой на бледных губах, приказом от его речи и не пахло, но актеры хорошо понимали язык Михаила Анатольевича — надо делать так, как требует. Главреж, как-никак! И чего, в самом деле, Полозова капризничает?! Профессия есть профессия. Играть надо. Режиссеру виднее.

Марийка и сама понимала, чувствовала, что недоигрывает, что Аленку она может показать лучше, богаче, живописней, но сейчас приходили невольные параллели (даже в тексте пьесы есть намеки!) — это ужасно мешало. Во всем теперь видела подвох. И спектакль Захарьян ставит не случайно, и роль Аленки дал ей с каким-то скрытым умыслом. Лучше бы, в самом деле, поручил ее Кате…

Михаил Анатольевич позвал ее со сцены. Когда Марийка подошла, глазами указал на место рядом с собой, спросил:

— Ну? Чего ты?

Голос его звучал вроде бы как всегда, с сочувствием и заботой, но она тут же мысленно добавила: «…ломаешься?» Тебе, мол, все равно теперь, нечего прикидываться девочкой, мы ведь все знаем!..

Она повела плечами.

— Что-то я сегодня не в форме. Не получается.

— Не в форме, не в форме! — поморщился Захарьян. — Мы с тобой должны сделать спектакль к сроку, Мария. По городу расклеены афиши, уже половина билетов на премьеру продана, Городецкий обещал написать рецензию…

«Сказал бы лучше, что все знает, что сочувствует или осуждает, — мучилась Марийка, не поднимала глаз, теребила на коленях джинсовую юбку. Или намекнул бы, что не придает этому значения — мол, сама взрослая, сама должна все решать». Но она же чувствует, что отношение к ней со стороны Захарьяна изменилось. Раньше Михаил Анатольевич никогда так на нее не смотрел, на прошлых репетициях не требовал от нее и Сани Зайцева вольностей, спектакль в целом получался каким-то чистым, целомудренным. А в последние дни главного режиссера словно подменили, он заставляет «углублять и расширять» роль Ален-ки, и это уже не женщина из дореволюционного прошлого, а современная распущенная девка с замашками героинь из американских боевиков.

— Ты пойми, Мария, — негромко и проникновенно говорил Захарьян. — Наш зритель уже многое видел, многое! И ты сама видела. Ты ведь ходишь в кино, смотришь спектакли наших коллег. Вологодский ТЮЗ приезжал, помнишь? Эротика, обнаженное тело уже перестали быть чем-то сверхъестественным, шокирующим — это, можно сказать, атрибутика современных спектаклей. А что поделаешь? Мы живем в условиях рынка, причем, дикого, неустоявшегося, нам платят, и мы — увы! — должны выдавать продукцию, соответствующую спросу. Куда денешься? Стань на мое место! Тем более, что и сам Бунин имел вполне конкретную цель: написать повесть о любви через эротическую, так сказать, призму. Такие большие художники, как Иван Алексеевич, все делали сознательно. И он написал вещь, да какую! Кровь при чтении закипает. Мы лишь перенесли на сцену эту изумительную повесть, чуть осовременили — чуть! В конце концов, от идеи писателя я не отступаю ни на шаг. У него Митя стреляется от горя и неразделенной любви, и у нас застрелится, какие к нам могут быть претензии?!

— Но в повести Аленка и Митя не раздеваются… совсем, — тихо возразила Марийка.

Захарьян весело рассмеялся.

— Я же тебе только что сказал о своей концепции, Мария! Мало ли что в повести написано. Я — режиссер, я имею право по-своему видеть любое литературное произведение. Любое!

— Да, конечно, — слабо возражала-соглашалась Марийка. — Время такое у нас, я понимаю, рынок. И все же, Михаил Анатольевич, может, вы нас с Катей поменяете на ролях, а? Время еще есть, текст Кати я знаю, да и она мой тоже. У Кати Аленка лучше получится, она ей ближе, чем мне.

— Мне виднее! — Голос Захарьяна стал сух и суров, и Марийка даже пожалела о своей просьбе. Но в следующую секунду из нее будто бы кто-то вытолкнул эти слова: — И потом, Михаил Анатольевич, мы же для школьников, для детей работаем. А тут — шалаш, постель, голые Митя и Аленка…

— За мораль и нравственность спектаклей отвечаю я, Мария! Поняла? Как художественный руководитель и главный режиссер. С меня будет спрос. — Захарьян перешел на официальный тон. — Сам знаю, что можно, а что нельзя.

— И все же… мне стыдно. Просто стыдно, Михаил Анатольевич! Что уж мы совсем… Не русские, что ли? Я понимаю, на Западе так принято, а мы… у нас ведь другая культура!

Захарьян снисходительно усмехнулся.

— Мария, пойми: мы, русские, — вырождающаяся нация. Это объективный демографический процесс, поделать что-либо невозможно. Конечно, он идет очень медленно, и тем не менее идет. Ваше поколение — на сломе исторического развития, на рубеже эпох. И наша задача, я имею в виду театр, актеров, режиссуру, — лишь зафиксировать глобальный процесс, факт смены эпох, умонастроений, морали, наконец. Искусство не должно вмешиваться в политику, понимаешь? Только фиксировать события в судьбах и характерах, отражать свое время, быть летописцем. Мы с тобой — Зеркало! И не более того.

— Но как же так, Михаил Анатодьевич! Все мировое искусство воспитывало в человеке лучшие его качества — порядочность, любовь к женщине, преданность Родине и высоким гуманным идеалам… Это в последнее время массовая культура затмила все, затоптала.

— Да, искусство прошлого века и начала нынешнего, даже его середины, воспитывало, я с тобой согласен. Мы сеем «вечное» и «доброе», но по-своему. Методом отрицания. Не все зрители буквально воспринимают, допустим, сцены насилия, не все им следуют. Многие делают правильные выводы.

— У нас зрители, в основном, мальчишки и девчонки. Им трудно во всем разобраться.

Захарьян нетерпеливо шевельнулся.

— Все это теория, моя дорогая. Жизнь, рынок меня и тебя взяли за горло, за самое яблочко, ты должна это понимать. На «Чайку» или «Как закалялась сталь» сейчас никто не пойдет. Никто! Обществу теперь нужны зрелища, эротика, секс, драки, погони, убийства, наконец! — Он загибал на левой руке пальцы. — И я обязан давать ему такие спектакли, обязан! Иначе мы с тобой подохнем с голоду… Ну, ты, может, и не умрешь… — Он усмехнулся. — Мало ли у кого какие возможности. А я протяну ноги.

Марийка встала и пошла. Боже, что он несет?! И это тот самый Михаил Анатольевич, который еще год назад говорил прямо противоположные вещи! И что это за намеки? От кого он узнал о вечеринке? От Анны Никитичны, скорее всего. Теперь же все будут знать, все!

А из зала, вслед ей, раздались уже переливы властного голоса:

— Так, девочки, поехали дальше. Параша и Ольга Петровна, прошу вашу мизансцену и диалог. Начали!..

Пока Захарьян был занят с другими актерами, Марийка сидела за кулисами вместе с Саней Зайцевым. У того было прекрасное настроение, никакие посторонние мысли его, судя по всему, не одолевали. Он заигрывал с ней, приставал:

— Слышь, Марийка, чего ты там с Захарьяном сцепилась? Доказывала что-то. Ты делай, что он тебе велит, и вся недолга. Главреж, все-таки. — Саня все норовил обнять ее, потискать. Был он холост, Марийка ему нравилась, но никаких серьезных предложений он не делал. Чего спешить?

Она отпихнула его локтем.

Зайцев не обиделся, снова прилип к ней жарким и мускулистым бедром. Бедра у него широкие и толстые, как у девки.

— Платили бы хорошо, я что угодно сыграю. Хоть постельные сцены, хоть какие.

— Ты знаешь, до чего так можно докатиться?

— Знаю, знаю, — он снова приобнял ее за плечи. — А мы и так уже докатились. Одна сцена в шалаше чего стоит — голые да… — Саня не договорил, махнул рукой, но осуждения в его голосе Марийка все же не услышала. Значит, ему нравится эта сцена, а, может, он просто не хочет ссориться с Захарьяном. Дипломат, конечно, хитрюга. Он у Михаила Анатольевича в любимчиках, все знают. Но с Саней, правда, легко общаться. Мотылек: порх-порх! Послушал, согласился, дальше полетел, и с тем, и с этим согласился. Ни с кем не ссорится, никого не обижает. Не парень — душка! За это, наверное, его и любит главный режиссер. К тому же Зайцев и играет неплохо, этого не отнимешь.

— Слышь, мать, — переменил Саня тему. — Дай взаймы, а? «Поллимона» вот как надо! — И он полоснул себя ладонью по горлу.

— С ума сошел?! Да откуда у меня такие деньги?.

— Да ладно тебе. Половина театра уже все знает. Но я, например, не осуждаю, наоборот. Молодец! Так им и надо, этим спонсорам хреновым. Мне бы вот заработать.

Марийка окаменела. Потеряла дар речи и способность двигаться. Даже возразить, хоть жестом, хоть бы протестующим поворотом головы. Сидела, как истукан, не издавая ни единого звука, будто ее парализовало.

Саня, не дождавшись ответа, ушел. Его позвал Захарьян.

Велел сесть рядом с собой, помялся, не зная, видно, как начать разговор.

— Слушай-ка, дружище… Сейчас мы вашу сцену в шалаше будем репетировать. Ну, сегодня, как обычно, как решили.

— Но раздеваться с Полозовой будем, Михаил Анатольевич? Может, не стоит сегодня? Что-то она не очень…

— Да вот, в том-то и дело. Я с ней тоже беседовал, убеждал. — Захарьян закурил, забросил ногу на ногу, задумчиво смотрел на сцену, где актеры, воспользовавшись передышкой, затеяли шумную возню.

— Так вот, Саня, — Захарьян говорил в своей обычной манере. — Я хочу, чтобы спектакль наш прогремел, чтобы о нем заговорили, чтобы у него всегда был аншлаг. Я хочу потрясти зрителя. Но без вас с Марией мне это не удастся.

Зайцев податливо навострил уши, придвинулся почти вплотную к плечу главного режиссера, заглядывал ему в лицо преданными глазами.

— А что от меня требуется, Михаил Анатольевич? Вы же знаете, я всегда готов. Как пионер! — И он вскинул над головой руку.

— Да ты молодец, за тебя у меня душа не болит. — Захарьян потрепал своего любимчика по плечу. — А вот с Полозовой бы общий язык найти.

— Может, правда, ее Катей заменить, Михаил Анатольевич? С Катей мы вам чего угодно изобразим.

— Да Катя изобразит, конечно, — согласился Захарьян. — Но мне нужно, чтобы Полозова сыграла. В конце концов она тут работает. И у нее нюансы тоньше, убедительнее. А мне правда жизни нужна. Правда! Такая, как у Бунина. Понимаешь? Почему писатель может написать в своей вещи эротическую и даже сексуальную сцену, а я, режиссер, не могу ее поставить?! Абсурд! Наши зрители обо всем уже хорошо осведомлены, может быть, и лучше нас с тобой. Мы, в конце концов, можем пойти на компромисс, написать в афише: «Спектакль для юношей и девушек от шестнадцати и старше».

— Что от меня-то требуется? — с прежней готовностью спросил Саня — его уже разбирало любопытство.

Захарьян помедлил.

— Я хочу, дружище, чтобы у Мити с Аленкой все было по-настоящему, как в повести. Понял?

Зайцев от изумления некоторое время лишь хлопал длинными и загнутыми, как у девушки, ресницами. Наконец перевел дух:

— Это что же… настоящий половой акт?!

— Ну, ты же читал у Ивана Алексеевича: там не играются.

— Да-а… — Саня крутнул коротко стриженой лобастой головой. — Придумали вы, Михаил Анатольевич. Если у нас в Камерном театре Наташа Буйнова только раздевается в пьесе Бергмана, то нам с Марийкой, выходит, еще на одну ступеньку надо подняться?

Захарьян живо повернулся к нему.

— Вот именно! Это ты хорошо сказал — подняться на новую ступень. Искусство не может и не должно стоять на месте. Да и потом, Саня, нам не придется Америку открывать, все уже открыто! Мы лишь последователи, подражатели. Даже в Придонске нас опередили. И сезойа не пройдет, как в том же Камерном театре сделают то, что мы с тобой только собираемся.

— Ну, а как это все будет выглядеть, Михаил Анатольевич?

— Ну как, — Захарьян сдвинул брови. — Вы будете в шалаше, вечер, сумерки, ни черта же не видно… Света мы мало дадим — так, контуры тел, движения. Но — подлинные движения! Настоящие!

Парень шумно вздохнул, вытер ладонью мгновенно взмокший лоб. Вот это да-а… Вот это режиссура!

— Полозова не согласится, — уверенно сказал он.

— Не согласится, — ровно повторил Захарьян, маясь с окурком сигареты — куда бы его деть? — Но, может, ей и не стоит обо всем говорить, а сыграть экспромтом, а, Саня? Ты подумай. А я со своей стороны подумаю, как подготовить Марию. Надо этот психологический рубеж перепрыгнуть, надо. Тем более, что есть мощный стимул.

— Какой?

— Те, кто хочет увидеть «Тайную любовь…», каждому актеру, кто будет занят в этом спектакле, в виде премии обещают заплатить по три месячных оклада.

— Фью-у-у…

— А исполнителям главных ролей, то есть, тебе и Полозовой, — по миллиону. Годится? Только ты Марии, дружище, ничего про деньги не говори, я сам, понял? Сам.

Зайцев некоторое время сидел в прострации. Сказал потом:

— Я бы рискнул, Михаил Анатольевич. Коньячку только граммов по сто принять перед спектаклем… Для храбрости.

— Ты, главное, позабудь про стыд, не стесняйся, — Захарьян совсем по-дружески обнимал актера за плечи. — Делай свое дело, играй роль, а Мария будет вынуждена партнерствовать в сцене. По роли она придет в шалаш за своими пятью рублями. Вот и пусть отрабатывает. Ха-ха-ха…

— Ладно, я понял. Рискну! — Саня решительно поднялся. — Будь что будет. Переплюнем мы с вами, Михаил Анатольевич, и наш Камерный, и даже Запад. Хотя меня могут забрать потом в милицию.

Зайцев встал, стукнул кулаком о кулак, глаза его вспыхнули каким-то странным, бесовским светом.

Поднялся и Захарьян. Стоял рядом спокойный, уверенный в себе, решительно настроенный. И эти решительность и уверенность в успехе задуманного незаметно, но быстро перетекали к актеру.

— Я тебе маленький секрет открою, — говорил Михаил Анатольевич, когда они пошли уже между рядами пустых кресел к сцене. — На премьеру мы народ повзрослее позовем, понял? Спонсоры наши придут, друзья этих спонсоров… Тебе, может быть, один раз и придется так откровенно сыграть сцену в шалаше. А там как наша примадонна пожелает. Договорились?

— Рискну! — еще раз сказал Саня.

…Часа три спустя, когда в театре наступило затишье, и актеры отправились отдохнуть перед вечерним спектаклем, Захарьян вошел в свой небольшой темноватый кабинет, окнами выходящий во двор кинотеатра, снял телефонную трубку. Некоторое время, слушая гудок, раздумывал — было еще несколько секунд для того, чтобы бросить эту дикую затею, которая может кончиться неизвестно как. Мог еще сказать, что актер отказался, что Зайцева заменить некем… Но скрипел уже телефонный диск, звучал уже в трубке знакомый солидный голос: «Да, слушаю…»

— Антон Михайлович, это Захарьян. Докладываю: нужная работа в театре проведена. Принципиальное согласие парня получено. На премьере обещаю вам с друзьями сюрприз. Как заказывали. Надеюсь, получится.

— Ну и прекрасно! — живо отвечал Городецкий. — Друзья как раз у меня — и Феликс Иванович, и Аркадий Вадимович, передают вам привет… Что ж, Михаил Анатольевич, благодарю. Пока на словах. Но все, что мы пообещали и вам лично, и вашим актерам, все будет исполнено. Постарайтесь довести дело до конца. Народ жаждет Зрелища, и он должен его увидеть! Десять «лимонов» это Зрелище стоит, как вы думаете?

— Я с вами полностью согласен, Антон Михайлович! — Даже в кабинете, где его никто не видел, Захарьян как-то привычно, еще с партийных времен, гнулся над столом, сыпал бисером благодарственных, мало к чему обязывающих слов…

Потом бросил трубку, вытянул ноги, закурил.

«Да, Мария, дорого тебе чужие миллионы станут, очень дорого!» — думал он без злорадства, а больше с сочувствием — Полозова все же хорошая актриса. Михаил Анатольевич прекрасно это понимал. Но теперь, в жуткое для искусства время, он был по рукам и ногам связан помощью спонсоров — Городецкого, Дерикота, еще двух-трех состоятельных дам из банков и фирм. Гнул он минуту назад спину и перед сынком Вадима Иннокентьевича Каменцева, заместителя главы областной администрации. Вадим Иннокентьевич не курировал местное искусство, нет, но через его руки шли деньги, в том числе и на помощь учреждениям культуры. В администрации могли дать помощь ТЮЗу, а могли и не дать. От многих причин это зависело, и, конечно же, — от личных симпатий и антипатий. И связей. А Городецкий, Дерикот, Аркадий Каменцев — разве это не связи для него, Захарьяна? Разве это не власть — сегодняшняя, реальная? Разве не они заказывают музыку?

М-да. Жаль Полозову, жаль. Повела она себя с молодыми богачами не лучшим образом. Что ж, пусть теперь расплачивается.

Глава девятнадцатая

«Офис» у частного детектива Виктора Боброва — одно название: крохотная комнатка в полуподвальном помещении, в которую солнечный свет, наверное, никогда не попадает, зато стоит поднять глаза к единственному зарешеченному окну, и взору открывались ноги прохожих, в основном почему-то женские. Впрочем, офис имел другое преимущество — он был в центре города и располагал телефоном, а это для детективов факт немаловажный. За офис (одна из высвободившихся кладовок обнищавшей поликлиники) с Боброва драли весьма внушительную сумму, но энергичный детектив все же сводил концы с концами, ибо сумел найти в миллионном городе клиентуру и в целом на жизнь зарабатывал. В недалеком прошлом Бобров оставил службу в милиции (верой и правдой отбухал в родных органах четверть века), вышел было на пенсию, но здоровому пятидесятилетнему мужику сидеть дома не глянулось, силы еще были. Поначалу Бобров устроился начальником охраны на завод, где ремонтировали трамваи и троллейбусы, но громадный опыт оперативной работы здесь почти не пригодился: воровать-то, конечно, и на этом заводе воровали, но так, по мелочам — то ведро краски кто-нибудь из работяг умыкнет, то какой-нибудь инженеришка потащит к забору трубу или уголок на дачу… Словом, через год Бобров заскучал и решил пуститься в новое, совершенно незнакомое дело — частный сыск. Похо-дил-помаялся по родным милицейским кабинетам, собирая справки, что он не судимый и не псих, что имеет право заниматься такой деятельностью и носить оружие. Месяца через три выдали, наконец, лицензию, а потом и соответствующее удостоверение, которое Бобров с гордостью положил перед внимательно слушающим его Анатолием Дорошем.

Дорош прятал ироничную улыбку — почему-то его новый начальник придавал повышенное значение всей этой атрибутике и формальностям. Ему, например, хотелось, чтобы на синих корочках было оттиснуто «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ», а не просто «Удостоверение». Чтобы в кобуре под мышкой покоился не потертый газовый пистолет с выслужившими свой срок патронами, а настоящий, боевой, тот же «Макаров». Но в управлении милиции пистолета Боброву не дали (мол, своим, штатным, оружия не хватает), и детектив с первых же шагов почувствовал перемену отношения бывших коллег — ревность, что ли? Дескать, большие деньги зарабатываешь, вольный образ жизни ведешь. Тем не менее Виктор не обиделся и не стал делать из всего этого трагедии, а пошел в открывшийся в Придонске магазин оружия и купил газовый пистолет. Вид у него хоть и не грозный, но вполне внушительный: итальянский «дженерал» чем-то напоминал «ТТ».

— …Что тебя выперли из госбезопасности, не бери в голову, забудь, — просто сказал Бобров, закуривая новую сигарету и дружески улыбаясь Дорошу. — Жизнь есть жизнь, она по-всякому поворачивается. Я с начальством тоже скандалил. Вот они и припомнили мне, когда я обратился за помощью. Это же смех, с тем же пистолетом! На складе у них нет! Да их там — десятки! Сначала старшина, он заведует выдачей оружия, доверенность меня заставил оформлять. На получение «Макарова». Я ему говорю: «Володя, я один в своем бюро, кто мне эту доверенность даст? И на хрена она мне вообще нужна? Вот моя лицензия, вот разрешение на ношение оружия. Давай пистолет». А он глаза вылупил, opef: «Я всем оружие по доверенности выдаю, понял? И ты давай!» Ну что делать? Пришел к себе в офис, пишу: «Доверенность. Я, Бобров Виктор Григорьевич, директор частного сыскного бюро «Беркут», доверяю получить в Придонском управлении внутренних дел, на складе ХОЗО, 1 (один) пистолет системы «Макаров» и 30 (тридцать) патронов к нему — самому себе, то есть, Директору частного сыскного бюро Боброву В. Г.». Ставлю свою печать, расписываюсь, опять иду к этому старшине. Он поглядел, говорит: «Ну вот, а ты в бутылку лез. Документ теперь есть, все как полагается, а пистолетов нету. Не сделали еще для тебя. Звони».

Дорош засмеялся, покрутил головой.

Засмеялся и Бобров. Продолжал:

— Я, конечно, понял, что не дадут они мне ничего, купил этот «дженерал» — ладно, думаю, не обедняю.

Лишь бы в другом родная милиция помогала. Ты же сам оперативник, понимаешь: мне надо компьютером пользоваться для установления адресов, картотекой в паспортном столе, сведения о судимости нужны. Какой там! Снова — давай разрешение начальства. Я — на прием к генералу, начальнику управления, записался, как положено рядовому гражданину, пошел. Генерал выслушал: «Конечно, конечно. Но вы же теперь частное лицо…» Я ему тоже довод: «Товарищ генерал, у следователя на столе в любом райотделе 40–50 дел, у каждого! Они их не успевают обрабатывать, вы это прекрасно знаете. И если я хотя бы раз в месяц раскрою одно преступление и тем самым помогу милиции и гражданам, разве это плохо? У меня здесь, в управлении, десятки знакомых, мне не надо входить в курс дела, меня не надо учить. Я, например, с майором Тягуновым десять лет в уголовном розыске проработал, с подполковником Косовым хорошо знаком, не раз с ним совместные операции проводили, под огнем бандитов бывали. А это, сами понимаете, хорошая проверка деловых и моральных качеств милицейского офицера, лучше не бывает. Вот их отделу без вести пропавших граждан я мог бы помогать. Тягунов говорил мне, что они буквально завалены работой».

— Ну, и что генерал? — полюбопытствовал Дорош.

— Вы, говорит, к ним непосредственно обращались? Да, отвечаю, обращался. Но получил отказ, так как без разрешения руководства управления они не имеют права показывать посторонним лицам оперативные разработки. Какой же я «посторонний»?! Двадцать пять лет верой и правдой в органах! Я такое знаю!.. Да и про Косова мне не понравилось, как генерал сказал. Я понял, конечно, на что он намекал: мол, война в Чечне идет, неизвестно еще, как себя подполковник поведет, вон, в Тамбовской области, майор один, милиционер, все бросил и уехал Дудаева защищать… Я Косова тоже лет пятнадцать знаю, ну, может, двенадцать. Он иным русским фору по надежности и профессионализму даст.

Бобров затянулся поглубже, махнул рукой.

— Короче, пустой был с генералом разговор. Не отказал он, но и не помог. Ни с оружием, ни с картотекой. Пришлось браться за дела попроще. Но ты не огорчайся, Толя, среди них много интересных, скучать не будешь.

— В принципе, конечно, — согласился Дорош, чувствующий себя вполне свободно и комфортно. Бывший майор милиции вел себя с ним уважительно и на равных. Наверное, время, что они не виделись, Бобров навел нужные справки, что-то выяснил. Раньше они не были знакомы, хотя и работали в соседних зданиях, друг другу понравились, что было для обоих принципиально. Создавался маленький, но с особыми функциями коллектив, важна была каждая мелочь, в том числе и обоюдные симпатии, психологическая и профессиональная совместимость. Какие еще дела им придется расследовать! И, разумеется, они должны предельно доверять друг другу. Конечно, ему придется притираться, узнавать характер партнера, нарабатывать совместный опыт, но уже сейчас оба хорошо понимали, что представляют определенную силу — опыт и знания. Что в конкуренции (чего греха таить?) с профессионалами-коллегами, многочисленными штатными детективами, будет нелегко. Потерпевшие все-таки бегут в первую очередь в райотдел милиции, а не кидаются на поиски частного детектива.

Правда, Бобров и не ставил таких глобальных задач — подменять милицию, он хотел, чтобы о «Беркуте» знали в городе и обращались к ним с Дорошем, — так он сейчас и сказал. А для этого о репутации надо думать постоянно: в частное сыскное бюро к халтурщикам никто не пойдет.

Выслушав Боброва, его вежливый, с частыми оговорками монолог, Дорош улыбнулся:

— Да ясно, Витя. Ты мог этого и не говорить. Я пришел работать, и оперативную работу люблю так же, как и ты. И на завод мог бы устроиться или там в фирму. Деньги бы я заработал. О тебе я тоже справки навел, не обижайся.

— Чего обижаться, мы профессионалы.

— Ладно, закончили. Какими делами ты сейчас занимаешься, Витя? Чем мне предложишь зарабатывать?

Бобров придвинул к себе несколько папок.

— Дел невпроворот, Толя. Ребенок пропал, одиннадцатилетняя девочка. Мать с ума сходит, два раза в день звонит. Вот мошенничество, причем крупное: одна шустрая бабенка троих уже вокруг пальца обвела: «оформляет» на продажу якобы ей принадлежащую квартиру, берет с покупателя большие деньги, десятки миллионов, и пропадает. И на крючке у нее вполне достойные, но наивные люди. Или… большой начальник по пьянке привел в дом случайного собутыльника, тот обокрал его миллионов на пять — радиоаппаратура, шуба жены, украшения. Начальник писать заявление в милицию постеснялся, стыдно; меня знал немного, ко мне и обратился. Я его собутыльника вычислил в два дня, нашел… Вот две коммерческие фирмы просят найти должников — взяли у них кредит, большие партии товаров под реализацию, и исчезли… Банк обратился: дебиторы обнаглели, не возвращают ссуды, тоже прячутся…

— Это мне ближе, — сказал Дорош. — Давай эти дела: банк и фирмы. К тому же, в случае удачи, мы и получим неплохо, так?

— Конечно… — Бобров выхватил из папки листки договоров. — Три процента с возвращенной суммы. Это нам с тобой, Толя, на хлеб с маслом и мне на бензин. Я же мотаюсь по городу на своем «жигуленке», и в районы раза четыре уже ездил. И на самолет тратиться приходилось — в Москву летал, на Украину. Все эти пройдохи-дебиторы весьма подвижные люди.

— Понятно, понятно, — кивал Дорош, вчитываясь в текст договора «Беркута» с коммерческим банком. — А это что за фирмы, Витя?

Бобров взял у него папку, стал пояснять:

— Это торговая, обувью в основном занимается, «Сапожок». Это «Виктория» — объединение небольших частных кафе. У них полуфабрикаты брали, ссуду. Потом должник куда-то исчез. Вот «Мечта»…

— «Мечта»? — вскинулся Дорош.

— Ага, «Мечта». Президент этого акционерного общества некий Городецкий. Антон Михайлович. Слышал, наверное? У них много акционеров, большой денежный оборот.

— Слышал, конечно, — Дорош пока не стал говорить, что весьма хорошо наслышан об этой фирме.

— Ну вот. Это типа «МММ» — собирают с населения деньги под обещания больших дивидендов.

— А о чем они просят?

— У них какой-то дорогой «БМВ» угнали, а в милицию, в ГАИ, не хотят обращаться.

— Ну-ну.

Разумеется, все дела, которые перечислил Бобров, для Дороша были что семечки: в управлении контрразведки ему приходилось ломать голову по поводу куда более хитрых и запутанных дел, а мошенничество с квартирами, манипуляции с долговыми обязательствами и угоном машин — это для лейтенантов, для начинающих сыщиков.

Бобров словно прочитал его мысли.

— Конечно, тебе после такой работы… — хмыкнул он. — Но все равно, работу мы должны делать хорошо, Толя. Мы с тобой одни на весь город. Проколемся, схалтурим — молва быстро Придонск облетит: мол, частные детективы ни хрена не умеют, нечего к ним обращаться. Бегай тогда, хватай за руки, объясняй, что ты не верблюд.

— Давай так, Витя, — Дорош был краток. — Я беру эти папки на недельку. Потом докладываю. Идет?

— Идет. Действуй.

— И вот еще что, Витя…

— Да, слушаю.

— Насчет того, почему меня выперли из госбезопасности… Ты, конечно, не знаешь, я тебе этого не говорил.

— Не говорил. Сочтешь нужным — скажешь.

— Да, верно. Так слушай. Выгнали меня из-за Аркадия Каменцева.

— Это… сынок Вадима Иннокентьевича? Который бизнес-центр «Придонье» купил?

— Он самый. Вот из-за этого центра я и погорел. Но ведь любой сыщик может задать себе вопрос: а где молодой мужик в двадцать восемь лет может взять о-очень большие деньги на покупку целого Дворца, пусть и недостроенного? Да даже и не сыщик, любой честный гражданин, так?

— Ну, ты и замахнулся! На областных небожителей! — поцокал языком Бобров. — Да у него папаша — мультимиллионер, ты разве не знал? А это же… власть, деньги!

— Ну, не такой уж и «мульти», — возразил Дорош. — Миллионер, да. Сейчас уже, наверное, и к миллиардерам подкатывается. Но все равно купить недостроенный Дом учителя по ценам девяносто первого года… это тебе не кот чихнул! И в рассрочку город никому этот центр не отдавал. Придонску нужны были деньги на муниципальные нужды. И оценили тогда незавершенку в триста миллионов рублей. По тем временам это были большие деньги.

— И что же?

— А то. Когда зашла речь об Аркадии Каменцеве как о потенциальном покупателе, Дом учителя вдруг подешевел в три раза, потом цена еще снизилась миллионов на двадцать. Словом, младший Каменцев уплатил за Дворец всего семьдесят три с половиной миллиона рублей.

— Да, но и это была сумма!

— И знаешь, где он их взял?

— Где?

— Помнишь, в наших газетах писали о сливочном масле и сахаре? Из Армении и Азербайджана приходили огромные фуры, рефрижераторы? Самолеты с тоннами масла в аэропорту задерживали?

— Конечно, помню. И вы, госбезопасность, работали, и управление милиции. Кажется, Тягунов в одном таком задержании участвовал, или Косов, я точно не помню… Значит, это папаша Каменцева старался?

— Вот именно. Он, видно, договаривался с гормол-заводом, с производителями продукции, давал им «зеленую улицу» на вывоз товара из области, а ему, в знак благодарности, — давали товар на реализацию, в долг. А реализовывал ее Аркадий Каменцев. Машинами, рефрижераторами, самолетами. И мы их задерживали, в основном по моей оперативной информации. Но как только доходило до дела, выяснялось, что все правильно: и документы, и договоры о взаимных поставках, и сроки вывоза. Продукты уплывали в ближнее зарубежье, жулики получали бешеные деньги, обогащались баснословно!

— Конечно, все в их руках. А Барышников, глава администрации, закрывал на все глаза.

— Ну, он делал вид, что протестует, принародно, по телевизору, ругал дельцов: мол, что же это вы — в области продуктов не хватает, а вы вывозите… Но тут же начинали вопить другие люди, тот же представитель Президента России — дескать, нарушается законодательство, принципы свободного рынка и прочее. Пока граждане, развесив уши, слушали всю эту дребедень, продукты грузили и увозили. А сам Барышников, как правило, в такие дни куда-то исчезал: то в Москву, в командировку двинет, то вообще за границу, к потенциальным инвесторам. Ну, пока он разъезжал, командовал всем в области Каменцев. Что тут объяснять? Балом правил авторитет. Все под метлу из области вычищали. В магазинах — ни сахара, ни масла, ни мяса. Аркадий Каменцев в день зарабатывал по двадцать-тридцать миллионов рублей!.. Вот я и занялся этим делом. Имел на руках документы, точные сведения от своих агентов о маршрутах, сроках погрузки, способов расчета с покупателями. Доложил обо всем своему начальству, просил санкции прокурора, надеялся…

Дорош тяжко вздохнул, заново переживая прошлое.

Вздохнул и Бобров.

— Ладно, Толя. Что теперь душу рвать? Проиграл ты, ясно. И не таким, как мы с тобой, шеи ломали. Ты же знаешь, в аферах в игрушки не играют. Скажи спасибо, что не убили. Люди, которые ворочают миллионами, безжалостны, для них человеческая жизнь — лишь стоимость работы наемного убийцы…

— Ход начальники ловкий придумали, — рассуждал и Дорош. — Взяли и отменили такое понятие, как спекуляция. Мол, нет ее во всем цивилизованном мире, купля-перепродажа преступлением не считается, уголовный кодекс устарел. Бизнес! Свобода торговли. Покупай, чего хочешь, продавай, как умеешь. Бабка бутылкой водки торгует, Аркадий Каменцев — самолетом сливочного масла. Равноправие! Барыши только разные.

— Да уж! — засмеялся Бобров, и строгое, несколько замкнутое его лицо помолодело лет на пять. — Главное — круговая порука, всепрощение. Все же торгуют.

— В том-то и дело! — с надрывом выкрикнул Дорош. — И я это доказывал в своей «конторе»! Ты думаешь, там не понимают? Еще как понимают! Я же не могу сказать, что у нас в управлении собрались нечестные люди, наоборот! Но… сидят, молчат, начальства слушаются. Чиновники, одним словом.

Бобров подхватил.

— У начальства свои законы, Толя. Я не сразу до этого допер, но допер. Они сами для себя их написали. Внешне вроде бы правильно, а присмотришься, подумаешь… Всех нас вокруг пальца обвели, как пацанов-несмышленышей. Весь народ! Мы-то думали, что поддерживали демократию, свободный рынок, процветание каждого, а получили «переходный период», легализацию теневых доходов кучки нуворишей… Эх! Ты им мешал, Толя. Не в свои дела лез.

— И теперь буду мешать! — решительно и зло сказал Дорош. — Они у нас с тобой крали, Витя. У всех нас. Народ ценности создавал и создает, а пользуются ими, сам знаешь кто. Можно это простить?

Через несколько дней, вечером, в сырой промозглой темени, на окраине города, где жил Лукашин и где неподалеку был у него гараж, Дорош подкараулил его. Тот возвращался из гаража навеселе, что-то беззаботно мурлыкал себе под нос и не сразу понял, что именно к нему относится это весьма обещающее по интонации:

— Здорово, Лукашин!

Главный охранник Городецкого оглянулся — кто это тут, в темени, мог быть?

Чуть в стороне от асфальта, в тени строящегося, слабо освещенного сейчас дома, шевельнулась и пошла навстречу коренастая мужская фигура. Мужчина курил, потом, подходя, бросил сигарету, и окурок крохотным светлячком полетел на землю.

— Чего тебе? — грубо и грозно спросил Лукашин, не узнавая еще Дороша, и на всякий случай сунул руку в карман кожаной просторной куртки, где у него лежал пистолет. Но Дорош опередил его — удар пришелся по предплечью, да такой, что заломило кость, а в глазах Лукашина сразу же прояснилось.

Дорош выхватил у него из кармана пистолет, приблизил свирепые глаза к самому лицу охранника.

— Не узнал, что ли?

— Узнал… Дорош, ты случайно не ошибся адресом? — Лукашин беспомощно оглянулся — никого. Темень, ночь, холодный ветер с каплями дождя или мокрого снега, не поймешь. Кричать, звать на помощь бесполезно: до ближайшего дома с яркими вечерними огнями — метров четыреста пятьдесят, а то и больше. Кто услышит? И, главное, кто побежит на выручку? Значит, надо рассчитывать только на себя.

Лукашин шагнул было назад, принял боевую стойку, но и Дорош не дремал, схватил его за ушибленную правую руку, вывернул ее за спину. Бросил с придыханием, зло:

— И я тебя, собака, тогда узнал, когда ты мне ребра с помощниками считал. Мразь!

— Ну это… Дорош. Погоди! Давай потолкуем спокойно.

— А чего толковать?! — И Дорош резким и несильным движением сломал Лукашину два пальца на вывернутой за спину руке.

Лукашин заорал было благим матом, но Дорош ударил его в солнечное сплетение, и тот подавился криком, смолк.

Дорош же вел себя совершенно хладнокровно.

— Слушай сюда, Лукашин. Двоих из вас я теперь знаю, выследил. Кто еще двое? Ну? Кто меня калечил? Говори, гнида! — Он взялся за другую руку Лукашина.

— Ты что, зверь, что ли, Дорош? — взвыл тот, чувствуя, что вот-вот хрустнут и эти пальцы. — Кости у живого человека ломаешь! С-сука!

— Это тебе за «суку»! — Дорош коленом саданул Лукашина в пах. — Говори!

Лукашин не выдержал:

— Борька Пилюгин! A-а… Пусти, Дорош!.. Возле автовокзала Борька живет. В доме, где кафе.

— Знаю. Кто второй?

— Это крутой парень, Дорош. Не трогай его. Он два раза сидел, ему человека убить, что муху прихлопнуть.

— Говори, гад!

— А-а-а… Да Юрик это Лапшин. Он из Борового, из пригорода. На электричке на работу ездит.

— Понял. И этого найду.

— Не ищи никого, Дорош, — хлюпая носом, плача от боли, просил Лукашин. — Убьют тебя. Скажи спасибо, что в тот раз пожалели. Я ведь защитил, парни хотели добить тебя. Ты бы уже трупом был.

— Я и говорю «спасибо»! — Носком кожаного, прочного ботинка с толстой подошвой Дорош резко ударил Лукашина в голень правой ноги. Тот, охнув, заскрипев зубами, повалился на землю, стал кататься в грязи, подтянув ногу к подбородку, матерился. Теперь ни идти, ни делать что-либо изуродованными руками он не мог.

Дорош склонился над ним.

— Слушай сюда, Лукашин. Охотиться за мной не советую. И говорить о нашей встрече кому-нибудь из своих тоже не рекомендую, понял? Прогоришь, пожалеешь. Скажешь шефу, что напали какие-то хулиганы, избили, «Макаров» отняли. Может, из-за оружия и напали, знали, что ты его с собой таскаешь. Полежишь недельки две-три, отдохнешь.

— Ты же поломал меня всего, курва! Какая неделька-другая?!

— Будешь ругаться, совсем доломаю, ни один хирург не соберет, я это умею, меня этому учили.

Дорош повернул голову— приближалась со стороны гаражей какая-то машина с включенными фарами. Стал поднимать Лукашина: — Вставай!.. И ковыляй дальше. Ну!

Лукашин кое-как, с помощью Дороша, поднялся, цеплялся за его руку, всхлипывал. Вид у него был жалкий.

— Не бей больше, Дорош! Больно же! Что ж ты, как этот… сердца у тебя нет. Диверсант, да и только.

— Я и есть диверсант. «Духов» в Афгане только так мотал!

— Я же не «дух»! И Городецкий мне не поверит, что хулиганы на меня напали, что я не смог отбиться. Со мной никогда такого не случалось, он знает.

— Ладно, про хулиганов не поверит, мы сейчас еще что-нибудь придумаем. — Дорош повернулся спиной к фарам машины, загородил и Лукашина. Потом, когда машина проскочила, продолжал: — Рассказывать теперь ты будешь не Городецкому, а мне. Понял?

— Да о чем рассказывать? Я тебе про парней все сказал.

— Всё, что у вас в «Мечте» делается.

— Да чего там интересного? Сидят, звонят, разговаривают, бумаги перекладывают.

Дорош больно, каблуком, наступил на левую, пока что здоровую ногу Лукашина, и тот снова взвыл.

— Ты думаешь, я не знаю, где «БМВ», на котором вы шефа своего возили? И не догадываюсь, почему ты не в милицию пошел, а к частному детективу писульку написал?

Лукашин напрягся всем телом, спросил со страхом в голосе:

— Какой еще «БМВ», Дорош? Откуда ты… взял?

— Да я за тобой, гнида, неделю уже тенью хожу, оба твои гаража знаю. Здесь у тебя «девятка» стоит, а там, на Юго-Западе, в «Вихре» — украденный «БМВ». В четыреста втором гараже. Умыкнул у шефа, у фирмы, в милицию постеснялся обратиться, Городецкому напел, наверно, что лучше в частное сыскное бюро обратиться. А там, у Боброва, теперь я работаю, понял? Тебе надо было по-тихому все обставить, да и шеф твой шума не любит, у самого рыло в пуху… Вляпался ты, Лукашин, в дерьмо по самые уши. И народную «Мечту» на миллионы нагрел, и перед шефом теперь как будешь выглядеть?

Лукашин кулем снова сполз на мокрый и грязный асфальт, стал на колени, протянул к Дорошу руки:

— Толя! Пощади! Любую информацию, все, что тебе нужно, знать будешь. Как только узнаю — и ты в тот же день все будешь знать. Говори, что тебе у нас в фирме интересно, все буду узнавать. И парням нашим ничего про встречу с тобой не скажу, не бойся. Они били, не я! Ты же видел.

— Видел. А ты руководил.

— Ну… прости, Толя! Не сам я, сказали… А Городецкому скажу, мол, шел из гаража, темно, упал в открытый колодец, пьяный был, не заметил…

— Годится. — Дорош помедлил. — Ладно, вставай, нечего ползать. Уважать себя надо… Будешь звонить мне домой, вечерами. Часов в восемь. Называйся… Олегом Петровичем. Жене ничего не передавай, разговаривать только со мной.

— Да понял я все, не маленький. О-ох, господи, что ж ты руку мне поломал, другую вывернул… нога! Ох! Я же не со зла тогда, во дворе у тебя. Приказали тебя побить, ну и… Что же вы в чека не били, что ли?

— В чека может, и били, а при мне, в госбезопасности, — нет. И вообще, не трогай КГБ, это не твоего ума дело.

— Я понимаю, Анатолий… как тебя по батюшке?.. Ну да ладно, не в этом дело. Не сомневайся: верой и правдой буду тебе служить. Я верный, меня бить не надо.

— Нет, побить… это тебе на пользу, — усмехнулся Дорош. — И служить ты мне будешь. Ты у меня теперь на ха-арошем крючке, Лукашин, как сом на блесне. Я и не ожидал, что ты так проколешься с этим «БМВ». Жадность фраера сгубила, забыл? Ну вот что. Сейчас я тебя домой отведу, жене объяснишь: мол, шел, рот разинул, в колодец упал, а этот человек мне помог выбраться.

— Да, да, — тихо и покорно отвечал Лукашин. — Так и скажу, Ольга поверит.

— А чтоб договор у нас прочный был, сейчас же мне и ключи от гаража дашь, который в «Вихре», усёк? Попытаешься машину вызволить, меня обмануть — пиши пропало.

— Куда я с такой ногой… рука вон пухнет! — Лукашин, кривясь, баюкал правую руку. — Инвалидом в пять минут стал. Все вы там, в КГБ, такие, я знаю. Вам человека пополам переломить'— раз плюнуть. А меня теперь в гипс закуют, какой из меня работник?

— Ничего, полежишь, отдохнешь, меня будешь вспоминать. Пошли-ка, аника-воин!

Закинув здоровую руку Лукашина себе на плечо, Дорош повел его к дому.

Перед женой Лукашина они разыграли маленький и убедительный спектакль: женщина ахала, хваталась за сердце, чуть не плакала, видя, как ее муж волочит ногу и держит на отлете распухшую правую руку. Лукашин цыкнул на нее, велел принести из серванта ключи от гаража, передал их Дорошу.

— Поправляйся, — искренне пожелал тот, прощаясь. — Под ноги теперь лучше смотри. И не пей.

— Постараюсь. Спасибо, что довел. — Лукашин изо всех сил старался сохранять на лице некое подобие благодарной улыбки, но у него это плохо получалось. Думал про себя: «Погоди, козлятина, поправлюсь вот, мы тебе не только ребра поломаем, а вообще башку скрутим задом наперед… А ключ от гаража поноси, поноси — «БМВ целей будет».

Глава двадцатая

Интуиция не обманула Тягунова — они с Пашей Сайкиным действительно опаздывали. Дальнейшие События приняли неожиданный и стремительный оборот.

…Ничего не подозревающий Вадим Башметов спокойно сел в хорошо известный ему длинный «кадиллак» шефа. Правда, его несколько озадачил тот факт, что за ним прислали персональный транспорт, но Игорь сказал, мол, все уже собрались на небольшое совещание, а его, Вадима, нигде не могли найти. Башметов не стал задавать вопросов — приказ есть приказ, с дисциплиной в фирме шефа строго. Сказано — значит, надо садиться и ехать.

Они быстро катили по Московскому проспекту. Шел легонький снег, смеркалось. Игорь коротко объяснил Вадику, что им велено ехать к гаражам, что за Северным авторынком. Гаражи эти Башметов знал, там у Бизона были куплены пара боксов, куда они при случае прятали машины. Прятали «тачки» и в других местах, у того же Сереги Бородкина дома или на ночку-другую у старика — дяди Вадика, Мыскова, хотя тот ни о чем не догадывался.

— А что это шеф вдруг сбор объявил? — поинтересовался Вадик, вальяжно развалившись на заднем сидении «кадиллака».

— Не знаю. Может, срочное какое дело. Но все наши уже там — Феликс, Бизон, Серега… — уклончиво отвечал Игорь. — Скорее всего, какую-нибудь новую «тачку» надо посмотреть. А мое дело телячье, сказали, чтобы тебя привез, вот и везу.

У памятника Славы Игорь неожиданно притормозил. В машину, рядом с Башметовым, сел рослый широкоплечий парень. Он ни слова не сказал Игорю, на него, Вадика, глянул лишь мельком, бросил: «Привет!» и потом сидел, не проронив больше ни слова. Вадик слегка забеспокоился — парня этого он видел впервые, кулаки его, лежавшие на коленях, внушали инстинктивный страх: щуплый Вадик вообще побаивался рослых и сильных людей. На всякий случай он отодвинулся от парня подальше в угол, вжался в мягкое и чертовски удобное сидение. Парень никак не прореагировал, не повернул даже головы, рассеянно смотрел в окно, на быстро мелькавший городской пейзаж. Вадик предположил, что это, возможно, кто-нибудь из покупателей или знакомых шефа, по всему видно, что человек крутой, лишних слов не любит и держит себя независимо. Хотя возраст у всех примерно одинаковый.

Странное дело, Игорь не повернул от памятника влево, как надо бы ехать к гаражам, а продолжал рулить прямо, держа курс на Задонское шоссе.

— Ты чего это, Игорек? — спросил Башметов. — Нам же налево.

— Сейчас еще двоих посадим, — ответил тот, позевывая и не оборачиваясь. — Феликс велел.

«Покупатели. Конечно», — успокаивался Вадик.

Через несколько минут, за которые «кадиллак» пробежал еще кусок гладкого, чистого от снега и льда шоссе, в машину сели две молчаливые женщины, тоже ничего не сказавшие Игорю, и он ничего не спрашивал. Одну Вадик, кажется, видел в фирме, в магазине, но мог и ошибиться — с памятью на лица у него было не ахти.

— Шеф велел завезти женщин, а тогда уже и в гаражи поедем, — сообщил Игорь, конкретно ни к кому не обращаясь, но Башметов понял, что информация предназначена прежде всего ему, и спросил с некоторым беспокойством:

— Куда это?

— В «Ямщик». Помнишь? Там ждут.

— Ого! — запротестовал Башметов. — Я думал, сразу в гаражи поедем. Можно было и потом за мной заскочить.

Кафе «Ямщик» было черт знает где, километрах в двадцати от города. Однажды Вадик с Бизоном и Серегой в прошлом году передали там чеченцам из Грозного белую новенькую «Волгу», угнанную в Москве от «Новогиреево». Место у кафе пустынное, хотя рядом, на горе, — небольшое село и домик дорожной службы. В «Ямщике» подкреплялись шофера-дальнобойщики, водители рефрижераторов и громоздких автотягачей с железными ящиками контейнеров, ну и остальные автолюбители.

Тогда, с полгода назад… нет, кажется, шел уже июнь, чеченцы (за старшего у них был небритый, малоразговорчивый Рустам, а двое других, Аслан и Саламбек, наоборот, тараторили, но, правда, по пустякам)… Так вот, чеченцы внимательно и радостно осмотрели «Волгу», попинали тугие колеса, послушали мотор, заглянули в салон и багажник.

— Птица! — восхищенно сказал Саламбек. — Я смотрел, как ты ехал, Жорик! Пулей летит!

— Как раз для вас, горных орлов! — поддакнул Бизон. — Какую заказывали, такую и подобрали. Не попадитесь только гаишникам. И вообще — мы друг друга не знаем.

— О чем говоришь! — с хмурым лицом глянул на него Рустам. — Не первый раз, зачем предупреждать?!

— Ибрагим рад будет. — Аслан, маленький, вертлявый, ходил вокруг «Волги», гладил капот, стекла. По всему видно было, что он и сам бы не прочь заиметь такую, но, может, не время еще, может, денег не хватает. — Ибрагим такую хотел, белую. Как невеста.

— Ну вот, пусть катается твой Ибрагим. — Бизон поглядывал на часы. Рустам понял его взгляд, позвал в салон машины, начал из кожаной сумки перекладывать в сумку Бизона пачки денег. Считали оба, в голос. Всё сходилось.

Потом пожимали друг другу руки, довольные сделкой. Бизон спросил на прощание:

— Чем вы там в Грозном занимаетесь? Пишут всякое…

— Мы мирные жители, — за всех троих мрачно отвечал Рустам и угольно-черные его глаза вдруг по-разбойничьи весело вспыхнули. — Машины, вот, ваши мирно перегоняем, поезда из России мирно грабим.

Аслан с Асламбеком дружно захохотали, засмеялись и Бизон с Серегой — юмор братьев-чеченцев понравился. У Рустама распахнулась короткая, красиво выделанная дубленка, высунулась из-под полы рыжая рукоять «Макарова». Воинственного вида чеченец перехватил взгляд Бизона, ухмыльнулся совсем по-дружески, доверительно.

— Шайтан-трубу можешь достать, Георгий? В вашем городе делают, мы знаем. Мы хорошо заплатим, скажи своим людям.

— Что за «шайтан-труба»?

— Гранатомет.

Теперь пришла очередь смеяться русским.

Бизон пожевал мясистыми губами, поразмыслил.

— Это надо с шефом говорить, с Феликсом. Тебе сколько надо — один, два?

— Что ты! Один-два! Хоть машину загрузим! Деньги есть.

— А зачем так много? Воевать, что ли, собрались?

— Ну… Ты не спрашивай. Шайтан-труба нам очень нужна. Хорошее оружие! Говори с Феликсом.

— Ладно, помозгуем. Я скажу. А ты позвони ему через… ну, может, через месячишко, может, пораньше. Спешить в таком деле, сам знаешь…

— Позвоню. Буду говорить о простых трубах, понял?

— Чего тут не понять?! Счастливого пути!

Чеченцы сели в новенькую белую «Волгу» и отбыли в южном направлении, на Ростовскую трассу. А Бизон с Серегой и Вадиком покатили на потрепанном «Москвиче» домой.

«…И эти тоже покупатели, по всему видно, — снова подумал Вадик, бросив взгляд на сидевшую на переднем сидении моложавую, рано поседевшую женщину — по виду ей было лет сорок, может, чуть больше. — Такие обычно при деньгах. Сыну «тачку» покупает или какому-нибудь племяннику…»

Проехали мимо поста ГАИ. Два милицейских сержанта проверяли документы у какого-то дальнобойщика. На «кадиллак» глянули мельком, но глянули.

— Ну вот, теперь можно и поговорить, — странно как-то сказал парень, сидевший рядом с Вадиком. — Теперь, ублюдок, рассказывай! — И вдруг саданул Башметова локтем в бок.

Вадик охнул от неожиданности и боли, согнулся. Удар был сильным, на мгновение у него перехватило дыхание. Он сразу понял, что его заманили в ловушку, что Игорь с этим парнем и женщинами заодно, что это хозяева какой-нибудь угнанной машины, и его, Башметова, везут на расправу. Вадик на какое-то время потерял дар речи, и парень снова двинул его локтем.

— Рассказывай, тебе говорят! — приказал он.

— Что… что рассказывать? — У Башметова щелкали зубы.

— Где били хозяина зеленого «жигуленка», где его труп? Ну!

«Кадиллак» шел небыстро, его обгоняли редкие сейчас машины; смеркалось по-зимнему быстро, встречные грузовики катили уже с зажженными фарами.

«Выскочить бы, закричать!» — в отчаянии думал Вадик, но парень предусмотрительно держал ручку дверцы, следил за каждым движением.

— Где человека убивали? Где его труп? Говори, мразь! — Парень замахнулся, на этот раз кулаком, но не ударил: видел, что Башметов почти сломлен, вот-вот заговорит.

— Скажу… Здесь, недалеко… Игорек, повернешь направо вон за тем знаком… — заикаясь произнес Башметов. — Там поляна в лесу… Проехать можно, мы проезжали…

Лесная снежная дорога повела их в глубь дубовой рощи. Дубы черными безмолвными шеренгами стояли вдоль просеки. Игорь включил фары. В лесу было гораздо темнее, чем на шоссе. В «кадиллаке» по-прежнему молчали, лишь слышалось тяжелое, испуганное дыхание Башметова.

— Я не убивал, Игорек! Ты же знаешь! Мы тебе рассказывали! — Вадик хватал Игоря за плечи. — Зачем вы меня сюда привезли?..

— Вот этой женщине рассказывай, — Игорь мрачным, ничего хорошего не сулящим Вадику взглядом показал на Татьяну, сидевшую на переднем сидении. — Это его жена, а моя крестная. Понял, кого вы убили… И еще «жигуль» заставляли меня разбирать…

С минуту Башметов лихорадочно, насмерть перепугавшись, раздумывал. Нужно было найти какой-то выход. И он ринулся в атаку.

— Значит, против своих пошел, Игорек? На Бизона и Серегу руку поднял? Ты же знаешь, чем это для тебя кончится. Ты что, шефа нашего не знаешь?

Игорь молчал, вел «кадиллак» ровно, стараясь не зацепиться за кусты. Башметов наседал:

— Они же пришьют тебя, Игорек. А живой останешься, хипиш поднимешь, и мы на суде и в легавке молчать не будем. Ты две машины перегонял, забыл? Разбирал с нами «Москвич» синий… «Волгу»… Ты думаешь, тебе простят?

— Не простят. Но я руку ни на кого не поднимал, а вы… подонки! Дядю Лешу убили! Мы в одном доме жили, с его сыном, Ваней, в этой машине пацанами катались. Я никого не убивал, не пугай, а за машины…

— И я не убивал! Не убивал! — заверещал Вадик. — Это все Жорка, Бизон! Ты же его знаешь, бешеного! Можно было тому мужику морду начистить и отпустить, никуда бы он не делся, за ремонт «мерседеса» заплатил бы. А он… Чего ты меня сюда везешь?

— Не ори, оглушил, — прервал Петушок. — Место покажешь. Где человека убивали, где труп бросили.

— Труп в болоте, не здесь… Там даже не болото, а озерцо такое, глубокое…

— А сюда зачем сказал повернуть?

— Ну… здесь Жорка рубил его. Голову здесь потеряли. Забыли.

Женщины враз вскрикнули — так просто, обыденно рассказывал об ужасном злодеянии интеллигентный с виду парень. Изольда закрыла лицо руками, а Татьяна сидела прямо, сжав зубы, только тихонько, по-звериному, подвывала.

— Сволочи! За что Алексея убили? Что он вам сделал? — наконец спросила она.

— Он машину Жорке помял, мы с ним кататься ездили… А потом с лопатой на нас кинулся…

— Машину помял!.. Сволочи! Справились трое с одним! — Петушок еле сдерживал себя.

Скоро приехали на поляну, и Игорь заглушил мотор. Фары «кадиллака» заливали ярким светом снег; голые дубы, как немые стражи, окружили поляну со всех сторон, вершины их печально покачивались, глухо, настороженно перешептывались.

— Здесь, — хрипло говорил Башметов (Петушок крепко держал его за полу куртки). — Вон, у того куста. Бизон сам рубил… топором.

— А ты что делал, ублюдок? — Петушок дернул его за рукав.

— Мы с Серегой… погрузили потом тело в «жигуль». В болото повезли. Бизон так сказал.

— Сволочи-и-и! Нелюди! Твари-и! — закричала Татьяна, бросилась на Башметова, царапала ему лицо, била наотмашь, неумело, по-бабьи. Потом отступила, упала на грудь Изольды, выла и рыдала на весь лес. Потворила: «Леша-а… Лешенька-а…»

— Где это болото? Как туда проехать? — спрашивал Петушок, заталкивая Башметова в «кадиллак», ни на секунду не спуская с него глаз.

— Километров пять отсюда, по шоссе. Потом опять направо, я покажу, где, — Вадик вытирал с поцарапанного лица кровь. — Проехать можно, снегу мало… Я помню это место хорошо.

— Поехали!

По-прежнему всхлипывающую Татьяну усадила Изольда, захлопнула за ней дверцу. Татьяна вытирала слезы, говорила:

— Ну, мерзавцы, погодите! Это вам так не пройдет. И Бизона этого, и Серегу, и шефа вашего — всех найдем! За все вы передо мной ответите!

«Кадиллак» снова выполз на шоссе, помчался вперед, рассекая густые фиолетовые сумерки сильным, резким светом. Башметов сидел теперь между Петушком и Изольдой, время от времени говорил Игорю:

— Сбавь газ, скоро поворот. Направо. У той раз вилки — налево, видишь, у березы?.. Стой. Дальше пешком. Мы его тут… несли.

Все вышли из машины. Хрустел под ногами снег, точнее, ледяная легкая корочка на его поверхности — вчера было теплее, подтаяло в лесу, подмокло, а нынче, вон, опять морозец — хруст, сухой морозный воздух, прекрасная слышимость.

— Куда идти? — спрашивал Петушок, по-прежнему держа Башметова за полу куртки.

Вадик показал направление. Игорь развернул «кадиллак» таким образом, чтобы фары освещали дорогу к болоту, лес. Так, гурьбой, они и пошли. Метров через пятьдесят под ногами оказался лед, открылась белая стылая плешина среди кустарников и низкорослой, по-зимнему сонной ольхи.

— Где-то здесь… Да, здесь. — Башметов вздрагивающей рукой показывал место, топтался на нем. — Вот кочка, где я стоял, вон там Серега шестом дно пробовал. Потом мы лед рубили…

— Покажи точно, — велел Петушок. Он отпустил Вадика.

Тот вышел вперед, прикинул расстояние, замер на месте.

— Вот. Здесь. Прямо подо мной. Здесь он лежит.

— Лешенька! Родной! — снова заплакала Татьяна, упала на колени, гладила голой рукою лед. Петушок снял теплую зимнюю кепку, которую носил не так давно Ваня, его однополчанин, за ним стянул легкую вязаную шапочку и Игорь. Изольда стояла рядом с Татьяной. Потом оглянулась, выломала ветки у ближней ольхи, выложила на льду крест.

— Что же вы, гады, наделали? — зло, с ненавистью, говорил Петушок трясущемуся от страха Вадику. — За что человека угробили? Да вас расстрелять мало!..

— Я… Я только нес его… Это все он, Бизон! С него спрашивайте! Я говорил, что не надо этого делать, что… А он совсем озверел, «мерс» жалко было, только что купил…

Татьяне стало совсем плохо, она ничком упала на лед, стонала.

— Андрей! Игорь! — позвала наклонившаяся над ней Изольда. — Помогите мне! Надо ее в машину отнести. Или, Игорь, сходи, у меня в сумке есть… пузырек, ты увидишь.

Петушок с Игорем, в свою очередь, склонились над Татьяной, стали ее поднимать, и Башметов тут же воспользовался моментом — рванулся вбок, в темень, напролом через кусты и тонкие стволы ольхи и березок. Затрещали под его ногами сухие ветви, испуганным эхом отозвалась потревоженная тишина, зачастили по снегу быстрые, резвые шаги.

— Стой, мерзавец! Стой! — закричал Петушок, бросаясь следом.

Ринулся за ним и Игорь. Темную фигуру Башметова было еще видно, она мелькала между деревьями, то пропадала, то снова появлялась, но удалялась довольно быстро. По-прежнему трещали ломающиеся ветви, гремел от отчаянного, напористого бега трех молодых парней хрупкий наст, ночной уже лес наполнился возбужденными, матерящимися голосами, разухабистой руганью.

Башметов бежал почти вслепую, не разбирая и не выбирая дороги, да и какая тут, в чаще, могла быть дорога?! Сердце его бешено колотилось, страх заливал все его существо, давал неземные, утроенные силы, острыми, колкими молоточками бил в самые виски: «Убьют! Убьют! Убьют!» Деревья и кустарники мешали, он выбирал полянки и просветы между деревьями, петлял, как заяц, обостренным сейчас слухом понимая, что оторвался, что, кажется, есть возможность уйти от преследователей.

Он и в самом деле довольно прилично оторвался от бежавшего за ним Петушка и заметно приотставшего Игоря. Петушок стал уже терять Башметова из виду, когда впереди раздался вдруг резкий треск ломающегося льда, всплеск воды и душераздирающий, тут же захлебнувшийся крик.

— Ключи! Здесь вода! Осторожно, Игорек! — закричал Андрей, оборачиваясь на ходу, но сам не сбавил скорости, лишь удвоил внимание, держался ближе к кустарнику.

А Башметов отчаянно барахтался в черной ледяной яме, и холодная тухлая вода заполняла легкие через широко распахнутый в ужасе рот. Ногами он уже достал вязкое илистое дно, попытался оттолкнуться, в надежде, что выплывет, спасется, что помогут (должны помочь!), но нужного толчка не получилось — он, наоборот, погрузился в ил еще больше. Башметов понимал, что здесь не так уж и глубоко, яма оказалась чуть больше его роста, что нужно вынырнуть, продержаться на поверхности, где есть спасительный воздух — сама жизнь! — какие-то две-три минуты, за ним же гонятся Игорь и этот рослый, сильный парень…

Бешено работая руками и ногами, Башметов пытался вырваться из вязкого, засасывающего ила, но ничего не получалось. Ледяная вода парализовала движения, сознание меркло, силы окончательно таяли.

— Помогите-е-е-е… — жила еще мысль, а вместе с нею и надежда. Он даже слышал голоса, треск дерева — ему, конечно же, хотели помочь.

Из легких вырвался последний воздух, и лопнул там, наверху, на глазах у Игоря и Петушка, небольшой, вырвавшийся из черной болотной глубины пузырь…

Примерно через час «кадиллак» бесшумно подъехал к дому Сергея Бородкина. Игорь и Петушок вышли, осмотрелись. Вечерняя улица была пустынна. Светились окна домов, где-то поблизости нервно тявкала собачонка, из раскрытой форточки дома напротив неслась громкая музыка. Частный сектор жил своей обособленной, почти деревенской жизнью. Сюда не доносился шум магистральной улицы, здесь не грохотали трамваи и не ревели моторы машин. Тихо тут было и по-своему хорошо.

Из гаража пробивался свет.

— Он здесь, — сказал Игорь, а Петушок молча кивнул, оглянулся — нет, никого не было поблизости.

Игорь постучал. За крашеными массивными дверями гаража завозились, упала какая-то железяка. Потом голос Сергея спросил недовольно:

— Кто там?

— Это я, Сергей! — ровно отвечал Игорь. — Открой, дело есть.

— А, Игорек… Погоди, я в яме, вылезу.

Обитая войлоком дверь вскоре открылась, на Игоря и Петушка дохнуло теплом — в гараже, у верстака, краснел раскаленной спиралью мощный электрический «козел».

— Чего это ты на ночь глядя? — удивленно спрашивал Бородкин, пропуская Игоря, а вместе с ним и Петушка, в гараж. Я уже спать идти собрался. Матушка приходила, хватит, говорит, возиться, иди ужинать.

— Покупателей привез, — Игорь кивнул на молчаливо стоящего рядом Андрея.

Серега глянул вскользь, без особого интереса, закурил, пачкая сигарету масляными, грязными пальцами. Спросил нейтрально:

— Кузов, что ли, нужен?

— Ну да, — кивнул Петушок, оглядывая придвинутый к стене остов зеленого «жигуленка». — Меня помяли здорово, костоправы и слушать не хотят, чтобы восстанавливать. Стойки повело, крыша — в гармошку. Сам еле жив остался.

— Конечно, чего там восстанавливать, — согласился Серега. — Лучше другой купить, с тем все равно намаешься — то двери не закрываются, то еще чего. А я свою тачку на запчасти разобрал, — прибавил он, небрежно кивая на кузов. — Купил в прошлом году по дешевке, поездил, движок снял…

— А целиком почему не продаешь?

— Выгодней так, — Бородкин сдернул с кузова полиэтиленовую пленку, махнул тряпкой по лобовому стеклу — мол, смотри, товар лицом. Левое переднее крыло было малость помято, сейчас это почти незаметно. Продолжал откровенничать. — Так в сборе, за эту тачку пару «лимонов» дадут, не больше. А по деталям оно лучше получается, проверено. Но с кузовом, земляк, надо будет еще немного повозиться — подварить кое-где. Хочешь, я и сделаю.

— Сколько ты просишь? — стал торговаться Петушок, обходя кузов со всех сторон, хлопая дверцами. Кузов стоял на подставках из кирпичей, без колес и заднего моста, да и двигателя уже не было.

Бородкин назвал цену.

— Надо с матерью и теткой посоветоваться. Они тут.

Петушок приоткрыл дверь гаража, помахал рукой, подзывая Татьяну с Изольдой, сидевших в «кадиллаке». Выглянул и Серега.

— О, ты на машине шефа раскатываешь! — с некоторым удивлением сказал он Игорю.

— Я предупредил, что к тебе заедем, шеф не возражал, — Игорь уводил взгляд в сторону. — Да и самого час назад домой отвез.

— Понятно.

Татьяна с Изольдой вошли в гараж, поздоровались.

— Вот она! — выразительно сказал Игорь и похлопал ладонью по кузову.

Татьяна подошла к останкам своей машины, погладила капот.

— Вот ты где, голубушка, — сказала дрогнувшим голосом. — А я тебя так долго искала… Ну, здравствуй!

Подняла на ошарашенно слушающего эти слова Бородкина горящие ненавистью глаза:

— А чехлы куда девались?

— Какие чехлы? — Серега занервничал, отступил на шаг к верстаку, начиная что-то понимать. Глаза его бегали по лицам незваных гостей, засуетились и руки, сами собой потянулись к инструменту, лежавшему на верстаке. Но Петушок был начеку — оттер Серегу в сторону, сам взял увесистый, на длинной ручке молоток.

— С сидений чехлы, чего тут непонятного? — Татьяна держала себя в руках, говорила почти спокойно, так это внешне казалось. — Куда ты их дел?

— Ничего не знаю… Никаких у меня чехлов отродясь не было, я их не люблю, пыль только собирают, — мямлил Серега, окончательно поняв, зачем Игорь привез к нему этих «покупателей».

— Посмотрите в багажнике, — посоветовал Петушок, не спуская с Сереги глаз, и женщины одновременно шагнули к задку машин, приподняли крышку. Скомканные грязные чехлы лежали на месте запасного колеса, в углублении крыла.

— Они, крестная? — спросил Игорь.

— Они, наши. — Татьяна развернула простенькие полосатые чехлы, подошла ближе к лампочке, горевшей у верстака. — Конечно, это наши. Вот, я еще штопала. Алексей курил, прожег дырочку, а я зашивала, ругала его. Видишь, Лиза?

Изольда тоже внимательно осмотрела чехол, подтвердила, что здесь была штопка и шила женщина, мужчина так не зашьет.

Бородкин затравленно смотрел на них.

— Вы… вы что-то путаете, уважаемая! Чехлы стандартные, я покупал их в магазине на Минской… Я…

— Это мы с Алексеем, мужем, которого вы убили, покупали эти чехлы на Минской! Сволоь! — еле сдерживалась Татьяна. — Под цвет машины подбирали. Я бы их узнала из тысяч. Документы от машины где? Где вообще документы, которые были у Алексея?

— Ну! Ты слышишь, что у тебя спрашивают? — Петушок угрожающе навис над Бородкиным.

— Они… Я не знаю. Может быть, у Жорки… — Серега отступал, оглядывался, с надеждой и отчаянием смотрел на Игоря, еще на что-то надеясь. Может, Игорек сам ошибся, привез, не зная, что эти люди его обманули, хитростью вызнали Серегин адрес, тайными какими-то путями выведав о кузове… Но с каждой секундой надежда в глазах Бородкина таяла, он понял, что Игорь привел «покупателей» не случайно, что он — с ними. Тварь продажная. Неужели он не понимает, что ввязался в смертельное дело, что ему Феликс с Бизоном не простят! Ах, сучонок!.. Ну, погоди. Только бы вырваться из гаража, только бы обхитрить решительно настроенных женщин и верзилу с молотком в руках. Они убьют его! Машина, да, этой бабы, которая нашла чехлы и опознала их, а за машину и мужа… всего можно ожидать! Раз они без милиции, значит, решили сами во всем разобраться, сами могут и отомстить. Но как же так?! Убивал Бизон, а они с Вадиком…

— Документы… они у меня дома, я сейчас принесу! — Бородкин сделал шаг к дверям, но Петушок загородил ему дорогу.

— Смыться решил? Нет, теперь, гад, не смоешься. Ты за что человека убивал? А?

— Это не я! Это Бизон, Жорка! Они с Вадиком били, а я просто так стоял. Спросите у Башметова, найдите его! Игорь! Что ж ты делаешь, а? Что ты молчишь? Найди Вадика, поезжайте к нему! Давайте вместе поедем. Нельзя же так, не разобравшись, на человека валить!

— Вадьки больше нет, — сказал Игорь. — Он ничего больше не скажет.

У Сереги отвисла челюсть. Узкое его, с мокрыми сейчас губами лицо побелело от страха, резче, контрастнее выступили масляные пятна, в зеленых, близко посаженных глазах мелькнул ужас.

— Вы что… убили его?! Игорь? Ты в своем уме?

Игорь отвернулся. Ему до тошноты неприятно было смотреть на перекошенную от страха физиономию Сереги. Таким он никогда его не видел. Наоборот, Бородкин всегда держал себя в руках, нападал первым на того, кого они выбрали для расправы, был безжалостным и смелым.

— Он сам… Он утонул, так получилось.

— Ты врешь, скотина! Ты продался, ты… — Бородкин задыхался от злобы и безысходности. — Но я не виноват, женщины! Поверьте! Я не убивал вашего мужа… простите, не знаю, как вас зовут. Это все Бизон, он рубил, он убивал.

Изольда вплотную подошла к Бородкину, смотрела на него с уничтожающим презрением.

— Ты! Ублюдок! Мы знаем все подробности. Мы знаем, где вы били Алексея, где лежит его тело. Вот машина Морозовых, вернее, то, что от нее осталось. Не прикидывайтесь овечкой. Таких, как ты и Бизон, надо вешать в городе на центральной площади, а казнь показывать по телевизору. И я уверена, что ни у кого из нормальных и честных людей не дрогнет сердце. Ни у кого! Мразь! — И она плюнула Сереге в лицо.

Тот невольно отшатнулся; в следующее мгновение вдруг резко обернулся, кинулся к верстаку, где между ключей, монтировок и всякой другой, нужной шоферу, всячины лежала остро заточенная длинная железяка, которой он соскребал с кузова ржавчину.

— Убью-у-у! Зарежу-у! Суки-и! — выл он страшно, с перепугу и отчаяния, наступая на Петушка и Игоря, размахивая грозным opvжиeм. Но попало в первую очередь Изольде — Серега распорол ей рукав пальто, порезал руку. Изольда вскрикнула, кинулась к дверям гаража. Отступила и Татьяна, но не испугалась, нет: она и сама теперь искала глазами какую-нибудь штуку, чтобы схватить и ударить этого бандита. Бородкин замахнулся на Игоря, но в ту же секунду Петушок снизу, зажатым в кулаке молотком, саданул его в челюсть, и Серега охнул, без чувств осел на бетонный пол.

В потасовке никто из пятерых не заметил, как Серега толкнул ногою «козел» — самодельный, но мощный, в два киловатта нагреватель: кусок асбестовой трубы с намотанной на нее спиралью. «Козел» завалился набок, под верстак, алая спираль оказалась рядом со старым ватником, который, в свою очередь, прикрывал канистру с бензином.

Все еще возбужденные, воинственно настроенные, наши мстители стояли у гаража, обсуждали, что же делать дальше. Игорь с Петушком курили, а женщины ахали, разглядывая порез на пальто. Ранка на руке Изольды оказалась неглубокой, Татьяна замотала ее своим носовым платком, и кровь перестала течь.

— Вот выродок! — только и могла сказать Изольда. — И так ходить не в чем.

— Ну, что будем с ним делать, Татьяна Николаевна? — спросил Петушок, кивком головы, не поворачиваясь, показал на лежащего у верстака Бородкина. — В прорубь его? Как Башметова? Водохранилище, вон, рядом…

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Бизону этому не прощу, сама с ним поговорю, а этого… Пусть лежит. Поехали, Игорь.

«Кадиллак» фыркнул глушителем, умчался в ночь, а «козел» сделал свое дело. Вспыхнул сначала промасленный старый ватник, потек из нагревшейся канистры бензин, и в две минуты огонь охватил весь гараж.

Выскочила из дома мать Сергея, закричала на всю улицу, заламывая руки, призывая соседей на помощь. Улица в миг поднялась, соседи побежали к дому Бородкиных, кто с чем — с ведрами, лопатами, баграми. Один из молодых, отчаянных мужиков сунулся было спасать Серегу, да где там! Горел бензин, промасленное тряпье, кузов «жигуленка», покрышки, мотоцикл и весь хлам, который натаскал в гараж запасливый хозяин и который похоронил его в жарком ненасытном пламени.

— Пьяный он, не иначе! — кричал, прыгая у ворот, тот самый мужичок, что кидался спасать Серегу. — Лежит у верстака, бутылка какая-то рядом… Попробуй, сунься!

Кто-то побежал звонить пожарным, кто-то разворачивал длинный огородный шланг, тянул его через окно…

Подоспевшим пожарным едва-едва удалось спасти дом Бородкиных, да не дать огню перекинуться на соседей.

Гараж выгорел дотла.

Глава двадцать первая

Перед премьерой «Тайной любви молодого барина» все в ТЮЗе волновались ужасно. Яркие, броские афиши, расклеенные по городу, собрали много народа, зал был переполнен. Публика в основном собралась театральная, знакомая тюзовцам: пришли молодые актеры из драмтеатра и оперного, учащиеся музыкальной школы и студенты института искусств, старшеклассники из общеобразовательных школ и учителя, журналисты и, конечно же, — спонсоры. Городецкому, Дерикоту, Аркадию Каменцеву и еще трем разодетым, мясистым дамам из коммерческих структур выделили в зале самые лучшие места — они заняли ложу в бельэтаже, слева. Отсюда (Захарьян сам проверил на репетиции) все происходящее на сцене было видно до мельчайших подробностей, не говоря уже о слуховом восприятии действа. Акустика в зале вообще считалась хорошей, но все равно были такие места, где спектакль — речь актеров и их игра — воспринимались идеально. К ним и относились директорская ложа и ложа для важных гостей.

Захарьян — озабоченный, собранный, в сером, отлично сшитом костюме, с пестрым платком на шее — сам встречал спонсоров у входа, целовал руки дамам, кланялся и провожал в ложу. Главный режиссер был сама любезность и внимание. Городецкого, когда тот появился в фойе, он взял под руку, увлек за собой, и они, не торопясь, с достоинством прогуливались среди нарядной публики, вели негромкий, понятный только им разговор.

— Как чувствует себя наша героиня? — спрашивал Антон Михайлович, кивком головы приветствуя знакомую парочку.

— По-моему, все в норме, никакого беспокойства с ее стороны или настороженности я не заметил.

— А этот… Саня-Митя?

— Он готов.

— Вы с ним пря'мо обо всем говорили?

— Конечно. Я ему все разрешил.

— Он не… из слабонервных?

— Нет, что вы, Антон Михайлович! Я думаю, парень сделает все, что требуется.

— Думаете?

— Ну… жизнь полна неожиданностей, дорогой вы мой! Одно дело, Полозова будет играть отрепетированную роль — тут я могу спросить с нее. А как она поведет себя в экстремальной ситуации, я не знаю. Но не думаю, чтобы она вскочила и убежала со сцены. Это срыв спектакля, скандал, возможное увольнение. Ей будет над чем подумать. Даже в те немногие секунды, которые останутся на размышление.

Городецкий помолчал.

— Вы, все-таки, Михаил Анатольевич, еще раз с парнем переговорите. Напомните сумму гонорара. Скажите, чтобы он не задумывался о последствиях, пусть его это не беспокоит. Все должно получиться как бы естественно — с кем на спектаклях или на съемочных площадках не случается!.. Парень должен знать одно — так надо. И сразу после спектакля он получит круглую сумму.

— Он это знает.

— Что ж, хорошо. Коньяку ему для храбрости предложите. Непосредственно перед спектаклем, или лучше перед вторым действием. Может быть, и Полозовой? Станет она пить?

— Не знаю, Антон Михайлович, если честно. Я попробую организовать. Сцена в шалаше — это, практически, конец спектакля. Там есть еще одна сцена, где Митя стреляется, легкую степень его опьянения… хм… можно будет списать на сильные эмоциональные переживания или хорошую игру. Зрители, надеюсь, все поймут правильно.

— Да, возможно, — рассеянно говорил Городецкий, с легкой ироничной улыбкой поглядывая на главного режиссера, который и сам был в прошлом неплохим актером: сейчас держал себя на публике вальяжно, с самым независимым и гордым видом. Но Антон Михайлович, как никто, знал цену этой «независимости».

Он спросил:

— А с Полозовой вы не хотите некую работу провести? Чтобы парню-то не особенно рисковать. А то она еще в милицию обратится.

— Я думал об этом, Антон Михайлович. Риск, разумеется, есть, но мы с Зайцевым все, полагаю, продумали. В конце концов, имитация с естественным концом тоже кое о чем скажет зрителю. Если она это… допустила, то, значит, и сама… понимаете?

— Понимаю.

— Вот. А говорить с ней напрямую… Боже упаси! Что вы, Антон Михайлович! Она вообще может спектакль сорвать — повернется и уйдет. Нет-нет, говорить с ней об этом нельзя.

— М-да. Кобылка с норовом. Но ее надо наказать, и мы с Феликсом Ивановичем хотим, чтобы это было сделано красиво, эффектно!.. А вот и он, собственной персоной!

Дерикот как раз входил в широкую стеклянную дверь парадного подъезда театра, начав улыбаться при виде Городецкого и Захарьяна чуть ли не с крыльца. Следом пришел и Аркадий Каменцев (он, кстати, не знал о готовящемся «сюрпризе», приятели решили пока ничего не говорить); все трое отправились в буфет, дегустировать местные напитки, а Захарьян поспешил за кулисы. До начала спектакля еще было время, и нужно, пожалуй, бросить последний хозяйский взгляд на декорации и актеров, пообщаться с Зайцевым и Марией. Исполнители главных ролей должны выходить на сцену спокойными и уверенными в себе, нужно им сказать теплое напутственное слово. Не повредит.

Михаил Анатольевич, найдя обоих в глубине сцены, уже одетых в соответствующие костюмы и загримированных, по-отечески обнял за плечи:

— Ну, дорогие мои, на вас вся надежда. Не теряйтесь ни при каких обстоятельствах, понятно? Какая бы заминка ни случилась — играйте до конца. Я понимаю: премьера, вы волнуетесь, да и я волнуюсь не меньше, поверьте. Такой смелый спектакль мы нынче зрителям преподнесем!.. Я сам полночи не спал, честное слово! Никогда такого не было.

Он внимательными и заботливыми глазами окинул лица актеров, их костюмы, поправил на Сане-Мите ворот рубахи. Предложил вдруг:

— Давайте для храбрости граммов по сто коньячку, а, ребята? У меня в кабинете есть «Белый аист».

— Ну что вы, Михаил Анатольевич! — бурно запротестовала Марийка. Саня же пошел на компромисс:

— Перед вторым действием бы, а, Марийка? Сама понимаешь, в сцене «В шалаше» мы должны чувствовать себя раскованно. Как-никак раздеваться придется.

— Нет-нёт! — по-прежнему бурно отказывалась, махала руками Марийка. — Ты как хочешь, Саня, а я — ни грамма! Да и в шалаше полумрак, ничего там видно не будет…

Давали уже третий звонок, и Захарьян, сказав: «Хорошо-хорошо, смотрите сами», — ушел, выразительно глянув на Зайцева: мол, действуй, как договорились, понял?

Первое действие спектакля прошло с большим подъемом. Катя в роли своей тезки по пьесе чувствовала себя уверенно. Она, казалось, забыла, что идет спектакль, что она на сцене, что на нее смотрят триста с лишним человек. Катя хорошо, видно, усвоила то, что говорил ей на репетициях Захарьян и литературный прототип режиссера: «…поменьше читки. Не играй, а переживай…» Михаил Анатольевич добивался от нее (как, впрочем, и от других актеров) полной внутренней свободы, и Катя, кажется, достигла этого состояния, вполне чувствовала эту свободу. К тому же ей нравился партнер. Саня волновал ее как мужчина, и она только ему, Сане (а не Мите), говорила с откровенностью и плохо скрытой чувственностью сценический все же текст:

— …Какой ты глупый! Разве ты не чувствовал, что я и читала так хорошо только для тебя одного?!

Она жарко обнимала Саню-Митю, целовала его вполне натурально, взасос, прижималась к нему всем телом. Потом, виляя бедрами, ходила по сцене, коварно допрашивала:

— Не понимаю, за что ты любишь меня, если, по-твоему, во мне все так дурно? И чего ты, наконец, хочешь от меня?

Всем поведением, репликами, жестами Катя на глазах у зрителей распаляла в Сане-Мите откровенную похоть, дразнила его, и все в зале видели, чего именно хочет Митя, а больше — сама Катя. С невинной покорностью она позволяла Мите расстегивать кофточку, целовать грудь, бесстыдно приглашая его смотреть на себя, и Митя едва не падал в обморок, а вместе с ним и половина зрительного зала. Наконец любовная игра завершилась у железной старомодной кровати с гнутыми спинками и сверкающими никелированными шарами, где изнемогающая Катя томно и обессиленно забрасывала голые руки на плечи Сани-Мити и на весь зал потрясающе правдоподобно, страстно произносила:

— Ну, целуй же меня! Целуй!

И, прижимаясь, шептала в самое ухо Зайцеву: «Ой, Санечка, довел ты меня, я вся мокрая…»

Потом, после бурных и вполне еще пристойных ласк, горько, со смешком, сообщала залу:

— Ой, любишь ты только мое тело, Митя, а не душу. Я это знаю.

Саня-Митя горячо отвечал ей, что это не так, что он любит ее всю, как она есть, и Катя настырно добивалась конкретного ответа — за что именно? Он пытался формулировать ответы, старался говорить искренно, убежденно, но ему почему-то не верили — ни сама Катя, ни зрители.

Потом (по пьесе) Катя засобиралась ехать на юг. Митя помогал ей паковать чемоданы, грустно смотрел на свою пассию, использовал каждый момент, чтобы прикоснуться к ней, обнять, и, наверное, и в этот раз у них дошло бы до откровенных ласк, но мешала мать Кати — она была здесь же, в комнате, смотрела на Митю со все понимающей материнской улыбкой. На прощание она сказала Мите:

— Ах, милый! Живите-ка смеясь!

На этом, на отъезде Кати и ее матери в Крым, и завершалось первое действие спектакля.

Зрительный зал гудел, как растревоженный улей. Все были приятно удивлены — вот это спектакль! Вот это широта и современность взглядов режиссера-постановщика! Какая смелость! Какая раскованность! Ай да тюзовцы!

В антракте почти никто не поднялся с места — спектакль захватил новизной и откровенностью, зрители прямо в рядах стали обсуждать постановку, игру актеров, костюмы и декорации. Многие из присутствующих читали эту вещь Бунина, интуитивно чувствовали, что режиссер не остановится в своих устремлениях на достигнутом, пойдет дальше. Но — в каком направлении и в каких пределах? Как решены на сцене пикантные подробности литературного произведения?

Нетерпение и заинтересованность зрительного зала передались и за кулисы, на сцену. Актеры и сами были взволнованы не меньше зрителей — такой спектакль они делали впервые.

Не прошло и десяти минут, как по ту сторону занавеса зааплодировали — сначала неуверенно, недружно, а потом все настойчивей и нетерпеливей. Захарьян, подглядывающий за залом через щелку в тяжелом бархатном занавесе, с перекошенным от волнения и счастья лицом, обернулся к актерам, воздел руки ввысь, потряс ими:

— Ну, дорогие мои! Сами видите, что происходит. Никогда такого у нас не было, никогда! Саня, Марийка! И ты, Яночка! Прошу вас — надо выложиться! Сыграйте сегодня на пределе. Это премьера. Это — путевка в жизнь нашему спектаклю, понимаете? Половина успеха в будущем, аншлаги! Деньги, наконец! Мы сами теперь зарабатываем себе на жизнь… Ну, благословляю вас.

Главреж облобызал всех, кто попался ему под руки. Остался доволен и Саней Зайцевым: коньяк на того действовал благотворно — парень чувствовал себя вполне раскованным, дерзким.

И снова распахнулся занавес. На сцене — барский дом и сад, в глубине шалаш. Крестьянские девки работают в саду: что-то носят, убирают, хихикают, негромко поют. Староста имения, лежа на копешке, вольно спрашивал Митю:

— Вот вы, барчук, все книжки читаете, а книжка не уйдет, и погулять надо.

— Никого что-то на примете нету, — отвечал Митя.

— Как так? Гляньте, сколько баб, девок!

— Девки только манят. На девок надежда плохая.

— Не манят, а обращения вы не знаете. Скупитесь!

— Ничего бы я не стал скупиться, будь дело верное.

— А не станете, все будет в лучшем виде. Вон, Ален-ка — чего лучше? Бабенка ядовитая, молоденькая, муж — на шахтах. Только и ей какой-нибудь пустяк надо сунуть. Истратите, скажем, на все про все пятерку, мне на табачишко…

— За этим дело не станет, — отвечал Саня-Митя, расслабленно и сладко потягиваясь. Чувствовал себя Зайцев великолепно: выпил в кабинете у Захарьяна «Белого аиста», наигрался в первом действии с Катей — аж в паху ломило. Теперь предстояла сцена в шалаше. Ну, Марийка, погоди!

Староста позвал Аленку:

— Иди, посиди с нами. Барин тебе слово хочут сказать.

Марийка-Аленка, занятая работой, лишь усмехнулась.

— Иди, говорю, дура! — повысил голос староста.

Аленка подбежала, присела на корточках возле Мити, засмеялась:

— А правда, барчук, что вы с бабами не живете? Как дьячок какой.

— А ты почем знаешь, что не живут? — спросил староста.

— Да уж знаю. Слышала. Они не можут. У них в Москве есть.

— Подходящих для них нету, вот и не живут, — отвечал староста. — Много ты понимаешь.

— Как нету? Сколько баб, девок… Вон, Анютка…

— Нам Анютка не нужна, нам надо почище, поблагороднее, — рассуждал староста. — Мы знаем, кого нам надо. Ты-то вот, что хвостом вертишь? А?

— Нет-нет! — Аленка вскочила. — Лучше Анютки никого не найдете. Уж я знаю. Или, вон, Настька — она в городе жила, ходит в чистом.

— Ну будет, молчи, — грубо сказал староста. — Занимайся своим делом, побрехала и будет. Меня и так барыня ругают, говорят, они у тебя только охальничают…

Аленка убежала, взялась за вилы.

Потом следовала сцена встречи Аленки и Мити в лесу, хорошо сделанная на репетициях и принятая зрителями дружными аплодисментами. И наконец — сцена в шалаше.

Зал, наэлектризованный увиденным, замер — ждал супероткровенного, обещанного всем строем спектакля, его режиссурой и игрой актеров. Нездоровым ожиданием было пропитано все — напряженное внимание в зрительских рядах, нехорошее какое-то волнение, перешептывание, нервное шуршание женского платья, сдавленный мужской смешок, многозначительное покашливание… Триста с лишним пар глаз буквально впились в происходящее на сцене, рассматривали каждую деталь в одежде персонажей, зрители с повышенным вниманием вслушивались в голоса актеров, в их интонации. Оказывается, в таком спектакле все было важно, все имело значение, не случайно подчеркивалось постановщиком и актерами. И Саня с Марийкой, помня наставления Захарьяна, не спешили, давали зрителям увидеть в деталях то, что им хотелось показать, на что режиссер решил обратить их внимание.

…Митя сидел возле шалаша, и беспокойно вскакивал, прислушивался — не идет ли Аленка? Потом прохаживался туда-сюда, гладил себя ненароком по низу живота, легонько стонал, а в зале понимающе и сочувственно хихикали.

Аленка вскоре появилась: голову ее укрывала поднятая вверх юбка — только глаза и сверкали. В зале этот чисто женский маневр конспирации встретили с пониманием, зааплодировали весело — правильно, девка, молодец! Ишь, додумалась! А чего — мужняя жена, все-таки. Вдруг узнают?!

Митя прижал ее к груди, потом тут же выхватил из кармана деньги, подал:

— На! Как договаривались. Без обмана.

Аленка кивнула, сунула деньги за пазуху. Оглянулась вокруг.

— Ну, скорее, что ли, барин! А то увидют.

Саня-Митя однако не торопился.

— Ты погоди, чего так спешить? — И взял Аленку за грудь.

Она хлопнула его по руке, погрозила пальцем.

— Никак нельзя, барин. Делайте свое дело и побыстрее. А то увидют.

— Да кто тут увидит, что ты?! Кто сюда теперь придет?.. Ты вот что… ты бы сняла юбку.

Марийка-Аленка замахала руками:

— Ой, что вы, барин! Как можно… хи-хи… голой. Не в бане.

— Я знаю, ты меня стесняешься, — и сам Митя-Саня стал раздеваться.

Аленка закрыла лицо руками, а потом вдруг шагнула к Мите, обняла. Зашептала громко, горячо:

— Ну хоть и так, барин. Хорошо. Только не надо тут, с краю. В шалаше, вон, темно, айда… — И увлекла его за собой.

Четыре синих и желтых «юпитера» проливали с двух сторон на сцену неестественный, мертвый свет. В этом свете, в глубине шалаша, копошились два обнаженных уже молодых тела. Движений было много, актеры вели эротическую сцену не спеша, как им и было велено — зритель должен был насладиться видом жарких объятий, звуками смачных поцелуев, охами и стонами, касаниями женской груди и бедер, различными позами… Круг на сцене между тем медленно поворачивался, шалаш выплывал из глубины сада, приближался к зрителям, давая им возможность получше рассмотреть, как бы — поучаствовать в том, что происходило на подмостках. А там дело шло, кажется, к самому что ни на есть натуральному половому акту. Света на сцене как-то незаметно прибавилось, зажглась еще пара «юпитеров», сильные лучи мягко, но продуманно, со смыслом, выхватывали из темноты шалаша то согнутые ноги Марийки-Аленки, то взмокшую от пота спину Сани-Мити, его мощно работающий торс, то руки, которые сплелись в согласии, то растерянные, обезумевшие глаза…

Марийка наконец поняла, что сейчас может произойти, чего Саня добивается. Конечно же, у него зашел ум за разум, это все вино наделало, коньяк, он сказал, что немного выпил… а теперь, вот, потерял голову. Она билась под его откровенным напором, в страхе извивалась под его сильным, хорошо сложенным телом, царапалась, вырывалась.

— Саня, ты с ума сошел, что ты делаешь?! — вне себя шептала Марийка, пытаясь незаметно для зрителей столкнуть Зайцева с себя. — Идиот! Опомнись!

Но освободиться от крепких объятий Зайцева было не так-то просто, Марийке никак не удавалось. К тому же она ни на секунду не забывала о роли, о том, что спектакль продолжается, что Аленка должна вести себя по роли естественным образом. И — борясь со всем миром, навалившимся на нее, со слезами в голосе, на пределе отчаяния — Марийка выкрикивала первое, что ей пришло в голову:

— Барин!.. Ну что вы делаете, барин?! Как можно?! Увидют же!

В зале эти вскрики вызвали смех — контрастней и глупее фразы в такой момент не придумаешь: сама же пришла, подзаработать, а теперь… Но утопающий хватается за соломинку, это известно, кричи что хочешь.

Марийка тонула — окончательно шла на дно ее репутация, маралось ее имя, зачеркивалось человеческое достоинство. На глазах у всего честного народа ее откровенно, по-скотски, насиловали, и она ничего не могла с этим поделать! Как объяснишь зрителям, журналистам, всем, кто видел сейчас ее позор, что такого в пьесе и на репетициях не было, что Зайцев, судя по всему, потерял над собой контроль, забыл, где находится, вообще переступил грани дозволенного. И он еще ответит за это, подонок…

— Я женюсь на тебе, Аленка! — продолжал свое Саня-Митя. — Увезу в Москву, ты будешь учиться, станешь образованной, как Катя… Мы будем счастливы с тобой, вот увидишь! Я люблю тебя.

— Барин! — стонала в отчаянии Марийка. — Митрий Палыч! Опомнитеся! На нас смотрют!

Она извивалась всем телом, стараясь во что бы то ни стало ускользнуть от бесстыдного, буравящего ее живот фаллоса партнера, кусая ему в кровь плечи и руки, откровенно уже отбиваясь от Сани и его притязаний, с леденящим душу страхом чувствуя, как горячее мужское семя заливает ее бедра…

Света на сцене еще прибавилось, все теперь в зале отчетливо, до деталей видели, что произошло в шалаше, чем все закончилось.

Зрители вскочили — кто в шоке, а кто в неописуемом восторге. Вот это спектакль! Вот это авангард! Вот это тюзовцы! Куда там до них местной драме и тем более оперному! Не каждый столичный театр на такое решится.

После всего случившегося, Марийка какое-то время находилась в прострации. Лежала, раскинувшись на грубой соломенной подстилке, водила головой туда-сюда, плакала. Потом машинальным движением схватила юбку, прикрылась. Руки ее тряслись.

— Заканчивайте сцену!.. Сцену заканчивайте! — громким шепотом, так, что и в зале его было слышно, требовал Захарьян.

Марийка села, стала медленно, как во сне, одеваться. Одевался, покачиваясь на подрагивающих голых ногах, и Саня.

— Барин, а вы, говорят, в Субботино ездили? Там поп дешево поросят продает. Правда, ай нет? Вы не слыхали, барин? — убито, деревянно произнесла свои вопросы Марийка и — потеряла сознание.

Глава двадцать вторая

Собираясь в очередной раз навестить Тягунова, Татьяна поймала себя на мысли, что ей хочется выглядеть получше. Конечно, ничего крикливого, яркого она все равно бы не надела, но вместо коричневой шерстяной юбки и старенького рабочего свитера в этот раз она оделась в строгий серый костюм с черной блузкой, в ажурные чулки, аккуратные, на высоком каблучке сапожки, слегка мазнула губы помадой. Пальто она надела тоже другое — моднющее, на синтепоне, голубого цвета. Если бы не черный шарф на шее, который все же обращал на себя внимание прохожих, да не печаль в глазах и седые пряди волос, Татьяну в городской толчее вполне можно было бы принять за благополучную домохозяйку, у которой только и забот, что купить на рынке хорошего недорогого мяса, да вовремя накормить семью. Но ехала в троллейбусе и шла потом по улице, звонко цокая каблучками, несчастная женщина, потерявшая самых близких людей, к тому же безработная, и внимательный взгляд все-таки прочитал бы в ее глазах отчаяние и скорбь.

Татьяна отдавала себе отчет в том, что вполне могла бы позвонить Вячеславу Егоровичу (Слава, как она теперь называла его для самой себя): номер телефона был, разумеется, хорошо известен. Но она решила поехать в управление милиции и позвонить оттуда, из бюро пропусков. Правда, мысль работала сейчас и вполне практически: одно дело телефонный звонок, а другое — личная встреча с человеком, которому поручили розыск убийц ее мужа.

Зная теперь, кто убивал Алексея и где покоится его тело, Татьяна решила рассказать обо всем Тягунову. К тому же, она все еще находилась под впечатлением гибели этого парня, Вадима Башметова, от всего происшедшего было не по себе. Смерти этой она не хотела, не думала, что все так может обернуться — парень был еще молод, а значит, глуп, хотя и стал уже жестоким и, может быть, для общества уже потерянным человеком. Это, конечно же, касается и второго парня, Сергея Бородкина (о том, что он сгорел, Татьяна даже не подозревала)… Но пусть, в самом деле, занимается всеми ими милиция, Слава. Он арестует, кого следует, дело будет передано в суд, и минимум по десять-двенадцать лет этим ублюдкам будет обеспечено. Хотя Бизон заслуживает только смерти, в этом она была твердо убеждена и постарается добиться для него высшей меры наказания как жена погибшего.

По внутреннему телефону Татьяна позвонила Тягу-нову из бюро пропусков, сказала, что хотела бы его видеть.

— Есть какие-то новости? — спросил он, и она ответила, что есть. Тягунов бросил короткое: «Хорошо, сейчас закажу пропуск» и повесил трубку.

Минут через пять она поднималась в лифте, держа в руках паспорт с вложенным в него пропуском, думала, как построить разговор с Тягуновым, что сказать. Решила, что мудрствовать не стоит, нужно рассказать все как есть. Но, странное дело, чем выше она поднималась, а потом шла по коридору, поглядывая на номера комнат, тем тревожнее, беспокойнее становилось у нее на душе, тем скованнее и неувереннее она себя чувствовала. И главное, не могла пока понять причин этого беспокойства и растущей тревоги.

Тягунов был в кабинете один, говорил по телефону. Рукою показал ей на стул возле стола, и она села, мягко глядя на его серьезное, даже строгое лицо, на несвежий воротник белой рубашки, широко распахнутой на груди, подумала, что никогда бы не позволила Алексею, мужу, вообще мужчине, пойти на работу в такой мятой и заношенной рубашке. Ощутила и несвежесть воздуха в кабинете — накурили славно. Неожиданно для себя она встала и потянулась к едва открытой форточке, распахнула ее настежь. Свежий морозный воздух тут же дал себя знать. Тягунов шевельнул бровями, действия Татьяны его несколько озадачили — посетительница чувствовала себя в служебном кабинете довольно раскованно. Впрочем, он ничего не имел против раскрытой форточки — в кабинете хоть топор вешай.

Разговор по телефону был напряженным, он довольно резко сказал невидимому собеседнику, что «…за самосуд сам знаешь, по голове не погладят, законно всё нужно делать. Пусть Князевы не ищут обидчика их дочери самостоятельно, милиция его найдет… Суд во всем разберется, ты не переживай…»

Человек на том конце провода что-то взволнованно возражал, Татьяна, конечно, не слышала его торопливых слов, но интонацию вполне уловила. С Тягуновым, видно, советовались, спрашивали его мнение, и он оценивал ситуацию однозначно, без колебаний, призывал кого-то от самосуда отказаться.

«Но если я все ему расскажу, то суд и меня может к ответственности привлечь! — подумала вдруг Татьяна. — Парень этот, Вадим, утонул — а ведь это я просила Игоря заманить его в машину и отвезти на место преступления; Сергея в гараже избили, сами занялись расследованием. Да и Андрей и Изольда помогали, как же я о них не подумала? Зачем, дура, сюда приперлась? Что скажу сейчас Тягунову: Вячеслав Егорович, вы знаете, мы сами преступление раскрыли, нашли убийцу мужа. Одного подельника, Башметова, в болото загнали, он утонул, второго, Бородкина, хорошо, до беспамятства, проучили в гараже, там же и «жигуленок» стоит разобранный. А подсказал мне мой крестный сын, Игорь. Правда, он и сам в банде, они с Бизоном и другими машины угоняли и продавали. А шефом у них некий Дерикот».

У Татьяны от этих мыслей похолодели руки. Бог ты мой, да как же ей все это раньше в голову не пришло?! Пришла сдавать друзей — надо же! Она сама в этой ситуации пострадает меньше всех. Да и за что ее судить? Поддалась эмоциям, попросила помочь наказать преступников… И что потом все они — Игорь, его мама, Ольга, Изольда, Андрей — что они все ей скажут? Как она будет смотреть им в глаза? Их же всех пересажают! Игоря привлекут к ответственности за чужие машины; Андрей — прежде всего дезертир российской армии, на него сейчас же навалятся, арестуют да еще в убийстве Башметова заподозрят — вы, скажут следователи, сами его утопили, а теперь хотите нас ввести в заблуждение, мол, сам утонул; и Изольда там была… А вот Бизон может выкрутиться: одного свидетеля, или, точнее, соучастника убийства, уже нет в живых, Сергей Бородкин может от всего, что говорил в гараже, отказаться…

«Вот придумала, подруга, лихо придумала — явиться сюда, — ругала себя Татьяна. — Мол, нашли убийц, Вячеслав Егорович, но мы и сами… того… Вот, пришла и на своих доносить…»

А чего она добьется? Ну, арестуют Бородкина, Бизона посадят. Мразь эта только спасибо ей, Татьяне, скажет. Они ведь с Бородкиным сговориться могут. Скажут: это Вадик убивал, он рубил, у него не все дома. А мы у него топор даже отнимали. И попробуй докажи обратное. Бизон ведь не дурак, чтобы под «вышку» лезть, признаваться. Он будет защищаться, Дерикот ему хороших адвокатов наймет, денег не пожалеет… Вот и получится, что виновными в незаконных действиях окажутся Татьяна и ее друзья.

Нет, нельзя ничего говорить Тягунову. Надо срочно придумать, зачем пришла.

Наверное, на ее лице отразились внутренние переживания. Тягунов, положив трубку, внимательно посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

— Вы как себя чувствуете, Татьяна Николаевна? На вас лица, по правде говоря, нет.

Ему хотелось вместо официального «Татьяна Николаевна» сказать простое и задушевное «Таня», но Вячеслав Егорович сдержался.

Она опустила голову, теребила перчатки.

— Да отчего же ему быть, хорошему самочувствию, Вячеслав Егорович?! — И столько из ее груди вырвалось отчаяния и искреннего горя, что Тягунов совершенно машинально, непроизвольно, взял ее за руку, сказал:

— Мы их найдем, Татьяна Николаевна! Никуда они не денутся.

Убрав руку, он помолчал, подождал, пока она несколько успокоится, улыбнулся, глянув на форточку:

— Да, мы тут четверо курильщиков, как задымим… Женщины наши ругаются. Но мы, когда их нет, смолим с Косовым безбожно. И кабинет забываем проветривать. Спасибо вам, позаботились.

— Плохо женщины за вами ухаживают, — со слабой улыбкой на бледном лице отвечала и Татьяна. Ей очень хотелось вежливо, не обидно для Тягунова обратить внимание на его несвежую рубашку. Она поняла, что он, скорее всего, живет один, ему, мужчине занятому сверх меры, некогда заниматься такими мелочами, как стирка. Татьяна могла бы ему помочь, сделать привычную женскую работу, хотя бы в благодарность за то, что он так близко к сердцу принял ее беду, так хорошо, по-человечески, всегда говорит с ней, и смотрит по-особенному — ей же хорошо понятен выразительный, сдержанный взгляд!

— Вы, наверное… один живете, Слава, да? — помимо своей воли все же спросила она, и Тягунов тут же понял, почему она это спросила, с заметным смущением застегнул верхние пуговицы рубашки.

— Да, так получилось, — просто ответил он. — Мы разошлись с женой. Давно уже. Ей другой глянулся… Но к нашему делу это не относится, так ведь, Таня? — Он снова улыбнулся, на этот раз виноватой, вымученной улыбкой, и Татьяна упрекнула себя — нашла время и место спрашивать человека о семейных делах!

— Давайте об… Алексее Морозове, — почти официально продолжал Тягунов, хмуря лоб, и Татьяна тоже перестроилась: дальнейший разговор вполне со ответствовал моменту и месту. — Вы сказали по телефону, что есть что-то новое? Что именно?

— Я прочитала в газете… — Она выхватила из сумочки, лежавшей на коленях, «Криминальный вестник». — Какой-то вот человек задержан, подозревается в нескольких убийствах. Я тут же к вам прилетела. Извините, может быть, сначала надо было посоветоваться с вами, сказать, в чем дело?.. Но я подумала: а вдруг этот человек и Алексея убил?.. А потом, если честно, Вячеслав Егорович, так мне тоскливо, страшно дома сидеть. Я даже не думала, что раскрытие преступлений — это такое… долгое дело! Нервы не выдерживают. И вас захотелось увидеть, поговорить с вами. Вы мне какое-то облегчение приносите, честное слово! Мне кажется, вы один понимаете, что у меня сейчас на сердце. И что у меня сейчас за жизнь? Мысли да слезы. И в душе я другой делаюсь — жестокой, что ли? Тут еще с работы уволили, сократили. На митингах я против власти выступала. Близких никого. Можно сказать, один вы, Слава, помогаете мне, сочувствуете, я же вижу!

Татьяна смотрела на Тягунова измученными, полными слез глазами, в которых он читал все ту же искренность и скорбь. И в его лице что-то дрогнуло, смягчилось.

— Вы правильно сделали, что пришли, Таня, — сказал он обыденно, как будто всегда ее так и называл. — Я вас понимаю и не осуждаю. Одной горе, правда, переживать тяжело. Такая беда, сын, муж, теперь и безработица. М-да. И я готов вам помочь, чем сумею. А что касается этой заметки… Трудно сказать; как рабочую версию можно и взять, в жизни всякое случается. Я проверю, поговорю с кем надо. Оставьте мне газету.

Она поднялась, вытерла глаза.

— Я вам почаще буду звонить, ладно, Вячеслав Егорович? Вы уж простите женщину. У меня теперь только и осталась надежда на вас. Мне так нужны сейчас поддержка и помощь, поймите меня правильно.

— Я вас понимаю, Таня, — отвечал Тягунов серьезно, а губы его едва заметно ласково улыбались.

Он отметил ей пропуск, пошел провожать до лифта, и, пока гудел в шахте двигатель, поднимая кабину наверх, они молча смотрели друг другу в глаза, хорошо умом и сердцем понимая, что сегодняшняя встреча что-то в их жизни изменила.

— До свидания, Слава, — сказала Татьяна и подала ему руку. — Спасибо вам.

— Звоните.

Он явно хотел еще что-то прибавить, но к лифту подошел большой милицейский чин с тремя звездами на погонах, и Тягунов, сделав официальное лицо, кивнул ей на прощание. Но в глазах его Татьяна отчетливо прочитала: «Приходи. Буду ждать…»

Глава двадцать третья

Дни бессрочного отпуска бравого десантника Андрея Петушка в доме Морозовых проходили однообразно: спал он до десяти (к тому времени и Татьяна, и Изольда уходили по своим делам), потом принимал душ, завтракал и смотрел телевизор. Телевизор работал практически с утра до ночи — Петушок смотрел новости и все, что так или иначе касалось Чечни. Конечно, многие сюжеты и информация о событиях повторялись в течение дня, но это было даже лучше — материал, как говорится, усваивался прочнее. Теперь Петушок довольно хорошо представлял, что там, в Грозном, происходило: где, в какой части города идут бои, какие подразделения российской армии воюют, как ведут себя дудаевцы и «наши». Нет-нет, но на экране мелькали и знакомые лица: как-то чумазый и явно простуженный Витька Гусликов из второй роты сказал телекорреспонденту, мол, все тут нормально, воюем, порядок наведем. Есть, конечно, раненые и убитые — потерь много, особенно много полегло парней в Новогоднюю ночь, при штурме Дворца Дудаева и железнодорожного вокзала. Кое-кто в плену оказался, есть и без вести пропавшие… Гусликов назвал две-три фамилии по просьбе корреспондента, и Петушок вдруг услышал свою. Это было так неожиданно, что он даже подпрыгнул на диване — не ослышался ли? Может, Петухов? Или Лапшинок? Кажется, в третьей роте был такой сержант?.. Но телевизор повторить не попросишь, Витька Гусликов исчез с экрана, и больше он, Петушок, его не видел, хотя «Новости» и программу «Время» смотрел теперь с удвоенным вниманием.

Так-так, значит, в полку его считают без вести пропавшим. Что ж, неплохо. Потом, когда заварушка поутихнет, можно будет и объявиться. Дескать, был в плену, контузило в ночь с первого на второе января, ничего не помню. Очнулся — какой-то подвал, раненые и пленные. Оказалось — Дворец Дудаева. Сначала там держали, потом, когда российские войска стали наступать, перевезли на южную окраину Грозного, тоже в подвал, потом — в Гудермес. Держали в госпитале, под охраной ополченцев. Предлагали на их стороне воевать, ругали Грачева и Ельцина, обещали большие деньги, но Петушок отказался.

Военные фантазии рождались в голове Андрея легко и свободно, и при беглом знакомстве его «биография пленного» вполне могла бы сойти за правду. В Грозном раненых, убитых и контуженных, пропавших без вести и попавших в плен, во всякие другие ситуации, было сколько угодно, сочинить можно любую историю. Тем более, что никто из их первой роты (ротный убит, в живых осталось трое-четверо солдат, не больше) не видел, как он, Петушок, спрятав под бушлат короткий автомат, ушел дворами с поля боя. Да, сейчас можно сказать — спасся, поняв, что в ночной «праздничной» мясорубке у железнодорожного вокзала и президентского Дворца останутся в живых очень немногие и лично его смерть ничего не изменит, одним солдатом больше, одним меньше… Так оно и получилось. Потом, в газетах, он прочитал, что от их полка осталось в живых около роты личного состава, а технику практически всю сожгли на улицах Грозного дудаевские гранатометчики. И по телевизору показывали леденящие душу кадры: у Дворца валялись жуткие в своей вечной теперь неподвижности трупы его однополчан. Живые — конечно, герои. Вон, Витька Гусликов, даже интервью дает. Имеет право. Заверяет родителей, что самое страшное позади, что ничего теперь с ним не случится, что свой солдатский долг они, оставшиеся в живых, выполнят. Родителям за них краснеть не придется.

Ну, это он хорохорится. Это как сказать. Война в Чечне может продлиться долго, и еще неизвестно, что будет с самим Витькой, не увезет ли его на родину «черный тюльпан». Но в любом случае держится молодцом!

Подумав так, Петушок вдруг увидел себя со стороны: рослый здоровенный парень, дезертир, который прячется у матери убитого в Чечне друга-однополчанина, смотрит войну в Грозном по телевизору и еще философствует!

— Трус ты! И сволочь! — сказал себе Петушок без всякой дипломатии. — На снайпершу ту, что убила Морозова, ты поднял руку, не дрогнул, а в открытом бою испугался, бросил товарищей… Предал.

— Да кого предал-то? Кого? — заорал Петушок на всю квартиру, сам удивляясь такому чудовищному повороту мысли. — Нас же просто расстреливали, как зайцев на поляне! Там каждый только и думал, как бы спастись. Даже речь о бое, как о таковом, не могла идти! С кем воевать-то было? Я, да и другие тоже, — я уверен в этом, не видели ни одного боевика! Они все сидели в домах, били из окон, из дверей, из подвалов и чердаков. Заборы — и те стреляли! С кем воевать? И почему гребаные наши командиры не подумали, как надо вести бой на улицах?! Зачем я из-за дураков буду умирать?

В большом волнении Петушок метался по квартире, ненароком опрокинул стул, тут же подхватил его, поставил на место, у стола, мысленно повинился перед хозяйкой дома за допущенные вольности в выражениях и поведении. Конечно, Татьяна Николаевна не стала бы ругать его и поняла бы правильно — она мать. Их же в ту проклятую Новогоднюю ночь послали на смерть, это теперь очевидно. И Ваня бы погиб в том «бою», да и он сам, Петушок, потому что все три «бээмпэшки» их взвода сгорели, убиты почти все десантники — только два водителя, обожженные и раненые, спаслись. Это он, Андрей, выскочил из десантного отделения БМП целым и невредимым, ему повезло, спрятался за угол дома, потом переполз к подбитому танку, отлеживался за гусеницами, выбрав момент, вообще сбежал. Потому и остался в живых. Но потом — сколько стоило ему нервов и хитрости уйти из Грозного! Переоделся в одном из брошенных и разрушенных домов на окраине города, пристал к каким-то беженцам, русским, сочинил для женщин-горемык, покидающих жилье, нажитое, слезливую историю о якобы пропавших в Грозном родственниках, которых он, Андрей, искал и не нашел. Ему поверили, и, более того, с женщинами он удачно миновал милицейские посты, перекрывшие дороги. Его даже не обыскали ни разу, а ведь он зачем-то нес короткий свой автомат, АКСУ, прятал под одеждой. «Продам «Калашникова», деньги будут», — пришла шальная мысль. С нею и прошествовал пол-России. С беженцами же оказался сначала в Назрани, потом сердобольный пожилой ингуш довез его на своей «Ниве» до Нальчика, там он пересел на КамАЗ с ростовскими номерами, но его довезли только до Пятигорска; лишь к вечеру удалось напроситься в загруженную какими-то ящиками фуру до Ставрополя… Голодный, злой, грязный, без денег, он больше суток добирался на перекладных до дома Татьяны Морозовой, в Придонск, совершенно правильно предположив, что уж в ближайшее время, если мать Вани его примет, искать в этом городе не будут.

Он ушел от явной смерти. Очевидно. Дезертир. Да. Но что? Лучше быть убитым?

Дезертир. Конечно. И еще нахлебник у матери Вани Морозова.

Ну нет. Совсем не так. Татьяна Николаевна позвонила матери Андрея, и та сейчас лее прислала телеграфом деньги, сказала по телефону, что и сама следом выедет, уже взяла билет.

А Татьяне Николаевне он помогает в меру сил: часть домашней работы на себя взял. Она объявила соседям, что гостит, дескать, родственник, племянник с Дальнего востока. По магазинам ходит. Да и с этими ублюдками, Вадиком и Серегой, женщины одни разве бы справились? Бизона бы еще достать. На тот свет, конечно, гада этого надо отправить. Чего с ним церемониться?! Ни за что ни про что человека убил (одного ли?), мужа Татьяны Николаевны, да еще и машину, сволочи, забрали. С такими надо разговаривать, как с той снайпершей из Грозного…

Петушок взбадривал себя этими воинственно-карательными мыслями, убеждал неизвестно кого, что он поступил правильно, сбежав с поля боя. Не один он так поступил, вон, пишут в газетах. Пишут, что вообще эта война не нужна была. Поход на Грозный, на Чечню в целом, генералы не продумали как следует. У них, в генералитете, раздрай, даже некоторые военачальники отказались воевать в Чечне, чего же они хотят от него, рядового десантника? Не одели солдат, как следует, примчали на самолетах в Моздок, оттуда колоннами, с техникой, — на Грозный: вперед, ребята! Ату его, Дудаева! Проучите зарвавшегося генерала! Чтоб знал, на кого хвост задирать. Чтоб слушался российского президента, не нарушал российскую государственность, не крал российскую нефть!..

Попробуй, разберись!

— И все равно, трус и подонок! — перебил себя Петушок и зло стукнул кулаком о кулак. Никак не сходились концы с концами. Вроде бы прав, что сбежал из части, а с другой стороны — предатель и дезертир. И перед Витькой Гусликовым стыдно. Стыдно, и все тут. Он же, Петушок, все хорохорился перед ним, Витькой, подшучивал, наезжал при случае — тот и слабее физически, и гонору в нем поменьше. А вышло вон как. Хоть так поверни, хоть эдак, но все они — и Гусликов, и Ваня Морозов, и Леонтьев, ротный, и сотни других погибших действительно выполнили свой солдатский долг, и теперь Витка с чистой совестью смотрит в телекамеру, говорит своей маме (и всему миру): не беспокойся, у меня все нормально, живой. Грязный, худой, простуженный, но счастливый. И душа у него на месте.

— Гады! Все генералы — ублюдки! Воюют по картам. Бросили нас, солдат, на убой, как скотину. Сволочи!

Петушок запустил в неизвестных ему лично генералов десятиэтажным матом, долго еще перемывал косточки министру обороны и «бездарным мафиозным правителям», но облегчения поток грубой брани не принес. Он окончательно запутался в своих мыслях и выводах по поводу увиденного по телевизору и прочитанного в газетах. Только одно понял: его все время обманывали! Ему внушали только то, что нужно было внушать простому российскому солдату. А пришло время — просто двинули вперед, как пешку, безымянную и безропотную пешку, каких на шахматной доске много, и каких совсем не жалко…

Если и верить кому, так это Витьке Гусликову. Уж он-то по телеку не соврал. Сказал все, как было.

Вечером, когда Татьяна и Изольда были уже дома, появилась мать Андрея — Римма Александровна.

— Я правильно приехала? — с порога спросила она. — Морозовы здесь живут?

— Здесь, здесь, проходите, пожалуйста, — грустно улыбаясь, говорила Татьяна. — Только Морозова я теперь одна.

Петушок, услышав голос матери, выскочил в прихожую.

— Сыночек! Андрюша! Мальчик мой! — застонала, заплакала Римма Александровна. Невысокого роста, в поношенной шубке, в сбившейся на затылок песцовой шапке, она опустила на пол большую дорожную сумку, бросилась к сыну, утонула в его объятиях: она едва доставала ему до плеча. Андрей тоже засопел, неловко гладил мать по спине, успокаивал: «Ну, чего ты, ма? Не надо. Все хорошо».

— Да как же хорошо, Андрюша? — обливалась она счастливыми слезами. — Ты не дома, тебя ищут, сколько раз уже домой приходили из военкомата и милиции… И война еще идет. Сыночек мой, род-неньки-и-ий!

Взволнованная встречей, не выдержала, заплакала и Татьяна. Римма Александровна обняла и ее, притянула к себе — женщины заголосили в два голоса.

— Таня… Танюша… я все знаю, все понимаю, — говорила Римма Александровна. — Потерять сына… кто лучше матери поймет? Господи, за что нам такое испытание? Чем мы перед Богом провинились?

— У Татьяны Николаевны и мужа убили, ма, — дрожащим голосом сказал Андрей. — Она самая несчастная женщина на земле.

Большие, редкого орехового цвета глаза Риммы Александровны наполнились ужасом. Какое-то мгновение она не могла вымолвить ни слова. Миловидное ухоженное ее лицо исказила гримаса боли и сострадания.

— Танюша… господи! Да как же это? Когда?

— Не успела сына похоронить… — Татьяну душили слезы. — Из-за машины, помял мерзавцу одному крыло… Убили-и!

Не выдержала и Изольда, стоявшая рядом, в коридоре. Рыдающая Татьяна, слезы гостьи, Риммы Александровны, Андрей, еле сдерживающий себя, — каждый по-своему переживали встречу. Женщины обнялись. Андрей возвышался над ними. В какое-то мгновение, совсем, кажется, не к месту, отчетливо вдруг и до конца осознал ситуацию, в которой оказался: три женщины прячут его, молодого и здорового парня, солдата-десантника, от властей, от возможной, конечно, гибели, ранения. Но что же — так и дальше жить, прячась за спины матери Вани Морозова, собственной матери и чужой тети Изольды? А кто же, действительно, будет защищать Россию, если все молодые и здоровые, такие, как он сам, убегут с поля боя, попрячутся, будут вот так, в обнимку с женщинами, лить слезы?

— Ну ладно, мамочки, хватит, — грубоватым баском проговорил Андрей, высвобождаясь из рук матери. — Поплакали, и будет. А то совсем раскваситесь, заболеете еще, чего доброго.

Спокойный его голос, рассудительная мужская интонация удивительно благотворно подействовала на женщин. Они, как по команде, перестали плакать, начали приводить себя в порядок. Несколько смущенная Римма Александровна сняла наконец верхнюю одежду; перед хозяйкой дома и ее квартиранткой предстала стройная миниатюрная женщина в дорожном, пригнанном по фигуре костюмчике, хорошо подчеркивающем красивую фигуру.

— Ма, я тебя не узнаю, — изумленно проговорил Андрей. — Ты какой-то другой стала, тоньше, что ли?

— Станешь другой, сынок. Больше десяти килограммов за полтора месяца потеряла, пока тебя искала.

Римма Александровна тряхнула белокурыми, рассыпавшимися по плечам волосами, засуетилась у сумки. Первым делом достала изящно оформленную большую коробку, раскрыла ее, протянула Татьяне набор духов.

— Наши, уральские, фирменные, — сказала с гордостью. — Я же на парфюмерной фабрике работаю, выпросила лучшее, что только было.

Татьяна поднесла духи к лицу.

— Какой удивительный запах! — воскликнула она. — Лиза! Ты только понюхай!.. Римма Александровна, но это ведь умопомрачительно дорого! Я не могу принять такую ценность.

— Дороже наших сыновей ничего нет, Танюша, милая. О чем вы говорите?! Примите от всего сердца. Как мать от матери. Вы же помогли нам с Андреем… Прошу вас!

— Ну, а это вам. — Римма Александровна, тактичная, конечно, женщина, вынула из сумки еще одну небольшую коробочку, прихваченную, видно, на всякий пожарный случай, и протянула Изольде. — Пусть и у вас память останется.

— Ой, зачем вы! Я сейчас вам деньги отдам! — Изольда кинулась к своей сумочке.

— Нет-нет, никаких денег! — стояла на своем Римма Александровна. — Мой сыночек тут живет, я должница ваша на всю жизнь. Я еще кое-что из продуктов привезла, бутылочку вина хорошего… Давай, сынуля, помогай. Ты же у нас единственный мужчина.

Скоро все сидели за столом, мирно и серьезно беседовали. Римма Александровна напористо, уверенно говорила:

— Сынок, я там, дома, за это время большую работу провела. Была в областном военкомате, у самого генерала. Он сказал, если ты жив-здоров, а не пропал без вести, как это сообщили, то все еще можно поправить, дослужишь в другой части. Не в Чечне. А в милицию, знаешь, какая бумага пришла: вроде бы ты с оружием дезертировал. Они розыск объявили, несколько раз домой приезжали, предупреждали… Я им такой скандал устроила!.. Ну вот, а в военкомате дядька хороший, помочь обещал.

Петушок нахмурился.

— Не все так просто, ма. Ты же не знаешь всего. Я действительно ушел с поля боя, дезертировал. С оружием, да. С автоматом.

Римма Александровна расстроенно всплеснула руками.

— Да зачем он тебе нужен, Андрюша, этот автомат?! — в сердцах ахнула она. — Бросил бы его там, в Грозном, да и все. Теперь, вот, и правда, милиция ищет… — Она осеклась, перехватив взгляд Татьяны. Поняв, что задела чувства хозяйки дома, что ее отношение к факту дезертирства Андрея может быть иным, что она тоже сейчас думает о своем сыне, сменила интонацию.

— Танюша! И вы, Изольда. Поймите меня правильно, прошу вас! Он один у меня. Один! И радость, и надежда, и будущее. Смысл жизни. И за что им, нашим сыновьям, воевать там с этими бандитами-че-ченцами? За что? За что они убили сына вашего, Ванечку?!

— Ладно, ма, хватит, — вежливо, но достаточно строго, даже сурово остановил мать Андрей. — Я сам свои проблемы решу. Вернуться надо в полк, это однозначно. Помогу вот Татьяне Николаевне, и поеду. А помочь ей обязательно нужно, без меня они не справятся. Здесь тоже бандюг всяких хватает. Был бы Ваня жив, он бы с убийцами отца разобрался.

— О чем ты говоришь, Андрюша! — почти начальственно прозвучал голос Риммы Александровны, и все за столом поняли, что на работе она такая вот и есть — небольшая, но строгая и принципиальная начальница. — Какой еще полк? Какие убийцы?! Поедем завтра же домой, я схожу в военкомат, поговорю. Дослужишь в другой части, военный прокурор мне объяснил, что это реально. Я обо всем договорилась.

— Ты-то договорилась, а я со своей совестью не могу договориться, — хмуро, не поднимая глаз, отвечал Андрей матери. — Мне перед ребятами стыдно, понимаешь? И перед теми, кто погиб, и кто в живых остался. Как я им в глаза буду смотреть?

Римма Александровна опустила голову, тихо и безутешно заплакала. За столом повисла гнетущая тишина. Тикал на серванте будильник, зашипел, забулькал на кухне чайник, злой январский ветер, смешанный со снегом, беззвучно сек окна квартиры.

— Чайник вскипел, сейчас чай будем пить! — вскочила Изольда, а вслед за нею поднялась и Татьяна — пусть мать с сыном поговорят наедине, им есть что обсудить.

— Андрюша! Ну что ты надумал, сынок? Зачем тебе все это нужно?! Главное — ты жив, здоров, а все остальное мы поправим. — Римма Александровна не сдерживала теперь своих чувств. — Поехали домой!

— Я свою вину должен искупить, ма. Я должен вернуться в полк. И я обязательно вернусь. Но сначала я должен помочь Татьяне Николаевне. Понимаешь, мы знаем теперь, кто убил ее мужа…

— Да какое тебе до всего этого дело, сынок? Объясни мне! Ты что — милиционер, что ли? — Римма Александровна благоразумно сбавила голос, придвинулась к сыну, старалась заглянуть ему в глаза, передать ему всю безмерную материнскую тревогу. — На тебе и так теперь висит дезертирство, да автомат ты взял. А еще лезешь. Я без тебя отсюда не уеду, так и знай! — Голос ее снова зазвенел. — Не поеду и все. Ты бы знал, чего мне стоили эти полтора месяца, когда я узнала о Чечне. Сам же говоришь, почему я такая худая… Я с ума сойду, Андрюша, если с тобой что-нибудь случится! Я не смогу жить. Пойми! У меня больше ничего нет в этой жизни!

— Ма, успокойся. Пожалуйста. — Андрей взял руку матери, гладил ее. — Не надо так переживать. Теперь со мною ничего не случится. В Чечню меня больше в любом случае не пошлют. А война — она и здесь, в Придонске, война. И родилась тут, в офисах богачей. Во всяком случае, с их поддержки.

— Да что ты за глупости говоришь, сынок?! Какие «офисы»? Какие богачи? Зачем тебе все это? Тем более в чужом городе! Надо выпутаться из ситуации, в которой ты оказался, и все. Я тебе помогу. Ты же знаешь, твоя мать кое-что может. Я работала в горкоме партии, у меня сохранились почти все связи и знакомства. Люди помогут. Про автомат не говори никому, глупый. Потерял его там, в Чечне, во время боя, и все. Кто проверит? И зачем ты его тащил? Скажешь в военкомате, прокурору, что в плену был. Пусть проверяют. А может, и признаемся, „что испугался, ушел… Тоже можно понять. Я поговорю с прокурором, он умный человек, он для меня все возможное сделает. Его жена у нас на фабрике, она моя подчиненная, понял?

Андрей сидел по-прежнему хмурый. Упрямо сдвинул рыжеватые редкие брови, говорил:

— Ма, я тебе все сказал. Я много думал это время, читал, слушал радио, телевизор смотрел. Понял многое. Не с чеченцами надо нам, русским, воевать. Не они эту войну развязали. А наши мафиози. Деньги не поделили, власть. Это разборка в государственном масштабе, понимаешь? Самая настоящая уголовная разборка. И нас с тобой, весь народ, в эту бойню втянули. Чтобы мы о политике не думали, а друг другу морды били, убивали, с чеченцами навсегда врагами стали. Вообще, с нацменами. Это все на руку правителям и тем, кто им помогает. Тут надо воевать, внутри

России, и шерстить прежде всего Москву. От нее все несчастья. Но и здесь, в Придонске, жуликов полно, и у нас, на Урале. А именно они Москву поддерживают, всех нас через колено гнут, в «шестерок» своих превратить хотят. И мы с тобой должны это понимать. И сопротивляться. Хватит молчать и терпеть! Я лично быдлом быть не хочу, не желаю!

— Господи, Андрюша! Что ты говоришь, сынок? Чего ты тут, у Татьяны Николаевны, начитался? Я, бывший партийный работник, и то так не думаю. Возврата к прошлому не будет, поверь. Не те настроения в обществе, веры коммунистам нет и не будет. Они… то есть, мы, конечно, мы!., веру эту у народа сами убили. Извратили все, заплевали и изгадили. Предали идеи, понимаешь? Кто теперь нам поверит? Да и зачем? И к этой жизни можно приспособиться, и в ней можно неплохо устроиться. Главное, не лезь, куда тебя не просят. А ты учить кого-то здесь собрался. Да тебя так проучат, что и Чечня забудется… Сынок, подумай! Умоляю тебя! Родненький!

Андрей тяжело вздохнул, шевельнулся.

— Ма, ты не волнуйся, поезжай домой. Мы скоро увидимся, я тебе обещаю. Все будет хорошо. Ничего со мной не случится. В пекло, как ты говоришь, не полезу. Но не помочь Татьяне Николаевне я не могу. Не могу, и все. И не плачь, пожалуйста. Я тебя люблю, ты же знаешь. Дай, я тебя поцелую. Ну, пожалуйста, ма, не плачь!..

…Через два дня Римма Александровна уезжала. Андрей проводил ее на поезд, сдержанно поцеловал, пожелал счастливого пути. Еще раз заверил, что все у него будет о’кей.

Она, по-новому глядя на возмужавшего и, конечно же, изменившегося сына, жалобно просила:

— Сыночек, я жду тебя. Родной мой, думай, что ты собираешься делать. Я понимаю, Татьяна Николаевна хорошая женщина, тебе ее жалко, она потеряла сына… Но если и с тобой что-то случится, несчастной буду и я. Меня просто не станет. Какой смысл жить? Для кого? Пойми свою мать, Андрюша!

— Помогу Татьяне Николаевне и приеду, — твердо обещал Петушок. — Потерпи еще немного. До свидания, ма. Езжай спокойно.

Поезд лязгнул сцепами и покатил вдоль высокого перрона. Андрей сначала шел рядом с открытыми еще дверями тамбура, махал матери сразу обеими руками, потом, отставая, сжал кулак, вскинул его над плечом, улыбнулся вдруг озорно и совсем незнакомо — по-взрослому, по-мужски.

Глава двадцать четвертая

В оперативной сводке Тягунов прочитал, что на Острогожской, в частном секторе, сгорел в гараже некий Бородкин Сергей Николаевич, 1971 года рождения, русский, без определенного места работы. «Из-за неосторожного обращения с самодельным нагревательным прибором», — так было написано в отчете пожарных, выезжавших на место происшествия. Однако экспертиза обгоревшего трупа показала, что у парня сломана челюсть — скорее всего, его ударили чем-то тяжелым, он упал и потерял сознание, в таком состоянии его и сожгли.

— Конечно, убийство, какой там несчастный случай, — согласился Косов, слушающий рассуждения Тягунова. — Пожарники напишут, только читай. Кому-то надо было замести следы, вот и долбанули парня. Ты вот что, Вячеслав Егорович… Парень этот, Бородкин, нигде у нас не проходит?

— Вроде нет, я смотрел картотеку.

— Ты еще посмотри. Может, и не картотеку, а текущие дела. Сайкина расспроси. Он же шел по какому-то автомобильному следу. А вдруг? Случай, везение, а? В нашем деле ни от чего не нужно отказываться. Бородкин этот, хоть и без определенного места работы, как там, в сводке, говорится, но ведь жил на что-то, чем-то занимался. Раз гараж был, значит, и машина могла там стоять, запчасти были… И вообще, не просто так его сожгли: какой-то интерес к нему был, может быть, долг вовремя не отдал, кредиторы счетчик включали…

— Все может быть, я согласен, Умар Асланович, — кивал Тягунов, понимая, что начальник отделения просто навязывает ему в данный момент идею, версию, и ее, увы, придется отрабатывать.

Позвонив Сайкину и назначив тому встречу, Вячеслав Егорович занялся бумагами: до обеда просидел, не вставая со стула. Ему нездоровилось (простыл, наверное), вообще бы сегодня никуда не выходить из кабинета. Но в два часа дня все-таки подъехал к цирку, где его дожидался лейтенант.

— А чего это вдруг нас на пожар понесло? — дипломатично спросил Паша. Он, видно, недоумевал по поводу этого вояжа, но Тягунов лишь скривил рот — приказы начальства не обсуждаются.

В забитом людьми автобусе они проехали несколько остановок, шли потом тихими, деревенскими почти улицами, отыскивая нужный дом.

Заплаканная, почерневшая от горя мать Бородкина, показывая пепелище, сказала, что Сергей не пил в тот день (она, во всяком случае, этого не заметила, когда заходила в гараж), пожар сам по себе не мог случиться, это кто-то из его дружков устроил.

— А кто, как вы думаете? — сейчас же спросил Тягунов.

— Да я разве знаю?! — всплеснула руками женщина. — Если бы я знала, сама бы к вам прибежала.

— Ну, вы все же назовите его приятелей. С кем дружил, кто тут у него в гараже бывал, чем занимались.

— Ну… с Вадиком он больше общался. Фамилию его я не знаю. Он почти все дни тут и вечера пропадал — ремонтировали они с Сережей машины, вари ли, красили… Я в их дела не лезла, подробностей никаких не знаю.

— А еще кто, кроме Вадика?

— Игорь какой-то на машине приезжал несколько раз, тоже им помогал ремонтировать. Машина у него иностранная, длинная такая, не наша.

— Иномарка?

— Не знаю я, мил человек, какая марка, не приглядывалась. Я в них не понимаю. Помню, что длинная такая, черная и некрасивая. Мне она не понравилась.

— Так, хорошо, Игорь с иномаркой. Еще кто здесь бывал?

— Да их тут и по десять человек бывало, что я у них, имена буду спрашивать, что ли? Ребята и ребята. Набьются полный гараж, одну машину выкатывают, другую закатывают. Ремонтировали.

— А чья эта машина была, какая сгорела?

— Сережа говорил, что это Вадик купил, по дешевке, на рынке. А гаража нету, пусть, мол, у нас постоит.

Заодно и подремонтируем. Машина старая, ремонта требует. Пусть стоит, мне-то что?

— Понятно. — Тягунов кое-что записывал для памяти в потрепанный блокнот. — А где он работал, ваш Сергей?

— Да вот тута и работал, — Бородкина развела руками. — С утра до ночи с машинами возился. Зарабатывал неплохо, ничего не могу сказать.

— Фотографии у вас дома есть какие-нибудь? Нам надо посмотреть на вашего сына. Покажите.

— Конечно, есть карточки. Идемте. — Женщина заплакала, повела оперов в дом.

Через несколько минут, сидя за столом в большой светлой комнате, Тягунов с Сайкиным рассматривали пухлый семейный альбом.

— Вот, только карточки от сыночка и остали-и-ись… — тихонько причитала Бородкина, разглядывая фотографии и подавая их сотрудникам милиции. — Никого больше нету-у… Оди-и-ин бы-ыл…

— Это он, Вячеслав Егорович! — сказал Паша, едва глянув на одну из фотографий Сереги в солдатской форме. — Он самый!.. А вот и еще один знакомый, — он ткнул пальцем в групповую фотографию: на ней несколько парней стояли у раскрытых дверей гаража — кто с бутылкой, кто со стаканом или с кружкой. — Этого как зовут? — спросил он мать Бородкина.

— Это вот Вадик и есть, — сказала она. — А вы-то откуда их знаете?

— Да по авторынку мы знакомы, я у них кое-какие детали покупал… Мы пока возьмем эти фотографии, потом вернем, — Паша отобрал несколько фотокарточек, подал их Тягунову, тот положил их в папку.

— Они натворили, что ли, чего? — спросила Бородкина, подняв на оперработников воспаленные от горя и переживаний глаза.

— Ну… будем разбираться, отчего тут у вас пожар случился, — пообещал ей Тягунов, не отвечая на прямой вопрос. — Гараж нам покажите, мы там поработаем.

— Да чего его показывать? Идите да смотрите. Я уж больше не могу! — Бородкина досадливо махнула рукой, поправила на большом портрете Сереги черную ленту, заголосила.

Оперы вышли во двор, постояли у крыльца, покурили. Потом пошли к гаражу, вернее, к тому, что от него осталось. Внимательному взору майора и лейтенанта представилась черная обугленная внутренность довольно просторного кирпичного помещения с обвалившейся и поколовшейся на бесформенные куски шиферной крышей, обгоревшие остовы мотоцикла «Урал» и «Жигулей» (практически одного кузова) — нельзя было даже определить, какого цвета машина; обуглившийся верстак с покосившимися тисками, стеллажи, сваренные из добротного уголка, изуродованные огнем запасные части к машине и мотоциклу, покореженные и потрескавшиеся от высокой температуры стекла…

— А вот и блок! — совсем по-мальчишески, радостно объявил Сайкин, присаживаясь на корточки перед стоявшим в самом углу блоком цилиндров, который огонь, судя по всему, не достал. — Кажется, тот самый, Вячеслав Егорович. Ну да, смотрите! Цифры вот перебиты, видите? Совсем свежие. Я это и на рынке сразу заметил.

Присел и Тягунов, посмотрел, пощупал блок, пригляделся к цифрам, записал их себе в блокнот. Записал и Паша.

Потом Вячеслав Егорович еще походил по пепелищу, подошел к останкам «Жигулей», поднял капот, присмотрелся к тому месту на кузове, где выбивают заводские номера. С трудом, но все же рассмотрел цифры, также записал. Подумал: если это машина Морозовых (что вполне возможно), то… Впрочем, спешить с выводами не стоит, завтра надо поехать в ГАИ, посмотреть там регистрационные карточки, тогда уже и делать выводы. И если номера совпадут, то в любом случае необходимо будет сделать комплимент Косову по поводу его интуиции, поблагодарить за то, что послал их с Сайкиным сюда, а главное, обрадовать Татьяну… Таню…

«Обрадовать!» — хмыкнул Тягунов, представив, что за «радость» доставит он женщине, показав обугленный остов машины. В тот раз он «радовал» ее видом части трупа мужа, в этот — грудой сгоревшего железа.

«Бедная ты моя!» — опять невольно, не в силах подавить неуместную сейчас сентиментальность, так и рвущуюся из самого сердца, подумал Вячеслав Егорович. Татьяна стояла у него перед глазами — несчастная, с жалобно и нервно подрагивающими губами.

«Ничего я ей пока не буду говорить, довольно с нее переживаний, — решил Тягунов, хмурясь и отгоняя видение: не вовремя, конечно, эти мысли, не к месту. Тут еще разбираться да разбираться. Машина эта, вернее, ее останки, действительно может оказаться собственностью дружка Бородкина, Вадима. Надо всё проверить, уточнить».

— Не забыть бы документы у матери Бородкина спросить, — бросил Тягунов, отрываясь от блокнота, куда он заносил кое-что для памяти. — Сходи, Паша. Спроси: а нет ли случайно документов на эту машину? Может, Сергей где оставил?

Сайкин ушел, но скоро вернулся.

— Нет ничего, Вячеслав Егорович. Говорит, что Сергей ничего про документы не говорил. У Вадима надо спрашивать, его, мол, машина-то.

— Что ж, спросим. Спросим. — Носком ботинка Тягунов ворочал головешки, какую-то железяку со множеством отверстий.

Увидеть еще что-то интересное в гараже больше не удалось. Выгорело основательно. Какие тут могли сохраниться «вещдоки», когда полыхал бензин, краска, резина, доски?!

Тягунов и Сайкин вышли на улицу, оттирали руки снегом, смотрели на дом и бывший гараж, а на них смотрела из окна мать Бородкина.

— Похоже, она в самом деле ничего не знает про тех, кто сжег ее сына, а, Вячеслав Егорович?

— Может, так, а может, и не так. — Голос Тягунова был бесстрастен. — Будем считать, что на предварительном допросе она мало что показала. Но мы еще с ней поговорим. Ты вот что, Паша, поезжай к Башметову домой, расспроси отца или кто там у него дома окажется про «Жигули»: где, мол, покупал, у кого? За сколько? Не могут же дома не знать о покупке, если она была?! Я в ГАИ съезжу. Потом, если что-то будет интересное, снова сюда приедем, допросим Бородкину по всей форме.

…Пашу Сайкина на улице Моисеева, где проживали Башметовы, ждал сюрприз: отец Вадика, открывший дверь, сказал, что сына давненько уже нет дома — может, две недели, а может, и все три.

— А где же он? Куда подевался? — настойчиво пытал Сайкин папашу Вадима — на этот раз трезвого, выбритого и, видно, только что вышедшего из ванны, с мокрыми волосами.

— А я почем знаю?! — нервно дергал тот плечами. — Он иногда и на месяц зальется… Вон, в декабре, что ли… Нет, чуток пораньше, в конце ноября, в Польшу, говорит, за шмотками, на продажу ездили. А еще раньше — в Турцию.

— А машину он когда купил?

— Какую машину?

— «Жигули». Одиннадцатую модель.

— Первый раз слышу. Да и на какие ему шиши покупать?! Хотя, пес его знает, может, у него и были какие-то деньги… Но мне он ничего про машину не говорил.

— Понятно. Вдвоем что ли живете? И в тот раз мы приходили, я что-то жены вашей не видел, и теперь.

— Наши жены — пушки заряжены… — невесело засмеялся старший Башметов. — Ушла она от нас с Вадькой, бросила. Он еще в школе учился.

— Ясно. Значит, так, Башметов: с прошлого визита вашего сына больше дома не было? И вы нисколько не беспокоитесь?

— А чего беспокоиться, лейтенант? Я же говорю: иногда по месяцу и больше его не бывает. Ездит куда-то, деньгу делает. Не в первый раз. Пусть ездит, дело молодое, и деньги нужны. А я дней и не считал, сколько их прошло. В запое был, прямо скажу, лейтенант.

— А какой это Игорь за ним приезжал? На какой машине? Как он выглядит, где живет?

Башметов поморщился, вздохнул, потер тощую, костлявую грудь заметно подрагивающей рукой.

— Я вам уже говорил: ничего не знаю. Дружков Вадьки не запоминаю, у меня нету памяти на личности.

— М-да… Ну ладно. Давайте сначала все начнем, запишем в протокол. — Сайкин решительно, локтем, сдвинул на столе грязную посуду, освободил место. — Что-то мне не нравится, Башметов, как вы себя ведете. Сына нет дома почти месяц, может, и больше, а вы и пальцем не пошевелили. К нам, в милицию, давно пора идти, искать парня надо.

— Да никуда он не денется, лейтенант! — убежденно парировал Башметов-старший. — Калымит где-нибудь. Деньги так просто не даются. Иной раз и рискнуть надо. Это я так думаю. А как Вадька зарабатывает, не знаю.

— Вот и я не знаю, — по-начальственному кашлянул Паша. — А хочу знать. Служба такая. Поехали, отвечайте на вопросы…

…В областной автоинспекции Тягунов, покопавшись с разрешения знакомого капитана в картотеке, обнаружил нужную ему карточку. Цифры, списанные на обгорелом кузове «Жигулей», полностью совпали с цифрами в регистрационных документах на автомашину ВАЗ 21011 гос. номер такой-то, выданных на имя Морозова Алексея Павловича, проживающего по адресу… Все совпадало!

Итак, машина Морозовых. И, разумеется, в гараже Бородкина она оказалась не случайно. Не случайно, конечно, погиб и сам Бородкин. Кто-то убрал свидетеля преступления. А, возможно, и одного из участников.

Тягунов обязан был обо всем тут же доложить начальнику отделения, Косову. Но Вячеслав Егорович не сделал этого. Прежде всего он решил встретиться с Татьяной. Странное предчувствие родилось в его душе и продиктовало решение. «Сходи сначала к ней», — посоветовал внутренний голос, и он охотно подчинился. Но намерениям Тягунова не суждено было сбыться: уже к вечеру он понял, что заболевает окончательно — резко поднялась температура, его лихорадило, кружилась голова, и Вячеслав Егорович едва добрался домой…

Глава двадцать пятая

Саня Зайцев жил с родителями, неподалеку от Марийки. Она как-то была у него дома (посылали из театра) и теперь увернно, но с бьющимся все же сердцем звонила в дверь. Потрясенная, все еще толком не пришедшая в себя, Марийка тем не менее решила действовать. Прежде всего хотела поговорить с партнером по спектаклю и понять: было ли его собственной инициативой так разнузданно вести сцену в шалаше или все позволил Захарьян, а она ничего не знала? В любом случае Марийка не собиралась оставлять все случившееся на премьере «Тайной любви…» без последствий. Зрители шокированы, многие в театре ей сочувствуют, поддерживают, требуют, чтобы она защитила свои честь и достоинство. Точно так думала и сама Марийка. Придя в тот кошмарный вечер в себя, она устроила за кулисами грандиозный скандал, билась в истерике, трбовала объяснений от Зайцева и Захарьяна. Но все ее эмоции ушли в песок: ни Михаила Анатольевича, ни Сани уже не было в театре, а возле нее хлопотали Катя с Яной да посмеивающаяся Анна Никитична. Они дружно отпаивали ее горячим душистым чаем и какими-то каплями с очень неприятным, резким запахом, трещали сороками, что «спектакль получился классным, что все потрясены, что Марийка просто молодец».

— Ты превзошла самое себя, детонька! — Анна Никитична восторженно закатывала глаза. — Это было что-то шекспировское! Я такого никогда в жизни не видала. А я, слана Богу, тридцать лет в искусстве, понимаю, что к чему.

— Да вы что — с ума все посходили? — кричала на них Марийка. — Что вы несете? Какой еще «классный спектакль»? Какой Шекспир? Меня, извините, чуть не трахали на сцене, на глазах публики, а вы тут аллилуйю поете! Я это так не оставлю, я обращусь в суд! И Зайцев сядет.

— Да он-то при чем? — пыталась урезонить Марийку Анна Никитична. — Саня великолепно играл свою роль — очень эмоционально, правдиво. А то, что не сдержался, лишнего себе позволил… Да он и не позволил, просто переиграл. Это все так и поняли. И ты должна это понимать. С мужчинами это случается, что тут страшного?

— Я, вон, и то… — хмыкала Катя. — Извелась, глядя на вас. Вы же такое устроили! Жаль, что тебе, а не мне Михаил Анатольевич эту роль дал. Я бы сейчас не верещала из-за такой мелочи. Подумаешь, партнер на сцене кончил! Ха!

Марийка какое-то время обалдело переводила взгляд с одной на другую.

— Послушайте… вы что, окончательно долбану-лись? Или наполовину? — Она вскочила с кушетки, на которой лежала, отшвырнула склянку с каплями. — Неужели вы действительно не понимаете, что со всеми нами происходит? И что на сцене произошло?!

— Да что произошло-то? Что? — бубнила Яна, пожимая пухлыми покатыми плечами и вполне непонимающе-искренне смотрела на Марийку. — Саня перестарался малость, только и всего. Сильно возбудился, вот и… Анна Никитична правильно говорит: с мужчинами это случается от сильных переживаний на сексуальной почве. И нечего трагедию делать. Маленький театральный конфуз, только и всего. В том же Голливуде, я читала, актрисы кино, случается, и беременеют во время съемок, это оговаривается в контрактах, им потом выплачивают расходы на аборт. Или пособия на воспитание ребенка, если она захочет его оставить. Но у вас с Саней дело до этого не дошло, все зрители видели… гм… Испачкал он тебя, да. А полового акта не было.

— Дура ты! Дура! — закричала Марийка. — Как ты можешь такое говорить? Нас в скотов превращают, заставляют заниматься сексом на глазах у зрителей, а ты еще философствуешь тут. В Голливуде! Расходы на аборты!.. Да плевать я на этот Голливуд хотела, я не в Америке живу. И не хочу так жить!

Она решительно тряхнула головой, белокурые ее длинные волосы посыпались по плечам.

— Я этого так не оставлю! Ни за что! Поняли? Ни за что!

— Это же авангард, детонька! — успокаивала Анна Никитична. — Я старая и то кое-что поняла. А ты бесишься.

— Ты бы видела, что потом в театре творилось, Марийка! — примирительно-ласково говорила и Катя. — Минут двадцать нас со сцены не отпускали. Тебя тоже требовали, но Михаил Анатольевич сказал, что ты очень перенервничала, не можешь выйти.

— Он сказал: эмоционально потратилась, — поправила Яна.

— Ага, так он сказал. И все правильно поняли. Тебя никто не осуждает, Марийка. К голым актерам все уже начинают понемногу привыкать. Ты же знаешь, вон, в Камерном нашем театре: и Наташа Буйнова раздевается, и Олег Тарасов в «Сне…» по Достоевскому. И ничего. Оправдано смыслом спектакля, его философской сутью. И нашего Захарьяна можно понять.

— Ему бы так «тратиться»! — в сердцах огрызнулась Марийка. Слезы отчаяния, обиды, потрясения, наконец, душили ее. Да что же это такое? Что происходит? Почему ее не хотят понять самые близкие, казалось бы, по духу люди — коллеги?!

Она кое-как оделась, убежала домой и сознательно напилась. Баба Оля суетилась возле (она и сама пригубила «для компании»), притворно ахала, журила постоялицу: «Ой, да что ж это делается-то на белом свете, а? Девки-то пить как стали! Жаль, мать твоя, Марея, далеко, а то бы она задала тебе трёпку…»

А когда Марийку стало мутить и выворачивать наизнанку, бабка принесла тазик, помогала облегчиться; уложила в постель, накрыла лоб постоялицы мокрым полотенцем. Но лежать Марийке было невмоготу: кровать качало из стороны в сторону, лучше уж было сидеть или ходить…

Баба Оля, скрестив руки на плоской груди, сочувственно смотрела на нее, приговаривала:

— И чего ты, Марея, пить-то взялась? С каких-таких радостев? Прошлый раз пришла сама не своя, нынче… Гляди, матери твоей нажалуюсь, пусть вот сюды приедет, глянет на тебя, в каком ты виде проживаешь у мене. Не похвалит она тебя, не жди. Я ей все доложу. Ты уже не в первый раз в обнимку с зеленым змием.

— Доложи, баб Оль, доложи, — согласно мотала головой Марийка, с трудом, шатаясь из стороны в сторону, расхаживая по комнате. — Пусть мать, если захочет, заберет меня из этой клоаки, из этого борделя, где человека за человека не считают. Будто я девка подзаборная, проститутская, тварь голливудская!! — Она уже кричала. — Да и в Америке, наверное, не каждая у всех на глазах станет трахаться! Это до чего же надо дойти, баб Оль! До какого позора! Ты понимаешь, о чем я говорю?

Марийка с рыданиями бросилась бабе Оле на грудь, а та гладила ее по плечу заскорузлой, разбухшей от «проклятого» артрита рукой, советовала:

— А ты брось эту работу, Марея, раз так. Найди чего попроще. Артистка — это, конешно, чижало, нервно, я понимаю. Я давно, правда, еще после войны была в театре, видала, какая чижолая у вас работа, все надо кого-то изображать, то веселой притворяться, то сердитой. А как веселиться-то, если у самой кошки на душе скребуть или кишка кишке марш играет? Или тебя заставляють делать то, что тебе не хотца? Тада как? Я б не смогла, не-ет. Уж больно все на нервах.

— Да как бросить-то, баб Оль? Как? — всхлипывала Марийка. — Я же училась этому, я больше ничего не умею. И потом: я уйду, к примеру, они другую заставят то же самое делать. Другая театр будет позорить.

— Ну, другая-то, может, не будет так мучиться, как ты, — резонно отвечала баба Оля. — Ты-то вот, Марея, все близко к сердцу примаешь, а другая махнет на все рукой… А что же они тебя там делать-то заставляють, я что-то не соображу? Чего это ты сёдни сама не своя? И пить взялась.

— Сказать даже стыдно, баб Оль. Как в публичном доме. Только при всех это делать надо. На сцене.

Баба Оля открыла в немом потрясении рот.

— Ой, сатаны, што вытворяють, а! Ты токо подумай! Да как же это можно?! Кто же это разрешил? Я вот, после войны, когда в театр ходила, помню: на сцене-то и целоваться при всех вроде совестно было. Артисты так, чуток, губами коснуться, и всё. И при коммунистах не слыхала про такое. А теперь с ума посходили. Вон, Наталья Свиридова, соседка, что рассказывала, у них дома есть… как его называют-то… коробочку такую вставляють и он показывает…

— Видеомагнитофон, что ли?

— Ага, он самый! Гадюшник этот, видео. Племянник Наташкин ребятишек со всей улицы соберет да и давай крутить до ночи кино. Наташка-то раз как-то глянула и обомлела. Говорит мне, я, баб Оль, провалиться была готова сквозь пол. Стыд и срам. Кучей энтим делом-то занимаются. Переплелись, как гады, лижут друг дружку. Тьфу!

— Вот и меня заставляют на сцене примерно то же самое делать.

— Свят! Свят! — Баба Оля перекрестилась, а потом сплюнула себе под ноги. — Беги оттудова, Марея! Найди себе другую работу. Книжки, вон, иди продавай. Или научись на машинке стукать. Я с Натальей Свиридовой поговорю, у нее невестка в каком-то институте. Образованная и собой видная. Секретаршей у какого-то начальника. Хорошо, Наталья говорила, плотют. И ты научишься, не бойся. Эка хитрость, на машинке стукать! И я бы научилась. А лучше к матери езжай. Мать-то у тебя игде?

— Далеко, в Камышлове, на Урале. Но тут, в Придонске, крестная есть. Татьяна Николаевна Морозова. Не встречалась с ней?

— Город большой, и где всех узнаешь!

Марийка снова легла (койка качалась поменьше),

баба Оля пристроилась рядом на стуле, ворковала, поправляя на лбу постоялицы свежесмоченное полотенце:

— Слышь, Марея, я как-то денег у тебя много видала… Это что же… за такую работу столько плотют?

— За такую, да, — Марийка засыпала. — Провались они со своими деньгами.

— Ишь! Много! — Баба Оля покрутила головой, задумалась. Потом укутала Марийку, оставила на виду чистый уже, вымытый тазик, посидела, дожидаясь, пока та не уснула окончательно. Когда Марийка ровно и глубоко задышала, баба Оля покопалась у нее в сумочке, взяла несколько хрустких новеньких купюр.

«Авось, убирать за пьяной никто за так не станет, — с чистой совестью размышляла хозяйка. — А у нее их много… ишшо заработает!»

…Утром, с тяжелой головой (ее по-прежнему мутило) Марийка отправилась к Зайцеву. Сейчас звонила в добротно обитую дерматином дверь, ждала.

Саня появился на пороге в одних трусах — заспанный и немного удивленный неожиданным появлением Марийки.

— Кого я вижу-у… Заходи! И извини, я сейчас. Раздевайся пока. Посиди в гостиной.

В тесноватой, со вкусом обставленной прихожей Марийка разделась, глянула на себя в большое овальное зеркало, висящее на стене, у входа, поправила волосы, прошла в комнату. Еще в прошлое посещение квартиры Зайцевых она по-хорошему позавидовала Сане: живут же люди! Четырехкомнатная квартира на небольшую, из трех человек, семью. У Сани — отдельная комната, где есть и телевизор, и «видик», и телефон… Будет ли у нее когда-нибудь свой угол?

Саня сел напротив — наспех умытый, в домашней одежде — джинсах и футболке. Догадывался, видно, зачем пришла — смотрел на Марийку с легкой тревогой в глазах, серьезно. Ему передали о скандале, который она затеяла в театре после спектакля, сам ничего сейчас не спрашивал, ждал. И Марийка не начинала щекотливого разговора, собиралась с духом.

Собралась. Спросила прямо:

— Саня, скажи… ты сам все это придумал… в шалаше? Или тебя Захарьян научил? Мне это очень важно знать!

Зайцев отвечал осторожно:

— Марийка, чего ты так близко к сердцу все приняла? Не сдержался я, чересчур в роль вошел, контроль над собой потерял. Разве ты не понимаешь? При чем тут Михаил Анатольевич? На репетициях, сама знаешь, что он нам говорил, что разрешал. А я же не чурка деревянная, не Буратино. И ты не манекен — а живая и красивая женщина. Пардон, девушка! И ты волнуешь меня, скажу прямо. Даже больше — очень нравишься. Чего ты так на меня смотришь? Я правду говорю. Как на духу.

Он пересел к ней на подлокотник кресла, обнял.

— Давай трахнемся, Марийка? Родителей до вечера не будет, никто нам не помешает. Ты же мне теперь покоя не даешь, во сне тебя вижу.

Она неловко, сидя, размахнулась и залепила ему пощечину. Пощечина получилась несильная, вскользь, Сане совсем не было больно. Он засмеялся, вернулся в свое кресло, смотрел на нее с иронией и легким недоумением в глазах — дескать, а чего я такого сказал?

Марийка негодовала.

— Саня, ты разве не понимаешь, почему я пришла? Ты думаешь, я шуточки с тобой буду шутить? Я на тебя в суд подам, понял? Но я хочу знать: ты сам все это сделал или…

— Я тебе уже сказал, — буркнул Зайцев. — Не сдержался я, переиграл, пере… напрягся, что ли. Я не знаю, как это получилось, извини. Организм! Я и на суде, если ты подашь, буду то же самое говорить, имей это в виду.

Опустив голову, Марийка посидела в раздумье. Было ужасно стыдно. И надо было, кажется, зайти в разговоре с другой стороны, не переть напрямую.

— Саня, ты пойми. Я и с девчонками нашими уже говорила… Нас же за людей не считают. Заставить нас с тобой делать… такое! Просто уму непостижимо! Что мы с тобой несем зрителю? Да еще в театре юного зрителя! Ты понимаешь, о чем и о ком я пекусь?

— Нет! — ёрнически усмехаясь, отвечал Саня. — Не понимаю, Марийка. Ты все утрируешь, на все смотришь через призму завышенного «я». Через свое самолюбие. А зачем? Ты актриса. Ты играешь порученную тебе роль, персонаж. Зачем ты с Аленкой ставишь себя на одну доску? Я этого ну никак не могу понять!

— Но трахать-то ты собирался меня, а не персонаж! — Лицо Марийки пошло бурыми пятнами. — Я же поняла, что ты хотел это сделать всерьез, что ты…

Он стал перед ней на колени, взял за руку, смотрел по-собачьи преданными и виноватыми глазами.

— Прости, Марийка! Бес попутал. Лишнего выпил, каюсь, голову потерял. Забыл, что на сцене, забыл обо всем! Я видел только тебя и думал только о тебе. Ты мне очень нравишься, я никогда не говорил тебе этого вот так, с глазу на глаз. И если хочешь — давай поженимся. Я серьезно, чего ты?!

Она не верила ни одному его слову.

— Слушай, Саня, хватит паясничать. Мы не на работе. Не лицедействуй. И я на тебя все равно в суд подам, ты не думай. И на Захарьяна тоже. И вам все равно придется говорить правду, сознаваться во всем.

Зайцев поднялся с колен, отряхнул штаны.

— Какую правду? — спросил он хмуро и зло. Саня смотрел теперь на Марийку с неприязнью, но и с заметным испугом. — Что ты терзаешь меня, старушенция? Зачем? Я где угодно буду говорить: сцену в шалаше вел, как репетировали раньше, как нас учил режиссер. И ты, кстати, сама не возражала играть обнаженная. Было так?

— Ну… было, да. Но я ставила условие: чтобы света почти не давали в «юпитерах». А на премьере… да нас просто залили электричеством! Это что — случайность?.. Милиция разберется.

— Что ж, смотри, тебе виднее. Хочешь в суд подавай, хочешь — в ООН. Твое дело. Но только опозоришься, да и театр на посмешище выставишь.

Саня вдруг закричал, затопал ногами:

— Я переиграл! Я увлекся! Я не сдержался! Ни один суд меня не осудит, потому что не найдет в моих действиях состава преступления! Поняла? Не найдет!

Марийка испуганно смотрела на него. Потом закрылась руками, заплакала.

Спустя минуту снова подняла на него мокрые, больные глаза.

— Саня, опомнись! Пойми, что мы катимся в яму, нас туда сталкивают. А мы тащим за собой других людей. Подростков и детей, наших зрителей. А в чем они виноваты? В чем, ты подумал? Почему они должны смотреть эту мерзость, учиться худому, перенимать грязь? Неужели ты не понимаешь, что нас с тобой используют, что мы, артисты, стали в чьих-то руках марионетками, болванчиками. Ты сядь сам в зрительный зал и подумай.

Зайцев слушал Марийку с насмешливым лицом.

— Это все пропаганда, старушенция, чего ты выдумала? Пусть режиссер обо всем этом думает, у него работа такая. А я — артист, исполнитель его воли. И все. Понимаешь — все!

— Но воля может быть злой, Саня! Бесовской!

— Ну ты даешь! — Зайцев даже сплюнул. — Михаил Анатольевич, милейший человек, и… бес?! Ха-ха-ха! Говори да не заговаривайся, Марийка. А то вылетишь из театра, как пробка из шампанского. Сколько нас таких, как ты и я, Михаил Анатольевич на ноги поставил, вспомни! Четверо из ТЮЗа в драму ушли, трое свой, Камерный, театр открыли, двое — в Москве, в столичных театрах, Гриша Борев в трех фильмах уже снялся, да в каких! Нам с тобой мечтать да мечтать. Но главное — работать, жить пока тихой сапой, слушаться старших. И не лезть, куда тебя не просят. Да я лично сколько от Михаила Анатольевича взял! Хоть завтра на Таганке смогу работать или даже в Лейкоме! Я это чувствую, поняла? Какие он перед нами горизонты раздвигает, почему ты об этом не подумала?

— Да, особенно в нашей сцене, в шалаше, — съязвила Марийка. — Горизонты — дальше некуда. Осталось только мне не сопротивляться, и все будет о’кей. А потом еще и зрителей, желающих, пригласить в шалашик. Для полноты ощущений и полного слияния искусства с жизнью. Авангард! Куда там! Такого, по-моему, и на Западе еще нет. Мы будем первопроходцами.

— О! Это идея! — Саня засмеялся, поднял палец вверх. — Надо будет Михаилу Анатольевичу сказать.

Марийка повернулась к нему всем телом.

— Послушай, Саня, как ты считаешь: ты — нормальный человек? Или ты и сам не заметил, как стал этим… «зомби»? А? Что ты защищаешь? Кого?

Зайцев обмяк в кресле, отбивался слабо, нехотя.

— Да никого я не защищаю, Марийка, если по правде. С чего мне кого-то защищать? Я и сам, конечно, кое-что не приемлю… Но ты налетела, застращала: в суд подам! В милицию пойду!.. Станешь защищаться. Может, хватит, а? Живи проще, старушенция. Пошли лучше на кухню кофе пить. Расслабься, остынь. У меня и выпить есть. Давай по рюмашке?

Губы Марийки дрогнули в растерянной и жалкой улыбке:

— Советуешь, как в том анекдоте: если вас насилуют, то расслабьтесь и получите удовольствие…

Саня потянулся к Марийке, снова попытался ее обнять.

— Ну, ты буквально все воспринимаешь, с тобой трудно говорить. Я не знал тебя такой. Чего ты все усложняешь, зачем грозишь? Зачем? Время такое, надо понимать и приспосабливаться. Искусство ищет новые пути, вот и все. Мы — на переломе.

— Да какое это искусство, публичный секс?! Или около того. Мы с тобой в школьниках, подростках должны воспитывать высокие чувства, красоту, а не пороки! И ты это понимаешь, нас этому учили. Человеческая культура должна развиваться ввысь, а мы с тобой падаем в пропасть — театр, город, Россия! Все!

Зайцев помялся.

— На бунт, что ли, зовешь, Полозова? Тогда не по адресу обратилась. Я в революционеры не гожусь. Кишка тонка. Смелости не хватает. А вдруг на дыбу поведут?

Марийка порывисто схватила его за руку.

— Саня, давай откажемся от такой трактовки ролей?! У Бунина ведь не так написано. Почитай повесть повнимательнее. Там — эротика, да, но всё в меру, всё достойно, как у нормальных людей, не испорченных. И Аленка с Митей нормальные. А мы с тобой кого изображаем? Развратников!.. Давай с ребятами поговорим, с Яной и Катей, с Володей Пилипенко, Светой Денисовой… со всей труппой. Соберемся завтра на репетиции и поговорим. Я начну разговор, не бойся. Вы только поддержите меня, не молчите. Нельзя молчать! Скажем Захарьяну, что не хотим такой режиссуры, не принимаем, не хотим растлевать детей!

Зайцев тяжело вздохнул, встал, потянул за руку и Марийку.

— Пошли кофе пить, старушка. Успокойся, прошу тебя. Все станет на свои места. Не воспринимай так близко к сердцу. Это была премьера, первый блин комом. Сделаем мы с тобой сцену в шалаше помягче, поцеломудренней, как тебе хочется, да и все дела. Поиграемся, нацелуемся… м-м! Дай я тебя сейчас поцелую? Ну, чего ты? Все обижаешься? Ну на — врежь мне по физиономии, если не можешь простить! Врежь, я тебе разрешаю! Тебе легче станет, я знаю.

Марийка вырвала у него руку. Он что, не понимает, о чем она говорит? Или дурачком прикидывается?

А Зайцев будто и не замечал ее хмурого лица, вился около нее вьюном, скоморошничал:

— Так получилось, поверь. Голову из-за тебя потерял. Ты же такая красивая, Марийка. Как магнит тянешь к себе. Я бы женился на тебе, если бы ты согласилась, попроще бы себя вела. А то отгородилась от всех, сама себя на пьедестал возвела… Останься, а? Кофе попьем, у меня и бренди есть. Предки только к шести являются, а у нас сегодня выходной, ты же знаешь.

Марийка хлопнула дверью и ушла, а Зайцев постоял в прихожей, послушал, как пулеметом стучат ее каблуки по каменным ступеням лестницы. Потом вернулся в комнату, выдвинул ящик стола, где туго обернутая в полиэтилен лежала пачка денег — целый миллион рублей! Усмехнулся:

— Может, ты и права, старушенция. Мораль и все такое прочее. Но бабки — сильнее. Они кого хочешь в бараний рог согнут. Все люди перед ними слабаки, из любого идиота сделают, любого на колени поставят… Умный человек сказал! А насчет «зомби»… Да хрен с ним. Зомби так зомби, зато богатый! Теперь мне сам черт не брат!

И засмеялся, счастливый.

Через два дня в ТЮЗе снова шла «Тайная любовь молодого барина». Зал в этот раз заполнили школьники. Нервничающая, не находящая себе места Марийка через щель в занавесе с ужасом и холодом в груди смотрела на детей: через десять-пятнадцать минут начнется действо: сначала выйдут на сцену Катя с Саней-Митей, потом на сцене появится шалаш…

Марийка повернулась, пошла в глубь сцены, где у электрощита с голым рубильником (на нем висела предупредительная табличка: «ВНИМАНИЕ! ОСТОРОЖНО: РЕМОНТ!» Да еще и картинка — череп с костями.) стоял Захарьян и мирно беседовал с Анной Никитичной. Та взахлеб рассказывала ему, что билеты на «Тайную любовь…» проданы на два месяца вперед, что слух о новой смелой работе тюзовцев облетел весь город. Ей, главному администратору, звонят с заводов и учреждений, а особенно досаждают школы и студенческие коллективы. Разве это не успех, Михаил Анатольевич?

— Конечно, конечно, — расслабленно и снисходительно улыбался Захарьян. — Пусть звонят, спрашивают, приходят в театр. Вы это дело все же не пускайте на самотек, интерес к спектаклю надо поддерживать. И сами проявляйте инициативу… А критики обещали похвалить: из молодежной газеты уже звонили, из «Вечерки» уточняли фамилии исполнителей, наш общий друг Антон Михайлович что-то пишет. Вот-вот выйдет броская афиша к спектаклю, она несколько опоздала к премьере, но не беда. Там Аленка наша во всей красе. А вот и она, легка на помине! — Лицо актрисы сразу же насторожило Михаила Анатольевича. — Ты что, Полозова, заболела?

— Я не буду раздеваться, Михаил Анатольевич! — решительно заявила Марийка. — Вы только посмотрите, кто в зале! Дети!

— Какие же это дети? — Захарьян строго нахмурил брови. — Седьмые классы, как мне сказали. Ну, часть шестых… Да что с того? Уверяю тебя, они уже видели кое-что и похлеще.

— Ребята рослые, с меня, девицы все размалеванные, — вмешалась в разговор и Анна Никитична. — Вечно ты, Мария, что-то выдумываешь! Они в самом деле видели уже кое-что покруче твоей задницы.

— Я не с вами разговариваю, Анна Никитична! — Марийка повысила голос, и Захарьян сделал администраторше знак рукой — уйдите, у нас творческий разговор.

Та подчинилась, выразительно при этом глянув на актрису — подумаешь, цаца!

А Захарьян, что называется, завелся с полоборота. Таким гневным, злым, Марийка, пожалуй, не видела его никогда.

— Что значит «не буду раздеваться»? — почти заорал он. — Кто здесь режиссер? Ты или я? И почему ты мне говоришь это сегодня?

— Да, я актриса и…

— Вот поэтому ты и должна выполнять то, что тебе говорят, что уже согласовано и отработано на репетициях. Ты, может быть, и Бунина перепишешь, а? Аленка, например, вошла в шалаш, поцеловала Митю, рассказала ему деревенские новости, взяла деньги и ушла. Так? Или вообще в шалаш не заходила…

— Бунин не писал, что Аленка раздевалась, — стояла на своем Марийка. — Она-то как раз целомудренная молодая женщина, хотя и не устояла перед деньгами, да лишь, извините, юбку в шалаше подняла.

— Ха-ха-ха! — нервно, очень театрально захохотал Захарьян, откидывая назад красивую, в мягких волнах ухоженных волос голову. — Юбку она подняла. Да мне плевать, что там в повести написано. Я поставил спектакль по ее мотивам, понятно? По мотивам. Значит, я волен кое-что и изменить, дать той или иной сцене свою трактовку. Так было решено, и так мы репетировали. И если на премьере Зайцев малость перестарался и не сдержал мужского своего напора, то на это ему указано, может, я еще ему и выговор объявлю. Хотя рука не поднимается, поверь! Не поднимается! Играли вы оба блестяще! По высшему классу! По столичному. Мы еще повезем этот спектакль в Москву, попомни мои слова! Тебе еще будут аплодировать на Таганке или в Лейкоме!

— Перед детьми я раздеваться не буду, Михаил Анатольевич. Хоть что со мной делайте! — твердо сказала Марийка.

Встревоженные, привлеченные громкими голосами, возле них начали собираться актеры, все, кто находился поблизости от сцены, перешептывались — «Что случилось? О чем речь?»

— А не будешь — уволю! — грозно произнес Захарьян и шагнул в сторону, едва не оттолкнув Марийку. Рыкнул на актеров: — По местам прошу. Через три минуты начинаем.

И уже откуда-то из глубины сцены, довольно громко, так, чтобы его слышали, говорил:

— Командуют тут, понимаешь. Два раза выйдет на сцену — и уже великая актриса. Не будет она раздеваться. Иди в таком случае на завод, в охрану, напяливай телогрейку с наганом и стой… Тут театр, милочка, искусство! И мы зарабатываем этим искусством. И я вас кормлю, если на то пошло. Я виноват, что пришло такое время? Рынок, черт бы его побрал! Зритель хочет видеть и обнаженных, и эротику — что поделаешь? Он деньги платит.

Голос Захарьяна перебил другой, женский — шум стих. Голоса их поспорили на невысоких уже тонах, легонько припирались, а потом удалились, затихая, поладили, словно в косу сплелись…

Катя с Саней заняли места в декорации, занавес дрогнул, как-то нехотя раскрылся, началось первое действие. Мальчишки и девчонки завороженно смотрели на сцену, на то, как Митя целовал и обнимал Катю, хихикали, толкали друг друга локтями.

Марийка, точно ее пригвоздили, истуканом стояла на том самом месте, где ее оставил Захарьян, смотрела из-за тяжелой бархатной кулисы на детей (их лица в первом ряду были хорошо видны, освещались со сцены отраженным светом), думала: «Нет, они не должны это видеть, не должны! Это преступно. Кто вырастет из этих мальчишек и девчонок? Зачем мы учим их всяким гадостям, показываем непотребное?»

«Уволю! — гремел в ушах голос Захарьяна. — Я вас кормлю! Тут театр, милочка, искусство!.. Иди на завод, в охрану!»

Взгляд Марийки в который уже раз упал на электрощит, на таблички с грозными предупреждениями, на череп с костями. Она знала, что этим рубильником отключают поворотный механизм сцены, что стоит внизу мощный двигатель, который потребляет большой, сильный ток.

«Вот и хорошо, — успокаиваясь, беря себя в руки, холодно уже рассуждала Марийка. — Сцену я отключу. Шалаш сегодня уже не появится. И сама я никогда не выйду на эту сцену. Никогда! Я больше ничего не буду здесь делать — ни раздеваться, ни барахтаться голой в шалаше под смех и улюлюканье жирных котов…»

Она подошла к рубильнику, рванула вниз теплую пластмассовую рукоять. Потом, глубоко вздохнув, взялась обеими руками за голые металлические пластины, и от мощного удара, пронзившего молодое, полное сил тело, невольно и громко вскрикнула. Какие-то секунды тело ее трепетало, билось под высоким, сжигающим все живое напряжением, а потом мягко, мертво уже осело на пол, легло под щитом и затихло.

На сцене, за кулисами, начался переполох; занавес спешно задернули, и школьники в недоумении затопали, засвистали…

— «Скорую»! Вызовите «скорую»! — истерично требовал чей-то голос. — Полозову током ударило. Наверное, она по неосторожности прикоснулась к рубильнику.

— Нет! Она нарочно, специально! Сама! Она взялась за него руками! — говорил другой, потрясенный девичий голос. — Я видела, еще крикнуть хотела, я поняла, что она задумала. Но спектакль же шел!

Примчалась наконец «скорая». Врач — молодой парень с фонендоскопом поверх белого мятого халата — торопливо прошествовал на сцену, за кулисы, где на полу лежала Марийка, склонился.

Через несколько минут он констатировал смерть. Сердце актрисы остановилось навсегда.

Трясущийся, испуганный, с белым лицом Захарьян вышел на сцену, перед занавесом, сказал трагическим голосом:

— Дорогие ребята! Случилось большое несчастье — ушла из жизни одна из наших талантливейших молодых актрис, Мария Полозова: ее убило током. Спектакля не будет. Просим извинить. Сохраните, пожалуйста, билеты, мы порепетируем с другой артисткой, и спектакль вам покажем. Договорились?

Школьники поднялись — молча, бесшумно. Постояли у своих мест, склонив головы, прощаясь с хорошей артисткой Марийкой Полозовой, которую многие знали по другим спектаклям. А потом, все так же тихо, без шума, разошлись по домам.

Глава двадцать шестая

После пышных похорон, со множеством цветов и лживых прощальных речей Захарьяна и «потрясенных смертью молодой талантливой актрисы» спонсоров (на кладбище от их имени выступал Городецкий, да и был он в единственном числе), в домике бабы Оли собрались на поминки самые близкие умершей люди: мать Марийки, Татьяна с Изольдой, Яна с Катей, Саня Зайцев… Были и другие артисты ТЮЗа, всех маленькая комнатка Марийки не вместила, и они по очереди подходили к столу, поднимали рюмку, говорили о коллеге тихие добрые слова. Потом все ушли. Ушли и Яна с Катей, сославшись на неотложные дела в театре. За столом остались пятеро. Мать Марийки — маленькая сухонькая женщина, молчавшая почти все время, не знавшая, что сказать и там, у мбгилы дочери, и здесь, за поминальным столом. Рассказывала надтреснутым, больным каким-то голосом, что Марийка у нее старшая. Есть еще одна дочь, но та далеко за границей, уехала с мужем. Работа у них по контракту. Приехать на похороны не смогла — далеко и дорого. Марийка оказалась ослушницей, профессию выбрала странную, сроду у них, Полозовых, артистов в роду не было. Младшая дочка, Лиля, — медсестра. Для женщины среднего образования вполне достаточно, на хлеб они с мужем зарабатывают, а что еще надо? Марийка же не послушалась, уехала в Москву, поступила в театральное училище, потом проработала каких-то три года и вот, пожалуйста, — сгорела. А ради чего? Жила бы в Камышлове, закончила бы тоже медицинское, работала бы в местной больнице, при матери…

Татьяна слушала Валентину Арсентьевну с нарастающим раздражением. Странное дело, эта женщина, с ввалившимися от усталости и переживаний глазами, не вызывала сочувствия, наоборот. Горе свое она как-то старательно-навязчиво преподносила всем, кто был рядом в предпохоронных хлопотах. Говорила, что на родину в Камышлов, тело не повезет — дорого, да и зачем? Марийка здесь жила, работала, душа ее тут. Пусть и могила здесь останется. Приехала Валентина Арсентьевна на похороны без денег, сказала об этом. Тогда бабка Оля намекнула, что у Марийки были деньги, и большие, наверно, она положила их на книжку…

С деньгами разобрались, нашли их в белье. И Татьяна, и баба Оля говорили Валентине Арсентьевне, что денег хватит и на цинковый гроб, и на самолет, и на хороший мраморный памятник там, на родине, в Камышлове; но мать Марийки лишь покачала головой и ничего не ответила. Судя по всему, она не любила старшую дочь, не могла ей простить своеволия, а скорее всего, просто не понимала. Ведь и не любят потому, что не понимают, даже собственных детей.

К деньгам (такая громадная сумма!) Валентина Арсентьевна проявила живой интерес, спросила у бабки Оли, где, мол, Марийка взяла их, не иначе, что-то тут не чисто. Бабка лишь пожала плечами, промолчала. Не стала ничего говорить и Татьяна, слышавшая разговор. Она поняла, что Валентина Арсентьевна осудит дочь, не станет ни во что вникать и разбираться. Валентина Арсентьевна спросила, можно ли взять деньги. Дома надо сделать ремонт, покрыть крышу шифером, а лучше, конечно, оцинкованным железом. Это на всю жизнь. Поставить газовый отопитель, полы перестелить. Мужчины в доме нет, за все придется платить, и деньги бы пригодились…

— Берите, берите, — согласилась Татьяна (разговор шел на кухне, когда они готовили поминки). — Марийка рассказывала мне про эти деньги. Она их выиграла в спортлото. Повезло так. Зачеркнула цифры и… выиграла.

— Надо же! — ахнула Валентина Арсентьевна.

Татьяна переменила тему.

— Вы с мужем разошлись? — вежливо поинтересовалась она.

— Да. Бил он меня, гулял налево и направо. Детки от него верченые какие-то, капризные. Мария хоть и училась хорошо, а вся нервная была, дерганая. А потом бросила меня, уехала в Москву, в училище это театральное поступать.

— Она была хорошей артисткой, Валентина Арсентьевна, — уже за столом продолжил разговор Саня Зайцев. — Я с ней во многих спектаклях играл, знаю.

— Да, я была на одном или двух… точно не помню, — тихо ответила Валентина Арсентьевна. — Кошку она изображала. Потом разбойницу, что ли…

Игрушки все это, не профессия. Медсестра — это надежно, на всю жизнь. Заболеешь когда, лекарства можно бесплатно взять, уколы можно старикам делать, все приработок. А она никогда матери рубля не прислала. Только и приходили эти… программки по почте: вот, мол, мама, смотри, в каких я спектаклях тут играю…

Матери Марийки, видно, неинтересно было говорить о театре, она спрашивала бабу Олю, сколько и чего тут у дочери осталось, уточнила, цела ли кожаная новая сумка и пальто с норковым воротником, какое она купила еще в Камышлове (Лиле сгодится), и почему дочь так дорого платила за постой?..

— Валентина Арсентьевна, вы меня извините, — не выдержала Татьяна. — Вы разве не собираетесь в суд подавать? Марийку же довели до самоубийства, она покончила с собой в знак протеста.

Та глянула на Татьяну по-монашески покорно, втянула голову в худые острые плечи, легко угадывающиеся под шерстяным стареньким платьем.

— А чего я буду подавать? На кого? В театре я не разбираюсь, чего они не поделили, не знаю. Маруся ничего не писала. Пусть уж сами как-нибудь. Да и денег много на суд надо. Бесплатно сейчас никто ничего делать не станет. А мне крышу крыть, отопление проводить…

— Надо же честное имя дочери отстоять, что вы, Валентина Арсентьевна! При чем тут деньги?

— А при том.

Женщина упрямо опустила глаза, ушла в себя. Спросила вдруг:

— А что это вы хлопочете больше всех за Марусю? Вы тоже из театра?

— Нет, — отвечала Татьяна. — Я просто… помогала вашей дочери, близко знала ее. Крестной ее назвалась. Так надо было. У нее сложная была ситуация. Несчастье нас свело, я сына потеряла… Теперь вот и дочку крестную.

— Ну, воля ваша. — Полозова-старшая слабо улыбнулась. — Я не против, пожалуйста. Крестная так крестная, я не возражаю. Только к чему все это? Маруси теперь нету… А судиться… нет, я не стану. Я ничего не понимаю, только деньги потеряю.

— Мы вам поможем, Валентина Арсентьевна! — горячо вмешался в разговор Зайцев. Саня за эти дни страшно переменился — осунулся, похудел, глаза его смотрели на окружающих виновато и с тоской. — Я все знаю, я все расскажу!

— Ты и подавай, раз все знаешь. Чего на мать сваливать? — Валентина Арсентьевна подняла на парня спокойный, углубленный в себя взгляд. — Ты все знаешь, ты и рассказывай. Ты, видно, и сам виноват, тебе больше поверят.

— Да, я… отчасти и я виноват, верно! Но вы же мать Марийки! И кому же, как не вам, требовать справедливости, наказания виновных?! Она же не просто так схватилась за рубильник!..

— Вот и рассказывай там, в милиции, или где, а мне не надо, я в ваши дела не буду встревать. — Полозова передвинула тарелки на столе, положила на его краешек сухие, изработавшиеся руки. — Я и так вся больная, хватит. Меня Маруська, а прежде ее папаша больной сделали. Я устала, спокойно пожить хочу. Никаких сил больше нету.

Татьяна выразительно глянула на Зайцева — не нужно, дескать, больше говорить об этом, все ясно.

Они с Изольдой встали, поднялся вслед и Зайцев. Татьяна в последний раз оглядела комнату, в которой жила Марийка, попросила на память фотографию девушки, и Валентина Арсентьевна подала ей из раскрытого чемодана небольшой снимок, где Марийка была снята в костюме Джульетты.

— Вот, кого-то она здесь играла… У меня дома такая есть, возьмите, раз надо.

Марийка-Джульетта смотрела на Татьяну чистыми, пронзительно-детскими глазами, в которых кроме восхищения и гордости за роль ничего нельзя было прочитать. Она так гордилась собой!

«Эти мерзавцы, что толкнули тебя к рубильнику, еще поплатятся, я тебе обещаю, Марийка!» — мысленно поклялась Татьяна голым уже стенам комнаты, в которой жила артистка, ее душе, конечно же, витавшей еще здесь.

— Жалко как девочку, — сказала и Изольда. — Жить бы ей да жить.

Попрощавшись с Валентиной Арсентьевной и бабой Олей, Татьяна, Изольда и Зайцев вышли на улицу. Зима все еще торжествовала, упивалась своими правами: сыпал снег, злой, нервный ветер трепал одежду, холод набросился на лица и ноги.

Татьяна, кутаясь в воротник, обратилась к Зайцеву:

— Сынок, я тоже кое-что знаю. Мне Марийка рассказывала. И про тебя тоже. И я поняла сегодня, что ты… ну, по-другому теперь на все случившееся смотришь.

— Я последним подонком себя чувствую, Татьяна Николаевна. Почти двое суток не спал, места себе до сих пор не нахожу. Марийку в землю зарыли! На моих глазах! Я сам землю в могилу сыпал!.. Как это можно все понять, осмыслить?!

Татьяна взяла его под руку, с другой стороны — Изольду; так, поддерживая друг друга, идти им было по скользкой улице гораздо легче.

— Саша, имя Марийки нужно защитить. Нужно людям правду рассказать. Марийка была чистым и честным человеком. Я хоть и мало ее знала, но…

— Да что вы меня уговариваете, Татьяна Николаевна! Я работал с ней три года, я ее как свои пять пальцев знаю. Но мне даже в голову не могло прийти, что она так поступит!.. Она же приходила ко мне, просила помочь, а я… тварь! Я так себя вел с нею! Это ведь я опозорил ее, я! Женщины, милые, выслушайте меня, может, мне легче станет… Мне же заплатили за то, чтобы я на сцене скотиной стал. Она, Марийка, насолила нашим спонсорам — Городецкому и какому-то Дерикоту или Дерикошке, черт его знает! Городецкого я знаю, он наших девчат, извините, почти всех перетрахал с помощью жабы этой, Анны Никитичны. Она их заманивает к себе домой, кутежи там устраивает, а спонсоры пользуются. И Марийка к ним в лапы попала, но деньги с них вытрясла приличные, я ее даже похвалил за это. А потом они ей отомстили…

— Но вы-то знаете, что в доме Анны Никитичны Марийку просто изнасиловали? — спросила Изольда.

Зайцев остановился, широко открыв глаза.

— Изнасиловали?! — повторил он, шокированный новостью.

— В том-то и дело. Потому и деньги дали, — пояснила Татьяна. — Чтобы замять всю эту историю.

— Ах, мерзавцы! Какие сволочи, а! Мне-то они совсем по-другому все преподнесли. Мол, просто шантажировала, деньги решила на честных людях заработать. Ну, гады! А я еще взаймы у нее просил, дурак. Хихикал, как идиот, подшучивал над ней. Если бы я знал!.. И Захарьян наш… он же убийца! Бес! Самый настоящий, безжалостный. Ведь что он мне говорил, женщины милые, вы бы только знали. Как он Марийку грязью поливал, как меня на нее науськивал! Как он меня этим паршивым миллионом, что мне заплатили, соблазнял, еще обещал!..

— Сынок, Саша, — мягко говорила Татьяна, снова беря Зайцева под руку и увлекая за собой. — Все, что ты говоришь, очень важно. Но надо это говорить в другом месте, понимаешь? В газете, в милиции, в суде. Ты сможешь?.. Марийка и мне теперь не посторонняя. И я дала слово помочь ее памяти. Нужно нам всем восстановить ее доброе имя. Ей, кроме нас, некому помочь. Вы же видели, как ее мать — родная мать! — на все реагирует? Только о деньгах и беспокоилась. Крыша у нее, видите ли, протекает!..

Пережитое потрясение, бессонные ночи, выпитое взвинтили нервы Зайцева. Саню буквально трясло, он не мог успокоиться, говорил о своем:

— Я не знаю, что бы я сейчас с Захарьяном сделал! Он, это он убил Марийку!

— За ним другие люди стоят, Саша, — спокойно втолковывала Татьяна, а Изольда внимательно слушала разговор, поддакивала: «Да, да, конечно».

— Да какие же это люди, Таня? — лишь однажды возразила она Татьяне. — Это самые настоящие преступники. Только очень умные и хитрые. Таких просто так не возьмешь.

— Конечно, кроме меня некому Марийку защитить, некому! — соглашался с доводами женщин Зайцев. — Я это хорошо теперь понимаю. Вся информация у меня в руках. И я вам обещаю, что дело так не оставлю. Они еще поплатятся…

Они, по-прежнему поддерживая друг друга, миновали наконец длинный и скользкий спуск, вышли к магистральной широкой улице у Чернавского моста, к троллейбусной остановке. С замерзшего водохранилища, с просторного ледяного поля, тянул понизу колючий ветер, кружил у ног поземку, сбивал дыхание и бил в глаза. На сером льду водохранилища горбились нахохлившиеся фигурки рыбаков, тускло играли на проплешинах льда блики безжизненного, запутавшегося в низких и рыхлых тучах солнечного света.

Скрипя снегом, подкатил набитый людьми троллейбус. Из широких, полузамерзших окон смотрели на явно подвыпившего парня и двух его немолодых спутниц в меховых шапках серые скучные лица — нынешняя зима никому, видно, не нравилась.

— Это ваш, Саша, езжайте, — сказала Татьяна. — Отдохните, успокойтесь. И не делай больше глупостей, сынок. Думай, ты ведь уже взрослый. К нам приходи. На девятый день Марийку помянем.

Саня, расцеловав их обеих, уехал. Татьяна вздохнула.

— Хватило бы, все же, у него ума вести себя как надо. Да и мужества тоже. Сегодня-то он воинственно настроен…

— Мы ему должны помочь, Таня. Парень молодой, неопытный, может и дрогнуть. А дело, конечно, нужно довести до суда, добиться наказания виновных… Хотя все так непросто! Самоубийство — вещь темная… — Изольда подумала о чем-то своем, но не решилась продолжать.

— Если бы, конечно, Яна с Катей помогли. — Татьяна повернулась спиной к ветру. — Но можно ли на них рассчитывать? Хотя… неужели в их душах ничего не проснется? Подруги ведь не стало, коллеги, с которой дружили, работали. Неужели так просто можно вычеркнуть из памяти человека, с которым столько пережито? Махнуть рукой на будущее? Ведь им, молодым, жить дальше. А, Лиза?

— Что ты меня-то уговариваешь? — улыбнулась Изольда. — Я свое дело делаю.

— Прижало, вот и делаешь.

— И молодых прижмет. Не сегодня, так завтра. Они во всем сами разберутся. Жизнь заставит.

— Да жизнь-то заставит, конечно. И научит. Только, видишь, как жестоко учит?.. Помогать надо. В молодой голове один ветер… Ладно, поехали, вон и наша «девятка» катит.

Глава двадцать седьмая

Свой отъезд в Америку Городецкий планировал на лето, на начало июня. Наступал сезон отпусков, на отдых к Черному морю и за границу устремлялись целыми семьями (конечно, состоятельные люди), и сборы Городецкого не вызвали бы у тех же соседей лишних вопросов. Антон Михайлович при деньгах, поездка «за бугор», пусть и на отдых, дело вполне естественное, хоть и дорогое, но раз есть у человека в кубышке, почему не съездить? Один раз живем.

Именно так, не привлекая внимания, незаметно, и собирался Городецкий исчезнуть из опостылевшей ему России, где он родился и вырос, где получил бесплатное высшее образование, квартиру и другие социальные блага. О переезде в США он мечтал еще в студенческие времена, но тогда, в семидесятые годы, настроенных против власти, вообще инакомыслящих, преследовали, сажали в тюрьмы или просто выгоняли из страны, как это сделали, к примеру, с писателем Солженицыным. Теперь порядки другие. Верхнее, небесное, правительство услышало мольбы и стоны жаждущих свободы, в России воцарился новый строй, многие запреты сняты. В Америку можно ехать хоть завтра, но какой дурак поедет в чужую страну с пустым кошельком? Америка уважает денежных, богатых, и мало кто интересуется происхождением богатств. Главное, чтобы из той же России не потянулись в Штаты, через Интерпол, ищейки, чтобы не рыскали потом по американским городам и весям незваные пинкертоны, которым пообещали за поимку бежавших аферистов, а то и откровенных жуликов хорошее вознаграждение.

О сохранении тайны задуманного отъезда Городецкий заботился больше всего. Даже лучший друг, Феликс Дерикот, тем более Каменцев Аркадий, ничего не знали о его замыслах. О планах знала лишь жена, Оксана Борисовна, на то она и жена. Ни о чем не догадывалась в «Мечте» и главный бухгалтер, Нина Ивановна, — женщина послушная, затурканная домашними и строящейся дачей. С ней-то как раз Антон Михайлович и нашел общий язык: помог ей со стройкой, материалами, денег не взял. Сказал, что и впредь будет помогать своим сотрудникам приобретать квартиры, земельные участки, машины — так что пусть она, Нина Ивановна, ни о чем не беспокоится: президент «Мечты» обо всем позаботится. Нина Ивановна от счастья была на седьмом небе, беспрекословно и дисциплинированно выполняла все распоряжения Городецкого, никогда не спорила по поводу тех или иных финансовых операций и документов, а лишь уточняла: куда и сколько нужно перевести денег. Не интересовалась она, почему президент единолично решил перевести очень крупную сумму, практически всю наличность «Мечты», за границу, в один из германских банков. Антон Михайлович объяснил, что вкладывает деньги в компьютеры и современное оборудование для офисов — в Германии эти вещи научились делать на высшем мировом уровне, а также закупает автоматическую линию для розлива баварского пива. Линией давно интересуется местный пивзавод, но денег у него нет, и коллектив берет кредит в «Мечте», под очень хороший процент, на два года. Ну, а чтобы сократить сроки прохождения средств и лишние расходы, он, Городецкий, сам оплатил линию, напрямую.

Убедить Нину Ивановну не стоило никакого труда, да главбух и не спрашивала ничего, а только выразила сомнение, мол, на зарплату сотрудникам «Мечты» может не хватить, ведь вы, Антон Михайлович, обещали с нового года увеличить ее вдвое.

Городецкий и на это нашел ответ. Сотрудникам можно выдать премиальные в первом квартале, какая им разница, что получать, были бы деньги. Он, конечно, не сказал, что средства «Мечты» давно уже лежат в Германии у банкира-турка. Каких там пруд пруди, и они совсем не спрашивают, честным или нечестным путем прибыли деньги. Хороший процент от положенной суммы делает сговорчивым любого банкира. Более того, банкир-турок пообещал организовать вывоз семьи Городецких в Германию, на работу, как нужных бизнесу специалистов с большим практическим опытом. Как — это его дело. Вызов будет, Антон Михайлович нисколько не сомневался, миллионы сделают свое дело и в Мюнхене, и в Бонне, и в Берлине. Потом, пожив в Германии, можно будет перебраться в Швейцарию или Англию, а потом уже и в Америку. Английский язык Городецкий упорно изучал еще в студенческие годы, мог вполне сносно общаться с иностранцами. На приличном бытовом уровне говорила и Оксана Борисовна. Словом, машина была запущена, деньги акционеров «Мечты» уплыли за границу. Городецкие ждали лишь вызова, подготовив со своей стороны все выездные документы, в первую очередь паспорта и авиабилеты со свободной датой вылета. Билеты были до Мюнхена, именно там проживал друг-банкир. Вызов он мог прислать в любой момент…

Слякотными осенними, а теперь и холодными зимними вечерами в тесной двухкомнатной квартире на окраине Придонска Антон Михайлович и Оксана Борисовна строили радужные планы на жизнь в солнечной Флориде или Калифорнии. Устроиться в одном из райских штатов, раствориться в стране, где никому ни до кого нет дела, жить в свое удовольствие — разве не достойная богатых людей мечта? Они еще довольно молоды, предприимчивы, могут обеспечить будущее себе и детям. Правда, детей у Городецких не было. Оксана Борисовна планировала пройти в Штатах, наконец, серьезное гинекологическое лечение у лучших врачей. А пока — что делать! — придется потерпеть, русские врачи ее от бесплодия не вылечили.

От лишнего скарба они давно и потихоньку избавились: подарили кое-что из мебели малоимущим сосе-дям-старикам; в школу-интернат, что поблизости, отдали старый холодильник и черно-белый телевизор «Рекорд»; довольно потрепанный российскими дорогами «Москвич» — районному отделу внутренних дел, то есть, родной пока милиции. Начальник РОВД, полковник милиции Самусев, стал чуть ли не лучшим другом семьи, проявлял о Городецких нежную, настойчивую заботу. Еженедельна в дом являлся участковый уполномоченный, молоденький лейтенант, спрашивал, лихо бросая руку к форменной шапке: «Не беспокоят ли вас соседи, господин Городецкий? А то вон, наверху, Духанов, проживает, мы его держим на учете как склонного к правонарушениям…» Соседи господ Городецких не беспокоили, Антон Михайлович позвонил Самусеву, чтобы тот участкового больше не присылал. Нужно будет — Городецкий обратится в милицию сам. Чтобы не вызывать никаких подозрений, Антон Михайлович оформил заявку на охрану квартиры, намекнув тому же Самусеву, что собирается покупать дорогую мебель и видеоаппаратуру… Они с Оксаной Борисовной похихикали, что, когда они уедут и милиция, а прежде всего акционеры, хватятся президента, в квартире кроме старых ненужных вещей ничего не будет.

Но особой воли в домашних фантазиях Городецкий себе не давал. Человек он был предусмотрительный и хорошо знал, что роль честного президента акционерного общества он должен играть точно и до конца. Ни у кого из его подчиненных, тем более акционеров, не должно возникнуть и тени сомнения в надежности и порядочности президента. Никто не должен ничего заподозрить. Продуманность поведения, «искренность» в приватных, частных беседах с посетителями, щедрость и душевная чуткость во взаимоотношениях с подчиненными, активная, открытая позиция во всех финансовых делах, участие в городских благотворительных акциях, спонсорство в том же театре юного зрителя, широко рекламируемые планы «Мечты» на перспективу (строительство жилья), растущие дивиденды — кто может на таком фоне плохо подумать о президенте общества, усомниться хотя бы в малости? Никто! Человек разбогател, теперь хочет научить делать деньги других. Честь и слава! Вот кому нужно быть государственным мужем!..

Акции «Мечты» продавались и покупались в Придонске в нескольких пунктах регулярно, два раза в неделю; курс купли-продажи все время повышался, и отбоя от желающих играть на разнице курсов не было. Счет общества быстро пополнялся, разбухал, миллионы рублей лились один к одному, сложились уже в пятнадцать миллиардов российских «деревянных», и вот тогда-то Городецкий, посоветовавшись с женой, и решил перевести в Германию почти все, около четырнадцати миллиардов (превратив их, разумеется, в марки). Состояние было внушительным. Осталось дело за малым…

Коррективы в планы Городецкого внес не кто иной, как главный личный охранник, Лукашин. Напрямую бывший милиционер ничего не узнал, нет, но сыщицкая школа научила его кое-что замечать. Лукашин уловил, что Антон Михайлович вознамерился ограбить акционеров. Во-первых, простодушная Нина Ивановна, главбух, которой он, Лукашин, помогал перевозить на дачу шифер и кирпич, проговорилась, что стройматериалы ей подарил Городецкий, что он и другим сотрудникам обещал помогать… Потом, когда Лукашин завел речь о строительстве гаража для нескольких авто «Мечты», или хотя бы об аренде, Нина Ивановна посетовала, что денег нет, что шеф перечислил почти все за границу, на приобретение оборудования и пивной линии. Лукашин сначала изумился: на кой черт нужно оборудование? Оно и так в офисе новое? Да и линия — он что, собирается пивзавод строить?

Нина Ивановна, догадавшись наконец, что сболтнула лишнее, замкнулась, не стала больше ничего объяснять, чем лишь подлила масла в огонь — Лукашин начал наводить справки. Через своих знакомых в райотделе он узнал о подарке Городецкого, о «Москвиче», на котором теперь раскатывал начальник районной ГАИ. А с чего бы это шефу делать такие дорогие подарки? Конечно, он богат, и, наверное, может многое себе позволить, и все же…

Как-то Лукашин оказался у Городецкого дома (помогал заносить пакеты и свертки с продуктами) и его осенило. Квартира у таких состоятельных людей, как Городецкие, не должна выглядеть настолько убого.

И наконец эта история с «БМВ». Городецкий поразительно спокойно отнесся к признанию Лукашина об исчезновении, возможном угоне машины. «Заявлять в ментовку не будем, — сказал он, выслушав внешне правдоподобный рассказ Лукашина об угоне. — Вас, нахлебников, у меня чертова дюжина. Вот и ищите сами».

Действительно, охранников-телохранителей числилось в «Мечте» ровно тринадцать. Офис, деньги и принадлежащее акционерному обществу имущество охранялись круглосуточно. Два рослых парня сопровождали Городецкого с работы и на работу, хотя нужды в этом никакой не было — кто и почему мог напасть на президента «Мечты»? Но порядок есть порядок, тем более, что в городе подстрелили важного коммерсанта, а на одного из банкиров вроде бы готовилось покушение…

Словом, Лукашин, сообщив Городецкому о краже-угоне «БМВ», скоро убедился, что пропавшая машина шефу до лампочки, позже он о ней ни разу и не спросил. Спокойно ездил на другой, тридцать первой «Волге», которую велел купить на следующий же день. Ничего не спрашивала о пропавшей машине и Нина Ивановна, главный бухгалтер, а ведь она по должности обязана в первую голову печься об имуществе «Мечты»: кому, как не ей, трясти подчиненных за сохранность материальных ценностей и финансов, требовать от того же Лукашина срочных мер по розыску автомобиля. Но она молчала. Скорее всего, у бухгалтера состоялся на эту тему разговор с Городецким, не мог не состояться… И тогда Лукашин задал себе вопрос: что же, собственно, происходит?

Поразмыслив, он понял, что Антон Михайлович — в сговоре с главбухом, что оба они воруют. Воруют по-тихому и в таких размерах, что пропавший «БМВ» для них — пузырек чернил.

Тогда Лукашин решил воспользоваться ситуацией. Он вспомнил о Дороше. Конечно, тот и сам не давал забыть о себе и пока что держал Лукашина с «БМВ» на крючке. Но сорваться с крючка, видимо, можно, если сдать этому настырному сыщику-диверсанту самого Городецкого. А что? Столкнуть их есть очень простая возможность: нужно подбросить Дорошу кое-какие сведения о «Мечте». Сказать, что у шефа темные дела с главным бухгалтером, что тот подарил Нине Ивановне строительные материалы на кругленькую сумму, а за какие шиши? Можно намекнуть и на странные «закупки» Городецкого в Германии, о перечислении большой суммы денег. Наконец, «Мечта» не платит налоги, так как работает с наличными деньгами, держит их в собственных сейфах, а с наличкой делай что хочешь… Разумеется, можно стукнуть и в милицию, там много знакомых оперов, но как еще пойдет дело по официальному пути? Могут и замять. А Дороша ничем не остановишь, в этом-то Лукашин не сомневался. Дорош хоть и частный сыщик, и вроде бы дело ему не по зубам, но шум поднимет на весь город, а главное — он же обещал! — забудет историю с «БМБ» и вернет ключи от гаража.

…Вечером Лукашин позвонил Дорошу домой, назвался Олегом Петровичем и попросил свидания.

Они примерно через час встретились, неспеша прогуливались по хрусткому от подмерзшего снега переулку недалеко от дома Дороша, спокойно, почти дружески, беседовали.

— Дам хорошую информацию, Анатолий, — бубнил Лукашин глуховатым голосом, — но с условием, что про «БМВ» ты забудешь. Информация стоит десять таких «тачек». А может, и больше, не знаю.

— Надо подумать, — осторожно отвечал Дорош: он боялся подвоха.

— Некогда думать. Я же знаю, что говорю.

— Говори.

— Я хочу получить гарантии. И ключи от гаража. И чтобы ты меня никогда больше не беспокоил. Я вообще… выхожу из игры. И от Городецкого уйду. Хватит.

— Над «Мечтой» нависли тучи? Крысы побежали с корабля?

— Пока что корабль плывет. Но течь, по-моему, есть.

— Так-так.

Дорош поднял воротник меховой куртки, покосился на напряженное лицо Лукашина — похоже, у того действительно важная информация. Что-то в ведомстве Городецкого произошло или может произойти — главный его охранник явно до чего-то додумался. Что ж.

— Ты поссорился с Городецким, Николай?

— Нет, не поссорился. Нам ссориться невыгодно. Просто… я хочу найти место поспокойнее. Подальше от денег. И чтобы руки-ноги бывшие диверсанты не ломали. А за деньги — запросто теперь могут подстрелить, лихих ребят много.

— Видел-видел, как вы эти мешки с деньгами возите, — хмыкнул Дорош. — Соблазн, конечно, для налетчиков.

— Ну так что, Анатолий? — Лукашин пошевелил больными пальцами (руку он засунул глубоко в карман пуховика). — Поладим, нет?

— У меня с собой нет ключей. Ты же не сказал.

— Ерунда, дом рядом. Главное, договориться.

— Что ж, говори. Чувствую, «БМВ» — действительно мелочь.

— И правильно чувствуешь. Я бы не стал возникать, обещать что-то. Но без гарантий ничего говорить не буду. Если Городецкий узнает, что я с тобой тут якшаюсь… мне не жить. Дураку понятно. Он найдет людей…

— Ладно, не пугай. Давай рассказывай. В конце концов, «БМВ» тебе Городецкий мог и подарить за хорошую службу, а?

— Слушай… так это же идея! — возликовал Лукашин. — Как мне самому в голову не пришло?! Это же новый поворот!.. Гм.

Сжато, емко, оперируя фактами и своими наблюдениями, он рассказал Дорошу все, что узнал и о чем догадался в последние дни.

Дорош внимательно, не перебивая, выслушал, бросил веско:

— Шеф за границу намылился, как пить дать. И не с пустыми руками. Потому и тебя с «БМВ» не тревожит.

— Бежать… «за бугор»? — искренне удивился, не поверил Лукашин. — Зачем? Ему разве в России плохо? Как сыр в масле катается.

— Там будет лучше.

— М-да… — Лукашин так поразился этой версии, что забыл даже, как у него пальцы болят. — Я думал, он просто приворовывает. А тут…

— Ну, я тоже точно пока ничего не могу утверждать, — заметил Дорош. — Как версия — да. И она, похоже, близка к истине. Но все равно надо еще поработать… Вот что, Николай. Ключи я тебе пока не отдам. Попробуй узнать все наверняка — куда и когда надумал слинять Городецкий. Может, он с билетами суетился, с заграничными паспортами, с бухгалтершей потолкуй, прижми ее как следует, пригрози с дачей, понял? Протянешь мне ниточку — на этом и расстанемся. Даю слово.

Лукашин помрачнел. Шел, прихрамывая, рядом, молчал. Потом деланно-покорно пообещал:

— Хорошо, попробую. И ты прав, с главбухом надо толковать. Рыльце у нее в пушку, баба она не из стойких, может дрогнуть. Хотя Городецкий ей вряд ли что-нибудь сказал о «бугре».

— Не сказал, разумеется, он же не дурак. Но она должна поразмышлять, повспоминать кое-какие разговоры. О финансах «Мечты» тебе подробнее рассказать — когда, кому и на какие цели была переведена сумма в Германию, кто принимал решение, какие есть документы. Главный бухгалтер все знает, не волнуйся. Ты лишь разговори ее. Но так — без нажима, понял? Нажимать мы потом будем… В общем, поработай. И позвони, я жду. Пока.

— Будь здоров.

Они кивнули друг другу, не подав руки, и разошлись в разные стороны.

Наутро Лукашин прямиком отправился к Городецкому. Наказав секретарше никого в кабинет не пускать, плотно прикрыл за собою дверь и грохнулся у стола шефа на колени.

— Антон Михайлович, дорогой! Хочешь — казни, а пожалеешь — помилуй! Но выслушай сначала.

Городецкий не на шутку встревожился. Шариком выкатился из-за стола, поднял Лукашина с колен, увел его в комнату за кабинетом, посадил рядом с собою на диван. Велел строго:

— Рассказывай! И не паясничай! Не в театре.

— «БМВ» у меня в гараже, Антон Михайлович! Бес попутал! Прости!

Городецкий разочарованно поморщился, отодвинулся от Лукашина.

— Украл, значит. Ну-ну. Не утерпел. Ладно. Машину вернешь, из «Мечты» исчезнешь.

— Машина пусть у меня постоит, — неожиданно спокойно сказал начальник охраны. — Я на вашем месте, Антон Михайлович, мне ее подарил бы.

Городецкий приподнял брови — только этим и выразил целую бурю мыслей и чувств, охвативших его.

Он мгновенно сориентировался. Конечно, ни с того ни с сего так нагло Лукашин вести себя не будет. Что узнал? О чем пронюхал? Спокойнее, Антон, велел себе Городецкий, не сорвись. Может быть, просто игра?

— Интересно, — тянул он время. — Дальше.

— А дальше совсем худо, Антон Михайлович. До-роша вчера видел. Он стукачом меня к себе вербовал. Он же теперь в частном сыскном бюро работает, человек независимый, никакого начальства не признает… Но я почему прямо с утра к вам, Антон Михайлович — Дорош знает про вас все!

— Что… знает? — Городецкий провел рукой по шее, как бы поправляя безукоризненно завязанный галстук. И этот нервный жест не ускользнул от наблюдательного Лукашина. «Теперь ты у меня на крючке», — злорадно подумал он и выпалил напрямую:

— Про то, что вы большую сумму за границу перевели, в Германию, что «за бугор» нацелились, что главбуха подкупили, материалы ей на дачу дали бесплатно.

Теперь Городецкий откровенно побледнел, не смог скрыть растерянности и испуга. Бормотал:

— Глупости все это, Лукашин. И чего ты с ним, с этим чекистским недобитком якшаешься?

— Он меня сам нашел, Антон Михайлович. Подкараулил возле дома, угрожал, шантажировал, пальцы мне поломал. Это очень опасный и для вас человек, поверьте на слово.

«А ты еще опасней, — напряженно думал Городецкий, расхаживая по комнате. — Ты ему выложил все, пес продажный. Тварь! Ишь, «БМВ» в гараже оказался. Я так и думал, между прочим, что кто-то из своих умыкнул. Куда машина могла от подъезда деться? Охрана круглосуточная, сами на «БМВ» и ездили… Ну да ладно, черт с ней, с этой «тачкой». Дорош — беда, действительно, пострашнее. И надо срочно придумать, что делать. Бежать? Немедленно? Но, во-первых, из Германии от Исмаила нет вызова. Во-вторых, побег станет доказательством аферы. За Городецким ринутся, чего доброго, в погоню… Нет-нет, надо поучиться у Мавроди, никуда пока не ехать, не суетиться и не нервничать. Наоборот, нужно потянуть время, показать всем, что у президента «Мечты» и в мыслях никаких дурных, тем более преступных намерений не было. Да, деньги в Германию перечислил, документы налицо, любой акционер может проверить. В документах все на месте: официальные просьбы АО «Мечта» о заключении договора с немецкой фирмой «Freundschaft» о поставке, а затем и сборке линии розлива пивной продукции на местном заводе, оплаченные счета за офисное оборудование — мебель, компьютеры, принтеры… Другое дело, что с Исмаилом были не задокументированные разговоры. Но кто сможет их проверить? Разве Исмаил сознается? Этот толстый гусь?! Ха-ха, как бы не так…»

А может, со стороны Лукашина это просто провокация? Может, он выдумал историю с Дорошем, пальцы сломал сам, по пьянке, а шантажирует, чтобы окончательно прибрать к рукам «БМВ» и вообще развязать себе руки.

Антон Михайлович резко сменил тактику. Закричал вдруг:

— Это ты наговорил Дорошу всяких гадостей, Лу-кашин! Ты! Вертишься тут под ногами, слухами какими-то пользуешься. Машину у компании украл. Хам! У народа украл! Я тебя посажу! Народ несет нам свои трудовые сбережения, доверяет, надеется, что мы ведем себя честно, со временем выплатим им дивиденды, а ты… жулик! — И, неумело размахнувшись, залепил главному охраннику пощечину.

Лукашин от неожиданности растерялся, стоял, хлопая глазами.

— Антон Михайлович, дорогой… Вы меня не так поняли. Да, с машиной я взял грех на душу, но она ведь цела! Скажем, что нашлась, и все дела. А вам До-роша надо бояться, это я вам точно говорю! Он ни перед чем не остановится.

— А чего мне его бояться? Кто он такой, этот Дорош? Бывший чекист, которого выгнали со службы, скомпрометировавший себя человек. Частный детектив? Ну и пусть. Кого это волнует? Лезет не в свое дело — что ж, пусть потом на себя пеняет. И знать он ничего не может. Потому что… ничего нет, понимаешь, Лукашин? То, что ты мне тут рассказал, — бредни. Я никуда не собираюсь уезжать. Никуда! Россия — моя Родина! И я горжусь ею! Здесь родился, здесь и умру. У себя дома. А деньги… конечно, мы имеем финансовые отношения и с зарубежными партнерами, в том числе и с Германией. Ну так что с того? Документы в порядке, они будут представлены к годовому отчету в апреле или мае, как решат акционеры, так и будет…

Городецкий, багровый и злой, брызгая слюной, наступал на Лукашина, а тот, оберегая забинтованные пальцы на правой руке, пятился к двери, все больше теряя уверенность в том, что поступил правильно. Вон как хитрость обернулась. И попробуй, в самом деле, что-нибудь доказать. Дурак ты, Лукашин, влез в дерьмо. Не с твоим умом такое проворачивать.

Он выскользнул из кабинета, бормоча бессвязные и жалкие извинения, а Городецкий сел за рабочий стол, жестко барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Сволочь! Гад ползучий. Пригрели тебя, кормили-поили, а ты еще…

Мысль Антона Михайловича тем не менее работала четко, в нужном направлении. Он довольно быстро взял себя в руки — от растерянности и следа не осталось. Было совершенно ясно, что вся информация из «Мечты» пошла через Лукашина. Что-то он вынюхал, а потом передал сведения Дорошу. И в этом смысле, конечно, опасность со стороны изгнанного с работы чекиста была. Надо держать ухо востро и срочно предпринимать какие-то меры защиты.

Он позвал по селекторной связи главного бухгалтера, велел Нине Ивановне явиться в кабинет, начал строго спрашивать. Перепуганная женщина тут же во всем созналась — да, она рассказала Лукашину, что Антон Михайлович помог с материалами для дачи, что они перечислили в Германию большие деньги на закупку линии для пивзавода и офисного оборудования…

— А тебя что, за язык тянули? — грубо, с ненавистью выпалил Городецкий. — Я же добро тебе сделал, а ты чем отблагодарила? Сплетнями и какими-то намеками по поводу денег…

— Я ничего лишнего не сказала, Антон Михайлович! Что вы?! Просто он стал просить денег на строительство гаражей, а я ему ответила, что их сейчас нет, что мы перечислили деньги в Германию. А за стройматериалы… ну, сорвалось с языка, Антон Михайлович, простите! Я же вас похвалила, мол, такой заботливый и внимательный к своим подчиненным. А что Лукашин вам сказал…

— Ладно, Нина Ивановна, идите, — сурово закончил разговор Городецкий. — Сейчас же внесите деньги за шифер и… за все, что вы брали на дачу. И впредь я вам не помощник. Хватит, отблагодарили. Поищите работу. Болтаете черт знает что, а люди делают неправильные выводы. Дальше вместе работать мы не сможем.

Женщина, заплакав, ушла, а Городецкий взялся за телефон.

«Этому мудаку Лукашину нужно подстроить дорожное происшествие, — думал он. — Чтобы все было естественно. И чтобы он никогда больше не вякал».

— Феликс, привет! Это я. Слушай, ты сможешь ко мне сегодня заскочить?.. Ну давай; я приеду. Да, дело такое, что надо посоветоваться, и не по телефону, разумеется. Ребята твои нужны. Давай часам к одиннадцати, в половине двенадцатого. И к Аркадию заскочим. Да, есть необходимость. Думаю, нас всех касается.

Антон Михайлович положил трубку, посидел, подумал. Потом вызвал секретаршу, глядя на ее длинные стройные ноги, произнес:

— Лукашина. Срочно. И чтобы не мешали.

Потом, во время беседы с главным своим охранником, когда тот появился в кабинете, также не поднимал глаз, боялся, что выдадут — очень уж он ненавидел Лукашина в этот момент.

Говорил Городецкий следующее:

— Ты вот что, Лукашин. Извини, я погорячился. Пусть «БМВ» у тебя постоит, черт с ним. Я скажу, что машина нашлась, что в ремонте. А потом спишем ее…

— Понял, Антон Михайлович! Спасибо! — кивал обрадованный Лукашин, а про себя думал: «Испугался, гад. Значит, правда, рыло в пуху. Дорош прав. Беги «за бугор», беги. А «тачка» у меня останется, и еще кое-что. Что ж я, зря, что ли, пахал на тебя, охранял твою драгоценную задницу!»

— Нужно вот что сделать, Николай, — Городецкий редко называл начальника охраны по имени. — Подумай с ребятами, как нам от Дороша избавиться. Мы его в свое время простили, пожалели, а он, кажется, ничего не понял. Зря, видно, пожалели.

— Конечно, зря! — вполне искренно поддержал хозяина Лукашин и глянул на забинтованные пальцы. — Он ничего не захотел понять. И ничего не оценил..

— Вот и доведите дело до конца. Пусть не сует свой нос, куда не просят. Действуй! Я тебя с ребятами Дерикота сведу, подожди немного.

— Понял, Антон Михайлович, сделаем!

Городецкий вышел из-за стола, с дружеской улыбкой потрепал Лукашина по плечу, всем своим видом как бы прося еще раз прощения за несдержанность, недозволенный тон и пощечину. Оба сделали вид, что ничего не случилось, что по-прежнему расположены друг к другу, а прошлое забыто. Есть вещи поважнее мелочных обид.

Лукашин задом, чуть ли не кланяясь, продолжая бормотать заверения в верности, отступал к двери, а Городецкий, провожая его, ласково улыбался.

«Иди, ублюдок, катайся на ворованной «тачке», — клял охранника. — Недолго тебе кататься. Ты тоже ничего не понял и не оценил. А если понял… тем хуже».

…Часа два спустя Городецкий, Дерикот и Каменцев сидели в углу маленького уютного бара бизнес-центра за быстро и дорого сервированным столиком, и вышколенный официант наливал в рюмки коньяк.

— Чего еще пожелаете, Аркадий Вадимович? — угодливо спросил парень, готовый по мановению руки выполнить любое пожелание шефа, но тот выразительно глянул на официанта — оставь нас.

— Ну, чего опять засуетились? — благодушно спрашивал Аркадий, пригубив коньяк и добродушно глядя на друзей. — Кто на хвост наступил?

Выпили и Дерикот с Городецким, закусили балычком и каким-то диковинным салатом. Потом Антон Михайлович сообщил:

— Дорош-недобиток опять голову поднял. Вокруг меня кругами ходит. Узнал через моего, видно, человека о кое-каких финансовых операциях, о взаимоотношениях с главбухом. А эта дура по простоте душевной ходит и рассказывает, какой у нее начальник хороший, бесплатно материалы на дачу дал.

Дерикот с Каменцевым рассмеялись.

— Выгони ее, и все дела, — посоветовал Феликс. — Действительно, дура.

— Да, битому явно неймется, — думал вслух Ка-менцев. — Спровадили из ФСК, пенсию назначили, на работу устроился — ну и живи дальше спокойно, проиграл же! Нет, опять лезет.

Говорил Аркадий спокойно, даже бесстрастно, внешне казалось, что он только констатирует факт и никак к нему не относится, не принимает близко к сердцу. Городецкий и Дерикот хорошо знали своего друга, знали, что за маской спокойствия и бесстрастной реакции на сообщение стоял высокоорганизованный, почти мгновенно принимающий решения человек.

— Он и мне ведь пакостит, — признался Каменцев. — Старые дела тревожит. Вдруг узнаю на гормол-заводе, что является частный детектив по фамилии Дорош, интересуется прошлыми поставками масла в страны ближнего зарубежья… Оказывается, наш знакомец — большой любитель сливочного масла, а?

Друзья переглянулись.

— Из двери вытолкали, в окно лезет, — хмыкнул Городецкий.

— Надо думать, скоро и моей фирмой заинтересуется, — вставил и Феликс. — Тогда ему прямая дорога… гм.

— Если вы пришли спросить мое мнение, — прервал его Каменцев, — то оно однозначно. Дорош должен исчезнуть. Пропасть. Вышел из дома и не вернулся. Но, разумеется, без следов. Говорить тут много не надо. Найдите исполнителей. Расходы могу взять на себя.

— Расходы — мелочь, Аркадий, — сказал Феликс. — Этот тип теперь у всех нас в печенках сидит. Мои ребята сделают.

— Лукашин поможет, — добавил поспешно и Городецкий.

— Значит, так тому и быть. Аминь! — Каменцев прикрыл глаза. С минуту помолчали, как бы прощаясь с Дорошем.

— Еще одно важное дело есть, мужики, — продолжал Дерикот, поглощая вслед за доброй рюмкой коньяка великолепно приготовленное мясо, принесенное все тем же вышколенным официантом. — Знакомцы из Грозного приехали. Сначала позвонили мне в фирму, потом с КамАЗом своим заявились.

— «Мирные жители»? — усмехнулся Каменцев.

— Они самые.

— Понятно. Ну, как они там? С чем пожаловали?

— Война идет, оружие теряется. Грозный, судя по всему, им скоро придется оставить. Но присутствия духа они не теряют. Приехали за новой партией. Ребята надежные, я вам говорил. До войны еще с ними был знаком. Пару «Волг» они у меня брали, «жигуленка». Проколов не было ни одного.

— Ты хочешь сказать, что есть возможность еще подзаработать? — Аркадий спрашивал вроде бы нейтрально, но насторожившиеся его глаза выдавали повышенный интерес. — А верить этим людям можно? Какие у них полномочия? Кого представляют?

— Верить можно, — твердо заверил Дерикот. — Во-первых, я сам знаю их не первый год, во-вторых, они представляют солидных людей.

— Кого именно?

— Они мне одну фотографию показывали: на ней Дудаев, потом его начальник штаба, Масхадов, Руслан Лабазанов… помните, который у Джохара начальником охраны был?

— Это… который… что-то там с Грозненской тюрьмой связано? — Городецкий был все же далековат от разных подробностей, да и меньше, чем его друзья, интересовался событиями в Чечне.

— Он самый, — кивнул Дерикот. — В августе девяносто первого, когда в Москве путч был, этот Лабазанов поднял в тюрьме бунт, освободил себя и других заключенных. Дудаеву это понравилось, он позвал Ла-базанова к себе в охранники, и они жили в мире и согласии три года. А потом, в девяносто четвертом, поссорились, Лабазанов не может простить Дудаеву убийства родственника…

— Так от Лабазанова, что ли, гонцы? — перебил Каменцев.

— Нет. На фотографии есть еще один человек, Рустамом его зовут. Это один из приближенных к Дудаеву людей. Вот он и еще два «мирных жителя» и приехали.

— Ну, и что им нужно, твоим знакомцам?

— Шайтан-трубу, гранатометы. Штук пятьдесят. Можно больше. Еще снайперские винтовки, если получится… Деньги оставили. Деньги большие.

Каменцев помолчал, отпил из хрустального фужера лимонного напитка. Вытер губы салфеткой. Подумал. Произнес:

— Принято. Поговорю. Гранатометы, конечно, проще, завод в городе, а винтовки… С Ижевском надо говорить, с вояками… Ты вот что, Феликс, Рустама и его людей на меня не выводи, ни в коем случае. И сам старайся лишь разговоры говорить. Дело серьезное… А что, эти твои знакомцы долго собираются воевать? Ты смотри, что наша армия с Грозным делает — камня на камне не оставляет.

— Ну, Грозный не вся Чечня, Аркадий. В горы уйдут, а перед этим за другие города биться будут: Аргун, Гудермес, Шали… Патронов много потребуется.

— Ну-ну.

«…Зачем они связываются с чеченцами? — тоскливо размышлял Городецкий. — Ясно же любому дураку, что Дудаеву долго не продержаться. Грозный рано или поздно будет взят. А вдруг раскроется, что мы… нет, Аркадий с Феликсом, я-то не при чем!.. Вдруг раскроется, что они помогали Чечне с оружием? Попадется крохотная какая-нибудь информация тому же До-рошу… Масла им мало!»

— Значит, я людям могу хорошие деньги обещать? — поинтересовался Аркадий.

Дерикот назвал привезенную чеченцами сумму. У двоих прыгнули вверх брови — сумма впечатляла.

Глава двадцать восьмая

Ночное нападение на квартиру Дороша спланировали так: два боевика, Лапшин и Пилюгин, быстро взломав дверь, входят в масках в дом; третий, Васек, страхует операцию с улицы, под окнами. Дорош жил на третьем этаже, балкон его выходил в глухой темный переулок, с него можно было спуститься на балкон второго этажа, а оттуда спрыгнуть на землю. Или же подняться на четвертый этаж — от бывшего чекиста-диверсанта всего можно было ожидать.

Руководил операцией Лукашин; место себе он определил неконкретное: «Буду в подъезде, на подхвате», — объяснил подчиненным, и объяснение всех устроило. Конечно, на такого зверя, как Дорош, надо бы еще пару-тройку крепких ребят. Городецкий, страхуясь, вел разговоры с Дерикотом, но оказалось, что у того ряды бойцов поредели. Жорка Бизон запил по-черному, сгорел в гараже (и, кажется, тоже по пьянке) Серега Бородкин, запропастился куда-то Вадик Башметов. У Феликса были, разумеется, и другие парни, но, к примеру, своего водителя Игоря он не дал (комплекция не та, да и выйдет, чего доброго, из строя), а о других сказал, мол, пока зелены для серьезных операций. Могут только навредить, испортить дело. А нужно действовать наверняка — тихо войти в квартиру и задушить Дороша и его жену. Вот и пришлось Лу-кашину обходиться своими проверенными кадра-ми — этих он знал, как облупленных, рассчитывал вполне, убеждал Дерикота и Городецкого, что ребята не подведут. Четверо хорошо подготовленных парней против спящего Дороша и бабы — куда больше? Шума никакого не будет: дверь отожмут специальным приспособлением, винтом с лапами, потихоньку войдут в квартиру, применят против спящих газовые баллончики, а потом задушат. Несколько минут и — нет опасного разоблачителя, царство ему небесное!

Городецкий и Дерикот, выслушав план операции, одобрили его. Похвалили Лукашина за детально разработанную схему передвижения по квартире («Отличная мизансцена!» — машинально подумал Антон Михайлович) и за решительность. Да, с такими, как Дорош, нужно расправляться безжалостно и быстро. Разумеется, жена его, Людмила, не при чем, баба хорошая, к ней в поликлинике относятся с уважением, и Дора Григорьевна о ней как о враче высокого мнения (она передавала сведения о Дороше через жену Феликса, тоже врача) — но что поделаешь… К тому же, если оставить Людмилу в живых, то она, естественно, поднимет шум, явится милиция, начнутся поиски по горячим следам. А так в запасе у группы Лукашина будет примерно день. Можно хорошо спрятаться, главное, успокоиться.

— Может, Людмилу все же только усыпить? — спросил Лукашин, персонально не обращаясь ни к Городецкому, ни к Дерикоту. Говорили об операции в кабинете Феликса, при закрытых дверях, вещи называли своими именами.

Те переглянулись.

— Пожалеешь бабу, беду на хвосте притащишь, — жестко отрезал Дерикот. — Сколько уже исполнителей на жалости прокололись!

Городецкий высказался дипломатично и более гуманно:

— Смотри сам, Лукашин. Но если она потом кого опознает… Мы, разумеется, знать ничего не знаем.

— Не опознает! — уверял Лукашин, и по его ожесточившемуся лицу Городецкий с Дерикотом поняли, какое именно решение принял начальник охраны в отношении жены Дороша.

А Лукашин, завершив дела в офисе, договорившись с боевиками о месте и времени встречи, примерно через час звонил Дорошу по служебному номеру. Предупредил, слегка изменив голос:

— Это Олег Петрович. Сегодня ночью жди у себя на квартире гостей! — И бросил трубку.

Дорош спокойно отодвинул телефон, глянул на своего шефа, Боброва, склонившегося над бумагами:

— Витя, поможешь?

— А что случилось?

— Знакомые бандиты зашевелились опять. Сегодня ночью на квартиру ко мне должны явиться… Надежный человек сейчас позвонил.

— Да ты что?! — не поверил и испугался Бобров. — Что за люди? Ты их знаешь?

— Да, некоторых знаю. Видно, ребята из «Мечты». Мы уже общались. Один из них тот, что на пропавшую «БМВ» завязан, я тебе говорил.

— Понятно. За машину тебе решили отомстить?

— Не только. Лукашин этот, начальник охраны, — мелкая сошка. Там, над ним, рыба покрупнее, Городецкий. У того в приятелях — некий Дерикот да сам Аркадий Каменцев. И темных делишек за ними — целый хвост.

— Погоди-погоди, — начал вспоминать Бобров. —

Лукашин… что-то знакомая фамилия… Он в милиции, во вневедомственной охране не служил?

— Он самый, — подтвердил Дорош.

— Слушай, Толя, чего темнить. Если знаешь, где украденный «БМВ», давай подкинем информацию Городецкому…

Дорош рассмеялся.

— Я на девяносто девять процентов уверен, что он в курсе, где машина. Там же круговая порука, в «Мечте» — тянут все, кому не лень. Жаль, что акционеры об этом не знают. Вот бы кому информацию подбросить.

— Давай подбросим, — согласился Бобров.

— Погоди немного, я уже об этом думал. Нужно поглубже в «Мечте» копнуть. Там не один Городецкий. Дай время, Витя, я кое-что интересное тебе предложу. Только, думаю, нам одним не справиться. Милицию придется подключать. Но это потом, потом. Когда я господина театрального критика на крючок насажу. Ты не читал его рецензий? Городецкого, я имею в виду?

— Да нет, знаешь, как-то до театра руки не доходят, а точнее, ноги, — засмеялся Бобров. — Раньше с женой в кино ходили, а теперь — телевизор. А там — опять мы с тобой, только с американскими именами: Джон да Майкл. И бесконечное пиф-паф! Так что я программу «Время» посмотрю, гляну на этот беспредел в Грозном, да и на боковую. Лучше утром пораньше встать.

— Ну вот, а я читал. И по долгу службы, и по любви к театру. Статьи он хорошие пишет, разбирается в лицедействе. Он и сам лицедей… да еще какой! Интересно будет с ним поговорить и на темы об искусстве. Прямо жажду встречи!

— Ты о сегодняшней лучше думай, — напомнил Бобров. — Они к тебе придут не про театр рассказывать.

— Да это точно. На этот раз убивать придут.

— Ладно, Толя, встретим, как полагается. Жена твоя где сейчас?

— На работе, где ж ей быть.

— Позвони, скажи, чтобы к моей Ольге ехала. Я предупрежу.

Детективы обменялись понимающими взглядами. Не сговариваясь, вытащили из кобур, на проверку, оружие: Бобров газовый свой пистолет «дженерал», а Дорош — «Макарова», который он отобрал у Лукашина.

Оружие было в порядке.

Дорош намеренно-шумно демонстрировал, что он дома: зажег в комнатах свет, то и дело выходил на балкон, гремел там чем-нибудь из хозяйства жены, взялся даже что-то пилить и постучал молотком. На кухне долго стоял у окна, даже занавески пошире раздвинул, то открывал, то закрывал форточку. Пусть думают наблюдающие — он занят пустяшными домашними делами, что разговаривает с женой (он в самом деле произносил длиннющие фразы) и ни о чем не подозревают. Собственно, и Лукашина нельзя было подводить, нужно принять его игру.

Бобров спокойно сидел то на кухне, то переходил в комнату, где шторы были плотно задернуты. Но шеф Дороша особенно не прятался, не было нужды: квартира Анатолия на третьем этаже, в нее ниоткуда не заглянешь, напротив окон других домов не было и деревья поблизости не росли. Люди Лукашина, конечно, будут судить по окнам — есть в квартире кто-нибудь или нет.

…К полуночи, когда дом затих и окна Дороша погасли, Лукашин дал последние наставления боевикам:

— Еще с часик подождем. Пусть разоспятся как следует. Да и окно, вон, над ними светится.

— Все его соседи по площадке дрыхнут, — нетерпеливо бубнил Васек, зябко подергивая плечами: мороз хоть и был небольшим, но всех пробрало уже до костей. — Я обошел дом со всех сторон, почти везде темно, тут рано ложатся, живут работяги, в шесть уже подымаются. А с четвертого этажа ничего не услышать, по-тихому все сделаем.

— Береженого Бог бережет. — Лукашин огляделся. Они кучкой стояли в тени соседнего девятиэтажного дома, наблюдали за подъездом дома Дороша. Никто не входил и не выходил. С полчаса назад, пугливо озираясь, пробежала загулявшаяся девушка, потом, шатаясь, прошел крепко подвыпивший жилец с первого этажа — зажегся в угловой квартире свет. Потом и эти окна погасли. Жизнь подъезда замерла, скорее всего, до утра. С высокого столба лился на спящую панельную пятиэтажку тусклый желтоватый свет, дверь нужного подъезда освещалась довольно прилично, но если пойти вдоль стены и незаметно шмыгнуть под козырек подъезда, то никто ничего не увидит.

Так и поступили. Васек снова занял пост под окнами Дороша, а Пилюгин с Лапшиным тенями прокрались вдоль стены в подъезд. Лукашин шагнул за ними, но остался пока внизу — на «шухере», для контроля. И еще он должен был выключить свет, ждал условного сигнала — легкого покашливания Пилюгина. Это значило бы, что парни у цели, дверь открыта, выдавлен замок, и свет в подъезде можно гасить.

Кашель вскоре раздался, Лукашин щелкнул выключателем и замер на месте, во входном тамбуре, ждал. Он хорошо представлял, что там, в квартире Дороша, сейчас происходит: Пилюгина и Лапшина мордуют по-черному, как пить дать. Дорош справится с ними, учить его ломать руки-ноги не надо. Пальцы у Лукашина все еще ныли, один плохо сгибался. Испытывать дикую знакомую боль Лукашин больше не собирался. Пусть Дорош потешится над боевиками, отведет душу. Эти двое, Пилюгин и Лапшин, как раз и усердствовали тогда, у помойки, да и Васек не стоял в стороне. Пусть в этот раз они отведают настоящих диверсантских приемов, не одному Лукашину отдуваться. Главное же — он предупредил Дороша о готовящемся нападении. Это зачтется, можно надеяться, что Дорош наконец отстанет и забудет про «БМВ».

Прошло минут десять, Пилюгин с Лапшиным не появлялись, и Лукашин встревожился. Как быть? Самому нос в квартиру совать? Не годится, примут не за того.

Он обежал дом — Васек был на месте.

— Ну, что там, Николай? — хрипло прошептал он, дохнув водочным перегаром.

— А хрен его знает, — с недоумением отвечал тот. — Чай, что ли, они сели пить. Пошли, быстро! Зайдем в квартиру.

Они двинулись неслышными широкими шагами наверх. Лукашин у самой двери велел Ваську войти первым, как бы на разведку. Не иначе, парни, сделав свое дело, устроили в квартире Дороша шмон, набивают карманы какими-нибудь безделушками, не устояли перед соблазном. Вариант «ограбление» предложили Дерикот с Городецким, признаки должны быть, но Пилюгин с Лапшиным, кажется, забыли об установке — грабят всерьез.

Васек проскользнул в приоткрытую дверь (свет в квартире, разумеется, тоже не горел, у Васька был с собою фонарь), а Лукашин «замешкался», споткнулся о свою же собственную ногу, остался на лестничной площадке. В следующее мгновение он услышал, как Васек, охнув от удара, рухнул на пол в прихожей. Потом снова раздались удары, Лукашин не стал испытывать судьбу, бесшумно ступая, сбежал вниз, радуясь, что в этот раз ушел от Дороша целым и невредимым. Но где-то между вторым и первым этажом он натурально оступился, зацепился за чей-то коврик, покатился по лестнице. У него, однако, хватило сил преодолеть боль в ноге (вывихнул, наверное, в лучшем случае, потянул сухожилие), хромая, вышел из подъезда. Вслед за ним скатился сверху охающий и приглушенно матерящийся Васек. Поддерживая друг друга, «коллеги» нисколько теперь не таясь и не оглядываясь, как можно быстрее заковыляли от подъезда — лишь бы убраться побыстрее.

— Гад!.. По ноге!.. Как рельсой саданул! — несколько переигрывая, стонал Лукашин. — А потом в пах, в живот, ногами. Тебя же туда, внутрь, затащили, я видел, а меня прямо возле двери били. Кто-то стоял на площадке между третьим и четвертым этажом, ждал. Наверное, знал, что еще и мы с тобой должны появиться. А ребята… что с ними? Не знаешь?

Васек сплевывал кровь.

— Борьке с Юркой хана, Николай! Трупы! Лежат на кухне, как бревна. Сам видел. Свет с улицы достает. А я только фонарь включил, тень какая-то из комнаты напротив прихожей на меня навалилась, фонарь выбила, в ребра мне чем-то железным… У меня аж в глазах засверкало, даже вырубился на какоё'-то время.

— Вот и меня тоже! — по-прежнему постанывая, хромая больше, чем требовалось, подхватил Лукашин.

— Он там не один, понял?

— Ну, с женой. Так и должно быть.

— Да с какой женой! Мужик еще какой-то, а то и два. Или еще пятеро, кто там в темноте разберет?! Они мне всю руку поломали, гляди! — Васек сунул под нос Лукашину скрюченные пальцы, но тот отмахнулся — не до пальцев сейчас, дело знакомое, поболит и заживет.

Кое-как, со стонами и матом, они добрались до стоящего за девятиэтажкой «форда», ввалились в машину. Мотор охотно взревел, «тачка» рванулась с места, понеслась в ночь — замелькали столбы освещения и дома с черными, спящими окнами.

— Надо в милицию звонить, Николай! — стонал Васек. — Парней выручать кто будет? Может, они еще живы.

— Дурак, какая милиция?! Наоборот, нас с тобой там не было, понял? Спали дома. Так матери и скажи. Скажи спасибо, что живой ноги унес. Пальцы твои гребаные заживут! — орал Лукашин, все прибавляя и прибавляя скорости. — И искать нам Пилюгина с Лапшиным нечего, нельзя. Работа такая. Жил тайно и пропал без вести. Документов у них нет, так что… Пусть теперь у Дороша, и кто там с ним еще, голова болит, что делать с трупами. Ты проси Бога, чтобы Дорош тебя не узнал.

— Не узнает, я же, как и все, в маске был, — уже спокойнее, ровнее отозвался Васек.

…Пилюгин с Лапшиным очнулись часа через два с половиной на незнакомой, заваленной снегом улице — оба связанные, крепко избитые. Кое-как, помогая друг другу зубами, развязали прочные бельевые веревки, прежде всего на ногах, поднялись. Вокруг стояли незнакомые, равнодушные к их боли ночные дома.

— Где мы? — оглядывался Пилюгин — невысокого роста, с узкой, начавшей лысеть головой. Оба были без головных уборов, мерзли.

— Кажись, на левом берегу, возле авиазавода. Вон, переход через железную дорогу, видишь? — Лапшин вертелся из стороны в сторону, коренастая мощная фигура не находила покоя: он как можно быстрее хотел сориентироваться. Вдруг истерично закричал: — Они же нас под поезд тащили, понял? Малость не дотащили, кто-то помешал.

— Вот суки! И как же они нас ломанули, а? Я и не понял ничего. Только вошел — бац! — без памяти… А руки-то, руки!.. О-о-ох! Пальцев не чувствую. Отрубили, что ли, Борис? Глянь!

— Да нет, пальцы на месте. Поломаны только… И мои… Вот сволочь-диверсант, что с людьми сделал!.. Давай, становись на колени, грызи веревку зубами. Не пойдем же мы так! Сейчас легавые еще навалятся, отвечай тогда!

— Скажем, хулиганы напали, повязали, вот, избили…

Изрядно повозившись, боевики все же освободили друг друга от веревки, хромая, двинулись с окраины города, от железной дороги, поближе к магистральной улице — там можно было поймать машину.

— Ждал он нас, не иначе. Ждал! — матерился Лапшин. — Засаду устроил. Корешей позвал. Их там человек десять было, не меньше.

— Он и один десятерых уложит, — возражал Пилюгин. — Да ты не спеши, Борис! Я же еле иду!.. И угробить нас хотели, конечно. Но помешали им, ясно… Что с людьми сделали, а? Ни рук, ни ног не чувствую… Говорил же: давайте пистолеты с глушителями!.. Так нет — удавить! Нас самих и удавили. Изувечили. Месяца на два-три в гипс теперь закуют… А Лукашин где? Васек? Почему их там не оказалось? Сбежали, козлы, не иначе. И вообще… я что-то ничего не понимаю.

— А чего тут понимать? — говорил Лапшин. — За воров нас Дорош принял, за обычных ночных домушников. В милицию не стал обращаться, он и сам милиция, и суд, и прокурор. Непонятно только, как мы с тобой тут, на другом конце города, оказались… А ведь могли бы нас, правда что, и под поезд кинуть. Мы же вырубленные были, делай что хочешь: руки-ноги бы развязали, в рот водки налили, на пазуху еще по бутылке сунули и — на рельсы. Шли, мол, ребята с пьянки, да и попали под колеса… Попробуй докажи, что не так.

— Ну ладно, оклемаемся — все равно замочим этого Дороша! Никуда от нас не денется, — пообещал холодной ночи и первым уличным фонарям, до которых они наконец добрели, Пилюгин и прикрыл изувеченной теперь рукой плешину: почему-то она мерзла сильнее.

Разумеется, Дорош с Бобровым никого из нападавших боевиков не собирались убивать. Оглушив Пилюгина с Лапшиным, поработав над бандитами, они загрузили их в «Жигули» и отвезли на окраину города, оставили у железной дороги, недалеко от пешеходного перехода, в полной уверенности, что через час-полто-ра они будут обнаружены. Явившуюся в квартиру третью личность (Васька) они тоже встретили достойно, но личность, подвывая от боли, ушла все-таки на своих ногах…

Раскручивать дело (ночное нападение на квартиру) Дорош официально не захотел и убедил Боброва в том, что рано или поздно эти боевики окажутся у него в руках — всех он теперь знает прекрасно. Боевики на какое-то время выведены из строя (недели на две-три), и времени вполне хватит, чтобы разобраться с их «крестными отцами». Да, Каменцев, Городецкий и Дерикот очень обеспокоятся результатами неудавшегося покушения на своего врага, но он, Дорош, сделает новый ход конем: объявит соседям, что к нему забрели непрошенные гости, лихие ребята, воры, пришлось их как следует проучить. Помог родственник, приехал погостить…

Бобров согласился с доводами Дороша: боевики, в самом деле, были мелкой сошкой, вряд ли кто-нибудь из них признается в истинных намерениях ночного похода на квартиру Анатолия — скорее всего, изобразят попытку ограбления, кражи.

— Ну хорошо, а что ты с «китами» будешь делать? — поинтересовался Бобров. Они, не прячась теперь (шел третий час ночи), сидели на кухне, пили кофе, курили.

— Ту идею, о которой мы с тобой говорили, пора раскручивать, — спокойно улыбнулся Дорош. — Помнишь: информацию нужно дать акционерам. Кстати, акции «Мечты» и у моей Людмилы есть. Так что имею полное право спросить у господина Городецкого о деньгах. Давай, Витя, поспим, что ли, а потом я с твоего разрешения схожу в офис «Мечты» и там поработаю.

— Ладно, ты ложись, а я все же домой поеду, — Бобров встал. — Хорошо мы с тобой нынче поразмялись… лихо! — Он потянулся. — Как дела в «Мечте» завершишь — приходи. Не забывай, что ты в «Беркуте» работаешь. И дел у нас — невпроворот.

…Выспавшись, проводив Людмилу на работу (жена приехала в восьмом часу), Дорош отправился к офису «Мечты». На этот раз у подъезда дома машин было поменьше, не мелькали знакомые лица охранников-боевиков (явно приходили в себя), не видно было и Лукашина. Вахтер внизу сказал, что и Городецкий куда-то уехал, предупредил, что до обеда его не будет.

«Ага, засуетились, забегали», — отметил Дорош и почувствовал себя совсем свободно: никто теперь не мешал делать то, ради чего он сюда явился. А явился он сказать, пустить слух о подтвержденных теперь бывшим главбухом акционерного общества намерениях президента — слинять с деньгами акционеров за границу.

Поднявшись на третий этаж офиса, где бурно кипела финансовая жизнь — здесь покупали и продавали акции «Мечты» — Дорош сначала пригляделся к посетителям: в основном собрались пожилые люди. Ясно, что они и составляют большинство акционеров «Мечты», но были и люди среднего возраста, и молодежь.

Дорош стал в очередь к одной из касс.

— Вы знаете, господа, — громко сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Советую вам как можно быстрее освободиться от акций «Мечты» — получай назад свои деньги. Я узнал чудовищную новость: почти все наши деньги Городецкий пёревел в иностранный банк, в Германию. И сам вот-вот туда уедет.

Длинные очереди у касс онемели. «Господа» — потертые временем пенсионеры, какие-то хмурые люди мгновенно окружили Дороша. Все некоторое время тревожно, с испуганными лицами смотрели на него. Потом высокий старик в распахнутом заношенном пальто, из-под которого выглядывала целая коллекция орденских планок, судорожно дернув острым кадыком, спросил:

— А… откуда вы это знаете, уважаемый? Может, вы просто провокатор? Документы у вас есть?

— Документы мои такие же, как и у вас, — Дорош показал всем пачечку акций «Мечты» (Людмила в свое время купила десять штук). — А насчет провокации… Спросите, вон, у любой кассирши: за что Городецкий выгнал своего главного бухгалтера, Нину Ивановну?

— А и спросим, — загремел старик с орденскими планками и решительно шагнул к окошку кассы. Спросил строго:

— Скажите, уважаемая: Нина Ивановна, главный бухгалтер, работает?

— Нет. Она уволилась.

— Сама уволилась или ее Городецкий уволил?

Девица в амбразуре кассы помялась.

— Ну… это вы лучше сами спросите у Антона Михайловича. Он после обеда должен приехать.

— А вы что, не знаете?

— Не знаю.

Пока старик препирался с кассиршей, а окружившая толпа акционеров внимательно слушала перепалку, к Дорошу подошла женщина, спросила твердо, глядя ему прямо в глаза:

— Вы… точно все знаете? Я безработная, пришла, вот, получить дивиденды, хотела еще акции купить. А тут вы… простите, не знаю вашего имени-отчества?

— Анатолий Григорьевич. А вас, простите?

— Татьяна Николаевна. Морозова.

— Татьяна Николаевна, я достаточно серьезный человек, чтобы не пускать уток. И к тому же, коллективист. Я мог бы сам потихоньку получить деньги на свои акции и уйти, так?.. Ну вот. А я всю жизнь борюсь с жуликами и старался оберегать от них простых людей. Потому и объявил вам, что знал.

— Но… ведь это очень серьезно, то, что вы сказали!

— Я за свои слова отвечаю. И честно вас всех предупредил. Проверить мои слова очень просто: нужно создать финансовую комиссию из людей, которые разбираются в финансах, и потребовать от Городецкого отчета.

— Нужно срочно провести собрание акционеров! — подхватила другая женщина, которая внимательно слушала разговор.

— Годовое отчетное собрание в мае, вот тогда и поговорите! — крикнула из своего окошка кассирша, чем только подлила масла в огонь. — А сейчас не шумите, дайте работать!

— А ты не умничай! — сейчас же реагировали «господа». — Давай, плати дивиденды!

— Деньги наши, когда захотим, тогда и заставим отчитываться!

— Товарищи, да это же… нас ведь действительно могут обмануть! — гремел старик с орденскими планками. — Из города уже исчез «Вернисаж» с деньгами вкладчиков, не закончилась темная история с «МММ», говорят, что сбежал Горяйнов…

— Это… который «ЭКСТУ» возглавлял?!

— А то кто же!

— А чем Городецкий лучше?.. Да и дыма без огня не бывает. Раз товарищ говорит, значит, знает.

— Так что вы предлагаете? — Все смотрели теперь на Дороша, а спрашивал все тот же старикан-фронтовик.

— Для начала получить деньги, хотя бы вернуть свои, по акциям, — ответил Дорош. — А потом потребовать от Городецкого срочно провести собрание, отчитаться. Нужно создать комитет.

Но, кажется, последних слов уже не слышали. «Господа», отталкивая друг друга, кинулись к окошкам касс.

— Верните деньги!

— Ничего я покупать не буду. Люди вон что говорят.

— Дыма без огня не бывает, правда что. Один сбежал, другой… А я вам последние отдала! — зазвенели, занервничали, забурлили мужские и женские голоса. А кассы — все три — вдруг закрылись. И «господа»-ак-ционеры, видя такое, совсем вышли из берегов. Что тут, у касс, началось!..

Но разумные люди быстренько все же сколачивали комитет. Вошли в него Плесняев, бывший фронтовик (председатель), Морозова, безработная, Людмила Дорош, врач (акции были на ее имя), некая Рыбченко-ва, домашняя хозяйка, Юра Баранов, студент университета.

Комитет объявил: будем сегодня же добиваться встречи с Городецким! Хоть до ночи будем ждать.

Но Городецкий в офис не явился. Позвонил секретарше, и та коротко, встревоженным голосом, рассказала, что произошло у касс.

— Мне кажется, Антон Михайлович, вам лучше сегодня не приезжать, — посоветовала она.

— Да, наверное. Тем более, мне нужно к зубному… мост что-то качается, — мямлил в телефонную трубку Городецкий.

Звонил он из дома. «Мы погибли, Оксана!» — трагически прохрипел Антон Михайлович, хватаясь за голову.

Жена выслушала его с бесстрастным, слегка лишь побледневшим лицом. Посоветовала:

— В общем так, Антон. Не паникуй. Пока что ничего страшного не случилось. Веди себя спокойно, достоинства не теряй. Это кто-то из твоих недругов — из наших недругов, — поправилась она, — пустил слух. Самая настоящая словесная диверсия. Ничего. Нужно брать пример с Мавроди. Он не дрогнул, люди в него верят. И ты веди себя соответственно.

— Да что ты говоришь, Оксана?! Что ты говоришь?! — Городецкий, тряся пухлым животом, метался по квартире. — Это же конец! Это… тюрьма! Они всё найдут, они всё раскрутят! Ты же слышала, уже создан какой-то комитет по проверке…

— Дурак! Помолчи! Баба! — заорала Оксана Борисовна. — Тебе говорят: возьми себя в руки, веди дело так, будто ничего и не случилось. И в самом деле, не случилось. Мы здесь. Не в Германии!

— Но деньги-то… деньги — там!

— Ну и что? Что с того? — выразительные карие глаза Оксаны Борисовны метали молнии. — Ты перечислил их по делу. Ты договорился о покупке линии для пивзавода, ты даешь им под хороший процент деньги! Ты — бизнесмен, руководитель, ты имеешь право!

— Но совет директоров может…

— Да, может, — она мгновенно уловила его мысль. — Пусть сделают тебе замечания, с чем-то не согласятся. Пусть! Это все естественно, понятно. Даже пусть что-то и отменят. Но не соглашайся сейчас на собрание, ни в коем случае! Пусть акционеры подождут, их надо убедить. Успокоить. Заверить. Как это делают другие. Не один ты попадаешь в сложную ситуацию. Вот и веди себя по-мужски.

Городецкий, с которого сразу же свалился тяжелый груз, несколько ожил, даже щеки у него заметно порозовели; плюхнулся на диван рядом с женой, обнял, притянул к себе.

— Оксанка, что бы я делал без тебя?

— Без меня ты бы давно уже сидел, Антоша. Это как пить дать. — Она уверенно протянула ему рюмку с коньяком. — На-ка, дурачок, выпей. Да полежи, поспи. А я кое с кем проконсультируюсь по поводу нынешнего инцидента…

Вернувшись домой, Татьяна все в подробностях рассказала Изольде. Слушал ее взволнованный рассказ и Петушок.

— Так что, тебе, выходит, не дали денег? — спросила Изольда.

— Конечно, нет. Никому не дали. Кассы сразу же позакрывали, кассирши исчезли. Денег вдруг не стало.

— Ну, жулики! Что делают, а! — возмущалась Изольда. — И ведь все одни и те же. Городецкий, Дерикот, мой шеф… Сколько можно терпеть?!

— И я тоже об этом думаю, Лиза. Жалеть их нечего. Тем более, прощать. Действовать надо. И если ты, и ты, Андрюша, не передумали…

— Конечно, не передумала!

— О чем вы говорите, Татьяна Николаевна!

— …Тогда не будем откладывать намеченное в долгий ящик. Сейчас я к Игорю схожу, и, если он сможет взять машину, сегодня же нанесем визит нашему знакомцу, Бизону. А потом и Городецким займемся. Я там, в офисе «Мечты», с одним человеком познакомилась. С Анатолием Григорьевичем. Он частный детектив. Пригляжусь. Если честный человек, можно и к нему за помощью обратиться… Ладно, пошла я к Игорю.

Глава двадцать девятая

Бизон еще не спал, но дверь открыл не сразу — может быть, одевался, а может, рассматривал Изольду в маленький дверной глазок. Свет на лестничной площадке горел, и Изольда стала так, чтобы ее было лучше видно.

Наконец Жорка открыл дверь. Стоял на пороге з ярком адидасовском спортивном костюме, удивленный визитом, но и обрадованный.

— Кого я вижу-у! Лиза-а-а! — пропел он и отступил в глубь прихожей. — Такие люди! И без охраны! Заходи, не бойся.

Изольда невольно засмеялась.

— А чего же мне бояться? Пришла в гости к хорошему человеку. Ты извини, Георгий, что так поздно и без предупреждения. Но ты же приглашал!

— Какие могут быть разговоры, Изольда Михайловна?! Такая женщина — всегда желанна! — бодро отвечал Бизон. Он был слегка навеселе, как всегда развязен. Но глаза его оставались настороженными — что это, в самом деле, бабенка надумала явиться на ночь глядя? Да, он ее приглашал, и все же…

— Ты же звал меня! — повторила она, капризно надув губы и словно прочитав его вопросы. — Вот я и пришла.

— И правильно сделала.

Он помог ей снять шубку. В машине Изольда переоделась, порезанное пальто надела Татьяна, а она облачилась в ее шубку. Бизон видел ее в магазине Феликса именно в этой шубке, пусть Изольда появится в привычной для Бизона одежде, — так посоветовала Татьяна, и все согласились. Для храбрости Изольда хлебнула'коньяку (у Игоря была припрятана в «кадиллаке» плоская, но вместительная бутылка), чувствовала себя довольно спокойно и уверенно. Хотя какая-то жилка внутри не переставала дрожать, мешала. Изольда старалась вести себя естественно, говорила, что у ее квартирной хозяйки сегодня день рождения, к ней пришел мужчина, они посидели все вместе, выпили, но третий все же лишний, Жора должен понимать, как бы оправдывалась она.

— Ты правильно поступила, что пришла! Молодец! — Бизон ощупывал Изольду откровенно похотливым взглядом.

— Один раз живем, — подыгрывала она, но из лап его все же высвободилась — не с места же в карьер.

— Ну, показывай, как живешь. — Она с преувеличенным вниманием оглядывала жилище.

— Живу как все, — Бизон раскинул руки. — Скромно и просто.

Он, конечно, лукавил. В прошлый раз Изольда не смогла рассмотреть все, не до того было. А сейчас… Квартира была обставлена со вкусом, дорогой модной мебелью. Сверкала полировкой импортная «стенка», на полках разместилась японская аппаратура, и телевизор стоял необычный, Изольда даже не видела таких. Один ковер лежал на полу, другой — броский, в замысловатых каких-то цветах, висел на стене, над тахтой. И посуда в шкафах «стенки» была на зависть любой женщине — хрусталь да мельхиор, дорогие красивые сервизы.

«Скольких же ты людей ограбил?» — машинально подумала Изольда, но на лице внутреннее ее состояние никак не отразилось. Она по-прежнему улыбалась, вела себя скромно, изображая все же несколько смущенную поздним и дерзким визитом гостью. Села на тахту, тряхнула волосами.

— Хорошо живешь, Георгий, — похвалила она. — Молодец. Мужчина, все у тебя, как у хорошей хозяйки. И богато в доме, и чисто. А я вот все потеряла… Да-а, мне теперь мое только во сне видится. Мужа бы богатого найти, что ли? Как из нищеты теперь подняться? Кому я нужна?

Бизон хлопотал на кухне, готовил ужин.

— Дело поправимое, Лиза, — откликнулся он, выглядывая в кухонную дверь. — Поработаешь с нами, присмотришься. Мы к тебе приглядимся. Феликс — мужик что надо, с ним дела можно иметь. И сам зарабатывает, и нас не обижает. Я ведь у него тоже недавно, двух лет не прошло… А ты ведешь себя правильно, целку не строишь.

— Жора-а… — Она укоризненно покачала головой.

— А чего? Мы люди взрослые. Ты была замужем, я от девиц никогда не отказывался, да и в юности тоже был женат. А теперь…

— А что это у тебя тут за гарем? — Она прыснула, только сейчас заметив в приоткрытую дверь кладовки резиновых кукол.

— Да так, — Бизон выскочил из кухни, закрыл дверь. — Прислуга.

Изольда засмеялась, хотела было получше рассмотреть «прислугу» (никогда же раньше не видела), но Жорка не пустил ее в кладовку.

— Да брось ты, — сказал он. — Там у меня не прибрано.

Ужин был готов. Бизон выставил хорошую закуску, шампанское и коньяк, пепси, кока-колу, конфеты, фрукты. У Изольды даже глаза разбежались — такое изобилие она видела, пожалуй, по телевизору — показывали какой-то банкет или презентацию нового фонда. Сама она ту же красную икру не пробовала, кажется, со студенческих лет, когда на какой-то вечеринке всем гостям досталось по бутерброду…

Она с удовольствием ела, отвечала на малозначащие вопросы Бизона, улыбалась, а думала о другом. «Получилось бы, как задумали, — и нервная жилка снова дала о себе знать: задергалось веко. — Татьяна и ребята ждут, а конца гулянки не видно. Он всю ночь, наверное, может просидеть и не одну бутылку выпить. Бог ты мой! — Да Бизон сейчас изнасилует меня на этой вот тахте, и я ничего не смогу с ним сделать. Сама пришла…»

Но она старалась заглушить в себе эти мысли.

— Редко, но хочется напиться, — призналась она, напуская на лицо тоску.

— Да ладно тебе, — Бизон был настроен благодушно, не спешил, не торопил гостью. Завтра ему никуда не нужно было идти, он радовался, что Изольда пришла, что, конечно же, останется на ночь, что выбрала как мужчину его, а не Феликса. Да он и сам не прочь… Значит, есть в нем, в Жорке, что-то привлекательное для женщин, хотя красавцем его не назовешь. Увы, он и сам это прекрасно понимает. Да и Изольда в его вкусе — в меру пухленькая, в то же время, изящная, с красивыми чувственными губами и волнующим смехом низкого грудного голоса. Такие женщины, если их как следует разжечь, вытворяют в постели бог знает что!

— Вся жизнь под откос пошла, Жора, — ныла Изольда, добавив в голосе печали. — Ни семьи, ни жилья, ни денег.

— Я же тебе сказал: погоди, поработай. Присмотримся к тебе.

— Чего ко мне присматриваться? Я вся на виду. Прятать нечего.

— Ну, Лиза… Любого человека в деле нужно проверить, а в нашем — тем более. С деньгами большими дело имеем, с покупателями. Ты, вообще-то, мне бы могла помогать.

— А в чем именно? Машины я не умею ремонтировать. Разве только мыть.

— Ну… не спеши. Давай еще выпьем. Ты же сама говоришь: иногда хочется хорошо выпить. Вот и пей. Смотри, сколько всего я для тебя припас! Я ведь ждал тебя, Изольда Михайловна. Думал, неужели Феликс дорожку мне перейдет?.. А ты бы все равно моей была. У него и жена есть, и… впрочем, неважно. Давай пить, Лиза! Потом и говорить легче, и вообще… — Жорка ахнул стакан водки, закусывать не стал, не успел проголодаться. Сунул в зубы сигарету, рассуждал: — Женщина ведь иногда может сделать гораздо больше, чем мужчина.

— Ты о чем? Не понимаю.

— Сразу и не поймешь, правильно. А когда жизнь прижмет, как тебя, покрутит, поломает, вот тогда и начинаешь думать, как бы все же выбраться из дерьма? Что, рук-ног нет? Или голова хуже, чем у других? Или, извините, мордой не вышел?.. А ты-то… красавица!

— Ну, в общем все правильно говоришь, Жора. Многие сейчас так думают, жизнь заставила. При социализме мы все иждивенцами были, пропасть нам просто не давали. А теперь… Я, вон, тоже не думала, и в страшном сне не могло присниться, что я сбегу из Грозного лишь с парой сумок барахла и буду счастлива, что не убили, жива!..

— Правильно. Молодец, Лизуха! Мыслишь верно. И теперь куда надо поворачивать?.. Не угадала. На фи-ло-со-фию! Сечешь? Живем один раз? Один! Человеку положено хорошо жить? Положено. Он того заслуживает. И должен хорошей жизни добиваться. Но тут уж кто как сумеет. Вот ты, я понял, институт закончила?

— Да, экономический факультет университета. Я же говорила, когда на работу устраивалась у Феликса. И ты там сидел.

— Я больше смотрел на тебя, чем слушал, — хмыкнул Бизон. — Ну ладно, мы отвлеклись. А я вот бросил, учился в медицинском… Да, да, не улыбайся, целый год на лекции ходил! Это когда с зоны пришел, решил за ум взяться, человеком стать… Задолбили мне голову. Работал в морге, санитаром, при медицине был, ну и пошел… А потом подумал: а на хрена мне дипломы и образование? У меня и так все есть. И в квартире, и на столе, и «мерседес» в гараже, и в банке. Феликс дело знает, ты его слушайся!.. Да, о чем я говорил?.. Ты правильно заметила: при социализме ты бы не пропала. Да. А теперь что делать?.. Деньги тебе нужны, хорошая моя, деньги! Они правят.

Изольда вздохнула.

— Все это так. Но где мне их взять на шикарную жизнь? Феликс Иванович платит зарплату, и то хорошо, не безработная. Ведь несколько месяцев, можно сказать, бомжихой была. Не пойду же я на большую дорогу, или в публичный дом — стара.

Бизон откинулся к спинке тахты, улыбался довольный: ему откровенность гостьи нравилась.

— Для публичного дома ты, может, и в самом деле уже не годишься… хотя, как сказать… а вот для наших дел… Неужели ты, наивная женщина, думаешь, что все живут честно, по правилам и законам?

Она повела плечами.

— Да нет, я не ребенок, читаю кое-чего, телевизор смотрю. Поняла одно: чем больше начальник, тем у него больше возможностей украсть. Конечно, он с фомкой по складам не шарит, замки не срывает. У него — ручечка в руках, паркеровская, ему нужно только подмахнуть кое-какие бумаги или глаза закрыть на безобразия. И — порядок: ба-альшие деньги в кармане. Мне такие и не снились.

— Завидуешь, что ли?

— Ну, завидую, не завидую — не об этом речь. О возможностях. Мы же с тобой о чем говорим? Честно не проживешь, да и стоит ли отказываться, если есть возможность утянуть, пожить за счет другого. Так? И почему бы не рискнуть?

«…У него и газовый, и боевой пистолет есть, имейте это в виду, Изольда Михайловна, — вспомнила она наставления Игоря. — И вообще, если он что заподозрит… сила у него бычья, а злости еще больше. Правда, бизон. Разозлится — ничем не остановишь. Его даже Феликс Иванович побаивается…»

— Да, но если бы риск хоть какую-то надежду давал, — взялась и она философствовать. — А так, сдуру…

— Сдуру и не надо, — согласился Бизон. — А если все сделать по-умному, продумать…

«Ты, если сможешь, дело до крайности не доводи, — всплыл голос Татьяны в ушах. — Я тебя совсем не об этом прошу. Нам лишь бы в квартиру этого ублюдка без шума попасть…»

— Ты что-то конкретное имеешь в виду, Георгий? — уточнила Изольда, стараясь демонстрировать внимание и заинтересованность в разговоре.

— Конечно! — Он даже обиделся.

Налил себе снова целый стакан, изрядно плеснул и Изольде, приподнял водку над столом — поехали!

— За красивую нормальную жизнь! — Она пригубила, а Бизон выпил до дна. Придвинулся к ней, обнял за плечи.

— Понимаешь, Лиза… у Феликса ты, конечно, на хлеб себе заработаешь, концы с концами сведешь. Но если хочешь вот так жить, — он раскинул руки, — рискни. Могу предложить тебе непыльную работенку. Будешь нам помогать и…

— Кому это вам? И в чем помогать?

Бизон икнул, нахмурился.

— Ты вопросы какие-то задаешь, Изольда Михайловна. Прямо как следователь. Пока больше слушай… помогать очень просто. Поможешь разок — считай, новая шуба у тебя на плечах. Или вот такая «стенка».

— Интересно!

— А работать еще интересней. Творчество, а не работа! Полет мысли и духа. Сплошное изобретательство. И для тебя, женщины, — совершенно безопасно. Ты вроде и была, а потом пропала.

— Гм. Была, пропала… Как это понимать? А что для вас, мужчин, это… опасно?

— А как ты думала? Такие деньги легко не даются. Все время по тонкому льду ходим, как разведчики. Я, например, как Штирлиц живу. А что? Не веришь?.. А для женщины ее роль в нашем деле — ерунда. Вышла на дорогу, руку подняла, мило улыбнулась водителю «тачки» — подвезите, мол, любезный? Сил нет, замерзла, опаздываю. Деньги — сколько скажете. Могу и «зелеными»… Ну, села, тары-бары с ним, держишь себя раскованно, как сейчас, коленку заголила, вроде бы невзначай, шубка сама раскрылась, закурить попросила. В общем, завела разговор на вольную тему. Намекнула, что свободна, одинока, что в принципе можно и встретиться, пообщаться… Потом вежливо так говоришь: остановите, пожалуйста, что-то чулок спустился. Или, там, в кустики надо сбегать.

— Что же это я незнакомому мужчине про кустики буду говорить? — фыркнула Изольда, вся превратившаяся в слух. — Скажешь тоже, Георгий!

— А чего? Живой человек!.. Ну ладно, не хочешь про кустики, про что-нибудь другое говори. Называешь, к примеру, конкретный адрес, человек тебя везет, ты ему подсказываешь: сюда поверните, теперь сюда… вот здесь и остановите. Отдаешь ему деньги, выходишь, а тут я с парнями… Нанимаем эту же «тачку», твоя работа закончена. Ты больше ничего не видела, ничего не помнишь. А бабки получаешь очень хорошие. Спустя время, конечно. Вот, собственно, и вся работа. Главное, язык за зубами держать. А иначе… Вон, парень мой один в гараже сгорел…

— Как это? Кто? — машинально спросила Изольда.

— Да Серега, ты его, думаю, видела в фирме.

— К… как сгорел? Почему?

— Ну… темное дело. Перепил, видно, заснул в гараже, «козел» его и спалил. Ладно, царство ему небесное! Давай помянем его. Мы его хорошо похоронили. И Вадька куда-то пропал…

Они выпили за Серегу Бородкина. Бизон сидел сумрачный, мотал головой, а Изольда едва не выронила фужер с пепси — руки так и прыгали. «Значит, он… когда упал… а мы уехали… Жуть!»

Она все еще не могла привыкнуть к роли, за какую взялась.

— Так значит, уточка вам нужна подсадная, наживка? — Изольда вымученно улыбнулась. О Сереге она решила не думать — Бог всем судья!

— Ага, уточка! — Бизону понравился образ, он пьяно уже засмеялся, полез с поцелуями. Вдруг приказал: — Ну-ка, раздевайся, уточка. Что-то на тебе пёрышек много.

— Ну что ты, Жора! Так сразу?.. И потом, в квартире холодно, у меня, вон, и ноги что-то остыли. И вообще… что за удовольствие за столом голяком сидеть? Неприлично. Ты пей, Георгий, пей! Потом…

— Не буду пить. Не будешь раздеваться — я в рот больше ни капли не возьму.

— Ладно, давай раздеваться. Сначала ты.

Бизон вмиг разоблачился, остался в одних трусах. Уперся требовательным взглядом в глаза Изольды.

— Георгий… давай как в стриптиз-клубе, а? Это же интересно!

— Не понял! — Он, как бык, помотал головой — только рогов на башке и не хватало.

— Ну, женщина в клубе не сразу раздевается, помнишь? Надо постепенно, медленно. Это сильнее возбуждает. Мужчины выпивают, а женщины раздеваются. Ты что, не видел ни разу?

— Видел, видел… Снимай кофту!

Изольда вскочила, беспомощно оглянулась: ну что придумать, что? Как его заставить напиться до бесчувствия?

— Музыку бы включил, что ли? — взмолилась жалобно. — Да свету поменьше, чтобы как в театре было.

— Это мы мигом.

Бизон, пошатываясь, встал, притушил верхний свет, включил торшер, нажал кнопку магнитофона. Полилась негромкая безликая музыка — под нее можно было и танцевать, и разговаривать, и любить, и мыть посуду.

— Выпьем еще, Георгий! — подзадоривала Изольда, оставшаяся теперь в юбке и лифчике. Она зябко подергивала плечами — в квартире в самом деле было прохладно.

Бизон опрокинул еще фужер водки.

— Теперь юбку снимай! — потребовал он. — Чулочки!

— Это не чулки, а колготки. За них полагается двойную норму пить. Потому что они вместе с трусиками, понял?

— М-м-м… — мычал Жорка. — Я за так разделся, а ты… Ты зачем меня спаиваешь, а?

— Мы же договорились, Жора, что ты как бы в стриптиз-клуб пришел. И за каждую вещь на мне ты должен выпить. И вообще — ты мужчина, а я женщина, ты должен поухаживать за мной, покорить. Я — уточка, ты же сам сказал. Или это я сказала?.. Ну, не важно. Ты пей, а я буду потихоньку танцевать и раздеваться, понял?

— Уточка? Кря-кря, да? — Бизон пьяно хохотал, едва не опрокинул стол с закусками и вином. — Кря-кря?

— Кря-кря! — отвечала Изольда. — Цыпа-цыпа! Пей, селезень! Пей, мой хороший! Мы же решили с тобой хорошо сегодня выпить, да? И я пью, только я женщина, уточка, мне поменьше надо.

Изольда перестала танцевать, села полуголая к нему на колени, подавляя в себе страх и отвращение, гладила его волосатую грудь.

— Чтобы нам… мне стыдно не было, понимаешь? Мы тогда… ну, что хочешь будем делать, я обещаю. Наливай!

— И ты наливай! Себе тоже! Кому я сказал?! И тряпку эту сними! — Он начал срывать бюстгальтер.

— Ну что ты, Жора?! Как ты себя ведешь? Как медведь, честное слово! Погоди-ка!

Она вскочила, убежала в ванную, закрылась там. Лихорадочно соображала: «Ну что делать с этим быком? Ничего его не берет. Пьет-пьет, и хоть бы хны!»

Бизон пошел следом, подергал дверь в ванную, в туалет, промычал что-то невразумительное, ушел, хватаясь за углы — его швыряло из стороны в сторону.

— Однако ты нажрался, — признался он самому себе и следил со смехом, расставив ноги, как качались стены, ковер, хрустальная люстра под потолком, кресла у столика… Подошел к тахте, упал на нее лицом вниз, решив, что подождет Изольду минуту-другую; время от времени вскрикивал: «Я — селезень! Кря-кря!.. А где моя уточка? Иди сюда, моя серенькая, а то я тебе все перышки повыдергиваю…»

И вдруг — затих, задремал, провалился в сон.

Дрожа от страха, полуголая, Изольда осторожно вышла из ванной, заглянула в комнату. Бизон мощно храпел, раскинувшись поперек тахты.

Она перекрестилась, наспех накинула одежду, трижды включила и выключила на кухне свет, повернула ключ в двери и приготовилась ждать.

Через несколько минут дверь тихонько открылась, вошли Татьяна, Игорь и Петушок. Изольда, уже одетая, стояла в прихожей, у нее зуб на зуб не попадал.

Татьяна решительно шагнула в комнату, несколько мгновений с ненавистью смотрела на развалившегося в бесстыдной пьяной позе Бизона.

— Вот ты каков, мерзавец! — прошептала она. — Спишь, подонок, и смерти своей не чуешь.

— Хорошо он выпил? — деловито осведомился Петушок, в перчатках открывая дверь кладовки. — Игорь сказал, что оружие Бизон прячет там, он сам видел. — Андрей наткнулся на резиновых девиц, вытащил их на свет, ухмыльнулся. «Герлы» кучей лежали у тахты, пялили на незваных гостей глупые намалеванные глаза.

— Бутылку водки почти один выпил, коньяк, — торопливо, приглушенным голосом перечисляла Изольда (не дай бог, проснется этот зверь! Что тут будет!). Ее по-прежнему колотило. Пережитое за прошедшие два — два с половиной часа только сейчас давало о себе знать. Но, кажется, задуманное Татьяной осуществлялось, теперь ублюдок ничего не сможет изменить, он приговорен. Осталось лишь привести приговор в исполнение.

Изольда не хотела смотреть, все так же, полуотвернувшись, стояла в прихожей в накинутой на плечи шубке, с пылающим от волнения и выпитого лицом. Закрыв уши, ждала выстрела.

Заряженный «Макаров» нашелся в тумбочке, у тахты. Петушок передернул затвор, глянул на Татьяну — может, я? Она, тоже в перчатках, с белым ожесточившимся лицом, отняла у него пистолет, взяла его обеими руками, приставила к груди Бизона…

— Подушку! — сказал Петушок.

Она кивнула, поняла, подождала, пока он найдет в кладовке подушку, положит ее на грудь Бизона, и — выстрелила. Выстрел прозвучал глухо. Можно было подумать, что в квартире Бизяева что-то упало или хлопнула пробка шампанского;

Жорка дернулся, открыл на мгновение пьяные, дикие от водки и боли глаза, что-то коротко нечленораздельно промычал… Смерть его была легкой и быстрой.

— Это тебе за Алексея, — твердо выговорила Татьяна.

Петушок взял у нее пистолет, вложил в правую руку Бизона.

— Пошли. Нам тут больше делать нечего.

Они потушили свет и, бесшумно, как вполне обу-’ ченные террористы, вышли из комнаты.

В подъезде было темно (Игорь с Петушком погасили свет), увидеть их никто не мог. Да и кто бы следил в два часа ночи?! Ни одно из окон в доме не светилось, глухой звук выстрела никого не разбудил. Царствовал в доме и во всем городе Его Величество Сон.

«Кадиллак» дожидался седоков за соседним домом, в тени угрюмых железных гаражей. Игорь тихо, без огней, тронул машину, выехал на магистральную улицу и только тогда включил габаритные огни.

— Жорка сказал мне… когда мы выпивали… — У Изольды все еще клацали зубы. — Серега… сгорел в гараже… когда мы уехали, наверное, начался пожар… Только я не понимаю, кто поджег.

— «Козел»! — тут же сообразил Петушок. — Мы его, видно, толкнули, когда возились…

— Что ж, один остался, Дерикот, — мрачно отметила Татьяна.

Никто не отозвался на эти слова, каждый по-своему переживал казнь бандита.

— В случае чего, ребята, и ты, Изольда… — снова заговорила Татьяна. — Это я одна сделала, поняли? Вас там не было, никто ничего не знает.

— Успокойся, крестная, — Игорь ободряюще повернул голову к Татьяне. — В самоубийство Бизона можно поверить. Пил, с психикой не все в порядке было. Это и Феликс знает, и все остальные на нашей фирме. Так что…

— А как ты объяснишь, где катался полночи на «кадиллаке», если вдруг Феликс узнает, что машины в гараже не было?

— Ну… скажу, что с девушкой катался. Попрошу прощения, бензин, мол, за мой счет.

— Годится, — одобрил Петушок. — Только ты предупреди кого-нибудь из девиц, договорись.

— Ладно, не учи. Я уже договорился с одной. Девка что надо, не подведет. А мозги я ей, конечно, запудрил. О другом сказал.

И к Игорю вдруг запоздало и не к месту, наверное, явился страх. Руки, как и у Изольды, мелко и противно подрагивали на руле «кадиллака». Не лучше было бы, в самом деле, потихоньку стукнуть в милицию о преступлении Бизона? Там бы разобрались. И все, кто сидел сейчас в машине, не были бы причастны к преступлению — надо называть вещи своими именами. И крестная не стала бы той, кем теперь стала. И они не принимали бы участие в самосуде. Закон есть закон, нужно поступать в соответствии с ним, что бы ни случилось. Со школы учили!.. Конечно, милиция может и поверить в самоубийство Бизона, тогда гора с плеч. Хотя… А если не поверит? Если будет искать кого-нибудь? Если Изольду или всех видел какой-нибудь не спящий лунатик?

Он не смог подавить растерянного и отчетливого, видимо, сожалеющего вздоха, потому что Татьяна тотчас прореагировала:

— Я же сказала, ребята, не думайте об этом. Я отомстила за мужа. Сама. Одна. Купила пистолет, втерлась к этому негодяю в доверие, пришла к нему домой и застрелила. Все. Пусть судят, если будут искать, найдут… Я ничего теперь не боюсь. Я все в этой жизни потеряла.

Ей никто не ответил — думали. События минувших дней тяжким грузом давили душу всех четверых. Они понимали, что милиция, возможно, станет скрупулезно разбираться, и неизвестно, чем все кончится.

— Алексея надо достать… похоронить по-человечески. Рядом с Ванечкой, — нарушила Татьяна тягостное молчание. — Да и того парня, что утонул… Только как это сделать? Как сообщить милиции?

— Как сообщишь, крестная? — возразил Игорь. — Милиция тут же догадается… ну, ты понимаешь.

— Да, наверно… Я не знаю, как! — всхлипнула Татьяна. Ужас добрался и до ее души. Она только сейчас поняла, чем все может обернуться. Но — поздно слезы лить! Поздно!

— Надо что-то придумать, ребята, — плачущим голосом попросила Изольда. — Вы же мужчины. Думайте! Негоже оставлять там… — хотела сказать «человека», внутренне поправила себя. — Алексея. Да и Вадима, конечно. Может, кто-то случайно увидел, или рыбачил… лунку долбил? Там же, я поняла, не совсем болото, река когда-то была, а потом отвернула, так?

— Так, — встрял Петушок. Он тоже напряженно думал над ситуацией. Все трое, убившие Алексея, мертвы. О месте нахождения трупов теперь знают только. они, мстители… А как сообщить органам? А не сообщать? Так оставить? Но Татьяна Николаевна же попросила похоронить мужа рядом с сыном…

— Ну что, нам самим вытаскивать? — взмолилась Татьяна. — И нанимать… кого? Как? Что говорить людям?

— Может… позвонить в милицию, сказать, что бродил, вот, по лесу, увидел свежую полынью, чью-то шапку… — фантазировал Игорь. — Мне, допустим, позвонить?

— Они же в разных местах! — простонала Татьяна. — Какая шапка, Игореша? Тебя сразу же заподозрят, начнут на допросы таскать. Нет-нет, ничего не придумаешь. Мне нужно идти в милицию и во всем признаваться. Да, знала, что убил Бизон, а я убила его. И пусть меня судят одну. Я ни под какими пытками ничего о вас не скажу!

— Таня, успокойся! Что ты?! — заволновалась Изольда. — Погоди, надо все хорошенько обдумать. Алексея, конечно, нужно поднять, я согласна. А тот, Вадим… да пусть лежит, что ли… Он же… Ну, чего объяснять?

— Успокойтесь, женщины! — кажется, один Петушок знал, что делать и как себя вести. — Не нужно паники, прошу вас, мы только себе напортим. Бизон наказан, и это главное. Вадика и Серегу Бог наказал, мы их не убивали. А как узнать… вернее, как сообщить милиции, где лежит тело дяди Леши, надо подумать. Но Игорю сейчас нужно будет от всего отказаться — он же приезжал за Вадиком тогда! Отец может вспомнить, во дворе кто-нибудь да видел — очень уж заметная машина у шефа, Игорек.

— Я придумаю что-нибудь, придумаю, — махнул тот рукой. — Заехал, поговорили, подвез до киоска, Вадик купил сигарет, пошел по своим делам… Да тут знаешь сколько можно наговорить!

Татьяна сжимала виски.

— Игореша, сынок, можно побыстрее домой? Голова разламывается.

«Кадиллак» плавно и послушно прибавил скорость. В машине снова повисло тягостное молчание. Ночной город был пуст, холоден и равнодушен. Мела поземка. Длинная, плохо освещенная улица все никак не кончалась, сильные фары с трудом пробивали снежную круговерть. И у всех четверых родилось вдруг ощущение, что комфортабельная заморская машина с баром, телевизором и телефоном в салоне завезла их в тупик, из которого никогда уже не выбраться…

— Остановись, Игорь! — вскрикнула вдруг Изольда. — Мы же дураки все! Дураки! Никто не поверит в самоубийство Бизона! Там же сплошные… следы… или как их назвать… доказательства!

— Какие следы?

— О чем ты, Лиза?

«Кадиллак» резко затормозил, машину даже немного занесло на скользкой снежной мостовой.

— Я ведь не убрала посуду! — сдавленно, распахивая на груди шубку, бормотала Изольда. — Тарелки, рюмки, фужеры!.. Любой догадается, что Жорка был не один!.. И с чего вдруг самоубийство? Кто с ним был? А отпечатки пальцев?! Дерикот может вспомнить, что Жорка приглашал меня в гости, насильно, можно сказать, тянул. Он тут же вспомнит. Надо было хотя бы отпечатки пальцев убрать, быстренько перемыть посуду. Тогда пусть думают.

— Да, о посуде и я не подумал, — покаялся Петушок. — Это же элементарно.

— Поехали назад! — приказала Татьяна. — Зачем Лизу ставить под удар? Я там была, я! И должны быть мои отпечатки пальцев, в крайнем случае.

— Татьяна Николаевна, там ничьих не должно быть отпечатков! — резонно заметил Петушок. — Посуду надо было перемыть, да. А сейчас мы заберем ее с собой — ту, из которой Изольда Михайловна ела-пила. И все.

Они вернулись к дому Бизона. Изольда бегом бросилась к знакомому подъезду, птицей взлетела на четвертый этаж, толкнула дверь — в квартире горел свет! А сам Бизон, постанывая, держась окровавленными руками за грудь, сидел на тахте.

— Лиза! — со страшным хрипом выдохнул он. — Кто это меня?! Помоги!.. Ты где была?

У Изольды отнялись ноги.

— Я… Я… — Она без сил опустилась рядом на край тахты. — Я бегала… «Скорую помощь» вызывать!.. Ты же… ты, оказывается, такой дурной, когда выпьешь!.. Сначала глупости всякие говорил, потом догола меня раздеваться заставлял… про уточку все говорил. Помнишь?

Он мотал головой.

— Какая к черту «уточка»?.. Кто стрелял?

— Да ты сам и стрелял, Жора! Не помнишь разве? Выхватил из тумбочки, что ли… я не помню точно… ну вот, вижу, в руках у тебя пистолет, ты мне к животу его приставил, кричишь: если не будешь любить, как я хочу, ну… это, по-особенному, по-нынешнему, что в кино показывают… то прикончу и все!

— Ну?

— А я стала пистолет у тебя отнимать. А ты выстрелил и прямо себе в грудь. Мог бы и в меня попасть! Ужас! Я чуть с ума не сошла от страха. Ты сознание потерял, упал, кровь течет. Что делать? Соседей звать? Не стала. Думаю, сейчас же милиция явится, будут спрашивать про пистолет… А за «скорой» побежала — надо же тебя спасать!

— Дура! — заорал Бизон. — Какая «скорая»?! На хрен она мне нужна? Надо было Феликсу звонить, он недалеко живет. А у него, у нас, врач есть свой… Твоя «скорая» тоже в милицию сообщит! Беги, давай отбой, скажи, что ты напутала, пошутила… Ну!

— Жора, дорогой мой!.. Я же не знала ничего. Да-да, я сейчас же побегу, позвоню… Или верну их, если они приехали… Ты только потерпи, не умирай! Больно, да?

— Да не помру я, не бойся! Из плеча, кажется, кровь течет. И что это меня угораздило?.. Беги, чего стоишь, рот раззявила?

Изольда снова кинулась вниз по лестнице — предупредить своих, позвонить Дерикоту и, главное, — вернуть «скорую». Если они приедут… ну, тогда беды не оберешься!

Она вслух бубнила номер домашнего телефона Дерикота (только бы не забыть, не напутать цифры!), думала на бегу: «Ах, как нехорошо все получилось! Вот она сейчас «обрадует» Татьяну! Да и ребят тоже. Вот это провели «операцию»…»

Глава тридцатая

Потрясение было столь велико, что никто из троих — Татьяна, Изольда и Петушок (Игорь сразу же погнал «кадиллак» в гараж) до самого рассвета не сомкнул глаз. Да и какой мог быть сон, когда тщательно подготовленная операция рухнула — Бизон жив! Казнь не состоялась!

Изольда, вся в слезах, снова и снова рассказывала, как она вернулась в квартиру, как увидела окровавленного и разъяренного Жорку на тахте, как какое-то время не могла прийти в себя, а потом, находчиво выкрутившись, побежала звонить. Феликс отозвался тотчас; минут через двадцать — двадцать пять, не больше, он был уже у Бизона с каким-то позевывающим, сердитым врачом, который профессионально-умело осмотрел Жорку, обработал раны (входное и выходное отверстия на спине и груди), наложил тампоны и сделал уколы. Из разговоров Изольда поняла, что ни в какую больницу Жорку не повезут, пуля хоть и пробило па его насквозь, но, судя по всему, не задела жизненно важных органов. Все окончательно покажет рентген, который ему сделают тайно, без официалыцины. Потом Бизон отлежиться у какой-то Ады Константиновны дома. Она медсестра, учить ее не нужно, женщина проверенная, надежная. А места в доме хватит и на семерых раненых.

Дерикот, внимательно слушающий врача, молча кивал, соглашался. Да, хорошо, понятно, так и надо, Женя. Потом позвал на кухню Изольду, снова выслушал ее версию ранения, неопределенно покивал взлохмаченной головой — то ли поверил ее рассказу, то ли нет, не поймешь. Сам Бизон ни на чем не настаивал, стонал, матерился, совсем не обращая внимания на присутствие Изольды. Ее объяснение, кажется, принял, плаксиво говорил Дерикоту:

— Да хрен его знает, Феликс Иванович, может, я и сам в себя пальнул, ничего же не помню, вырубился! Выпили много, да, а что дальше было — хоть убей, не помню… С другой стороны, с чего бы это мне стрелять в себя? Что я — совсем идиот, что ли? Может, она стреляла, а теперь на меня сваливает. От баб всего ждать можно. Хоть и говорит…

— Да ты с ума сошел, Жора! — Изольда, дрожащая с головы до пят, заламывала руки, ужас исказил ее лицо. — Как тебе только в голову могло прийти такое? Я этот пистолет и в руки никогда не брала, даже не знаю, как с ним обращаться!

Она, как утопающая, хваталась за соломинку — подробно, теперь даже и показывая, восстанавливала перед хмурыми мужчинами картину «самострела» Бизона. Прибавила, что «сначала Жора пугал меня пистолетом, передергивал затвор, к виску приставлял…»

— Ну, а чего он хотел? — прямо спрашивал Дерикот.

— Он заставлял меня делать непотребное, а я отказывалась. Что я, шлюха подзаборная?! Он тогда снова наставил на меня пистолет, а я стала у него вырывать, хотела спрятать, а он махал им и как-то получился выстрел.

— Ладно, ладно, успокойся, — довольно миролюбиво проговорил Феликс. — Потребное, непотребное… кто вас теперь разберет? Главное, живой. Значит, вылечим. А там разберемся. Ты, Изольда Михайловна, язык за зубами держи, поняла? Что бы ни спросили — ничего тут не было, ты тут не была, ничего не знаешь. Про пистолет — никому ни слова, понятно?

— Да век бы мне этот пистолет не видеть! — вполне искренне заплакала Изольда, поняв, что первая гроза прошла. — Приехала в гости, все честь по чести, он же приглашал!.. А потом давай вытворять: то минет ему делай, то перед зеркалом раком становись! А потом и за пистолет схватился! Он же меня мог убить, Феликс Иванович! Дурак пьяный!.. Да чтобы я еще когда-нибудь с ним рюмку вина выпила!..

— Ну хватит, хватит, — сдерживал ее эмоции Дерикот. — Не зарекайся наперед, вместе работаем, неизвестно еще, как жизнь повернется. Поправится, все будет хорошо, погуляем вместе, под моим контролем. Тамадой у вас за столом буду. Скоро он поправится, Женя? Как думаешь? — повернулся Дерикот к врачу.

Тот, забинтовывая Бизону плечо, торопливо глянул на Дерикота.

— Ничего сейчас не могу сказать, Феликс Иванович. Будем надеяться на лучшее. Крови немного вышло, хрипов в легких я не слышу, может, пуля и не задела их. Но это все рентген покажет. Отлежится потом у Ады, недели через три-четыре — тьфу-тьфу! — будет на ногах, в строю.

— Женя, ты Аде Константиновне скажи, что она получит хорошие деньги, парня надо на ноги поднять как можно быстрее. Он у меня из коренных. И так ряды поредели… Я, правда, новых парней взял, но с ними еще работать да работать.

Бизон дернулся от неосторожного движения врача, и тот принялся его успокаивать:

— Потерпи, дорогой, заканчиваю. Вот тут еще… так, теперь все в порядке. А Константиновне ты доверяй, это наш человек. Поднимет тебя, не переживай, да и я буду почаще приезжать. Только бы легкие не были пробиты да от сепсиса Бог бы миловал, а остальное заживет. Мужик ты здоровый, выберешься.

Дерикот, до того расхаживающий по комнате, сел к Бизону на тахту, спросил:

— Терпимо?

— Терпимо. Налей-ка коньяку, Феликс Иванович.

Врач, перехватив вопросительный взгляд Дерикота, кивнул — можно немного, не повредит. Да и боль поутихнет.

Жорка выпил поданный Изольдой коньяк, откинулся на подушки. Дерикот заметил дыру от пули, потянул подушку к себе.

— Это… что?

— Он же через подушку стрелял, Феликс Иванович! — тут же нашлась Изольда, держащая, что называется, ушки на макушке. — Сначала мне на живот ее клал, говорил, что, вот, бабахну сейчас и никто не услышит. Пистолетом щелкал — и у себя возле виска, и возле моего. Он у него сначала незаряженным был. А потом патроны вот сюда, в рукоятку вставил, дернул вот эту штуку… как она называется?.. Да, затвор, и снова пистолет мне к животу… Я думала с ума сойду от страха.

— Но в себя-то он как попал, расскажи еще, — потребовал Дерикот, помогая вместе с врачом поднять Бизона.

— Ну… я же вам показывала!.. Вот сюда он мне приставил пистолет, я взяла его обеими руками, стала отнимать… А потом я даже и не помню, как получилось, куда он его направил… И подушка сверху, кажется, была, да… Вдруг — бабах! Я и обмерла. Жора сразу застонал и упал на кушетку, кровь пошла, пистолет у него вот так, в руке был… Я все оставила как есть, скорее оделась и — за «скорой»… Позвонила, прибегаю, а он сидит, ругается, весь в крови…

— Хорошо, что сообразили меня позвать, — одобрил Дерикот, осторожно надевая на Бизона кожаную куртку. — И «скорую» ты вовремя завернула, а то бы сейчас нам от легавых не отбиться. «Пушку» бы тут же изъяли, а она в розыске…

— Я бы им хрен ее отдал, — Бизон стоял уже на ногах, морщился, поправлял рукав куртки.

— Это хорошо, что ты в себя пришел, — спокойно заметил врач. — А так бы…

— Ладно, все, поехали! — распорядился Дерикот. — Вы ведите его к машине, а я квартиру закрою, гляну тут…

… — Ну, а дальше что было, Лиза? — спросила Татьяна, с напряженным вниманием слушающая рассказ Изольды.

— Ну, довели мы Бизона до машины, они уехали. А я домой… то есть, к вам, пошла.

— Ты поняла, где эта Ада Константиновна живет? Они называли адрес?

— Нет. Слышала, что они, Дерикот, кажется, сказал шоферу — на Левый берег, мол, поехали. И все.

— Ну, Левый берег большой, это полгорода. Так мы его не найдем. А надо бы…

Изольда с Петушком переглянулись. Они поняли, что их квартирная хозяйка вовсе не собирается отказываться от задуманного — довести начатое до конца.

— Тань… — мягко сказала Изольда. — Я, честно говоря, сомневаюсь, что Бизон и Дерикот мне поверили. Я, видно, путалась, когда рассказывала… меня же всю трясло! От этих людей всего можно ожидать! Они т а к на меня смотрели!

— Да, от этих можно, — не стала спорить Татьяна. — Поэтому я и спросила про адрес медсестры. Но как теперь эту сволочь достанешь? А Бизон придет в себя, снова начнут тебя спрашивать. Еще неизвестно, правда что, поверили они тебе или нет. Нужно быть готовой ко всему.

— Что же мне теперь делать? — Изольда, кажется, стала только теперь понимать серьезность своего положения. Да и Петушок заметно скис: неопределенность, тяготившая его, теперь усугублялась новой реальной опасностью — Дерикот со своими боевиками и медиками вполне мог выбить нужные признания как из Изольды, так и из Игоря. Права Татьяна Николаевна: от таких людей всего можно ожидать.

Татьяна раздвинула занавески — серое вялое утро стояло за окном кухни, где они сидели. Вздохнула:

— Надо, наверное, к Тягунову идти, признаваться во всем, помощи просить. Иначе нас всех, как котят, передушат.

— И что… ты ему все расскажешь? — ужаснулась Изольда. — Да нас же всех четверых… Ты разве не понимаешь, Таня?!

— Я буду говорить только про себя, Лиза. Не беспокойся. Я была одна, там, у Бизона.

— Но у Жорки была я! Меня он видел, а не тебя!.. И потом: пистолет. Где ты его взяла? Откуда ты знала, где он лежит? Как ты к нему в квартиру попала? Что ты на это скажешь следователям? И Жорка — он хоть и дурак, но поймет, кто дверь открыл!

— Я поговорю с Тягуновым, скажу только то, что касается меня одной. Ни слова лишнего он от меня не услышит. Я все понимаю, Лиза. Но теперь рисковать нельзя. Тебе, думаю, вообще бы спрятаться надо.

Изольда и Петушок напряженно слушали Татьяну. Да, ситуация зашла в тупик и стала опасной для всех. Срочно надо предпринимать что-то из ряда вон, нельзя пускать события на самотек. Раз Дерикот и Бизон сомневаются в искренности слов Изольды, значит, они будут возвращаться к ситуации снова и снова, пока не получат ответа… Да, кажется, Татьяна права: нужно срочно обращаться к Тягунову. Без помощи милиции теперь не обойтись.

Рабочий телефон Тягунова долго не отвечал. Потом в трубке клацнуло, щелкнуло, и занятый мужской голос нетерпеливо сказал:

— Косов слушает. Говорите побыстрей!

— Это Морозова. Здравствуйте! — Татьяна старалась попасть в заданный темп разговора. — Можно Вячеслава Егоровича?

— Он дома, болен, — лаконично отвечал начальник отделения.

— А… что с ним?

— Ну… простыл, температурит. У вас что-то срочное? Он, кстати, предупреждал, что если вы позвоните…

— Да как вам сказать… Я бы хотела повидать его, но если он болен… А домой можно ему позвонить?

Косов помялся.

— Вообще-то, домашние телефоны своих сотрудников мы не даем… Хорошо, позвоните вот по этому номеру, — он назвал цифры, — только, пожалуйста, не огорчайте человека, пусть он хоть несколько дней отдохнет от забот.

— Я понимаю, понимаю, — торопливо заверила Татьяна. — Просто позвоню, пожелаю здоровья… Вы не волнуйтесь, я ничего лишнего не скажу.

— Да я особенно не волнуюсь, — чувствовалось, что Косов улыбается в трубку. По интонации его голоса, по тому, что он дал домашний телефон Тягунова, Татьяна вполне справедливо предположила, что Вячеслав Егорович… Слава… что-то такое приоткрыл своему начальнику, иначе Косов вел бы себя по-другому. Впрочем, о чем это она? Что мог приоткрыть Тягунов, о чем рассказать? Несколько коротких встреч в управлении по служебному поводу — трагическому, конечно! — служебные же разговоры, вопросы-ответы. И все же она понимала, что лукавит, что все-таки у них с Тягуновым что-то зародилось — большее, чем простое расположение друг к другу, чем обычная симпатия мужчины и женщины. Она вспомнила и его взгляд — тот, у лифта, когда им помешал какой-то чин. Ведь Слава хотел сказать что-то неслужебное, важное, она это хорошо почувствовала! А его поведение в кабинете, когда, в общем-то два взрослых человека, разговаривающие вполне в рамках приличия и служебного соответствия, что-то такое могут сказать друг другу и между казенными словами. И они — сказали!

Но, может быть, это все выдумки? Может, ей просто показалось — взгляды, улыбки, многозначительные намеки?! Тягунов — воспитанный, вежливый человек, он хорошо понимает ее состояние, сочувствует, стремится хотя бы душевным участием смягчить ее боль, помочь, подбодрить? С чего она взяла, что он и смотрел на нее как-то по-особенному и более внимателен, чем к другим женщинам? Вполне, ведь, возможно, что будь на ее месте другая, Тягунов так же участливо говорил бы с ней, пошел бы провожать к лифту, ласково бы смотрел в глаза…

Сердце, однако, возражало: ты не права. Не наговаривай на него. Ты для него значишь больше, чем просто пострадавшая от рук бандитов.

Волнуясь, Татьяна набрала номер Тягунова. Выговаривала, как можно естественнее, бодрее:

— Вячеслав Егорович?.. Это Морозова, здравствуйте. Извините, что беспокою вас дома…

— Здравствуйте, Таня, рад вас слышать, — ответил он совсем по-домашнему, заметно простуженным голосом. — Я ждал вашего звонка, меня Косов предупредил… У вас что-то новое?

— Новое-то есть… — Она замялась на мгновение. Потом все же набралась храбрости, выпалила: — Но еще я… я просто хотела вас увидеть, Слава, поговорить. И если бы вы разрешили приехать…

— Приезжайте! — Он, кажется, понял ее настроение, а главное — она отчетливо уловила — обрадовался ее предложению, желанию встретиться. — Только заранее прошу простить не совсем здорового мужчину и его скромное жилье. Запишите адрес…

Теперь Изольда с Петушком собирали в «боевой» поход Татьяну, каждый, конечно, по-своему, оценивая его назначение и цели. Изольда чисто по-женски верила, что у Татьяна получится с Тягуновым доверительный, человеческий разговор, в результате которого он посоветует, как быть дальше? Петушок же нервничал: он понимал, что время спокойной жизни под крылом матери друга-однополчанина кончилось, наступала пора решительных действий. Он все чаще вспоминал теперь об автомате, который спрятал сразу по приезде в Придонск в лесополосе, на окружной дороге. Никому, конечно, и в голову не придет заглянуть в кусок пустотелого бетонного столба, некогда брошенного, видимо, строителями дороги, в кустах орешника. Сейчас, зимой, этот кусок столба вообще не видно. Петушку теперь и самому нужно искать тайник.

Но Андрея в данный момент беспокоило все же главное: что и как будет говорить Татьяна Николаевна этому милиционеру из управления? Он был, конечно, уверен, что мать Вани не скажет майору милиции ничего лишнего. Но как пойдет разговор, в каком направлении? Так или иначе, но Татьяна Николаевна должна будет сказать о Бизоне, о том, где находится труп ее мужа, кто помогал ей на болоте… И тогда обязательно нужно называть имена, и среди них — его, Андрея Петушка, беглого российского десантника…

«Пора, видно, сваливать, — решил Петушок. — Может, и сегодня. Деньги есть, мать прислала еще, проблем не будет. Взять «Калашникова», сесть в поезд и…» А куда ехать? К кому? К матери? Не пройдет и суток, как его накроют — два-три года дисциплинарного батальона, в лучшем случае. Одним словом, арест, трибунал. В полк возвращаться? Конечно, так. Но где сейчас полк? То ли в Чечне, то ли уже дома? У кого спросишь? А главное, как объяснишь дезертирство?.. Да и матери Вани не помог, бандюгу этого, Бизона, не смогли вчетвером прикончить! Взялся бы лучше сам, да и… Что женщина умеет? У нее и руки-то, конечно, дрожали, и стреляла она первый раз в жизни. А он, десантник, хорошо владеющий оружием, мужчина — стоял и смотрел!.. Надо было — хотя бы и потом, после выстрела Татьяны Николаевны — добить этого ублюдка!.. А теперь что: ты, значит, сваливаешь, а они пусть как хотят выкручиваются, так? Да их троих — Татьяну Николаевну, Игорька и Изольду Михайловну — просто пересажают, а то и убьют дружки этого Бизона, а точнее, Дерикота. Разве они простят? А он, Петушок, посидел-посидел здесь, попрятался, переждал лихое время, хотел, было, помочь матери Морозова, но… уж так получилось, извините!

Растревоженными глазами смотрел Петушок на сборы Татьяны. Она уже собралась — приодета, слегка накрашена и надушена, заметно взволнована. Все трое сидели в большой комнате, молча поглядывали друг на друга, не зная, что говорить. Не с простым визитом шла к Тягунову Татьяна. Они хорошо это понимали, знали, сколь многое должно решиться!

— Осталось на рынок заехать, — сказала Татьяна, поднимаясь. — Больного все же еду проведывать.

— Купи ему яблок, сока, — посоветовала Изольда, тоже поднимаясь, од ер гизая, поправляя юбку.

— Лучше вина бутылку или водки, — заметил Петушок. — Хорошее лекарство при простудных заболеваниях.

— Да нет, с водкой женщине идти не с руки, — резонно заметила Татьяна, и Изольда согласилась: конечно, не на гулянку же!

— Мы ждем вас, Татьяна Николаевна, — Петушок подал ей пальто. — Позвоните, в случае чего. Я тут же примчусь.

— Позвоню, — пообещала Татьяна. И в ее глазах была тревога.

…Тягунов — в легком спортивном костюме, в домашних тапочках, натянутых на белые шерстяные носки — встретил ее в дверях подбадривающей, хорошей улыбкой. Взял из рук Татьяны сумку, повесил ее в прихожей на крючок, помог снять пальто. Несколько мгновений смотрел на нее — слегка растерянную, притихшую, чего-то ждущую. Потом вдруг порывисто, страстно притянул к себе, чувствуя все прильнувшее к нему тело, вдыхая тонкий запах ее мягких волос, сквозь одежду слыша тревожный стук ее сердца. Ошеломленная, она замерла в его объятиях, понимая, что совсем не хочет противиться, что не испытывает сейчас ничего, кроме блаженства и покоя, что в глубине души, боясь признаться самой себе, ждала этой минуты. Порыв взаимной, обоюдной ласки был так силен, так естественно и почти мгновенно перетек в безумие страсти, так неожиданно-властно захватил обоих, что они потеряли контроль над собой, забыли обо всем. Как в тумане, в забытом уже греховном опьянении, Татьяна отвечала на нежные ласки Тягунова, подчинилась его настойчивым и одновременно тактичным рукам, снимающим с нее одежду, влекущим ее в глубину квартиры, к разобранной и хранящей еще тепло его тела постели…

«Да что же ты делаешь? Что?! — вопил в ней тонкий совестливый голосок. — Ты зачем сюда пришла! Остановись! Опомнись!»

Голосок был слабеньким, она едва-едва слышала его, сознательно не давала окрепнуть в себе, зазвучать в полную силу, остановить это действительно кощунственное действо.

Татьяна и Тягунов не услышали голоса разума — все свершилось в одно мгновение. Они отдались друг другу горячо, бурно, с неистовыми ласками и поцелуями… и теперь лежали рядом, тяжело дыша, боясь посмотреть друг другу в глаза. Света в комнате не было, за окном стояла уже ранняя зимняя синь, и, возможно, именно она — как нечто предупреждающее, грозное, неотвратимое — помогла прийти в себя, вернуться в суровую, окатившую холодным душем реальность.

Пряча лицо в подушку, Татьяна стыдливо плакала, голые ее плечи вздрагивали. Тягунов, приподнявшись на локте, шмыгая сырым, простуженным носом, тихонько гладил ее рассыпавшиеся волосы, утешал:

— Не надо, Таня. Я все понимаю. Мне и самому не по себе. Но как только ты вошла… я ничего не мог с собой поделать, поверь! Даже и не сейчас, а тогда, в кабинете, как только ты появилась у нас. Я тысячу раз говорил себе: не смей и думать об этой женщине! Но даже в тот первый день, когда я узнал о твоем несчастье, не зная еще подробностей дела… когда только ты вошла, я сказал себе: «Вот жена твоя, Тягунов!» Мне так жаль было тебя, Таня! Если бы только ты знала, как жаль! Столько тоски и горя было в твоих глазах, столько отчаяния! И так ты была красива!.. Так мне захотелось помочь тебе, пожалеть, защитить!

— Пожалел вот… — отозвалась она слабым и смущенным эхом. — Сказать кому… Да нас обоих нужно на горячую сковороду или в кипящий котел, в ад, к чертям!.. На утеху им. Разве можно это простить?!

Она совсем по-девчоночьи, просто, вытерла рукою слезы. Села в постели, натянув на грудь одеяло. Попросила:

— Слава, если у тебя есть… налей, пожалуйста, выпить. Душа мается, не могу. И свет не зажигай, не надо. Мне стыдно. Если бы ты знал, Господи, как мне стыдно! Прости!

Тягунов встал. Вернулся быстро из кухни с двумя большими рюмками водки и разрезанным надвое крупным красным яблоком. Сел на постель, протянул ей тарелочку. Усмехнулся:

— В свое время, за грех, Бог изгнал из Эдема Еву и Адама. А что нас с тобой ждет, хорошая моя?.. Ну ладно, не будем. Давай выпьем. За нас, за живых.

— Давай.

Они выпили, грызли в полумраке комнаты яблоко — каждый свою половинку. Татьяна решилась:

— Я ведь к тебе с новой бедой, Слава, — выговорила глухо.

Он невольно замер. Спросил как можно спокойнее:

— Что… что еще случилось?

Татьяна повернулась к нему, забыла про одеяло, стыд. Она все теперь была перед этим человеком обнажена, она доверила ему все!

— Дай слово, что поможешь, Слава! — попросила Татьяна, стараясь говорить спокойно, но у нее плохо получалось. — Если правда, я тебе не чужая, если хочешь помочь… Во всяком случае постараешься понять.

— Постараюсь, — твердо пообещал он. — И помочь тоже. Если это в моих силах.

Татьяна помедлила — говорить было страшно.

— Налей еще, — попросила она. — Эта рюмка может быть последней. Дальше… дальше могут быть черти, ад, сковорода… тюрьма, одним словом! — Голос ее дрогнул.

— Таня, хватит. Говори! Не рви душу себе и мне! — потребовал Тягунов.

— Слава, ты тоже выпей. Пожалуйста. Может быть, после того, что я тебе скажу, ты и пожалеешь, что позвал меня к себе, что тогда, в кабинете, так хорошо думал обо мне… Видишь, даже «женой» назвал, в мыслях…

— Я ни о чем не пожалею, Таня! Даю тебе слово. Что бы ты сейчас мне ни сказала. Я люблю тебя!

— Любишь?.. И ты мне теперь родной. Единственный родной человек на свете. У меня же больше никого не осталось… Ты извини, я прямой человек, я должна тебе сказать… Алексея я любила, да. И Ванечка был у нас любимым сыночком… Господи-и, да за что ты так? Чем я провинилась?.. Все отнял, даже разум! Разве может нормальная женщина прийти к другому мужчине в такое время?! Как теперь жить? Как?

— Таня, рассказывай, — Тягунов почти умолял ее тихим настойчивым голосом. — Успокойся.

Она снова спряталась под одеяло, смотрела ему в глаза.

— Ну что же, дорогой мой, слушай. Где лежит тело моего мужа, я знаю. Кто убил — тоже знаю. И мерзавца этого сама убить хотела… да он живой остался.

Тягунов осторожно поставил на столик у разложенного дивана недопитую рюмку. Натянул трико, закурил — руки его заметно вздрагивали. Татьяна сидела мертво, не шевелясь.

Немного успокоившись, он взял Татьянину руку в свои ладони, погладил.

— Рассказывай. А я буду думать, как нам с тобой из этой ситуации выбраться.

— Нам с тобой?!

— Конечно. Нам с тобой.

Она неуверенно, слабо, как больная, улыбнулась.

— Хорошо, я расскажу. Только я… встану, ладно? У тебя есть какой-нибудь халат?

Они устроились в креслах, у торшера, прямо и очень серьезно смотрели друг на друга.

— Ты меня посадишь, Слава? — спросила она.

— Рассказывай. Только всю правду — от начала и до конца. Всю! Я все должен знать.

Татьяна опустила голову.

— Да, конечно. Ты должен знать. И помочь нам. Иначе нас всех убьют.

— Кого… вас?

— Меня, Изольду, Андрея Петушка и сына моего крестного, Игоря. Он ровесник Ванечки, вместе учились…

И Татьяна, бросившись словно в омут, выложила внимательно слушающему ее Тягунову всю историю мести безжалостной банде. Рассказала и о самоубийстве Марийки, о том, как заставила Городецкого и Дерикота раскошелиться на десять миллионов рублей, о «Мечте», где у нее есть вклад…

Тягунов долго сидел неподвижно, беззвучно — казалось, что он задремал, а точнее, застыл в оглушивших его новостях, что он уже ничего не скажет, не захочет, и ей, Татьяне, придется встать под этот молчаливый и в то же время красноречивый ответ и уйти. Что, в самом деле, он мог сказать? Он — сотрудник милиции. Он обязан действовать по закону, и никак иначе.

Тягунов поднял наконец на Татьяну суровые, незнакомые глаза. Четко отчеканил:

— Тела из болота надо поднять и похоронить по-людски. Можешь показать место?

— Да, могу. Мы же были там. Но и ребят нужно с собой взять — Андрея и Игоря. Они ведь бежали за этим… за Вадиком. Но… как ты хочешь все это организовать, Слава? Как милиция об этом узнает?

— «Анонимное» письмо придет. Это я организую. Буквы из газеты нужно вырезать, наклеить… В общем, это моя забота. Схему там приложу… это несложно. Посложнее будет с Бизоном и Дерикотом. Вообще с этой шайкой, с мафией. Замахнулась ты, моя хорошая, скажу я тебе… И Городецкий, и Каменцев, и Дерикот… это влиятельные люди в нашем городе, тут крепко нужно подумать: что мы с тобой сможем, а чего нет.

— Слава, я забыла сказать: там, в офисе «Мечты», я одного человека встретила. Он сказал, что в КГБ работал… Дорош его фамилия. У его жены тоже акции Городецкого.

— А… Дорош! Слышал о таком, слышал. Его, увы, выгнали из «конторы». Что он теперь может? Да и чем меньше людей будет знать об этих делах… Тем более, с Дорошем я не знаком лично, думаю, пока и нет смысла знакомиться. А насчет «Мечты»… Ну вот вы, акционеры, и действуйте! Проверку надо затеять, ревизию. Дело Марийки, артистки, очень сложное, вряд ли что-то милиция докажет. А проверить документацию в «Мечте»… да! В любом случае Городецкому это мало удовольствия доставит. А если потом что-то еще и с Марийкой прояснится… Слушай, а доказательства, что ее принудили к самоубийству, есть? Кто-то может подтвердить?

— Да, ребята из ТЮЗа знакомые есть, ее коллеги. Я с ними разговаривала на похоронах, на поминках потом. Но… их обнадежить надо, заверить, помочь. Саня Зайцев, ее партнер, говорил, что даст показания против главного режиссера, Захарьяна… Вся надежда теперь на тебя, Слава! И опора. Ты теперь у нас как крестный отец.

Тягунов засмеялся.

— Нет уж. Ты кашу заварила, ты и будешь Крестной Матерью. Защитницей и вдохновительницей. А я лучше у тебя в помощниках похожу, в заместителях, что ли… — Он посерьезнел. — Я в очень сложном положении окажусь, если сейчас, сию минуту, моя хорошая, не скажу тебе «нет».

Теперь она взяла его руку.

— Я понимаю, Слава. Втянула тебя, впутала в свои дела. Но — правда, еще есть время. Подумай.

— Я не мальчик, Танюша! Знаю, что делаю. Прежде всего я милиционер и должен тебя и твоих друзей защитить, уберечь от новой беды. А отказаться от помощи… Завтра же ты будешь задержана, тебе предъявят обвинение… Не надо об этом! Я подумаю, как лучше сделать.

Татьяна прильнула к нему, осыпала его лицо благодарными поцелуями, прошептала: «Спасибо, Славик!»

Он чуть отстранил ее от себя.

— Танюш, ты можешь позвонить домой, сказать, что… не придешь? Скажи, что у меня поднялась температура, что не можешь оставить меня одного… Хватит духу?

— Хватит. Я скажу Изольде, она поймет.

— Тогда звони. И давай поужинаем по-настоящему. Что-то у меня аппетит разыгрался. Поднимайся!

И Вячеслав Егорович подал своей Женщине руку.

Глава тридцать первая

Саню Зайцева принимал начальник следственного отделения РОВД подполковник милиции Рубашкин. Был Рубашкин в цивильной одежде, в пестром теплом свитере и хорошо отглаженных серых брюках, которые ему жалко было мять — он сидел на стуле как-то боком, с краешку, все порывался встать, нетерпеливо поглядывал на часы…

Саня подробно рассказал ему, что случилось в театре с Марийкой Полозовой.

Выслушав его с довольно бесстрастным лицом (конечно, им тут, в милиции, и не такое приходится слышать), Рубашкин вызвал по телефону какого-то Ва-сякина, лейтенанта, и тот не замедлил явиться, вытянулся на пороге. Подполковник, поддергивая стрелки на брюках тонкими худыми пальцами, кивнул на Зайцева:

— Это товарищ из театра, артист. У них там, в ТЮЗе, «чэпэ» случилось. Поговори с человеком, составь протокол. Суицид. Интересный случай.

«Ему интересно! — отметил Саня. — У нас трагедия, Марийки не стало, а для него суицид. Случай, статистика».

Рубашкин встал, попрощался с Саней за руку, смотрел на него расположенно; повторил: «Не волнуйтесь, товарищ артист, разберемся. Все может быть в нашей пакостной жизни. Могли и вынудить вашу Полозову. Надо разбираться».

Он снова потянулся к телефону.

— Дай-ка я прокурору позвоню, Юшенкову. Надо вам к нему зайти. У них спецы по суициду. Да и вообще, прокуратуре более с руки этим заниматься. У них — оперативная работа, бега. А у них следователи меньше загружены, они любят копаться, раздумывать…

Рубашкин был сама любезность и начальственное очарование. Саня никогда с такими милиционерами не встречался. Возможно, начальник следственного отделения этого РОВД любил театр, вообще искусство, и сам, в свою очередь, видел артистов только на сцене да на экране, а тут пришел к нему в кабинет живой актер, правда, с бедой, с просьбой о помощи.

— Разберемся, вы не волнуйтесь, — убеждал он Саню, заметив в глазах у того настороженность и немой вопрос: чего же вы, дескать, спихиваете дело на прокуратуру? — Васякин хоть и молодой, но въедливый оперативник, я ему серьезные дела поручаю. Вы, пожалуйста, спуститесь сейчас на первый этаж в седьмую комнату, а лейтенант будет там через три минуты.

Саня понял, что Рубашкину надо дать какие-то распоряжения лейтенанту, вероятно, из области профессиональных милицейских, которые посторонний человек не должен слышать.

Все оказалось намного проще, прозаичнее. Зайцев после беседы и составления протокола понял, что милиция намерена выполнить лишь предварительную бумажную работу, а разбираться в деталях самоубийства Марийки не собирается. Наверное, Рубашкин был убежден, что ничего путного для оперативников из этой театральной истории не получится, только потеряешь время. Актеры — народ эмоциональный, самомнение у них до небес, натуры чувствительные. Могут выкинуть все что угодно. Никакого криминала там, конечно, нет, артистке этой что-нибудь не понравилось в требованиях главного режиссера, вот она и схватилась за рубильник. Женщина, одним словом!

С Саней Рубашкин простился вполне дружески, предлагал заходить, «если что не так будет», и Саня обещал. Потом он прямиком направился к районному прокурору, которому слово в слово повторил рассказ-версию самоубийства Марийки Полозовой. Юшенков — пожилой тощий мужчина — внимательно слушал, сочувственно кивал темноволосой головой, живо воспринимал толковую и убедительную речь артиста. «Да-да, я вас понимаю, — время от времени повторял он. — Дыма без огня не бывает, конечно. При всей эмоциональности служителей муз, все равно человека нужно довести до такого состояния, чтобы он добровольно ушел из жизни. Гм. А вы убеждены, Александр Николаевич, что Полозова сделала это в знак протеста? Могли, ведь, быть и другие причины? Болезнь, например».

— Нет! — горячился Саня. — Всё происходило на моих глазах. От меня требовали… точнее, дали возможность фантазировать на сцене, и я не сдержался в шалаше, допустил вольность. А Полозова потом очень переживала…

— В какой форме от вас потребовали, точнее, «фантазировать», как вы выразились? Кто конкретно? Режиссер? Что именно он вам позволил? И, возможно, были какие-то стимулы? Обещания новых родителей, материальная заинтересованность… Я же понимаю: появиться перед зрителями в чем мама родила, да еще вести себя вольно…

— Да какие стимулы, что вы?! — Саня вдруг испугался, понял, что переступил опасную черту, что клубок вот-вот начнет разматываться, если он не закроет рот сейчас же. В таком случае, придется говорить всё — передавать разговоры с Захарьяном, признаваться в том, что взял гонорар за разнузданность в игре, что придется сдавать прокурору и тех, кто стоит за спиной Михаила Анатольевича.

И Зайцев струсил.

— Понимаете, — замямлил он, опустив глаза. — Я веду речь только о моральной, нравственной стороне дела. Ни о каких стимулах речь в театре не шла, что вы! Главный режиссер, Захарьян, требовал от нас с Марийкой… а точнее, даже и не требовал, а убеждал в том, что мы могли бы вести себя на сцене и пораскованнее: жизнь заставляет не только наш театр, но все наше искусство, искать новые формы общения со зрителем, читателем, слушателем… идти на смелые шаги. Вон, возьмите Камерный театр, Олега Тарасова — раздевается же догола в «Сне…» по Достоевскому и ничего…

Прокурор слушал Саню с ироничной улыбкой на тонких губах.

— Вы, Зайцев, вошли ко мне в кабинет несколько с иным настроением, — официально и строго заметил он. — И Рубашкин, когда звонил, сказал, что вы имеете сказать что-то важное, что прольет свет на самоубийство Полозовой. А повели себя как адвокат. Что же произошло за эти два часа? Вас успели предупредить? Припугнули? Говорите смелее, не бойтесь, мы вас в обиду не дадим.

— Да я не боюсь, что вы! — Саня натянуто, фальшиво засмеялся. — Ни от одного своего слова, сказанного в кабинете товарища Рубашкина, и здесь, у вас, я отказываться не собираюсь. Я просто отвечаю на ваш вопрос. Стимул у нас с Марией Полозовой был только один — хороший спектакль. А мы в нем играли ведущие роли.

Юшенков вздохнул, интерес в его умных, многое видевших глазах потух.

— Ну хорошо, допустим. Но Рубашкину вы рассказали все же несколько иную версию самоубийства, он же не мог это выдумать! Вы прямо обвиняли главного режиссера в смерти Полозовой, требовали привлечь его к ответственности. Теперь же… Возможно, Рубашкин не так вас понял?

— Возможно, — поспешным, торопливым эхом отозвался Саня, похвалив себя за то, что в протоколе, который писал лейтенант Васякин, тоже нет никакой крамолы на Захарьяна. В конце концов, он и не собирался быть обвинителем Михаила Анатольевича — милиция должна сама накопать материалы для обвинения, а он лишь сигнализировал органам, потрясенный, как и все остальные, смертью коллеги.

Поспешность его ответа не ускользнула от прокурора.

— Послушайте, Зайцев, — сказал он прямо и твердо глядя Сане в глаза. — Вы что-то не договариваете. Почему? Если вы пришли бороться за честь и доброе имя Полозовой — говорите правду. Только так мы сможем что-то понять и по-настоящему разобраться в этой истории. Поймите: самоубийства, как правило, дохлые дела. С точки зрения следствия. Если нет каких-либо предсмертных записок, показаний родственников, друзей, товарищей по работе. Может, это был, все же, несчастный случай, а, Зайцев? И вы в таком случае оговариваете своего главного режиссера, сводите с ним счеты за какие-нибудь обиды. Разгильдяй-электрик оставил электрощит открытым, хотя и повесил предупреждение, а Полозова случайно коснулась рубильника.

— Нет, она покончила с собой, — так же твердо отвечал Саня. — Она наша артистка… была… я хорошо ее знаю. А Яна Королькова, кстати, видела, как Марийка… то есть, Полозова, схватилась за рубильник.

— Хорошо, мы вызовем эту Королькову, спросим. А она ответит, что ничего такого не видела, стояла в стороне или ее вообще на сцене в этот момент не было. Тогда что?

— Марийка отказалась перед спектаклем раздеваться донага, у нее был резкий разговор с главным режиссером. Это многие слышали!

Юшенков в задумчивости побарабанил пальцами по крышке стола.

— Хорошо. Я поручу это дело одному из следователей, Недолужко. Но и он тоже будет задавать вам и вашим коллегам те же вопросы, что и я. Те же! От них никуда не деться. И Недолужко, я убежден, точно так же будет сомневаться в искренности ваших показаний, Зайцев. Чего вы вдруг испугались?

Саня сделал вид, что обиделся.

— Да ничего я не испугался, товарищ прокурор. Я же пришел, сделал заявление, протокол подписал.

— В протоколе не вся правда, я это понял, Зайцев. Я опытный юрист и чувствую, что вы многое не договариваете. Скажу вам прямо: обвинять — для этого требуется мужество. А так, дать кое-какие показания, поставить в известность… Да, я читал об этом в газете, не помню уж в какой. Ведь умерла, ушла из жизни ваша коллега по сцене, партнерша! И вы сами сказали: убила себя в знак протеста. Против чего? Что за люди толкнули ее на этот шаг? Кто загнал в угол? Насколько я понял, Зайцев, тут и ваша роль есть.

Саня опустил голову.

— Да, отчасти. Я этого не скрываю. У нас с Марийкой были разногласия.

— Что за разногласия? Как это проявилось? Где и о чем вы говорили с ней? Кто лично вас подталкивал к «подвигам» на сцене? — посыпались вопросы.

Саня стиснул зубы. «Влип, дурак, — потерянно думал он. — Забери свое заявление и мотай отсюда на все четыре стороны, пока тебе самому не предъявили обвинение в попытке изнасилования актрисы в общественном месте. Прокурор — не лейтенант Вася-кин, этот вывернет наизнанку в два счета!»

— Ну… разговоры обычные… — цедил он сквозь зубы. — На сцене, на репетициях. Каждый ведь вправе сказать свое мнение. В том числе и режиссер, актеры. У нас демократия.

— Захарьян… он что? Давил на вас, заставлял делать на сцене то, чего вы не хотели?

— Да ну, что вы?! Михаил Анатольевич очень деликатный человек, он насилия над актером не допускает. Он просто говорил, что рынок требует от театра поиска, дерзаний. Зритель хочет видеть эротические сцены. Другие театры и не такое ставят. Вон, наш Камерный…

Прокурор нехотя засмеялся, и смех его был холодным, как осенний дождь.

— Да, Зайцев. Начали вы во здравие, а кончили за упокой. Я, между прочим, не удивлюсь, если вы завтpa — уже завтра! — вообще откажетесь от своих показаний. Скажете, что вас не так понял подполковник Рубашкин, потом лейтенант Васякин, а потом и я.

— Я же протокол подписал.

— Мужчиной надо быть, Саша. А вы испугались. И я теперь понимаю, что самоубийство Полозовой причинное, у него есть очень веские мотивы. И Недолужко будет их искать, я с него строго теперь потребую. Что-то тут не так. В моей практике были случаи, когда убийца сам приходил в кабинет, давал показания на других, уводил следствие в сторону.

— Я не убивал Полозову, товарищ прокурор! Что вы?!

— Да я вас и не подозреваю, успокойтесь. Вспомнилось что-то. Полозова, конечно, сама ушла из жизни, да. Но ее подтолкнули к этому решению, вынудили, может быть, пойти на такой отчаянный и безжалостный по отношению к себе шаг. Ладно, Зайцев, идите. Я еще почитаю ваши показания, мы поразмышляем с Недолужко. Уголовное дело возбуждено, закрывать его нет оснований. А вы подумайте. О себе. О будущем. Вообще, о жизни. Раз вы пришли сюда, значит, послушались, было, своей совести. И правильно поступили.

Саня молча поднялся, теребил мягкую зеленую шапочку. Прокурор, конечно, прав, но как теперь сознаваться? В любом случае, лучше уйти, а там… да, нужно подумать.

Юшенков словно прочитал его мысли, сказал:

— Дрогнешь, сынок, в молодые годы, — вся жизнь потом кувырком пойдет. Поверь моему опыту. Я всяких людей видел, со многими, преступившими закон, общался. Многие потом жалели, что совести не послушались. От правды до лжи, как и от мужества до трусости, — один шаг.

— Я все понял. До свидания. — Саня задом отступал к двери.

— До скорой встречи, надеюсь? — У прокурора чуть-чуть затеплилась на губах улыбка. — Подумайте над тем, что я сказал, Зайцев. В театре все можно делать, разумеется. Все, что имеет отношение к искусству, хотел я сказать. Нельзя только переходить в игре грань человеческого, гуманного. Вы должны помогать другим жить, а не наоборот. Этому меня, помнится, еще в школе учили. Всего доброго!

…Зайцев думал всего один вечер. Завалившись у себя в комнате на удобный широкий диван, нацепив наушники магнитофона, он слушал песни Патрисии Каас, постукивал в такт ногой по кожаной его спинке. На кухне мать готовила, как всегда, вкусный ужин, отец в своей комнате читал свежие газеты. Сейчас они все соберутся за обеденным столом, поговорят о том о сем, расскажут друг другу новости. Поговорят и о театре. Родители гордятся, что он — актер, создали дома все условия, радуются. Его работа — на виду и на слуху у всей общественности города, о театре пишут и говорят. Говорят и о нем, Сане, и родителям это приятно. Жаль, что у них в театре такое случилось. Покончила с собой молодая дуреха-актриса, партнерша Сани. Но что поделаешь — каждый выбирает свой жизненный путь, у каждого своя судьба! И кто сейчас от чего-нибудь подобного гарантирован?!

Так, обывательски, рассуждала в прошлый раз, когда они сидели за столом, мать, а отец хмурился, помалкивал. Уточнил лишь: «Это та самая Марийка, что Джульетту играла? А спектакля по Бунину я не успел посмотреть, жаль. Что вы там натворили… Жаль!»

И кого отец больше жалел — Бунина или Марийку — Саня не понял. Да и не очень обеспокоился.

Так что же сейчас он скажет своим родителям? Надо ли признаваться, что был в милиции и прокуратуре, затеял дело против Захарьяна?.. Мать, конечно, замашет руками, начнет отговаривать, ругать, а отец… да, отец поддержит его, если ему рассказать всю правду. Батя у него, Сани, правильный человек. Но тогда нужно будет признаваться в том, что через Михаила Анатольевича получил в качестве «стимула» миллион рублей за сцену в шалаше. Значит он, младший Зайцев, и есть главный виновник смерти Марийки?! Может быть, и убийца?

«Марийке подлость сделал, теперь Михаилу Анатольевичу свинью подложу, а за ним еще люди, — тягостно думал Саня. — А если Яна с Катей откажутся от показаний, то и меня из театра выгонят…»

— Саша, иди ужинать, — позвала из кухни мать. — И отца зови.

— Сейчас, — отозвался Саня, поднимаясь с дивана и всовывая ноги в теплые домашние тапочки.

Он выключил магнитофон, шагнул, было, к отцовской комнате. Вдруг зазвонил телефон в прихожей, и Саня взял трубку, как бы загодя демонстрируя доброе расположение к позвонившему, почти пропел:

— Алёо-о-о…

— Это Татьяна Николаевна, здравствуй, сынок. Я звонила в театр, но мне сказали, что сегодня нет спектакля и ты должен быть дома.

— Да, у меня сегодня нет спектакля, и я сегодня дома, — довольно сухо повторил Саня, стараясь, чтобы женщина уловила его интонации и не строила иллюзий: чуткому уху самая первая фраза собеседника многое скажет. Но названная Марийкина крестная кажется ничего не расслышала, не поняла. Примитивный, видно, человек, что с нее возьмешь?!

— Ты был у прокурора, сынок? В милиции?

— Был.

— И что же?

— Ничего.

— Не поняла… Ты погромче говори, что-то плохо слышно.

— Был, говорю. Потолковали и там, и там. Больше я туда не пойду.

— Почему?

— А зачем? Вы же знаете, она сама… Так мне и сказали. Чего теперь вину на других валить, людей мучить?

Какое-то время на том конце провода молчали. Потом Татьяна собралась с духом.

— Подонок ты! Я-то думала… Такую девушку вместе со своим режиссером загубил!.. Тварь!

— Вы! — повысил голос Саня. — Выбирайте выражения. И вообще — не смейте сюда больше звонить! — И он швырнул трубку.

За его спиной стоял отец.

— С кем это ты так… сурово?

— Да так. Человек один… ‘лезет не в свои дела. Да еще названивает, оскорбляет.

— Все равно, Саша, с людьми надо помягче обходиться. Ты человек в городе известный, что о тебе скажут?

— А, пусть что хотят говорят! — отмахнулся Саня. — Мне грубят, а я что должен, реверансы делать?.. Пошли ужинать, мама зовет.

За ужином он отмалчивался, родителям ни в чем не признался, на вопросы отвечал односложно, с неохотой. Жалел теперь, что на поминках разоткровенничался с этой Татьяной Николаевной, сказал лишнее, а она, вон, вцепилась…

Конечно, про «лимон» и спонсоров не нужно было говорить ни при каких обстоятельствах — он же выдал себя! Это улика, да еще какая! И как еще «крестная» Полозовой повернет? И что ему спонсоры скажут, если узнают? Михаил Анатольевич? Подумать страшно.

В общем, Саня, кругом ты дурак. С какой стороны ни поверни. А промолчал бы там, на поминках, поси-дел-погоревал, как все, да и ушел. Сколько людей тайны в себе носят! И кто о них знает?

Глава тридцать вторая

Из управления милиции к себе в райотдел лейтенант Павел Сайкин вернулся сильно озадаченным. С того момента, как побывали они с Тягуновым на пожарище у Бородкиных, прошло полторы недели, занедуживший, было, Вячеслав Егорович поправился, снова вышел на работу, но старшего оперуполномоченного словно подменили. Куда девалась его активность, напористость, предприимчивость? И говорить он стал как-то вяло, и предлагаемые им, Павлом, варианты расследования отверг, и о своих поисках в областной ГАИ номеров сгоревшей машины ничего не сказал. Павел так и не понял: нашел Тягунов в картотеке номера или не нашел? Чья, все-таки, машина сгорела в гараже Бородкина?

На прямой вопрос Павла Тягунов ответил, что «неясно пока», машина, мол, не была зарегистрирована в нашей области.

Ну хорошо, пусть она в данный момент не зарегистрирована, но раньше она кому-то ведь принадлежала! Можно найти ее прежнего хозяина, поговорить с ним, узнать, почему он снял номера — на продажу, что ли, готовил?

Вообще, странно Тягунов повел себя — больше молчит, отделывается общими фразами, типа: «Да как сказать; надо подумать; поспешишь — людей насмешишь; нам, ментам, ошибаться нельзя…», ну и все такое прочее.

Может, его, Сайкина, решили от этого дела отстранить? Так бы и сказали, у него, вон, и других дел полно. Хотя заявление гражданки Морозовой зарегистрировано первоначально по их райотделу, числится за ним, Павлом, так что он участвует в нем на законном основании, с него потом и спросят.

Три дня назад Тягунов удивил его новостью: едва Павел вошел в кабинет розыскников, он ему анонимное письмо показал. На листке бумаги наклеены вырезанные из газеты слова-буквы:

ТРУП МОРОЗОВА НАХОДИТСЯ В БОЛОТЕ ЕХАТЬ ПО ЗАДОНСКОМУ ШОССЕ СМОТРИ СХЕМУ.

Была приложена и схема, где почему-то две стрелки указывали разные места. Как это понимать? Какой из них верить? И можно ли вообще верить анонимке?

Втроем — Косов, Тягунов и он, Сайкин, — поразмышляли над схемой, поломали голову. Труп, разумеется, мог быть там, а мог и не быть. Вдруг над милицией (в который уже раз!) решили подшутить? Увести следствие в другую сторону. Тем более, стрелок две. Выбирайте, мол, менты, любую, ныряйте в холодную и вонючую воду, покупайтесь, а мы посмеемся. Пустое, видно, дело. Впрочем, схема была составлена так, что почему-то верилось: точно указан поворот с шоссе, хорошо нарисована лесная дорога, написано, сколько метров нужно пройти до болота и наконец — точка, вернее, две точки погребения. Или человек, рисовавший эту схему, не знал наверняка о месте, или… А что еще «или»? Нужно, в любом случае, проверять сигнал, ехать и смотреть.

Косов повертел письмо в руках. Конверт опущен позавчера, то есть, седьмого февраля, на главпочтамте, надписи сделаны крупными печатными буквами, человек явно старался изменить, спрятать почерк, не хотел открывать милиции имя. О чем это говорит? Он сам, этот человек, имеет отношение к преступлению или случайно оказался свидетелем погребения трупа и не хочет связываться со следователями? А может, узнал от кого-то о месте захоронения?.. Но на пальцах сложно объяснить, представить — нужно смотреть, знать; здесь же — точная схема, метры, направление движения и поиска. Задачки!

Косов позвонил Максимову, следователю прокуратуры, который вел это дело. Тот, разумеется, проявил живейший интерес к анонимке, велел Тягунову явиться с письмом в прокуратуру, назначил время.

— М-да-а, — протянул Косов. — Труп пролежал на болоте полтора месяца — если он там действительно есть! — ни слуху о нем не было, ни духу, и почему-то только теперь нам решили о нем сообщить, да и то анонимно. Зачем? По логике преступников — лежать бы ему там и лежать безвестно, тем более, что преступники не найдены. Значит, действуют иные силы, желающие нам этих преступников подсунуть, указать на них. Как думаешь, Вячеслав Егорович?

Бледный, еще, как видно, не совсем оправившийся от болезни, Тягунов пожал плечами, ослабил галстук на свежей рубашке (не привык все же носить его, но Татьяна заставила), кашлянул в кулак.

— Странно, конечно, все это, Умар Асланович, я согласен. И сам долго ломал голову над посланием. Вполне может быть, что это — фикция, розыгрыш. Но человек, отправивший письмо, знает, что мы ищем труп. Это уже важно. И надо человека найти.

— Надо бы, да, — усмехнулся Косов, поглаживая черные, как смоль, усы. — Но ты думаешь, он такой дурак, не принял мер предосторожности? Вон, видишь, буковки из газеты вырезал, наклеил, на конверте печатными буквами написал. Криминалистам непросто будет что-то доказать.

— Да, непросто. Может быть, и невозможно. Скорее всего, невозможно. Но сейчас мы, если труп там есть, обязаны его достать, хотя бы этим успокоить бедную женщину. Анонимом и потом можно будет заняться. В любом случае сказать ему спасибо.

— Скажешь, тоже! — хмыкнул Косов. — Может, это письмо убийца послал? Или подельник. Мало ли: совесть заела, корешей своих подставить решил, счеты сводит… — мало ли!

— Убийца не пошлет, — возразил Тягунов. — Голову мы случайно нашли. Даже не мы, любовники те, на белой «Ладе».

— Вот если бы с машиной, которая сгорела, прояснилось, — подал голос Сайкин и заметил, как напряглось лицо Тягунова.

— Ну, пока не прояснилось, — сурово и очень неохотно реагировал Вячеслав Егорович, не поднимая от стола с разложенными документами глаз. — На учете машина в нашей области не стояла, нет в ГАИ таких номеров. Может, она краденая из Москвы или Тамбова, черт ее знает, там нужно проверять. Угнали, разобрали… Теперь проясняется, что Бородкин и его приятели — те еще ребята. Надо будет делать запросы на угнанные машины, проверять. А пока мы с тобой, Паша, отработаем его знакомых и друзей, тех, кто бывал в гараже или ремонтировался. Думаю, кое-что с Бородкиным прояснится. Заниматься этим тебе придется, Паша. Ты помоложе, поздоровее. Я., кх!.. кх!.. Видишь, грипп у меня еще. А сгоревшей машиной я буду сам заниматься. Еще разок в ГАИ съезжу, на компьютере там поработаем, попрошу человека. Что-нибудь прояснится. Может, эта машина во всероссийском розыске была?

Косов поддержал Тягунова:

— Да, Павел, ты займись вплотную знакомыми Бородкина. Всех до единого, кто у него в гараже бывал, мы должны знать. Тем более, фотографии кое-какие есть. Сходи еще раз, поговори с матерью по душам. Она ведь заинтересована знать, кто сжег гараж. А главное, попробуй понять, на какие деньги они с сыном жили? Она не работает, и он нигде не числился, я так понял. Есть ниточка к его дружкам-подельникам. На этом фоне мы мотивацию преступления можем прогнозировать, понять. Дальше — дело техники, сам знаешь.

— Мать говорит, что он машины ремонтировал, на это и жили, — заметил Тягунов, завязывая тесемки пухлой потрепанной папки.

— Мать есть мать, — стоял на своем Косов. — Она сына обязательно будет выгораживать. Тем более, что они были с Сергеем в ладах, я так понял.

— Хорошо, я займусь, Умар Асланович, — Сайкин потянулся к шапке, собираясь уходить. — А можно мне присутствовать при подъеме тела? Ну, этого… Морозова?

Косов невольно улыбнулся — с такой горячностью была высказана просьба, что отказать лейтенанту он просто не смог.

— Ну, присутствуй, посмотри. Не нагляделся еще. Интересно? Если мы, конечно, что-нибудь там вообще найдем.

Нашли.

На болото выехали криминалисты управления, водолаз из местного военно-спортивного клуба, следователь прокуратуры Максимов, Косов и Тягунов с Сайкиным, даже зам. начальника УВД, полковник милиции Кравчун, поехал — из любопытства, что ли, в «рафик» полез? Хотя он курировал уголовный розыск, в «громких» делах принимал личное участие, держал их под контролем. Короче, народу в два микроавтобуса набилось столько, что лейтенант Сайкин как самый младший по званию еле-еле втиснулся в одну из машин.

Схема анонима оказалась довольно точной (ее ксерокопировали, размножили, а оригинал криминалисты из графологической лаборатории оставили себе).

На месте, на замерзшем болоте, оперработники вместе с криминалистами поработали рулеткой, все точно отмерили и стали рубить в довольно толстом льду проруби.

Водолаз ушел под воду. Потекли тягостные минуты ожидания. На лицах присутствующих крепла скука и разочарование — конечно, зря приехали, разыграли милицию, ничего тут нет.

Но водолаз задергал вдруг сигнальную веревку — поднимайте, дескать, побыстрее!

Подняли. В руках водолаз держал хорошо сохранившийся труп молодого парня. Лицо не было обезображено обитателями болота, а следы предсмертного ужаса на нем отразились.

— Вот так сюрприз! — воскликнул кто-то из толпившихся у проруби. — Искали одного, а нашли другого. Может, мы вообще здесь не Морозова ищем?

Тело положили на лед, смотрели на него молча, с сочувствием и недоумением. Кто такой? И как он тут, на дне болотистой ямы, оказался?

Один из криминалистов расстегнул на утопленнике куртку, вынул из внутреннего кармана удостоверение водителя. Запаянное в толстый целлофан, оно прекрасно сохранилось, даже следов воды на картонке не было.

— «Башметов Вадим Владимирович, — прочитал криминалист. — Дата и место рождения: 09.02.1970». То есть, сегодня у бедолаги день рождения. С чем мы его можем поздравить… Извините, товарищ полковник! — Криминалист смутился под строгим взглядом зам. начальника управления. — Так, читаем дальше: «…местожительство — Придонск». Наш, значит. Ну вот и все.

Водительское удостоверение пошло по рукам — милицейские чины рангом повыше и пониже рассматривали фотографию, качали головами. Да, жить бы Башметову да жить!

— А его отец даже и не ищет, не знает, что он здесь, — констатировал Павел Сайкин. И все повернулись к нему, ждали, что еще скажет лейтенант. Откуда он знает парня? Он что — в какой-то разработке?

— Я с его отцом несколько дней назад разговаривал, — объяснял Сайкин в первую очередь полковнику Кравчуну, потому что тот на правах старшего буркнул начальственное: «Объясни!» — Это приятель, похоже, Бородкина, который в гараже сгорел. Но отец Вадима не искал и даже не беспокоился. Сказал, что никуда не денется.

— Ну, ясно, что за отец, — Кравчун (он был в форме) — коренастый, с грубым трубным голосом, с колючим взглядом серых маленьких глаз. — Алкаш, наверное?

— Да.

— С таких и спрос…

— Нужно и по той, второй стрелке, поискать, — как бы между прочим напомнил Тягунов. — Зачем-то она нарисована на схеме.

Группа поиска перебралась поближе к дороге, помогла водолазу перетащить тяжелую амуницию. Над лесом и болотом сияло в этот день яркое солнце, сверкал в его лучах зимний приглохший в холоде кустарник, мягко поскрипывал под ногами людей снег. После лютых январских морозов лед явно окреп, потолстел, ходили по нему без опаски. Наверное, он выдержал бы и «рафик», если бы была нужда заехать машине на лед.

Снова вымеряли рулеткой нужные метры от дороги до предполагаемого местонахождения трупа, снова долбили широкую прорубь.

Опять ушел под воду закованный в свои резино-металлические доспехи водолаз, и минут через десять посигналил — поднимайте!

Вытащили в этот раз то, ради чего и приехали — обезглавленный труп мужчины…

Лежали на льду останки человека, еще недавно ходившего по земле, приносившего ей и другим людям пользу, любившего женщину, саму жизнь…

Щелкал фотоаппарат одного из милицейских спецов, другой осматривал труп, делал записи, третий в раздумье качал головой, а четвертый просто вытягивал в любопытстве шею…

— Били его, и били крепко, насмерть, — ни к кому конкретно не обращаясь, говорил криминалист в черном форменном полушубке, показывая всем ссадины и кровоподтеки. — А потом и голову отрубили… Топором действовали, вот характерные следы. Сволочи, конечно, не люди!

Конечно, сволочи! Все согласились. Но каких-либо новых слов сказано не было — присутствующие видали и похлеще!

Группа оживленно переговаривалась — не зря съездили, значит, правду написал аноним, в любом случае, спасибо ему.

— Надо хорошо поискать этого человека, Олег Иванович, — ровно, но привычно-начальственно говорил Кравчун старшему криминалисту — высокому, с рябоватым и скучным лицом человеку, подполковнику милиции. — Если он знает, где были похоронены трупы, значит, он знает убийц.

— Да, Виктор Степанович, конечно, — кивал криминалист, для которого слова зам. начальника УВД не были открытием. — Постараемся найти анонима. Хотя письмо, вообще анонимка, сделаны с умом, я бы даже сказал, профессионально. Уже анализировал.

— Как понять, Олег Иванович: «профессиональная анонимка»? — нахмурился Кравчун. — У него что, профессия анонимщика?

— Ну вот так, товарищ полковник, мне трудно объяснить, — заупрямился криминалист. — Говорю же, с умом человек лепил буковки, и схема точно нарисована. Приехали и — нашли.

На данный момент тема была исчерпана, слова уже ничего не значили — нужно было действовать, а не рассуждать, все это понимали, и потому разговор об анонимщике сам собою угас.

Минут через пятнадцать-двадцать, когда были завершены необходимые дела, а завернутые в полиэтиленовые мешки трупы погружены в «рафики» (в машинах стало еще теснее), следователи и оперы двинулись в обратный путь, покинули печальное место, где разыгралась в свое время еще одна безжалостная человеческая трагедия…

…И вот сейчас Паша Сайкин сидел в одиночестве в своем кабинете в райотделе милиции, курил и размышлял об увиденном и услышанном, вспоминал детали разговоров на болоте и в управлении, анализировал странное, на его взгляд, поведение Тягунова, задавал себе вопросы:

— почему Вячеслав Егорович вдруг начал так неохотно делиться с ним, Сайкиным, мыслями и наблюдениями? Преступление ведь еще не раскрыто, им вместе еще работать да работать…

— почему именно Тягунов сказал на болоте: «Надо и по той, другой стрелке, поискать»?

— почему Вячеслав Егорович сам отправился в ГАИ, а не поручил это ему, Паше? Пустяковое же дело, проверить картотеку!

— почему на похоронах останков Морозова (а Тягунов с Сайкиным присутствовали на них) Тягунов с такой жалостью и состраданием смотрел на жену убитого? И сам чуть не плакал? Зачем розыскнику так близко принимать к сердцу горе пострадавших?

— и почему, наконец, он, Вячеслав Егорович, так переменился в последние дни? Как бы даже замкнулся, переживает… это же видно!

Странно.

— Да, заболел человек, не выздоровел еще, черт тебя возьми! — обругал Паша самого себя. — О «другой» стрелке все, наверное, подумали, в том числе и он, Сайкин, а первым сказал Тягунов. Ну и что? Это же так логично и очевидно — почему бы, в самом деле, не проверить и другое место?! Человек не зря рисковал, не обманул… В ГАИ Вячеслав Егорович поехал сам потому, что у него там хорошо знакомый капитан, меньше хлопот… На кладбище горевал… да не на кладбище, а у дома Морозовой, у подъезда!.. Ну так что же, он ведь живой человек. Люди плакали, и у него губы дрожали.

Самоответы были логичны и при первом рассмотрении убедительны. Но Паша Сайкин становился уже настоящим сыщиком, который все подвергает сомнению, к тому же обладал буйной фантазией, которая, с одной стороны, помогала в работе, а с другой, как это выясняется, — мешала. Паша любил криминальные романы, читал их десятками, имел дома библиотеку детективов, и даже сам Тягунов недели две назад взял у него одну из книг — Чейза. Но в данном случае речь шла о Вячеславе Егоровиче — какое отношение имели к нему детективы Чейза и других авторов?

— А такое, — упрямо убеждал неизвестно кого Сайкин. — Тягунов вполне вписывается своим поведением в одну из детективных схем: милицейский офицер из уголовного розыска повязан с бандитами, потому так себя и ведет. Ему дали взятку!

Подброшенный этой мыслью со стула, Паша забегал по кабинету, закуривая на ходу новую сигарету, пытаясь успокоить прыгающее как мяч сердце в груди.

— Да! Да! Он получил взятку! — твердил Паша. — Чтобы путал следы убийц! Чтобы уводил следствие в сторону. Он знает, кто убил Морозова — его жена! Она сама это сделала! Сама!

Обрушив на себя это леденящее кровь «открытие», лейтенант ошарашенно глянул в зеркало (оно висело у них с Крюковым на шкафу, на криво вбитом гвоздике). Из потемневшего от времени, с паутинкой трещин стекла смотрело возбужденное, вытянутое от переживаний лицо с расширившимися белыми глазами. Видок, конечно, был еще тот.

— Ты псих, Паша! — сказал Сайкин своему отражению. — И дурак. Пойди проверься. Тебе нельзя быть на сыскной работе. И вообще… читал бы лучше книжки про любовь или про секс. Возбуждает и гоняет кровь тем, кто сидит в кабинетах и придумывает черт знает что! А то так и пробегаешь за преступниками и невиновными майорами-розыскниками…

— И все же, я сам проверю машину в ГАИ, я еще раз поговорю с отцом Башметова, с матерью Бородкина, с этой самой Морозовой; деда Мыскова с его красным «Москвичом» еще раз навещу— но я раскручу их всех! Раскручу! Я стану их колоть до тех пор, пока не пойму: почему Тягунов стал вести себя странно?! Что-то тут не так. И я должен понять, в чем дело. Должен! Я — сыщик!

Воспаленная фантазия рисовала Паше успех: разоблаченный пособник бандитов-убийц майор милиции Тягунов Вячеслав Егорович (бывший майор милиции!) сидит в зале суда за железной решеткой, в клетке, как зверь, а ему, лейтенанту Сайкину, начинающему сотруднику уголовного розыска, проявившему недюжинную интуицию в разоблачении опасных преступников, заместитель начальника УВД полковник Кравчук жмет руку на общем собрании офицеров управления и вручает погоны старшего лейтенанта, объявляет всем присутствующим, что с нынешнего дня он, Сайкин Павел Григорьевич, лейтенант… ох, простите, Павел Григорьевич!., старший лейтенант Сайкин — сотрудник областного уголовного розыска…

Ох, как кружилась голова от будущего успеха у Паши Сайкина!

Глава тридцать третья

На этот раз военный совет Каменцев, Городецкий и Дерикот вели в «кадиллаке» Феликса. Игорю шеф велел погулять, и тот пересел в машину Городецкого, куда пришел и шофер Аркадия Каменцева. Трое парней болтали о том о сем. Двое и не подозревали, насколько серьезным и важным был разговор боссов, а

Игорь догадывался, пытался задавать кое-какие наводящие вопросы своим коллегам, но те или делали вид, что ничего не знают, или в самом деле ничего не знали.

Витек и Юра — так звали парней, холуев Каменцева и Городецкого. Боссы платили им высокую зарплату, ребята ни в чем не нуждались, жили широко, разгульно. Разумеется, не обижен был зарплатой и Игорь, но все же Дерикот не баловал его, держал на скромной ставке, которой, конечно, хватало на сносную жизнь, но шиковать, да еще с больной матерью, не приходилось. Витек с Юрой — тридцатилетние, крепкие — невольно хвастались сейчас друг перед другом и перед Игорем, пацаном против них, салагой, только что начавшем служить людям бизнеса. То и дело они вворачивали в разговор сообщения о новых покупках — мол, я такой потрясающий видик купил, японский!.. А я еще один телевизор взял, «Сони», — теперь дома в каждой комнате по телевизору, никто никому не мешает, а комнат — четыре… и на кухне еще есть, маленький…

Игорь слушал, вежливо улыбался, как бы разделяя вежливой улыбкой удачи рассказчиков, но сам больше помалкивал. Ему-то особенно хвастать было нечем. Да и не этого разговора ждал он в «Волге» Городецкого…

Витек с Юрой все же коснулись нужной темы. Заговорили о том, что, мол, кто-то побил наших парней, покалечил — Лукашина, Васька, Пилюгина и Лапшина. Феликс Иванович взял каких-то новых, но к ним еще нужно присмотреться, проверить в деле. А случись что? Если нужно будет за пушки взяться? Придется им, Витьке с Юрой, да еще Игорьку за «Макарова» браться или даже за «Калашникова». Как смотришь на такую перспективу, Игорек?

Игорь пожал плечами, ничего не ответил, и вопрос как бы повис в воздухе. Да с него, наверное, и не требовали какого-то конкретного ответа, в конце концов, его дело — шоферское, баранку крутить. Но (понятно же) — снова проверили, прощупали, чем дышит и, кажется, он поступил правильно, как нужно — и не отказался, и с глупыми предложениями не вылез. А внешний нейтралитет можно объяснить просто: начальство, дескать, пусть решает, я на службе. Скажут — иди вперед, с пушкой, — пойду, куда денешься… Во всяком случае Витек с Юрой больше Игоря хитрыми вопросами не донимали, переменили тему, успокоились.

А в «кадиллаке» шел в это время предельно откровенный разговор. Так получилось, что говорили в основном Городецкий с Дерикотом, а Каменцев курил, слушал. Но на лице его живо отражалось мнение, одобрение или отрицание того, о чем спорили его приятели-единомышленники. Лицо либо прояснялось, либо хмурилось.

А вопросы сыпались один за другим. Говорил Городецкий, и по всему чувствовалось, что он очень нервничает, обеспокоен тем, что произошло за последнее время.

— Всех, кого я посылал к Дорошу, избили до полусмерти, — сообщил он своим приятелям. — На ближайшие три-четыре недели я не могу рассчитывать на помощь моих парней, все покалечены. Судя по всему, Дороша предупредили. Парни попали в засаду. Кто это сделал?

— Разумеется, один из тех, кто знал об операции, — спокойно заметил Каменцев, попыхивая сигаретой. — Нужно проверить, спросить. Пусть ребята Феликса поработают.

— Кому работать-то? — раздраженно бросил Дерикот. — У меня тоже, Бизон ранен, дуролом, недели две еще ему валяться. Бородкин сгорел. Башметова, слух до меня донесся, в болоте нашли… С кем против Дороша и его напарника воевать? На новых парней я пока положиться не могу, мало их знаю. На стороне киллеров нанимать? В Москве потолковать?

— Пока без Москвы обойдемся, — остановил его Каменцев. — Не надо паники, господа. Дорош, конечно, фигура опасная, слов нет. И калеки — его рук дело, ясно же! Но он почему-то не делает решительных шагов, вот что меня больше всего беспокоит. Или ждет удобного случая, чтобы прыгнуть, или копает против нас, и копает глубоко. А копать есть что. Я, между прочим, узнал кое что о том, что вы, дорогие, скрывали. Например, самоубийство артистки из ТЮЗа, Полозовой. В администрации области был разговор на эту тему, я присутствовал. Захарьяна вызывали для объяснения. Он рассказал все как полагается, но и про вас, гребаных спонсоров, рассказал. Мол, помогают театру, как могут, спасибо и все такое прочее. Но я-то не дурак. Сразу вспомнил о вашем приглашении на ту вечеринку. Девка там была?

— Была.

— Имели честь общаться, — Городецкий с Дерико-том прятали глаза.

— Ну, погуляли, все взрослые там собирались, не дети.

— Все было о’кей, Аркадий. Никто же на нас бочку не покатил, все уладили. Пришлось, правда, раскошелиться.

— Чего вы там «уладили»?! — перебил Каменцев заулыбавшегося Дерикота. — Был звоночек от прокурора Юго-Западного района, он вами интересовался. А звоночек был потому, что приходил к нему и в милицию человек, борец за правду и справедливость.

— Это кто? — опять всполошился Городецкий.

— Актеришка один, Зайцев его фамилия. Слышали о таком?

— Да как не слышать!.. И что же он… написал заявление? Или просто так приходил?

— Парень не боец, успокойтесь. Юшенков с ним потолковал, поприжал к стенке: говорить так говори, а нечего сказать — иди. Он и ушел восвояси. Но надолго ли ушел?.. В общем, понял я, что наломали вы на той гулянке дров. Хорошо, что я не пошел, а то бы расхлебывал теперь вместе с вами.

— Ну, дрова не дрова, а кое-что было, — хмыкнул Дерикот. — И спасибо за информацию, Аркадий. Нужно будет поработать с этим актеришкой. Вот скотина: и деньги получил, и к прокурору поперся. Надо будет напомнить ему кое о чем, да так, чтобы забыл дорожку к прокурорам… Это все «кадры» Антона.

— Да кто знал, что так всё может обернуться? — слабо защищался Городецкий. — Я же этой доверился… Анне Никитичне. А получилось вон что.

— Конечно, дело с самоубийством Полозовой можно и раскрутить, — продолжал Каменцев, по-прежнему невозмутимо попыхивая сигаретой. — И попади дело в хорошие руки, можно и доказать кое-чью вину, то есть, вашу, господа гуляки. Еще один-два свидетеля и… закрутится машина. Никакие деньги вас не отмажут… Ладно, мужики! — Аркадий швырнул окурок сигареты в приоткрытое окно машины. — На данный момент Полозова опасности не представляет. Гораздо важнее узнать, кто дает Дорошу информацию, у кого завелась гнида. Да и Дороша самого наконец убрать. Нужно найти какого-нибудь камикадзе, что ли. Устроить автокатастрофу, а лучше поставить ему мину с дистанционным управлением…

— У него нет машины, куда мину ставить? — огрызнулся Дерикот.

— Ну, Бизона твоего нужно быстрее на ноги поднимать, ему поручить. Завалить его элементарно, в подъезде. Классическое место для киллеров. Из квартиры-то он выходит? Работает же!

— Да, я поручу это Бизону, со временем, — пообещал Феликс. — А сейчас ты прав, Аркадий, нужно информатора поискать. Дороша, конечно же, предупредили.

— Я думаю, нужно и моих людей проверить… — Городецкий чуть было не назвал Лукашина, но вовремя спохватился: проверить — это значит бить, истязать, но Лукашин в таком случае быстро сообразит, что к чему, наговорит лишнего. Побоялся назвать имя и уволенной с работы Нины Ивановны, главного бухгалтера: эта тоже знает слишком много… И кто его за язык тянул?!

— Ну, своих ты сам проверь, — ответил Дерикот, — а вот одного человека поспрашивать надо. Что-то у меня душа все же не на месте…

Феликс замолчал, смотрел в окно, на тоскливый зимний день. Машины их стояли в ряд на обочине шоссе, за городом, у развилки фиолетовых от холода асфальтовых лент: одна вела на дачи, а другая — на новый автомобильный мост через замерзший Дон. Место для встречи во всех смыслах удобное: и недалеко от города, и суеты на этом участке дороги особой не было.

— Ты кого имеешь в виду? — строго спросил Ка-менцев.

— Тревожит меня одна деталь, связанная с Бизоном, — рассуждал Дерикот. — Вчера он мне снова сказал, что ему все же кажется, что в квартире еще кто-то был, кроме Изольды. Это у меня новенькая, из Грозного приехала. Так вот, Жорка настаивает, что в квартире у него были несколько человек, помимо Изольды. И тут, знаете, всякие мысли у меня родились. Не змею ли я пожалел, на работу взял?

— Интересно-о, — протянул Каменцев. — Ты мне ничего про эту бабу не говорил. И что? Так вот, с улицы, взял и принял?

— Да, так вот, с улицы. Ну, пришла, расплакалась: приехала из Чечни, ни кола ни двора, помогите — пощадите бедную женщину… Да и Бизон, в общем-то, хвостом вокруг нее завертел. Ну, думаю, пусть, поручил ему проверить ее…

— Но все-таки, какие сомнения? Что конкретно? — почти допрашивал Каменцев.

— Да ничего конкретного, Аркадий! — вспылил Дерикот. — Одни подозрения. Мы ведь исходим из того, что есть утечка информации, есть пьяные предположения Бизона, что в квартире у него в ту ночь были еще люди, есть неудачная попытка избавиться от Дороша. Этого мало?

Каменцев помолчал, запрокинув голову, смотрел в белый потолок «кадиллака», думал.

— Вот что, господа гуляки, — решил он. — Берите сейчас эту свою Изольду… Она где? На работе?.. Вот, бери ее, Феликс, и вези к Жорке, на очную ставку. А он где?.. На даче сидит? Вот и хорошо. За городом народу нет. Если и покричит — некому будет пожалеть, вмешаться… Бизон что там, на даче, делает?

— Да ничего, печку топит, гуляет. Медсестру мы к нему через день возим, на перевязку.

— Все, действуйте! — Аркадий вылез из машины. — Если она в чем-нибудь признается, я тут же должен об этом знать. Тут же! Мало ли что эта мадам успела пронюхать и кому-то рассказать. Это ты глупость сделал, Феликс, большую глупость! Принять непроверенного человека!..

— Да приезжая ведь, беженка! — защищался Дерикот. — К тому же специалист, товаровед. И баба, я тебе скажу…

— Вот ты, бабник, на это и клюнул. В первую очередь. Ладно, дело сделано, теперь нужно разобраться. Может, эта Изольда и ни при чем. Но поспрашивать нужно. И хорошо поспрашивать. Лучше потом извиниться перед женщиной, материально компенсировать расспросы… Ну да не мне тебя учить, Феликс. И ты, Антон, поищи среди своих информатора. Охране своей поручи, проверенным людям. Дай контрольную какую-нибудь дезинформацию, сообщи ее ограниченному количеству лиц, а потом вычисляй… Ну, поехали. И позвоните мне сегодня оба, к вечеру. Я должен спать спокойно. Если гнида завелась, она может многое узнать… Эта Чечня нам всем аукнется!..

Конечно же, Аркадий намекал приятелям на связи с дудаевцами, на проданную тем в январе партию «шайтан-труб»… Да, если об этом узнают их недруги…

Первым рванул с места приземистый, серебристого цвета мощный «форд» Каменцева, за ним «Волга» Городецкого, а потом уже и длинный, неповоротливый «кадиллак» Дерикота.

— Куда поедем, Феликс Иванович? — спросил Игорь шефа.

— На работу меня отвезешь, — коротко бросил тот. — Потом — человека одного на дачу. Я скажу, кого.

— Я не один поеду?

— Да, с Витьком маханете. И еще я пару парней пошлю. На двух машинах и сгоняете.

— Понял.

У Игоря от нехорошего предчувствия сжалось сердце. Три босса приняли какое-то важное решение, теперь оно должно быть выполнено. Что за решение? Кого оно касается? Кого нужно везти на дачу? Сопровождение — два боевика да два шофера, считай, четверо. Значит, птица важная. А главное — срочно!

…В «кадиллак» к Игорю посадили встревоженную Изольду, сел с ними один из новых боевиков, Игорь и имени его толком не знал, кажется, Артур. За ними шла «Волга» Городецкого, в которой на переднем сидении устроился еще один боевик, угрюмый парень в синей куртке-пуховике и черной, надвинутой на самые брови вязаной шапочке. Сам Городецкий и Дерикот сидели на заднем сидении «Волги», за тонированными, зеркальными стеклами — с дороги, с мостовой, их совершенно не было видно.

«Странно все это… очень странно! — думал Игорь, чувствуя холодок в груди. — Зачем взяли Изольду? Почему сели в одну машину? Зачем два боевика? Этот Артур, хоть и новенький, но уже зарекомендовал себя как безжалостный зверь. Его хвалил Дерикот, похвалили полчаса назад и Витек с Юрой: этому, дескать, можно и пытки доверить… К чему все говорилось?»

Машины между тем уже выбрались из города, помчались по широкому Задонскому шоссе в сторону аэропорта. Игорь время от времени ловил в зеркале заднего вида испуганный взгляд Изольды, взглядом же подбадривал ее, давая понять, что ничего и сам не знает, а выполняет поручение, которое и для него оказалось неожиданным.

Артур громоздился рядом, мял в сильных жестких пальцах резиновое кольцо, каким постоянно пользуются спортсмены или те, кто развивает мускулатуру рук; лицо парня было непроницаемо-замкнутым, он не проронил ни звука.

Минут через двадцать быстрого хода машины свернули с зимнего, во льду и снежном накате шоссе, миновали деревеньку с вяло дымящимися трубами, проскочили высокий гулкий мост через Дон, и за холмом сразу же показались засыпанные снегом дачи. К одной из них, стоящей немного на отшибе, машины и подкатили.

Встретил их Бизон — в накинутой на плечи дубленке, с рукой, висящей на белой петле бинта, удивленный и по-своему обрадовавшийся многочисленным гостям.

— Изольда Михайловна, прошу, — сухо бросил Дерикот, уже вышедший из «Волги», поднимающийся по ступенькам крыльца дачного домика.

— А зачем… зачем вы привезли меня сюда, Феликс Иванович? — от волнения Изольде не хватало воздуха.

— Нужно поговорить, выяснить кое-что. Выходите, не бойтесь. Ничего плохого с вами не случится.

Феликс подал руку Бизону, тот, неловко, левой рукой, ответил на приветствие шефа. На его лице тоже родилось недоумение — что за делегация в столь странном составе?

Изольда не выказала желания выходить из машины, и тогда Артур грубо схватил ее за рукав пальто, потянул из «кадиллака».

— Сказано же. Пошли!

Городецкий, оказавшийся в этот момент рядом, поморщился, отстранил боевика. Вежливо улыбнулся Изольде, подал руку в перчатке: «Прошу вас, Изольда Михайловна».

Изольда, бросив на Игоря умоляющий взгляд («Ну придумай что-нибудь, Игорек! Ты же видишь, они неспроста привезли меня сюда!»), вышла из «кадиллака». Ее с двух сторон сопровождали Артур и второй боевик. Теперь окончательно стало ясно, что Изольду привезли сюда не просто так, на прогулку, подышать свежим воздухом и полюбоваться красивым зимним пейзажем Придонья…

У ворот остались водители машин — Игорь да Витек. Игорь, стараясь казаться равнодушным, перешел в «Волгу» Витька, спросил парня:

— Чего это они? Повели, как арестантку…

— Темнить баба взялась, вот и повели, — Витек курил, развалившись на сидении. — Я, правда, не все, но уловил: вроде бы она не одна была в квартире, когда в Бизона стреляли… Хотя и он, мудак, сам мог пальнуть, Изольде можно и поверить. А с другой стороны, с чего бы ему в самого себя палить? Прошлый раз, когда я ему медсестру привозил, он так и сказал этой Аде… как там ее по батюшке?.. Говорит: «Это Изольда в меня стреляла, я сам не мог. Или кто-то ей помогал».

— Да кто же еще-то? — вырвалось совершенно искренне у Игоря. — Сидели вдвоем, под замком, до чертиков напились… я тоже кое-что слышал. А теперь давай валить с больной головы на здоровую. Бизон сам и стрелял, больше некому.

— Может, и так, — соглашался Витек. — Я там, Игореша, не был, и Бизона за лытки в тот самый момент не держал. Ха-ха-ха… — гаденько засмеялся он, сплюнул длинной слюной в открытую форточку «Волги». — Но и бабе у меня лично веры нету. Темнит она чего-то. Боссы сейчас ехали, толковали на этот счет. Только ты смотри, не ляпни… Городецкий меня сразу же выгонит. Он нервный какой-то стал, на всех косится. Акционеры его донимают, отчетов каких-то требуют. Почти каждый день собираются у нашего офиса с плакатами: «Городецкий! Отчитайся перед акционерами!» Или похуже: «Антон! Верни наши деньги!» А то еще хуже: «Антона — в Дон!» Гад какой-то пустил слух, что у нас-де не все в порядке с деньгами, что Городецкий обманул акционеров, перевел их за границу… Там такой гам стоит! Антон Михайлович аж с лица спал, ты заметил? Но стоит твердо: назначил на май, что ли, или даже на июнь отчетное собрание, тянет время, успокаивает всех…

— Ну, а чего шефы-то наши про эту Изольду говорили? — Игорь вернул разговор к интересующей его теме.

— Ну, да я толком не прислушивался, радио играло. Но, в общем, не верят они ей, понял? Потому и привезли сюда, на очную ставку с Бизоном. Пусть потолкуют.

Помолчали. Тихо было на дачах, хорошо. Кругом белый чистый снег, сонные зимние домики, солнышко появилось.

Вдруг из дома донесся истошный женский крик.

Витек шевельнулся, подмигнул Игорю.

— Ну вот, слыхал? Показания уже дает, причем правдивые. Пойдем поближе, что ли? — Круглое рябоватое лицо Витька осветилось какой-то нездоровой, затаенной улыбкой. — Послушаем.

Ухмыляясь своим мыслям, он хлопнул дверцей, попинал тугие скаты машины, пошел во двор дачи. Игорь, обмирая на каждом шагу, поспешил следом. «Ну придумай что-нибудь, Игорек!» — звенел в его ушах голос Изольды. В самом деле, он должен был, обязан! — что-нибудь придумать. Если Изольда заговорит, то… следующая очередь — его!

Игорь увидел вдруг на тщательно подметенной снежной дорожке (Бизон, что ли, тут одной рукой старался?) ключи зажигания от «Волги». Витек, видно, по рассеянности сунул их мимо кармана. Игорь быстро нагнулся, взял ключи. Кажется, теперь появился шанс что-либо предпринять.

Они стояли у открытой форточки, хорошо слышали громкий разговор в доме. Спрашивал Дерикот, а Изольда, нервно и часто срываясь в крик, отвечала.

— Кому ты открывала дверь, Изольда Михайловна?

— Никому я не открывала, с чего вы эту глупость придумали? Мы были с Георгием вдвоем в квартире.

— Он слышал голоса посторонних людей.

— До чертиков напился, вот и слышал. Я, например, никого не видела и никаких голосов не слышала. А-а-а!.. Что вы делаете, изверги?! Мне больно! Пустите руку-у!..

— Будет еще больней, Изольда Михайловна, предупреждаю! Артур свое дело знает. Рассказывай!

— Мне нечего рассказывать!.. Я все сказала! А-а-а!..

— Врете, Изольда Михайловна (это голос Городецкого). Мы Георгия знаем. Стрелять в себя он не стал бы.

— Он меня хотел убить, гад развратный! Меня! Чтобы я ему всякие пакости делала! Пустите меня-а!..

— Брешет она, брешет! — откуда-то, видно из угла, бубнил Бизон, потому что его было довольно плохо слышно. — Я отключился, да. Но ненадолго. Я слышал, как кто-то… другой женский голос говорил, мол, спишь, мерзавец, смерти своей не чуешь. А я не спал. Но подняться не мог. Глаза даже не мог открыть. Нажрался, конечно… А потом еще парень какой-то пистолет мой искал, в кладовке. Спрашивал кого-то, мол, сколько я выпил? А вроде бы Изольда отвечала, что водку я почти всю высосал и коньяку полбутылки… один… Это так и было.

— Вот именно: «вроде бы»! — тут же придралась к слову Изольда. — Черти тебя с рогами терзали в бреду, а ты на беззащитную женщину такую вину валишь. Пустите-е-е-е! Помогите, люди-и!.. Не слушайте вы этого дурака безмозглого, вы бы видели, какой он был свиньей, когда напился, я чуть с ума от страха не сошла, когда он пистолетом мне угрожал…

— Это кто: я дурак? Я свинья? — заорал Бизон и тут же раздались глухие удары.

— Ну, пошла писать губерния! — радостно-возбужденно говорил Витек, поглядывая на Игоря ошалелыми глазами. — Теперь ее молотить будут, пока не скажет. И еще таблетки дадут. Тогда она заговорит, как миленькая.

— Может, ей и правда говорить нечего? Чего бабу мучить? — Игорь лихорадочно прикидывал — надо ехать, звать на помощь… Они замучают Изольду, она все расскажет…

Витек снисходительно глянул на него.

— Дыма без огня не бывает, Игореша. Что-то, значит, у них там, в квартире, было. Ни с того ни с сего Бизон не станет лапшу вешать. А баба эта заговорит, куда денется! В прошлый раз… нет, не здесь, на другой даче, такого бугая раскололи! Ух! Медсестра была, чего-то ему вкололи, так он… ха-ха-ха… полчаса по подвалу бегал, за задницу держался. Смеху было!.. А потом ничего, все рассказал. Там что-то с большими деньгами было связано, я не совсем понял… Пойду-ка в дом, может, помочь надо. — Витек облизнулся. — Пошли, Игорек, трахнем ее скопом, шефы в машине еще намекали — мол, Витек, если желаешь, — пожалуйста, мы не будем мешать. Баба еще ничего, не старая.

— Нет… Я лучше покараулю.

— Ну давай, карауль. А я пошел. Завалю ее сейчас…

Витек ушел в дом, а Игорь осторожно, без шума, закрыл за ним тяжелую, обитую железом дверь, просунул в петли попавшийся на глаза тонкий арматурный прут, завернул его в три-четыре оборота. Потом побежал к «Волге», открыл капот, посрывал со свечей провода, сунул их себе в карман. С бешено колотящимся сердцем ввалился в «кадиллак», завел его, рывком снялся с места, быстро набирая скорость, покатил по ярко блестевшей под выглянувшим-таки солнцем накатанной дороге. Услышал вдруг, как позади, с дачи, треснул пистолетный выстрел, за ним второй, третий…

— Стреляй, стреляй! — немного успокаиваясь, обронил Игорь, поглядывая в зеркало заднего вида на быстро удаляющиеся шиферные крыши дач. — Посидите пока. Без чужой помощи вам все равно из дома не выбраться.

Он успел рассмотреть, что дача у Феликса — просто крепость: на окнах — массивные решетки, дверь — как в банковских сейфах, толстая и тяжелая. Броня, а не дверь! А петли — арматурой закручены. Попробуй — открой!

Глава тридцать четвертая

На счастье, крестная и Андрей были дома. Выслушав взволнованный рассказ Игоря, Татьяна схватилась за сердце, а Петушок тут же стал одеваться.

— Едем! — скомандовал он Игорю. — Кажется, моему «Калашникову» пришла пора поработать. Ничего, что у них пистолеты. Против автомата шиш они что сделают. Уложу всех, как щенят.

Татьяна наконец взяла себя в руки.

— Ребята! Андрей! Это же… смерть! Они убьют Изольду, как только ты начнешь стрелять. Надо что-то другое придумать… Давайте, я сейчас же позвоню Вячеславу Егоровичу. Он сотрудник милиции, знает, что делать. И потом, у бандитов на даче может быть и другое оружие! Они всех перестреляют!

— Да вы оставайтесь дома, Татьяна Николаевна, — предложил Петушок, уже надевая куртку. — Зачем вам-то соваться?

— Их пятеро! Что вы сможете сделать с ними, даже и с автоматом?! Вы с ума сошли в такое кидаться, ребята! Андрюша! Игорь!

Петушок взял Татьяну за плечи.

— Татьяна Николаевна, успокойтесь, пожалуйста. Послушайте военного человека. Судя по рассказу Игоря и тем нескольким пистолетным выстрелам, у них — один-единственный «Макаров». Ну, пусть два, если Бизон вооружен. Но они сидят в доме, взаперти, а у меня автомат. И я умею с ним обращаться, уверяю вас! Меня этому делу хорошо обучили.

— Изольду Михайловну надо выручать, нет? — закричал он в следующую минуту. — Вы же сами говорите, что если она заговорит… и они могут не оставить ее в живых!

Татьяна металась по квартире, и сама уже взялась одеваться — дорога была каждая минута!

— Вы одни не справитесь, ребята! Нужно Тягунову сказать, обязательно. Вячеслав Егорович посоветует, поможет… Он же в курсе дела!..

Петушок, уже одетый, собранный и внутренне, озадаченно-сердито смотрел на нее.

— Как в… курсе?! Он что… вы ему рассказали про нас всех?! Тогда мне — прямая дорога в дисбат, Игорьку — в следственный изолятор! Да и вам не поздоровится. Ведь урки уже знают, во всяком случае, добиваются признания от Изольды Михайловны, что в квартире у Бизона кто-то был еще…

— Вячеслав Егорович — порядочный человек, Андрюша! Он ничего такого не сделает… Он нам поможет, я уверена. Нужно ехать к нему. И поговорим по дороге, я вам все объясню. Поехали!

…И в этот раз им повезло: Тягунов был на месте, у себя в кабинете, причем один, никто не мешал их с Татьяной телефонному разговору.

— Слава, здравствуй, это я.

— Здравствуй, моя хорошая. Рад тебя слышать. Что случилось? У тебя такой голос…

— Ты можешь выйти? Вообще, поехать с нами? Мы возле твоего управления. Нужно Изольду выручить, она попала в беду!..

— Кто ЭТО «ВЫ»?

— Ну, я с ребятами моими. Понял? Игорь и Андрей.

— Понятно. Жди. Я скоро. Через пять минут. Ждите меня возле «Гастронома», что слева от университетской площади. Поняла?

— Да.

Минут через шесть-семь, как и обещал, Тягунов сидел в «кадиллаке», и Татьяна сбивчиво, торопясь, все ему рассказала.

Несколько мгновений Тягунов молчал.

— Значит, все они в сборе сейчас там, на даче? — уточнил он больше для самого себя. — Что ж, интересный вариант. Поехали!

— Ты в управлении никому не скажешь, Слава? Их же пятеро!

Вячеслав Егорович покачал склоненной головой.

— Нет, никому ничего не нужно пока говорить. Это для вас… да и для меня теперь тоже может плохо кончиться. Косову, вообще-то, надо было сказать, но его нет на месте… Ладно, поехали. Секретарше я позвонил, сказал, что поехал по делу. Оружие с собой. — Он тронул подмышку, улыбнулся.

— Раз вы все знаете, товарищ майор… — несколько неуверенно начал Петушок. Потом решительно закончил: — «Калашникова» надо взять, пригодится. Не к теще на блины едем.

— Может, и пригодится, — ответил Тягунов. — Во всяком случае, пусть они видят, что у нас автомат. Но я все же попробую договориться с ними. Кровь нам, ребята, ни к чему. И они не дураки переть против автомата. Городецкий и Дерикот, которых Игорь там закрыл, — разумные люди, это не простые боевики. Им есть что терять.

— Есть, — согласилась Татьяна. — Они люди рас-счетливые: сами на Голгофу не полезут.

— Вот и я про то же. — Тягунов поудобнее устроился в шикарном лимузине, оглядывал его с восхищением. — Потому и лишнего шума поднимать не стоит. Попробуем как-нибудь сами.

В считанные минуты «кадиллак» вынес их из центра города на широкую магистральную улицу. Быстро проскочили на окраину Придонска. Мелькнула автозаправочная станция с коротким хвостом легковушек (в холод кому охота стоять за бензином? Да и ездили меньше), серые высокие дома-корпуса больницы, горбатая спина виадука.

— Здесь, Игорек, — сказал Петушок. — Тормозни. И лопату дай. Я скоро.

— Я с тобой, — вылезая из машины, произнес Тягунов таким тоном, что Петушок не нашелся, что ответить, молча подчинился решению оперуполномоченного. По неглубокому в этом месте снегу они пошли к лесу. На чистом снежном фоне их высокие крепкие фигуры выглядели спокойными, уверенными — будто шли эти люди не за смертоносным автоматом, а по маленькому делу или просто прогуляться.

Кусок бетонного полого столба, брошенный здесь, у просеки, сбоку от дороги, Андрей отыскал быстро: хорошо запомнил место. Разгреб лопатой снег, присел на корточки, просунул руку в широкое отверстие — появился на свет длинный тяжелый сверток. Потом появился и сверток поменьше — магазины.

Тягунов внимательно и спокойно наблюдал за действиями Петушка. Сказал ему ровно:

— Вообще, парень, с твоим автоматом проблем будет больше всего. И на хрена ты его брал? Сбежал из армии — это еще как-то понять можно, мне Татьяна Николаевна все рассказала, я знаю. А оружие… Другая статья. М-да.

Петушок разогнулся, стал разворачивать полиэтиленовую пленку. Серьезно, напряженно глянул на Тягунова.

— Обезвредим, вот, банду, товарищ майор, тогда и оружие можно будет сдавать. Надеюсь, зачтется в милиции? Может, мне и срок скостят, а? Я же помогал… Или, если я вас правильно понял, вы мне явку с повинной предлагаете?

— Предлагаю, да.

Петушок застыл на месте. Теперь уже с тревогой смотрел в лицо оперуполномоченного, не зная, как поступить, как может поступить сам Тягунов. Майор имеет все основания задержать его с поличным, при оружии. Выходит, у него уже был план действий и он только ждал случая, момента? Обманул всех, в том числе и Татьяну Николаевну, которая верит ему беспредельно?! Хитер майор, хитер. Всех вокруг пальца обвел! Конечно, сейчас он прикажет сдать автомат, потом велит Игорю поворачивать назад в город… Но как же понять… их с Татьяной Николаевной отношения? Или это все входит в оперативное поведение майора милиции и отношения тут не при чем?

Тягунов выдержал взгляд Петушка, протянул к автомату руку:

— Дай-ка гляну.

Петушок мгновение колебался. Как поступить? Броситься бежать с автоматом? Или все-таки поверить Тягунову? Как доверилась ему Татьяна Николаевна?

— Я ведь давно знаю, Андрей, что ты скрываешься у Морозовой, — сказал Вячеслав Егорович. — Она мне однажды, когда я бблел, рассказала. И про «Калашников» твой знал.

— Про автомат я никому не говорил, даже Татьяне Николаевне.

— А у нас ориентировка на тебя есть… Там и про автомат сказано.

— Значит, вы…

— Значит, я… да, и я вместе с вами нагородил теперь черт знает чего, и меня теперь по голове не погладят. Но вот иногда милиционеры превращаются в преступников, иногда — просто в людей. И я на распутье оказался… Ну да ладно, теперь начатое до конца нужно доводить. Может, проскочим в ушко-то, а? Как думаешь, Андрюха? Нам бы теперь выкрутиться немного…

Петушок озадаченно дернул плечами, а Тягунов взял у него из рук автомат, передернул затвор, спустил курок. «Калашников», надежнейший этот механизм, сработал безотказно.

— Порядок. Поехали. Изольду вашу выручать. Посмотрим там, на месте, что к чему. А стрелять — только в крайнем случае, понял? Когда нас с тобой убивать будут. Если они нормального русского языка не поймут.

Тягунов вернул автомат Петушку, тот облегченно вздохнул, сунул его под куртку, пошел вслед за Вячеславом Егоровичем.

— Я буду говорить с ними, — не оборачиваясь, на ходу, инструктировал Тягунов своего напарника-оруженосца. — А ты будешь поблизости маячить с автоматом, я тебе скажу, где. Кто ты, они не знают. Попробуем надавить психологически. Я скажу, что дом окружен, что ты — один из спецназовцев, предложу сдаться без боя. Ну и все такое прочее. Думаю, они примут разумное решение.

— Ну, а если они откроют огонь, Вячеслав Егорович?

— Ну, и мы малость постреляем, куда деваться-то? — Тягунов обернулся — лицо его было спокойным, по-прежнему деловитым. — Только для них, дураков, это все плохо кончится. Тут в самом деле придется подмогу звать, дачу штурмовать. А не хотелось бы. Не хотелось бы, — повторил он уже у машины, распахивая дверцу «кадиллака». — Иногда и кое-какие милицейские вещи удается полюбовно решить. По обоюдному согласию.

…Еще издали, с конца дачной заснеженной улицы, они увидели, что машины возле дома нет — «Волга» Городецкого, которая не могла, конечно, завестись без ключей и свечных проводов, исчезла. А осторожно приблизившись к даче, они обнаружили, что домик аккуратно закрыт на большой висячий замок, на замке оказалась и калитка.

— Дела-а… — протянул Игорь. — Как будто и не было никакой «Волги» и вообще…

— А где же Изольда? Может, она там, внутри? — волновалась Татьяна, выбираясь из «кадиллака». — Может, они убили ее, да и бросили тут?

— Нет, не думаю, это исключено, — несколько остудил ее Тягунов. — Не совсем же они дураки! Что-нибудь придумали, должны были придумать. Машину можно и на руках укатить. Только куда они ее покатили?.. Так, ребята, вон, дымок из трубы у кого-то идет… двинули туда, спросим!

Из домика с курящейся трубой на крыше вышел на их зов крепенький с виду дедок, внимательно глянул.

— Отец, ты не видел здесь черную «Волгу»? Нам позвонили, что-то с мотором случилось, не могли завести, а их и след простыл.

— А уехали они, — охотно объяснил дедок, приближаясь к сетчатому забору, но не открывая калики и не приглашая войти. — Я поначалу-то как услыхал, что стреляют, выскочил на крыльцо, слухаю. Опять: ба-бах! ба-бах!.. А потом, как и вы, в окно мне махают — открой, дескать, дверь-то! Я открыл. Еле-еле, правда, арматуру-то раскрутил. Да и сюды, домой. Чево мне в эту пальбу встревать? Пожить еще хочется…

— Ну, а потом? Машина как уехала? — спросил Тягунов.

— А они, ить, толкать ее стали. Их же много там было, пятеро, ай шестеро. И баба с ними. Дотолкали вон до бугра, а там как раз Колька-молоковоз с Животинного ехал. Он их, значит, подцепил тросом-то, да и поташшил.

— Значит, женщина с ними была? И толкать машину помогала?

— С ими, с ими!.. Я сначала-то не понял, что к чему, зачем это палят здеся. То ли собак бродячих пристреливают, то ли еще что. Все они и уехали на прицепе-то у Кольки. Он их так поташшил, что токо ветер засвистел!

— Ну ладно, дед, пока. Спасибо, что рассказал.

— А што же отвечать, ежли еще спросють?

— А ничего не отвечай. Сиди и молчи. Печку вон топи, может, греться придем, — сострил Петушок, и дедок мотнул головой — понял.

— А почему же мы не встретились с ними на шоссе? — сам себя спрашивал Тягунов. — По одной же дороге ехали!

— Скорее всего, там, где останавливались, разминулись, — рассуждал Игорь. — Пока сворачивали, пока вы с Андреем «Калашников» откапывали.

— Да, скорей всего, так, — согласился Тягунов. — Ищи их теперь.

— Главное, Изольду не выручили. — Татьяна не находила себе места. — Втянула я ее, Господи, на свою беду! Где теперь искать?

— Таня, возьми себя в руки, — негромко сказал Вячеслав Егорович. — Никуда они не денутся. Они сами, думаю, будут нас искать, это в их интересах. И Изольда жива. Я же говорил: с разумными людьми имеем дело. Им выходить из берегов, светиться, тоже резона нет. Поехали назад, в город. Что-нибудь прояснится.

Глава тридцать пятая

Черная «Волга» Городецкого ждала их у подъезда Татьяниного дома. Сидели в ней только Витек с Артуром, вели себя спокойно, покуривали, а подъехавший «кадиллак» встретили улыбками.

— Вот они! — вырвалось невольно у Игоря.

— Андрей! — скомандовал Тягунов, выхватывая пистолет. Но Петушок и без команды уже был готов: передернул затвор автомата, выставил в окно «кадиллака» ствол «Калашникова».

В «Волге» заметили их агрессивные приготовления, но никаких ответных действий не последовало. Это озадачило Тягунова.

— Кажется, Изольда Михайловна заговорила, — подумал он вслух. — Эти ребята бывали здесь раньше, Таня?

— Нет. Я никогда их здесь не видела. И вообще, не нужно никакой пальбы, мужчины. Я выйду, поговорю с ними.

Игорь остановил «кадиллак» в стороне от «Волги». Машину он поставил боком, так, чтобы Артуру и Витьку хорошо было видно, что в «кадиллаке» — вооруженные люди. Это произвело нужное впечатление. Оба боевика вышли из «Волги», стали рядом с машиной, демонстрируя, что они — без оружия, прибыли на переговоры.

— Сначала я схожу, крестная, узнаю, чего они хотят. — Игорь распахнул дверцу. — Я их знаю, говорить мне с ними удобнее.

— Но только в моем присутствии, — вылез из машины и Тягунов, по-прежнему держа наготове пистолет. — От этих парней всего можно ожидать. Страхуй, Андрей!

Тот выскочил из машины, отбежал чуть в сторону, занял удобную позицию за чьими-то железными гаражами.

Со стороны, в просторном, засыпанном снегом дворе, окруженном разновеликими домами (от громоздкой двенадцатиэтажки до приземистого панельного, в пять этажей), ничего особенного не происходило. К двум стоявшим у черной «Волги» парням, державшим руки в карманах, шли еще два человека — худенький, в куцей кожаной куртке паренек без головного убора и невысокий, средних лет мужчина, в руке которого (если, конечно, приглядеться) блестел пистолет. Но за ними за всеми никто не наблюдал: двор был пуст, лишь в отдалении, у баков с мусором, возилась с метлой пожилая женщина в синем рабочем халате.

Метрах в пяти от Артура и Витька Тягунов с Игорем остановились.

— Привет! — сказал Игорь.

— Здоров, давно не виделись, — усмехнулся Витек и выразительно сплюнул себе под ноги. — Сюрприз ты нам преподнес, нечего сказать. Взял и раскурочил нашу «волжанку».

— Как же вы ее завели?

— А никак. До города нас на буксире дотащили, а в гараже и старые ключи нашлись, и провода. Это не проблема. Ты бы отдал ключи, Игорек. Они тебе ни к чему.

Игорь молча вынул из кармана ключи, собранные на брелке, кинул их Витьку, тот поймал на лету, подбросил на ладони.

— Провода, надо думать, в «кадиллаке»?

— Где женщина? — резко спросил Тягунов. — Что вы с ней сделали? Я майор милиции Тягунов, из уголовного розыска.

— Мы все знаем, майор, можно не представляться. И не психуй. Баба ваша в порядке. Но она, разумеется, всё нашим боссам рассказала. Так что волну не гони, не нужно пугать… Короче, хозяин велел нам переговорить с тобой. Ты тут главный?

— Кто именно послал? Дерикот? Городецкий? Или сам Каменцев-младший? Чего они хотят?

— Ну… — Витек с Артуром переглянулись. — Поговорить с вами со всеми хотят. Люди вы, как выяснилось, серьезные. И наши боссы не из мелких лавочников.

— Знаем.

— Вот они и предлагают сесть за стол переговоров.

— С вашими боссами, а особенно с Бизяевым, будем говорить в следственном изоляторе. Да и с вами тоже.

— Не спеши, майор. Не так все просто. У тебя и твоих людей тоже теперь грехи есть, рыльце, как говорится, в пуху. Да и ты подставился. Мы все знаем, не думай. Иначе бы не приехали. Лучше говорить. Но не с нами, конечно, мы люди маленькие. Боссы у нас люди образованные, умные. У них есть, что вам предложить. И они сказали: везите Морозову и Тягунова на разговор. Чем ваш разговор кончится, я не знаю. Но никто вам не угрожает и двойную игру не ведет. Кровь — ни к чему, так велели сказать. Так что вы зря парня с «Калашниковым» выставили. Если бы мы захотели… Сам понимаешь, майор, у нас и «Калашниковы», и «Макаровы» могут быть, и кое-что потяжелее. Не при милиции будь это сказано. Но и в милиции, как мы теперь понимаем, есть разумные люди, в бутылку не лезут.

Говорил Артур с ленцой, неторопливо, посмеиваясь тонкими нервными губами, — а Витек слушал, кивал крупной, посаженной прямо на плечи головой, обтянутой черной вязаной шапочкой.

— Обнаглели вы, совсем обнаглели, — сказал нейтральное Тягунов и сунул пистолет в карман теплого и легкого «пуховика». — Где ваши боссы?

— Ждут на несколько удаленной от города территории, за накрытым столом. Короче, на базе отдыха гор-молзавода.

— Где это?

— Недалеко, двадцать минут ходу. На Боровском кордоне.

— Понятно.

— Женщина ваша там, — продолжал Артур. — Жива и здорова. Стрелять никто не собирается, имейте это в виду. Так что парню с «Калашниковым» можно дать соответствующую команду. Ему вообще лучше не стрелять — срок прибавят. Имя мы знаем — Андрюха Петушок, десантник-дезертир. Поехали?

— Да, кажется, надо ехать.

— Я ж тебе говорил, майор.

Захлопали дверцы машин. «Волга», а за ней и «кадиллак» вырулили со двора на магистральную улицу, помчались из города, на окружную дорогу. Миновали знакомый пост ГАИ, проскочили путепровод, свернули с широкого шоссе на узкую, в высоких снежных бортах дорогу, проложенную по лесу. Остановились перед опущенным шлагбаумом и будочкой, из которой выскочил суетливый плюгавенький человечек в заношенном заячьем треухе и в наспех накинутой на худые плечи телогрейке. Он торопливо поднял длинную полосатую трубу шлагбаума перед явно известной ему «Волгой», даже вытянулся по-военному. Глянул с вниманием и на «кадиллак». А Татьяна, в свою очередь, успела вслух прочитать зеленую вывеску на выбеленной чистенькой будочке: «Боровской кордон. Щукинское лесничество».

— А, я знаю эту базу, — вспомнил Тягунов. — Еще километра четыре по лесу, на берег Усманки.

Машины попетляли между деревьями и минут через десять остановились у двухэтажного нарядного здания, на кирпичном фронтоне которого белели крупные цифры 1971, а ниже, под козырьком навеса, тускло отсвечивала металлом вывеска:

«БАЗА ОТДЫХА

АКЦИОНЕРНОГО ОБЩЕСТВА «ГОРМОЛЗАВОД».

Заслышав шум моторов, на высокое каменное крыльцо с ажурными перилами и затейливо вырезанным из белого оцинкованного металла козырьком вышли Дерикот с Городецким. Из-за их спин выглядывала какая-то высокая женщина в белом халате и шапочке. Все трое молча смотрели на приехавших.

«Интересно, зачем нас позвали? — думала Татьяна. — Испугались? Похоже. Но внешне спокойные, уверенные в себе. Таких не испугаешь. Что же вы скажете?..»

Молча стоял у «кадиллака» и Тягунов, держал руку в кармане со взведенным пистолетом, посматривал по сторонам. Петушок же демонстративно поднял автомат наизготовку, ждал с другой стороны машины.

Дерикот, усмехнувшись, спустился с крыльца, направляясь к Татьяне, сразу давая понять, что считает ее главным лицом, что намерен именно с ней вести разговор.

— Я думаю, Татьяна Николаевна, вы заочно всех нас уже знаете, так же как и мы вас, — ровно сказал он. — Так же как и ваш друг, а теперь, надеемся, и наш, Вячеслав Егорович. Приветствуем обоих.

— Изольда здесь? — перебила Татьяна.

— Да, здесь. Не волнуйтесь, с ней все в порядке. Она пообедала, приняла душ, поплавала в бассейне. Теперь отдыхает.

— Странно!

— Ничего странного. Все объяснимо. Женщина понервничала, конечно, после… или, вернее, во время серьезного разговора на даче, но потом… скажем прямо, причин у нее для нервничанья не было. Она все рассказала, и все стало на свои места. Теперь вы знаете о нас, а мы — о вас… Позвольте все же официально представить моих друзей: это Ада Константиновна, медсестра, хозяйка в данный момент этого заведения, а это Антон Михайлович…

— Мы знакомы, — сказала Татьяна.

Городецкий сухо кивнул, остался стоять на крыльце, а Ада Константиновна, изобразив приветливую улыбку, спустилась на несколько ступеней, ожидая, как поведут себя гости. Руки никто из них друг другу не подал.

— Проходите, пожалуйста, — пропела медсестра. — Зимой база, в принципе, пустует, так что сейчас кроме нас никого нет. Прошу! Не стесняйтесь! И ведите себя пораскованней, вам никто и ничто не угрожает. На базе не принято стрелять. Здесь встречаются друзья и ведут спокойные доверительные разговоры. Проходите, Татьяна Николаевна. И вы, Вячеслав Егорович. А автоматчику своему… Андреем его зовут, да?., можно дать команду расслабиться.

— Мы знаем, как себя вести, не нужно подсказывать, — хмуро отвечал Тягунов, настороженно оглядывая крыльцо и раскрытую дверь. Они с Татьяной видели, что, действительно, никого больше здесь не было.

Петушок (по знаку Тягунова) стал у дверей, а Татьяна и Вячеслав Егорович вошли в дом. Трудно было даже предположить, что здание, пусть внешне и нарядное, может так поразить внутренним убранством: стены коридора и потолки были отделаны светлыми деревянными панелями, орнаментированными искусно выполненной мозаикой; мягкий свет излучали хрустальные светильники. Все боковые помещения, — ниши, предназначенные для отдыха — с удобными диванами, шахматными столиками, на полу дорогие ковры и ковровые дорожки. Через приоткрытую белую дверь одной из ниш виднелся кафельный борт неболынго бассейна. На вошедших дохнуло теплом, приятным запахом только что приготовленной пищи, уютом и комфортом заботливо содержащегося помещения. Конечно, никто из сопровождающих сейчас Татьяну и Тягунова не стал говорить, что здесь время от времени бывает и старший Каменцев, Вадим Иннокентьевич, и даже глава администрации, Барышников. Но они предпочитают лето. Летом здесь чудесно. Практически заповедное место, река, сосновый бор, тишина! База небольшая, простым смертным дорожка сюда заказана… Начальство, конечно, умеет обеспечить комфорт. Было так при партийных, так, видно, и всегда будет.

— Прошу, сюда, пожалуйста, — на правах хозяйки показывала дорогу Ада Константиновна. Она открыла одну из полированных дверей, и все четверо — Татьяна, Тягунов, Дерикот и Городецкий — оказались в просторном кабинете с мягкой дорогой мебелью; пропустив их, медсестра тихо затворила дверь, оставшись в коридоре.

Из-за низкого, окруженного кожаными креслами стола, приветливо улыбнувшись, застегивая пиджак серого элегантного костюма, поднялся Аркадий Каменцев. Пошел навстречу гостям, внимательно и расположенно глядя в лица приехавших.

— Это Аркадий Вадимович, — представил Дерикот. — Надеюсь, фамилию можно не называть? И так знаете?

— Отчего же, можно и назвать, — по-прежнему улыбался Аркадий. — Каменцев. Я тайны не делаю. Не за тем звали. Хотя, может быть, наши гости видят меня впервые. Я во всяком случае…

— Ну, положим, и лицо, и имя ваше мне известно, — перебил Тягунов. — Хотя бы по долгу службы. Да и вообще, вы в городе человек известный.

— Должен сказать, что и ваше имя мне кое-что говорит, — вежливо отвечал Аркадий. — А сейчас у меня сложилось такое ощущение, что мы хорошо знакомы. Ну, а вы, значит, Татьяна Николаевна? Морозова?

— Да, я Морозова, — суше, чем нужно было бы, ответила Татьяна. — Извините… я прежде всего хотела бы видеть Изольду Михайловну. Где она?

— Пожалуйста, — спокойно проговорил Каменцев. — Ада Константиновна! — не повышая голоса, позвал он, и медсестра тут же появилась в дверях. — Проводите, пожалуйста, Татьяну Николаевну… И вы желаете пойти, Вячеслав Егорович?.. Да-да, конечно, пожалуйста. Я все понимаю… меры предосторожности и все такое прочее. Правильно, но излишне — уверяю вас! Но вы, прошу, не задерживайтесь, мясо стынет! — И он глазами показал на уже сервированный в дальнем углу кабинета такой же низкий, как и у кресел, стол.

Татьяна и Тягунов пошли за медсестрой. Ада Константиновна держалась вполне уверенно, объясняла на ходу:

— Она понервничала там, на даче. Но вела себя прекрасно! Я думаю, парень ваш, Игорь, наговорил лишнего. Ничего дурного с Изольдой Михайловной не делали. Наши мужчины — интеллигентные люди. Говорить человека можно заставить вполне современными, цивилизованными методами, существуют соответствующие препараты. Они вреда организму не наносят. Но язык — увы! — развязывают.

Комната, в которой находилась Изольда, располагалась на втором этаже. Комната — на двоих, две деревянные кровати, две тумбочки, небольшой телевизор, зеленая ковровая дорожка на полу, два кресла возле треугольного журнального столика… Пахло лекарствами.

Изольда сладко и безмятежно. спала на одной из кроватей. Лицо ее было спокойно, почти счастливо. Розовые приоткрытые губы слегка улыбались во сне.

— Странно… почему она среди бела дня спит? — удивилась Татьяна. — Сейчас и четырех еще нет.

— Ну, накупалась, пообедала, легла, — скупо поясняла медсестра. — Ничего страшного, скоро проснется.

— Что значит «скоро»? — уточнил Тягунов.

— Через час. Может, раньше. К тому времени, когда вы переговорите с Аркадием Вадимовичем и… остальными господами, она встанет. Я ее разбужу.

— Будите сейчас, при нас. Мы здесь долго задерживаться не собираемся. Разумеется, заберем ее с собой.

— Хорошо.

Ада Константиновна наклонилась к Изольде, потрепала ее по щеке.

— Изольда Михайловна! Проснитесь! За вами приехали. Слышите? Хватит спать, голубушка! Просыпайтесь!

Изольда открыла мутные красные глаза. Непонимающе смотрела на склонившееся к ней лицо, потом недовольно поморщилась, отвернулась к стене, натянув на голову одеяло.

— Не мешайте, — хрипло пробормотала она. — Я хочу спать.

Медсестра вопросительно глянула на Тягунова.

— Думаю, пусть еще поспит. Я же сказала…

— Разбудите и оденьте ее! — приказала Татьяна. — Вы же явно ее чем-то напоили, она не может проснуться. Дома она в такое время никогда не спит.

— Возможно, возможно, — бесстрастно ответила медсестра. Было непонятно, к чему именно относится это слово. То ли к тому, что они действительно чем-то напоили Изольду, то ли к тому, что она среди дня не ложится отдыхать. Но Татьяна с Тягуновым не стали ничего уточнять.

Они вернулись в кабинет, где их терпеливо ждали Каменцев, Дерикот и Городецкий. Все трое курили, тихо переговаривались. Увидев вошедших, подняли к ним лица, а Аркадий даже пошел навстречу Татьяне, усадил за стол с закусками.

Дерикот разлил по рюмкам спиртное, а Городецкий все время молчал, прятал от Татьяны глаза.

— Ни есть, ни пить мы не будем, — заявил Тягу-нов. — Достаточно с нас и Изольды Михайловны. Давайте говорить о деле.

— Да поговорить-то мы успеем, — Аркадий с сожалением глянул на богато сервированный стол, на котором уже появилось ароматно пахнущее жаркое в глиняных горшочках и какое-то блюдо в закрытой фарфоровой посудине, и великолепные, из свежих овощей (в середине зимы!) салаты.

— Успокойтесь, мы ведем честную игру, — с какой-то даже обидой в голосе начал Дерикот. — Мы почувствовали в вас сильных людей, с которыми можно…

— Феликс, разреши мне, — мягко остановил Дерикота Каменцев. Он пригубил коньяк, пожевал губами. — Мы вас, Татьяна Николаевна, и вас, Вячеслав Егорович, позвали на джентльменский разговор. Нам кажется, что мы теперь все в нем заинтересованы. Во всяком случае, так мы думаем.

— Думайте, — усмехнулся Тягунов, — это ваше право.

— А думаем так потому, — невозмутимо продолжал Аркадий, — что мы могли бы найти общую платформу для дальнейших отношений. И вы, и кое-кто из наших людей… не будем называть поименно… все подошли к критической черте.

— Дальнейшие отношения, Аркадий Вадимович, это я вам обещаю, — снова перебил Тягунов, — будут на строго законной, официальной основе.

Ни на Каменцева, ни на Дерикота с Городецким, вяло жующих сочное мясо, брошенная фраза, казалось, не произвела никакого впечатления.

В беседу вступил Феликс.

— Вячеслав Егорович, дорогой вы мой, — заворковал он ласково. — Закон, если на то пошло, и вас лично, и вашу пассию, то бишь Татьяну Николаевну, тоже по голове не погладит. Вы это как юрист прекрасно понимаете. Потому мы и избрали, на наш взгляд, вполне разумный путь поведения для всех здесь присутствующих. Перечислим ваши, скажем так, неадекватные закону поступки: попытка коллективного убийства Бизяева (участвовали четыре человека, так?); далее — сокрытие этого убийства (он же чудом выжил) должностным лицом, который был в курсе дела, то есть вами, Вячеслав Егорович; убийство Вадима Башметова… а чем вы докажете, что не утопили его?.. Так вот, смерть Башметова и новое сокрытие… Убийство Бородкина (у него раздроблена нижняя челюсть, он уже до гибели был без сознания, это установила экспертиза…)» сожжение трупа. Вы все это знаете, Вячеслав Егорович, но… начальству ничего не докладываете. Ваши отношения с Татьяной Николаевной нам хорошо теперь известны. Изольда Михайловна рассказала.

— Вы ее напоили, заставили говорить то, чего не было! — не выдержала Татьяна.

Дерикот развел руки, застыл на какое-то мгновение в почти театральной позе.

— Татьяна Николаевна, дорогая, что об этом говорить?! При чем тут методы получения информации? Важен результат. Мы его имеем. И, не в пример вам, Изольду Михайловну оставили в живых. Во-первых, она красивая женщина, которая достаточно уже настрадалась в любимой ею Чечне. Во-вторых, она моя сотрудница… Так вот, мы собрались, обсудили ситуацию и поняли, что должны встретиться с вами, поговорить. Всем необходим достойный выход из сложившейся ситуации.

— Вы зря меня пугаете, Феликс Иванович, — заговорил Тягунов. — Да, я несколько запоздал с докладом начальству, но не все еще потеряно, я намерен…

— Вы ничего не скажете, Тягунов, — вполне начальственно заметил Аркадий Каменцев. — Все, о чем вы говорили наедине с Татьяной Николаевной, нам известно. И вы, между прочим, очень правильно, по-человечески поступили! Мы вас понимаем и ценим ваши чувства, относимся к ним с уважением. И не хотим, чтобы вас, двух любящих людей, разлучили на долгие годы. Зачем? Живите! Что поделаешь? Мертвых не вернешь, живым — жить. А виновные в убийстве Алексея Морозова, конечно же, должны были быть наказаны. Кто с этим спорит?

— Они не только ни за что убили мужа, но и машину украли. А как они надругались над трупом?! — Татьяна задохнулась от переполнившего ее гнева. — И прощать этого вашего бандюгу я не собираюсь. Никогда! Жаль, что он остался на этот раз в живых, очень жаль!

— Да и нам с такими бандитами не по пути, Татьяна Николаевна, — покачал головой Каменцев. — Мы — честные бизнесмены, нам такой позорный преступный шаг ни к чему. Но проблемы больше нет. Бизяев умер.

— Как… умер?! Когда?! Он же утром был на даче, издевался над Изольдой! — Татьяна с Тягуновым переглянулись.

Каменцев спокойно попыхивал сигаретой.

— Да, все это так. Но по пути сюда, на базу отдыха, умер от сердечного приступа. Ада Константиновна делала все возможное, но… увы, медицина оказалась бессильной.

Лица у Тягунова и Татьяны вытянулись — вот это новость!

— А… где труп? — поинтересовался Вячеслав Егорович.

— Здесь, в подвале. Будете смотреть?.. Ада Константиновна!.. Проводите, пожалуйста, к Бизяеву.

Медсестра тотчас, как и в прошлый раз, появилась на пороге.

— А кто констатировал смерть? Кто вызывал «скорую», милицию? — спрашивал Тягунов.

— Вызовем, констатируем, запротоколируем, — Дерикот наливал в высокий стакан пиво из яркой импортной банки. — Проблем не будет, Вячеслав Егорович. Все законно, все естественно. С утра был человек, да. Ел, пил, с Изольдой Михайловной беседовал. А потом вдруг — раз! И умер. Теперь лежит… Бизяев был человеком, Татьяна Николаевна, смерти которого вы желали. Но радости на вашем лице я не вижу. Может, и не надо радоваться смерти человека, да… Но Всевышний услышал ваши молитвы. К тому же у Би-зяева — ни родных, ни тех, кто стал бы его теперь усиленно искать. Так уж вышло — один как перст. Одни резиновые герлы — его наследницы. Ну ладно, идите, гляньте, если не верите. М-да, от сердечного приступа никто из нас, господа, не застрахован. Идешь-идешь и вдруг… И не такие люди о-очень быстро в мир иной переселялись.

Ада Константиновна все с тем же невозмутимым видом цокала каблуками высоких черных туфель впереди Татьяны и Тягунова в подвал. Открывая тяжелую железную дверь, жестом предложила им пройти, но Тягунов точно повторил ее жест, и медсестра, едва заметно улыбнувшись, вошла первая.

— С вами ведут честный разговор, Вячеслав Егорович, — не оборачиваясь, бросила она. — Бизяев умер. Для всех это удобно…

— Странно как-то умер…

— На все Божья воля… что теперь говорить!

Бизон лежал на деревянном топчане в мрачной бетонной каморке. Тело его уже остыло, лицо исказила гримаса предсмертной боли. Татьяна смотрела на поверженного врага, не испытывая никаких чувств. А ведь она действительно остро желала смерти этому человеку, давала себе слово найти и убить его. И вот лежит бездыханный, никому не нужный, с белым и чужим лицом.

— Пошли отсюда, Слава. Мне дурно.

Они вернулись в кабинет, сидели хмурые.

— Ну вот, Татьяна Николаевна, — продолжил Аркадий. — Бизяев наказан собственной смертью… Мы знаем, что вы понесли не только моральный, но и материальный урон. Мы здесь посовещались и решили, что будет справедливо, если наследницей имущества Бизяева станете вы. Вы имеете полное право. Бизяев сделал вас несчастной. У него остались «мерседес», квартира, денежные сбережения. Справедливость требует от нас, ваших новых друзей, компенсировать ваши потери. Все теперь принадлежит вам, Татьяна Николаевна. Об оформлении и передаче имущества мы позаботимся. Полагаю, вам удобнее получить деньги. Сможете начать новую жизнь, забыть о прошлом. Возможно, займетесь каким-нибудь бизнесом, в этом мы тоже поможем. Если хотите, восстановим вас на работе. Сами понимаете, есть кое-какие связи в администрации области.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Татьяна.

— Ну… вас же уволили по сокращению штатов, так? — многозначительно улыбнулся Каменцев. — Скажем прямо, насколько я слышал, причиной послужило ваше участие в коммунистическом митинге. И согласитесь, в этом есть логика. Завод, его продукция, пусть и военного характера, вас кормил, а вы пошли с каким-то жалким плакатиком на площадь имени товарища Ленина… А как конструктора вас ценили и ценят. И ваши разработки руководством, как правило, принимались… Так вот, Татьяна Николаевна, мы предлагаем вам вернуться в конструкторское бюро на должность начальника КБ.

— А Глухова куда?

— А что у вас о нем голова болит? — вопросом на вопрос ответил Каменцев. — Глухов может на повышение пойти, в заместители директора. Это не ваши проблемы. Вы гранатометы хорошие делайте, «Грады» Родине нужны. И за другое, более эффективное оружие вашему КБ придется браться… я наслышан.

Они предлагают мне награбленное Бизоном и новую работу взамен всего того, что я потеряла, — думала Татьяна, не слушая дальнейшие рассуждения Аркадия Каменцева, и сердце ее билось в гневе у самого горла. — Мерзавцы! Вместо Ванечки и Алексея — чужое «добро» и чужую должность на заводе. Впрочем, должности-то как раз она, может быть, и заслуживает, потому что именно она была в КБ ведущим инженером по всем новинкам специзделий, именно от нее Глухов черпал идеи, которые потом выдавал за свои… Но как быть с Бизяевым? С тем, что предлагает Каменцев? В конце концов она вправе получить если не такие же «Жигули», которые они с Алексеем (царство ему небесное!) потеряли, то хотя бы компенсацию. Ведь они много лет копили на машину, откладывая по рублику, часто отказывая во многом, отрывая и от маленького тогда Ванечки. Всем так хотелось машину!.. А теперь… Ну ладно, откажется она от своего. Какой в этом смысл? Даже суды присуждают выплачивать пострадавшим материальную компенсацию за понесенный ущерб. А в ее ситуации кто станет платить? Все три преступника мертвы. Неизвестно еще, как поведет себя суд, сколько может возникнуть-объявиться претендентов на имущество Бизяева, если дело будет предано гласности. И сколько появится «пострадавших»?! Разбирательство может длиться месяцами. Здесь ей предлагают логически разумный вариант. Закон, конечно, все повернет по-своему. Что она выиграет, никому не известно. Может, и ничего. И обвинять некого. На что надеяться?

В любом случае, она не может, не имеет права что-то решать одна. Нужно спросить мнение Вячеслава… Славы. Он мужчина, который протянул ей руку помощи. Нужно знать его мнение. Но, разумеется, не здесь она будет спрашивать его. Дома.

— Мы подумаем, — Татьяна поднялась. — Нам пора ехать.

Поднялись и хозяева. Больше никто ничего не говорил. Все было ясно и все сказано.

Так, молчком, пять человек вышли на крыльцо. На лес опустился уже ранний зимний вечер, синие сумерки, как чернилами, залили все пространство между стволами могучих сосен, лишь небо отличалось по цвету: в нем было больше серого, ночного.

— Мы вас просим — подумайте хорошенько, Татьяна Николаевна. И вы, Вячеслав Егорович. Своих друзей мы умеем благодарить. От вашего решения зависит все. И мы все. Все пятеро. Вы же это понимаете!

— И ребята тоже, не мы одни, — сказала Татьяна.

— Ну, ребята… — Каменцев сделал жест рукой, который можно было бы расценить как «не стоит сейчас об этом говорить…»

Тягунов сурово молчал, никак, казалось, не реагировал на разговор Татьяны с Каменцевым. И его молчание тревожило Татьяну. Она вправе была предположить, что он, вернувшись в город, в управление, тотчас отправится к начальству и доложит обо всем. Его-то, конечно, накажут меньше всех.

— Отвезешь Татьяну Николаевну и… ее друзей, поставишь машину в гараж, — распорядился Дерикот, не спускаясь с крыльца и почти не глядя на Игоря. — Завтра в половине девятого приедешь за мной, навестим Люмарскую.

Татьяна и «ее друзья» уселись в «кадиллак». С крыльца им не махали и даже не улыбались. В принципе, лесные «небожители» могли устроить на обратной дороге все, что угодно. Вечереет, плохая видимость, внезапный налет, автоматные очереди… — Татьяна зябко повела плечами, прижалась к Тягунову, вполголоса сказала ему о своих мыслях.

— Нет, ничего не случится, — успокоил он. — Они дали тебе, в первую очередь, а вообще-то всем нам, шанс. И, между прочим, на него надеются. Логика в этом есть. Им нужны помощники, единомышленники. К тому же они уверены в будущем. Считают, что их время пришло окончательно и бесповоротно.

— Слава, что ты решил? — прямо спросила Татьяна.

— Я думаю, Таня. Дай время, — попросил он.

Ехали осторожно, при свете фар. Лес был пуст. Тихо посапывала на заднем сидении Изольда, привалившись к плечу Андрея Петушка. Беспрепятственно поднял на выезде свою полосатую трубу-шлагбаум лесной служитель в заячьем треухе, внимательно посмотрел на пассажиров «кадиллака», сунул потом в карман переговорное устройство-рацию. «Кадиллак», шурша колесами, вынес их на шоссе. Здесь они почувствовали себя увереннее…

А на базе отдыха, в теплом уютном кабинете, шел напряженный и откровенный разговор.

Ада Константиновна, откинувшись в кресле и держа длинными пальцами сигарету, уронила:

— Нужно было мне эту парочку завалить там же, рядом с Бизоном, — она тронула другой рукой лежащий у нее в кармане халата «браунинг». — Спали бы сегодня спокойно.

— Глупости, — возразил Дерикот. — Эти дела так не делаются. Парень с автоматом никого бы из нас в живых не оставил. Подождем немного, посмотрим. Мне кажется, Тягунов не побежит к своим начальникам. Любовь… хе-хе! — спутала беднягу по рукам и ногам. К тому же, мы предложили его избраннице довольно жирный кусок. Умный человек от него бы не отказался. Да и на заводе она нужна, так я понял, Аркадий?

— Нужна, да, — кивнул Каменцев. — Баба с головой. Ее Глухов очень хвалил. Если бы она с дурацким этим плакатом на митинг не вылезла, никто бы ее и не тронул. И вообще, таким кадрам, как Морозова, от своих коллективистских убеждений надо сразу и навсегда отказываться. Политика — не дело одаренных инженеров и ученых. Пусть сидят в кабинетах, решают конкретные задачи. А мы сами… сами!

— И все же… может, зря ты их отпустил, Аркадий? — спросил Дерикот. — Разговоры, это, конечно, хорошо, а душа не на месте. Жили-были не тужили, а теперь… Грянут, чего доброго, сегодня ночью — с обыском да арестами…

— А ты не ночуй дома, — хмыкнул Каменцев. — Раз боишься. Напроситесь снова в гости к этой… как ее?.. Анне Никитичне, да. И актерок снова позовите…

— Скажешь тоже, — поморщился Дерикот. — Только-только из дерьма вылезли, хорошо, что все так кончилось. Как думаешь, Антон? Что-то ты все молчишь, молчишь? Может, правда, двинем еще разок к Анне Никитичне?

— Давай лучше выпьем, — Городецкий разлил по рюмкам коньяк. — И подождем несколько дней. Мне тоже кажется, что говорили мы с разумными людьми. Они сами по уши в дерьме. Чего же об этом звонить?

Все выпили; разговор пошел веселее. Каменцев велел Витьку с Артуром погрузить тело Бизона в «Волгу» и отвезти в город, в морг. Сказать, мол, нашли человека на дороге, мертвого…

«Бежать надо из России, как можно скорее бежать! — размышлял Городецкий, по-прежнему делая вид, что ему интересно за столом, что он внимательно слушает разглагольствования Дерикота и едкие, но умные замечания-вставки Аркадия. — Как волка со всех сторон флажками обкладывают. В «Мечте» — акционеры наступают (странно, что Морозова ни слова не сказала о своих акциях, да и об этой актерке, которая покончила с собой… хотя не до этого, конечно, было). Дорош покоя не дает. Лукашин, сука, крепко заложил. Каменцев с Дерикотом зачем-то возню с милиционером и его бабой затеяли… У него, вон, на морде было написано: «Я мент, и им останусь. И сидеть вам всем…» М-да. Никаких вызовов из Германии ждать нечего. Нужно сказать Оксане, пусть собирается. Надоело все. И эти мерзкие уголовные рожи, что сейчас за столом, и постоянное нервное напряжение, и двойная, тройная жизнь! К черту все. К черту! Надо ехать».

Городецкий, как, впрочем, и все остальные, не исключая Аду Константиновну, напились в этот вечер до чертиков.

Глава тридцать шестая

Саня Зайцев, Яна и Катя почти час уже сидели в фойе театра в глубоких мягких креслах, курили, разговаривали. За широкими двойными витражами фойе шел снег, пробегали редкие прохожие, беззвучно катили автомобили. ТЮЗ стоял на одной из тихих улиц, движения транспорта здесь почти не было, шум большой магистральной улицы не доносился. Гасли и иные звуки шумной и бурной жизни большого города, разбиваясь о стекла витражей. Все, что происходило по ту сторону, казалось отсюда, из фойе, чем-то нереальным, потусторонним, другой жизнью. Во всяком случае, эту оторванность молодые актеры невольно чувствовали. В театре всегда теперь было тихо, страсти кипели только на сцене, во время спектаклей да репетиций, а в остальное время и артисты старались говорить и двигаться негромко, и технический персонал особого шума не поднимал.

Неестественная эта тишина поселилась в ТЮЗе после смерти Марийки Полозовой. Ее добровольный уход из жизни произвел на коллектив театра глубокое и гнетущее впечатление. Конечно, не все понимали смысл ее протеста. Иные в душе поддерживали его, но сказать об этом вслух, осудить Захарьяна — Боже упаси! Это значит, завтра же остаться без работы, на улице. А куда идти артисту в провинциальном городе? Тут театров — раз-два и обчелся. Главные режиссеры, разумеется, знакомы и дружны между собой. Любому дадут соответствующую характеристику, ходи потом, доказывай, что ты не скандалист, не склочница, не стукач или не «голубой»…

Тяжко живется артисту, особенно молодому. Маленькая зарплата, произвол-беспредел режиссеров, зависимость от всего и всех. «Рынок», «демократия», вседозволенность, политическая неопределенность и экономическая нестабильность общества, холодная и полуголодная зима, душевный дискомфорт на фоне сценического благополучия и веселья, тоска.

Продолжалась война в Чечне, шли бесконечные разговоры на эту тему, по телевизору передавали жуткие репортажи, на лицах горожан, редких зрителей ТЮЗа, жила тревога, в глазах — растерянность и печаль. Придонск не так уж и далеко от Кавказа — каких-то полторы тысячи километров, но расстояния в наше время еще больше сокращаются: журналисты, падкие до кровавых сенсаций, через средства массовой информации, в текущих и специальных новостях, смакуя подробности, показывают изуродованные, замерзшие трупы российских солдат на улицах Грозного, кровавые операционные столы, обрубки рук и ног, обглоданные собаками скелеты людей, холодильники-рефрижераторы с десятками мерзлых молодых тел, чьи-то полные ужаса глаза, кричащие в немом и безнадежном крике рты, отчаяние и безысходность, непоправимое горе, смерть, разруху, уничтоженный город, пепелища селений, могилы, кресты… А все перемежалось бодрыми заверениями военачальников, мол, победа над чеченскими бандформированиями вот-вот завершится, как только Грозный будет взят в кольцо (уже и уголовное дело в отношении Дудаева возбуждено), обещаниями сторонников мятежного генерала продолжать борьбу за свободу и независимость Чечни до конца, до последнего чеченца, и бесстрастно-деловыми посулами бородатых и заметно картавых комментаторов все честно и вовремя рассказывать «дорогим телезрителям» — интересное и важное: а рассказывать будет что — ведь это надолго…

Серый зимний день за стеклами витражей театра, серый давящий душу полумрак в фойе, скучные бледные лица молодых актеров, тихие голоса…

— Вчера в нашем доме парня хоронили, — сказала Яна. — Мы с ним учились в школе, я его знала. Он, кажется, девятнадцатый из нашего города. Я уже счет потеряла.

— Да, девятнадцатый, — подтвердила Катя. — И раненых почти шестьдесят человек. Ужас! У меня, ребята, двоюродный брат там, в Чечне. Он в Псковском полку служит, десантник. У них большие потери.

— Больше всего парней из Самарского полегли да из Майкопской бригады. — Зайцев затушил сигарету, мял ее в пальцах, и крошки табака сыпались на паркетный, плохо натертый и оттого тусклый пол. — В предновогоднюю ночь, при штурме Дворца Дудаева, их сотни там остались. Ивановских много, волгоградских да и из нашего города — девятнадцать… Не все, правда, в одно время, но все же. Ровесники наши.

Актеры помолчали.

— А помните, девушки, на похоронах Марийки женщина одна была? Татьяна Николаевна, — спросил Саня.

— Да что-то смутно припоминаю… — Катя наморщила лоб.

И Яна пожала плечами:

— В синем пуховике, что ли? Красивая такая, но уже седина у нее… Всё с матерью Марийки разговаривала? Она?

— У нее тоже сын в Чечне погиб. В декабре еще хоронили. Один из первых, из девятнадцати…

— Саня, а откуда ты эту женщину знаешь? — поинтересовалась Катя.

— Они с Марийкой были знакомы. Даже более, женщина эта названой крестной матерью Марийки стала. Помогла ей, приняла участие, морально поддержала. Когда с Марийкой это случилось, ну, там, у Анны Никитичны, мы-то в кусты все полезли, а Татьяна Николаевна — они случайно познакомились — к ней как мать отнеслась, пошла в этот гадюшник, шерстила там и Анну Никитичну, и наших спонсоров. Мне Марийка потом кое-что рассказывала. Да, если 6 я не струсил, загремел бы наш Захарьян…

— Твари мы, — согласилась Яна. — Это мы Марийку угробили. А со временем и с нами то же самое сделают. Я это не сразу, но поняла. Если вот так, поодиночке, жить будем, если друг за друга не встанем. Нас Михаил Анатольевич всех через шалаш пропустит. Или что-нибудь в этом роде. Что-нибудь новое придумает, какой-нибудь новый оригинальный сюжетец раскопает из отечественной или зарубежной классики. Вон, «Декамерон», бери и ставь. Бесконечные и забавные траханья. Маленькие эротично-сексуальные спектакли для школьников и всех желающих. Отбоя от зрителей не будет… Ребята, мы с ума сошли! Все! Без исключения!.. Саня, как ты мог тогда, ну в шалаше… Что ты вытворял! Фу!

Зайцев молчал, повесив голову.

— Правда, тебе заплатили? — приступила с расспросами и Катя.

— Правда. — Зайцев не смел все же поднять глаза. — Подонок я, девчонки, подонок! Самый настоящий. И трус, к тому же. Я же мог Марийке помочь… вообще, не участвовать в этом грязном шоу. И потом… как-то хотя бы ее имя обелить. Мне Татьяна Николаевна звонила, очень просила. А я… Но что де-лать-то, девчонки? Разве можно так жить?!

— Если мы пойдем в свидетели, Саня, то Захарьян нас в порошок сотрет, ты же знаешь! — В глазах Кати поселился настоящий ужас. Ей в самом деле было страшно даже представить, что вот она, такая послушная и безотказная на репетициях и в спектаклях, вообще, в жизни, вдруг пойдет против самого Захарьяна!

— Ребята, я же больше ничего не умею! — жалобно прибавила она. — Ни-че-го-шеньки! Я только умею играть на сцене, изображать других людей. Что мне потом — пирожками торговать?

— Если мы трое пойдем к прокурору, да еще с другими ребятами поговорить… — начал рассуждать Зайцев, и лицо его заметно оживилось, в глазах зажглась надежда.

— Да, конечно, поодиночке не нужно ходить, Саня, ты прав, — загорелась и Яна. — Коллектив — это сила! А мы все знаем и будем говорить правду.

— …как мы с тобой у Анны Никитичны на ковре с голыми мужиками кувыркались, — ехидно, почти неслышно, проговорила Катя и закрыла лицо руками, вспомнив сейчас же, что действительно было на этом ковре!

— Если они будут об этом говорить, то и нам молчать не нужно, — решительность Яны была вполне искренней. — Лучше один раз отмыться, чем всю жизнь в грязи ходить.

Яна, большая и сильная телом, с твердо сжатыми губами, слушала, что говорил Зайцев, соглашалась с ним без слов. Кивком головы, жестом, всем видом давала понять, что уже не отступит. То и дело поглядывала с осуждением на Катю, которая от волнения и переживаний покраснела до корней волос, похлопывала себя по горящим щекам, мучилась — как, все-таки, быть? Такой риск! Сам Михаил Анатольевич! Бог ты мой, помоги!

— Вы как хотите, девчонки, а я пойду к прокурору, — спокойно, выношенно и оттого убежденно заявил Зайцев. — Я не хочу больше чувствовать себя подонком, мразью, делать вид, что ничего не случилось, что я ничего не понимаю. Всё я знаю и всё прекрасно понимаю! Я — не манкурт. И не хочу им быть. Чему же я других учу?!

Яна глянула на опустившую плечи Катю, кивнула:

— Саня, мы с тобой тоже пойдем к прокурору. Так, Катерина?

— Да, так, — тихо, почти беззвучно ответила та. — Конечно, ребята, нужно идти.

— Только перед тем, как идти в прокуратуру, давайте сходим к той женщине, к Татьяне Николаевне, — предложил Зайцев. — Она взрослый, опытный человек. А в таких делах надо бы посоветоваться.

Катя вскочила, тряхнула волосами, взволнованно произнесла:

— Ой, ребята! Такую мы кашу заварим!.. Представить страшно. Мы погибнем!

— Ты сама себя поменьше пугай, — резонно посоветовала Яна и обняла подружку за плечи. — По-ги-и-бнем! Как бы не так. Держись потверже, люди чувствуют настрой и позицию другого человек и, кстати, уважают это. Вот. А прокуроров чего бояться? Скажем, что было в театре, на премьере «Тайной любви молодого барина»…

— Ну, тогда поехали к Татьяне Николаевне! — обрадованно вскочил и Зайцев. — Она недалеко живет, я помню адрес.

— Поехали! — в один голос подхватили и Яна с Катей.

До начала спектакля было еще более четырех часов, роли свои в «Острове сокровищ» они знали прекрасно, переживать было не из-за чего… Личное время актеры имеют право использовать на свое усмотрение.

А «Тайная любовь молодого барина», спектакль, о котором актеры только что упомянули, в ТЮЗе пока не шел. Нет, Захарьян не испугался и от спектакля отказываться не собирался. Спонсоры настаивали (да и дирекция театра тоже), чтобы «Тайная любовь…» снова была на сцене. Пусть и с другой актрисой. Надо было порепетировать (Михаил Анатольевич пока что не сказал, кто будет играть Аленку), успокоить общественность.

В афише против названия спектакля появилась приписка: «Будет объявлен особо».

«Кадиллак» стоял у подъезда Татьяниного дома. Изольду, так толком и не проснувшуюся, уложили в постель, закрыли дверь в спальню. Татьяна, Тягунов, Андрей и Игорь сидели в большой комнате за голым столом, размышляли. Говорили прямо, без всяких дипломатических вывертов и ухищрений — в этот вечер (все понимали) решалось многое, вещи назывались своими именами.

— Таня! — сказал Тягунов. — Решай. От Изольды и ребят у нас нет тайн. Они всё знают. И они наши помощники. Я свое решение приму в зависимости от твоего. Но, конечно, тоже подумаю, как выйти из этой ситуации.

Татьяна тяжко вздохнула.

— Конечно, я хочу вернуть то, что потеряла. Мне жить не на что. И в этом смысле я предложение Ка-менцева принимаю. Пусть они вернут то, что у нас с Алексеем отняли… Хотя, господи, что я говорю?! Как можно вернуть жизнь?!

Она умолкла, стараясь успокоиться.

— А предложение Аркадия Каменцева о работе? — спросил Тягунов.

— Нет. Тысячу раз нет! — Она решительно затрясла головой. — В военное КБ я не вернусь. Делать оружие, из которого убивают наших детей!.. Бог и так наказал меня, мать, за это. Я почти двадцать лет проработала в конструкторском бюро, всё изощрялась в своих технических новшествах, мы плодили все эти «мухи» и тяжелые гранатометы, реактивные снаряды, минометы… Если бы я знала!.. Мы должны думать о том, как продлить жизнь, а не о том, как оборвать ее в самом начале!

— Таня, все ты правильно говоришь. Жизнь, тем более молодую, нужно отстаивать. Но вернись, пожалуйста, на землю. Мы все, кто присутствует, преступили закон. И самое время подумать о собственной судьбе. Я, например, никого из вас — да и себя тоже — не хотел бы видеть за решеткой. А возможность такая у нас есть.

— Слава, ну как ты не понимаешь? Нужно заставить правительство прекратить бойню в Чечне, нужно изменить внутреннюю политику…

— Да я все понимаю, Таня! — Тягунов опустил глаза, чтобы в них не увидели отчаяние: — Ну чего сейчас говорить о государственных проблемах, когда надо решать вполне конкретные! Что за абстрактная женская логика?! Но еще раз говорю: вернись на землю. Нам всем нужно найти какой-то выход. Так просто мы от мафии не уйдем. И мы должны решить: как поступим дальше.

— Надо было и тех мерзавцев, остальных, положить на их даче, да и все дела, — мрачно бросил Петушок. — Они же все равно не оставят вас в покое. Мне-то проще, я уеду, а вы тут остаетесь, с ними жить будете в одном городе…

— Ну, насчет «положить»… — Тягунов скривил рот. — Завтра этих мерзавцев станет в два раза больше» только и всего. Конечно, Татьяна Николаевна права: людей этих подняло время, экономическая ситуация и политика правительства. Но сейчас мы ничего не сможем изменить, ничего!.. В общем так, друзья, я принимаю следующее решение: я должен очень осторожно посоветоваться со своим непосредственным начальником, Косовым. Может, в две головы придумаем что-нибудь путное. Я ему доверяю. Он не продаст.

— Я попрошу Каменцева о работе для себя и Изольды, — сказала Татьяна. — И о компенсации за машину. И о том, чтобы они не трогали Игоря. А люди, которые убили Алексея… Бог им теперь судья, они все мертвы.

— Ну, а мне пора… — спокойно произнес Петушок, хотя все увидели, чего ему это стоило. — Надо, видно, к матери ехать… В полку объявляться? Какой смысл?! Дезертир он и есть дезертир. Трус, одним словом. Теперь этот крест буду нести. Куда денешься? А лучше бы, наверное, как ваш Ванечка, Татьяна Николаевна. Убили — и слава, и почет. И по телевизору, вон, показывают. В газетке бы написали…

— Да что ты говоришь, Андрей?! — возмутилась Татьяна. — Почему?

— А потому! — вышел из себя и Петушок. — Я хотел вам помочь с этими мерзавцами до конца расквитаться, всю эту вашу мафию под корень извести! А вы… «попрошу Каменцева о работе…», «компенсацию за машину»… Да это жулье просто давить надо и все! Уничтожать! Они же вас раздавили, на колени поставили! А вы…

— Андрей, остановись! — резко произнес Тягу-нов. — С твоим максимализмом мы знаешь куда заедем? И так уже заехали… «Умный гору обойдет» — слышал такую пословицу? Вот и нам нужно гору обойти. Я не знаю, что получится. Не знаю. Но я хочу, чтобы мы и живы остались, и потом — понимаешь, потом, позже! — что-нибудь сумели изменить. А перестрелять этих да в тюрьму сесть, под «вышку» попасть — ума много не надо. Успокойся и давай подумаем как нам…

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Тягунов с опаской приблизился к двери, глянул в глазок. «Какие-то молодые люди», — сообщил он Татьяне. Она припала к глазку.

— Да это же ребята из ТЮЗа! — обрадовалась и распахнула дверь. — Проходите, молодежь, в самый раз, к чаю!.. Андрюша, ставь-ка чайник!

— Спасибо, Татьяна Николаевна, какой чай! — запротестовал Зайцев. — Мы по делу… Мы… о Марийке хотели поговорить.

— И что же? И поговорим за чашкой чая. Раздевайтесь. Все свои, стесняться особенно некого…

— Чаевничать особенно некогда…

— Ничего-ничего, успеете. В крайнем случае Игорь вас отвезет. Машина под окном. Девушки, вот тапочки, пожалуйста!.. Я вас и по именам, кажется, помню. Яна и Катя?

— У вас отличная память, Татьяна Николаевна! — восхитилась Яна. — Вы же видели нас один раз, на поминках Марийки.

— Видела — один раз, а слышала много. Мне Марийка и рассказывала… Проходите, проходите.

Расположились за столом, который Андрей с Вячеславом Егоровичем раздвинули и выдвинули на середину комнаты.

Разбуженная громкими голосами, проснулась наконец и Изольда, вышла из спальни несколько смущенная, заспанная.

— Ох, сколько гостей! — удивилась она. — Здравствуйте! Прошу меня извинить…

Через несколько минут чай был готов. Стол накрыт, чай разливали в яркие чашки, весело звенели ложечки о блюдца, на широком блюде в центре стола возвышалась горка сухариков и домашнего печенья, которое накануне успела приготовить Изольда.

— Ну вот, все в сборе. Моя новая и большая семья! — шутливо, но с затаенной какой-то мыслью начала Татьяна. — Можно открывать заседание комитета сопротивления. Кто первый?

Шутку восприняли достаточно серьезно. Разговор за столом пошел суровый и прямой. Саня Зайцев сообщил о решении идти в прокуратуру. Катя с Яной молча и одобрительно кивали.

У Татьяны даже слезы на глаза навернулись.

— Спасибо огромное, ребята. Душа Марийки все равно об этом узнает. И похвалит вас, попомните мои слова. Добрые дела добром и оборачиваются. И на сердце у вас будет спокойно. Молодцы! И я с вами пойду, если нужно. Мне Марийка тоже ведь кое-что рассказывала.

— Сначала сами сходим, Татьяна Николаевна. Сами. — Яна сидела напротив Татьяны, смотрела на нее влюбленными глазами. — А потом уже и вы, если будет нужда.

— Как же не будет?! — живо возразила Татьяна. — Городецкий при мне и при Андрюше миллионы свои поганые Марийке привозил. Мы его на главпочтамте ждали. А это ведь кое-что значит для следствия, а, Вячеслав Егорович?

— Еще бы! — отозвался Тягунов.

— Ну вот. А Марийка мне теперь не просто бывшая знакомая, которую я случайно в скверике встретила. Она мне как дочка стала. Смелее, ребята, прошу вас. Не бойтесь. За свои человеческие и гражданские права нужно бороться. Иначе подомнут окончательно, в быдло нас всех превратят. О Марийке нужно всю правду сказать. Чтобы весь город знал.

— Да и мы хотим, чтобы о Марийке хорошо говорили, — сказала Катя. — Она была нашей лучшей актрисой, теперь все это знают. И зрители, и критики, и мы, актеры, поняли, кого потеряли. А Захарьян всем, кто приходит в театр, одно и то же твердит: «С Полозовой произошел несчастный случай…»

— Я сама видела, как она за рубильник взялась, — вступила в разговор и Яна. — Какой там несчастный случай! Она не хотела перед детьми раздеваться, говорила об этом Михаилу Анатольевичу, а я рядом стояла, слышала все.

— А как мне быть, Вячеслав Егорович? — спросил Саня. — Мне перед прокурором района неудобно… Сначала одно говорил, потом отказался от показаний…

— Ничего страшного. Он человек умный, поймет. Скажи, как было. Но… чтобы признаться требуется мужество. — Тягунов смотрел на парня жесткими, немигающими глазами.

— Все сомнения позади, Вячеслав Егорович. Скажу, как было. Не хочу быть, извините за выражение, сволочью перед памятью Марийки. Ее вынудили покончить с собой, подтолкнули к этому шагу Городецкий со своим дружком-миллионером и с нашим главрежем. А я им помогал… Вы когда-нибудь слышали про этих людей, Татьяна Николаевна? Городецкий довольно известный в нашем городе человек. Он и в «Мечте» президент, и критические статейки пописывает.

— Слышала, как же! — усмехнулась Татьяна, переглянувшись с Тягуновым. — В «Мечте» я акционер, а статейки Городецкого, честно говоря, не читала. Старалась о театре иметь свое мнение. Пусть и не профессиональное. Ходила, вот, к вам в ТЮЗ, с Ванечкой, когда он школьником был. Марийку видели… да-а.

Она вздохнула. И все за столом примолкли. Что готовил им всем завтрашний день?

Никто этого не знал.

Но дружное чаепитие продолжалось…

Глава тридцать седьмая

Паша Сайкин тем временем вел свое расследование. Это было служебным нарушением, но у него созрели убедительные доводы. Во-первых, он нигде официально не заявлял, что будет работать один, без Тягунова. Тягунов дает конкретные задания, и он, Сайкин, их выполняет. Во-вторых, инициатива в сыске всегда приветствовалась. А победителей, как известно, не судят. В-третьих, почему бы ему, Паше, не выдвинуть, собственную версию преступления (убийство Алексея Морозова, а затем и Сергея Бородкина) и не расследовать ее?.. Конечно, он никому и ни при каких обстоятельствах не скажет, что решил проверить старшего по званию, руководителя группы. Но если окажется, что Тягунов работал недобросовестно, а тем более оказался заодно с преступниками…

Уняв приятную дрожь в коленях, Паша снова сел за стол, написал на листке план действий:

1. Побывать в ГАИ.

2. Перепроверить показания матери С. Бородкина и отца В. Башметова.

3. Допросить знакомых Бородкина, его клиентуру, соседей.

4. Произвести обыск в гараже Н. Н. Мыскова (взять ордер).

5. Побывать у Т. Н. Морозовой дома.

Еще Сайкин хотел добавить пункт: «Походить тайно за Тягуновым», но благоразумно решил, что такой пункт в план записывать не стоит, документ, все-таки, а проследить за Вячеславом Егоровичем — необходимо. Нацепить какие-нибудь очки, бородку или усы, выяснить, куда Тягунов ходит, с кем общается.

…В областной автоинспекции нервный, в помятой форме капитан недовольно сказал Сайкину:

— Приходил же ваш Тягунов, рылся тут. Теперь ты явился. Я помню, какая-то машина сгорела в гараже…

— Мы еще раз решили проверить, надо.

— Надо, надо. Всем тут чего-нибудь надо. По десять раз одно и то же ворочать.

Тем не менее капитан достал со стеллажа нужный ящичек, с грохотом кинул его на стол, и Паша сел за работу.

Уже через десять минут он держал в руках учетную карточку, заполненную в свое время Алексеем Морозовым. Номера кузова по техпаспорту и на сгоревшей машине полностью совпадали.

«Странно, почему Тягунов сказал, что машина вообще в ГАИ не значится? — думал Паша. — Не нашел карточку или хотел что-то скрыть от меня?»

Снова знакомое волнение овладело лейтенантом. Он аккуратно все записал, поставил ящичек на место, поблагодарил хмурого капитана.

— Ну, нашел, нет? — не поднимая головы от стола спросил тот.

— Да вроде нашел, спасибо. Еще раз на кузове том посмотрю, две цифры неясные. Там же все сгорело, цифры покорежились.

— Ну-ну. С тебя бутылка.

— Хорошо. В другой раз.

Сайкин вышел на крыльцо двухэтажного длинного здания областной ГАИ, постоял. День был хорош: ярко светило солнце, с крыши капало, пахло близкой весной. Позади еще одна суровая, напряженная во всех смыслах весна…

А, всё это лирика, к черту ее! Тягунов у него теперь на крючке. Нужно действовать, и побыстрее! Нужны новые доказательства вины майора, покрывающего бандитов. С чего бы это? Зачем? Тягунов вообще-то производил на Пашу хорошее впечатление — рассудительный, спокойный, умный. А тут… Впрочем, ясно же — деньги! И, видно, немалые. Сколько уже ментов на них сгорело! Ах, Вячеслав Егорович, Вячеслав Егорович! Кто бы мог подумать?! А как он хорошо прячется, как ловко ведет двойную жизнь! Ведь ни у кого не возникло сомнения в его порядочности и верности милицейскому, служебному долгу, а вот перед ним, Сайкиным, он все же про'кололся. Какая-то мелочь, сомнение и — пожалуйста: скрыл, что номер в ГАИ существует, что сгоревшая машина — Морозова!

Мать Сергея Бородкина и в этот раз ничего путного не сказала, выставила Пашу за дверь. Будь на его месте кто-то постарше, тот же Тягунов или следователь прокуратуры Максимов, она бы, конечно, себя так с орган а м и не вела, а тут, в ее понимании, явился пацан, что-то выспрашивает, делает строгий вид, щеки надувает, даже голос повысил!

А вот отец Башметова, потрясенный смертью сына, разговорился, сказал, что за Вадиком приезжал некий Игорь, на иностранной машине — длинная такая, черная, как катафалк… Марка? Да черт их разберет, эти марки! Вадик как-то говорил… то ли «крайслер», то ли «кидилак»…

— «Кадиллак», — поправил Паша.

— Во-во, «кадиллак»! Игорь этот работает в какой-то фирме, возит шефа, а зовут его… дай Бог памяти, Феликса Дерикота.

— Вы фамилию правильно называете? — уточнил Сайкин.

— Ну, как-то так. Вадик смеялся еще. Но с котом точно эта фамилия связана. Дерикота или просто Дерикот.

В расследовании дела появилась крепкая основа.

Кое-что новенькое выяснилось и при посещении дома стариков Мысковых. Николай Николаевич, удрученный известием о смерти племянника, признался:

— Я тебе, мил человек, в тот раз не все показал. Вадька-то с дружками понатаскали в гараж черт знает чего и откуда. Иди-ка, глянь. Может, пригодится?

В гараже, где одиноко дремал знакомый красный «Москвич», в дальнем углу громоздилась теперь целая куча автомобильных запчастей. Чего тут только не было!

Паша наугад взял автоаптечку (она первая попалась под руку), открыл пластмассовую черную коробку с ярким красным крестом на крышке. В коробке, кроме лекарств, резинового медицинского жгута, мелких автомобильных безделушек (ниппели, предохранители, колпачки от шин), оказалась еще сложенная вдвое бумажка в масляных пятнах. Ее-то лейтенант и раскрыл, прочитал:

«Справка

Дана Морозову А. П.

Марка автомобиля ВАЗ 21011 гос. № 28–01 ПЖВ в том, что он действительно прошел проверку на С0_2

Автомобиль годен к эксплуатации.

Мастер_

(закорючка)

01.04.1994 г.»

— Это откуда, Николай Николаевич? — спросил Паша, показывая старику аптечку и справку, а сердце у него готово было от радости выпрыгнуть из грудной клетки.

— Ты бы спросил меня чего полегше, — ответствовал старик. — Вадька, поди, приташшил откуда-то, или ево дружки. Сам черт тут не разберется с этими железяками, а ты про какую-то бумажку спрашиваешь!

— Ну, мы-то разберемся, — солидно заявил Паша и объявил старику: — Коробку с медикаментами я пока забираю.

— Забирай, — махнул рукой старик. — Все бы отсель забрали, проходу не стало. И зачем мне этот хлам?

— Вы пока ничего не трогайте! — предупредил Паша. — Это вещдоки!

— Чево? — навострил уши старик.

— Вещественные доказательства преступления. А может, и не одного. В общем, так, Николай Николаевич. Гараж ваш я опечатываю, ходить сюда пока нельзя, понятно?

— Да чего тут не понять?!

— Племянник ваш, судя по всему, был нечист на руку.

— Раз утопили, значит, нашли, за что, — закивал горестно старик. — Дыма без огня не бывает. Охо-хо-о… Мало все ему, щенку, было. Только из гнезда вылетят — все ему подавай: машину, деньги, девок… А ему бы все наше-то с бабкой отошло, слышь, мил человек! У нас же, кроме племяша, никого и не было.

Сайкин посочувствовал старику, закрыл гараж на замок, опечатал, ключ забрал себе. Предупредил Мыс-кова об ответственности за «своевольное вскрытие опечатанного помещения», вышел на улицу.

На Спортивной сумерки уже властвовали вовсю, и скользко было по-прежнему. К остановке трамвая Паша двинулся другой дорогой, поверху — не хотелось скакать по шатким, полусгнившим ступеням: поломаешь ноги, чего доброго. Вышагивая по вечерней улице, подумал о еде: за весь день съел на ходу два пирожка с повидлом, да выпил еще в каком-то ларьке стаканчик сока. Вот и вся пища, побегай тут по преступным «хазам», поищи улики. Надо, наверное, домой двигать, хватит на сегодня.

Но, оказавшись в салоне сначала трамвая, а потом теплого троллейбуса, Паша забыл о еде: день оказался поистине удачным. Надо, пожалуй, побывать еще и у Морозовой, спросить о машине, которая сгорела в гараже Бородкина, об этой справочке на СОг, то есть, на выхлопные газы «Жигулей». И вообще, поговорить. Он, Сайкин, имеет на это полное право. Морозова поначалу пришла к нему в райотдел, он, пусть и на пару теперь с Тягуновым, ведет это дело, и должен ее кое о чем спросить.

У дома Татьяны Паша остановился, осмотрелся. Кажется, он зашел не с той стороны, подъезды здесь не просматривались. Что ж, не беда, сейчас он обойдет дом и…

Взгляд его случайно упал на хорошо освещенное окно второго этажа. Сайкин даже вздрогнул от неожиданности: на фоне четкого светлого прямоугольника он вдруг увидел Тягунова, который… обнимал гражданку Морозову!!!

Вот это было зрелище!

Паша даже раскрыл от изумления рот, да так и стоял, пока гражданка Морозова не задернула штору.

«Теперь понятно! — осенило лейтенанта. — Они любовники! Вместе убили мужа Морозовой, утопили его в болоте… Помогали им, судя по всему, Бородкин с Башметовым, которым они — Тягунов и Морозова — подарили за «работу» «Жигули», а потом убрали как ненужных и опасных свидетелей…»

Вот это открытие! Вот это поворот в расследовании дела об исчезнувшем инженере Морозове!

Сайкин бросился прочь от дома. Через несколько минут он оказался на троллейбусной остановке, торопился в управление милиции.

«Только бы полковник Кравчун оказался на месте! — еле сдерживая нетерпеливую дрожь во всем теле, думал Раша. — Я немедленно доложу ему обо всем. Тягунова и эту «пострадавшую» Морозову нужно сейчас же, немедленно арестовать! Взять их тепленьких, с постели. Это бандиты. И Тягунов — главарь!»

Внутренний телефон Кравчуна не отвечал, и Паша набрал номер Косова. Умар Асланович был на месте.

— Это Сайкин, товарищ подполковник, здравия желаю. Добрый вечер. Я бы просил… нам нужно срочно увидеться. Срочно! Безотлагательное дело! — Паша очень волновался.

— Ну, заходи. Ты где? — спокойно разрешил начальник Тягунова, а Паша, уже повесив трубку, засомневался: «Может, я зря торопился? Они с Тягуновым в дружеских отношениях… К тому же Косов — чеченец, что у него в черной голове, один Аллах знает. А, может, и он не в курсе».

Но дело было сделано, звонок у Косова раздался, надо идти.

Показав удостоверение дежурному сержанту, Сайкин не стал дожидаться лифта, побежал наверх по широкой лестнице.

В поздний час Косов сидел в кабинете один. Выслушав сбивчивый доклад лейтенанта, Умар Асланович изменился в лице. Велел глухим голосом:

— Пиши рапорт на имя начальника управления.

— Тягунова и Морозову нужно немедленно арестовать, Умар Асланович! — горячился Паша. — Они могут куда-нибудь сбежать… И вообще…

— Да ну, куда они сбегут, что ты! — резонно отвечал Косов. — Они же не видели, что ты там под окна-ми у них… — Косову очень хотелось сказать «шпионил», но он сдержался, выбрал слово помягче — «оказался». — Ничего не произойдет до завтра, не переживай. Явится он на работу, мы его тут допросим и… арестуем, если все, что ты нашел, подтвердится.

— Подтвердится! Конечно! Я же все видел своими глазами! — доказывал Паша. — И машину Морозовых он от меня скрыл, сказал, что нет ее на учете в ГАИ, и мужа этой женщины они вместе убили.

— Ты пиши, пиши, — вздохнул Косов. — И ие делай поспешных выводов. Разбираться надо. Хотя странные ты, конечно, вещи мне доложил, очень странные.

«Зря я к нему пришел, зря, — хмурился Паша, берясь за ручку и бумагу. — Надо было дождаться утра, попроситься на прием к зам. начальника управления, завертелась бы машина. А, может, и дежурному по управлению доложить: так, мол, и так… От Тягунова, этого двуликого Януса, только пух полетел бы! Я, понимаешь, бегаю, высунув язык, по городу, голодный целый день, а мой командир — в это время тискает «потерпевшую»!.. А чечен этот, тоже, чего доброго, спрячет рапорт под сукно, да и все. Ну, пусть только попробует! Сидеть ему тогда вместе с Тягуновым».

…Часа через полтора, когда Сайкин наконец ушел, а Косов трижды перечитал написанное, позвонил вдруг Тягунов.

— Привет! — бодро сказал он. — Ты чего так поздно? Я просто так позвонил, на всякий случай! Стою, вот, троллейбус жду.

— Да я тут бумаги кое-какие разгребаю… — Умар Асланович замолчал, думал, как ему поступить? Не дать ход служебной бумаге он не мог, не имел права. Должностное преступление. Но и Сайкину не верил. С чего, вдруг тот «покатил бочку» на старшего группы, зрелого и уважаемого сыщика? Сделать то, что Сайкин написал в рапорте, Вячеслав Егорович не мог. Но, с другой стороны, с чего бы это, в самом деле, розыскнику, занимающемуся делом Морозова, обнимать его жену? Или Сайкину привиделось все?

— Слушай, Славик, — сказал Косов. — Давай я к тебе сейчас приеду, а? Посидим, чайку попьем, потолкуем.

— Давай! — искренне обрадовался Тягунов. — У меня и кроме чая кое-что найдется.

— Не обязательно… Ну, как хочешь. Еду!

— Что-то случилось, Умар? — спросил вдруг Тягунов, и Косов уловил в его голосе тревогу. — Земляки снова?..

— Да нет, это тебя касается. Сайкин у меня только что был, гвоздь мне забил по самую шляпку.

— Гм… — Тягунов помедлил. — Удивил ты меня. Через мою голову, ничего не сказал…

— Я и сам удивился, Слава. Ладно, не телефонный разговор. До встречи!

…Скоро Косов знал практически все. И решительно занял сторону Тягунова.

— Но что же мне делать с заявлением Сайкина, Славик? Если он начал вонять, то может и не остановиться. Попрет, чего доброго, напрямую к начальству, а?

— Сучонок! — в сердцах выругался Тягунов/— Гаденыш! Ходит, подглядывает… У меня и в мыслях не было, чтобы он… Вежливый, исполнительный. «Я понял, Вячеслав Егорович, я все сделаю, как вы сказали, Вячеслав Егорович…» А в мыслях вон что! Проверять за мной пошел… М-да, молодежь!

Косов расстроенно и сочувственно смотрел на Тягу-нова. Они сидели на кухне, за бутылкой красного вина, курили.

— Маху ты дал, Славик, — Косов щелкал барахлившей зажигалкой. — Сказал бы мне, посоветовались. С заявлением, конечно, я потяну. Вызовем завтра Сайкина, поговорим по-мужски. Кое в чем тебе придется лейтенанту признаться. Но, собственно, фактов у него против тебя пока что два: ты не сказал, что нашел машину в ГАИ, и женщину, Морозову, в окне обнимал. Гм.

— Я полюбил эту женщину, Умар! Полюбил и все тут! Как только она вошла к нам тогда, в первый раз, глянул на нее — все. Моя! И все! И жалко мне ее стало, и разума она меня, считай, лишила. Старый уже, виски поседели, а голову потерял.

— Да, это уж точно. Анонимку ты подкинул?

— Я. Мы с ней ездили на болото, она мне показала место, где муж ее… ну, труп лежит, где парень этот утонул. С нами еще один парень был. Ну вот. Я все записал, зарисовал, замерил. Дождался снега, чтобы следы там наши получше замело, а потом и послал…

— Да, Славик, задал ты задачку.

— Не лезь в это дело, Умар. Я завтра сам пойду к Кравчуну, доложу обо всем.

— Не спеши, сначала с Сайкиным решим. Нагородил он там, в своем рапорте, черт знает чего. Фантазия у него, я тебе скажу, работает за двоих. В любом случае нужно с ним поговорить, объяснить кое-что. Может, он и заберет свой рапорт, может, перепишет… И как это он тебя в окне увидел?

— Да бывает вот! — невесело хохотнул Тягунов. — На минутку зашел. Она в расстроенных чувствах, конечно, я ее успокаивать начал…

— Ладно, давай до завтра, Славик, — Косов положил ладонь на скрещенные на коленях руки Тягунова. — Подумаем. Утро вечера, говорят и в Чечне, мудренее.

Но утро разрушило все их планы и намерения — оба оказались далеко от своих кабинетов.

Телефонный звонок частного детектива Виктора Боброва многое изменил не только в их судьбе…

Глава тридцать восьмая

Повестку прокуратуры вынула из почтового ящика жена Городецкого, Оксана Борисовна. Женщина с недоумением повертела в руках серый казенный конверт, надорвала его, прочитала бумажку тут же, на лестничной площадке. Взволнованная, быстро поднялась в квартиру и с порога спросила мужа:

— Антон! Что это значит? Зачем тебя вызывают в прокуратуру?

Городецкий, в пижаме и шлепанцах, вышел в переднюю, взял из рук жены повестку. В ней значилось:

«Гр-н ГОРОДЕЦКИЙ А. М.

Вы приглашаетесь в прокуратуру Юго-Западного р-на г. Придонска 03.03.95 г. к 10–00 по адресу: ул. Моравская, 56 к следователю Недолужко по делу Полозовой М. И.

Явка строго обязательна».

Внизу стояла заковыристая и причудливо-длинная подпись.

Некоторое время Городецкий молчал, а Оксана Борисовна, тоже молча, смотрела на него, ждала ответа. Потом он, переведя дух, заявил:

— Кажется, это звонок, Оксана. Нам пора сматываться. И чем быстрее, тем лучше. Боливар не выдержит двоих… так кажется у О’Геири? Расследование прокуратуры по делу этой шлюшонки и общественное расследование бюджета «Мечты»… Акционеров кто-то заводит, день-деньской толкутся теперь у офиса, митингуют, требуют досрочного проведения отчетного собрания…

— Кто такая Полозова М. И.? — Оксана Борисовна взяла из рук мужа повестку.

Городецкий отвернулся.

— Ну… это одна из моих бывших сотрудниц. Я ее уволил вместе с главным бухгалтером, Ниной Ивановной, помнишь? Вот теперь эти дамы…

— А почему ты раньше ничего не говорил об этой Полозовой?.. И вообще, что-то фамилия знакомая… где-то я ее встречала. — Голос Оксаны Борисовны, женщины властной, с твердым характером зазвенел.

— Она… как тебе объяснить… Это была одна из моих надежных сотрудниц, я же тебе говорю…

— Ты хочешь сказать, одна из твоих любовниц? Не та ли, с которой ты проваландался однажды всю ночь? В конце декабря.

— Оксана, дорогая моя, любовницы в прокуратуры не обращаются. Прокурорам нет дел до любовных похождений. У них дела посерьезнее.

— Если она бывшая сотрудница, и в курсе твоих… наших финансовых дел, то почему бы ей, как брошенной, не сделать любимому пакость? Памятный подарочек, так сказать! Чтобы дольше не забывал. А, может, и вернулся.

— Оксана, не фантазируй. Я тебе еще раз говорю: эта женщина знает многое о «Мечте». Она имела отношение к сбору налички, все деньги практически шли через ее руки. Я как-то взял десять «лимонов» без оформления документа, ну, надо было срочно, Феликс попросил… Ну вот. Потом мы с ней поссорились, она неправильно себя повела, я ее уволил. Видимо, теперь они, обиженные, повстречались — я имею в виду и главбуха, — договорились и поперли на меня. А тут еще я Лукашина подозреваю, если честно сказать. Тоже, свинья, пришел в одной старой милицейской робе, а теперь нос воротит, «БМВ» у нас украл… Вполне возможно, что он этих женщин и подзавел. Мог и еще кое-кому информацию дать. Разговоры всякие дошли до акционеров, те заволновались… вон, можешь поехать, глянуть в понедельник, что возле нашего офиса творится!

Оксана Борисовна в глубокой растерянности стояла посреди комнаты. Слова мужа были похожи на правду. Лукашина она знала, он никогда не внушал симпатии и доверия. Да и баба эта, главбух, тоже могла напакостить, хотя такой прыти от нее трудно было ждать — забитая, робкая. Вот неизвестная Полозова… Хм. Кто такая? Надо бы, конечно, разобраться, поехать в офис, потолковать там кое с кем из доверенных. Но если дело обстоит так, как говорит Антон, то ехать и разбираться некогда и незачем. Дорог каждый час. Как говаривал вождь мирового пролетариата, завтра будет поздно…

Но как, все-таки, быть? Ведь они планировали отъезд на лето. Тихо-мирно, получив вызов из Германии, купят путевки на какой-нибудь европейский курорт, поедут в «отпуск», а потом окажутся «невозвращенцами»…

— Ты бы позвонил в прокуратуру, Антон, — Оксана Борисовна, хоть и сильно волновалась, присутствия духа не потеряла, мыслила конкретно, по-деловому. В любом случае, думала она, пребывать в неведении относительно вызова в прокуратуру нельзя, надо быть готовым к любому разговору, попытаться узнать, зачем муж понадобился следователю Недолужко, не плыть по воле волн — пассивные в жизни, как правило, проигрывают.

— Это глупость, Оксана, звонить следователю, — стал отбиваться Городецкий, подняв на жену испуганные глаза. — Он сделает неправильные выводы. Мы покажем ему свое беспокойство, и мало ли как он это беспокойство расценит и что еще предпримет. Скажет вдруг, зайдите завтра, дорогой т о в а р и щ. А? Товарищ!.. А у нас, если не соваться в прокуратуру до назначенного срока, неделя времени. Неделя! — Он поднял'палец. — Да за это время мы горы своротим. Другое дело, окольными путями что-нибудь выведать. Да и то, стоит ли волну поднимать, привлекать внимание?

— Я все-таки позвонила бы Абрамову. Он как-никак доктор юридических наук, посоветовал бы что-нибудь.

— Да что я, пусть и доктору, скажу? — взвился Городецкий. — Что меня вызывают в прокуратуру, по делу… гм… Полозовой? Он начнет расспрашивать, наводить справки. На хрена попу гармонь?! Я тебе сказал, пора сматываться. Поживем пока в Германии без вызова. При нас Исмаил быстрее его оформит.

— Что-то ты темнишь, друг мой! — разозлилась Оксана Борисовна.

Супруги, недовольные друг другом, разошлись по разным комнатам. Оксана Борисовна закурила в спальне, чего раньше никогда не делала, а Антон Михайлович пошел на кухню, заварил крепчайшего чаю, чтобы взбодриться.

Понятно, что «дело М. И. Полозовой» не с неба свалилось. Кто-то все же написал заявление в прокуратуру. Нашлись ходатаи, которые решили-таки вступиться за эту дурочку-суицидку. Может, это все тот же актериш-ка… как его… Зайцев, да. Но ввязываться в разбирательство, давать какие-то показания ему, Городецкому, ни в коем случае нельзя. Об инциденте могут узнать и акционеры «Мечты». Это подольет масла в огонь, представит его, президента акционерного общества, с очень и очень невыгодной стороны. Налетит пресса, особенно из прокоммунистической областной газеты, раскрутят дело в два-три дня, раззвонят во все колокола. В Придонске в прошлом девяносто четвертом году уже исчезли три фирмы, собравшие у населения миллиарды рублей. Достаточно спички, чтобы вспыхнул порох недовольства и вокруг «Мечты». Репутация руководства компании уже подмочена, слух пошел, митинги разрастаются. И если дойдет до проверки документации, если акционеры потребуют вызова бывшего главбуха, Нины Ивановны, а она с перепугу начнет давать показания общественности, а потом и органам…

Побегав по квартире, Городецкий взялся за телефон. В любом случае Оксана права. Ждать у моря погоды нельзя. Нужно действовать!

Трубку домашнего телефона Аркадия Каменцева взяла его жена Наталья.

— Это Антон, Наташа, здравствуй, — бодро представился Городецкий. — Наш высокочтимый предводитель дома?

— Предводитель в сауну поехал, — так же бодро и весело отвечала Наталья. — Что передать?

— Ну… скажи, что я звонил, хотел пообщаться. Какие у вас новости? Как живете-можете?

Городецкий с нетерпением, затаив дыхание, ждал ответа. Он знал, что жена Аркадия — женщина словоохотливая, не раз она выбалтывала какие-нибудь семейные или деловые тайны, каждый раз беря при этом с Городецкого слово ее не выдавать. Он не подводил ее, она это знала и ценила. И, естественно, доверяла. Вообще они дружили семьями, приглашали не раз и чету Дерикотов — вместе бывали в ресторанах, выезжали за город, на лыжную базу…

Наталья Каменцева ничего интересного не сказала.

— Новостей никаких, Антон. Скука-а… По телевизору нечего смотреть, я уже все пересмотрела, читать не хочется. Пока Арнольдика из школы не привезут — просто маюсь от безделья. Прислуга все сделает, меня и близко к кухне не подпускают. Только на дегустацию зовут. Аха-ха-а… — Она протяжно зевнула. — Вы-то как там? Оксана чего делает?

— Колготки штопает, — сострил Городецкий, и они долго смеялись. Шутка обоим понравилась.

Городецкий тут же набрал номер Феликса. Тот сидел, видно, у телефона, сейчас же отозвался встревоженно:

— А я собрался тебе звонить.

— Ну? Какие новости? — с места в карьер взял Городецкий. — Ты от господина Недолужко, случаем, ничего не получал?

— Как же! Потому и хотел звонить. — Феликс не называл имен, видно, жена сидела рядом. — Я понял, что и ты такую же бумаженцию имеешь?

— Осчастливили.

— Женщина эта, из театра, помнишь? — с издевкой уже говорил Дерикот. — Весьма гостеприимная особа?.. Ну вот. Она мне тоже позвонила. И откуда только номер узнала?! Ты не давал?.. Ну ладно, я думаю, не это важно. Она нервничает, тебя искала, но не нашла. Сказала, что по просьбе Захарьяна звонит, нас с тобой разыскивает.

— Так и он, что ли, повестку получил?

— Надо думать. Чего бы эта… мадам засуетилась? Вот, Антон, видишь, как спонсорство боком выходит. Помог театру по твоей просьбе, а теперь ходи по прокурорам, оправдывайся.

— Супруга не слышит, что ли?

— Вышла как раз.

— Понятно. Короче, покатили на нас с новой силой бочку, так я понял? И покатили из театра?

— Откуда же! Те самые актерки, каких ты на мою голову… Гм… Ну ладно, Антон Михайлович, супруга ужинать зовет, давай встретимся, завтра, что ли, поговорить надо. Сходим к Михаилу Анатольевичу, посоветуемся, чем еще можно ТЮЗу помочь. Я всегда готов, как пионер.

— Хорошо, я позвоню. Конечно, нужно собраться. Время, кажется, есть.

«Времени нет. Ни часу! — сам себе возражал Городецкий, опуская трубку. — Разбирайтесь без меня. Мало ли как повернет следователь прокуратуры, что будет говорить эта старая сводница Анна Никитична и что станут чирикать актерки, Яна и Катя, да и этот Саня-Митя! Возможно, они уже все в одной упряжке, сговорились, дадут одинаковые показания, и следователь Недолужко очень быстро разберется, кто инициатор сцены в шалаше, кто инвестор (ха-ха!) и кто исполнитель… Бежать надо. И — немедленно».

— С кем это ты так любезно разговаривал? — спросила Оксана Борисовна. Она вышла из спальни спокойнее, чем была полчаса назад, собранная.

— С Феликсом.

— Я поняла, он тоже повестку получил?

— Нехорошо подслушивать, дорогая моя.

— Я не подслушивала, а просто слышала… Ну ладно, если я правильно поняла, нам некогда тратить время на всякие мелочи? Есть более серьезные задачи?

Городецкий подошел к жене, обнял и поцеловал.

— Умница. Тебе бы в разведку, в Моссад, что ли. Цены бы тебе там не было. Выдержка и хладнокровие — первые заповеди шпионов.

— Мы с тобой не шпионы, — Оксана Борисовна рассмеялась, сверкая золотым сиянием. — Мы обыкновенные жулики, каких на Руси сейчас много. Нью рашенз, новые русские. Итак, задача на этот момент?

— Собирай самое необходимое. И сумок не должно быть больше трех-четырех. По одной на руку. Дай мне сосредоточиться сейчас, не спрашивай ни о чем. Отложим пока разговоры о нравственности, хотя я понимаю, что тебе хочется поговорить именно об этом. Вину свою искуплю там, «за бугром».

— Понятно. Бабы вас прищучили. И тебя, и Феликса, и Захарьяна. Доигрался в спонсорство, довозился с девками. Родила, что ли, какая?

Городецкий выдержал гневный взгляд супруги.

— Завтра же уезжаем в Москву, Оксана. У тебя и у меня — один день. Один! Я поручу секретарше взять билеты на самолет до Сочи, скажу, что мы недельку поедем подлечиться. Допустим, у тебя обострился гастрит… Несколько дней нас никто искать не будет. А этих дней нам вполне хватит, чтобы укрыться в Мюнхене. Будем, во всяком случае, надеяться.

— Ну что ж, собираться так собираться! — вздохнула Оксана Борисовна и хозяйским взглядом окинула комнату — не забыть бы чего.

В громадном зале ожидания аэропорта Шереметьево-2 Городецкие уже прошли регистрацию и таможенный досмотр, но сидели в мягких креслах как на иголках. Ждали начала посадки. Так медленно тянулось время! Так тревожно было сидеть здесь, на виду у всех, думать, что и в эти, последние минуты, могут появиться какие-то люди, подойти и спросить: «Вы Антон Михайлович и Оксана Борисовна? Пройдите, пожалуйста, к начальнику смены. Там какая-то путаница в паспортах, необходимо выяснить. Вы не волнуйтесь, простая формальность…»

А «простая формальность» может обернуться поездкой в служебном автомобиле, ожиданием в казенном кабинете с суровым начальником, возвращением в Придонск…

По телевизору за стойкой бара показывали в это время жуткие кадры: Владислав Листьев, любимец телезрителей, умница и красавец, мертвый, с пробитой головой лежал на лестничной площадке собственного подъезда на подложенных кем-то подушечках.

Зрители-авиапассажиры содрогнулись: Листьев?! Влад?! Убит? Как? Почему? Когда? Не может быть! Он же еще вчера вел свой «Час пик»!

Оказалось, может. Вчера и убили. В нескольких шагах от собственной квартиры. Из бесшумного пистолета. А может, и из двух сразу. В упор. Неизвестно за что. И, конечно, неизвестно кто. В России это стало правилом, не исключением. Убийц теперь редко находят. Они — профессионалы. Милиция — любители. Дилетанты.

В зале ожидания Шереметьево-2, как и во всей стране, в Криминальный Час Пик властвовал Шок. Женщины плакали. Мужчины растерянно посматривали друг на друга. Что же происходит, господа?! До каких пор будет продолжаться это Безобразие? Когда кончится этот Беспредел?

Потом пошли не менее жуткие кадры из Чечни. Комментатор предупредил: слабонервных просим выключить телевизор и убрать детей. Но кто в зале ожидания будет выключать?

Показывали подъехавший к зеленой госпитальной палатке БТР или БМП, Городецкий слабо разбирался в военной технике, тем более, что показывали только раскрытые дверцы. Оттуда, из чрева бронемашины, вытащили солдата с болтающимся обрубком правой ноги, обмотанной кровавым тряпьем. Солдат казался безжизненным, руки его безвольно, как пришитые, болтались. Его перенесли в палатку и положили на топчан — трудно было бы это сооружение из досок назвать операционным столом. Люди в полувоенной форме, видимо, врачи, в теплых свитерах под гимнастерками быстро уложили парня на топчан, разрезали штанину, засуетились вокруг раненого, пытаясь помочь… Уже через минуту, может, через две, врачи поняли всю бесполезность своих действий, и один из них, смачно и по-мужски прямолинейно выругался и сообщил своему коллеге и всему миру: «Этот свое отжил». Звук был плохой, звукооператор съемочной группы стоял, наверное, далеко, не сумел приблизить микрофон, но все же сотни людей в зале ожидания международного аэропорта Шереметьево-2, да и по всей России увидели этот кошмар смерти, ее торжество над жизнью и расслышали чудовищные слова. Еще целую минуту показывали молодое, запрокинутое лицо парня с закрывшимися уже глазами, открытый рот с неровными зубами и снова культю — уже без бинтов-тряпок, с острыми обломками костей…

— Какой ужас, Антон! — воскликнула Оксана Борисовна и опустила глаза, не могла больше смотреть на экран. — Зачем они это показывают?

«А если все это сейчас видит мать парня?» — невольно подумал Городецкий и зябко повел плечами, на какой-то миг забыв о собственных проблемах и тревогах.

Оксана Борисовна прижалась к его плечу, сказала вполголоса:

— Как хорошо, что мы уезжаем из этой варварской страны! Господи, такое смотреть!

И вот чета Городецких — в салоне самолета. Посадка уже завершена, самолет заполнен разношерстной публикой, звучит разноязыкая речь. На лицах пассажиров — будничное, ничем не омраченное выражение, люди озабочены лишь мелкими, предполетными проблемами: как поудобнее уложить на полке туго набитый портфель? Есть ли на борту «кока-кола»? Когда откроется туалет, а то четырехлетняя пассажирка не успела сделать совсем маленькое дело…

И только двое из всей пассажирской массы по-прежнему были напряжены и насторожены — господин и госпожа Городецкие. Да, документы в порядке, и к билетам претензий нет, волноваться, казалось бы, нечего, но самолет пока еще стоит в Москве, чем черт не шутит, появятся-таки в проходе салона, рядом с милашкой-стюардессой, что-то чирикающей сейчас в микрофон по-немецки, трое-четверо вежливых, хорошо одетых мужчин, что-то скажут стюардессе, и она все с той же любезностью и невозмутимостью на ухоженном, нежном лице объявит:

— Господа! Минуточку внимания! Ахтунг, ахтунг!.. Антона Михайловича Городецкого и его супругу просим подойти к нам. Повторяю…

Но никто не появился в самолете между мягкими креслами, и тяжкий нервный груз переживаний покинул Городецких — они посмотрели друг на друга глазами победителей.

Между тем двигатели лайнера мощно загудели, понесли его тяжелое тело по бетонке, все прибавляя скорости и легкости. И вот уже внизу замелькали огни большого аэропорта, а слева, как зарево, как огромная, в полнеба жаровня, поплыла вечерняя, такая знакомая, воспетая поэтами, некогда близкая и дорогая, но ставшая в одночасье чужою столица России — Москва.

Городецкие, повинуясь охватившему их чувству расставания, приникли к иллюминатору, долго, не отрываясь, смотрели на удаляющиеся огни, а потом кинулись в объятия друг друга и жарко обнялись.

— Антон! Родной мой! — с молодым задором и энергией говорила Оксана Борисовна. — Мы же летим! Понимаешь? Мы улетаем из России! Навсегда!

— Конечно, понимаю, радость моя! — Антон Михайлович взволнованно вытирал ладонью со щек жены слезы. — Поздравляю, Оксаночка! Мы с тобой так долго ждали этого момента и — дождались! Успокойся, все позади. У нас будет совсем другая жизнь. Я обещаю.

Они поцеловались. Оказывается, как давно, ужасно давно они не целовались! Оба стали такими деловыми, озабоченными, нервными с этой «Мечтой», с этими акциями, деньгами, проектами — не до поцелуев было! Мысль, воля, все их существо работало в одном направлении…

Летели теперь на Запад счастливые, гордые собой, спокойные за свое будущее состоятельные, можно сказать, и богатые люди. И Запад будет счастлив принять их. Неужели нет?

«Устроимся, сразу же начну лечиться у лучших гинекологов, — думала Оксана Борисовна, полулежа в белоснежном кресле. — Надо родить Антону ребеночка. Пусть возится, он еще не старый, пусть знает, что растет сын или дочь. Заботится. Некогда будет по девкам бегать…»

А Антон Михайлович в эту минуту с нежностью вспоминал своих акционеров, оставшихся в далеком уже, засыпанном снегом Придонске — акционеров, глупых и доверчивых, как почти все русские: «Спасибо, родные мои. Дай вам Бог здоровья. Мечтайте! Дети орлиного времени. До будущей революции!»

И еще он подумал о своих друзьях, точнее, о бывших друзьях — Феликсе, Аркадии Каменцеве, Захарьяне. Что ж, со временем они все узнают и по-разному, конечно, отнесутся к его поступку. Но плевать на их мнение. У каждого своя дорога в жизни.

А погуляли они в Придонске славненько! Будет что вспомнить. Одна вечеринка у Анны Никитичны чего стоит!

Хорошо было в самолете — тепло, уютно, покойно. Из служебного помещения пахло свежесваренным кофе, который сейчас начнут разносить стюардессы. От волос Оксаны Борисовны исходил тонкий запах французских духов, которые он привез ей прошлой осенью из Парижа. Духи эти всегда возбуждали в нем чувственность. Французы понимают толк в любви, этого не отнимешь!

Городецкий потянулся в сладкой истоме и положил руку на мягкое и теплое бедро Оксаны Борисовны…

Глава тридцать девятая

Телефон зазвонил неторопливо, осторожно, и Феликс, засидевшийся в магазине, также неторопливо, раздумывая и глянув сначала на зеленые цифры электронных часов, снял трубку. Кто бы мог быть в такой поздний час? За окном уже ночь.

— Привэт с Кавказа, дарагой! — услышал Дерикот знакомый гортанный голос и невольно улыбнулся. Только этого «привэта» ему сегодня и не хватало для полноты ощущений. Пришла повестка из прокуратуры, исчез Городецкий, на работе сказали, что он внезапно взял краткосрочный отпуск и улетел с женой в Сочи, ограбили один из ларьков… Лежала на душе камнем и история с Изольдой Макарычевой, вообще с этой компанией Татьяны Морозовой и Тягунова. Как еще себя поведут? Неужели, дураки, не поймут, что им же предлагают лучший выход из сложившейся ситуации!.. Хотя, может, и зря затеял Аркадий всю эту игру — весьма, ведь, рискованно. Если они не согласятся… Страшно подумать, что может начаться. Он бы, Дерикот, не стал с Морозовой и ее подельниками церемониться…

— Привет, — Феликс отвечал вяло, имени Рустама не назвал, хотя отлично понял, с кем говорит. — Ты где?

— Здесь, в вашем городе, дарагой. С друзьями. И машиной. Мы приехали за новым товаром.

— Понял. Товар готов. Причем давно. Что так долго ехали?

— Сам понимаешь, Феликс Иванович, не с гулянки ехали. Сто раз проверили.

— Все номально?

— Да, Аллах помог. Доехали благополучно. Деньги… ну, как обещали.

— Хорошо. Перезвони через часок. Я скажу, куда подъехать.

Аркадий был у себя. Феликс попросил его не отлучаться, сообщил, что «приехали друзья» и вышел к машине.

Игорь сидел за рулем «кадиллака», слушал музыку. Увидев шефа, выключил магнитолу, завел двигатель.

— В «Придонье», — бросил Дерикот, и машина мощно взяла с места.

— Ну что, Игорь, как настроение? Как Татьяна Николаевна? — Дерикот выказывал явное расположение к знакомым и друзьям шофера. Он понимал, что даже малейшие нюансы разговоров и его собственного поведения имеют значение, что Игорь все передает женщине, своей, как выяснилось, крестной. Конечно же, идеальным решением всех возникших в последнее время проблем было бы вступление Морозовой и ее компаньонов в их корпорацию. Силы объединились бы. В милиции появился бы еще один свой человек. Корпорация пополнилась бы квалифицированными и нужными кадрами. Что бы Морозова и ее подельники ни говорили, и как бы агрессивно себя ни вели, закон уже преступили, Рубикон перешли. Смерть Башмето-ва, Бородкина, несостоявшееся убийство Бизона — на их совести. Суд их вряд ли пощадит. Конечно, не пощадит он и троицу — Каменцева, Городецкого и Дерикота, не говоря уже о боевиках, но какой смысл во взаимном разоблачении? Аркадий прямо и честно предложил Морозовой дружбу. Берите свою долю, занимайте соответствующее место в нашей иерархии, живите по-людски.

Феликс не выгнал с работы Игоря. Пусть это будет доказательством, что он настроен по отношению к Татьяне Николаевне всерьез, что все трое не вешали мстителям лапшу на уши на базе отдыха. Дали время подумать. Но время шло, шло, торопило…

— Феликс Иванович, вы знаете, я служил вам верой и правдой. И хочу дальше у вас работать. — Дерикот не уловил в голосе водителя фальши. — Но ситуация так сложилась, что я… как в жернова попал. Если бы не эта история с мужем крестной… Зачем Бизон убил его? Он же безобидный мужик, я его с детства знаю.

— Ну, дело прошлое, Игорь, чего теперь ворошить?! — поморщился Дерикот. — Живым о жизни надо думать. А Бизяев мертв, умер. Ты мне вот что скажи: как Морозова настроена? И Тягунов? Мы ведь все теперь одной веревочкой повязаны, неужели они этого не понимают? Признаются, начнут нас разоблачать, и сами за решеткой окажутся, и ты в том числе. Если не одуматься… Ты уже не ребенок, Игорь, должен понимать.

— Я понимаю, Феликс Иванович, — вздохнул Игорь. — Но я же человек маленький… Как вы решите, так и будет. Мне теперь без вас никуда, крест на всю жизнь.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — похвалил Дерикот. — Ты только сам себя не пугай, не надо, не комплексуй, не слушай эту пропаганду насчет борьбы с преступностью. Это все вопли обывателей. Подняться на нас всем миром, покончить с преступившими закон раз и навсегда и так далее. Ха-ха-ха… Да ты знаешь, как мы сейчас сильны? Какому обывателю с нами справиться? Пусть они митингуют, ходят с красными флагами на свои дурацкие маевки, вопят, а править теперь будем мы. Мы! Пришло наше время. Мы его ждали, мы к нему шли. И так просто теперь власть не отдадим. Не-е-ет, у нас в руках все, попробуй, отними! На-ка вот! — И Дерикот сунул мелькнувшему за окном машины прохожему кукиш. — Милиция, армия, безопасность — тоже наши. Мы их содержим, кормим. В Думе, в газетах шумят, разумеется, призывают прижать нас, пересажать, ко ты, если слушаешь или читаешь эту белиберду, не верь. Везде наши люди. Везде! За большие деньги человек все, что угодно будет говорить. На любом уровне. И на самом верху. Всегда так было и будет. Миром правят деньги, а деньги у нас.

— Феликс Иванович, все вы правильно говорите, — покорно соглашался Игорь. — Только мне дядю Лешу жалко, мы в одном доме жили, с Ваней дружили. Он нас, пацанами еще, на этой машине катал, пору-лить мне и Ване давал.

Дерикот кашлянул, удобнее уселся на сидении, прикрыл форточку, в которой посвистывал холодный мартовский ветерок.

— Жалко, конечно, кто говорит. Но Бизон ведь наказан… гм… Всевышним. Вопрос зарыт. А нам — жить. Ты мне прямо скажи, без виляний: как твои друзья настроены?

— Думают. Изольда Михайловна говорит, что нужно принимать ваши предложения. Да и Татьяна Николаевна на это настроена, когда мы в машине ехали с базы отдыха. Она прямо сказала, что ей должны компенсировать потери, а раз Бизон мертв — с кого спросишь?!

— Мы ей троекратно предложили компенсировать, а то и больше! — как гвозди, вбивал свою мысль Дерикот в голову водителя. — И намекни, пусть побыстрее решения принимают, в том числе и Тягунов. Он же не дурак, прекрасно понимает. Не могут прожить чистенькими да незапятнанными. Жизнь выше нас. Случилось — что поделаешь? Надо приспосабливаться.

— Я скажу им, Феликс Иванович. Вернусь с работы, поговорю.

— Ты можешь и сейчас заехать. Пока я буду с Ка-менцевым проблемы решать, сгоняй. Понадобишься, позвоню тебе в машину.

— Хорошо, я понял.

…Аркадий, расслабленный, вальяжный, едва только Дерикот вошел, спросил:

— Слушай, Феликс, куда Антон подевался? Звоню-звоню.

— Секретарша говорит, в Сочи махнул, жену, вроде бы, в Мацесте медицинским светилам показать.

— Нашел время! Тут дела надо делать, а он… А ты чего такой деловой? Звонишь, просишь не отлучаться.

Насчет Морозовой ты не беспокойся, им некуда деваться. Другое дело, мент этот, Тягунов. Тот почище, конечно, может сдуру и доложиться начальству. Ладно, подождем денек. А потом еще им свидание назначим, потолкуем.

— Рустам с людьми приехал, Аркадий, — перебил Дерикот.

Каменцев поднялся, подошел к двери кабинета, поплотнее прикрыл ее, хотя в вечерний час в офисе не было уже сотрудников, даже секретарша ушла, одна только уборщица возилась с тряпкой в глубине коридора. Но и уборщица ничего не должна слышать. Мало ли! ФСБ, вон, под боком, через дорогу, подслушивать и подсматривать они мастера, а уж вербовать официантов и уборщиц — тем более. Какого-нибудь «клопа» с передатчиком та же уборщица куда угодно подкинуть может, и веник вполне может стать антенной.

— Ну что ж, вовремя приехали, — Аркадий вернулся за свой громадный полированный стол, на котором лежали несколько папок с бумагами, да возле часов с красной секундной стрелкой торчал маленький гипсовый бюст президента Ельцина. — Ты понимаешь, Феликс, завтра как раз автоколонна идет в Чечню с гуманитарной помощью. Продовольствие нашим омоновцам и машин пять или шесть — грузы для мирных жителей. Тонн, по-моему, шестьдесят собрали. Около двадцати грузовиков, конвой, две машины ГАИ — словом, охрана на высшем уровне. Нам нужно успеть Рустама в эту колонну пристроить.

— Аркадий, ты гений! Как тебе это в голову пришло?

Каменцев засмеялся, покачиваясь в кресле.

— Ну, сообразил, сообразил. Вчера же разговор об этом в кабинете отца был, я присутствовал. В общем, Феликс, главное, успеть загрузиться. А об остальном я позабочусь.

— Короче, грузить мне?

— Именно. И как можно быстрее. Чтобы к утру машина Рустама стояла загруженной и готовой к отправке. Поезжай сейчас на нашу базу отдыха, там человек, он все знает. А я дополнительно позвоню. Да, кстати: ты что, все еще со своим шофером ездишь?

— Да, с ним. Парень, думаю, просто растерялся, но ведет себя порядочно.

— Все равно. Возьми мою машину, пацана отпусти, не нужно, чтобы он что-то видел и знал.

— Конечно.

— Загрузите гранатометы, несколько ящиков патронов для «Калашникова», с десяток снайперских винтовок. Скажешь Рустаму, что больше не смогли. Но гранатометов — комплект, как и заказывали. Ну, а сверху — продукты, медикаменты, как и полагается в «гуманитарной помощи». Никто не придерется. Главное — успеть. Ты сам особенно не «светись».

— Да, конечно, — Дерикот набрал номер охраны Городецкого. Ответил Лукашин.

— От Антона Михайловича есть какие-нибудь вести? — спросил Феликс начальника охраны.

— Пока нет. Они же только вчера уехали. Предупредил, что позвонит дня через три-четыре, как устроится.

— А чего вдруг?..

— Ну… я не знаю точно. Оксана Борисовна настояла.

— Ладно. Позвонит — сразу меня пусть найдут. Или Аркадию Вадимовичу ты позвони, или Люся. Теперь вот что: надо срочно одну машину погрузить, Николай.

— Прямо сейчас?

— Да. Возьми с собой пару-тройку парней из охраны. Посторонних не надо. Офис сколько человек охраняют?

— Ночью пятеро.

— Двоих оставь, пусть закроются покрепче да не спят, как сурки. А остальных забери с собой. Скажешь, срочная работа до утра примерно, раньше не успеете. Премиальные — тут же.

— Премиальные — это хорошо.

— И работу нужно сделать хорошо. Быстро. А главное, язык за зубами держать.

— Это само собой, Феликс Иванович. Понимаем, что к чему. А что за работа?

— КамАЗ пришел из Чечни, за гуманитарной помощью населению. Погрузите макароны, тушенку, сахар, масло… На складе знают, накладная будет. А вниз положите десятка полтора ящиков с запчастями. В общем, что дадут, то и положите, понял?

— Не совсем.

— Не задавай лишних вопросов, Лукашин! Что тебе шофер Аркадия Вадимовича скажет, то и сделай со своими людьми. Витя сейчас подъедет. Собирайся.

…Чутье подсказало Лукашину, что звонок — не рядовой. Во-первых, Дерикот никогда с ним по телефону не разговаривал, правда, сейчас не было Городецкого; во-вторых, за ним и его парнями придет «форд» Каменцева — это тоже что-нибудь да значит; в-третьих, предстояла срочная, ночная загрузка машины из Чечни. С чего бы это гуманитарную помощь грузить, как ворам, среди ночи?

На все вопросы Лукашин скоро получил ответ. Когда КамАЗ с тремя чеченцами и «фордом» Каменцева прибыли на хорошо знакомую базу гормолзавода, мордастый Витек молчком сходил в дом, потом вышел оттуда с бодрствующим сторожем-охранником, махнул Лукашину рукой — давай, мол, сюда своих ребят. КамАЗ сдал задним бортом к боковой двери базы отдыха. Дверь вела в подвал, куда парни Лукашина и потопали по крутым ступеням.

В дальнем углу довольно обширного помещения, за искусно наваленным хламом (лыжи, спасательные круги, небольшой бильярдный стол, старые пыльные телевизоры, шведская поломанная стенка, спортивные «кони», свернутый батут и другое) были спрятаны в защитного цвета ящики. Лукашин, видевший их не раз, сразу же догадался — военная продукция. А потом, когда начали ящики носить, ни у кого уже не осталось сомнения — гранатометы, патроны, снайперские винтовки…

«Вот это «гуманитарная помощь»!» — хмыкнул Лукашин.

У КамАЗа — хитрый двойной пол кузова. Он был так искусно замаскирован, что открывающие задний борт люди, те же таможенники и милиционеры, ни за что бы не догадались о тайнике.

— Здорово придумали! — не удержался от возгласа Лукашин, с одобрением и интересом поглядывая на старшего из чеченцев, Рустама. Подумал невольно: «Такие, как он, и мочат там наший парней…»

— Жизнь придумала, — буркнул Рустам.

Ящики плотно стали один к одному; двойной пол замаскировали брезентом. Теперь можно было грузить и все остальное.

Чеченцы на вопросы парней Лукашина: «Как там в Чечне?» — отмалчивались или пожимали плечами — чего, дескать, спрашиваешь? Читай газеты, телевизор смотри, там все пишут и показывают, или отвечали кратко: «Воюем».

«Как это они собираются довезти оружие до Грозного, или куда они там нацелились? — размышлял Лу-кашин. — Проверки же на дорогах, показывали вчера по телевизору. Хотя деньги вместо пропусков могут сработать… Да, Каменцев со своими дружками, Дерикотом и Городецким, фортуну не упустят, нет. То на масле бабки делали, на сахаре, теперь на оружии. Ходовой товар, конечно, война идет. Нагребут столько, что и до пятого колена потомству хватит».

Подумав о Городецком, Лукашин вспомнил вдруг, физически ощутил пощечину шефа. Машинально потер щеку, процедил сквозь зубы: «С-сука!» Вдруг отчаянно захотелось отомстить, еще раз насолить и самому Городецкому, и его дружкам, ненасытным тварям. Сработали обида и зависть: ведь какие деньги люди имеют, а! И все мало! Каменцев Дворец купил, Дерикот — миллиардер, не иначе, магазины да ларьки, да ремонт каких-то подозрительных машин, Лукашин не знал, что Бизон со своими парнями занимался угоном, а про Городецкого и говорить нечего. Раз в Америку намылился, значит денег напихал в карманы по самое некуда.

«Я им устрою на прощание концерт с этими «шайтан-трубами»! — твердо решил Лукашин. — Жулики. Еще по морде, гад, бьет. Сам такой, ворюга».

Загородный склад, на который КамАЗ с «фордом» прибыли во втором часу ночи, оказался на замке.

— Ждали вас, ждали! — кричал из-за высоких железных ворот охранник, у ног которого бесновалась овчарка, просто исходила злобой. — До двенадцати Зинка тут была, а то и до полпервого. Уехала, теперь до утра.

— Ты скажи, отец, мы съездим. Где она живет? — настаивал Витек, как ответственный за погрузку.

— А я откуда знаю! Што у меня, ихние адреса, что ли, в кармане? Пришли на работу, ушли… Да цыц ты, скаженная! — рявкнул охранник на собаку, да так грозно, мастерски, что овчарка в изумлении умолкла и уставилась на хозяина растерянными желтыми глазами.

Из машины Каменцева Лукашин позвонил Дерико-ту домой. Тот выслушал, чертыхнулся:

— Я же специально звонил, чтобы эта самая Зина подождала! С завскладом разговаривал.

— Ну нету, Феликс Иванович, что теперь!

— В общем, так, Николай. Ты Витька отпусти, нечего ему там с «фордом» мельтешить. А сами оставайтесь. Попробую сейчас позвонить кое-кому, может, и найдут Зинку. А нет — ждите до утра.

— Премиальные надо бы удвоить, Феликс Иванович. Мне с ребятами как-то говорить надо.

— Договорились. По «лимону» на рыло. Хватит?

— Хватит! — обрадовался Лукашин, а про себя подумал: «У тебя у самого рыло. Хоть ты себя и господином считаешь».

…Зинка — толстенная угрюмая баба с ярко намазанными губами на пухлом лице, губы выглядели как стоп-сигнал на машине, — пришла рано, видно, ее подняли с постели, вырвала из рук Лукашина накладную, пробежала ее придирчивыми глазами.

— Макароны дам, тушенка тоже есть, а кладовая с маслом с девяти, не раньше, — бросила раздраженно. — Вчера, как дура, ждала…

— Да мы не успеем, дарагая! — взмолился Рустам. — Зина, рыбка, подсуетись, а? Вот шоколадные конфеты, ты таких не ела, возьми.

— Масло с девяти! — отрезала Зина, даже не глянув на большую и красивую коробку. — Шура кровь пошла сдавать, сказала, что только к девяти придет. Всё! Кончен разговор!

Загрузили продукты, которые отпустила Зина. Ждали Шуру. Время текло медленно. Лукашин нервничал, звонил Дерикоту домой, но телефон молчал.

Чеченцы, поглядывая на часы, негромко разговаривали между собой:

— До Моздока спокойно доберемся, а там Аллах поможет.

— Хорошо, что колонна в Кизляр идет, самим через Грозный не пробиться. Повезло, Феликс Иваныч подсуетился.

— За такие деньги и ты подсуетишься…

— Главное, с колонной, с колонной…

Лукашин, сидевший неподалеку от чеченцев и слышавший их разговор, прикинул мысленно: как они хотят ехать? С географией у него всегда были нелады, карту Чечни он представлял плохо. Названия населенных пунктов ему ничего не говорили. Он так и не понял, куда же конкретно держит путь забрызганный грязью КамАЗ. Но в данном случае это было и неважно. Важно сообщить Дорошу, именно ему решил сказать Лукашин о «гуманитарной помощи», что в КамАЗе — оружие для чеченских боевиков.

Ненароком Лукашин увидел на поясе Рустама желтую рукоять пистолета. Словно бы случайно, в процессе погрузки, прижался к остальным двум чеченцам; пистолет был еще у одного, кажется, у Аслана.

«У них и «Калашников» может быть, — вывел Лукашин. — Спрятали где-нибудь в кабине».

Где-то в половине девятого снова прикатил на «форде» Витек. Разузнав обстановку, позвонил из машины Аркадию. Каменцев изящно выматерился, велел ждать, не отлучаться ни на минуту.

Явилась наконец Шура — запыхавшаяся, с виноватым лицом.

Побросали оставшиеся ящики, кинулись вдогонку за колонной. Колонна ушла в семь утра, почти три часа в пути. А там тоже быстроходные и мощные машины — те же КамАЗы да ЗИЛы.

«Форд» провожал чеченский КамАЗ до Ново-Ус-манской развилки, так было велено. Дальше постов ГАИ не было до Ковровского перекрестка, вряд ли к грузовику могли прицепиться с какой-нибудь проверкой. Но береженого и Аллах, и русский Бог бережет. К тому же, документы были в порядке, Рустам и его команда чувствовали себя достаточно уверенно, но влиться в колонну было просто необходимо.

Проводив братьев-чеченцев, «форд» посигналил на прощание и повернул к городу. Лукашин сидел как на иголках — успеть бы позвонить Дорошу, успеть! КамАЗ — машина быстроходная, чечены быстро догонят колонну, а там лови ветра в поле!

У первого же телефона-автомата Лукашин выскочил из «форда», сказал Витьку, что нужно срочно позвонить жене — не ночевал же дома.

Ему повезло. Дорош снял трубку.

— Привет! Это Олег Петрович! — выпалил Лу-кашин.

— За тобой кто-то гонится? — Голос Дороша казался насмешливым.

— Это тебе сейчас нужно будет кое за кем гнаться.

— Не понял.

— Машина под рукой?

— Виктор должен приехать, у него «Лада».

— Годится. Можешь отличиться, Дорош. Сейчас чечены оружие из города повезли, нелегально, понял? Пиши: КамАЗ № 1234 ЧН. Водителя зовут Аслан, фамилия мне неизвестна. Главарь — Рустам. Они из Грозного. Толковали про Кизляр, Гудермес… Не знаю, куда конкретно поехали. Догоняют нашу колонну с гуманитарной помощью. По Ростовской трассе. Загрузил Аркадий Каменцев, он и о колонне договорился. Чтобы этот КамАЗ туда всунуть. Понял?

— Откуда знаешь, Олег Петрович? — строго спросил Дорош.

— Сам грузил, знаю… Надеюсь, если догонишь КамАЗ, мы квиты?

— Да, будем квиты.

— Ну, догоняй!

Лукашин вытер взмокший лоб, помахал Витьку рукой — сейчас, дескать, подожди. Набрал следующий номер. Зажав пальцами нос, сказал секретарше Каменцева:

— Девушка, срочно сообщите Аркадию Вадимовичу, что за КамАЗом Рустама погоня. Вы меня поняли? Дорош гонится. Он знает, кто это.

— Да, я поняла. А кто говорит?

— Друг Аркадия Вадимовича. Срочно передайте!

«Вот, теперь гонитесь друг за другом, — радовался

Лукашин, возвращаясь в машину. — И стреляйте. Стреляйте, пока не поубиваете друг друга. А без стрельбы не обойдется».

— Жена давно на работе, пока разыскал… — доложился Лукашин спокойно покуривающему Витьку. Но тому всё было до фени.

Глава сороковая

Дорош, безусловно, поверил Лукашину. Все, что он сообщил, было похоже на правду. Лукашин очень хотел освободиться от него, Дороша, и сейчас, в затеянной ими игре, сдавал козыри. Если информация о КамАЗе подтвердится, можно будет и отпустить Лукашина на все четыре стороны. Роль он свою выполнил, с ворованным «БМВ» пусть разбирается «Мечта», Городецкий. А ключи от гаража Дорош Лукашину сегодня же вернет.

Настала пора срочно действовать. Лукашин сказал, что колонна с гуманитарной помощью вышла из Придонска в семь утра. КамАЗ почти на три часа позже. Да, одиночный быстроходный автомобиль колонну может догнать через… ну, через два, два с половиной часа, при идеальных условиях — то есть, при максимальной скорости и свободном шоссе. Что маловероятно: Ростовская трасса напряженная. Значит, можно смело брать в запас и надежду три часа — на сбор группы захвата и погоню.

Дорош понимал, что вдвоем с Виктором Бобровым им не справиться — чеченцев больше, они вооружены, вполне возможно, и автоматическим оружием. К тому же частные детективы никакого законного права браться за такое ответственное дело не имеют. Быть помощником штатных сотрудников милиции — пожалуйста, сколько угодно, а самостоятельно гнаться за вооруженными бандитами, или кто они там есть, перекупщики оружия, скорее всего, — ни-ни. Конечно, проще пареной репы было бы сейчас снять трубку и позвонить в управление ФСК: ребята, мол, помните еще меня? Это я, Дорош. Которого унизили, выгнали с работы… У меня классная наводка, ребята, — оружие для Чечни, для боевиков Дудаева. Машина такая-то, направление движения — на Ростов-на-До ну. Вперед, контрразведчики! Зарабатывайте себе славу, престиж, новые звездочки на погоны!..

Хрен им в зубы. Тому же генералу, начальнику управления. Выгнали, неугоден, не защитил никто — ну и пошли вы все куда подальше. Мы с Бобровым эго дело надыбали, мы его и раскрутим.

Можно, разумеется, и дежурному по УВД позвонить, в милицию. Те только и ждут сигнала, чтобы поиграть мускулами, показать, что не зря хлеб едят. Силы у них соответствующие есть: ОМОН, СОБР (специальный отряд быстрого реагирования), целое отделение по борьбе с организованной преступностью… «Собровцы, конечно, КамАЗ догонят и чеченцев возьмут, но где гарантия, что Аркадий Каменцев и его компаньоны снова не выскользнут из рук правосудия? Влиятельный и высокопоставленный жулик снова начнет выкручиваться, использует авторитет папаши. В лучшем случае, в этой ситуации у чеченцев изымут оружие да подержат «горных орлов» в СИЗО.

Нет, здесь должны действовать честные и независимые от начальства люди, в том числе, конечно, и сотрудники милиции.

Дорош физически чувствовал, как уходят драгоценные минуты. Не раз уже и не два он подбегал к карте области, которую Бобров повесил на одной из стен офиса; прикидывал, где может находиться в данный момент колонна и где — чеченский КамАЗ. Лицо Анатолия мрачнело все больше. Надо было мчаться, лететь вперед — расстояние между грузовиком и автоколонной конечно же сокращалось.

Дорош взялся уже за телефон, чтобы позвонить Виктору домой, но в эту секунду влетел Бобров — веселый, улыбающийся, в весенней уже, легкой куртке. Март, и правда, преподнес сюрприз — такой ранней весны давно не было.

— Витя! Жду тебя, как Бога! — горячился Дорош, обнимая коллегу за плечи и подталкивая его обратно к дверям. — Поехали скорее!

— Да погоди, Толя! Объясни! — по-прежнему с улыбкой отбивался Бобров.

Кратко, на ходу, Дорош пересказал суть ситуации.

— Позвони надежным ребятам из милиции! Срочно! Два-три вооруженных человека. Официально. Ну!

— Давай отсюда позвоним, — Бобров вернулся к столу, торопливо, подталкивая медлительный, скрипящий диск телефона, набрал номер. Секунды неторопливых, размеренных гудков казались обоим пинкертонам вечностью.

Трубку снял Косов.

— Умар Асланович, привет! Это Виктор Бобров. Помнишь такого?

— Здорово, бродяга. Читал про тебя в газетке, как ты из бизнесменов долги выколачиваешь…

— Можно Тягунова, Умар Асланович? Срочно нужен. Извини.

Снова томительные секунды ожидания. Наконец, голос Тягунова…

— Вячеслав Егорович, слушай и очень быстро принимай решение! — выпалил Бобров. — Нужна помощь. Вернее, предлагаю тебе возглавить опергруппу. Около часу назад по Ростовской трассе ушел КамАЗ с оружием для дудаевцев, в Чечню. Врубаешься, нет?.. Снаряжал Каменцев, Аркадий. Гранатометы, винтовки для снайперов, патроны к «Калашникову». Мы с До-рошем…

— Я все понял, Витя, — перебил Тягунов. — Погоди у телефона.

Видно, он с кем-то разговаривал. Бобров и Дорош нетерпеливо переглядывались.

— Машина есть? — вскоре спросил Тягунов.

— Да, под окном.

— Подъезжайте к нам. В управление.

— Кто поедет?

— Мы с Косовым. И еще один парень. Он дома, это по пути, надо будет заскочить.

Бобров с Дорошем вылетели из офиса, бросились к «Ладе». Машина, взвизгнув колесами на подсохшем уже асфальте, помчалась к управлению милиции, благо, оно недалеко, три-четыре минуты езды.

— Учти, у меня только «дженерал», — напомнил Бобров.

— Не переживай, — махнул рукой Дорош. — «Макаров» мне еще зимой один знакомый подарил, да еще две пушки у ментов будут. Я думаю, что стрелять не придется. Возьмем этих шкурников тактикой, внезапностью.

Тягунов с Косовым уже стояли на углу улицы. Быстро нырнули в машину.

— Ленина, девятнадцать, — сказал Тягунов. — Еще одного десантника возьмем.

«Лада» легко и бесшумно летела по главной улице Придонска. На счастье, они попали под «зеленую волну» светофоров. Ни один гаишник не встретился. Проспект они проскочили в считанные минуты и без приключений.

Во дворе дома, куда они заехали, стоял черный «кадиллак» Дерикота.

— Это еще что? — изумленно приподнял брови Тягунов, но в следующую секунду лицо его озарилось улыбкой: — Нам и тут, кажется, повезет… На этой «тачке» мы гораздо быстрее достигнем нужной нам на шоссе отметки…

Он выскочил из «Лады», побежал к подъезду, в котором жил Игорь. Ясно, что парень зачем-то приехал домой, может быть, пообедать.

Так оно и было. Дожевывая на бегу, выскочил из дверей Игорь, а вслед за ним Тягунов. Предупрежденный по телефону из соседнего подъезда выскочил Петушок — с неприметной и потертой сумкой, в которой лежал десантный АКСУ, автомат.

— «Ладу» закрой и оставь здесь, за ней присмотрят, — бросил Тягунов Боброву.

Еще через две секунды мощный приземистый «кадиллак», не приспособленный, наверное, для гонок, а привыкший к важным неторопливым выездам толстосумов, ринулся в погоню за каким-то КамАЗом с чеченскими номерами.

Аркадий метал громы и молнии.

— Феликс! — кричал он по телефону. — Мне только что сообщили: эта недобитая сволочь, Дороді, погнался за КамАЗом. Ты понимаешь, о чем я говорю?.. Нужно любыми путями перехватить его, остановить, уничтожить! У тебя есть люди? Надо хотя бы помешать, отсечь эту тварь от Рустама, не дать ему сунуть нос в кузов. Бери парней и — вперед! Сделай все возможное, Феликс! Иначе у нас будут очень крупные неприятности, очень! Я таких людей задействовал! Кровь — в крайнем случае, но если понадобится — стреляйте! Стреляйте на поражение. Спровоцируйте огонь. Заставьте его стрелять первым, если он один. Впрочем, какая разница? Насколько я понял, их двое. Еще один придурок-детектив, Бобров. Не слыхал? Я тоже. Действуй, Феликс, действуй, дорогой! И не думай ни о чем, все будет о’кей! Я лучшие юридические силы подниму, в случае чего, а тебя в обиду не дам. Ты без машины?.. Обедать уехал?.. Да я тебе Витька пришлю, не теряй времени. Действуй!

Выскочив из бизнес-центра, Каменцев шумно ввалился в «форд», выпалил шоферу:

— К областной администрации! Потом поедешь к Дерикоту, в его распоряжение. Меня не жди.

…Вадим Иннокентьевич, выслушав сына, побледнел, затопал ногами:

— Идиот! Такие вещи делаются под личным контролем, под личным, понял? А ты поленился отодрать от кресла задницу, перепоручил Феликсу. Тот — какому-то засранцу Лукашину. А тот вас всех продал. Кто же еще? Уборщицу еще заставил бы грузить!

— Отец! Все было обговорено и организовано. Осталось подъехать к базе, погрузить ящики.

— Это не просто ящики! С конфетами или с мандаринами! — бушевал старший Каменцев — седой и представительный мужчина, одетый, как всегда, с иголочки, в супермодный двубортный костюм-тройку.-

Это оружие! Нелегально добытое. Преступно, если говорить прямо. Да еще для Чечни. Да тебя солдатские матери, вообще, общественность, если узнают — разорвут на части. Понимаешь? На куски. И будут правы. Если бы у меня погиб сын, я сделал бы то же самое. И не охнул бы.

— Отец! Выручи последний раз. Умоляю! Если Дорош догонит КамАЗ… мне хана, ты же понимаешь. И не только мне.

— Конечно, хана. Идиот! Тьфу… твою мать! — Ругался Вадим Иннокентьевич редко, но тут никак не мог сдержаться — очевидная же дурость! А руки заместителя главы областной администрации уже листали небольшого формата справочник для служебного пользования. Он, конечно, хорошо понимал, что идет на большой риск, ввязываясь в это дело, но если бы оно, черт возьми, не касалось родного сына.

Командир специального летного подразделения, базирующегося на военном аэродроме в черте города, трубку снял мгновенно.

— Подполковник Новожилов! — четко доложил он.

— Приветствую тебя, Станислав Георгиевич! Каменцев.

— Рад слышать вас, Вадим Иннокентьевич, здравия желаю!

— И я, взаимно… правда, тут не до радости… — Каменцев-старший брал быка за рога — время поджимало. К тому же, подполковника он хорошо знал. Помогал части разместиться и обустроиться, когда ее вывезли из Германии и бросили на пустыре. Сам Новожилов как командир части в считанные месяцы получил в Придонске квартиру. Поэтому Каменцев был уверен, что вправе гозорить с офицером откровенно и просить о помощи.

— Что случилось, Вадим Иннокентьевич? Чем могу помочь?

— У тебя вертолет сейчас, сию минуту, есть под рукой?

— Да. Ребята только что прилетели из Калача. Винты, вон, еще вращаются.

— Отлично! Срочно, Станислав Георгиевич! Срочно залей им топливо и пусть летят вдоль Ростовской трассы.

— Угон? Авария?

— Хуже. Нам сигнал в администрацию поступил: бандитская группа, грабители, решила напасть на отбившийся от колонны с гуманитарной помощью для Чечни КамАЗ. Ну, так получилось с этой машиной — вовремя не загрузилась, а теперь догоняет. С миру, ведь, по нитке собирали, Станислав Георгиевич, пойми правильно, что значит в наше время оторвать от области часть продовольствия! Барышников, глава администрации, если узнает, что не обеспечили охрану, с меня голову снимет.

— Я все понял, Вадим Иннокентьевич. Номер КамАЗа?.. Записал. Даю команду. Группа захвата вылетит через пятнадцать минут, не более.

— Ты Аркадия, сына моего, подожди, Станислав Георгиевич, — сказал Каменцев. — Я его как бы старшим за эту операцию назначаю. Машина, можно сказать, по его вине задержалась. Он к тебе уже едет.

— Будет выполнено, Вадим Иннокентьевич!

— Благодарю.

Каменцев-старший положил трубку, сурово глянул на сына.

— Давай, Аркадий, действуй. Никуда особенно не суйся — я имею в виду, под пули не лезь — а руководить — руководи. Дороша задержи, а КамАЗ пусть идет своей дорогой, проследи, чтобы он стал з колонну… Ты куда звонил, пока я разговаривал по телефону?

— Феликсу. У него, оказывается, «кадиллак» угнали. Ну, не в прямом смысле, шофер куда-то своевольно уехал. Я ему свой «форд» послал. Может, с собой взять Феликса?

— Ты еще Наташку в вертолет посади!.. Езжай! — раздраженно ответил Вадим Иннокентьевич. — А на чем этот Дорош едет?

— «Лада» кофейного цвета, принадлежит Боброву, его коллеге, частному детективу. Но они могут быть и на другой машине, мало ли…

— Вот и я об этом же. Хорошо, там разберетесь. Имей в виду и «кадиллак» Феликса. Что-то мне не нравятся эти совпадения. А Новожилов пусть мне позвонит, как только вы подниметесь в воздух. Сейчас я скажу референту, чтобы тебя отвезли на вертолетную площадку.

— Хорошо, отец. Спасибо!

— Последний раз, имей в виду! Не маленький, хватит.

— Понял. Еще раз спасибо! — Аркадий, уже у раскрытой двери, поднял к правому плечу сжатый кулак: так своеобразно, еще со студенческих лет, он привык благодарить отца.

…Примерно через полчаса с военного аэродрома, где раньше хозяйничали лишь сверхзвуковые МИГи и СУ, а теперь еще обустраивались и вертолетчики, поднялся в воздух МИ-8, на борту которого было несколько вооруженных солдат — автоматчики и один гранатометчик. Новожилов приказал своим подчиненным действовать по ситуации, а действия группы захвата могут быть скорректированы Аркадием Вадимовичем Каменцевым. Ему командир отделения и подчиняется. Стрелять там, на шоссе, вряд ли придется, банда, которая гонится за КамАЗом с чеченскими номерами, вряд ли посмеет предпринять какие-либо активные действия, когда увидит над головой вертолет…

МИ-8 поднялся на небольшую высоту, чуть накренился, понесся над Придонском. Мартовский этот день, как по заказу, стоял тихий, солнечный. Весна девяносто пятого года занялась ранняя, напористая — света, воды и тепла было сейчас вдосталь. Внизу, в городе и на пригородных полях, снега уже нет, лишь кое-где торчали грязные мерзлые шапки-бугорки льда, не успевшего растаять.

Пронеслись над Левобережьем, над дымящимися трубами ТЭЦ и шинного завода, устремились строго на юг, к Ростовскому шоссе. Солнце светило справа, не мешало пилотам. В утробе вертолета тоже солнечно, тепло. Солдаты поглядывали на цивильного Каменце-ва с интересом, принимая его за какого-нибудь оперативника из управления милиции или ФСК. Гранатометчик (он был у группы захвата за командира отделения, старший сержант) — веснушчатый разбитной парень, упакованный, как и все остальные, в камуфляж, высокие ботинки и каску, — запросто спросил Аркадия:

— А чего в ГАИ не сообщили? Задержали бы «Ладу» или на чем они едут, да и все дела?!

— Пока дозвонишься, да пока растолкуешь!.. — Каменцев напрягал голос, почти кричал: грохот двигателя и шум винта машины заглушали все.

Он подсел поближе к гранатометчику: нужно найти с парнями взаимопонимание, они должны без колебаний выполнять его указания. Главная роль принадлежит, конечно, этому сержанту, Каменцев узнал его имя — Гриша. Грозное оружие уже готово к бою, лежит у парня на коленях, граната тускло и хищно поблескивает заводской краской. Да, если этой штукой шарахнуть по машине, то от мерзавца Дороша и кто там с ним еще не останется и костей… Впрочем, если они остановятся, не окажут сопротивления, то стрелять, увы, не придется. А жаль. Надо заставить их стрелять во что бы то ни стало. Тогда применение оружия группой захвата будет считаться правомерным.

— Они гонятся за КамАЗом с гуманитарной помощью, Гриша, понял? — громко втолковывал Аркадий сержанту, а остальные солдаты, сдвинув каски, слушали. — Машина позже загрузилась, отстала от колонны, а они это пронюхали. Сволочи! Мы со всей области по килограмму собирали!.. От людей, от вас, солдат, отрывали. Раненые из Чечни у нас в госпитале лежат!

— За это, конечно, морду надо бить! — кричал в ответ Гриша. — Люди в Чечне голодают. Я видел вчера по телевизору, какая-то старуха варит себе на костре…

— Потому и летим! — подхватил Аркадий. — Я член штаба по сбору гуманитарной помощи, сколько сил потратил, сам средства вложил… Догоним сейчас, если они начнут стрелять — бей, Гриша, по машине, не бойся. И вы, парни, не стесняйтесь, с начальством все обговорено, в обиду вас не дадим.

— Да нам, чо, нам прикажут, мы постреляем, — засмеялся один из солдат, а остальные дружно заулыбались в знак одобрения и поддержки.

Внизу, под вертолетом, тянулась забитая машинами двухполосная лента шоссе. После Саратовской развилки, перерезавшего дорогу путепровода, в направлении Ростова-на-Дону побежала теперь одна широкая полоса серого сухого асфальта. Машин на ней меньше, и видны они были как на ладони. По обе стороны МИ-8, в иллюминаторах, — черные влажные поля, рыжая щетина лесополос.

— Аркадий Вадимович! — позвал из кабины второй пилот, протягивая Каменцеву бинокль. — По-смотрите-ка: «кадиллак». Не ваш?

Первый пилот наклонил МИ-8 так, чтобы дорогу и машину на ней было лучше видно, и Аркадий, пристроившийся за креслами пилотоз, совершенно отчетливо увидел в окуляры черный «кадиллак» Феликса. Да, сомнения быть не могло — Дорош со своей бандой каким-то образом оказался в машине Дерикота… А вот, в прыгающих окулярах, и номера: АА 123 ОР 36!

— Они! — крикнул Аркадий. — Снижайтесь!

Из «кадиллака», конечно, увидели военный вертолет, заметили его маневры. Но, видно, не поняли, что к чему — никому не пришло в голову, что МИ-8 явился с небес по их душу. Что ж, тем хуже.

МИ-8 пошел на снижение. Солдаты распахнули по левому борту, сдвинули дверь. Десантный отсек сразу же наполнился холодным весенним воздухом. Оружие у всех было наизготовку.

— Ишь, засуетились, — хмыкнул гранатометчик, заметив, что на «кадиллаке» занервничали: машина сначала тормознула, а потом, наоборот, прибавила хода.

— И машину эту, гады, у моего друга угнали! — в самое ухо сержанта кричал Аркадий.

Земля приближалась…

— Гриша, скажи кому-нибудь из парней… пусть даст предупредительную очередь. Надо их остановить.

Команда последовала, и один из солдат, став у распахнутой двери на колено, другой страховал его, держа за плечи, выждал, когда на шоссе не было других машин, дал короткую очередь из автомата.

Реакция была совершенно неожиданной: из окна лимузина высунулся вдруг ствол «Калашникова» и по корпусу вертолета тут же застучали пули. Ойкнул, заматерился второй пилот: «В ногу… Сволочи!»

— Сержант, давай! — сейчас же скомандовал Аркадий. — Видишь, что делают! Это же настоящая банда! Они не понимают человеческого языка! Бей!

Гриша понятливо кивнул, стал у овального дверного проема расставив ноги, а двое солдат страховали его за прочный ремень. МИ-8 вышел на боевой вираж, и гранатометчик тщательно прицелился…

Граната ударила в самый нос «кадиллака», в радиатор, в тот момент, когда на буфере ярко вспыхнули стоп-сигналы. Там все же приняли правильное решение — остановиться, но было поздно.

Длинное черное тело лимузина закувыркалось с дорожной насыпи. «Кадиллак» боком, юзом несло по сухой рыжей траве до самой лесополосы, а потом со страшной силой ударило о серый бетонный столб линии электропередачи.

МИ-8 сел прямо на шоссе, солдаты кинулись к «кадиллаку» грозно выставив автоматы, но стрелять не пришлось. Никто из поверженного автомобиля не собирался оказывать сопротивление.

Из останавливающихся на дороге машин к пострадавшим бежали и другие люди, начали вытаскивать из исковерканного лимузина окровавленных пассажиров. С первого взгляда казалось, что в живых не осталось никого. «Кадиллак» между тем загорелся.

— Всех в сторону! Живее! — кричал какой-то энтузиаст-общественник, выскочивший из груженого лесом ЗИЛа. — А то мы тут все на воздух взлетим!

И в самом деле, едва только оттащили бесчувственные тела в сторону, как прогремел жуткий взрыв. Жарким костром полыхала американская машина!

А на высохшем пригорке, на прошлогодней траве, лежали рядком: Косов, Дорош, Тягунов, Петушок с автоматом в руках, Бобров, Игорь. Трос — Петушок, Бобров, Косов — были мертвы, сомнений в этом ни у кого не возникало. С переломанными ногами и окровавленным лицом, без сознания, стонал Игорь. Стонал и скрипел зубами от боли Тягунов — у него неестественно вывернулась правая рука, лицо в крови. А Дорош поднялся, сидел на траве, держась правой рукой за разбитую, окровавленную голову…

— Знакомые все лица! — бросил иронично-насмешливое Аркадий и пошел к вертолету: нужно было вызывать медицину, милицию, доложить о результатах операции отцу.

…Назавтра в областной газете, в рубрике «Криминальная хроника» появилась заметка:

ПО СВЕДЕНИЯМ ПРЕСС-СЛУЖБЫ УВД, ВЧЕРА НА РОСТОВСКОМ ШОССЕ НЕДАЛЕКО ОТ СЕЛА ДОРОЖНОЕ БЫЛА ЗАДЕРЖАНА И ЧАСТИЧНО ЛИКВИДИРОВАНА ВООРУЖЕННАЯ БАНДА, СОСТОЯЩАЯ В ОСНОВНОМ ИЗ БЫВШИХ СОТРУДНИКОВ МИЛИЦИИ И ДЕЗЕРТИРА РОССИЙСКОЙ АРМИИ. БАНДА ИМЕЛА НАМЕРЕНИЕ ОГРАБИТЬ ОТСТАВШИЙ ОТ КОЛОННЫ ГРУЗОВИК С ГУМАНИТАРНОЙ ПОМОЩЬЮ ДЛЯ ЧЕЧНИ, ОКАЗАЛА ВООРУЖЕННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ ВЕРТОЛЕТУ СПЕЦНАЗА. РАНЕН ПИЛОТ ВАСИЛЬЕВ. ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ БАНДИТОВ ЖДЕТ СУРОВОЕ НАКАЗАНИЕ.

— Ну вот, теперь Дорош у нас попрыгает, — говорил у себя в кабинете Каменцев-старший сыну, отодвигая газету и наливая в высокий стакан «херши». — Надо было и про него в заметке написать: бывший чекист, диверсант… При нем найден пистолет, а у этого… как его, Петушкова?.. А, да, просто Петушка — автомат. Да и Косов с Тягуновым… кто бы мог подумать! Между прочим, я этого Косова знал, лет пять назад награду ему какую-то от имени облисполкома вручал. М-да, сколько чеченца ни корми, он все на горы смотрит… Хорошо, Аркадий, сработали, молодцы! Вертолетчиков и солдат нужно будет поощрить, я походатайствую перед Барышниковым.

— Ну, а с колонной что, отец? КамАЗ где? Мы пока с этими разбойниками провозились…

— Все в порядке. КамАЗ колонну возле Павловска догнал, мне прямо с поста ГАИ доложили. А сейчас колонна в районе Ставрополя… Главное, чтобы Рустам в Чечне не попался.

— Не попадется, — уверил Аркадий отца. — Там они у себя дома, как рыба в воде, найдут выход.

— Ну, как говорится, поможет им Аллах!

Каменцевы глянули друг на друга и облегченно вздохнули. Приятно, конечно, после удачной сделки и связанных с нею треволнений перевести дух. Пришлось попереживать, пришлось. Но бизнес — настоящий, большой Бизнес — без риска и не бывает. Тем более, если речь идет о таком товаре, как оружие.

В один из дней Паша Сайкин явился на прием к полковнику милиции Кравчуну с новым рапортом, в котором он сообщал о подозрительных действиях майора Тягунова при расследовании дела об убийстве Алексея Морозова, и о том, что подполковник Косов никаких мер по ранее поданному рапорту не принял.

Кравчун, не предлагая Сайкину сесть, хмуро прочитал рапорт.

— Ну, Косов погиб… спросить не с кого. Хороший был офицер, жаль. А Тягунов… Хорошо, лейтенант, оставьте ваше сочинение, я его еще почитаю на досуге. И возвращайтесь к себе в райотдел, помощь ваша больше управлению не требуется.

Паша сжал зубы, повернулся и вышел.

«Вот они, начальники, — злился он, шагая по коридору. — Все заодно. Рука руку моет, конечно. Где нам, лейтенантам, пробить стену? Да и стоит ли впредь поперед батьки в пекло лезть? Одни неприятности наживешь…»

Глава сорок первая

В тюремной больнице краткосрочное свидание с Тягуновым и передачу продуктов Татьяне разрешили через несколько дней после ЧП на Ростовском шоссе.

Разрешили также Ольге Зацепиной, матери Игоря, и Людмиле Дорош. Три перепуганные недавними кровавыми событиями женщины явились к больнице задолго до назначенного часа, мерзли в сыром и холодном мартовском утре (весна поманила теплом да и отступила, снова вернулась зима) у мощных железных ворот КПП, с опаской поглядывая на высокий каменный забор, колючую проволоку поверх него, на солдата-охранника, стоявшего в высокой будке с автоматом в руках.

Зацепиной и Дорош свидание разрешили на законных основаниях, как ближайшим родственникам больных-подследственных, а Татьяне — в порядке исключения. Кто-то позаботился об этом, походатайствовал перед следователями, и она, поразмыслив, поняла, что этот «кто-то» скорее всего Аркадий Ка-менцев. Он хотел, чтобы она встретилась с Тягуновым, поговорила с ним, и вот двери тюремной больницы, кажется, скоро откроются.

Позавчера Каменцев и Дерикот были у нее дома. Их появление для Татьяны, да и для Изольды было неожиданным, тревожным — от этих людей всего можно было ожидать. Что, в самом деле, еще нужно преуспевающим господам, растоптавшим своих врагов, засадившим оставшихся в живых в тюрьму?

Но довольно скоро все прояснилось, встало на свои места. Оказывается, Каменцев и Дерикот отнюдь не чувствовали себя победителями, хотя внешние преимущества были теперь, разумеется, за ними.

Они пришли договариваться.

Держались Аркадий и Феликс вполне достойно, можно сказать, великолепно: просили, но не унижались, предлагали, но не заискивали. Словом, держали марку, подчеркивали, что цену себе знают. Говорили откровенно: да, перевес на их стороне, и в случае, если Татьяна с Изольдой не согласятся — пощады женщинам не будет, а также и тем, кто в тюремной больнице. Там могут вылечить, а могут и…

— Что вы хотите, Аркадий? — прямо спросила Татьяна. Все четверо сидели за голым столом в гостиной друг против друга — дое «высокие договаривающиеся стороны». Мужчины — в костюмах и галстуках, а женщины — в домашнем, в халатах и тапочках, как их застали. Впрочем, одежда на ход переговоров не влияла.

— И мы, и вы должны выйти, повторяю, из сложившейся юридической ситуации с меньшими, с минимальными потерями, Татьяна Николаевна, — так же прямо отвечал Каменцев, и неизменная презрительно-вежливая улыбка змеилась на его губах, а Дерикот сидел хмурый, с резко сдвинутыми бровями.-

Мы с вами уже на эту тему говорили, убеждали, но все-таки ваши мужчины не вняли голосу разума. Жаль. Судя по всему, кашу с погоней заварил бывший чекист Дорош, с него будет особый спрос. Сожалею, перестрелка на шоссе сложилась так, а не иначе. Голову в «кадиллаке» должен был в первую очередь свернуть именно Дорош. А он остался жив.

— Вы жестокий человек, Аркадий! — вспыхнула в гневе Татьяна, а Изольда поддержала ее скорбным измученным взглядом.

— Мы ни на кого не нападаем первыми, а только защищаемся, — достаточно издевательски заметил Дерикот. Уж кто-кто, а шеф бандитской шайки, промышляющей чужими автомобилями, лучше бы помалкивал.

— Что вы предлагаете, Аркадий? — в свою очередь жестко спросила Татьяна. — Почему вы пришли к нам? Ваша взяла, добивайте.

— Вы разумная женщина, Татьяна Николаевна, и сердце подсказывает мне, что рано или поздно, но мы будем вместе, — несколько напыщенно, но вполне искренне распинался Каменцев. — Взгляды у человека под воздействием многих факторов меняются, увы, то так, хотя вы и не хотите признаться. И вы будете другой, по-другому начнете смотреть на мир, если примете наши предложения. И ваши взгляды вполне могут совпасть с нашими… Скажу прямее. Вы нам нужны. Чем больше будет у нас таких, как вы, тем скорее мы сможем переделать мир…

— Это все философия. А если по делу?

— По делу, так по делу, — Аркадий вздохнул, сел свободнее, закинув ногу на ногу. Спросил: «Курить можно?»

Татьяна кивнула, а Изольда молча поднялась, принесла пепельницу. Закурил и Дерикот. Аркадий начал инструктировать:

— Мы предлагаем, чтобы ваши мужчины говорили следователям следующее. Первое. Никакой машины с оружием не было. Это чья-то шутка, злой вымысел, блеф! Фантазия. Может быть, того же погибшего Косова, который решил выслужиться как чеченец перед русскими коллегами по милиции. Те, кто оказался в «кадиллаке», поверили в этот бред и понеслись вдогонку. Второе. Парень с автоматом оказался в машине случайно, попросил подвезти. Никто его не знает и никто, разумеется, даже не подозревал, что у него в сумке — автомат. Третье. Выстрелы по вертолету он открыл из хулиганских побуждений, для всех сидящих в «кадиллаке» это было полной неожиданностью.

— А с вертолета зачем стреляли?

— Дали предупредительные выстрелы. Если бы не было ответной хулиганской очереди, не стал бы стрелять гранатометчик, не произошло бы трагедии.

— А как объяснить, что все наши мужчины оказались в «кадиллаке»?

— Ну как… На природу выпить поехали. Решили прокатиться на шикарной иномарке, шофер знакомый… Это мелочи, Татьяна Николаевна.

— Все это мужские дела, Аркадий, — нейтрально проговорила Татьяна. — Нас с Изольдой в машине не было.

— Да, не было. Но в тюремной больнице сидит, а точнее лежит, далеко не безразличный вам человек. Мы хорошо знаем это, потому и пришли.

— Все вы знаете. Конечно.

— И еще, всех нас крепко связывают последние события, очень крепко! — невозмутимо продолжал Ка-менцев. — Я вам и советую: повлияйте на Тягунова, на Игоря Зацепина, он ваш крестный сын. Особая статья — Дорош. Но его жена умная, без авантюрных наклонностей женщина, мы с ней беседовали. Она обещала поговорить с мужем. А вы — со своими мужчинами. Постарайтесь найти с ними общий язык. Игорь — мальчик с норовом. Вроде бы верно служил моему другу Феликсу Ивановичу, а на самом деле вел двойную жизнь. Нехорошо. Угнал у своего босса машину, повез на «операцию» вооруженную банду.

— Они не банда! — почти крикнула Изольда. — Это меня били и мучили ваши бандиты! До сих пор синяки не прошли.

— Ладно, это формальная логика, не более, — поморщился Каменцев. — Настало время забыть обиды и всем постараться уйти от беды. Всем, черт возьми! Как вы этого не понимаете? Сколько можно вас убеждать? Вы же образованные люди. А вы, Татьяна Михайловна, просто талантливый инженер. И мы с вами обеими готовы продолжить сотрудничество, партнерские, доверительные отношения. Но в ближайшем будущем. А сегодня нужно срочно определиться и дуть в одну дуду. Насколько нам известно, следствие идет пока только по факту перестрелки и гибели людей. И если Тягунов, Дорош и Игорь будут говорить то, что я вам предлагаю… Ясно: виновным окажется дезертир Петушков, или как там его, а с мертвых что спросишь?.. И Косов хорошо вписывается: решил отличиться, клюнул на чей-то ложный сигнал, начальству не доложил. Типичный карьерист. Ему подсунули дезинформацию, а он поверил… Короче так, Татьяна Николаевна, — пошел Каменцев в открытое наступление, видя, что Морозова не реагирует должным образом, — если ваш Тягунов — любовник Тягунов, имейте в виду, так будет фигурировать в официальных документах!.. Так вот, если Тягунов, Дорош и этот мальчик-шофер, ваш крестный, развяжут языки…

— Хватит нас запугивать, Аркадий! — вспылила Татьяна. — Целый час долбите, долбите!.. Ничего вы здесь страхом не. добьетесь.

Аркадий понял, что пережал, сбавил тон. Приложив руки к груди, мило и виновато улыбнулся.

— Никто не запугивает, что вы, Татьяна Николаевна. Бог с вами! Просто мы с Феликсом Ивановичем призываем вас к разумным и адекватным решениям. Вы проиграли, надо признать. Но мы, победившие, хотим оставаться великодушными. И более того, протягиваем вам руку дружбы. Во второй раз, не забывайте.

— У наших мужчин своя голова на плечах, Аркадий. Мы, женщины, не можем им диктовать. Если они сочтут нужным говорить…

— В таком случае, мы тоже не будем молчать! — не выдержал, взвился Дерикот, но Аркадий положил ему на колено руку — успокойся, дескать, лучше помолчи.

Одного утихомирили — Изольда взорвалась:

— Тогда и я вспомню, как вы меня пытали на даче! Лекарствами кололи, изнасиловать хотели.

— У каждого из нас есть что вспомнить, Изольда Михайловна. — От Аркадия исходила сама любезность. Он прямо-таки с нежностью смотрел на Изольду. — Но если нужно сегодня, сейчас! Времени нет. Уже несколько дней ваши мужчины за решеткой. Их подлечат и начнется следствие. За решеткой можем оказаться все мы. К этому, что ли, вы стремитесь?

Женщины подавленно молчали.

— В общем так, Татьяна Николаевна, — Аркадий встал. — Вы в срочном порядке идете на свидание к Тягунову. Завтра у нас выходной? Значит, в понедельник. Говорите с ним, просите, убеждайте. Пусть все трое навешивают на рты большие висячие замки, какими амбары раньше закрывали, помните? Это уже будет хорошо. Если упрямец Дорош и начнет что-то доказывать, у него ничего не получится. Он один окажется в дураках. А ваши мужчины после непродолжительных бесед со следователями выходят на свободу, это я вам гарантирую. Как гарантирую и восстановление на работе, на лучшей должности. Если захотите — поможем со строительством дома на территории бывшего питомника по улице Шишкина. Весьма престижное место! Там строятся наши друзья из милиции, прокуратуры, суда… Поезжайте, посмотрите. Курортное место, и в двух шагах от троллейбусной остановки. Лучшего в городе не сыскать. Если не хотите брать «мерседес» Бизяева и остальное — берите, повторяю, деньгами. Только давайте закончим эту бодягу. Хватит! Жить надо, а не собачиться. Кто вам еще, кроме нас, предложит такое? В наши-то дни! Подумайте.

— Да, живым о жизни нужно думать, — добавил и Дерикот, пытаясь также изобразить на по-прежнему хмуром лице улыбку, но у него ничего не получилось. Весь вид его говорил: моя бы воля, я бы вас, стервы, не то что не уговаривал бы, а…

Аркадий пошел в прихожую, к двери, за ним потянулись и остальные. Разговор был, конечно, закончен.

— Времени у нас только сутки, — еще раз напомнил Каменцев, уже стоя в открытой двери. — Завтра воскресенье. И все. Будьте здоровы.

Визитеры ушли, а Татьяна с Изольдой вернулись в гостиную, сели рядышком на диван.

— Победили они нас, Таня, — сломленно прошептала Изольда. — Мерзавцы, сволочи, все это понимают, а что поделаешь? Их власть пришла.

Татьяна подошла к окну, отдернула штору. Серый мартовский день охотнее, но по-прежнему вяло полился в комнату. Под окном лежала сырая грязная земля, палисадник у дома за долгую холодную зиму был замусорен — обрывки бумаги, пустые пачки от сигарет, паутина рыжей магнитофонной ленты, повисшая на голых кустах тряпка, сорвавшаяся с чьего-то балкона, бутылки от «пепси»…

— Победили пока, да, — в голосе Татьяны не было безысходности. — Крепко они нас с тобой прижали, конечно. К самой стенке. Не продохнуть. У тебя дом отняли, у меня семью и работу. У обеих — покой и надежду на будущее. Смех отняли, улыбки! Человеческую жизнь отняли! А ты вот и голову повесила, шею подставила — вешайте, мол, чего уж теперь?! Нет сил сопротивляться. Да и надо ли? Так, да?

— Мужчины эту жизнь нам устроили, Таня. Сила и власть на их стороне. Что мы с тобой можем, две несчастные тетки?

— Нужно отступить пока, Лиза. Переждать. Затаиться. Обиды запомнить, не прощать. Я им все равно никогда ни Ванечку, ни Алексея не прощу. Нужно сделать вид, что мы приняли их предложения, покорились, все забыли, не помним зла. Дружить предлагают — что ж, пожалуйста! Вот вам моя рука! И твоя тоже. Нужно мужчин наших выручить, Лиза, опереться на них. Конечно, мы сами мало что сможем. А мы переждем. Дом они нам предлагают построить — пусть помогают. А что? Деньги у них все равно наши с тобой, краденые. Вон, Городецкий, аж в Мюнхене оказался с моими-то кровными. Я тебе давала газету читать, помнишь?.. Так что пусть дом нам с тобой строят, все равно в этой «хрущевке» скоро тесно будет.

— Замуж за Тягунова пойдешь? — с затаенной улыбкой спросила Изольда.

— Ну… рано об этом говорить, неприлично даже перед памятью Алексея. Посмотрим. Славу надо еще из тюрьмы вызволить. А живым о жизни надо думать, да. О потомстве. Нельзя жизнь останавливать, убивать. Вот и я снова… Беременна я, Лиза.

Изольда аж подпрыгнула на диване.

— Да ты что?! С ума сойти!

Татьяна поправила на коленях теплый халат, бережно запахнула длинные полы.

— Ой, Лиза, накажет меня Господь Бог, накажет! Такой грех!.. Я и сама себе не поверила. А потом расхрабрилась, сходила, дура старая, в консультацию. Меня там и поздравили… А ведь одну только ноченьку мы со Славой провели. Помнишь, когда я у него оставалась, он болел тогда?

— А ты ему говорила?

— Нет конечно, когда говорить! Да и сомневалась я. Теперь-то наверняка знаю. Ладно, Лиза, не будем пока об этом. Давай мужчин высвободим, да в Чечню съездим, к Хеде. Надо найти девочку, привезти сюда. Она мне дочкой стала, как же! Ванечка ей жизнь спасал, сестра она ему… А рожу если сына, снова Ваней назову, пусть Морозовым да Тягуновым не будет перевода на русской земле. А, Лиза? Как думаешь?

Татьяна с Изольдой обнялись и дружно заплакали чистыми, облегчающими душу слезами, в которых так много было намешано: боль утрат и горечь унижения, сознание женского бессилия и надежды на лучшие времена, тоска одиночества и неистребимая потребность опереться в беде на твердое мужское плечо. Ведь так много можно сделать вдвоем — Мужчине и Женщине! Только бы вот найти друг друга, только бы знать, что они, Двое, созданы друг для друга. И тогда бы удвоились силы, легче бы стало бороться, преодолевать барьеры, которые поставила всем нам новая, безжалостная, паскудная жизнь!

Восторжествуй, Любовь! Мужчины к Женщине и Женщины к Мужчине. И всех Людей во взаимоотношениях друг к другу. И победи Зло! Ведь хорошие люди, если объединятся, должны в конце концов победить плохих. Как иначе?

Проснись, Добро!

…И вот, наконец, распахнулись синие металлические двери домика КПП, и озябшие Татьяна, Ольга и Людмила вошли в тесное длинное помещение с несколькими телефонными кабинками, с окнами в них из толстого, звуконепроницаемого плексигласа. По ту сторону органического стекла — такие же телефоны, обшарпанные казенные табуреты, серые стены, контролеры-надзиратели, прохаживающиеся туда-сюда, внешне равнодушные к тому, что говорят больные-подследственные и их родственники. Им, подследственным, разрешается говорить долго, три часа. Много, конечно, можно сказать за это время, если, разумеется, есть что сказать. Но Татьяна беспокоилась, что и этих часов не хватит — так много было припасено в душе и сердце для Славы, Вячеслава Егоровича, родного теперь и единственного человека, которого она, конечно же, должна вызволить из этой жуткой тюремной больницы, окутанной колючей проволокой, увезти домой, согреть его лаской и вниманием, лечить и беречь. Вчерашние разговоры с Изольдой и новые, сегодняшние уже, слезы — удивительно! — как бы очистили ее изнутри, прибавили свежих сил. Татьяна поняла вдруг, что может и должна теперь жить другой, более осмысленной и организованной жизнью, в которой не может быть места унынию и безропотной, рабской покорности. Она отчетливо, холодным и спокойным умом поняла, что к поставленной цели нужно идти другим путем. Она, как и вся ее любимая и единственная Родина, Россия, переживала сейчас Время растерянности и наивысшего, снова испытывающего ее на прочность напряжения — тот самый Час Пик, в котором сгорели уже жизни тысяч ни в чем не повинных людей, в том числе ее мужа и сына. Но она жива, и она обязана выстоять. И победить! И Татьяна знала теперь, что не дрогнет, не простит обид и унижения, лишь вынужденно отодвинет Час Расплаты. Он — Законный, Справедливый, Неотвратимый — придет!!!

В коридор контрольно-пропускного пункта больницы, с двумя солдатами-охранниками и зевающим за окошком караульного помещения прапорщиком вошел человек в белом халате, врач, спросил женщин:

— Кто из вас Дорош?

— Я! — Людмила вскочила с табурета, будто ее ударило током; бледная, шагнула навстречу врачу, из-за плеча которого выглядывала шапочка медсестры.

— Я должен сообщить вам, Людмила Ивановна, — начал суконно, без каких-либо эмоций говорить врач, — что сегодня ночью от кровоизлияния в мозг скончался ваш муж. Травма в автомобиле оказалась смертельной, увы.

— Не-ет! Не-е-е-ет! Вы сами убили его, я знаю. Убили-и-и! — закричала, забилась в истерике Людмила, рухнула без чувств на пол, и все кинулись ее поднимать, а длинноногая и контрастно-красивая медсестра взялась делать ей уколы.

Пока Людмилу Дорош приводили в чувство, в кабинке за стеклом, по ту сторону жизни, появился Тягунов — с нашлепками лейкопластыря на лбу и правой скуле, с толсто забинтованной рукой.

Татьяна бросилась к кабинке, схватила телефонную трубку.

— Слава! Родной мой! — говорила она в страшном волнении. — Не пей никаких лекарств! Слышишь? Я прошу, умоляю тебя! Не пей!

Тягунов прижался лицом к стеклу, гладил его здоровой рукой.

— Таня! Танюша! Успокойся, пожалуйста. Ну что ты в самом деле? Да, Анатолий умер, от кровоизлияния в мозг, это правда. У него была серьезная травма черепа. Мы ведь на большой скорости врезались в столб. Если бы не этот проклятый столб… Как еще мы с Игорьком остались в живых?! А Толя сегодня ночью умер, мы с ним лежали в одной палате, все случилось на моих глазах.

— Я не верю, Слава, они убили его. Людмила права… Они и ко мне, к нам с Изольдой приходили… — Татьяна говорила теперь потише, прикрыв трубку ладонью.

— Таня, расскажи по порядку. Кто приходил, что говорил. Это очень важно, я должен знать. И, пожалуйста, возьми себя в руки.

— Хорошо… Я сейчас, Слава, сейчас, минутку. А ты пока расскажи, как там Игорек? Он не смог выйти, да? Или его не выпустили? Почему он не пришел?

— У него сломаны обе ноги, Таня, скажи Ольге. Да я и сам потом скажу ей. Держится он молодцом, молчит. На колясках сюда, на встречи, не возят. Может быть, Ольге разрешат посетить его в палате, не знаю. Но, вряд ли.

— Слава, подожди, я позову Ольгу.

Какое-то время Ольга держалась нормально, но под конец разговора с Тягуновым расплакалась, попросила передать сыну пакет с едой и пожелание «вести себя по-мужски». Вернула трубку Татьяне.

— Слава, зачем вы стреляли по вертолету? — сразу спросила Татьяна. — Ничего бы не случилось.

— У Андрея, видимо, нервы не выдержали. Мы и ахнуть не успели, как он выпустил очередь. Глупо, конечно, было стрелять… Мы же видели, понимали, что вертолет над нами появился не случайно. Но Андрей… я не могу объяснить, Таня!.. Да ладно, что теперь? Расскажи про разговор, кто приходил?

Татьяна коротко, точно передала суть беседы, которая состоялась с Каменцевым и Дерикотом.

Вячеслав Егорович долго молчал.

— Ты права, Таня. Нам с Игорем нужно отсюда выбраться. И как можно скорее. Придется, видно, отступить. Они, действительно, победили.

— Слава, родной мой! Скажи все, что они хотят! Они выпустят, они обещали. Им ведь это тоже выгодно. Сейчас ничего нельзя сделать, я это понимаю, вижу. Уж я голову ломала-ломала… Душа разрывается на куски… ну хоть об стенку бейся! У них власть! У них!

— Да и я не мальчик, тоже кое-что понимаю, — хмыкнул Тягунов.

— Слава, тебе нужно вырваться отсюда, вернуться домой! — почти рыдала Татьяна. — Сделай все возможное и невозможное. Ради нас двоих. Мы ждем тебя!

— Кто это «мы»? Вы с Изольдой, что ли? — робкий и недоуменный огонек засветился в глазах видавшего виды майора милиции. Лицо его, измученное переживаниями, помолодело, разгладилось.

— Ну… не только мы с Изольдой. Понимаешь?.. Ладно, вернешься, я все расскажу.

— Понимаю! — вдруг крикнул Тягунов.

Минуты две он смотрел на нее молча, а она вглядывалась в любимое лицо. Наверное, они могли бы так сидеть целую вечность. Но молчать и думать их обоих обязывало теперь не столько короткое, как миг, прошлое, сколько неизмеримо ответственное в естественном своем проявлении Будущее.

— Ты знаешь, у меня ведь не было детей, — признался Тягунов. — А мне всегда так хотелось иметь сына. Димку!

— Почему же Димку? — возразила Татьяна. — А если будет Ванечка?

— Хорошо, пусть будет Ванечка. Как ты захочешь, Танюша. Но ты теперь… как-то поосторожней надо, а? Ходить там и прочее.

— Полтора месяца всего, что ты! — Она невольно засмеялась. — О себе подумай, Слава. Умоляю тебя!

— Я сделаю все, как ты сказала. Конечно, это хоть какой-то выход для всех… м-да. Но я попробую выкрутиться. Целую тебя, родная моя.

— И я тебя!

Татьяна поцеловала трубку, и губы Тягунова за толстым тюремным стеклом ласково дрогнули.

Скан: Посейдон-М

Обработка: Prizrachyy_ Putnik

Примечания

1

Подразделения войск МВД и МО РФ 11 декабря 1994 года введены на территорию Чеченской республики для поддержания там конституционного строя. (Примечания автора.)

2

Комиссионный магазин.

3

Бригадир (жарг.)

4

С 12 апреля 1995 г. — ФСБ.

5

Противотанковые управляемые реактивные снаряды.

Content

Валерий Михайлович Барабашов
Крестная мать: Роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Примечания